Владимир Филиппов, Михаил Елисеев

Русь против варягов. «Бич Божий»

Художник – Андрей Мозгалевский

© Филиппов В., Елисеев М., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Предисловие

Проблема взаимоотношений Руси и варягов не одно столетие будоражит российскую общественность. Но если в наши дни историческая наука поставила в этом вопросе точку, то в околонаучной среде до сих пор разбиваются лбы по данной проблеме. Все кому не лень стараются высказать свою точку зрения, даже некомпетентные и далекие от истории люди объявляют свои теории истиной в последней инстанции.

Данная работа четко делится на две части. В первой будет рассказано о том, кто, по нашему мнению, эти самые пресловутые варяги, откуда они пришли на Русь и какие цели преследовали. Во второй половине книги будут освещены заморские походы русских дружин и конфликты внутри страны, в которых активное участие принимали варяжские контингенты. То есть мы охватим практически всю эпоху викингов на Руси, от ее начала и до самого конца.

Рассказывая о варягах и их месте в русской истории, мы посмотрим на многие проблемы и события взглядом пришельцев: мятежников, наемников и авантюристов, ищущих свое место под солнцем в далеких краях, вдали от своих берегов.

Они променяли свои родные фьорды на возможность найти себе лучшее место для жизни, и многим это вполне удалось. Для нас же важен такой принципиальный момент: влияние скандинавов на Русь было значительным, но не решающим. В развитие государства варяги внесли большой вклад, но не они его создали. Русь победила заморских пришельцев с Севера, ассимилировала их и заставила служить своим интересам.

Хотя, по большому счету, славяне вполне могли бы обойтись и без них.

Глава 1. Да кто же вы такие? Откуда вы взялись?

С этого вопроса можно смело начинать практически любую статью, в которой речь пойдет о Руси и варягах. Ибо для многих любознательных читателей это вопрос совсем не праздный. Русь и варяги. Что это? Взаимовыгодное сотрудничество, ставшее платформой, на основе которой расцвело Русское государство? Или это длительное кровавое противостояние? Борьба за власть на территории, издавна принадлежащей славянским племенам?

Какова вообще роль этих самых варягов в истории государства Российского?

Варяги. Это слово хорошо прижилось на Руси, пустило корни. Стало близким, понятным и довольно часто используемым – от темных веков до наших дней. Одни произносят его с пренебрежением, цедя сквозь зубы, считая его оскорблением, другие гордятся, отождествляя с героями и воинами, напрямую связывая их с норманнами и викингами. Третьи просто обозначают им врагов. Но все же нужно согласиться с тем, что негативная окраска в употреблении этого слова явно преобладает. Хвалебным или поощрительным его никак не назовешь. Видимо, этот негатив так и тянется с тех давних времен. Давайте и мы проследим истоки этого слова, которое является ключевым для нашей книги, поскольку присутствует в названии. И если не определиться в самом начале, не пояснить, что скрывается за словом «варяги», то в дальнейшем не удастся избежать путаницы и противоречий, а возможно, и недоразумений.

Поэтому нужно сразу расставить приоритеты. Кто же такие эти самые варяги, по нашему мнению. И кого под этим прозванием мы будем в дальнейшем подразумевать.

Писать о варягах на самом деле очень непросто, ведь на протяжении XVIII–XX веков идентификация варягов служила предметом горячего научного спора. Слишком много теорий существует относительно того, откуда произошло само это название – варяги.

Мы уйдем по возможности от всех лингвистических тонкостей. Упростим ситуацию. Ибо если следовать одной лишь лингвистике, то можно зайти в такие дебри, из которых уже не выбраться, при этом истина останется далеко в стороне, забытая и одинокая.

Самыми первыми аналогами, или, точнее говоря, синонимами, слова «варяг», что приходят в голову, являются «викинги», «норманны», «скандинавы» и «наемники». Что из этого ближе по смыслу, мы узнаем чуть позже.

Начнем, как всегда, с простого. Со словарей. Именно к ним в первую очередь обращаются за необходимой и в то же время краткой, разумной и толковой информацией. Словари, они всегда под рукой. Далеко за ними ходить не нужно. Нет дома, так всегда можно найти в Интернете.

Что поведают нам эти объемные научные фолианты?

Начнем с классики. Словарь Брокгауза и Ефрона: «Варяги – Варяги, поздн. вареги, визант. варанги, скандин. вэринги (vaeringjar), арабск. грузинск. варанг, латинск, varingi. – Этим именем обозначались первоначально выходцы из Скандинавии, отчасти дружинники, поступавшие в русскую и византийскую военную службу, отчасти купеческие гости. Мало-помалу это название стало служить для обозначения католической веры и скандинавов вообще. В России под этим именем по преимуществу разумелись шведы (еще в XVII в.)».

Возьмем другую толстую научную книгу подобного толка. Что мы видим там?

«Варя́ги (позднегреч. Barangoi, древнескандин. vaeringjar – предположительно от vringjar – люди меча или от vaeringi – верные) – народ, представители которого присутствовали (как наемное войско, торговцы или в составе местной элиты) в Киевской Руси и Византии IX–XII веков. Ряд источников при этом сближают понятия «варяги» и/или «норманны» с одной стороны, и «русь» с другой стороны».

Остальные классические словари и энциклопедии дают информацию приблизительно в таком же ключе.

Как вы видите, разногласия в определении этих самых варягов присутствуют даже здесь. И разногласия не малые. Однако общее начало видно невооруженным глазом. На первый взгляд оно безобидно. Но это только пока.

Итак, варяги – выходцы из Скандинавии, и не конкретно какая-то отдельная народность, а все в целом. Практически по географическому принципу.

По мнению большинства историков, к которым и мы присоединяемся, несколько столетий назад на Руси словом «варяги» называли вообще всех неславянских пришельцев «из-за моря», из северо-западных стран. Чаще всего варягами именовались недавно прибывшие иноземцы и их дети.

Другими словами, варяги это и есть представители древних скандинавских племен: шведы, даны, норвежцы, свены, белги, готы (с острова Готланд), а также англы и фризы.

Многие исследователи в этот же список включают балтийских славян, как то: ругии, бодричи, вагры, ратарии, ререги, а также русь (с ней Рюрик прибыл по приглашению новгородцев).

Казалось бы, энциклопедии грамотно и четко расставили все по своим местам, избегая лишних слов, основываясь только на научной информации, в которой составители нимало не сомневались. Тема закрыта, и можно смело двигаться дальше. Но прошло время, и не подвергающаяся, казалось бы, сомнениям простая и проверенная информация им подверглась. Чтобы не объяснять все самим, прибегнем к помощи удачной цитаты, которая и расставит все по своим местам.

«Несмотря на значительные результаты научных исследований, вроде бы окончательно оставившие все околонорманистские споры за рамками науки, сейчас вновь возрождаются идеи антинорманистов позапрошлого столетия. Наблюдается и подзабытое, казалось бы, стремление вернуть чисто научную проблему в русло идейного противостояния. Появляются работы, в которых доказывается славянское происхождение варягов и Рюрика, а значит, и древнерусской княжеской династии» (Е. Пчелов).

Тут мы, конечно, забежали немного вперед, но зато сразу определились, из-за чего идет весь сыр-бор.

Русь и Рюрик.

Рюрик, как основатель государства – по крайней мере для тех, кто так считает, должен, просто обязан быть славянином. И все. И никак иначе. А если Рюрик – варяг, значит, и все они, эти самые варяги, славянского происхождения. А может, и вообще какое племя славянское с таким названием. И все это лишь потому, что до смерти обидно признавать то, что наша великая история, наша бескрайняя земля и само основание государства Российского лежат на плечах иноземца.

Разве это можно стерпеть? Да ни в жисть! И пошло-поехало. Как ни странно, но это происходит только с нашей историей, которую уже измучили такими теориями. И только у нас в стране. Англичане, к примеру, не ищут саксонских корней в родословной Вильгельма Завоевателя, с пеной у рта доказывая, что он потомственный сакс. А сами нормандцы ближайшие родичи саксов. В Италии тоже никому в голову не приходит искать итальянские корни у потомственного норманна Роберта Гвискара. Это нормальный процесс, когда у истоков образования государства оказываются иноземные пришельцы, никакой обиды в этом нет. Такое бывает. И изменить прошлое уже нельзя, да и, наверное, не стоит. Тем более таким странным путем.

Еще раз воспользуемся цитатой из работы Е. Пчелова «Рюрик»: «Все эти старые и новые антинорманистские концепции, возрожденные или созданные в послевоенный период в отечественной науке, вызывали искреннее недоумение как у западных историков, так и у русских ученых, живших на Западе. Казалось, что и в этом вопросе советская наука пошла по своему, совершенно особому пути. Очень ярко выразил отношение ко всем этим построениям русский историк Александр Васильевич Соловьев (1890–1971), который в эмиграции был профессором Белградского, а позднее Женевского университетов. В письме известному историку В.Т. Пашуто (1967) он подчеркивал: «На мой взгляд, это есть проявление того неумеренного славянофильства, которое овладело советской историографией со времен Сталина. Оно было понятно во время Великой войны, но сейчас, когда Сталин давно исчез, пора вернуться к объективному изложению древней русской истории, а не идти за фантазиями Б.А. Рыбакова. Надо признать, что был норманнский факт в нашей истории, как он был в истории Англии, как был франкский факт в истории Франции, визиготский в истории Испании, а в истории Болгарии – тюркско-болгарский факт, хотя его тоже отвергали квасные славянофилы типа Иловайского… Я… ищу только объективной истины, той, которую признавали Карамзин, С.М. Соловьев, Ключевский и Шахматов: древняя Русь была норманского корня, и против этого ничего не поделаешь. С этим надо примириться» (Е. Пчелов).

С этим нельзя не согласиться. И примириться, по крайней мере тем, кто по этому поводу негодует. Но о Рюрике и его причастности к построению Русского государства будет отдельный разговор. Сейчас о варягах.

Будем считать, что итог определения понятия «варяги» нами подведен. Вдаваться глубже просто не имеет смысла. Для нас сейчас разобраться во всех хитросплетениях и тонкостях проблемы будет делом практически недостижимым. Тем более что и сами современники не особо ломали голову над этим вопросом.

Тот же самый Нестор, которого Татищев именует человеком темным и неученым (не вкладывая при этом в свои слова уничижительного свойства, а лишь подчеркивая трудолюбие человека и источник природы его ошибок). Так вот, этот самый Нестор был вполне себе обычный человек. Ему, как и большинству его сограждан, не было нужды и даже интереса разбираться в национальных тонкостях варяжского вопроса. Кто они такие, он, как и его современники и предки, для себя определил и никакими сомнениями по этому вопросу не терзался. А дальше…

А дальше для летописца было неважно. Ведь для него все они были на одно лицо. Нестору не было нужды отделять свеев от финнов, а данов от фризов. Зачем? Если для этой довольно опасной толпы уже придумано слово, объединяющее всех скандинавов воедино: варяги.

Ничего нового в этом нет. Такое происходит всегда. Происходит в наше время, происходило и в прошлых столетиях. Мало кто сейчас из живущих в нашей стране россиян отличит с большой долей вероятности литовца от латыша, а латыша от эстонца. Да и не нужно. Всех им мы называем одним словом: прибалты. Это, так сказать, в разговорах, в быту. Их всех мешают в одну кучу и называют одним словом, невзирая на национальность.

Возьмем время чуть раньше, когда слово «варяги» было заменено термином «немцы».

Выдающийся русский писатель Николай Васильевич Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» писал: «Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед – все немец».

То же самое было и при Петре I, когда немцем именовали даже петровского друга, шотландца Гордона. Недосуг было разбираться в его принадлежности. Шотландец он или ирландец, а может, и голландец, но для русских он немец, по определению.

Тем более, как нам рассказывает Татищев, «что как вся Скандинавия, так и Дания на многие меньшие королевства в древние времена разделены были». Так что разбираться в этих нюансах могли в первую очередь сами варяги. Вот для них вопрос не только о нации, но и о клане был принципиален и весом.

Нехватка плодородных земель, стремление к обогащению, неласковая природа родных мест при значительном перенаселении приморских районов Скандинавии – все это неумолимо гнало викингов на поиски новых мест. Туда, где жизнь если и не была легче, но сулила удачу отважным и богатство смелым. «В оном состоянии короли, имея многие между собою несогласия, жестокие войны вели, которые создали ожесточенное северных народов мужество и, справедливо будет сказать, сделавшие их свирепыми» (В.Н. Татищев).

Младшие сыновья королей и конунгов, которым не досталось в наследство ничего, кроме меча, строили корабли, набирали дружину и пускались к соседним берегам добывать себе этим самым мечом славы и богатства. Для таких свирепых воинов, часто не имевших ничего, кроме воинского умения и славы, наиболее почетной считалась гибель в бою. Непривередливые в быту, закаленные суровой походной жизнью воины, с легкостью переносящие неудобства и лишения, стремились завоевать себе место под солнцем. Любившие море и не боявшиеся его северные народы стали настоящей головной болью для более цивилизованных государств. Неприученные бояться за свою шкуру, недоверчивые и кровожадные, коварные и жестокие, викинги чаще одерживали победы, чем терпели поражения. От них не было спасения, не было надежной защиты, поэтому скандинавы в короткий срок снискали себе славу непобедимых. А такие воины нужны всем, особенно тем государям, кто часто воюет с соседями. За смелость и мужество нужно платить, и богатые правители не скупились, покупая верность норманнов.

С IX века византийские императоры стали нанимать в свою армию как «русов (росов)», так и «варягов». Варяжская гвардия была одним из трех крупнейших «варварских» воинских соединений Византии. Отряд варягов-викингов использовали в Византии как элитное подразделение, причем отдельный «варяжский» отряд существовал там вплоть до XIV века. Иоанн Курополат пишет о них так: «Солдаты, которых простой народ варангами называет, до того верностию и делами дослужились, что, в палату будучи приглашены, приняли караул покоев императорских».

Почему императорская гвардия византийского базилевса вдруг стала именоваться в народе таким именем?

А все очень просто. Это нам может наглядно пояснить все тот же Татищев: «Еще же и сами шведы о себе сказывают, что они варги, или варяги, издревле именовались, как в Библиотеке шведской, внятнее показано, что варг зовется волк, а образно, разбойник». Дальше он поясняет: «И здесь то во внимание принять надлежит, что в древнем языке не всегда значит волка, но разбойника и неприятеля. Ибо скандинавцы почти беспрестанно в морском разбое упражнялись, от чего варгами и отечество их Варгион, или Варггем, могло называться». А затем следует небольшое пояснение: «И это, как сам промысл разбойничества, так имя варг и варгион не было поносное или зазорное, как Библиотека шведская и Страленберг о том показали».

На основе изученных материалов В.Н. Татищев делает вывод о том, что варяги не могли принадлежать только шведам, фризам или данам конкретно. Мало того, по мнению историка, в отличие от викингов, варяги – это не одни лишь скандинавы. «Что сего имени касается, то оное не конкретно Швеции, но из разбойничества на море данное, то равно и финнам могло оное по тому же промыслу дано быть, ибо разбойников волками едва не всюду именовали, как, например, видим в Вандалии народ готический варги и предел Варгия, а славянами испорчено вагры и переведенно вилчьи именованы».

То есть варяги, как считает Татищев, это более общее название тех, чьи народы на море разбойничали. Дальше все как обычно: название понравилось, прижилось и несколько расширило свои границы.

Вот в этом месте мы сделаем небольшое дополнение, чтобы потом же опять не возникло недоразумений. Если славяне служили в той же самой гвардии базилевсов, то их точно так же называли бы варангами. И никак иначе. Народ византийский и в этом случае не стал бы делать исключений. Так что те, кто основывает свои выводы о том, что варяги были славянами, подкрепляя свою версию этим примером, глубоко ошибаются.

Итак, сделав небольшой экскурс в историю, мы окончательно определились с варягами. Нам могут заметить, что пока мы обошли своим вниманием народ россов, или русов (русь), упомянув его в контексте разбора лишь единожды, да и то вскользь. С этим нельзя не согласиться. Мы не забыли, не упустили и не выпустили его из поля зрения. Просто мы оставили его на потом. До того момента, когда речь пойдет о князе Рюрике. Вот там мы вольно или невольно все равно обратимся к этой теме, но уже куда более подробно и предметно.

Однако вернемся к варягам, или викингам, так как в данном случае наиболее будет близок именно этот синоним. Кстати, слово «викинг» тоже определяло не национальную принадлежность, а скорее указывало на род занятий человека, можно сказать, профессию. На Западе вообще всех викингов именовали норманнами, то есть северными людьми. Вот вам еще одно сходство.

И если варяги, в смысле викинги, как морские разбойники были бичом для большинства европейских государств, то понятно, что и земли восточных славян своим вниманием они обойти не могли. Единственной причиной, почему славянское направление не получило большого развития, было то, что грабить в этих землях пока особо было нечего. У варягов, отличных мореходов, был выход лишь на те земли, которые так или иначе были связаны с Балтийским регионом. Район Старой Ладоги, Изборска и Полоцка. А ведь основные богатства находились в Киеве! Но туда разбойникам-варягам на своих ладьях было не сунуться. Слишком сложно дойти водным путем, могут и бока намять по дороге.

Но раз уж они повадились ходить везде, где можно хоть что-то урвать, значит, конфликт со славянами был неизбежен. Особенно если учесть, что самый расцвет эпохи викингов совпал с зарождением и становлением государственности на Руси, в IX–XI веках.

Начиналось все, как и всегда, с конфликта. Для начала варяги решили обложить славянские племена, живущие в районе Новгорода, данью. Это было проще, чем завоевывать территорию, а потом контролировать ее неустанно.

Произошло это еще тогда, когда главным городом своих земель славяне, жившие в районе озера Ильмень, имели Старую Ладогу. Новгород перенял эту эстафету позже, уже во время княжения Рюрика.

«У русских град Великий и собственно Ладога именован, где ныне село Старая Ладога. Северные писатели под сим именем часто всю область Русскую разумеют, а град оный Алденгабург и Олденбург именовали» (В.Н. Татищев). Так начиналась русская история северных земель. Княжество полян со столицей в Киеве нас сейчас пока мало интересует. Потому что история противостояния Севера и Юга началась именно здесь.

Как вы можете заметить, практически все крупные города этой части Руси, оставившие после себя память, имеют не только славянские, но и норманнские названия. Например: Ладога – Альдейгьюборг, Новгород – Хольмгард. То же самое можно сказать и о названиях самих земель: «Гордорики – имя нордманское, как мне библиотекарь королевский Бреннер толковал, значит великий град или область» (В.Н. Татищев). Или: «Острогарди и Остергарди – имя также нордманское, значит восточная область. Но северные весь южный берег Балтийского моря или по меньшей мере Пруссию, Курляндию, Ливонию и до Невы» (В.Н. Татищев).

Это неудивительно, ибо норманны, или викинги, которые активно тиранили всю Европу, несли с собой не только разрушение и смерть, хоть это и было их основной миссией. Кроме всего прочего, они несли с собой информацию. Но несли они ее на родном для себя языке. В том числе о том, что происходило в славянских северных землях. И эта информация от них перебиралась в ту же самую Европу.

Дальше начинаются разногласия и разночтения. Вот одно из них. Гельмольд писал: «Русь называется Остергард из-за того, что на востоке лежит. Оная же и Хунигард именуется из-за того, что там первое селение гунов было. Ее стольный град был Шуе». Это на сарматском языке значит столица. Так же именует столицу Руси и Адам Бременский.

Все это говорит лишь о том, что норманнам путь в Северную Русь был хорошо знаком, причем до такой степени, что они перекладывали славянские названия на свои, понятные скандинавским народам наречия. Постепенно они приживались больше сарматских названий, видимо, из-за большего употребления.

Это вывод подтверждает следующий пассаж Татищева: «В сем же пределе град был славен Колмогард, на сарматском значит третий град, который из-за некой святости на всем севере был почитан, и для моления в оный нарочно короли северные приезжали. Место оного где было точно, не показано, но по обстоятельствам, вероятно, при реке Мете, ныне село Бронницы, где природный высокий холм, что в язычестве за великую святость почитано».

Кстати, славяне, проживающие в этой нерадушной даже для ее хозяев местности, были тоже не кроткими овечками. Им палец в рот было не клади. От них самих еще нужно было оборониться. Те же самые викинги, от свирепости которых дрожали европейские народы, сильно опасались славянских племен, живущих в районе Старой Ладоги. Вот что пишет В.Н. Татищев: «Так же шведские древности свидетельствуют, что россияне, по всему пространству около Меллера озера опустошая, добычу получали и при Штоксунде не были остановлены связанными железною цепью перекладинами, кои именно с этой целью Биргер ярл, губернатор королевский, в качестве замка на оном море укрепил, которым потом город Голмия прославился».

Или: «Теперь хотя видим, что славяне руссами названы, но о приходе их в сей край, когда и откуда, ясно не сказано. Кранций путь нам оного показал, гл. 10, рассказывая: Венды с князем их Винулем ходили на восток морем и многие места прусские, курляндские и естляндские повоевали».

Разбой шел с переменным успехом. Но пришло время, когда варяги оказались сильнее. Какое конкретно из племен наложило на славян дань, узнать уже не представится возможным.

Видимо, без изрядного кровопролития не обошлось, иначе вряд ли бы славяне так просто подчинились. Известий об этом периоде славянской истории крайне мало, они больше смахивают на легенды, однако все укладываются в общую линию того, о чем мы поведали ранее.

Правил тогда славянами легендарный князь Буревой. Князь этот отличался большой воинственностью, а войны свои вел в основном на землях, принадлежащих его недругам. Разоряя их и заодно расширяя подвластные территории. Много славных побед он одержал, заметно раздвинул границы своих владений, но в конце концов удача от него отвернулась.

На берегу реки Кумени, она же Кюмийоки, его дружина потерпела поражение. Точнее, она была практически полностью уничтожена, так что у Буревоя не осталось практически никого из воинов. Он сам чудом выжил в этой мясорубке. Понятно, что после такого разгрома он уже не мог защитить свои пределы от врага, некому было воевать. Все его лучшие воины сложили свои головы на чужбине. Ведь Буревой тогда достаточно далеко забрался. Река Кумень является крупнейшей рекой Южной Финляндии. Она вытекает из озера Коннивеси, что находится в центральном районе страны. Длина реки составляет 204 километра. Это, как вы понимаете, совсем не ближняя волость. Особенно по тем временам.

Очевидно, что поход Буревоя представлял уже самую, что ни на есть, серьезную угрозу для местных племен. Возможно, они объединились для отпора захватчику, а возможно, заманили его в западню. Ибо у В.Н. Татищева мы находим следующую информацию: «Буривой, имея тяжкую войну с варягами, неоднократно побеждал их и стал обладать всею Бярмиею до Кумени. Наконец при оной реке побежден был, всех своих воинов погубил, едва сам спасся, пошел во град Бярмы, что на острове стоял, крепко устроенный, где князи подвластные пребывали, и, там пребывая, умер. Варяги же, тотчас пришедшие, град Великий и прочие захватили и дань тяжелую возложили на славян, русь и чудь».

Забавно читать в Википедии такую сноску, видимо поясняющую особо любознательным читателям всю суть дела, рисовать картину в целом и маслом: «с остатками дружины бежал в город Бярмы (Бярмия иногда отождествляется с древней Пермью), расположенный на каком-то острове». Не удержимся повторить и выделить нужное: Бярмия иногда отождествляется с древней Пермью. Это только представьте себе, куда из Центральной Финляндии сиганул после поражения Буревой!!! Бежал так, словно одно место скипидаром прижгли, не считая верст, не замечая погоды!

Тем же, кто не особо силен в географии, посоветуем воспользоваться информацией из школьного учебника по этому предмету. Пермь – город на востоке европейской части России, в Предуралье.

В Предуралье!

Пермь и сейчас там стоит. Получается, что Буревой, с перепугу, двинул сам незнамо куда. И, исходя из летописного текста, на острове в этом самом Предуралье и затворился!!! А что у нас за острова такие, в Предуралье? И именно туда же, практически на Урал, отправилось славянское посольство просить у совсем спятившего (если верить этим допущениям) Буревоя сына Гостомысла на княжение?! А тот, судя по всему, пока от Урала на родину шел, и набрал нужное ему число воинов, чтобы выгнать варягов.

Мы не будем выискивать остров, на котором заточил себя Буревой, ибо нашей темы это напрямую не касается. Только заметим, что, судя по всему, был он не так и далек от Новгородских земель. Но вернемся к нашей истории.

Тяжкое поражение надломило Буревоя. Не выдержав такой психологической нагрузки, он впал в глубокую депрессию и затворился на одном из подчиненных ему островов. Но пока он упивался своими страданиями, отгородившись от всего мира, пока замыкался в своем горе, его отчизна была порабощена. Ибо благодаря все тому же Буревою, защищать ее было некому. Это знали и варяги. Поэтому и только поэтому они и рискнули прийти в земли славян. А придя, обложили их данью тяжелой. «Людие же терпяху тугу велику от варяг». Или: «Люди же, терпевшие тяготу великую от варяг». Однако долго продолжаться это не могло, не тот народ был славяне, чтобы его долго доили пришельцы. Правда, лет десять-пятнадцать им пришлось терпеть этот гнет. Они выжидали, набирались сил. За это время они поняли, что от Буревоя ждать помощи бессмысленно, ибо он стал настоящим затворником и уже не помышлял о битвах и возрождении своей воинской славы. Но славянам нужен был вождь. Вождь настоящий, преемственный. Вот тогда они и послали к Буревою за его уже подросшим сыном, чтобы тот возглавил их борьбу против иноземцев и чтобы княжил в Великом граде. Звался сын Буревоя – Гостомысл.

Он был именно тем, кто сейчас славянам и был нужен.

Не все верят в то, что этот самый Гостомысл существовал на самом деле, некоторые считают его не более чем легендой, вымыслом. Первым усомнился в существовании Гостомысла историк немецкого происхождения академик Миллер. Но Миллер усомнился во многом, в том числе и самой русской истории, поэтому приложил руку к тому, чтобы ее по возможности поправить. У него на первом месте были свои ценности. Многое из того, что не укладывалось в его «разумные» построения, он попросту вычеркивал за ненадобностью. Однако и Н.М. Карамзин не верил в существование Гостомысла, подчеркивая, что «предание о Гостомысле сомнительно», так как древние летописи не упоминают о нем. Бог ему судья. Другие русские историки XVIII века: Татищев, Костомаров и Щербатов – не сомневались в достоверности рассказа Иоакимовской летописи о Гостомысле и были полны уверенности в том, что сей славянский князь бесспорно существовал. Мы также разделяем их точку зрения в этом вопросе, ведь упоминание об этом князе присутствует и в других летописных сводах.

Для наглядности приведем тексты тех летописей, кроме Иоакимовской, в которых Гостомысл упоминается. Львовская летопись: «А инии шедъ з Дуная Словены седоша по озеру Илмерю, иже Наугородцы зовутца, зделаша бо град и старейшину Гостомысла поставиша». Новгородская IV летопись: «Словене же, пришедше съ Доуная, седоша около озера Ильмеря, и прозвашася своимъ именемъ, зделаша градъ и нарекоша и Новгородъ, и посадиша и старешиноу Гостомысла». То же самое дословно в I Софийской летописи.

Как только Гостомысл принял власть, он тут же начал действовать. Видно, что кроме призвавших его к себе славян, своих земляков, он обладал и собственными резервами, которые молодому честолюбивому князю не терпелось пустить в ход. И как это свойственно молодости, затягивать с походом Гостомысл не стал, а, приняв на себя всю полноту власти, тотчас варягов низвергнул. Как пишет Татищев, «варягов, что были, каких избили, каких изгнали, и дань варягам отказался платить, и, пойдя на них, победили». Самое главное, что не просто избавились от дани, не просто выгнали находников, а еще и сами пошли на врага походом. Это говорит как об уверенности Гостомысла в своих силах, так и о силе его войска. После победы он «заключил с варягами мир, и стала тишина по всей земле».

Правда, все эти события, включая дань варягам, помещены под 860 годом, что вряд ли могло быть. Ибо если в 862 году Гостомысл уже умирает, то есть через два года после описываемых событий, то к этому моменту он уже довольно старый человек, имеющий взрослых и довольно боевых внуков, которые и сами могут за Отчизну постоять в случае необходимости. Во-вторых, сколько же лет на тот момент должно было быть самому отцу Гостомысла Буревою и какой был смысл славянам так долго ждать, да еще спрашивать разрешение у отца Гостомысла, который к тому моменту был просто дряхлым старцем?

Нет. Гостомысл был в самой силе, поэтому все соседи его боялись, поэтому и тишина стояла по всей земле.

Как характеризуют князя летописи, был он муж великой храбрости и такой же мудрости. Татищев дает ему следующую характеристику: «Сего ради все близкие народы чтили его и дары и дани давали, покупая мир от него. Многие же князи от далеких стран приходили морем и землею послушать мудрости, и видеть суд его, и просить совета и учения его, так как тем прославился всюду». Одним словом, грозен и опасен был Гостомысл, при всей своей мудрости и справедливости. За счет силы и имел такой авторитет. Был бы слаб, но умен, кто бы к нему поехал? Да еще третейским судьей в спорах выступать? Так бы заехали залетные варяги на огонек и разграбили бы все благолепие. Да и самому мудрому Гостомыслу башку бы попутно свернули. Здесь, на окраине земель русских, царили жестокие законы. Как вы помните, правление Гостомысла пришлось на расцвет походов викингов. Раз при нем они сюда с мечом не заглядывали, предпочитая Европу, значит, считали, что рисковать головой из-за добытого здесь просто не стоит. Поэтому летописи подчеркивают не одну лишь мудрость Гостомысла, а и его храбрость, напоминая, что дань он с соседних народов тоже успевал выбивать. Это вам не просто книжник ученый, собирающий гербарий редких растений да философствующий на завалинке о смысле жизни вообще и праве народа на самоопределение в частности. Скорее, это такой северный «крестный отец», к которому соседи идут на поклон. А заодно и к мудрости его приобщиться. Чтобы вразумил, надоумил, рассудил, кого надо защитил, а кому-то и погрозил. Как говаривал Пушкин Александр Сергеевич, «Отсель грозить мы будем шведу». Вот Гостомысл и начал осуществление помыслов Петровых еще тогда.

Одна у него была, при всем при этом, беда. Не было у него на Родине достойного преемника. Не то что у него не сложилось с семьей. Отнюдь. Гостомысл был многодетен и в семейной жизни счастлив, имел 4 сына и 3 дочери. В честь старшего сына своего Выбора, которого, видимо, и надеялся оставить после себя, он «град при море построил». Про остальных нам уже ничего не ведомо. Летопись гласит лишь о том, что «сыновья его или на войнах убиты, или в дому умерли, и не осталось ни единого его сына». В первое верится куда больше. Судя по авторитету славянского князя, ни он, ни его сыновья не сидели без дела. Что подтверждает характер Гостомысла и опровергает замечание о том, что при его правлении было мирно. Правда в том случае, если Гостомысл и его сыновья вели свои войны, как и Буревой, за пределами славянских земель, расширяя границы, то это может послужить хорошим компромиссом с летописным текстом, ибо в славянских землях действительно царил мир. Не осмеливались вороги на них покушаться, свое бы уберечь. Однако сыновья померли, не оставив после себя сыновей, а значит, не оставив Гостомыслу прямого наследника по мужской линии. Нужно было что-то придумывать. Сам он уже детей иметь в силу возраста не мог, а значит, трон должен был занять кто-то из наследников по женской линии. Он ведь и им приходился родным дедушкой.

Дочерей своих, следуя мудрой политике, он выдал за соседних князей, видимо таким образом скрепляя необходимые политические союзы и ища себе нужных друзей и соратников. «Дочери Гостомысла за кого были отданы, точно не показано, но ниже видим, что старшая была за изборским, от которой Ольга княгиня; другая – мать Рюрикова, а о третьей неизвестно» (В. Н. Татищев). Скорее всего, здесь Татищев ошибается. За изборского князя как раз была отдана младшая дочь, у нее и родился сын, названный в летописях Вадимом Храбрым и ставший князем изборским. Именно потому, что был Вадим моложе Рюрика, он эту власть и не получил. Но он был славянином до мозга костей и последней капли крови и интересы предпочитал соблюдать славянские, а не варяжские. За что и поплатился в дальнейшем. Войдя в возраст и видя, что творит в Новгороде Рюрик, Вадим решил отобрать у варяга власть, считая себя, по праву крови и образу мыслей, наиболее достойным и легитимным наследником своего деда Гостомысла. Сторонников среди славян изборский князь нашел себе немало. Видимо, он хотел, точнее говоря, готовился, как и его дед, вышвырнуть варягов вон из Новгорода. Но в этот раз не удалось. Рюрик и его люди были начеку. Все мятежники были убиты по распоряжению варяга, а возможно, и при его участии.

Еще одним доказательством этой теории послужат логика и здравый смысл. Казалось бы, при чем здесь он? Но сейчас вы сами в этом убедитесь. Гостомысла недаром все окрестные народы величают мудрым и едут именно к нему за разрешением своих проблем. Значит, он действительно не только силен. Разрешая часто и, судя по всему, умело самые сложные вопросы, князь вряд ли бы стал сам нарушать привычные для всех традиции. Он уже много пожил и, слава богу, мог представить, чем это обернется в дальнейшем. Гостомысл заботился в первую очередь о законности, о своем народе и о своей земле. Если бы Вадим был старше Рюрика, то Гостомысл, не задумываясь, передал бы всю полноту власти ему. Тем более что этот внук был рядом, под рукой. Но, по-видимому, к тому моменту Вадим всего лишь входил во взрослый возраст и такая ноша, как управление землей, была ему тяжела. Но если бы Вадим был к этому моменту старше Рюрика, то тогда, назначая вождем своего клана прибывшего из-за моря варяга, Гостомысл сам закладывал пороховую бочку и поджигал фитиль междоусобицы. Поощряя и провоцируя в недалеком будущем жестокую борьбу за власть между внуками. Куда же тогда девалась вся его хваленая мудрость?

А все разговоры о том, что Гостомысл больше всех других детей любил свою дочку Умилу, – это уже позднейшие сказки.

Кстати, подтверждение нашей теории о том, что мать Рюрика была старше матери Вадима Изборского, мы нашли в совершенно неожиданном месте. В работе человека, чей авторитет был велик, а тяга к знаниям огромна, – Великой государыни российской Екатерины II. В какой-то момент императрица увлеклась историей своей новой Родины и подошла к этому вопросу вполне серьезно. История России, написанная рукой Екатерины, довольно детальна, в ней есть буквально все: и кто от кого родился, и какие князья где правили, кто с кем воевал и т. д. и т. п. Словом, все основные события изложены. Жаль, что история Екатерины после середины XII века обрывается. Но нам достаточно и этого. Кроме «Истории», Великая императрица написала пьесу, которую так и назвала: «ИЗЪ ЖИЗНИ РЮРИКА». Так вот, там в первом же действии Гостомысл, обозначая свою последнюю волю, доводит до сведения старейшин, кому он передает власть, в таких словах: «дѣти средней дочери моей Умилы, супруги финскаго короля, отъ рода Одина, который Сѣверомъ обожаемъ». То есть сама Екатерина Великая, ни мало не сомневаясь, именует Рюрика варягом, от рода Одина. А кто такой Один и какое он отношение имеет к викингам, знают наверное, все. Для нас же принципиален другой момент: власть переходит к Рюрику по праву старшинства, и никак иначе. Традиции соблюдены. Вадима в этой пьесе Гостомысл именует: «Тебѣ, Вадиму, любезному моему внуку, въ коемъ вижу образъ меньшой моей дочери».

Есть там еще одна очень интересная фраза, которая присутствует в разговоре между Добрыней и Вадимом. Так вот Добрыня, обращаясь к славянскому богатырю, говорит: «Нѣтъ, онъ по справедливости и всенародному желанію отдалъ наслѣдіе старшему своему внуку, а ты младшій». Не скроем, что у Екатерины был несколько иной подход к Рюрику, чем у нас. Оно и понятно, первое дело государя – прославление своих предков, но сейчас дело не в этом, а в деталях. Екатерина невольно подтверждает нашу теорию своим царственным мнением.

Про сон Гостомысла говорить особо не будем. Не у одних нас есть аналоги такому сну, у тех же самых норвежцев есть подобное предание. Для объяснения последующих событий оно очень удобно. Да и не так плохо, когда есть возможность снять с себя ответственность и переложить ее на плечи богов, укрыв красивой легендой. К тому же власть было принято оставлять в наследство по мужской линии, а здесь такого не случилось.

Опять же. Даже если поверить в то, что Гостомысл из любви к своей дочери Умиле решил повздорить со здравым смыслом, то тогда стоит напомнить, что в те стародавние времена девиц выдавали замуж совсем еще юными. Так чаще всего и случалось. После этого она отправлялась на житие к мужу, укрепляя тем самым отношения между соседями, становясь своеобразным голубем мира. Умила же отправилась не куда-нибудь, а в Финляндию. Туда, где не так уж давно отважно дрался ее дед Буревой. Финляндия не дальний свет, но и не за околицей находится. Так что, скорее всего, свою любимую дочь Гостомысл надолго потерял из виду. А своего внука Рюрика он вообще ни разу не видел, так что о его мыслимых и немыслимых талантах даже представления не имел. А это значит одно. Во главу угла ставилось старшинство в роду. Речь шла о передаче права на власть старшему потомку мужского пола. И ничего более. Рюрик на тот момент был законным наследником Гостомысла. Поэтому тот мудро рассудил, что надо найти внука и призвать на работу, а не потому что славянам нужны были варяги. А то, что Рюрик был варягом, являлось лишь дополнительным бонусом, так сказать, противовесом хазарским поползновениям, если таковые могли вдруг появиться.

Собственно, к этому же мнению приходит и Татищев, степенно размышляя: «Что же до власти монархов русских в определении права наследования относится, то оное из самой древности в их воле оставалось, как здесь о Гостомысле видим. Потому, конечно, оный Рюрик по завещанию и определению Гостомысла призван, и хотя у Гостомысла сына и внука не осталось, но посторонних линий князи были, о чем ниже, а новгородцы избрание народное Рюрика против точного сказания вымыслили».

Очень справедливо и точно подмечено. Ведь главным здесь является то, что всенародное избрание Рюрика новгородцы придумали уже намного позже. Единственный момент, в котором противоречит сам себе великий историк, – это тот, что он причисляет здесь Рюрика к «посторонних линий князьям». Как бы забывая о том, что он сын Умилы, причем, по его же собственным словам, любимой дочери Гостомысла. Но да Бог с ним. Главное сейчас не в этом.

Дальше летопись подтверждает, что своего внука Гостомысл увидеть так ни разу и не сподобился. «И пришел после смерти Гостомысла Рюрик с двумя братья и их сородичами» (В. Н. Татищев).

Как вы уже поняли, летопись, она не одна. Летописных сводов множество. А значит, есть и другая теория призвания варягов. Не сказать, что она сильно противоречит первой, но расхождения все же есть, и расхождения значительные.

Вот как это выглядит в изложении В.Н. Татищева, но не согласно Иоакимовской летописи, а в контексте труда Нестора. События происходят под 859 годом. «Приходили варяги из-за моря дани ради ко славянам в Великий град. Славяне ж и русь, отказав, не дали им дани. Тогда умер славянский князь Гостомысл без наследия. И начали люди сами меж собою владеть, но не было в них справедливости; восстал род на род, были междоусобия, воевали друг на друга, сами себя более, нежели неприятели, разоряли. Сие видя, старейшины земли, собравшись от славян, руси, чуди, кривичей и прочих пределов, рассуждали, что земля Русская, хотя велика и обильна, но без князя распорядка и справедливости нет; сего ради нужно избрать князя, который бы всеми владел и управлял. И согласясь, по завещанию Гостомыслову, избрали князя от варяг, называемых руссов. Варяги же были разных названий, как то: свии (шведы), урманы, ингляне и гуты (готы). А сии отдельно варяги руссы (се есть финны) зовутся».

Здесь, как вы видите, все события переставлены с ног на голову. Да так, что весь здравый смысл происходящего теряется. Это можно привести как наглядный пример для нашего отступления от темы. Разберем этот отрывок и по возможности оспорим.

Варяги из-за моря приходят за данью в первый раз, когда Гостомысл еще жив. Да, он стар, да, у него уже нет сыновей, но силу и авторитет славянского князя никто не отменял. Возможно, варяги почувствовали, что хватка старого волка ослабла, поэтому и подсуетились. Такое вполне могло быть, хотя все другие источники об этом умолчали. Но Гостомысл находникам отказал. Глупо было бы рассчитывать на иной ответ. Поэтому и действия варягов выглядят бестолково. Пришли, спросили, изначально зная, с кем имеют дело (а значит, предвидя ответ), получили его и, утеревшись, ушли ни с чем. Стоило ради этого садиться в драккары и пересекать море. Идиотизм.

Дальше, Гостомысл умер. А замены ему еще нет. Но и тут варяги не вернулись. Хотя, казалось бы, это и был для них самый подходящий момент. А они такие моменты не упускали. Зная возраст Гостомысла и отсутствие законного преемника, должны были контролировать ситуацию, держать руку на пульсе и нанести в нужный момент удар. Но нет. Видимо, обиделись на старика Гостомысла за столь не деликатный отказ, можно сказать, за прямую грубость. А судя по характеру князя, послал он их отнюдь не в родные фьорды, а по несколько иному маршруту.

Что же происходит дальше? Очумевшие от небывалой свободы народы, ранее подчиненные стальной руке славянского диктатора, развязали гражданскую войну. Или словами все того же летописца: «пошел род на род». А значит, в регионе наступила нестабильность. Разоряли славяне сами себя хуже врага. Оно и понятно: шла борьба за власть в ее худших проявлениях. Но и здесь варяги, жаждавшие чужого добра, не появились. Хотя, казалось бы, чего еще выжидать. Приходи, кто хочешь, бери, что хочешь, если сила за тобой стоит. И помешать некому. Кругом разор, разруха. Лучшие пали жертвами в борьбе роковой за власть над своими сородичами. Дошло до того, что враждующие партии наконец одумались и, видимо оставшись совсем без бойцов, видя, что и покорять-то их никто не собирается, решили внять последнему разумному совету их мудрейшего князя. И придя к выводу, что между ними достойных на роль вождя нет, размазывая по грязным щекам соленые слезы, отправились они в дальние страны с мольбой, чтобы пришел к ним из-за моря новый, еще не ведомый повелитель. Ибо хоть велика и обильна земля русская, но распорядка и справедливости в ней сейчас нет, поэтому и нужен князь, который бы всем владел и управлял. А лучше Рюрика, славного «Сокола», во всей округе не было никого.

Ну, разве это не дурь? Дурь. Что было у летописца в голове, когда он всю эту белиберду и ахинею излагал на бумаге, какие цели преследовал, мы уже не узнаем. Да нам это и не нужно. Просто если сия надпись противоречит логике и здравому смыслу, а также другим летописным сведениям, то надо верить тому, что более разумно. Вот и все. И никаких вопросов, недопонимания и околесицы. А загадок впереди еще хватит, поэтому необязательно добавлять лишние и ненужные, сбивающие с верного пути.

Фразу «варяги руссы (се есть финны) зовутся» мы пометим и отставим в сторону, она нам еще пригодится.

Так что с примером того, что и в летописях встречаются ошибки, а то и откровенные подтасовки, мы ознакомились.

Теперь подведем черту под изложенными выше свидетельствами источников.

«Сокола» Рюрика пригласили не за личные дела и заслуги, не за отвагу и доблесть в боях, не за ум и опыт в делах государственных. И даже не за то, что Умила была любимейшей дочерью Гостомысла. А только потому, что он был его старшим внуком из всех выживших на данный момент. То есть по праву наследования.

Теперь, когда мы это уяснили, пойдем далее. То есть немного окунемся в генеалогию нашего героя.

Интересно, что отец Рюрика, по большому счету, не известен. За кого отдал Гостомысл свою любимую дочь и почему, неясно. Судя по всему, это был довольно посредственный князек, который никакими интересными деяниями не отметился. Мало того, историки вычисляли его путем логического допуска! Вот что нам по данному поводу сообщает В.Н. Татищев: «…сыскали, что Рурик жил около 840 года после рождества Христова, то потому и принцев, процветавших у вагров и абартритов, сыскивали. И поскольку у Витислава короля два сына были, один Тразик, которого дети ведомы были, второй Годелайб, которого дети неизвестны, то оному Рюрика, Трувора и Синава причислили. Что же кроме этого имени в сей догадке Герберштейну понравилось, что вагры славянского народа с россиянами родственники были».

Вот и все дела. Взяли и приписали легендарного основателя русской династии неизвестно кому, да еще и братьев ему добавили. Возможно, даже от другой жены их родителя. Что говорит о том, что Умила не так долго прожила с этим Годелайбом или, наоборот, заменила тому умершую жену. Что, скорее всего, и подразумевалось. Так нарекли Умилу женой Годелайба, а Рюрика соответственно его любящим сыном. И если Герберштейну этого было вполне достаточно для его резолюции по поводу того, что вагры – славянского рода, то нонешние лингвисты могли бы приписать Годелайба совсем к иному народу и отнюдь не славянскому. Уж больно созвучие имени хорошо.

Понятно и то, что породниться и найти себе союзника Гостомысл хотел совсем не в Годелайбе, который проживал у черта на куличах, а скорее всего в Витиславе. Он был довольно сильным князем и, судя по всему, прочно держал в руках большую территорию Финляндии. То есть соседнюю землю.

Здесь у некоторых историков и исследователей появляется жгучее желание провести параллель этого Витислава с Витцан, или, по-иному, Выша́ном. Первым из ободритских, то есть славянских, князей, упоминаемых в современных ему исторических источниках и погибшем в 795 году при Люне, где он попал в засаду, устроенную ему саксами. Бывшего верным союзником Карла Великого. Тем более что по времени это достаточно близко.

Однако его наследниками были Дражко, Славомир и Годлав (в котором любители лингвистики и пытаются увидеть Годелайба, играя на созвучии имен). Но никакого сына Тразика у того же Витислава не было, да и детей он имел на одного больше.

Но лингвистов-славянофилов не остановить! По-прежнему играя на созвучиях имен, они пытаются пришпандорить наскоро одно к другому. Даже не задумываясь, с чего бы это ободритский князь вдруг решил назвать своих детей чисто скандинавскими именами: Тревор, Синеус и Рюрик. Да и летописи недвусмысленно говорят о том, что Гостомысл выдал дочь замуж за князя финского, и ни слова об ободритах.

Неувязок в этом намного больше, чем разумности и логики. Дальше углубляться не будем, ибо это пока ни к чему. Тем более что к происхождению Рюрика мы еще вынуждены будем вернуться.

Кстати, стоит заметить, что поведение Рюрика и его братьев как нельзя лучше отражает их истинную варяжскую сущность. Норманнскую. Поясним. Гостомысл звал на княжение лишь одного, своего дальнего и невиданного ранее внука Рюрика. Звал, конечно, с дружиной, но никого более. Взамен этого славяне получили трех князей по цене одного.

Этим вопросом наверняка задавался не один историк. Ведь всегда найдется любопытствующий человек, как мы, например, который спросит: а почему, собственно? И если звали одного, то зачем нам еще двое? Вопрос резонный. А действительно, зачем? И разумного объяснения этому нет. Значит, ответ надо придумать. Действия Рюрика, который был назначен главой правящей династии и отцом самодержавия, обязательно нужно было оправдать. Хоть как. И пошло-поехало.

Появилась на свет теория Г.З. Байера, что имя Синеус представляет собой искаженное старошведское «свой род» (швед. sine hus), а Трувор – «верная дружина» (швед. thru varing). Эту же версию поддержал и развил сам часто причисляемый к самим источникам Лев Николаевич Гумилев. В творческом порыве он договорился до того, что поведал невзыскательному читателю о том, что имя Гостомысл происходит от двух слов – «гость» и «мыслить». Видимо, в его понимании Гостомысл только и делал, что мыслил о гостях. Что, исходя из того, что мы знаем об этом князе, крайне спорно. К тому же Гумилев приписал Гостомыслу проведение переворота совместно с варягом Рюриком и прямое содействие вокняжению варяга в славянских землях с помощью меча.

Поражает одно: в этой ситуации Л.Н. Гумилев, ошибаясь и искажая простые истины, оказался прав в самой сути. Именно с подачи Гостомысла варяг сел на трон и утвердился там с помощью меча.

Однако вернемся к братьям Рюрика. Мы видели, как легко, одним росчерком пера, Байер, а за ним и Гумилев расправился с незваными пришельцами. Если следовать их доводам, кстати крайне сомнительным, то выходит, что Рюрик приходит княжить не с двумя своими братьями, а со своим родом и верной дружиной. То есть никаких легендарных братьев, Синеуса и Трувора, просто не было. Они испарились. И все снова встает на свои места, так, как и должно было быть. Чтобы никаких вопросов.

Но вот незадача!

Е.А. Мельникова, один из ведущих скандинавистов-филологов, не так давно доказала полную несостоятельность интерпретации имен Синеуса и Трувора как «свой род» и «верная дружина» (как подстрочного перевода древнескандинавских «sine hus» и «thru varing», непонятых «темным» Нестором). По ее утверждению, такая версия могла получить свое развитие только среди историков, не знакомых с древнескандинавскими языками, поскольку эти «фразы» абсолютно не соответствуют элементарным нормам морфологии и синтаксиса древнескандинавских языков, а также семантике слов «hus» и «vaeringi», которые никогда не имели значения «род», «родичи» и «дружина». Спасибо ей за это!

Это ответ с, так сказать, филологической точки зрения. Но и с точки зрения здравого смысла и анализа дальнейших источников версия про род и дружину тоже не выдерживает никакой критики. Ибо из летописей сразу видно, что это не ошибка Нестора или иного составителя, а имена собственные, за которыми стоят конкретные люди. И вы это еще увидите. Так что с этой точки зрения обелить и объяснить действия Рюрика не удастся.

А что может их объяснить?

Все очень и очень просто. Особенно если посмотреть на действия Рюрика, как на действия настоящего варяга. Или викинга, кому как нравится.

Наследие Гостомысла было довольно велико, и Рюрик решил его разделить со своими варяжскими родственниками. Может быть, даже вопреки собственному желанию. Таких возможностей варяги не упускали никогда. Тем более что их личные владения были более чем скромны, и тут такая удача. Такой шанс выпадал крайне редко, упускать его было нельзя. Вот и отправились братья за славянским наследством. Какими они приходились братьями Рюрику, летопись не указует. Явно, что не родными. Иначе все трое были бы внуками Гостомысла и сыновьями Умилы, а это не так есть. Скорее всего, сводными. Вполне понятно в данном случае недоумение славян и их недовольство.

Этим же можно объяснить недоумение Вадима, князя изборского. Потому что, какими могут быть варяги, славяне уже знали, научены были. Тем более что каждый из званых и незваных гостей привел с собой еще сородичей, а значит, и дружины. А это уже было больше похоже на оккупацию. Вот тут и призадумаешься. А самим варягам в этот раз предоставлялась легальная возможность закрепиться на Русской земле. Что, собственно, они и сделали.

Заметьте, это еще только самое начало правления Рюрика, а уже сколько несуразностей и недоговоренности. И все это не потому, что о славном новгородском князе сохранилось крайне мало информации. Да, информации действительно не так много, но это произошло по двум причинам. Во-первых, не о чем особо было и рассказывать летописцам. Рюрик был посредственный князек с большими амбициями, и не более. А во-вторых, чтобы сделать его личностью выдающейся и легендарной, все время приходилось что-то придумывать, объяснять, домысливать и откровенно привирать, а где и просто фальсифицировать. Этим некоторые историки, писатели и сатирики занимаются по сей день. Пытаются создать славу посредственности, в нужное для нее время оказавшейся на славянском троне. Но мы опять немного увлеклись и забежали чуть вперед. О фактах, подтверждающих нашу теорию, мы поговорим чуть позже, и вы убедитесь, что это отнюдь не голословные нападки на легенду и славного героя.

С момента прихода Рюрика – «Сокола» – и других варягов на славянские земли произошло некоторое разделение границ влияния: «Варяги брали дань от руси, чуди, славян, мери, веси и кривичах. А казары, как говорят, брали от полян, северян, вятичей и прочих по белке от дыма и по веверице (ласка или горностай)».

А что же Рюрик? А Рюрик повел себя довольно-таки странно. Но это если смотреть глазами славянина. Для варяга же или викинга – вполне нормально.

О чем это мы? А о том, как новый князь, в будущем присвоивший себе титул Великого, ехал на новое место работы. В Старую Ладогу.

Итак, варяг получил приглашение на работу с повышением в должности. В совсем незнакомые и неведомые ему места. Так сказать, на родину своих предков. Но Рюрик собрался туда, как на войну. Он изначально повел себя как захватчик, как настоящий викинг, как истинный варяг, пытающийся урвать себе новое королевство.

Пришел он к славянам отнюдь не с миром и не их мирить, наводя спокойствие и порядок. Да и явился он на занимаемую должность не один, хотя никого больше славяне и тот же Гостомысл не приглашали.

Еще раз напомним: он привел с собой двух братьев «со своими домами», каких-то дальних родственников. То есть их кланы, а попросту говоря, на Русь пришли варяги со своими дружинами, для того чтобы крепко обосноваться здесь. Воспользоваться моментом и создать свои княжества.

Вот здесь и возникает вопрос: а был ли Рюрик старший в этой семье? Ведь был бы старший, мог бы и послать братьев туда же, куда и Гостомысл варягов, а если нет, то приходилось прислушиваться к их авторитетному мнению. Со старшими родственниками не всегда поспоришь. Иногда лучше уступить. Но с другой стороны, вдали от дома любая помощь может оказаться полезной, а там видно будет, у кого и как сложится. Там и братьям меньше возможности выеживаться представится, ведь на княжение звали его, а не их. Они в этой ситуации вообще нахлебники.

Короче говоря, пришло вместе с Рюриком к славянам грозное варяжское войско, и обосновалось оно для начала в столице – Старой Ладоге. Дальше, судя по летописи, Рюрик на правах полноправного хозяина от щедрот своих начал раздавать братьям не принадлежащие ему земли: «И сел старший из них Рюрик в Ладоге, другой Синеус сел у нас на Белоозере, а третий Трувор в Изборске». То есть Рюрик ведет себя как настоящий завоеватель, раздавая ключевые города и должности верным ему людям, чтобы наверняка их удержать за варягами. Он даже не считается с тем, что тот же самый Изборск по закону и праву принадлежат внуку Гостомысла Вадиму Храброму. К сожалению, исходя из летописных текстов, нельзя точно определить хронологию событий. То ли сначала Рюрик убил Вадима, после чего отдал его вотчину брату Трувору, то ли сначала отдал вотчину, после чего Вадим возмутился и был убит. Это тот самый пример, когда как события местами ни переставляй, а краше не будет.

Итак, взойдя на дедов трон, Рюрик начинает действовать.

Вот что рассказывает нам Пискаревский летописец: «Избрашася от немец три браты с роды своими и пояша с собою дружину многу. И пришед старейший Рюрик и седе в Новегороде, а Синеус, брат Рюриков, на Белеезере, а Траур в Ызборце. И начаша воевати всюду». Неточности налицо, но не это главное. Главное здесь то, что дружину с собой они привели большую и сразу начали везде войну. По всему региону. Войну на славянских землях, там, где население от этого успело отвыкнуть. Раньше сами давали шороху соседям, но вот прилетел долгожданный «Сокол» – Рюрик, и началась кровавая круговерть. А почему, и так ясно. Не успев обосноваться и привыкнуть к власти, находник начал раздавать своим братьям-викингам исконно славянские земли. Об этом говорит не только Пискаревский летописец, но и Лаврентьевская летопись, и Новгородская IV летопись, которая тоже добавляет, что варяги, не успев прийти, «начаша воевати всюды».

Посмотрите, как по-хозяйски щедро Рюрик раздал славянские земли. Он с ходу отдал все крупные города своим братьям, их суровым и хищным дружинам. Сам сел в Старой Ладоге, которая была на тот момент главным городом, ибо Новгород срубят уже при Рюрике, и через пару лет он переберется в новую столицу. Белоозеро варяг отдал под шершавую пяту Синеуса. Но самое главное, что он отдал Изборск Трувору, а как вы помните, у Изборска уже был законный хозяин и потомственный владелец. И это не кто иной, как второй внук Гостомысла князь Вадим. А какое право имел Рюрик распоряжаться чужим имуществом и достоянием? Так что, исходя из этих событий, ни о каком мире в русских северных землях и речи идти не могло. Какое уж там «нет в земле нашей наряда»! Все стало гораздо хуже, чем было до пресловутого призвания…

Дальше, Рюрик занимается укреплением своей власти и завинчиванием гаек. Главной вехой на этом пути становится убийство Вадима Изборского. «Того же лета оскорбишася Новгородци, глаголюще: яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его. Того же лета уби Рюрик Вадима храброго и иных многи изби Новгородцев светников его» (Никоновская летопись).

Об этом убийстве присутствует информация и у В.Н. Татищева: «Нестор рассказывает, что Рюрик убил славянского князя Водима, что в народе смятение сделало. Может сей таков же внук Гостомыслу, старшей дочери сын был, который большее право к наследству имел и из-за того убит». Большее или меньшее – копать не будем. Главное, что имел! Для Рюрика одного этого было уже достаточно. Свою власть он не хотел делить ни с кем. Позже с его братьями случится похожая неприятность, что и с Вадимом, и Рюрик останется сиротой. К чему, собственно, и шел.

Вадим был действительно угрозой. Молодой, горячий, честолюбивый воин, славянин, местный, радеющий за свой народ и свой клан. Приговор ему был изначально подписан. Такой конкурент был опаснее любого Трувора с Синеусом, даже вместе взятых. Тем более что Вадима, в отличие от Рюрика, народ славянский любил. А Рюрик начал свое правление с того, что отобрал у изборского князя его вотчину. Чего еще после этого он ждал от Вадима, одним языческим богам ведомо. Только вряд ли они надоумили варяга совершить такую глупость и подлость. Рюрик изначально мнил Вадима врагом, а значит, обязан был от него избавиться. Компромисс в этом случае было найти крайне сложно. Да и, судя по характеру славянского богатыря, он вряд ли бы на него пошел.

Хотя если быть честными, то Вадим для Новгорода был бы намного лучшим вариантом. Понимаем всю сослагательность подобной концепции, но Вадим – это продолжение в правлении линии Гостомысла. Князь был патриот, и ему, в отличие от Рюрика, не нужно было грабить свой народ, укрепляясь на троне. Но история не знает сослагательного наклонения. Вадим проиграл. А Рюрик, укрепив свою личную власть, сделал даже больше, чем мог себе представить. Ведь в глазах большинства людей этот жадный, коварный, недалекий и кровавый князек так и является создателем государства Российского. Основателем династии, которая гордо именуется Рюриковичи. Хотя ко всему этому он имеет лишь самое отдаленное отношение. Так бывает.

Хотим напомнить, что летописные своды, которые повествуют об этом времени, а также труды Татищева и Карамзина определяют временные промежутки весьма и весьма приблизительно. Именно поэтому в самом начале становления русской истории и государственности наблюдается такая чехарда и изрядная путаница. Порой одни и те же события повторяются в летописных сводах через несколько лет. Бывает, что летописцы несут прямо противоположную информацию в надежде хоть как-то объяснить читателю происходящее, чем еще больше запутывают этих же самых читателей и исследователей, изучающих столь древний период. Относиться к таким вещам нужно с пониманием и более благосклонно. Большой ученый Н.И. Костомаров объяснил эту ситуацию в своем труде так: «Если мы станем отдельно рассматривать ту часть нашей первоначальной летописи, которая обнимает нашу древнюю историю до смерти Ярослава, то должны будем признать, что за исключением немногих указанных нами письменных частей, внесенных в нее, все остальное заимствовано из устных преданий, рассказов и песнопений. Иных источников невозможно и вообразить. Предположение, что и на Руси могли быть еще до Владимира грамотные люди и записывать деяния своего времени, не выдерживает критики. Очевидно, что мысль вести летописное повествование могла прийти только в такой период, когда в Киеве окрепло христианство и когда вместе с христианством к русским до известной степени привились признаки заимствования из византийского культурного мира: только тогда и могли русские познакомиться с приемами летописательства, которое у них, при самом легком сопоставлении с византийскими образцами, обличает перенятое у своих просветителей». Далеко не всем придется по нраву тот факт, что в учителя русским ставят Византию, да еще в виде наших просветителей. Но мысль здравая, и в этом ученый против истины не пошел. Наши предки умели учиться и перенимать все нужное и полезное, кому бы оно ни принадлежало. Тем более что на тот момент отношения с Византией складывались довольно неплохо.

Уйдя от цитирования, перескажем суть, а она состоит в том, что летописец имел перед собой готовые рассказы без годов и дат, соотнося события с имеющейся уже у него византийской летописью, где все четко расположено по времени и хронологии. Поэтому даты он расставлял приблизительно, по своему разумению. Пытаясь при этом хронологию сохранить, но это ему не всегда удавалось. Если летописец считал событие значимым или заинтересовавшим его, но аналога ему он подобрать не мог, то повторял его несколько раз в разных датах. При этом надо учесть, что летописание в те времена не было централизованным и не один отдельно взятый монах трудился над историей государства в поте лица. К тому же многие летописи пришли в негодность, большинство не сохранилось совсем, а от каких-то остались лишь жалкие обрывки. И вот теперь мы имеем лишь то, что имеем, и ничего другого уже быть не может. Хорошо, что удалось сохранить хоть эти источники. Те, кто собирал, хранил и переписывал их впоследствии, пользовались лишь тем, что удалось сохранить от некогда большого количества летописных сводов. Переписчики трудились над текстами не покладая рук. Складывали по строке. Нанизывали, как бусы, событие за событием. Но дело в том, что и эти трудяги не были лишены пристрастий. Да и те тексты, что попадали им в руки, имели большие разночтения. Поэтому каждый выбирал ту линию повествования, которая ему казалась правильнее и ближе. Вот отсюда и все разночтения до сих пор.

Но вернемся к залетному «Соколу».

Раздачу земель варягам летописец определяет 862 годом. Что же происходит далее в королевстве Новгородском, управляемом столь мудрым и кротким князем, призванным для наведения в славянских землях порядка и справедливости? А происходят там престранные вещи! Славяне, нахлебавшись справедливости Рюрика, восстают. Одни вооружаются и ведут отчаянную борьбу против пришлых варягов, пытаются сбросить их ярмо. Другие бегут в Киев, ища защиту и укрытие от кровожадного руса: «Того же лета избежаша от Рюрика из Новагорода в Киев много Новгородцкых мужей» (Никоновская летопись). Почему в Киев? А потому что здесь, на Днепре, правит истинный славянский князь Осколд, потомок легендарного Кия, «прегордый каган северных скифов», как называл его базилевс Василий I. И беглецы знают, что Осколд Рюрику не по зубам. Не дорос еще варяжский недомерок, чтобы тягаться с князем, наводящим ужас на Византию.

Вернемся к странностям. Исходя из летописных сведений, мы знаем, что буквально в один год умирают братья Рюрика, Синеус и Трувор. Это происходит в 864 году. Два года варяжские братья лили славянскую кровь, усмиряли народные мятежи, не зная отдыха и покоя. И вот наконец все улеглось. Смирились славяне. Некому стало противиться, много отважных славянских витязей полегло в этой борьбе, остальные либо подались на юг, либо затихли до времени, выжидая удобный момент. «Сих князей пришествием, видимо, народ славянский настолько уничижен был, что мало где в знатности славян осталось, но всюду имена варяжские упоминаются», – подводит итог плодотворной деятельности братьев-варягов Татищев. Почитайте договоры с Византией Вещего Олега и Игоря, посмотрите имена тех, кто там указан с нашей стороны, и вы увидите всю правоту историка. Вот что принесли варяжские пришельцы на Русь, вот чего они за время своего правления добились. Казалось бы, пришла пора разогнуть усталые спины, слезть с заезженных боевых коней и, отложив в сторону тяжелые мечи, полной грудью вдохнуть воздух мирной жизни. Но тут же пришел обоим братьям конец! Причем одновременно и скоропостижно. Вот это уже как раз в духе варягов, викингов или русов. В их обычаях. Видимо, почуяв себя полноправным властелином, Рюрик избавился от обоих разом, чтобы не лезли в дела государственные, коих накопилась за это время целая прорва. А может, понял новгородский князь, что одного князя, законного, славяне все же примут, ибо закон есть закон, а троих – никогда. Опять же, сопротивление славян подавлено, и на кой тогда нужны братья с дружинами? Они теперь сами являются источником повышенной опасности. Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти! А здесь целых два мавра…

В общем, недоказуемо. Укрыли летописи от нас сию историю, оставили лишь голые факты. Вот их и констатируем. Остался Рюрик после этих потерь на русской земле один. Сиротой.

Или, как гласит летопись, «умер Синеус и брат его Трувор, и принял всю власть Рюрик один». Кстати, исходя из этого короткого предложения, можно сделать вывод, что братья все же претендовали на власть. Имели на нее свои виды. Но Рюрик оказался хитрее их. Поэтому и остался один. Правда, дальше еще интереснее. Следом за описанием безвременной кончины братьев князя «Сокола», по идее, должно идти описание его горечи и скорби. Но все это коварные летописцы не сохранили, наверное вымарали. Зато сохранили лишь следующий пассаж, который идет сразу после рассказа о смерти братьев: «Перейдя же из Ладоги к Ильменю озеру, построил Новгород над Волховом и, тут пребывая, раздавал области вельможам своим: одному Полоцк, другому Ростов, иному Белоозеро, иному Изборск, Смоленск и Муром. И по тем градам князи были варяги пришлецы. А прежде жили в Новгороде славяне, в Полоцке кривичи, в Ростове меря, в Белоозере весь, в Муроме мурома. И всеми же сими обладал Рюрик» (В.Н. Татищев). О том же и Никоновская летопись: «И раздаде грады племенем своим и мужем: овому Полтеск, иному Ростов, иному же Белоозеро».

Возможно, летописец что-то переставил местами, возможно, смешал все в одну кучу, но уж очень похоже на правду, что через два года в новгородских землях начался новый передел власти. Что и могло сбить летописца с толку. А может, он написал все точно, как и было. Суть в том, что Рюрик вновь одаривает землями пришельцев, но в этот раз верных лишь ему. Тех, кто стоял с ним не только против славян, укрепляя его власть, но и против его же собственных братьев. Это сообщение только подтверждает всю нелепость теории Байера – Гумилева о дружине и родственниках. Ибо если следовать ему до конца, то получится сущая несуразица – вымер у «Сокола» весь род, а заодно и дружина. Причем одни в Изборске, а другие на Белом озере…

Среди ближних людей, получаемых щедрые подарки в виде земель и вотчин от Рюрика, наверняка находился и Олег по прозванию Вещий. Ибо на ту пору Олег уже был не просто его родственник, но и один из наиболее приближенных к княжеской особе доверенных лиц. Не мог не быть. Скорее всего, именно в это время он и получил в свое управление и кормление Изборск. Трувор почил в миру. Кому же отдать такой лакомый кусок, как не верному соратнику по партии?

Под этим же 864 годом иная летопись помещает такую строку: «Рюрик по смерти братьев обладал всею землею, не имея ни с кем войны». Как говорится, померли братья, и войне конец. Это не наводит вас на размышления? Ведь эта строка довольно точно подтверждает все наши предположения о том, чем же занимались все это время братья-викинги на русской земле. Кстати, в этот же год умер и отец Рюрика! Хотя к этой смерти «Сокол» вряд ли был причастен. Возможно, просто так сложилось, что все дружно померли в один год, хоть и очень это подозрительно, но… Вполне вероятно, что летописец все уравнял одной датой. Однако факт остается фактом. Заботливый и сердобольный князь Рюрик Новгородский принял на себя всю тяжесть забот и о подданных своего отца, и о своей исторической Родине. Не оставил их в столь тяжелый момент! Летопись об этом так прямо и глаголит: «По смерти же отца своего правил и варягами, имея дань от них». Правильно, дань пропадать не должна. Рюрик был известен своей скаредностью, или, проще говоря, жадностью. Впрочем, как и все викинги. В этом свойстве характера они могли бы посоревноваться с гномами.

Теперь Рюрик был не только правителем в новгородских землях, но еще и в тех, местоположение которых до сих пор никто не может правильно определить. Видимо, от отца досталось ему наследство небольшое, но копейка рубль бережет.

Кстати, именно получение этого наследства позволило одному финскому историку сказать: неизвестно, русы ли финнами или финны русами владели. Ведь Рюрик был теперь обеих территорий наследный государь.

Присоединив еще один небольшой кусок земель к дедушкиному наследству, продвинутый «Сокол» решил именовать себя не иначе как Великим князем. Вот он, масштаб Гостомысла. Вот оно, честолюбие варяга. Разбирая сие звание или обозначение должности (титула) именуемого – Великий князь, Татищев приходит к выводу, что титул сей может означать одно: Великий князь – высший правитель или царь и король. Дальше историк делает интереснейшую пометку: «Но это последнее у славян до Рюрика в употреблении не было, Рюрику же нужно было для различия от подвластных князей великий приложить». Оправдывает историк новгородского «Сокола». Но, заметьте, до Рюрика никто из славянских правителей, как бы могучи они ни были, таким титулом себя не награждал. А Рюрик, не успевши сесть на трон, раз – и уже Великий князь! Ведь родичи его мелкопоместные тоже все князья. Как тут себя не выделить из толпы!

«Сам же проименовался князь великий, что по-гречески архикратор или василевс, а оные князи подручными». Красиво звучит: сам себя проименовал. Оценил свои заслуги лично, по заслугам, не дожидаясь, пока другие заметят и оценят.

Но, закончив с этим отступлением, вернемся вновь к Рюрику.

Дальше летопись, ведущая рассказ о деяниях варяга, как бы спотыкается и начинает сама себя опровергать. В 864 году она все еще поет свою хвалебную до странности песню Рюрику, Реригу, «Соколу»: «В четвертое лето княжения его переселился от старого в Новый град великий ко Ильменю, прилежа о разбирательстве о земле и управлении, как то делал и дед его». Как вы помните, добавляя: не имея ни с кем войны. Зато под 869 год мы вдруг обнаруживаем странные для себя вещи.

Итак, год 869-й, «В сии времена славяне бежали от Рюрика из Новгорода в Киев, так как убил Вадима, храброго князя славянского, который не хотел как раб быть варягам. Вадим – князь славянский».

В этом коротком отрывке есть некоторые странности, но еще больше есть нужной нам информации. Начнем, как и всегда, со странностей. Очень и очень странным кажется, что Вадим Изборский, храбрый князь славянский, так долго терпел над собой издевательства пришлого варяга. Не в его это характере. Да и не смог бы он утерпеть, когда жадный и злобный пришелец вот так, за здорово живешь, раздает своим родственникам его законные владения. Да тут любой бы не утерпел. А проглоти Вадим эту обиду, сглотни слезу, утрись рукавом, и кто его после этого будет уважать? И какой он после этого храбрый славянский князь? Так что, скорее всего, летописец, пытаясь угадать с датировкой событий, известными ему по устным рассказам, поспешил и сделал ошибку. Скорее всего, это было в начале правления князя «Сокола». От этого и дальнейшие репрессии. Варяги привыкли жить не только отвагой, но и коварством, а всякое несогласие самым жестоким образом искореняли в зародыше.

Хотя, возможно, летопись права. Только получив единоличную власть в руки и избавившись от братьев, Рюрик стал закручивать гайки. Осмелел, освоился, избавился от конкурентов. Пришла пора продемонстрировать характер. И побежали тогда славяне с насиженных мест к Осколду под крыло.

Главное, что летописец увидел в действиях варяжского князя и в противостоянии Рюрика и Вадима, он выразил одной фразой: «не хотел как раб быть варягам». Точно указав своими словами самую суть замыслов нового новгородского владыки. Вот кем хотел сделать Рюрик своих подданных. Вот кем не хотел быть гордый славянский князь Вадим. Вот поэтому и закручивал варяг гайки, выжигая оппозицию каленым железом. «Здесь же ясно Нестор сказал, что некоторые славяне, не желая под властию Рюрика, как варяга, быть, бежали», – продолжает эту тему Татищев.

Правильно Нестор сказал. И сказал во всеуслышание. Не хотели быть славяне под властью варяга. Вот вам и исчез милый, справедливый, радеющий за дело князь, а вместо него появился жестокий и хитрый прищур жадного до денег и власти коварного викинга. Варяга, который своей железной пятой давил славянский народ и истреблял его лучших представителей. Нестор точно определил характер этого человека. Может, и темен был летописец, но что касается характеристики новгородского владыки, тут он угодил в точку.

Но полная и безоговорочная победа на внутреннем фронте не остудила в Рюрике ни жажды наживы, ни жажды власти, и он решил еще немного раздвинуть мечом, а может быть, плечом пределы своих границ.

Новый соперник был определен быстро. Это был киевский князь Осколд и его расцветающее государство. Тем более что и причина для конфликта лежала на поверхности, благо Осколд дерзнул укрыть от гнева Рюрика и приютить у себя беглецов из Новгорода. Значит, он укрыл у себя оппозицию. Это практически прямой вызов ему – «Соколу», Великому князю. И Рюрик начал готовить плацдарм для новых побед. Первым шагом в этом направлении был захват Полоцка, который варяг затем передал своему наместнику. Это уже была прямая угроза Киеву. Пока Осколд воюет с дунайскими болгарами, Рюрик подбирается к его владениям вплотную, чтобы выбрать момент и ударить в спину. Однако не вышло. Потому что с таким противником «Соколу» дело еще иметь не доводилось. Осколд упредил действия новгородского князя. Летопись щадит чувства последователей и почитателей Рюрика, не упоминая конкретно его участие в этих событиях, но и пройти мимо них, не обозначив, не может.

В год 873-й: «Того же лета воеваша Асколд и Дир полочан и много зла сотвориша» (Никоновская летопись). Казалось бы, при чем тут Рюрик? Но совсем недавно мы видели ряд летописных упоминаний о том, как Рюрик щедро раздаривал земли своим вассалам, то есть своим приближенным и родственникам. Полоцк был как раз в числе раздариваемых земель, и принадлежал он Рюрику. Это удивило уже тогда, ведь Полоцк всегда был землей, куда не простиралась власть Гостомысла. Он принадлежал кривичам, а не приильменским словенам. Странно выглядел в этом разрезе широкий жест Рюрика.

Но меняются времена, меняются и границы. Пока Осколд шел на запад, с севера его поджали соседи. Таким образом, под боком у потрясателя основ Византии обосновался какой-то мелкий варяжский князек, чье имя даже не попало в анналы истории. И сидел он в Полоцке не сам по себе и даже не по своему желанию. Это был всего лишь варяг, верный пес, ухвативший кусок, который хозяин кинул ему с барского стола. Так что и удар, который нанесли поляне во главе с Осколдом, был ориентирован не на то, чтобы призвать к разуму какого-то мелкопоместного князька, сидевшего в земле кривичей и мнящего себя самодостаточной державной единицей. Поляне врезали по Полоцку, чтобы убавить аппетиты Рюрика Новгородского. Осколд шел со своей проверенной в боях и походах дружиной именно на Рюрика и его варягов, и ни на кого более. А славяне в бою – это совсем не подарок, даже для привычных ко всему викингов. К тому же опыт у дружины Осколда был приобретен не в мелких междоусобных стычках, где больше значение имело умение расставить засаду и вовремя ударить в спину. Нет, они закалили свое ратное мастерство в боях с лучшими византийскими, болгарскими и печенежскими бойцами. За Осколдом стояла страшная сила и грозная слава. Это был не первый украинский националист, как пытаются изобразить князя некоторые, не предатель и изменник, как об этом вещает сатирик Задорнов, а славный славянский князь, отважный и разумный, несущий процветание и мир своему народу. Он был вторым правителем после Гостомысла, кто укоротил варягов и поставил зарвавшихся пришельцев на место.

Кровавый урок, преподанный Осколдом, настолько отрезвил Рюрика, что тот до конца жизни потерял охоту к подобного рода авантюрам. После этой выволочки «Сокол» нахохлился и обособился в Новгороде, резонно рассудив, что лучше просто быть Великим князем дома, чем пытаться убедить в этом соседей. В чужие дела теперь не лез. Вил и обустраивал свое гнездо. Соседей больше нервировал, чем был им прямой угрозой. Короче, дым еще пускал, но уже без огня. Затаившись в своих болотах, Рюрик, по словам летописцев, задумался о потомстве, ибо время уже пришло, годы брали свое. Но, прежде чем перейти к вопросу о наследии Рюрика, позволим себе краткое резюме.

Это как же надо было навалять варягу, чтобы мстительный и коварный находник даже не попытался больше отомстить. Чтобы вместо мыслей, как и у кого отобрать добро, князь «Сокол» озаботился лишь сохранением своего достояния. Обособился, затаился, укрепил границы и, видимо впав в тоску, занялся вопросами воспроизводства. То есть продолжения рода. По крайней мере, так говорят летописи.

И теперь, когда бурный этап в жизни деятельного князя закончился, мы подошли вплотную к вопросу о создании династии. Династии Рюриковичей. Давайте поговорим немного о личной жизни Великого князя, ибо за делами государственными она совсем выпала из нашего поля зрения.

Вот что рассказывает по этому поводу В.Н. Татищев: «Имел Рюрик несколько жен, но более всех любил Ефанду, дочерь князя урманского, и когда та родила сына Ингоря, ей обещанный при море град с Ижорою в вено дал (как дар жениха за невесту)». Об этом мы сейчас и поговорим.

Желтой прессы тогда еще не было, поэтому будем довольствоваться тем немногим, что у нас есть. Хотя и этой информации для нас будет не так уж и мало.

У Рюрика жен было несколько. Ничего удивительного для языческих князей в этом нет. Это была норма. А вот насколько много было, это уж не нам судить. Летописец число жен не приводит, может, не смог точно посчитать, может, наоборот, запутался считавши, а может, ему и вовсе не интересно это было. Назначил Рюрик Ефанду любимой женой, так тому и быть. Одну запомнить легче, чем многих, тем более что она обозначена как зачинательница целой династии.

Что по этому поводу можно сказать? С Ефандой все очень просто и понятно. Она тоже не славянка. Она из рода норвежских конунгов. Пришла на Русь вместе с Рюриком или он женился на ней уже после, об этом история умалчивает. Возможна и та, и другая версия. Ничего это не меняет. Важен другой момент – Рюрик не захотел породниться со славянами, ему нужен был союз с другим варяжским королем. Таким же викингом, как он. Находнику нужно было заручиться поддержкой в этой земле, пополнить свою дружину новыми воинами. Бойцами отважными, сильными и свирепыми, не ведающими ни страха, ни жалости, а главное, преданными лично ему и его жене, и никому более. Это только подтверждает наше мнение о том, что Рюрик пришел на славянские земли хоть и по праву наследования, но как завоеватель. И спокойно себя он там не чувствовал.

Но, как мы видели, даже помощь, полученная от родственников жены, и возможное пополнение с отцовских земель так и не помогли «Соколу» на равных противостоять Осколду. Предприятие по расширению границ своих владений за счет соседей, задуманное с таким размахом, с треском провалилось. Начальный успех был временным. Он, конечно, окрылил, заставил поверить в свои силы, в то, что все пройдет удачно. Что полянский князь, учитывая всю сложность обстановки, пожертвует частью, чтобы сохранить целое. С точки зрения Рюрика, это был самый разумный ход. Возможно, он и сам поступил бы так же. Он надеялся, что Осколд не обратит внимания на плацдарм, который готовил варяг для дальнейших побед. Но Рюрик жестоко ошибся. Осколд был не из тех, кто долго размышляет. Киевский князь всегда решения принимал скоро, а действовал решительно. Одним мощным ударом Осколд отрезвил Рюрика и отправил его на пенсию. Объяснив доступно, что в его годы лучше не пускаться в авантюры, а сидеть дома, сторожить нажитое с годами добро, греть ноги в валенках и, наконец, заняться личной жизнью.

С этого момента все деяния Рюрика этой личной жизнью и исчисляются. Когда Рюрик затворился на своих болотах, ему было уже далеко за шестьдесят. Вопрос о преемнике все острее вставал на повестку дня. И сейчас не все мужчины доживают до такого возраста, по крайней мере среднестатистические, а что уж говорить про те времена! Вопрос нужно было решать срочно. Затягивать стало опасно. А раз партия поставила задачу, то нужно ее исполнять. Так на свет появился Игорь. Точнее, легенда о том, что Ефанда родила наследника и назвали его Игорем.

Давайте на время оставим в стороне то чудо, в котором нас хотят старательно уверить хронисты. Они сами упоминают об этом вскользь, как бы опуская глаза. Стыдясь.

Аналогия с Библией – блестящая, веры в чудеса – сколько угодно, но… Это самое «но» не одно и не дает покоя. Смотрите сами. Рюрик пришел на Русь с двумя братьями, довольно молодыми, крепкими, голодными до женщин и славы не меньше, чем он. И что? Как вы помните, братья погибли. После них не осталось ничего, кроме летописных строк. Никакого потомства они оставить не успели.

Что, были заняты делами государственными до такой степени?

Так на это ни времени, ни ума особо не требуется. Особенно зная, как ведут себя викинги. К тому же учитывая их отношение к потомству. Они с этим долго не тянут, ибо знают, что долго не живут. Им необходим сын, и лучше не один, для продолжения своего рода, своего клана. И что? И ничего? Или они обет безбрачия хранили и в чистоте себя блюли? Извините, не верим. Викинг и воздержание несовместимы. Но старались они или нет, прикладывали усилия или бездумно растрачивали силы в случайных связях, однако ничего не получилось. У обоих! Сразу!

У Рюрика, в отличие от братьев, зафиксировано даже некое количество официальных жен. То есть женщин викинг не чурался и, какая понравилась, брал в жены. И брал он ее не для того, чтобы в ладушки с ней играть и сказки по вечерам слушать. Но и у него результат точно такой же, как и у родных братьев.

И что? То, что не удавалось в результате пятидесяти лет непрерывной работы, свершилось на закате его дней? Истощив в боях и потехах с Ефандой последние силы, он умер, но выполнил задачу? Что-то сомнительно. Слишком уж много противоречий. Кстати, его преемник, князь Олег Вещий, тоже не сильно отличился на данном поприще. Из детей у него была всего одна дочь. Тоже некогда было? Но как только на престол вступает Игорь, так ситуация на рынке воспроизводства меняется. Это лишний раз доказывает, что Игорь не сын Рюрика, а лишь за уши притянутый к нему персонаж. Но об этом мы уже писали не раз, возможно, коснемся в этой книге, но уже когда речь пойдет о самом Игоре.

В книге «Психиатрические эскизы из истории» П.И. Ковалевского мы можем найти такой пассаж: «Установлен тот факт, что престарелый возраст родителей отражается на устойчивости организма у детей. Чем крепче родители, тем крепче, сильнее и мощнее и организация детей, наоборот, чем старее, слабее и болезненнее родители, тем слабее, хилее и неустойчивее и их дети. …Нервная система детей тем слабее и неустойчивее, чем были старее их родители». Вот что, скорее всего, должен был передать Игорю Рюрик в таком случае. Кстати, после рождения ребенка Ефанда навсегда выпадает из русских летописей. Тот же Игорь о ней ни разу не вспоминает. К себе не зовет, в гости не ездит. Может, и это не случайно? Или тоже истощилась в постельных боях с Рюриком и, выполнив свою миссию, скончалась вместе с мужем?

Последнее, что сообщает о новгородском князе В.Н. Татищев, звучит так: «Рюрик был очень болен и начал изнемогать; доверил княжение и сына своего шурину своему Олегу, чистому варягу, князю урманскому».

Вот и все, говорить больше не о чем. Тут все просто: династическая линия не должна прерываться. Поэтому в летописях единственный раз встречается такая странная передача власти. Если еще при своей жизни Рюрик мог доверять Олегу, то даже в этом случае он прекрасно понимал, что после его смерти все может измениться. И чтобы ему Олег ни обещал, чем бы ни клялся, как бы в грудь могучую себя ни стучал, но после того, как «Сокол» отлетит в мир иной, всем этим заверениям будет грош цена. Игорь по-любому не доживет до совершеннолетия. Маленький князь, он вообще никому не нужен. А чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть историю Даниила Галицкого, Ярослава Всеволодовича Владимирского, да и других не менее известных князей. У норманнов же на пути к престолу и власти все было куда еще более прагматично.

Нам могут возразить – опять норманны. Да про норманнов все понятно. Но Рюрик – рус. Может, они славяне? Если до этого доказательств было недостаточно, то давайте поговорим немного и о русах.

Кто же такие, эти самые русы, к которым принадлежал Рюрик? Почему мы так уверенно причислили их к варягам и викингам? Ведь, может быть, все те народности, о которых говорит летопись, к варягам имеют прямое отношение, а русы – нет?

И снова на первый план выходит варяжская проблема и норманнская теория. «Пресловутая варяжская проблема включает в себя вопрос об этнической принадлежности варягов и их роли на Руси (в науке, впрочем, этот вопрос давно решен, но в среде околонаучной общественности страсти кипят и по сей день» (Е. Пчелов).

Как же решили этот вопрос в науке?

Татищев уверенно относит Рюрика к финнам. Еще раз напомним, что, по свидетельству Василия Никитича, Рюрик есть сын короля финского, и никак иначе.

«Подлинное ж пришествие их без сомнения из Финляндии от королей или князей финляндских, и явно, думается, от близко сродных к Узону королю 14-му, потому что финны руссами, или чермными, назваться могут. Оное утверждает видимый цвет волос их, что между ними, не говорю все, а, конечно, более, нежели где-либо еще, рыжие волосы имеют. Что они варяги именованы, то Нестор дословно говорит: Варязи русь сице бо тии звахуся, а сии друзии зовутся свие, друзии же урмани, ингляне, друзии гути. Из сего можно совершенно видеть, кого он варягами зовет, и что более к доказательству потребно ссылаться на такого, который сам совершенно о варягах знал, ибо, несомненно, имел с ними обхождение» (В. Н. Татищев).

И в своей логике Татищев, безусловно, прав. Рюрик – натуральный варяг. А раз он жил в Финляндии, то русы и есть финны. Историк не учел одного. Что в Финляндии на тот период жили не только финны, там пытались закрепиться и иные народы.

Е. Пчелов отметил, что большое значение для изучения варяжского вопроса имел вышедший в 1844–1845 годах в Петербурге двухтомный труд «Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slawen», что в переводе значит: «Призвание шведских росов финнами и славянами», написанный Аристом Аристовичем Куником, академиком Императорской Академии наук, в течение сорока лет служившим хранителем в Императорском Эрмитаже. Так вот этот самый Куник предположил, что название «русь» могло восходить к скандинавскому слову «rodsen», имевшему значение «гребцы». Так называли себя скандинавы, отправлявшиеся на восток, в земли финских или восточнославянских племен. У финнов, немного изменивших слово под себя, оно стало звучать как ruotsi, так они называют шведов даже сейчас. А в те времена, что вполне вероятно, финны могли называть этим словом викингов, которые регулярно появлялись в их краях и собирали дань с местных аборигенов. У славян, перенявших это слово, оно стало звучать как «русь», слово, которым они первоначально именовали варягов, составлявших основу дружины первых русских князей. Название прижилось и распространилось.

Летописец уверенно утверждает варяжское происхождение самого названия «русь»: «И от тех варягов прозвалась Русская земля».

Варианты есть, но все они так или иначе указывают на норманнское происхождение князя Рюрика. Так что, финн, рус, швед или просто норманн, судить вам. Выбирайте, что по душе. Одно бесспорно: сделать Рюрика славянином никак не удастся. Хотя есть один путь, как сделать Рюрика славянином без передергиваний. Этот путь можно смело назвать еврейским. Не пугайтесь, ничего в этом нет уничижительного ни по отношению к евреям, ни по отношению к Рюрику. Но если уж есть люди, которым непременно нужно увидеть в Рюрике славянина, то они могут пойти этим путем. Как вы помните, дедом Рюрика был Гостомысл, а то, что он славянин, ни у кого сомнения не вызывает. Матерью Рюрика была славянка Умила, что тоже сомнению не подлежит. Отец подкачал, потому как был варягом. Но если довериться в этом вопросе евреям, а они считают себя лучшими специалистами в вопросах крови, и определять национальность по матери, то Рюрик окажется никаким не варягом, а чистым славянином. И не нужно копья ломать.

На самом деле все это не столь существенно. Можно позабыть многие споры и перестать ломать копья на тему, кем же был Рюрик-«Сокол», если взглянуть в глубь проблемы. Пусть Рюрик был варяг, викинг или норманн. Пусть он княжил в Новгороде, пусть даже вся его ветвь называется Рюриковичи. Но нужно признать, что никакой государственности он не создавал. Ни у каких истоков не стоял и даже к династии отношения не имеет. Все это за него сделали другие люди, и даже в иные времена. К тому времени, когда «Сокол» залетел на Русь, государство там уже было. Да такое, что успешно воевало с соседями, громило печенегов и посылало рати на Византию. И приблудившийся варяг оказался не при делах…

Легенд, придуманных о Рюрике, намного больше, чем настоящих известий о нем и его деяниях. Поэтому из мелкого и алчного князя-находника он и превратился со временем в дутую фигуру, обладающую значением и весом. Дошло до того, что некоторые историки, чтобы совсем уж поднять значимость Рюрика и его потомков, вывели его род «от прусов и от цесарей римских». Что иначе как сказкой и именовать нельзя. А с Рюриком всегда так. Например, многие новомодные историки стали вполне серьезно называть его «Соколом» только потому, что имя Рюрика созвучно со словом «Рарог», которое у славян на западе означает «сокол». Да и сам герб Рюриковичей в виде трезубца толкуется славянофилами как изображение сокола, атакующего добычу. И что? К счастью или сожалению, но археологические находки не оставляют камня на камне от этих мудреных лингвистических построений и игры слов.

«Выяснилось, что первоначально знак Рюриковичей представлял собой не трезубец, а двузубец, причем весьма простой формы. Самые древние изображения этого знака на Руси известны в виде граффити (процарапанных рисунков) на арабских дирхемах. Клады, в которых они обнаружены, датируются концом IX – началом X века, то есть временем княжений Олега и Игоря Рюриковича. Именно тогда и сформировалось Древнерусское государство с центром в Киеве.

Княжеский двузубец стал трезубцем во время новгородского княжения Владимира Святославича в 970-е годы. Владимир, будучи младшим и внебрачным сыном Святослава, пытался, видимо, как-то заявить о своих амбициях, противопоставить себя старшему брату Ярополку и в отличие от него начал использовать измененный родовой знак уже в виде трезубце. Такой трезубец он поместил и на своих монетах» (Е. Пчелов).

Но в таком случае княжеский двузубец кому-то может больше напоминать банальный столовый прибор – вилку самой простой формы, а не охотящуюся за добычей птицу. Разве нет? Как тогда в этом случае назвать князя Рюрика? Не все же сильны в геральдике. А фантазия, сделавшая из трезубца сокола, может отыграться и в обратную сторону.

Так что суть не в том, кто был по национальности Рюрик, а в том, что он сделал. А не сделал он, по большому счету, ничего. И вреда он нанес славянам куда больше, чем принес пользы. Все это, как вы видели, запротоколировано летописцами. И деятельность князя «Сокола» мы осветили достаточно, чтобы у вас сложился образ первого новгородского князя.

Но вот и его правлению пришел конец. Почил Рюрик, и на трон взошел человек совершенно другого масштаба. Личность куда более яркая, колоритная, но при этом не менее спорная. Правитель, сумевший объединить под своей властью Север и Юг.

Так в Новгороде начал править Олег по прозванию Вещий.

Глава 2. Варяг на киевском троне

Вещий Олег является одним из наиболее таинственных и легендарных персонажей раннего периода истории Киевской Руси. Судьба князя по прозвищу Вещий словно напрямую списана с древнегреческих трагедий. Он испытал в этой жизни все: добился воинской славы, сосредоточил в своих руках неведомое доселе русским князьям могущество, стал обладателем несметных богатств и заметно расширил границы государства. Олег поставил на колени две самые могущественные державы эпохи. И потерял все в тот момент, когда меньше всего мог этого ожидать. Стал жертвой обмана со стороны тех людей, которым доверял. Все рухнуло в одночасье, и он вернулся к тому, с чего начал. А викинг владеет всю жизнь лишь одним – мечом. Пожалуй, что он и стал тем самым последним богатством, которое осталось у некогда всемогущего киевского князя.

Фигура Вещего Олега стала в русской истории куда большей загадкой, чем личность самого Рюрика. Имя князя со временем хронисты окутали плотной завесой тайны. Вокруг него понакрутили массу загадок, наделали кучу «открытий» и накроили вагон «теорий». Сказка смешалась с былью, а явь стала легендой. Закрутили так, что князь стал больше легендой, чем живым человеком. Короче, стал Вещий Олег «символом». То есть фикцией, фантомом. Считается, что случилось все это лишь потому, что о Вещем Олеге слишком мало сохранилось известий. Возможно, это так. Но, с другой стороны, упоминаний о нем в летописи гораздо больше, чем о том же самом Рюрике, и не меньше, чем о князе Игоре. Неразбериха и путаница начались с того момента, когда попытались притянуть Игоря за уши к Рюрику и для этого решили использовать фигуру Олега. Как своеобразный буфер. Понятно, что ничего хорошего из этого не вышло. Однако это стало началом фальсификации. Вещий Олег стал заложником той ситуации, когда возникла необходимость показать преемственность от Рюрика к Игорю. Счастливую семью. Где между престарелым папашей и малолетним сынком должна стоять счастливая фигура благородного дядьки опекуна, трепетно оберегавшего хрупкую и ненадежную линию преемственности власти. Этакий добрый дядька, с бородою и усами. Волхв, волшебник Мерлин, который, выполнив свою трудную задачу, добровольно передал всю полноту власти и бразды правления законному молодому правителю. А сам после этого незаметно исчез, испарился или в крайнем случае скоропостижно скончался.

Все то, что плохо стыковалось, попытались затереть славословием и словоблудием. Позже добавили волхование и занятие чудесами, чтобы хоть как-то отвлечь читателя от явных нестыковок и пояснить непонятные поступки Олега. Или те действия, которые приписывали ему. Вот и получилась несуразица, да такая, что порой кажется, будто вся фигура Вещего Олега это и есть сказка. А его самого, князя кудесника, никогда в действительности и не существовало. Однако это не так. Даже по тем немногочисленным сведениям, дошедшим до нас, пусть и в несколько искаженном свете, мы можем составить себе портрет одного из первых правителей, внесшего заметный вклад в историю государства Российского.

Но довольно преамбул.

Кем же на самом деле был этот киевский князь, чье имя стало легендой?

Чтобы понять, надо обратиться к истокам.

В одной из своих книг мы уже говорили о происхождении Олега, но здесь нам просто необходимо будет немного повториться, чтобы и читателю было понятно, о чем идет речь. В этот раз мы пойдем немного дальше.

Итак, главный вопрос, как и в истории с Рюриком, можно сформулировать так: к какой нации принадлежал легендарный князь?

Практически все летописные сведения, дошедшие до нас, на редкость единодушны. Они сообщают нам о том, что новгородский князь Рюрик и Олег находились в родственных отношениях. Это действительно важно.

Родство. Это отвечает на многие вопросы и помогает лучше понять ситуацию. Для начала приведем цитату из работы известного историка О. Рапова, в которой обобщается большинство летописных известий по интересующему нас вопросу.

«Большинство летописей называет его родственником Рюрика, Воскресенская и некоторые другие летописи – племянником Рюрика, Иоакимовская – шурином Рюрика (то есть брат одной из Рюриковых жен), князем урманским, мудрым и храбрым, Новгородская первая летопись младшего извода – просто воеводой князь Игоря Рюриковича. В Повести временных лет под 879 год сообщается, что Рюрик, умирая, передал свое княжество родичу Олегу, а также отдал ему на руки сына Игоря, ибо тот был еще очень мал» (О. Рапов).

Добавим, что, согласно В.Н. Татищеву, который ссылается на Нестора, Олег – Рюриков свойственник. В раскольничьей летописи – вуй Игоря, т. е. брат его матери. Однако Татищев делает здесь любопытную пометку: «По сему видно, что сочинитель жития Олегова Иоакимову историю читал, да баснею о ее роде и браке исказил».

В «Прологе» под 11 мая Вещий князь назван дядей Игорю, что точно обозначало в древности только брата отца.

На первый взгляд, во всей этой мешанине мнений и фактов, собранных по различным источникам, присутствует какая-то чехарда. Но если чуть внимательнее приглядеться к тем известиям, которые сообщают нам письменные источники, то мы увидим, что той завесы тайны, которой окутывают Олега различные деятели от истории, нет. Вопросы возникают лишь тогда, когда речь заходит о последних годах жизни Олега, а до этого весь его жизненный путь достаточно четко отслеживается русскими летописцами. Если отбросить в сторону сказки про его маленького племянника Игоря, то все поступки князя становятся понятны и объяснимы. Тех сведений, которые сообщают летописи, для этого вполне достаточно.

Давайте выстроим всю эту информацию в понятном и удобоваримом для нас порядке. Тогда она даст ответы на все вопросы, не оставив места для сомнений.

Как мы помним, варяжский князь Рюрик, изнемогающий в неравной борьбе со своими свободолюбивыми подданными, нуждался в усилении и пополнении своей дружины. На братьев Рюрик мог рассчитывать лишь до определенной степени. Ведь если он ослабеет, то они с радостью займут его место, его трон и его земли.

Мысль о том, чтобы породниться с кем-то из славянских вельмож, даже не приходила Рюрику в голову. Возможно, после убийства Вадима он вообще опасался славянской элиты. Но союзник, притом союзник крепкий, был ему нужен. А также люди в качестве надежного пополнения истраченного в боях военного ресурса. Иначе не удержаться на троне.

Где он мог найти такого союзника?

Только там, откуда пришел, и там, где люди жили по тем же самым волчьим законам. Такие же хищники, как и он сам.

А какой способ скрепляет союз надежнее всего?

Ответ простой. Свадьба. И Рюрик нашел себе выгодную с любой точки зрения пассию. Это, как вы помните, была Ефанда, дочь короля урманского, то есть норвежского. У Татищева немного иная трактовка. Но и он, ни капли не сомневаясь, именует будущего киевского князя не иначе как Олег I, шурин Рюриков, князь урманский, из Швеции. По тем обычаям, которые понятны большинству людей и по сей день, невеста отправилась к месту работы мужа, в славянские земли. Возможно, что для нее это было повышением. Опять же, как и положено приличной жене, она отправилась в страну мужа не одна, а взяв с собой дружину, которой командовал ее ближайший родственник, то есть брат, Олег. Такое не раз случалось в истории, в том числе и русской. Ярослав Мудрый, отдав свою дочь Елизавету за Харальда, тоже отправил с ней в дальние страны отряд умелых бойцов. Причем один из потомков этих воинов стал известен всей читающей публике под именем Айвенго. Но об этом разговор еще впереди. Вернемся к Олегу. Так вот, для него лично такой поворот в жизни был удачей. На славянские земли, обширные и достаточно богатые, зарились многие. Но мало у кого удавалось там закрепиться. Однако Олег шел не как враг, а как родственник. Родственник законного монарха. Так он оказывается в Новгороде.

Вот и все. Круг замкнулся, смотрите сами. Олег, князь урманский, брат Ефанды, шурин Рюрика. Его родственник и воевода его дружины. Но если при этом на мгновение допустить, что Игорь законный сын Рюрика, то тогда Олег приходится ему дядей или, как в Раскольничей летописи, вуй Игоря, т. е. брат его матери.

Заметьте, как все сошлось воедино. Летописи знали, о чем и о ком вели речь. Поэтому совершенно непонятно, почему до сих самых пор идет разговор о том, кто же по национальности этот самый загадочный Вещий Олег: славянин или норманн. Некоторые светлые умы додумались до того, чтобы причислить его к древлянскому племени, что само по себе уже забавно. Особенно учитывая финансовые отношения князя с древлянами и изнуряющую налоговую политику Олега по отношению к ним.

Летопись четко определила и зафиксировала национальность перенявшего из рук умирающего Рюрика власть новгородского князя. Поэтому надо ей доверять, а не упражняться в прозорливости по поводу фальсификаций. Ведь дальнейшее поведение Олега наглядно покажет, к какому народу он принадлежал.

Итак, Рюрик приказал долго жить, и вся полнота власти перешла безраздельно к Олегу. Больше передавать ее было просто некому, сказки про малолетнего сына Игоря мы оставим в стороне. Тем более что совсем скоро на страницах нашей книге появится и он. Но обо всем по порядку.

Олег в отличие от Рюрика, как мы помним, муж мудрый и храбрый. Ключевое слово здесь – мудрый. Поэтому Олег не ищет деловых альянсов за морем. Он изначально понимает, что теперь его дом здесь. Здесь ему жить, здесь править, а значит, ему и поддержка нужна из представителей местной знати. Таким образом, Олег первым идет на сближение со славянами. Он заключает брак, который поможет ему тверже сидеть на престоле. И для этого новые викинги ему в Новгороде не нужны. У него сейчас и своих работников ножа и топора, жадных до крови и славы с избытком.

Однозначно, что такой альянс повышает авторитет князя в глазах местных аборигенов. Теперь, когда Вещий породнился со славянами, когда закончились репрессии, которыми был столь славен Рюрик, всем можно вздохнуть спокойно. И жить в мире, который сулила эта свадьба. Но, даже идя на этот шаг, Олег в отличие от Рюрика поступает куда более мудро. Себе в жены он берет не кого-нибудь, а внучку самого Гостомысла. У Иоакима сказано, что Ольга-Прекраса не простого звания, а из Гостомыслова рода. Но тут тень на плетень наводит Татищев. В примечании он уточняет, что будущая княгиня Ольга была внучка Гостомысла и родилась от его старшей дочери где-то под Изборском. В этом случае мы наблюдаем небольшую путаницу, которую давайте немедленно и распутаем. Как вы понимаете, Ольга никак не могла быть Гостомыслу внучкой и при этом женой будущего князя Игоря. Это невозможно чисто физически, поскольку сам Игорь является правнуком того же Гостомысла. И на ком он тогда, получается, женился? Скорее всего, внучку Гостомысла действительно звали Прекраса, а путаница пошла оттого, что не только Татищев, но и еще несколько источников назвали ее внучкой, а не правнучкой. И понеслось.

Итак, Олег женится на славянской княжне Прекрасе, теперь его фигура сравнима с фигурой Рюрика, если не более значима. Отсюда и его законные права на новгородское княжение. Просто кровь Гостомысла в очередной раз передалась по женской линии. Законность передачи власти не нарушена и оспорена быть не может. Ее воспринимают и варяги по своим канонам, и славяне, исходя из своих законов. Результатом этой женитьбы и стало рождение Ольги. Об этом нам сообщает Пискаревский летописец: «Нецыи же глаголют, яко Ольгова дщери бе Ольга». Типографская летопись данную информацию подтверждает.

Славян этот брак не может не радовать, ибо с ним закончилась война против варягов и наступает долгожданный внутренний мир. В отличие от Рюрика Олег не кровожаден без надобности. К тому же у князя иные, куда более глобальные планы, а для их осуществления ему нужен покой внутри своей державы и объединение славян с варягами.

Авторитет Олега постепенно растет. Князь активен. Вокруг себя он объединяет множество земель. Создается впечатление, что Олег продолжает политику «Сокола»-Рюрика. Но это только на первый взгляд, в действительности Вещий действует гораздо тоньше, умнее. Олег не прет на рожон, вступая с Осколдом в открытый конфликт. Война, где рождаются герои и погибает множество умелых бойцов, ему не нужна. Для саг и легенд это хорошо, для холодной головы расчетливого правителя – нет. Тягаться с Осколдом не просто, но тут киевский князь совершает роковую ошибку. Самую главную в своей жизни, которая этой самой жизни ему и будет стоить. Он принимает христианство. Но и это бы ничего, славяне совершенно терпимы к другой религии, поскольку это личное дело каждого. Однако Осколд решает крестить весь Киев поголовно. А этого принять большинство населения не в силах. Появляется оппозиция. Татищев, рассуждая о данной ситуации, приходит к такому выводу: «Убийство Оскольдово. Довольно вероятно, что крещение тому причиною было; может, киевляне, не желая крещения принять, Олега призвали, а Олегу зависть владения присовокупилась».

Уверовав, что решение Осколда изменить веру по всему государству твердо и неизменно, среди киевской правящей элиты начинает зреть заговор против сбрендившего князя. Вот тут первый раз на сцене и появляются волхвы. Именно они при данном раскладе теряют больше других, точнее говоря, они теряют все: остаются без паствы, без работы, а может быть, и оказываются вне закона. Шутки с Осколдом плохи. Тут на кон уже поставлены жизни служителей культа, а не только вера предков, хотя и это немаловажно. Но изменение веры всем государством – это работа не одного дня. Еще есть время для того, чтобы исправить ситуацию. Вот только своих сил для этого у местных не хватит. К кому им обратиться за помощью, где найти союзника, способного обуздать киевского князя?

А союзник сидит в Новгороде. Он все знает. Он ждет. Вот к нему и потянулись с юга недовольные, прощупывая почву, пытая о намерениях. Следом за ними ко двору Олега тайно спешат официальные посланники из Киева. Они везут уже конкретные предложения. Нужно спешить, нужно договариваться. Центром заговора являются волхвы, но вместе с ними присутствуют и люди из ближайшего окружения Осколда. У них есть власть, деньги, авторитет и, самое главное, неограниченное доверие киевского князя. А оно им очень понадобится. Что же касается Олега, то сейчас он может обещать заговорщикам все, что угодно. Тем более что большая часть из обещаний вполне правдива. Религию менять Вещий не собирается, ибо сам является, как сейчас любят говорить, закоренелым язычником. Прагматичному князю фортелей Осколда не понять. Да и к тому же приятно, когда твои убеждения помогают тебе добраться до нужной цели.

Татищев так и пишет: «Олег был муж мудрый и воин храбрый, слыша от киевлян жалобы на Оскольда и позавидовав области его, пошел с войсками к Киеву».

А позавидовать чему было. Кроме того, что Киев был процветающей столицей сильного славянского княжества, он имел еще очень выгодное расположение. Киев на Юге имел такое же значение для торгового пути «из варяг в греки», как и Новгород на севере. Но Новгород был Олегу уже подчинен, и торговые пути Севера он контролировал. Но путь «из варяг в греки» целиком был намного богаче. Киев обещал богатство, многократно превосходящее все то, что Новгород и Север вообще могли дать. В такой ситуации стоило рискнуть. Тем более что даже в случае проигрыша Олег терял куда меньше, чем киевские подпольщики.

Когда все было готово, Олег, собрав довольно большое по тем временам войско, двинулся в поход. Первой жертвой его амбиций стал Смоленск.

Летописец говорит, что Смоленск Олегу пришлось брать, но, скорее всего, особых усилий для этого прилагать не пришлось. Изначальным Смоленском считается Гнездово, так как археологических слоев до XI века в современном Смоленске не обнаружено. Современный Смоленск начал свое развитие лишь на рубеже X–XI веков.

Первая цель была выбрана не случайно. Это показывает, что Олег хорошо подготовился к войне. Он делал все последовательно, грамотно и уверенно. Его мысли и планы нетрудно проследить.

В районе Гнездово, где проходил путь «из варяг в греки», располагался один из волоков между реками Касплей (левый приток Западной Двины, бассейн Балтийского моря) и Днепром (бассейн Черного моря). Олег не торопясь прибирал к рукам эти ключевые позиции. Они в любом случае ему были нужны.

В VIII–X веках в Гнездове жило немало выходцев из Скандинавии. Именно Гнездово, подтверждая это, дает археологам основную массу находок скандинавских вещей. Со скандинавами Олегу проще было договориться, особенно с позиций силы и тех перспектив, которые новгородский князь мог им предложить. Теперь, когда стратегический волок был ему подконтролен, войско Олега сделало следующий шаг. Это уже была прямая угроза Киеву, прямой вызов Осколду, от которого тот отмахнуться уже не мог.

Олег овладел городом Любеч, охранявшим Киев с севера.

Война между славянским князем Осколдом и варяжским князем Олегом фактически началась с этого момента.

Теперь, когда Олегово войско заняло ключевые рубежи и дорога на юг была открыта, нужно было действовать быстро и решительно. Ждать, когда отреагирует Осколд, было просто самоубийством.

Кто-то другой, например Святослав, стал бы искать счастья в решительной битве прямо у стен Киева. Красиво, мужественно и эффектно. Кто победил, того и город. Олег совсем не таков. Казалось бы, инициатива на его стороне, а он медлит. Казалось бы, надо развивать намеченный успех, а он тянет. Чего-то выжидает, мнется, теряет темп. С кем-то другим все бы окончилось плохо. Но это Олег Вещий: он знает все наперед и на всякий случай у него прибережен козырь в рукаве.

Ничего нового он и в этот раз не придумал. Простое банальное и вероломное политическое убийство с нарушением всех клятв и обязательств. Но если бы Олег не имел союзников среди ближайших доверенных лиц Осколда, то все бы провалилось, даже не начавшись, и тогда варягу с его войском было несдобровать.

Предательство не раз и не два меняло судьбы государств. Много веков историки и летописцы пытались различными способами загладить гадкое ощущение от поступка Олега. В ход шли различные оправдания, но ничего путного из этого так и не вышло. Предательство и измена никогда и ничем оправдаться не могут. Тут спорить не с чем. «Кровь Аскольда и Дира осталась пятном его славы», – подводит итог Н.М. Карамзин. Олег убил Осколда не в припадке гнева, не пылая чувством благородной мести, а хладнокровно и расчетливо. Это не было роковой случайностью, это была подлая западня, хорошо продуманная и прекрасно исполненная. Просто историки, последовав за этими довольно нелепыми и плохо прикрытыми оправданиями и придумками, на которые пустились летописцы, стали сами соревноваться в том, кто же сможет лучше найти смягчающие обстоятельства столь неблаговидного поведения Вещего Олега. Но при этом упустили из виду самое главное: характер Вещего князя, его подход к делу. Именно в ситуации с Осколдом он проявил все свои главные качества, дальше все это, плохое и хорошее, будет лишь повторяться, укладываясь в канву его поведения. В то, чем и характерна его личность. В этом и вам будет нетрудно убедиться.

Итак, интернациональное войско Олега подошло к Киеву, но, как это ни странно, ни он, ни его варяги не рвутся в бой. Их вождь лично предлагает перемирие. Олег предлагает Осколду поговорить и решить дело миром. Понятно, что переговоры могут проходить лишь на нейтральной территории, ибо Олег не настолько глуп, чтобы ехать в Киев. Осколд тоже не мальчик. Ехать одному или даже вдвоем в стан потенциального врага? Нет уж, увольте, всякого на веку насмотрелись. Но окружение киевского князя настаивает. Мало того, приближенные едут с ним, чтобы гарантировать безопасность Осколда. Они уверяют его, что лучше договориться миром, а не лить зазря кровь. Дальше все просто и известно. Выезд на переговоры, засада из отряда верных варягов, и меч под ребро. Все! Война больше не нужна. Вот так, ценой всего лишь одной жизни, Олег покоряет Киев. Одно предательство стоит вероятной утраты жизни сотен отважных бойцов. В этом Вещий весь. Все остальные придумки про Игоря, про варягов Аскольда и Дира, про законность и наследственность всего лишь выдумки. Но всю их нелепость мы уже разбирали детально в другой книге и повторяться не будем. Напомним лишь, что эту же версию подтверждает и Татищев в своем труде: «Блаженный же Осколд предан киевлянами и убит был и погребен на горе, там, где стояла церковь Святого Николая, но Святослав разрушил ее, как говорят».

«А где же тогда Игорь, позвольте спросить?» – удивленно задвигает бровями любознательный читатель. Не переживайте, про него не забыли. Сейчас появится и он.

Войска Олега занимают Киев. Теперь уже дело местных соратников по борьбе, чтобы все прошло тихо и без вспыхнувших в городе мятежей. В этот раз победители не собираются ни грабить горожан, ни обижать их, в отличие от «Сокола»-Рюрика. Они пришли здесь жить. Дальше все идет по накатанной. Все договора, даже те, что уже скреплены кровью Осколда, должны подтверждаться чем-то еще. Чем? Олег женат. Сыновей у него нет, но есть дочь. Вот ее брак с сыном кого-то из влиятельных местных нобилей, активно сотрудничающих с Олегом, и должен навечно скрепить содеянное злодеяние. Этим сыном и является пока еще малолетний Игорь. Князь славянский. Именно от него, а не от залетевшего на огонек «Сокола» и пошла в будущем вся династия, известная нам под странным названием Рюриковичи. Олег добился своего. Он знает, что теперь и его дочь, и его внук будут законно править Киевом. Он для этого сделал все.

Все довольны. Олег правит на законных правах, как и в Новгороде. Повода к бунту нет, ибо обиженных и недовольных или не осталось, или они понимают, что их вождь мертв и теперь что-то исправлять уже поздно. Теперь лучше приспосабливаться. К тому же Олег любит широкие картинные жесты, которые понимает и уважает толпа или, если хотите, простой люд. Вещий со всеми подобающими почестями хоронит коварно убитого им князя, выказывая тем самым ему глубокое уважение. Этот поступок как бы подводит черту под войной Севера и Юга. Князь Осколд в могиле. Репрессий не предвидится. Вера осталась. Теперь мы одна семья. Гонений не будет ни для христиан, ни для сторонников погибшего князя. Олег совсем не реформатор. Он за стабильность и богатство.

«Да будет Киев матерью городов русских», – объявил Олег, удобно расположившись в городе со своей дружиной. Это заявление должно было тоже успокоить киевлян, ибо они как были, так и остались столицей и не будут подчиняться Новгороду. Что было бы вполне естественно. Но для Олега Новгород уже прошедший этап. Сейчас он стал князем киевским и тем самым объединил два основных центра восточных славян. Правда, северный, так сказать, родной, оказался в подчиненном положении, хоть и на правах победителя. Вот так бывает. Мало того, одним из первых своих декретов новый киевский князь тут же обложил свои бывшие владения налогом. Он обязал Новгород давать ежегодно 300 гривен на содержание его варяжской дружины. Олег никогда ничего не забывал, особенно когда дело касалось денег. А сумма эта по тем временам немалая. Но Вещий – хваткий борец за денежные знаки. У него все просчитано и задокументировано. Копейка к копейке, а белка к белке. И все это под строгим учетом и контролем.

Чтобы оценить, велик ли этот налог, пробежимся по тогдашним ценам. Что почем было тогда на рынке? На три гривны можно было купить прекрасного боевого коня, достойного носить на себе князя. А боевой конь стоил двадцати коров или десяти обычных коней. Этих же денег стоил хутор на пять-семь дворов. Или боевая морская ладья, которая стоила те же самые 3 гривны. А на одну гривну можно было купить вола. Половецкая пленница продавалась бы по ногате, т. е. половине куны, что было намного меньше гривны. В деньгах оценивалась не только свобода, но и жизнь, а так как жизнь дороже свободы, то она и ценилась выше, и все в тех же самых гривнах. Например, за убийство ремесленника, дядьки, пестуна или за кормилицу нужно было заплатить 12 гривен. Повара, конюхи и купцы стоили дороже, уже по 40 гривен. Такая же сумма выплачивалась за смерть «всякого Людина, то есть свободного человека, Русского (Варяжского племени) или Славянина».

Так что, выиграл Новгород от победы Вещего Олега или проиграл, судите сами. Главное, что сейчас оба эти города входили в образование, которое именовалось Киевской Русью. Кстати, именно по этой причине Олега и величают создателем Древнерусского государства.

Казалось бы, Олег получил почти все, о чем только мог мечтать. Отдохни, попей кваску из золоченых кубков, поваляйся на мягкой пуховой перине, съезди на охоту, развейся, поэму в стихах напиши в крайнем случае. Но Олегу отдыхать пока некогда. Чтобы больше привязать к себе киевлян, нужна маленькая победоносная война. И хитроумный киевский князь Олег находит первого своего противника. Кто же тот злобный ворог, победа над которым возрадует всех киевлян поголовно и поход на которого должен возжечь их сердца праведным гневом и ненавистью? За ответом далеко ходить не нужно. Он лежит на поверхности.

Это – древляне. Они всегда жили с полянами как кошка с собакой. Вот он, враг ехидный и коварный, прямо под боком. Свободолюбивая славянская земля, которая ни перед кем не склоняла головы.

Покорить древлян не удавалось никому, а с полянами у них были давние счеты. Когда-то древляне, пользуясь своей силой, сами теснили полян с насиженных мест. Время прошло, но старая вражда не затихла. Обратил на древлян внимание и грозный киевский князь Осколд. Воитель быстро развязал войну против западных соседей полян – древлян и уличей: «и беша ратнии съ Древляны и съ Улици» (Новгородская I летопись младшего извода). Правда, чем закончилось дело, летописи не сообщают, констатировав лишь сам факт инициативы Осколда в развязывании боевых действий. Невольно складывается впечатление, что неистовому князю было ровным счетом все равно с кем воевать. С Византией или древлянами, с печенегами или уличами, с болгарами или варягами. Даже «Соколу»-Рюрику успел Осколд между делом навезти! Вполне возможно, что древляне попали в эту компанию для кучи, как ближайшие соседи.

Но у Олега все было иначе. Ему нужны были именно древляне! Да и войско уже было собрано, под рукой, чего его зря кормить. Усилить рвущимися в бой полянами и срочно идти на врага. Вновь загремели барабаны войны.

Поход прошел успешно. Олег варяжским сапогом растоптал древлянскую свободу. Каленым железом выжигал Вещий любое сопротивление, показывая всю серьезность своих намерений. Однако если прислушаться к голосу Н.М. Карамзина, то это была просто песня, а не поход! «Там, среди лесов мрачных, Древляне свирепые наслаждались вольностию и встретили его с оружием, но победа увенчала Олега, и сей народ, богатый зверями, обязался ему платить дань черными куницами». И прослезился великий русский историк! Просто удивительно, с какой теплотой и нежностью отзывается о закабалении викингом свободного славянского народа Николай Михайлович. Кровь и смерть отважных воинов и слезы славянских дев его нимало не трогают. Впрочем, древляне не только Карамзину не угодили, они, похоже, раздражают большинство исследователей. Только вот непонятно чем – тем, что пришлым варягам подчиняться не хотели да одного одуревшего от жадности и безнаказанности князя пополам разодрали березами?

Но вернемся к Олегу. Как бы бесстрашно древляне ни противились, им все одно пришлось уступить. Совладать с силой, собранной Вещим, у них не было возможности. Первый раз в своей истории они покорились. Однако еще не раз древляне проявят свободолюбивый характер. Не одному киевскому князю придется усмирять их попытки восстановить былую независимость.

Видимо, чтобы угодить полянам, а заодно и пополнить свой бюджет, Олег, не стесняясь, облагает древлян тяжелой унизительной данью. Такой, какой славян не обкладывали ни хазары, ни варяги. Черная куница с дыма, когда все платили по белке! Это просто несоизмеримо! Это подчеркивают и летописи, они так и говорят, что Олег обложил древлян данью тяжелой! Сейчас бы это назвали полным произволом и беспределом.

Вот оно, истинное лицо славянского освободителя! Об этом мы уже не раз рассказывали в других работах, поэтому повторяться не будем. Кстати, забавно, что некоторые популяризаторы от науки считают Олега древлянином. По их логике получается, что он жестоко закабалил свой родной народ, пустив ему кровь и надев ярмо на шею. Но только сих «исследователей» это нимало не смущает.

Дальше начинается хазарская война.

Зная от лазутчиков бедственное положение Хазарского каганата, Олег наносит по нему удар. По обидчику и душителю славян. Вздымая яростно свой меч мозолистой рукой, Олег идет мстить хазарам за все «славянские унижения», неся им, мир покой и, наконец, свободу от хазарской зависимости и дани.

Кто же становится жертвой этого «освободительного» похода?

Вы удивитесь, но это славянские племена северян и радимичей. Каганат не смог помочь своим данникам, поэтому они сопротивлялись «освободителю» как могли сами. Но Олег был сильнее. Само это сопротивление, нашедшее отражение в летописях, уже выглядит удивительно, но на этом чудеса не кончаются. Олег освободитель накладывает на «освобожденные племена» ту же дань, что они давали хазарам. При этом летописцы в своих работах подчеркивали, что, в отличие от древлян, на них «возложили легкую дань». То есть радуйтесь, славяне, отскочили!

«Верность и доброе расположение Северян были ему всего нужнее для безопасного сообщения южных областей Российских с северными», – умиляясь, сообщает читателям Карамзин. Вытирая при этом очередную слезу. Для чего Олегу нужны были именно Северяне, точнее их полное и безоговорочное подчинение, Николай Михайлович подметил верно. Олег в очередной раз проявляет себя умелым стратегом.

Об итогах русско-хазарской войны Н.М. Карамзин рассказывает легко и непринужденно, словно вальсируя: «Таким образом, соединив цепию завоеваний Киев с Новымгородом, Олег уничтожил господство Хана Козарского в Витебской и Черниговской губерниях. Сей Хан дремал, кажется, в приятностях Восточной роскоши и неги: изобилие Тавриды, долговременная связь с цветущим Херсоном и Константинополем, торговля и мирные искусства Греции усыпили воинский дух в Козарах, и могущество их уже клонилось к падению».

Самое верное в этом пассаже то, что могущество каганата клонилось к закату. А вот дремать на подушках в роскоши и неге кагану последнее время не удавалось. Только успевал поворачиваться, чтобы свое удержать, тут не до новых завоеваний. Волны кочевников накатывались на Хазарию, и воины кагана рубились изо всех сил, сдерживая этот страшный натиск. Тут не до жиру, быть бы живу. Олег, трезво оценив ситуацию, лишь взял то, что плохо лежало.

На этом хазарская война Олега, о которой столько любят разглагольствовать различные деятели от истории, была окончена. Никакой другой информации вы в летописях и зарубежных источниках не найдете.

Первые успехи окрылили Олега, и он, пользуясь возможностью, решил подмять под себя все территории, до которых еще можно дотянуться. Хазарское войско на их защиту не придет, у кагана своих дел хоть отбавляй! Но ведь ситуация может и поменяться. Поэтому надо «освобождать» всех и сейчас! И «освободительный» поход продолжился. Но дальше все стало складываться уже хуже. Проще говоря, армия Олега забуксовала. И это неудивительно. Все окрестные славянские земли уже знали, кто к ним идет и зачем. Почему-то, возможно, что по своей природной неразумности, славяне остервенело цеплялись за хазарскую неволю и не желали освобождаться. Олегу и его войску пришлось применять силу. И как следствие, вытоптанные пашни, сожженный и разграбленный урожай, вереницы пленных и кровь тех отважных воинов, что встали с оружием в руках на пути «освободителей».

К югу от устья реки Рось, в районе большой днепровской излучины, находился славянский союз уличей. К западу от них, по берегам Нижнего и Среднего Днестра, сидел славянский союз тиверцев. В древности Днестр называли Тирас, и союз славян стал называться по старому имени реки. Жадные хазарские лапы до них не дотягивались. Для того чтобы Олегу и его войску не удалось их освободить, славяне объединились в союз. Больше года длилась война. Обе стороны потеряли в ней много славных воинов, но уличи и тиверцы выстояли. Их мужество превозмогло силу Олеговых викингов. Они отстояли свои земли, а киевлянам пришлось уйти ни с чем. Кстати, об этом периоде действий Вещего Олега Карамзин стыдливо умалчивает. И правда, зачем порочить «победоносные знамена сего Героя, развевающиеся на берегах Днестра и Буга».

Поставив на колени несколько больших славянских племен, Вещий князь смог немного отдохнуть от трудов праведных, наслаждаясь миром, покоем и богатством. В ряде подчиненных городов Олег поставил для управления своих наместников – «мужей». То же самое делал в северных землях Рюрик, если вы помните. Почти ничего в этот период не нарушало на Руси спокойствия. Кроме одного случая, о котором мы не можем не упомянуть. Ибо для Олега он тоже характерен.

Под 898 годом «Повесть временных лет» упоминает о появлении под Киевом венгров. Это произошло в ходе их миграции на запад. Воинственное, но несколько потрепанное в боях племя угров, шедшее с восхода на закат, уже несколько недель становилось на стоянки вблизи южнорусских городов, притесняя местных жителей. Мирно кочевать угры были не приучены. И вот они подошли к самому Киеву, расположив свои шатры прямо у стен города. Выглядело это актом устрашения. Угры – это как раз те самые псы войны, которых так часто спускал с цепи хазарский каган. Они были опасными противниками, которые могут наделать много бед. Правда, пока угры не имеют за собой большой силы и, проходя через земли полян, стараются не причинять им особого вреда. Они не крадутся, как воры, избегая противника, но и не лезут на рожон. Но вот они уже у киевских стен и, возможно, настроены не слишком дружелюбно. Кочевники устали от этих бесконечных переходов, им нужна новая территория. Они обозлены. Они воинственны. Они голодны. Им нужен отдых. Для Киева и его окрестностей они прямая угроза.

Чтобы в этой ситуации сделал князь Осколд или Святослав? Даже гадать не нужно. Дружину на коней – и в поле, бить врага, искать славы. Что делает Олег? Искать славы ему не нужно. Биться с уграми, изгоняя их из своих земель, он не желает. Сейчас Вещий занят подготовкой другого, более глобального проекта, и терять своих воинов в ненужных сечах, не дающих ничего, кроме славы, он не хочет.

И что делать в таком случае?

Олег идет на переговоры. Ущербом для своей чести он это не считает. Наоборот, нормальное, цивилизованное решение проблемы. Как говорится, нужно садиться за стол переговоров и договариваться.

Олег находит нужные аргументы для угров. И этот аргумент – деньги. Проще говоря, он откупается. Ни один другой князь так бы не поступил. Но у Олега прежде всего холодная голова и отсюда преобладание трезвого расчета. Дальше летописец сообщает, что угры воевали волохов, мораву, чехов, фракию, но не полян и не Киев.

Тем временем, под 903 год летописец вновь вспоминает об Игоре и сообщает, что тот подрос. Теперь он вошел в возраст и может жениться. Свадьба дело решенное: раз жених готов, дело осталось лишь за невестой. Ее, как вы помните, в Киеве нет, она живет с матерью в Новгородской области. Как рассказывает летописец, Олег привозит в Киев юную Ольгу, будущую жену Игоря из Плескова (Пскова). Правда, есть вариант, в котором вместо Плескова называется Изборск, что, скорее всего, вернее. Из этого сообщения можно сделать следующий вывод – мнение Игоря в этом вопросе не учитывалось вовсе, ибо жену ему избрал и предоставил по собственному выбору Олег. И это случилось не только по малолетству жениха. К этому моменту невесте исполнилось всего десять лет. Возможно, что и жених был не намного старше. Но приходит пора уже и детям приобщаться понемногу к государственным делам. Времена такие настали.

Чтобы закончить с этой свадьбой, добавим, что никакой перевозчицей через реку, как сказано в «Степенной книге царского родословия», Ольга не была и быть не могла. И мала еще была для этого, и должность не позволяла. Ибо она была княгиня, а не крестьянка. «К тому видим, что все князи и прежде и после женились на дочерях княжеских, а на крестьянских ни единого», – подводит итог В.Н. Татищев. Кстати, Карамзин и здесь пытается добавить елея, но вновь получается несколько невпопад: «В 903 году Олег избрал для Игоря супругу, сию в наших летописях бессмертную Ольгу, славную тогда еще одними прелестями женскими и благонравием». И снова прослезился! А какими женскими прелестями и благонравием могла прославиться юная десятилетняя княжна, остается только гадать.

За это время Олег и его ближайшее окружение, которое в основном происходило из варягов, довольно быстро ославянились. Подражая своему конунгу, его воины вступали в брачные связи с местным населением, сливаясь с ним уже в следующем поколении. Для многих из них Киев стал родным домом. Здесь они и решили навсегда обосноваться. Варяги IX–X веков вообще питали слабость к славянским девушкам, которые во все времена отличались красотой, и охотно на них женились. Таким образом, варяжская община не замыкалась в себе, а, наоборот, активно размывалась. Через несколько поколений они навсегда растворятся в славянском народе, а вот тяга к славянским девушкам у них останется еще надолго. В первой половине X века термин «русы» приобретает больше социальное значение, обозначая дружину князя и его ближайшее окружение, а не национальный признак. «Сверстники Игоревы, подобно ему рожденные между Славянами, без сомнения, говорили языком их лучше, нежели Скандинавским» (Н.М. Карамзин).

Итак, отыграв свадьбу дочери, Олег приступает к тому, о чем думал и мечтал все последние годы. Дело, которое он затеял, возможно, было не столь эпохальным, поскольку и до него славянские князья ходили на Византию, но таких далеко идущих и перспективных планов ни один из этих походов не имел.

Олег задумал дело воистину грандиозное.

Как вы понимаете, мы плавно переходим к русско-византийской войне 907 года и легендарному походу князя Олега на Константинополь.

Подвинув могучим плечом хазарские границы, Олег обратил свой хищный взор на юг. «Освободив» славян из-под гнета Хазарского каганата, можно было замахнуться и на другой не менее заманчивый и желанный объект, давно привлекающий жадные взоры как славян, так и варягов. Это была утопающая в золоте и роскоши Византийская империя.

Почему удар по ней был нанесен именно сейчас?

Это совсем не случайность. Вещий Олег ничего не оставлял на волю случая. Грамотное планирование было его сильной стороной. Он умел ждать, а момент для атаки умел выбрать, как никто другой. Он никогда не нападал на того противника, который мог не просто умело обороняться, но и дать сдачи. Его не волновала воинская слава. В отличие от Святослава, Вещего волновал лишь результат. Варяга интересовала лишь победа, а не путь к ней. И если шансы на нее были невелики, Олег не пытался добиться желаемого любой ценой, ставя на карту все. Сейчас он готовился штурмовать двери рая.

Что же происходило в данный момент с Византией? Почему Олег решился атаковать сверхдержаву раннего Средневековья? Давайте проследим хронологию неудач и бедствий, поставивших могущественное государство на грань катастрофы.

В 902 году арабы захватывают последний оплот империи в Сицилии – Тавромений. Византия теряет свои позиции, а взять быстрый реванш не хватает сил.

Незадолго до этого, летом 896-го, случилась другая катастрофа. Болгарский царь Симеон I двинул на юг свои полки и в битве при Булгарофигоне полностью уничтожил ромейские войска, после чего осадил Константинополь. Византии пришлось подписать унизительный для нее мир и уступить Болгарии территории Фракии, выходящие к Черному морю. Мало того, ей приходилось, склонив голову, униженно платить Болгарии ежегодную дань, что происходило исправно вплоть до 913 года. На этом Симеон не остановился: несмотря на мирный договор, он вновь и вновь нападал на Византию, захватывая все новые территории. Болгарин ковал железо, пока оно было горячо.

Другим, не менее опасным врагом Византии на данный момент были сарацины, которые совершали опустошительные морские набеги на ее берега с юга и напирали на византийские сухопутные владения в Малой Азии. К тому же в июле 904 года один из самых дерзких мусульманских пиратов, Лев Триполийский, захватил имперский город Фессалоники. Изначально Лев с помощью подкупленных им греческих предателей замышлял захватить сам Константинополь. Но когда он неожиданно для себя столкнулся с сопротивлением, то, недолго думая, ретировался и напал на Фессалоники. Сарацинский флот состоял из 54 кораблей, на борту каждого из которых было по 200 бойцов. Этого вполне хватило для выполнения задуманного. Фессалоники подверглись разграблению. Захватив 22 000 пленников, корабли неукротимого Льва отбыли без помех на Крит. Что удивительно, византийский флот под командованием друнгария Имерия не смог им помешать, оставаясь практически безучастным свидетелем трагедии. Возможно, византиец выжидал, опасаясь, что в открытом столкновении ему не выстоять. Но на этом унижения для империи не закончились.

В это время в Византии правил император Лев VI Философ. Само прозвание императора явственно говорит о том, что человек он был, мягко говоря, не военный. Больше был известен как церковный оратор и поэт. А это было совсем не то, что сейчас было необходимо империи. Не тот был момент, чтобы перековать мечи на орала. К тому же человеком он был несчастливым и неудачливым. Философ трижды вступал в законный брак, и все три его жены скончались, оставив его вдовцом. Однако тяга Льва к супружеской жизни была настолько велика, что он решил вступить в брак и в четвертый раз, что противоречило церковным законам и накалило его отношения с Церковью. Придворный священник, не осмелившийся перечить базилевсу, против воли патриарха обвенчал императора Льва и Зою Карбонопсину. В ответ патриарх Николай наложил на Льва епитимью. И вместо того чтобы охранять свои границы от внешних врагов, которых имелось в достатке, Философ погряз в церковных дрязгах и спорах. Границы были уязвимы, мало того, уязвим стал сам Константинополь.

В том же неудачном для него 904 году базилевс был вынужден отправить посольство к болгарскому царю Симеону с напоминанием о том, чтобы он соблюдал подписанный им договор так же, как соблюдает его Византия. Чтобы не бесчинствовал, не захватывал новые территории и довольствовался оговоренной данью, которую Византия своевременно выплачивает. Единственным светлым пятном на фоне всех этих безобразий была победа Андроника Дуки в битве при Мараше. Но даже этот эпизод не принес радости императору и закончился для империи плачевно. Буквально через два года, осенью 906 года, был раскрыт заговор против Философа, во главе которого стоял один из лучших полководцев империи – Андроник Дуки. В этом же заговоре был замешан патриарх Николай Мистик, тот самый, что наложил епитимью на Льва VI за самовольный четвертый брак с Зоей Карбонопсиной и отказывался ее снять. От такой жизни у базилевса должен был начаться хронический разлив желчи. Но в этот раз обошлось, поскольку Андроник Дука удрал к арабам, а мятежный патриарх оказался в опале. И все это происходило на фоне яростного арабского натиска на рубежи империи с востока и юга. Ситуация не просто сложная, она почти катастрофическая. А Лев Философ сидел в столице и философствовал на тему личной жизни.

Такой противник был Олегу по зубам. Но он был, как всегда, осторожен и прагматичен. Пока он лишь собирал информацию, анализировал ее и выжидал. А известия радовали, но в то же время заставляли задуматься и поспешить с принятием решения.

Один из столпов отечественной историографии, Н.М. Карамзин, писал: «Олег, наскучив тишиною, опасною для воинственной державы, или завидуя богатству Царьграда и желая доказать, что казна робких принадлежит смелому, решился воевать с Империею».

Карамзин, при всей своей любви к Олегу, явно недооценивает его. В планы Олега входило куда больше, чем просто экспроприировать казну робкого, склочного и незадачливого монарха. В этот раз одной казны было недостаточно.

Вести в те времена расходились не так быстро, как это происходит сейчас, но в конце концов всегда достигали нужных ушей. Особенно тех, кто в этом заинтересован. А у Олега свои «уши» были везде, в том числе и в Константинополе. Русские купцы свозили киевскому князю новости со всего света. Олег видел, что происходит с Византией, а потому просто должен был успеть ухватить свой кусок, пока его не отобрали другие. Желающих было хоть отбавляй, и мешкать было нельзя.

Олег собирает армию и отправляется в поход на Константинополь. Планируя такую дальнюю и архитрудную экспедицию, Олег, в отличие от того же Осколда, мало чем рисковал. Что происходило в империи, вы уже видели. Никакого серьезного отпора Вещий не ждал, но тем не менее подготовился к войне серьезно. Он вообще ничего не оставлял на волю случая. Базилевс Лев прекрасно знал, кто такие русы, еще задолго до прихода Вещего Олега. Недаром в своем военном наставлении, написанном около 905 года (а как вы помните, наставления – это было все, на что Лев был способен), в главе о морских сражениях император сделал довольно интересное наблюдение. Он отметил, что враждебный народ, «так называемые северные скифы» (именование русов в византийской традиции), использует небольшие быстрые корабли, поскольку они не могут иначе выйти из рек в Черное море.

Поход подробно описан в «Повести временных лет». Правда, некоторых историков, вроде Л.Н. Гумилева, смущает, что он не упомянут ни в одном византийском или ином источнике, кроме древнерусских летописей, а раз так, то значит, что никакого похода Олега на Византию не было. Это, конечно, серьезный аргумент, веский, можно сказать, тяжелый, как молоток. Но позволим себе с ним не согласиться. Не только потому, что, в отличие от Гумилева, мы привыкли больше доверять русским источникам, но и потому, что есть и другие, пусть и косвенные, подтверждения этому событию.

В «Истории» Льва Диакона, византийского писателя и историка, принадлежащего к придворным кругам, есть свидетельство реальности пусть и не самого похода, но договора, подписанного Олегом и Львом. Базилевс Иоанн Цимисхий во время переговоров со Святославом упрекает его в том, что его отец, князь Игорь, «презрев клятвенный договор», вероломно напал на византийскую столицу. А.Г. Кузьмин, исследуя текст «Повести временных лет», предположил, что летописец использовал греческие или болгарские источники о походе Олега.

Та же самая «Повесть временных лет» в описании похода Игоря в 944 году передает «слова византийского царя» к князю Игорю: «Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и еще к той дани». Если поискать, то таких нюансов можно найти довольно много. Да и сами подробно изложенные тексты договоров, включенные в «Повесть временных лет», свидетельствуют о том, что поход не был вымыслом. Слишком сложно для летописца было выдумать такой текст, к тому же не один, а целых два, да и еще проследить, чтобы они были в меру похожи. Проще было описать, чего Олег потребовал своими словами, и все. Кстати, так чаще всего летописцы и делали. Трудно было вставить в официальный текст такую грандиозную придумку по объему и фантазии, да еще чтобы все это было гладко и логично. В это трудно поверить. Особенно видя, как до этого летописцы справились с задачей по привязке Рюрика к Игорю или пытаясь смягчить убийство Олегом Оскольда. Как-то у них не сильно удачно вышло, и вдруг такой прорыв. А вот приукрасить действие, создать легенду – это святое дело, без этого что раньше, что сейчас просто никуда. А Олег по прозванию Вещий для этого самый благодатный персонаж, ибо имеет слабость к рисовке и картинным жестам. Поэтому и выдумка часто так похожа на правду.

Кстати, в этом умозаключении нас поддерживает и В.Н. Татищев, а потому не преминем и воспользуемся его ответом, как будто специально данным Гумилеву и иже с ним: «По обстоятельствам же видимо, что он не со слов, но с каких-либо книг и писем из разных мест собрав, в порядок положил, например, войны с греками Кия, Осколда, Олега, Игоря, Святослава и пр., о которых греческие и римские тех времен писатели подтверждают. Договоры с греками до него лет за 150, со слов так порядочно написаны быть не могли, ибо все их включения так несомненны, что за точные списки счесть можно».

Прежде чем приступить к рассмотрению самого похода, обратим внимание на одну небольшую, но немаловажную деталь, которая достаточно четко показывает расстановку сил и штатное расписание в Киевском государстве.

Олег собирается в поход во главе огромного войска, но Игоря с собой он не берет. Как пишет Карамзин, «правитель не хотел разделить с ним ни опасностей, ни славы». Забавно. Игорь дорос уже до того, чтобы жениться на Ольге, а до похода еще не дорос. Все это говорит лишь о том, что Игорь на самом деле был еще мал. И именно поэтому с браком могли поторопиться, чтобы скрепить, наконец, свадьбой тот союз, который привел Олега к единоличной власти в Киеве. Игорь пока лишь потенциальный наследник, не допущенный к власти ни в силу возраста, ни в силу своего положения. Дальше все просто и понятно.

«В год 6415 (907). Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял же с собою множество варягов, и словен, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи: этих всех называли греки Великая Скифь. И с этими всеми пошел Олег на конях и в кораблях; и было кораблей числом 2000» («Повесть временных лет»).

Вещий поставил ради такого дела под ружье всех, кого только мог собрать сам и привлечь как союзников. В этом походе и варяги и славяне заодно. Они вместе идут в бой, но не на исконного и лютого врага, а на государство, за счет которого можно неплохо поживиться. Приобрести славу воинскую и заметно поправить дела финансовые.

Олег пошел в поход, который обещает князю бессмертие. Конная дружина движется по берегу, основное войско движется водным путем и приблизительно с тем же темпом. Как любят говорить некоторые современные историки, вот с этого момента начинаются чудеса и легенды. Короче, фантазии. Мы уже знаем, что летописи порой склонны к преувеличению, но давайте разберем, насколько же в самом деле фантастично и невозможно то, что они рассказали нам об этом великом походе.

Первое, что сразу вызывает вопрос, – это количество кораблей. Летопись дает нам число в 2000 по 40 человек на каждом. А это, ни много ни мало, 80 000 войска без учета конницы. Скорее всего, летопись, как это часто случается, преувеличивает численность русского войска. Однако в том, что оно было большим и грозным, можно даже не сомневаться. Во-первых, Олег был не из тех, кто рискует. С малым войском, учитывая те цели, которые он наметил, князь бы никогда в пределы империи не сунулся. Ведь это был не просто грабительский набег мелкого, но отважного хищника с целью урвать жирный кусок и быстро смыться. Нет! Киевский князь Олег шел разом обеспечить свое будущее и будущее страны, а потому ему нужно было показать товар лицом. Или, если хотите, напугать, и напугать крепко.

Во-вторых, Олег не случайно собрал в войско кривичей, древлян, радимичей, северян, дулебов. Он даже умудрился убедить пойти вместе с ним в поход упрямых тиверцев, с которыми так долго воевал, но так и не смог покорить. Это не вассалы, это полноправные союзники. Князь даже чудь с собой взял, которая ему тоже не была подчинена, да и добираться ей до Киева было не близко. Однако востребована оказалась и она. Какая бы она ни была, а Византия долгое время была и еще долгое время будет Византией. Поэтому одно только перечисление племен и народов, выступивших под стягом Олега, уже должно было внушать уважение. И если князь их собрал всех под свои знамена, то, значит, и собирал не с бору по сосенке. В поход шли лучшие из лучших. Понятно, что многочисленные подданные и союзники тоже выступали с ним не из чувства национальной гордости и патриотизма. Они отправлялись поправить свои материальные дела. Каждый боец его войска знал, что такое Византия и зачем он туда идет. Цели богаче этой в обозримом будущем ни у кого не предвиделось. Казалось, жажду золота этой орды не утолят все богатства Царьграда.

Однако если кому-то покажется, что цифра в 80 тысяч войска все же является чрезмерным преувеличением, то он может обратиться к исследованиям Ганса Дельбрюка и его последователей о возможных размерах средневековых войск. Там все рассчитано чисто математически на основе необходимого количества провианта, фуража, конского ремонта и его же износа, пропускных способностей дорог и прочего, и прочего, и прочего.

Еще раз хотим напомнить, что противником Олега была Византия, несокрушимо стоящая уже свыше 500 лет, пережившая и похоронившая множество своих врагов. Ее слабость можно было использовать, но для этого империю нужно было крепко напугать. А для этого нужно большое войско. Горстка самых отчаянных головорезов была бы не в силах заставить трепетать до икоты даже этого императора. В лучшем случае Олег, пограбив вдоволь, ушел бы назад. Но его целью был не банальный грабеж. Вещий видел будущее, он знал наперед, где и как можно заработать больше, увеличить достаток и славу своего княжества. Это был настоящий политик, это был настоящий вождь. Поэтому сейчас ему нужно было всерьез поиграть мускулатурой. Тогда и договориться будет легче. Опять же, если бы войско было невелико, император, последнее время страдавший от выпавших на его долю неудач и невзгод, мог сгоряча дать команду на атаку. Чтобы его армия вышла за ворота и примерно проучила наглецов, пришедших к его столице и требующих денег. Тогда это была бы полноценная война с неясным исходом. Олег просчитал все. Он был Мудрый, он был Вещий. А драться, это пускай Осколд со Святославом. Так что приуменьшать численность войска, собранного киевским князем, не стоит. Именно поэтому поход и развивался удачно.

Днепр покрылся русскими легкими парусными судами. Путь по могучей реке тоже не был легкой прогулкой. Она сама по себе была непростым противником, не всегда и не везде была гостеприимна и дружелюбна, расставляла свои ловушки и ставила свои непреодолимые преграды из камня, именуемые Днепровскими порогами. Пройти их было дано не каждому, только отчаянные смельчаки были способны на это: кипящие волны и острые скалы, оглушающий грохот воды, бьющий прямо в темя, все это было неприятным, а то и смертельным сюрпризом. Чтобы провести свои суда через эту каменную ловушку, воинам приходилось бросаться в воду в поисках гладкого дна, по самое горло в холодной воде, и таким образом проводить суда между камнями. В особо опасных местах приходилось даже вытаскивать свои суда из реки, чтобы нести на плечах, и при этом одновременно быть готовым к отражению печенегов, которые могли появиться в любое время.

Греки сопротивления не оказывали. Слишком велика была сила, накатившая валом на них. Ведь русы это не болгары! А ромеи и с теми справиться не могли. Лев Философ умел лишь поучать окружающих, а не сражаться. Ну а уж если сражаться, то не с русами, а с церковными служителями. По крайней мере это безопаснее. Лучшая атака – это оборона, глухая оборона. Так решил Лев. Поэтому русское войско уверенно и без потерь продвигалось прямо к Константинополю. Последнее время каждый из врагов империи, как вы заметили, нацеливался прямиком на столицу. Такого не бывало давно. И Олег не был исключением.

Даже когда русское войско подошло вплотную к городу, базилевс не рискнул выйти ему навстречу. Ворота города решительно и намертво затворили. Самое смелое, на что был способен философски настроенный Лев, так это перегородить цепями гавань, надеясь таким образом поставить перед Олегом и его войском неразрешимую задачу. «Греки же замкнули Суд, а город затворили». Суд – старорусское название гавани Золотой Рог в Константинополе, отделявшей столицу от ее предместья Галаты. На берегах бухты стояли мощные каменные башни, между которыми в случае надвигающейся опасности и натягивалась огромная железная цепь, наглухо закрывавшая вход в гавань. В мирное время эта цепь, похожая на огромного ленивого морского змея, покоилась на дне моря и спокойно дремала до того случая, пока в ней не возникала необходимость. Тогда она неспешно поднималась из морских пучин и преграждала всей своей мощью врагу дорогу. Ее не сумели разрушить даже турки, осаждавшие и завоевавшие Константинополь в 1453 году. Долгое время, до самого начала ХХ века, фрагменты этой устрашающей цепи хранились в оружейном музее Стамбула как напоминание. Это простое и в то же время надежное защитное сооружение было создано ориентировочно в конце VII – начале VIII века. Один из византийских источников упоминает о нем под 717 годом. О громадной цепи, защищавшей Константинополь от любого вражеского флота, упоминает и древнеисландская сага, воспевающая подвиги Харальда Сурового, зятя Ярослава Мудрого.

Преодолеть сопротивление такого монстра судам Олега было не под силу. Идти напролом не имело никакого смысла, поэтому логичнее было попытаться эту пресловутую цепь обойти.

Если кто-то считает такое препятствие смешным, то глубоко ошибается. Вот лишь несколько аналогичных эпизодов, произошедших в разные времена, можно сказать от времен библейских до самого что ни на есть Средневековья.

«К сему Дунаан еще присоединил большое препятствие. Он протянул толстую и огромную железную цепь и загородил ею морскую мель, чтобы не только частые камни, но и железная цепь преградили путь Елезвою и не допустили кораблей его по ту сторону» (Страдание святого мученика Арефы).

Морская цепь в Средние века закрывала вход в бухту Пизы.

1667 год. Голландский флот, растянувшись в огромную колонну, поднимается вверх по реке Медуэй. Туда, где на якорях стоит абсолютно беззащитный британский флот. У Джиллингема путь голландскому флоту преградила цепь, протянутая с одного берега реки на другой. Эта цепь была последней и, можно сказать, единственной надеждой, на которую уповали англичане. Несколько голландских кораблей, поймав парусами попутный ветер, стали таранить цепь, стараясь своим весом разорвать ее.

И главное. 1452 год. Османский султан Мехмед II распорядился взять Константинополь в тесную блокаду, и со стороны моря в частности. Вход в гавань Золотого Рога перекрывала все та же самая, знакомая еще Вещему Олегу цепь. Прорваться сквозь нее турецкие корабли так и не смогли. Чтобы преодолеть это грозное препятствие, турки по суше волоком перетащили целую эскадру.

Ничего не напоминает?

Итак, встретив серьезное и непреодолимое препятствие, Олег высадился на берег, приказав вытащить на сушу и корабли. Лично убедившись, что вход в гавань Золотой Рог надежно перегорожен цепью и его флоту не прорваться, князь нисколько не смутился. Во-первых, у него была конница, которая спокойно обошла хитроумное препятствие по берегу. Дальше, судя по рассказу летописи, «вышел Олег на берег, и начал воевать, и много убийств сотворил в окрестностях города грекам, и разбили множество палат, и церкви пожгли. А тех, кого захватили в плен, одних иссекли, других замучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как обычно делают враги» («Повесть временных лет»).

Все происходило, как и во время походов Осколда и как будет происходить во время набега Игоря. Местному населению – никакой пощады. «Они плавали в крови несчастных, терзали пленников, бросали живых и мертвых в море» (Н. М. Карамзин). Мольбы о пощаде не трогали сердца русских воинов. Страх объял империю. Жители Царьграда могли со стен наблюдать весь этот ужас, но поделать ничего не могли. Николай Михайлович говорит, что горожане «сидели в стенах Константинополя и смотрели на ужасы опустошения вокруг столицы; но Князь Российский привел в трепет и самый город». За стенами бушевало зарево огня, за стенами тек жар. Людям было страшно, тщетно возносили они молитвы, зря они призывали императора, ибо тот безмолвствовал. Оставалось лишь броситься со стен от тоски, поскольку русы своими «зверствами горы вгоняли в дрожь». Беспощадному разгрому подверглись беззащитные монастыри, ибо строгий взгляд древних икон не мог остановить русские дружины.

Древнерусское войско, состоявшее, помимо княжеской дружины, из свободных славян-общинников, славилось своей храбростью и ратным умением, о чем неоднократно писали очевидцы из разных стран. Но под стенами Царьграда противостоять ему было просто некому. Так что оба эти качества остались до времени не востребованы.

Олег разделил полки на две части, у каждой из которых была своя задача, тем более что прямого штурма Константинополя он не планировал вовсе. Первая, возможно большая, часть войска под его личным предводительством опустошала окрестности города. Делали они это, как уже отмечалось, жестоко и беспощадно, о чем и свидетельствует летопись. Олегу нужно было хорошо припугнуть византийцев, показав силу своего войска, его агрессивный настрой и, возможно даже, его жажду крови и наживы. С этой задачей княжеские бойцы прекрасно справились. Зацвели вокруг столицы огни, оставляя после себя черные пепелища. Груды развалин оставались там, где прошли русские дружины. Угостили русские греков кровавой баней. Теперь густой запах гари обнимал цветущую столицу, а по небу текли реки черного дыма. И не было видно людским страданиям конца. Летописец не замалчивает «подвиги» воинов Олега, он их просто перечисляет, подводя этим философский итог: война, она и есть война.

Это было страшно, но несмертельно, ибо ладьи Олега под стенами Царьграда еще не появились. Значит, цепь добросовестно держит их, и вреда с этой стороны ожидать не приходится. Вещий предвидел это. Поэтому вторая часть войска занималась привычным для русов и славян делом – перетаскивала ладьи волоком по суше. В обход цепи. Проблема была в том, что судов было огромное количество. Но это вопрос решаемый. На Руси издавна перевозили на катках легкие суда через водоразделы между большими и малыми реками. Даже на главном водном пути «из варяг в греки» было немало «волоков», т. е. участков суши, на которых суда приходилось тащить на катках или просто нести на руках. Поэтому Новгородская I летопись младшего извода (сохранившая более древний летописный текст, нежели «Повесть временных лет») буднично сообщает, что сначала Олег повелел вытащить ладьи на берег. Подразумевая, что это было сделано для того, чтобы волоком перетянуть их в обход цепи. Суда у варягов и славян были легкими, не зря на них и находилось не более 40 человек. Это не византийские дромоны. В арабском труде «Табаи аль-Хайа-ван», принадлежащем Марвази (написанному около 1120 г.), есть ссылка, что, по преданию, несмотря на поставленные в заливе цепи, русские достигли Константинополя, обойдя их посуху. Только вот под парусами или без таковых, ученый араб не уточнил.

Что же касается передвижения судов русов по суше, Олегу не нужно было ставить на колеса одномоментно всю свою флотилию. Для такого мероприятия колес не напасешься. Но это было и не нужно. Ладьи требовалось перевозить постепенно, а дорога была рядом, возможно, та же самая, которой много лет спустя воспользуются и турки. Колеса же могли значительно облегчить тяжелый труд. То же самое можно сказать и о парусах. Зная тягу Олега к красивым рисованным поступкам, это вполне могло и быть, пусть и не на всех судах. Корабли, плывущие по суше, как по морю, пусть и на катках, но зато под парусами, должны были впечатлить врага. А это было сейчас то, что нужно Олегу.

Ладьи на колесах и под парусами встречаются у датского хрониста XIII века Саксона Грамматика в описании подвигов такого же легендарного, как и сам Олег, героя Рагнара Лодброка, или, как его еще называли, Рагнара Кожаные Штаны. Грамматика они не сильно удивляют и не кажутся чем-то нереальным и фантастическим. Рагнар – викинг, и Олег – тоже. Вполне вероятно, что среди норманнов подобная практика имела место.

В итоге тяжелый труд дал свои плоды. Теперь вся бесчисленная русская флотилия занимала бухту и угрожала городу со стороны моря.

Паника затрясла византийские сердца. Испуганные греки предложили Олегу мир и согласились давать дань. В знак своей покорности они выслали русскому войску съестные припасы и вино. «Князь отвергнул то и другое, боясь отравы, ибо храбрый считает малодушного коварным». Насколько верно оказалось это предположение, источники умалчивают.

После этого жеста «доброй воли» русское войско отступило от города, и князь Олег отправил к императору своих послов для фактического подписания юридических бумаг. Летопись сохранила имена вельмож: Карл, Фарлаф, Веремид, Рулав, Стемид. Хочется отметить, что среди самых доверенных лиц, которым Олег доверил принимать капитуляцию империи, были два славянина и три варяга. Киевский князь, в отличие от Рюрика, допускает в свое окружение славян, ставя на ключевые позиции и их. Правда, их намного меньше, чем варягов, но они уже есть. С другой стороны, сильные славянские кланы находились при власти и до Олега, поэтому расставаться с ней они и не собирались. К тому же мы помним, кто привел к власти Вещего.

Итак, Олег заставил базилевса разговаривать с ним на равных. Не с просьбой просителей на устах пришли его посланцы. Они не нищие милостыню просить. Они встали горой мускулатуры и потребовали свое. Дипломатическую вежливость послы дополнили своим видом, просто, грубо и резко. Они победители! Пусть их и считают варварами.

Дальше, как и положено, договор был с обеих сторон скреплен клятвами. Со стороны Руси он был скреплен клятвой, принесенной славянским богам, Волесу и Перуну: «И клялись те своим оружием и Перуном, своим богом, и Волосом, богом скота, и утвердили мир».

Согласно «Повести временных лет», после победы Олег заключил договор на очень выгодных условиях. «Греки уже издавна осыпали золотом так называемых варваров, чтобы они дикою храбростию своею ужасали не Константинополь, а врагов его» (Н. М. Карамзин). В этот раз византийцы разовой выплатой не отделались. Все было намного серьезнее, но при этом и Царьград не оказался в проигрыше, несмотря на большой размер контрибуции. Олег умел предложить, а главное, знал что и кому.

В сам договор мы вчитаемся вдумчиво и степенно. Начнем с выгод материальных, предметных и осязаемых мгновенно. То есть с того богатства, что Олеговы бойцы увезли с собой до дому. Тем более что вокруг этих одноразовых выплат сложилось много легенд, несмотря на всю их очевидность.

Согласно договору Олег получил выкуп из расчета по 12 гривен за каждую уключину. Это не значит, что конные дружинники или кто-то еще из воинов остался без награды, это усредненное число, чтобы удобнее было считать. И все. И не нужно лезть в дебри. Что такое гривна, вы уже должны себе представлять.

Дальше началось главное, то есть то, чего ради и затевался весь этот поход. Во-первых, на Константинополь наложена постоянная дань. К тому же он должен был осуществить отдельные выплаты не только в пользу Великого князя Киева, но князей Чернигова, Переяславля, Полоцка, Ростова, Любеча. Новгород не вошел в список городов, но это объясняется тем, что владыкой и Новгорода и Киева являлся один человек. А именно сам Вещий Олег. Это уже не разовая добыча, какой бы она ни была, это стабильный доход.

Кроме этого, договор, заключенный Олегом, обеспечивал свободу торговли русским купцам в Византии. Приходящие в город русские фактически находились на содержании византийских властей и не платили пошлин. Говоря современным языком, Олег создал для торговли условия наибольшего благоприятствования, что не было обычной практикой Средневековья. Учитывая число русских купцов в Византии, это гигантские суммы, недополученные византийской казной, и огромные прибыли, полученные казной русской. Ведь дома купцы пошлины платили. Это блестящая победа русской дипломатии. Ведь на тот момент именно торговля была двигателем прогресса. Не зря именно за обладание торговыми путями отчаянно боролись и купеческая Хазария, и суровый Север, и заносчивая Византия. После этого похода и изменения русско-хазарских границ Русь могла выйти в этом споре на лидирующие позиции.

Этот договор ставил Русь, которую империя могла продолжать считать варварской, в положение, равное Византийской империи – первому государству мира.

Казалось бы, что же из всего этого выиграла Византия. А выиграла она, как это ни покажется странным, совсем немало. Символом этого выигрыша и стал тот самый легендарный щит, прибитый Олегом к воротам Царьграда. Олег, как всегда, в своем репертуаре. Он не может без красивых жестов. Он создает себе ту славу, о которой должны петь все скальды.

Прибитый к воротам щит не означал унижение Византии и не был напоминанием о ее поражении и уж тем более какой-то зависимости. Этот щит символизировал, что русский князь Олег, по прозванию Вещий, князь Киевский и Новгородский, владыка земель, которые он нарек Русью, берет под свою защиту союзное ему государство, именуемое Византией. И отныне все ее враги автоматически становятся врагами Руси.

Олегу удалось задуманное: его щит вошел в вечность.

Но вернемся к империи. Византийская дипломатия после таких набегов всегда проявляла чудеса выдержки, не разрывая при этом взаимовыгодных торговых отношений. Она лишь принимала меры для сдерживания особо буйных характером варягов. И здесь она оказалась на высоте, несмотря на очевидный проигрыш.

Именно после этого ужасного на первый взгляд события дела во внешней политике Византии явно начинают идти на лад. С этого времени славяно-русские войска участвуют в пограничных византийских войнах с арабами на Сицилии и в других местах.

908 год. Разгром византийским полководцем Имерием флота арабов в Эгейском море. Это первая ласточка. Смертельный враг Константинополя, не держащий своего слова агрессивный болгарский царь Симеон I, тоже на время затихает, поскольку флот русов византийцы используют по отношению к болгарам в качестве одного из сдерживающих факторов.

После знакомства с дружиной Осколда болгары не спешат еще раз испытать на себе мощь русского оружия.

С начала X века Русь выступает в греческих текстах как союзник Византии. Вернувшийся из опалы патриарх Николай Мистик открыто угрожает Болгарии русским вторжением, 700 русских наемников принимали участие в неудачной византийской экспедиции на Крит в 911 году.

Что еще может заинтересовать нас из договора 907 года и последующего договора 911-го, его подтвердившего?

Например, из него мы можем узнать, кто же стоял во главе войска, которое привел в Византию Вещий Олег. Кто был в ближнем круге его людей, которых он рассадил по подчиненным городам, и кто вел в бой княжеские дружины.

Четырнадцать из этих доверенных киевскому князю людей, принимавших непосредственное участие в процессе подписания документов и посольствах, известны нам по именам: Карл, Фарлаф, Вельмуд, Рулав, Стемид. Послы 911 года те же, плюс Инегельд, Гуды, Руальд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост. Еще раз отметим, что представителей славянских земель среди них найти будет довольно сложно. Лишь два имени из этого большого перечня могут быть славянскими. Это все те же: Вельмуд и Стемид, представлявшие Русь в Царьграде, остальные двенадцать явно скандинавского происхождения. Но что характерно, оба славянина присутствуют в обоих посольствах.

Кроме этого, в договоре Руси с Византией хочется выделить еще несколько интересных для нас моментов, наглядно отражающих отношение между двумя державами. 1) «Когда же русские отправятся домой, пусть берут у царя на дорогу еду, якоря, канаты, паруса и что им нужно». Византия готова не только давать возможность беспошлинно работать русским купцам, но еще и отправлять их домой бесплатно, запасая в дорогу всем необходимым. Для купцов это было большим подспорьем.

2) Больше говорит о восприятии греками русских и отношении к ним другой пункт: «Пусть запретит русский князь указом своим приходящим сюда русским творить бесчинства в селах и в стране нашей. И пусть входят в город только через одни ворота в сопровождении царского мужа, без оружия, по 50 человек…»

Это дополнение должно обезопасить мирное византийское население от буйных русских гостей, которых они явно побаиваются. Поэтому в город с оружием купцам из Руси входить вообще нельзя, они и без оружия опасны, они и могут дел различных наворотить. Привыкшим к более праздной жизни византийцам с ними не сладить. Сил не хватит. Поэтому и число ограничивается, и царский муж к купцам приставлен. За ними глаз да глаз. Иначе беда горожанам.

Но самое интересное в текстах – это то, что Игорь ни в одном из двух договоров с Византией даже не упомянут. Послы обозначают себя так: «Мы от рода русского… ибо посланы от Олега, Великого князя русского». А уж кому, как не им, знать, кто их послал и кому они служат. Это лишь говорит о том, что на данный момент Олег никакой не опекун Игоря, а полноправный хозяин своего государства. Если бы было хоть как-то иначе, без имени Игоря в документе договор не мог бы быть не только составлен, но и подписан. В те далекие времена этикет строго соблюдался. Да и Византия была в курсе дел на Руси и знала, кто и на что имеет право. Так что Игорь пока всего лишь потенциальный наследник Вещего Олега без права подписи.

Возвращение русов из победного похода к родным берегам вновь картинно. Но совершенно в духе киевского князя. Покидая Царьград, князь приказал грекам сшить паруса: для руси из паволок (златотканый шелк), славянам из коприны (простой шелк). И правильно. «И сказал Олег: Сшейте для руси паруса из паволок, а славянам копринные», – и было так. И повесил щит свой на вратах в знак победы, и пошел от Царьграда. И подняла русь паруса из паволок, а славяне копринные, и разодрал их ветер; и сказали славяне: «Возьмем свои толстины, не даны славянам паруса из паволок». И вернулся Олег в Киев, неся золото, и паволоки, и плоды, и вино, и всякое узорочье. И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными».

Шик должен быть во всем, но и разделение по сословиям тоже. Его родная дружина, столько для него повоевавшая и состоящая в первую очередь из варягов, возвращалась в родные пенаты под золотыми парусами. Может, это была и дурновкусица, но для Олега важно было показать свою удачу, сопутствующую ему во всех его начинаниях, и то, что поход закончился успешно и что все герои вернулись с богатой добычей. Славяне должны были довольствоваться простым шелком, но для них и это было немало. Народ Киева ждал зрелища. Он всегда до него был охоч. Олег знал это, и он людям его предоставил. Это немного напоминает парады, которые после своих побед устраивали римские полководцы для того, чтобы лучше продемонстрировать свою силу, свою удачу, да и иные разные диковины показать. И ничего невозможного в этом нет. К тому же летописец делает и из этой истории нравоучительный вывод. Куда же без морали! А она такова – не суйся со свиным рылом в калашный ряд. То, что по рангу и по чину позволено варягам, славянам большей своей частью недоступно. То же самое, только другими словами, отражено в соотношении среди ближних людей князя Олега варягов и славян. Преобладание первых до сих пор сильно заметно.

Именно по возвращении в Киев с богатой добычей народ прозвал Олега Вещим. Повторяем эту фразу. Ибо именно в ней, возможно, и звучит неприкрытая ирония. Выскажем предположение. Вещим народ прозвал своего князя не за склонность к волховству и чародейству или еще какие-то магические и религиозные вещи. И даже не за мудрость. А за предвидение. За то, что все умел просчитать наперед, как будто мог приоткрыть завесу судьбы и в будущее заглянуть.

Олег обладал трезвым умом шахматиста. Он всегда просчитывал партию на несколько ходов вперед и не знал себе в этом равных. Казалось, что именно потому, что он видит будущее, ему все дается легко и просто, именно поэтому ему чаще всего сопутствует удача. Но в этом и заключается ирония судьбы. Видя наперед и просчитывая действия князей, императоров и каганов, то есть прямых своих противников, он просмотрел измену, зреющую у себя под носом. Измену, которая стоила ему и власти, и, возможно, жизни.

Но это случится чуть позже.

А пока князь занялся рутинными государственными делами.

Через несколько лет Олег, все еще находящийся при власти, продлевает мирный договор с империей, внося в него лишь небольшие изменения. И снова Игорь в тексте договора не значится. А к этому времени он уже вполне вошел в возраст, когда можно править самостоятельно. Но нет, Олег твердо держит в руках бразды правления, никого к трону близко не подпуская. Сейчас киевский князь на пике своего могущества.

Когда-то молодой небогатый норвежский конунг, приехавший во главе своей дружины в северные русские земли для сопровождения сестры, в надежде своим умом, мечом и отвагой завоевать себе место под солнцем, сейчас он полноправный владыка огромного государства, объединившего Север и Юг, подвинувшего Хазарский каганат. Государства, которому платила дань сама Византия, чей император был теперь практически ровня Олегу. Вещий князь перешагнул даже могущество Осколда, встав в один ряд с самыми влиятельными людьми в мире. Теперь ему не было нужды воевать, совершать утомительные переходы, махать мечом. Он достиг всего, чего хотел. Да и возраст был уже не тот, чтобы проводить дни и ночи в седле.

Вот как описывает этот этап жизни Вещего Олега Н.М. Карамзин: «Сей Герой, смиренный летами, хотел уже тишины и наслаждался всеобщим миром. Никто из соседей не дерзал прервать его спокойствия».

Русь отдыхала от войн. Жила мирно. Государство процветало. Казна исправно пополнялась. Насильно загнанные в новый славянский рай некогда свободные земли не дергались и терпели, ибо знали, что с Олегом шутки плохи. Лучше понапрасну его не дразнить. Хазария не нападала, теперь Русь стала совсем не по зубам каганату. В Византию было отправлено новое посольство с задачей пролонгировать прежний договор, или, говоря по-русски, подтвердить, уже заключенный в 907 году «многолетний» мир. Олег именуется в этом договоре не иначе как «великим князем русским».

В подлинности соглашения 911 года сомнений не возникает: оно подкрепляется как лингвистическим анализом, так и упоминанием в византийских источниках. Послы Олеговы были приняты с честью, и никаких трудностей с продлением договора не возникло. «Царь же Леон, почтив послов русских дарами, златом, парчой и одеждами и приставив к ним мужей своих, повелев показать им церковную красоту, палаты казенные, в них бывшие богатства, злата много, камни драгоценные и страсти Господни – венец, гвоздь и хламиду (одежду) багряную, и мощи святых, уча их вере христианской; и после сего отпустил их обратно с честию великою и богатством» (В. Н. Татищев).

Посещение храма Святой Софии «сильнее умственных доказательств могло представить воображению грубых людей величие Бога Христианского» (Н. М. Карамзин). Византия даже в такой момент использовала факт идеологического воздействия на послов «союзного» с ней государства, неся религию в массы. Увлекая и пропагандируя.

Этот момент заставляет некоторых историков засомневаться в яром и безоговорочном язычестве киевского князя Олега. И подвигает поразмыслить о том, что к этому моменту Вещий вполне мог дозреть до того, чтобы пойти по стопам Осколда и задуматься если и не о принятии христианства, то о постройке нового христианского храма в своей столице. Иначе чего «грубым и ортодоксальным язычникам» делать в соборе Святой Софии. Особенно ближним и доверенным людям князя. Без особого дела или без высочайшего соизволения Олега они бы туда и не сунулись, поскольку не особо жаловали подобные заведения. Чужая религия, пусть и богато украшенная, не была им интересна для расширения кругозора, как нынешним туристам.

Заметьте, Олег, в отличие от Святослава и того же Владимира, в особом рвении к язычеству и исполнению языческих обрядов замечен не был. В ЛЕТОПИСЯХ СВЕДЕНИЯ ОБ ЭТОМ ОТСУТСТВУЮТ. Про отношение внука и правнука Вещего к христианству и язычеству информация в летописях есть, а о его взгляде на проблему – ни слова. Христианство Олег, в отличие от Святослава, не преследовал и христианских храмов в своей столице не разрушал. Как Владимир, христиан в жертву языческим богам не приносил. Он вообще если что-то и разорял, то лишь вдали от дома.

Информация о том, что он был волхв, вообще непонятно откуда взялась. Однозначно, что высосана из пальца, домыслена и обработана соответствующим образом, а затем выдана за истину в последней инстанции. Ибо никто и никогда Олега волхвом не величал и в этой должности не видел. Никаких религиозных или культовых обрядов он лично не совершал. Просто мы уже привыкли к такому определению князя, ибо оно уже отложилось в сознании путем многократного повторения – волхв, и все, никаких гвоздей. А почему? Откуда? Уже и не важно. Довлеет привычный стереотип.

К тому же у Олега, в отличие от любого нормального волхва, была семья, были жена и дочь. Никакого обета безбрачия. Никакого религиозного рвения и пыла. Не больше и не меньше, чем у других. Но все это было и у убиенного им Осколда, и у правнука Владимира до их успешных походов на Византию. Исходя из хода дальнейших событий, невольно возникает мысль о том, что мог Олег на старости лет и задуматься о принятии христианства. И ничего кощунственного в этом нет. Особенно принимая во внимание то, что с волхвами как раз у Олега отношения становились все более и более натянутыми.

«Воистину солгали мне волхвы наши, да придя в Киев побью волхвов» – такую фразу вкладывает в уста князя «Архангелогородский летописец». Как такое вообще можно услышать из уст свирепого язычника? Это просто кощунство! Но летописец пишет об этом довольно обыденно. Его не удивляет, что князь Олег угрожает волхвам. Допустить при этом, что он сам волхв, было бы полнейшим абсурдом.

Эта строчка из летописи подчеркивает, что и с волхвами, то есть служителями культа, Олег не сильно церемонился, при случае мог и побить, и голову отвернуть. Она же показывает, что отношения между властью и служителями древних богов были натянуты.

Вообще-то Олег, как человек трезвого ума и прагматичный, а главное, размышляющий, после похода на Царьград смог в полной мере понять и оценить, почему Осколд вдруг решил изменить не только свою веру, но и веру государства в целом. Возможно, на закате лет судьба сыграла с Вещим злую шутку из тех, на которые лишь она и способна. Новый киевский князь практически повторил судьбу своего предшественника, им же коварно и убитого. Доказать здесь ничего нельзя. Это лишь одно из предположений, не более того. Но если это было действительно так, то это могло сильно повлиять на его будущее.

Судите сами.

К этому времени Олег Киевский, почивая на лаврах в покое и неге, почувствовал свою вседозволенность, немного расслабился и потерял свою хваленую осторожность. А значит, и хваленый дар предвидения. Уверовав в свою силу, старый волк потерял хватку, думая, что все уже склонились перед ним и ему теперь все сойдет с рук. А зря. Одним словом, «Акела промахнулся».

Местная знать была кровно заинтересована во всех военно-торговых мероприятиях, проводимых Вещим Князем, но и случая избавиться от засилья варягов она не упустила бы, если таковой представится. Что бы он ни сделал, для киевлян он до сих пор остается чужаком, инородцем и находником, с помощью силы пришедшим к власти. Да он и не красна девица, чтобы всем нравиться. Это только у М. Задорнова и Л. Прозорова все любят киевского князя до посинения или желтухи. На самом деле все всегда и везде обстоит иначе. И тот же Осколд лучший для этого пример. Уж как его любили, и чем закончилось?

Так вот, местные князья, особенно славянские, по-прежнему стремились вернуть независимость. И это не только древляне и уличи, которые взбунтовались и подняли оружие против своих угнетателей при первом же известии о смерти Олега. Или о его изгнании, что вернее всего. Такие люди находились и в самом Киеве, и их было немало.

Академик Б.А. Рыбаков объясняет это тем, что, пока Олег отсутствовал, в Киеве созрел заговор против него.

Вече среди полян не имело такой силы, какое оно имело у древлян. Да и действовало ли оно вообще в Киеве X века, источники молчат. Значит, беда пришла не оттуда.

Теперь вопрос: кто мог позволить себе покуситься на власть князя, совсем недавно одержавшего две блистательные победы (военную и дипломатическую) над самой Византией? Кто мог осмелиться поднять на него руку?

Кандидатов на ум приходит немного. Первыми стоят те, у кого уже готова законная замена старому князю. Замена, которая не может вызвать нареканий. То есть за этими людьми должен стоять молодой князь Игорь. Или вместе с ними. Истинный, исконный славянский князь. Кровь от крови, плоть от плоти. И преданный вере, возможно, даже больше, чем Олег.

Тут же возникает следующий законный вопрос: почему? Какие причины были у заговорщиков для такого решительного шага? Ведь все идет хорошо. Тишь, благолепие, страна процветает. На троне сильная личность, которая крепко держит в узде все покоренные народы. И вдруг! Таких причин действительно не может быть много. Можно по пальцам одной руки пересчитать.

1) Варяг, как ни крути, а он и есть варяг. Славянам нужна независимость и свой, славянский, князь. Который отодвинет пришлых варягов от доходной кормушки. То есть это свержение варяжского ига.

2) Вытекает из первого, вполне возможно, что по изначальной договоренности Олег должен был править до тех пор, пока его преемник не войдет в нужный возраст. Вряд ли Олег мог собственноручно скрепить такой договор, но допустим. Скрепил. Скрепил, а потом забыл, ибо от власти так просто никто не уходит.

3) Олег, как и Осколд, стал задумываться о смене веры и постройке христианских храмов. Стал притеснять волхвов. Отсюда и заговор.

О смерти Олега в «Повести временных лет» сохранилась красивая легенда.

Летопись дарует легендарному князю легендарную смерть. Но давайте предположим, что вся эта легенда о нелепой гибели Олега есть лишь иносказание. Из него и так сделали мифическую фигуру, где вымысел и правда практически неотделимы друг от друга. Так почему бы не добавить еще одну? В противном случае получается несуразица.

Всю легенду пересказывать не будем. Ее все знают. Пушкин в своей «Песне о Вещем Олеге» классически так опоэтизировал смерть князя, что она просто стала его визитной карточкой.

А вот чего, возможно, не знают, так это то, что ее практически один в один повторяет исландская сага о викинге Орваре Одде, который умер от укуса змеи в Норвегии, куда он возвратился после своих подвигов на Руси. Он точно так же был смертельно ужален змеей на могиле своего любимого коня. Орвар Одд – герой приключенческой саги, созданной на основе устных преданий не ранее XIII века. Скорее всего, обстоятельства гибели легендарного урманского конунга Олега послужили источником для создания саги о не менее легендарном исландском викинге.

Главные действующие лица для того времени типичны и образны: князь, волхвы, конь и змея. Конь практически во всех былинах и легендах обозначает верного друга, которому можно довериться, который не предаст. Змея – почти всегда врага или опасность.

Давайте перепрем легенду на новый лад, но коротко.

Волхвы изначально предупреждают киевского князя, что если он забудет, кому он обязан своей победой и своей властью, то потеряет все, и причиной тому станет его близкий друг, родственник или тот, кому он доверяет. Одним словом, Олег сам пригрел на груди змею, от укуса которой и погиб. Вот и вся метафора. Змея появилась практически из коня, из его черепа. Угроза волхвов сбылась. Олег в своем самомнении не увидел угрозы у себя под носом. Написать о таком прямо никто бы не рискнул. И вот почему. Слишком много усилий было потрачено на привязку Рюрика к Игорю и создание ощущения большой дружной семьи, где Олег выступает просто дядькой-пестуном.

Одним махом разрушить то, что создавалось с таким трудом. Ну уж нет!

Кстати, Архангелогородский летописец дает немного иное описание этого несчастного случая на производстве, случившегося с киевским князем и повлекшее за собой его смерть. Там четко прописано, что Олег взял череп коня в руки, и ошарашенная от неожиданности змея, потревоженная князем, укусила его от испуга в руку. От чего он и скончался. Так что вгрызаться с остервенением в княжеские сапоги, чтобы добраться до тела, ей не пришлось. Как, собственно, и подпрыгивать.

Возможен такой несчастный случай? Вполне. В те времена еще и не такое случалось. Происходили вещи куда более нелепые и невероятные.

Но все это могло быть уже лишь после того, как князь был изгнан из Киева и вернулся в свои изначальные владения на Старой Ладоге. Сами понимаете, что по доброй воле Олег уйти туда не мог. Не тот был человек. Он с юности боролся за трон совсем не для того, чтобы добровольно от него отречься. Все поступки Вещего говорят за это. Поэтому претендентам и наследникам оставалось надеяться только на счастливую случайность или переходить к решительным методам. Что касается Игоря, то он, в отличие от Олега, легко поддавался давлению и влиянию, редко когда брал ответственность целиком на себя. Так что в необходимости смены власти его не так и трудно было убедить, тем более что Олег ему самому не родня по крови. Главное, обставить было все красиво. А этому Игорь мог и у Олега научиться.

Возможно, поэтому, как и положено всякой легендарной личности, смерть Героя овеяна загадками и неясностями. В Новгородской I летописи младшего извода и «Повести временных лет» даты смерти Олега не совпадают. По Нестору, Олег умер в лето 6420 (912 г.), а согласно Новгородской летописи, в лето 6430 (922 г.). Разница в 10 лет.

Обстоятельства смерти Вещего Олега противоречивы, впрочем, как и все сведения, которые касаются первых древнерусских князей.

В виде предположения можем предложить еще один вариант, не отменяющий предыдущие. Олег сам выехал на полюдье, по местам былой боевой славы. Может, ностальгия по северным землям замучила, а может, еще чего приключилось. Одним словом, пришлось князю вернуться в свои первоначальные владения, а там его и «уклюкнули» те, кому он стоял поперек дороги на пути к власти. Меч, он ужалит не хуже змеи и с теми же последствиями. Произошло то же самое, что и с Осколдом. Выманить подальше из города, вырвать из привычной надежной среды. А засада или политическое убийство, даже по тем временам, одно из лучших решений всех проблем. И все, никакой гражданской войны. Сплошной траур, и концов не найти. Кто виноват в случившемся? Улица разбитых фонарей.

Как вы уже поняли, дата смерти Олега, как и все летописные даты русской истории, до конца X века носит условный характер. Историк А.А. Шахматов отметил, что 912 год является также годом смерти византийского императора Льва VI – антагониста Олега. Возможно, летописец, знавший, что Олег и Лев были современниками, приурочил окончание их правлений к одной и той же дате.

На самом деле все не так сложно, а логика летописца понятна и проста. Как только Олег потерял трон и власть, он, по большому счету, стал никому не интересен, в том числе и летописцу. Как и когда Вещий окончил свои дни, прозябая в глуши, ему было неведомо. Да и узнать, возможно, не у кого. Но это не так уже важно. Поэтому он с легкой руки и хоронит Олега с его византийским коллегой в один год. Так проще и понятнее.

Все остальное не более чем сказки. И про народную любовь, и стенания по случаю гибели – это все лишь досужие байки, выдуманные позже. Ибо фигура, овеянная таким количеством легенд, не могла не найти себе обожателей, которые и превратили Олега в миф, легенду и анекдот. Сейчас количество продолжателей этой традиции растет не по дням, а по часам. Правда, сама история опровергает фантазии о народной любви. Если киевский люд любил и ценил Осколда, то он четко знал, где похоронен воинственный князь и кто его убийца. С могилой Олега все не просто, ибо никто толком не знает, где она.

По киевской версии, отраженной в «Повести временных лет», его могила находится в Киеве на горе Щековице. В Новгородской I летописи младшего извода говорится о том, что могила Олега в Ладоге. Там ее и показывают экскурсоводы. Как видим, каждый утверждает свое. С народными любимцами, особенно занимающими главный государственный пост, такого не бывает. Можно найти этому десятки объяснений, но на самом деле все объясняется просто.

Олег вышел из легенды и в легенду ушел. Ведь, как вы помните, точное место и дата рождения князя не установлены, потому что никому это было не интересно. То же самое случилось и с его смертью. Вновь дата и место и даже могила оказались не интересны никому. Если бы «он был еще любим своими подданными», как говорит Н.М. Карамзин, такого бы не произошло. Но эти самые подданные восприняли «уход» своего князя совершенно спокойно, можно сказать, философически.

Олег оставил после себя новую великую страну, раскинувшую границы на 1500 километров от Ладоги до Переяславля и от Полоцка до Ростова. Однако в это государство включены были не только славянские племена.

Что же касается эпитафии Вещему, то для нее могут прекрасно подойти слова Н.М. Карамзина: «Древняя Россия славится не одним героем: никто из них не мог сравняться с Олегом в завоеваниях, которые утвердили ее бытие могущественное».

Глава 3. Цепной пес князя Игоря

Из тумана древних легенд и преданий выступает величественная фигура киевского воеводы Свенельда.

Свенельд, варяжский воевода, долго и преданно служивший дому князя Игоря. Человек, который стоял вровень с князьями. Государственный и военный деятель, чью фигуру по значимости и загадочности можно смело поставить вровень с Олегом Вещим. Свенельд не был князем, поэтому летописцы чаще всего о нем не упоминают, а если и пишут, то крайне скупо и редко. Но как ни крути, а получается, что это ключевая фигура русской истории на протяжении правлений Игоря и его сына Святослава. Воевода благополучно переживет их обоих. И станет легендой.

Свенельд всегда был при власти, богат, добычлив, удачлив. Он знает, когда напасть, а когда лучше отступить. Он не прет на рожон, как танк, но и в смелости ему не откажешь. Варяг любит риск, но в откровенные авантюры не пускается никогда. Это истинный сын своего народа.

Свенельд. В этом имени скрыт осколок северного льда. В нем слышится суровость воина, чудится яростный боевой клич его дружины.

Именно судьбу воеводы мы и постараемся проследить по тем немногим свидетельствам, что дошли до нас. Попытаемся по косвенным фактам дополнить и выстроить в цельный рассказ историю этого неординарного человека, столько лет стоявшего у кормила власти. Это история еще одного варяга, неизвестно откуда пришедшего и неизвестно к какому народу принадлежавшего.

Свенельд, как и Олег, поднялся к самым верхам власти и так же, как он, внезапно потерял все. В этом судьбы героев похожи.

Кто-то может сказать – не тот масштаб. Скорее всего, так и есть. В этом Свенельд уступает Олегу, да и не только в этом, но именно благодаря неустанным заботам воеводы Русь Киевская и сохранилась в том виде, в каком ее оставил потомкам Вещий Олег. Именно благодаря этому варяжскому военачальнику она устояла в тяжелые времена внутренних смут, ее не растащили жадные до самостийности народы, не разграбили падкие на добычу печенеги. Именно он послужил той опорой, на которую смогло опереться молодое Русское государство. И Свенельд испытание выдержал. Его сил хватило. Но, к сожалению, силы любого, даже самого стойкого бойца не беспредельны, и время берет свое.

Богатый и титулованный Свенельд постоянно разжигал зависть в не менее могущественных и влиятельных людях. Варяг был везде. Он занимался военными делами и вопросами большой политики. Кто-то называет его фигурой темной, кто-то – незаслуженно забытым героем. Слухов и сплетен сложилось множество, не меньше, чем о самом Рюрике. Договорились даже до того, что одни нарекли Ольгу дочерью Свенельда, а другие сделали княгиню его любовницей. Соответственно, и Святослава объявили ребенком воеводы.

Но давайте обратимся к истории. Кто же такой этот самый Свенельд? Откуда он взялся и что о нем говорят нам скупые строки летописных свитков? Проследить его происхождение с точностью невозможно. Однозначно одно – он варяг.

«Свенделд и Свинделд так явно скандинавское имя есть, что мне стыдно о том множество примеров приводить», – говорит об этом В.Н. Татищев. И этого нам пока вполне достаточно.

Вернемся к тому, на чем мы остановились.

Итак, Олега в Киеве больше нет. О том, что он ушел из власти не по собственному хотению и не добровольным изгнанником, устало сбросившим со своих плеч тяжелую ношу государственных дел, а был свергнут, сброшен, низвержен с пьедестала, который сам себе воздвиг, о том, что был заговор, можно судить по следующим косвенным причинам.

Польский историк XVIII века Х.Ф. Фризе выдвинул версию о том, что у Вещего Олега был сын, которого звали Олег Моравский и который после смерти отца был вынужден покинуть Русь в результате проигранной им борьбы за власть с князем Игорем. Родственник Рюриковичей, Олег Моравский стал последним князем Моравии в 940 году, согласно сочинениям польских и чешских писателей XVI–XVII веков, однако его родственная связь с Вещим Олегом является лишь предположением Фризе.

У польских хронистов можно встретить довольно много интересных фактов, дополняющих древнюю русскую историю, изложенную летописцами. Не всегда эти сведения однозначны, не всегда им можно доверять, но бывает, что они сообщают нам о делах и событиях, которые были выпущены нашими летописцами из поля зрения по каким-то своим причинам. В силу того что поляков больше интересуют дела своего государства, то сообщают они о делах наших вскользь, не вникая в суть и не разбираясь в подробностях. А порой откровенно валя все в одну кучу. Так вот, теория Фризе, сделанная на анализе польских хроник, – типичный тому пример.

Был сын у Вещего Олега или нет, выяснять не будем. Бездоказательно. А вот против кого был заговор, против отца Олега Вещего или его сына Олега Олеговича, – это вопрос. Вполне возможно, что польский историк, углядев информацию о заговоре, уверовал в то, что, согласно «Повести временных лет», Вещий умер в 912 году. Оценив всю мощь фигуры киевского князя и поверив во все приложенные к ней легенды, он решил, что замышлять против этого великого человека киевлянам просто невозможно. А это значит – заговор был против его сына. Главное, что кандидат оказался под рукой. Но если мы продлим жизнь Вещего князя, согласно Новгородской летописи, то эта информация станет пусть и довольно шатким, но подтверждением нашей версии.

Казалось бы, что могло так ослабить позиции могущественного победителя Византийской империи? Что могло так подточить его власть? Возможные причины конфликта мы уже называли, но точного подтверждения этому мы вряд ли найдем. Но то, что конфликт был или назревал, – это несомненно.

Вот мнение Н.М. Карамзина: «Игорь готов был взять бразды княжения в свои руки уже давно, но опекун ему этого не позволял».

Пока Олег был в силе, молодому князю приходилось терпеть. Терпеть и ждать. Но время неумолимо ко всем, и первой причиной падения вожака стал возраст Олега. Он хоть и Вещий, но силы постепенно покидали его. Время набрасывало на старого князя свой аркан. Бороться с ним и победить в этой борьбе не смог никто. Но то, что твой преемник только и ждет момента, чтобы выдернуть из-под тебя трон, ни радости, ни спокойствия, ни сил не добавит. Наоборот, каждый прожитый Олегом год лишь убавит звено в цепи терпения у заждавшегося власти и славы претендента. Тем более такого, который считает свое право на престол естественным и законным. Ведь в отличие от того же Олега, Игорь не просто местный, он со своими подданными одной крови, что уже немаловажно. Возможно, пришло то время, когда варяги должны не сидеть на троне, а просто служить законной славянской власти на правах наемников. То есть за деньги, почести и славу. Славянами же должен править славянский князь!

Вот и весь сказ, а «Игоря, русского царя, к которому я возвращаюсь, сына Святослава имя точно славянское есть, ежели так выговорить, как в русских книгах написано», – отмечает В.Н. Татищев.

Все это так, но за Олегом еще стояла сила. Сила варяжская, и сила немалая. Пока она была, на его власть покушаться было рискованно.

Но вернемся к Свенельду. Переживший трех князей и заставший правление четвертого, воевода должен был быть уже довольно пожилым человеком к тому времени, когда исчезнет со страниц летописей. На момент смерти ему, скорее всего, было не меньше 75 лет.

С Игорем они были практически ровесники, возможно, Свенельд был даже моложе. Это было поколение волевых мужей.

Заговоров и предательства варяг никогда не боялся и не гнушался. Правда, всегда больше действовал сердцем, чем умом. Свенельд вообще никогда не отличался хитростью, скорее, он в своих решениях напоминал тяжелый обоюдоострый меч. Был такой же прямой и грубый. Кстати, хочется заметить, что при всей своей безмерной храбрости варяг всегда знал, когда пришло время отступить и ретироваться. Он не считал никогда это ущербом для своей чести. В дальнейшем мы с этим столкнемся.

Свенельд был лучшей кандидатурой для участия в заговоре против Олега. Для заговорщиков это значило много. Ведь авторитет воеводы базировался на остроте варяжских клинков его людей, и то, что у него их было немало, подтверждают дальнейшие события. Свенельд уже одним своим участием гарантировал, что даже если что-то пойдет не так, то не все варяги выступят на защиту старого князя, мирно почивавшего на лаврах и не замечавшего, что происходит вокруг.

Будущее положение Свенельда в государстве лучше всего говорит о том, что он был не просто посвящен в заговор, а был одним из его руководителей или исполнителей.

Николай Михайлович Карамзин удачнее всех сформулировал переход власти от одного князя к другому: «Игорь в зрелом возрасте мужа приял власть опасную».

Описывая в своем труде этот период отечественной истории, Николай Михайлович сообщает следующее: «Княжение Игоря вообще не ознаменовалось в памяти народной никаким великим происшествием до самого 941 года, когда Нестор, согласно с Византийскими Историками, описывает войну Игореву с Греками». На самом деле это не так.

Первоначальный этап правления Игоря как раз и наполнен значимыми событиями, которые практически налезают друг на друга.

Итак, Олег повержен. Весть об этом разносится со скоростью лесного пожара. Возможно, что темная тайна смерти Олега осталась темной лишь для нас. Современники пользовались иными источниками, скорее всего, для них причина его смерти была куда более проста и понятна. Если бы Вещий ушел сам, по доброй воле, то подвластные ему народы поостереглись бы вступать в открытый конфликт с Киевом. Но если смена власти была насильственна, то возможны смуты и неурядицы, во время которых те же древляне могут избавиться от назойливой опеки киевских властей. В любом случае это ослабление централизованного руководства, и лучшего момента для завоевания свободы может не быть.

«Смерть победителя ободрила побежденных, и Древляне отложились от Киева».

Славянские племена одно за другим поднимают восстание и рвутся из тисков славянского рая, раздирая его в клочья. Это для нас сейчас Русь единое и неделимое славянское государство, а для них это пока всего лишь полянское ярмо. Неволя. Угнетение. Сплошная обида. Поэтому после смерти Олега покоренные земли делают отчаянные попытки освободиться из-под власти киевского князя и уйти от его поборов. Игорю приходится военной силой возвращать их в лоно державы.

Государство приходится собирать заново. Необходимо сохранить и прежних данников, и прежние границы. Однако у молодого князя Игоря той силы, которая была у Олега, под рукой нет. Он не в состоянии собрать такое большое войско, как собирал его предшественник. Чтобы от одного вида воинства бросало в дрожь и отбивало всякую охоту противиться. Нет. Времена поменялись. Да и Игорю, будь он хоть трижды князь, не разорваться, ибо земля горит под ногами, и горит в различных концах державы. Пока тушишь одно, сгорит другое, а в это время заалеет пламенем третье. Метаться по всему государству, размахивая мечом и усмиряя подданных, не просто неразумно, а убийственно. Одному с этой задачей не справиться, тут нужны верные люди и правильно расставленные авторитеты.

Именно тогда на страницах летописей впервые появляется имя воеводы Свенельда.

Игорь правильно расставил акценты. Сам он идет тушить древлянский пожар. Ибо древляне – древние враги полян и там нужно личное присутствие князя. «Игорь спешил доказать, что в его руке меч Олегов» – так емко характеризует ситуацию Карамзин. Особенно если судить по тому счету, что Игорь выставил древлянам за свое беспокойство и потраченное личное время.

«Пошел Игорь на древлян и, победив их, положил на них дань больше Олеговой». Время правления в Киеве князя Игоря стало настоящей эпохой жадности, алчности и стяжательства. Характерная черта, присущая вождю, видимо, подстегнула и остальных. Такого в Русском государстве не было ни до, ни после Игоря.

«И наказал прибавлением дани» – характерный жест этой эпохи. Пока правит Игорь, мы все больше слышим об увеличении дани и захвате богатой добычи. Уж на что Олег был скуп и ни одной беличьей шкурки мимо себя не пропустил, все в хозяйство, но Игорь его обогнал многократно. И если благодаря скупости и домовитости Вещего Олега государство развивалось, то проку от жадности Игоря державе не было никакого. Чаще всего все заканчивалось кровью и никому не нужными конфликтами. Олег знал, где нужно остановиться, Игорь же границ не видел. Пока разговор идет про Игоря, слово «жадность» будет употребляться довольно часто.

Пока это лишь первое проявление неуемной жадности Игоря и его нетерпимости к древлянам. Оправдать его нельзя, но понять вполне можно. В отличие от Олега, у Игоря к древлянам были и личные счеты. Он, как любой представитель полян, давней ненавистью ненавидел древлянский народ. Возможно, Игорь воспринимал их как личных врагов, а их восстание – как личную обиду. Даже в этот раз он наказал их жестоко. Но основания для подобной налоговой нагрузки для подобного унижения соседей у него были. Не нужно было восставать против правящего режима. Побежденный всегда платит за все. Правда, забегая вперед, нужно сказать, что Игорь сильно переоценивал терпение древлян. С таким подходом к делу любая, даже самая смирная лошадь рано или поздно взбрыкнет и выкинет седока из седла. А древляне не кони, и терпения у них было отмерено намного меньше, чем гордости. Но все это еще впереди. Пока Игорь победил и увеличил свой доход. Однако древляне были не одиноки в своем стремлении к независимости.

Уличи, добровольно склонившие голову перед Олегом и даже ходившие вместе с ним на Византию, теперь отказались подчиняться Игорю. Видимо посчитав, что ему они на верность не присягали и со смещением Олега закончились и их обязательства. Уговорами делу было не помочь, нужно было отправлять войска. Приходилось идти на отчаянные меры.

«Игорь, собрав довольное войско, послал с оным на угличей воеводу своего, именем Свинелд».

Это знак довольно большого доверия. Воевода Свенельд становится первым и единственным, кому Игорь безоговорочно доверяет. Он тот, кто может водить в бой свою личную дружину. Свенельд – практически самостоятельная боевая единица.

Начиналось все для Свенельда хорошо.

Казалось, все закончится довольно быстро. Привыкшие к боям и походам свирепые варяжские дружины вновь быстро натянут общеславянское ярмо на шею уличам. Но не тут-то было. Земля уличей была не размером с колхозное поле, и городов на ней было несколько. Главный город уличей Пересечен решил не склонять головы перед пришельцами.

«Но один град Пересечень не покорился, который держал в осаде три лета и едва взял, ибо угличи сидели вниз по Днепру». Сколько неколебимого мужества, сколько невозможного упрямства и неиссякаемой веры в свои силы выказали уличи за эти три долгих года. Явно, что одними уговорами дело не обошлось. Три года лилась кровь в этих славянских землях. Варяги не были из тех мастеров, что умеют брать города штурмом. Они больше полагались на отчаянную храбрость и напор своих бойцов, но в данном случае они долго не помогали, и город, скорее всего, пришлось брать измором. Уходить, пока он не сдастся, было нельзя. Если бы славянам Пересечен удалось отстоять, то это послужило бы сигналом для остальных. Полыхнуло бы по всей державе. Пришлось бы заново приводить к повиновению поднявшихся на дыбы славян, уверовавших в свою силу. Пересечен должен был быть покорен и унижен. Это понимал и Свенельд. Без этой победы ему было в Киеве делать нечего.

Удалой Свенельд исполнил свой долг перед князем. «И взял Свинелд дань с них древлянскую по черной кунице с дыма и раздал войску, бывшему с ним». Жажда наживы осталась у викингов в крови, для них все произошедшее в порядке вещей.

В Новгородской I летописи младшего извода говорится о том, что дань с этих земель шла лично Свенельду, а значит, и его дружине. По делам и плата. А плата, которую викинг Свенельд наложил на славянское племя уличей, была отнюдь не мала. Видимо, воевода не знал, что его патрон уже повысил ставки и поэтому выставил процент налогообложения по максимуму. «По черной куне с дыма». До этого столько платили лишь древляне. Варяги завинчивали гайки так, что хазарам даже и не снилось. Вновь варяжская дружина загоняла славян в кабалу. Вновь варяги лили славянскую кровь и грабили нещадно славянские города. Единственное, что можно сказать в оправдание Свенельда и его людей, что в итоге все это шло на пользу будущему славянскому государству. Потому что только такими насильственными и жестокими методами можно было сохранить государство в тех границах, что «завещал» Игорю Олег. Но это мы сейчас можем так посмотреть на события тех далеких и жестоких времен, а тогда уличи думали не о будущем Русского государства в целом, а о своей личной свободе. Так что у этой палки два конца, и рассматривать события можно с разных точек зрения. Правда, результат от этого никак не поменяется.

Свенельд победил. После трех лет войны он вернулся в Киев состоятельным, прославленным и победоносным мужем. Но дома его ждала еще одна награда за преданность и воинское умение. Игорь передал именно ему, Свенельду, дань древлянскую. А это, как мы помним, было богатство еще большее, чем могли дать уличи. Вот так, возможно даже внезапно для себя, Свенельд становится богатейшим человеком на всей Руси. Ему лично идут доходы от двух богатейших племен. Уже не беличьи шкурки, а куньи текут рекой в его закрома.

Что подвигло Игоря на такой широкий жест? Сейчас мы об этом с уверенностью сказать уже не можем. Самым простым и, возможно, верным предположением может служить то, что Игорь просто перестраховался. Он понимал, что, пожалуй, с древлянами перегнул, и предполагал, что это восстание не последнее. Поэтому своим даром князь привязывал воеводу к себе, делал его неимоверным богачом и возвышал над остальными. И в то же самое время избавлялся от проблем, связанных с двумя по-бунтарски настроенными народами. Ведь их земли по-прежнему принадлежат киевскому князю, как составляющая часть государства. Зато теперь с их проблемами и выколачиванием из покоренных и вразумленных народов шкурок пусть разбирается Свенельд. Игорь будет пополнять свою казну за счет тех, кто исправно платит сам, без меча, кнута и иных напоминаний. А древлянам и уличам нужна суровая рука. Угрюмый вид воеводы и его репутация должны были обеспечить державе Киевской внутренний покой и процветание. К тому же свою дружину воевода Свенельд должен был кормить теперь сам, что избавляло Игоря от дополнительных расходов на содержание этих бойцов. А лишние траты Игорь очень не любил. Свенельд же теперь содержал маленькую армию за собственный счет.

Напомним, что Игорю в это сложное время нужна была безоговорочная поддержка воинственного воеводы. Но и Свенельду большего предложить никто не мог. И случись что с Игорем, Свенельд терял больше, чем приобретал. Но викинг всегда умел трезво взвешивать шансы и здраво оценивать обстановку. Игорь знал, чем лучше всего можно привязать к себе северных искателей счастья. К тому же Свенельд должен был понимать, что встать выше и сесть на престол ему просто не светит. Удержаться на самом верху нет ни малейших шансов. Вот так возник властвующий тандем.

Вроде бы все должны быть довольны и счастливы. Мир и покой никто не нарушает, лишь стоны древлян и уличей портят общую картину славянского счастья. Но отнюдь не раздражают, благо что доходы непрерывным потоком струятся в княжескую казну. Кажется, что наступила благодать. Но не тут-то было! Внезапно Игорь, в нарушение всяческих клятв и договоров, подписанных его предшественником, в 941 году собирается в поход на Византию. Казалось бы, с чего вдруг?

Опять же, если власть передана мирным путем, зачем Игорю нарушать клятвы, данные базилевсу Олегом, тем более что Византия договор с Русью соблюдает. По отношению к Византии и памяти Олега действия Игоря выглядят вероломством. Но это его не останавливает. Он собирает войско и выходит в поход. Как это ни странно, дружина Свенельда и ее вождь остаются дома, на хозяйстве.

Между тем ответ прост. Пока Игорь пополняет в походе свой бюджет, кто-то должен следить за порядком на необъятных просторах киевской державы. Быть пугалом для древлян и уличей, одним своим видом пересекая в зародыше сепаратистские устремления славянских земель. Следить, чтобы не иссякал поток шкурок в княжескую казну. Бить по рукам печенегов, если они в отсутствие князя захотят поживиться на Руси добычей. Но главное, тот, кто останется блюсти государство, должен пользоваться безграничным доверием Игоря. А Свенельд по всем этим параметрам подходил идеально.

Но вернемся к побудительным мотивам похода. Это просто банальная жадность, которую испытывают бойцы дружины Игоря к гридням Свенельда. «У Игоря царя в войске были варяги, когда в Константинополь войною ходил». И этих самых викингов, или варягов, в дружине Игоря чуть меньше, чем у варяжского воеводы, хоть и была она значительно расширена за счет местной славянской знати. Именно на мнение дружинников, которых все чаще именовали росами, без привязки к какому-либо роду племени, прежде всего и опирался Великий князь.

В договоре, который в недалеком будущем Игорь заключит с греками, среди его представителей есть имена скандинавские, славянские, болгарские, иранские, финские и даже тюркские. Главное – умение владеть оружием, не щадить себя и всегда быть готовым выступить против врагов князя. Это воинское братство, это опора трона, опора власти. И вот теперь дружинники князя выражают Игорю свое неудовольствие, предъявляют претензии, что их оклады намного меньше тех, что предлагает своим гридням Свенельд.

Возможно, что и Игорь уже пожалел о широте своего жеста в отношении воеводы, но дареное назад не отберешь. Себе дороже будет. Этот момент станет в жизни Игоря определяющим, хотя он сам еще об этом и не подозревает. Именно его попытка во всем угодить собственной дружине и приведет князя к гибели.

Но это его будущее, о котором никто, кроме волхвов и ведунов, знать не может. А они молчат, поумнели. Не лезут к Игорю с разными глупостями да советами ненужными, как лезли к Олегу. Зато Византия манит своей кажущейся доступностью, податливостью и огромным невостребованным богатством. Еще живы в людской памяти легенды о том, как князь Олег вернулся с юга под золочеными парусами. Да и разве забудется такое, особенно в среде северных разбойников, у которых все песни о добыче да удаче. Для них Вещий Олег – символ обоих этих понятий.

К тому же в летописи смутно отражен один существенный момент. Действительно ли после «ухода от власти их защитника» Вещего Олега византийцы отказалась платить русам или Игорь, наплевав на все договоренности, решил пойти и тряхнуть византийскую мошну на свой страх и риск. Скорее всего последнее, поскольку эти события в летописях освещены достаточно подробно, а летописцы однозначно отметили бы коварство ромеев. Что они, в общем-то, всегда и делали. А так…

А так все закончилось грандиозным разгромом княжеского флота и гибелью практически всей армии. Возвращение Игоря домой представляло жалкое зрелище. Лавров он не снискал, добычу не привез. Но Игорь всегда был упрям. Оскорбления он прощать не умел. Не так был воспитан. И в 943 году князь выступил в новый поход на недоступную и богатую Византию. Теперь уже обуреваемый не алчностью, а жаждой мести. Этот поход закончился бескровно и успешно. Договор был подписан, дань с Византии осталась прежней, как во времена Олега. Все было хорошо. Взятый откуп должен был заткнуть фонтан жадности Игоревой дружины надолго. Но не задалось.

Если приглядеться к договору Игоря с Византией повнимательнее, то в нем мы не увидим имя воеводы Свенельда. Скорее всего, именно он опять замещает князя в Киеве в качестве военачальника. Присматривает за порядком в стране и спокойствием на границах. Зато когда Игорь вернулся, варяг снарядил свою собственную экспедицию за добычей и трофеями.

Испросив разрешения у Игоря, Свенельд со своей дружиной отправился в рейд на богатейший город Бердаа, что располагался в междуречье Куры и Аракса. Про это путешествие русов в Азербайджан мы уже довольно писали. Поэтому вкратце дело было так:

«Прелесть добычи давала им смелость, мужество и терпение, которые в самом начале государственного бытия России ославили имя ее в Европе и в Азии» (Н. М. Карамзин). Свенельд с ходу захватил цветущий и непуганый город, воспользовавшись отсутствием хозяина, который воевал в далеких краях. Тех, кто пытался их остановить, русы просто перебили. Бердаа упал им в руки, словно зрелый плод. Таких богатств дружинникам еще видеть не доводилось. Ни древляне, ни уличи таким изобилием и разнообразием похвастаться не могли. Видимо, у Свенельда вообще была мысль захватить город, обжиться в нем и создать свое маленькое город-государство. Но это ему не удалось. До Олега мозгами Свенельд не дорос, а одной силы и храбрости в этом деле было маловато. Почуяв, что дело складывается совсем не так, как бы ему хотелось, Свенельд устроил кровавую баню местному населению и собрал с оставшихся горожан выкуп за жизни. Словом, выгреб и вытряхнул из города все, что мог, после чего спокойно отправился домой. Без жертв, конечно, не обошлось, но та добыча, которую бойцы Свенельда привезли на Русь, перекрыла все неудобства и людские потери с лихвой.

Вот чем варяг отличался от Игоря, жадность никогда не брала у него верх над разумом и осторожностью. Границу, когда нужно остановиться и отступить, сохранив при этом жизнь, богатство и даже честь, варяг чувствовал прекрасно. А вернувшиеся домой бойцы Свенельда кутили и куролесили вовсю, им и в голову не приходило держаться скромнее. Киевляне рты растяпили, разглядывая диковины и богатства, которые привезли воины удачливого воеводы из заморских земель. Даже здесь Свенельд умудрился раздобыть себе богатство большее, что взял Игорь у греков.

Для дружинников Игоря это стало последней каплей. И случилась для них сия неприятность в 945 году. «Корыстолюбие собственной дружины его не позволило ему наслаждаться спокойствием», – подводит итог Н.М. Карамзин. Характерно, что с этим выводом согласны практически все классические историки. Ни у кого никаких сомнений на этот счет нет и быть не может. Источники недвусмысленно говорят про жадность, жадность и еще раз жадность. Причем не Игоря, а его дружины.

Дружина дружно обращается к Игорю, давя на его совесть, а заодно обращаясь к его жадности: «Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем, князь, с нами за данью, и себе добудешь, и нам».

Игорь вновь идет на поводу своих бойцов. Но куда теперь ему их вести? Пока князь озадаченно чесал затылок, дружина сама нашла себе цель.

«В то же время войско Игорево Свинелдовой власти просили Игоря, чтоб велел им дать оружие и одежды или бы пошел с ними на древлян, где князь и они могут довольно получить. И, послушав их, Игорь пошел на древлян ради собрания дани».

«Древние Государи наши, по известию Константина Багрянородного, всякий год в Ноябре месяце отправлялись с войском из Киева для объезда городов своих и возвращались в столицу не прежде Апреля. Целию сих путешествий, как вероятно, было и то, чтобы укреплять общую государственную связь между разными областями или содержать народ и чиновников в зависимости от Великих Князей» (Н. М. Карамзин).

Жажда наживы осталась у викингов в крови, они обычно не разборчивы в выборе жертв, им главное деньги. Выбор же киевского князя объяснить трудно. Своим поступком Игорь покушался на владения и земли, а также дань, которая по его же велению принадлежала на законных правах Свенельду. Такие решения запросто могут привести к гражданской войне. Свенельд был горд, горяч и свиреп, мог и не стерпеть такого обращения. Видимо, расчет Игоря был на то, что дружина Свенельда понесла потери после похода и еще не восстановила прежние силы. К тому же сейчас варяжский воевода был на гребне удачи, славы и богатства. Его доход и так был безмерен. Только пленники, которых вывезли из Бердаа, должны были составлять круглую сумму. Но что бы мы ни говорили, как бы ни рассуждали, а ход мыслей Игоря уже не узнаем. Скажем одно: затея изначально была неверной, а решение князя – никудышным. Но Игорь был упрям. Переубедить его не удалось бы даже авторитетному Свенельду. Да и дружина нажимала на Игоря. Деньги давай! Что мы, оборванцы или княжьи мужи?

Под нажимом своих людей Игорь принимает столь странное и нелогичное решение. Но еще никто не знает и даже не может себе представить, насколько оно неверно и к каким последствиям вскоре приведет. Зато теперь всем известен рассказ о жадном Игоре, который собрал дань, на обратном пути отпустил часть дружины домой и вернулся к древлянам, чтобы собрать с них еще. За что и поплатился головой.

Но убили его древляне не только за это. Свенельд обирал их, но обирал согласно договору и лишнего не требовал. Понимал, что берет и так много, или видел, что больше с них взять нечего, лишь народ озлобишь. Так зачем понапрасну людей нервировать! И получилось, что на Свенельда древляне зуб не точили. Но тут к ним в «гости» пожаловал сам Великий князь с великими запросами. Как излагает летопись: «И возложил на них дань более прежней, но при том как сам, так и его воинство древлянам учинили оскорбление великое». И в этом весь Игорь.

Пойдя на поводу у дружины, «князь, при наступлении осени, исполнил ее желание; отправился в землю Древлян и, забыв, что умеренность есть добродетель власти, обременил их тягостным налогом» (Н. М. Карамзин). Умеренность есть добродетель власти!!! Об этом Игорь никогда не помнил, а может, и не знал. Сообщить же ему об этом было некому.

Князь не просто содрал с древлян три шкуры, но и нанес оскорбление. Его варяжская дружина посчитала, что славянское племя, многократно ими униженное, стерпит и не такое. Лишь бы мужи княжеские обуты, одеты и накормлены были. Они ошибались, но им повезло, а Игорю и его ближним людям – нет. Николай Михайлович Карамзин тонко и интеллигентно подметил, что «судьба определила ему погибнуть от своего неблагоразумия». Большинство несчастий и преступлений совершаются от зависти и глупости человеческой, а Игорь об этом забыл.

Нагулявшись и набрав добра, дружина пребывала в благостном настроении. Поездка удалась. Один лишь Игорь грустил. Из всего того, чем удалось разжиться в угодьях Свенельда, большая часть добычи осела в карманах его гридней. Сам он остался без премии. Немного подумав, Игорь пришел к традиционному для себя выводу: нужно взять с древлян еще, пока далеко не уехали. Но это был уже беспредел. Грабеж. Вымогательство и разбой, назовите как хотите. И хотя дружина князя не поддержала, продолжив путь в родные пенаты, упрямый Игорь решил вернуться. Этим он несказанно удивил и разозлил только что обобранных до нитки древлян. А славяне долго терпеть не могут, когда над ними куражатся столь изощренно. То, что было дальше, известно всем.

«Два случая остались укоризною для его памяти: он дал опасным Печенегам утвердиться в соседстве с Россиею и, не довольствуясь справедливой, то есть умеренною данию народа, ему подвластного, обирал его, как хищный завоеватель», – подводит Н.М. Карамзин итоги деятельности князя. Насчет печенегов Николай Михайлович явно погорячился, в этом случае Игорь сделал все, что мог, но вот в остальном на его характеристику можно смело полагаться.

Со смертью Игоря в Киеве могло начаться безвластие и смута. Ведь теперь власть должна была перейти к малолетнему Святославу и вдове Игоря Ольге. Но ни женщин, ни карапузов у власти не жаловали. Кому от них прок? Кому польза? Вот здесь на защиту княжеской семьи и ее интересов выступил Свенельд со своими варяжскими гриднями. В данной ситуации связываться с ним вряд ли бы кто рискнул.

Казалось бы, сейчас самый удачный момент для переворота и захвата власти, а Свенельд медлит. Кажется, что у него есть все шансы занять пустующий трон, прибрать власть к своим рукам. Однако варяг не торопится. Почему? Олег не мешкая использовал бы ситуацию. Но к этому времени многое уже изменилось. Богатый, воинственный и удачливый Свенельд не мог иметь большой поддержки как в народе, так и среди знати. Еще один варяг на троне был никому не нужен. Да и врагов у Свенельда было хоть отбавляй: кто завидовал его славе, кто – богатству. Только ошибись, и все недруги накинутся на него, как свора бешеных псов. И вот тогда воеводе не выстоять. Лучше быть вторым, но при власти. Лучше быть для княжеской семьи надеждой и опорой. Это Свенельд и выбрал. Он поддержал законных наследников своего друга и соратника. По идее, теперь они были обязаны ему по гроб жизни. И эта ставка варяга окупилась. При Святославе Свенельд так навсегда и остался вторым человеком в государстве. Он был единственным воеводой, кому тот поручал самостоятельные операции и руководство большими массами войск.

Но это мы забежали немного вперед. В данный момент маленький Святослав с матерью удержали власть, но нужно было отомстить за смерть Игоря, а также разобраться раз и навсегда с древлянской угрозой. Какие следующие действия предпримут вожди этого славного славянского племени, в Киеве было неведомо. Но древляне не торопились развивать свой успех. Они не спешили разжигать междоусобную войну, надеясь решить дело, даже такое щепетильное, миром. Возможно, они помнили, что в случае с Осколдом такой номер прошел, и именно поэтому они предложили киевским властям почти то же самое, что уже предлагал Вещий Олег.

Породниться.

Если принять эти доводы во внимание, то посольство и просьба древлян выглядят совсем не так уж глупо и дико.

Политическое убийство в те жестокие времена было лишь одним из средств борьбы за власть. Тогда такие вещи происходили довольно часто. А могильные курганы умеют хранить тайны. Вадим Храбрый, Осколд, да и сам Олег Вещий стали жертвами в этой борьбе. Перечень не так и мал, причем все это видные и важные персоны. С Игорем ничего нового не произошло, разве что подготовки специальной для его ликвидации не велось. Просто достал.

Заметьте, все случаи, которые завершились пусть и смертельным исходом столь значимых на Руси людей, к войне, однако, не привели. Всегда находился компромисс, чтобы решить дело миром. Или соединить все браком, пусть и не династическим.

Если на первый взгляд действия, посольство и предложение древлян кажутся наглостью, глупостью и абсурдом, то, посмотрев на проблему с другой стороны, мы поймем, что они действовали совершенно правильно. Так сказать, в духе времени. Возможно, им нужно было крепить стены, собирать рать и развивать свой успех, вовлекая в борьбу за свободу соседние земли. Тех же уличей, например. Но у древлян были планы глобальнее. А главное заключалось в том, что они всерьез рассчитывали решить дело миром.

Послы древлян объясняют свое поведение княгине Ольге так: «Мужа твоего убили, так как был нам тяжек, много нас расхитил и погубил, и еще хотел разорять, чего мы, не могучи терпеть, учинили». Это не отговорки и не уловки. Они говорят истинную правду.

Древляне предлагают Ольге не просто замужество, они предлагают маленькому Святославу нового отца вместо так нелепо погибшего Игоря. Но главное, они предлагают этим союзом навеки соединить древлян и полян в один единый народ, в одно единое государство, без всяческих обид и ущемлений друг друга. А также без всяческого кровопролития.

Как бы вы на это ни смотрели, но такой вариант был вполне возможен, и древляне это понимали.

«Поскольку мы имеем князей честных и добрых, которые размножили землю Древлянскую, потому просим вас, чтоб вы за нашего князя Мала пошли и злобу между нами и вами пресекли». Древляне не угрожали ни Ольге, ни Святославу, ни Киеву, наоборот, они предлагали мир и братство. Как бы и кому это ни показалось сейчас кощунственным, но мы не можем с полной уверенностью сказать, какой бы ответ дала древлянам сама княжеская вдова. Бывали и не такие компромиссы. Но как доводит до нас В.Н. Татищев, «Ольга княгиня пребывала в Киеве с сыном своим Святославом и дядькой его Асмундом, воевода же был Свенелд».

Свенельд! Вот ему этот договор на руку никак не шел. Сейчас Свенельд удержал трон за Ольгой и Святославом, а это значило, что, пока юный князь не войдет в возраст, вся полнота власти будет практически в руках воеводы. Одну Ольгу никто всерьез не воспримет, без его поддержки она просто временная разменная фигура. С другой стороны, княгине все больше приходилось считаться со знатью Киева.

Желающих на трон хоть пруд пруди. И если новым Великим князем станет Мал, то у Свенельда могут возникнуть проблемы. Тем более что именно варяжский воевода получал дань с древлян все эти годы. Сам же Свенельд жениться на Ольге не мог, ибо был птицей не того полета.

Дальше, судя по почерку, начинается то, чем именно сильны были викинги. Засады, убийства, нападения исподтишка, нарушение всевозможных клятв и обещаний. Главное, что в дальнейшем все это можно было красиво прикрыть местью за мужа и друга. Но сколько в этих действиях было мести, а сколько рационального трезвого расчета, нам узнать не дано.

Свенельд начинает хитроумные манипуляции. Летопись приписывает все действия одной лишь хитрости и мужеству Ольги, но вряд ли она могла сама додуматься до такого без поддержки опытного и поднаторевшего в закулисных играх воеводы.

«Тогда же немедля поставила Ольга крепкие заставы, чтоб древлянам никто известия дать не мог, а к древлянам послала людей надежных, говоря: «Ежели меня совершенно просите, то пришлите знатнейших ваших людей, и если уверюсь о подлинном вашем желании с надлежащею честию и великолепием, киевляне меня к вам препроводят, и тогда совокуплюсь браком с князем вашим». Сие слышавши, древляне избрали лучших людей, правящих Древлянскую землею, послали к ней».

Древляне, как и все славяне, были довольно доверчивы. Они привыкли верить в данные обещания. Осколд уже обжегся на этом, но древляне хотят верить в лучшее. Послы надеются, что разум у киевских властей взял верх и что причина убийства Игоря понятна княгине и они прощены. Но древляне едут в гости не к ней, она лишь пешка в тонкой игре варяга. Ольга отчаянно борется за власть, и не ей спорить со Свенельдом, который и есть ее опора. Сейчас не до чести. Победитель сумеет объяснить все потомкам так, как захочет. А то, что крепкие заставы поставила именно Ольга, позвольте усомниться.

«Тогда велела Ольга служителям своим потчевать с довольством древлян, а сама отошла в иной шатер. И когда довольно все упились, велела она воинам своим, которые в сокрытии недалеко стояли, обступив древлян, посечь всех. И побили их до 5000, особенно же все знатнейшие их погибли тут» (В. Н. Татищев). Число древлян явно преувеличено. Но суть не в этом, а в самой операции. Кто мог так грамотно все спланировать? Кто мог задумать, а главное, провести такую зачистку? Кто стоял во главе засады?

Ответ напрашивается сам собой. Иного не дано. Варяги не раз и не два решали так свои проблемы. В этом плане с ними могли сравниться разве что монголы.

Заметьте, как все красиво, а главное, просто задумано и осуществлено. Бани и корабли появились позже. Легенду нужно было украсить, а то получалось заранее спланированное убийство обманутых богатыми посулами и обещаниями послов. Как ни крути, а это такое же подлое убийство, как и убийство Осколда. Первые властелины на Руси грязными методами не брезговали, а слово «честь» понимали по-своему. Свенельд был одним из лучших образчиков этих классических варяжских традиций.

Теперь, когда первая часть задуманного плана осуществлена и большинство лучших мужей древлянских побито, Свенельд и Ольга атакуют древлян, «уже наказанных хитростию, но еще не покоренных силою». Если вы думаете, что Ольге по силам было принять такое решение одной, то глубоко ошибаетесь. Свенельд – дело иное. Он, как никто, знал будущий театр военных действий, не раз сам за данью ездил, а главное, все вооруженные силы государства были подчинены ему. Дружина Игоря была подавлена произошедшим, и ею, скорее всего, руководил дядька Святослава, Асмунд.

«Ольга с сыном Святославом, собрав войско довольное и храброе, пошла на Древлянскую землю». В то, что Ольга возглавила карательную операцию, не верится вовсе. Скорее, она была нужна лишь как парадная фигура, как вывеска, как представитель законной власти, тем более что при малолетнем княжиче, которого воеводы взяли в поход, лучше всего быть матери. К тому же вряд ли кто сомневается, что в военных вопросах Ольга не смыслила вовсе. Это была прерогатива Свенельда. Это он сейчас первый меч государства.

Появление дружин Свенельда ужаснуло древлян, сплоченность викингов была устрашающей, но все же славянам хватило безрассудства, и они решились на битву.

«Древляне же, собравшись, вышли против нее, и соступились их полки. Святослав, хотя тогда млад был, но как вождь и мститель смерти отца своего сам начал битву и, бросив копьем в древлян, пробил коня сквозь. Тогда Свенелд и Асмунд, воеводы главные его, решили: «Князь уже начал биться, поступим и мы, братия, как он». И сразясь мужественно, после некоего сопротивления победили древлян».

Свенельд поступил разумно, хоть и не честно. Он обезглавил вражеское войско еще у себя дома и изначально обеспечил этим некрасивым поступком себе победу. Поэтому результат сражения был изначально предопределен. Во всем, за что брался воевода Свенельд, он брал верх. «Полководцы, Асмуд и Свенельд, ободрили воинов примером юного Героя и с восклицанием: Друзья! Станем за Князя! – устремились в битву». Суровая, вскормленная с копья дружина Свенельда разметала древлянские ряды. Именно здесь и погиб, скорее всего, князь Мал, защитник славянской свободы.

«Древляне бежали с поля и затворились в городах своих». Хоть древляне и проиграли битву, хоть и были разбиты наголову, но еще не готовы были сложить оружие. Войска Свенельда устремились на Искоростень. Но город наглухо закрыл свои ворота и приготовился к обороне. Киевское войско стало около града. Города Свенельд умел брать только с ходу и желательно выманив перед этим противника за городские стены. Как это было в Бердаа. В противном случае воевода мог мучиться долго, как это было с Пересеченом. Надеясь на страх горожан перед его воинами, на то, что за стенами царят хаос и испуг, варяг бросил войска на приступ. «Но древляне града Искоростень, ведая вину свою, не смея покориться, крепко бились либо из-за стен, либо исходя из града. Ольга же, стоя все лето, не могла взять града приступом». Отчаяние придавало древлянам мужество и силу. Так бесстрашно бились они, что озадачили Свенельда. Надолго задерживаться под стенами города он не собирался, да и права не имел. Сейчас в Киеве никого. Так что компанию нужно заканчивать быстро.

Но силой город еще долго не взять. Значит, нужна хитрость, из тех, на которые мастера хитроумные женщины и варяги. Дальше летописи рассказывают о том, как Ольга надавала древлянам разных обещаний, склоняя их к миру. Затем следует легенда про птиц, которые хитроумная княгиня взяла в качестве дани с жителей Искоростеня, а потом подожгла привязанные к их лапкам трут и отпустила на волю. Из-за чего в городе случился масштабный пожар, который и сломил сопротивление горожан. Что-то подсказывает, что дело было несколько иначе, что все было куда проще. Обещания Ольга действительно, как и указано в летописи, дала, но выполнять их Свенельд совсем не собирался. И как только доверчивые и истомленные осадой горожане открыли ворота, чтобы закрепить мир, в Искоростень ворвались озверевшие от ненависти и утомленные долгой осадой викинги. Дальше было просто избиение: «И взяв град, сожгла весь; старейшин же града, отделив, и прочих людей нескольких казнила, других раздала в работу войску своему». Или, как подводит итог Карамзин, «Великая Княгиня, осудив некоторых старейшин на смерть, других на рабство, обложила прочих тяжкою данию». Вот так жестоко Ольга обошлась с убийцами своего мужа. Хотя наложить дань тяжелее, чем она уже была, было равносильно тому, что загнать практически весь народ в рабство.

Рука воина видна и здесь, только разделить, где действия Свенельда, а где княгини, вряд ли уже удастся. Скажем так: для Свенельда это был вполне нормальный и деловой подход, Ольга же не снизошла до милости к побежденным. Память о тех чудовищных событиях все еще витает по округе, «но мы должны судить о Героях Истории по обычаям и нравам их времени».

После этого на Руси наступает спокойствие. Буквально уже в следующем году «Ольга, оставив в Киеве во управлении сына своего, сама со многими вельможами пошла к Новгороду». Управление страной фактически снова остается в руках Свенельда. Сын мал, а Асмунд не тот человек, у кого хватит сил прибрать к рукам власть, пока рядом находится варяг со своей дружиной.

Но именно в этот период, когда власть теоретически находится в руках Ольги, начинают портиться отношения с Византией. В 954 году Русь предстает в арабских источниках в качестве самого важного союзника империи. В 956 году «Царь Константин прислал послов к Ольге и сыну ее Святославу просить, по обещанию ее, войска, поскольку тогда он имел нужду, и чтоб ему немедля прислать». Этот пункт прописан был еще в договоре, составленном Олегом. Вещий не зря прибивал свой щит на врата Царьграда. По договору он обещал, что за ту стабильную дань, за то финансовое бремя, что Византия несет постоянно в виде отчислений Киеву, русские полки будут помогать империи в обороне ее границ. Так было и вначале. Но Свенельд, как и Асмунд, не любит Византию и внушает свой взгляд на мир малолетнему Святославу. А кого будет больше слушать маленький герой – мать или двух прославленных в боях ветеранов? Святослав с самого раннего детства воспитывался как воин, и мнение прославленных бойцов ему куда ценнее и авторитетнее. Византию он рассматривает лишь как источник богатой добычи и славы. Но когда князь подрастет, у него сначала будут иные дела.

Первым воинским подвигом Святослава будет поход на Хазарский каганат.

Пока мы следим за судьбой воеводы Свенельда, нам он будет интересен.

При Святославе Свенельд не потерял своей значимости. Он по праву второй человек в государстве. Возможно, это один из немногих людей, которым Святослав доверяет безгранично.

Итак, Святослав вырос, и над близ лежащими землями разнеслось грозное: «Иду на вы!» Это было предупреждение, которое мало кто из соседей хотел бы получить. Но Святослав был рожден для великих дел. Он много чего задумал. Он многое хотел свершить. Он жаждал воинской славы. Теперь, когда сын Игоря стал полноправным князем, способным самому принимать решения и вести государственную политику, он начал действовать активно. Удивительно, но практически никто не обращает внимания на два момента, которые в истории Святослава можно считать ключевыми.

Немного странно, что именно на заре своей карьеры, как воинской, так и политической, Святослав принимает наиболее правильные и рациональные решения. Скорее всего, даже при всей своей самостоятельности, решения в эту пору он принимает не один. Кто ему помогает в этом? Вопрос оставим открытым. Скорее всего, ближайшие соратники. Те, кому он верит и доверяет. Те решения, которые принимает Святослав в пору зрелости и единолично, далеко не бесспорны, одно из них и приведет его к гибели.

Второй момент – это дружина Святослава. Практически все в один голос восхваляют его гридней. Создается ощущение, что он родился прямо с дружиной. Но ведь довольно молодой, пусть и великолепно одаренный юноша, ни разу еще не бывавший в серьезном деле, вряд ли мог создать столь могучий инструмент, благодаря которому прославился в веках. Тем более что о войске Игоря ничего подобного написано не было. Его дружина отличалась в первую очередь своевольством. Святослав в корне изменил подход к дисциплине, верности и службе. Но кто подготовил ему тот превосходный материал, с которым уже можно было решать великие дела?

Вот здесь ответ однозначен. Это могли быть только Свенельд и Асмунд. Скорее всего, первый, ведь именно он все это время стоял у власти. Практически только он занимался войском, пока Святослав взрослел. Заслуга Свенельда и состоит именно в том, что великий воитель получил в свои руки ту армию, которая была достойна его. Эту заслугу у варяга не отобрать.

Итак, князь подрос, дружина собрана, цель определена. Остается лишь нанести удар.

Многим до сих пор кажется, что походы Святослава происходили по одному и тому же сценарию. Сел князь на гнедого коня, гаркнул во всю мощь своих легких: «Иду на вы!!!» Взмахнул мечом, указав направление, где находится это самое «вы», и помчалась дружина вместе с князем мочалить врагов земли Русской. Ну а дальше, как всегда, победа, слава, слезы и восторженные отзывы летописцев.

Но все происходило отнюдь не так. К походу на хазар князь готовился почти год. Договаривался с вятичами – славянами, которые до сих пор по каким-то необъяснимым причинам предпочитали хазарский гнет славянскому раю. Разведывал местность, искал кратчайшие пути-дороги к логову Божественного кагана. Кстати, с вятичами князь еще договаривался и о том, чтобы не загораживали они ему щитами и копьями путь на Волгу, вдоль которой он думал дойти до хазарской столицы Итиля. Ибо лить кровь своей дружины раньше нужного срока Святослав не желал.

Кстати, вятичей ему удалось обмануть, и обман этот был очень в духе его учителя Свенельда. Но кто конкретно принимал решение, уже не узнать. Сейчас оно числится за Святославом. Хотя, честно говоря, оно совсем не в его характере.

А дело было так. Сначала Святослав убеждает вятичей, что он идет войной только на кагана. Что это не их война. Он убеждает славян, что они для него соплеменники, соратники и союзники. Он даже приглашает их добровольцев с собой, чтобы разделить славу, победу и добычу. Вятичи польщены. Они согласны пропустить войска Святослава через свои территории и даже отпустить добровольцев. Возможно, их старейшины и князья понимают, что дни каганата сочтены и им нужен новый друг. Сильный и крепкий.

Все было бы хорошо. Но буквально через год после победы над Хазарией Святослав, в нарушение всех своих обещаний, идет походом на вятичей и присоединяет их земли к своему государству. Заставляет платить ту же дань, какую они платили хазарам, и теперь обозы со шкурками идут не в Итиль, а в Киев.

Обещания остались лишь словами. Вот в этом весь Свенельд. Это его почерк. Но если хотите, то можете приписать эти действия и уловки самому князю-барсу.

Итак, дорога на Хазарию открыта.

Каганат в последнее время сильно ослабел. Он изжил себя, потерял свою значимость и силу. Теперь Хазария висела настоящим паразитом на шее соседних народов, и вернуть былую мощь ей было не по силам. Дракон медленно издыхал. Нужен был богатырь, который сможет снести ему голову и окончить страдания зверя. И такой богатырь пришел.

О Восточном походе Святослава написано много. Зато письменных источников о нем почти не сохранилось. Поэтому догадок и версий больше, чем в лесу грибов после дождя. Только собирай да в корзинки укладывай.

Весь поход мы разбирать не будем, уже говорили о нем. В этот раз нас интересует иное. Со Святославом в этом походе находился его неотлучный соратник воевода варяжский Свенельд. Чем прославился он?

Напрямую ни одна летопись о Свенельде не упоминает. Но есть один, безусловно, интересный момент, характеризующий стратегию Святослава. Дело в том, что князь-воин выбрал для себя определенный шаблон действий, по которому и стал воевать. Одним из его излюбленных приемов было разделить свое войско на две части и бить врага с разных стратегических направлений. Запутать противника и не дать ему возможности определить направление главного удара. Святослав не боялся делить войско. Главное в этом случае – быть уверенным, что тот, кому ты поручаешь вторую половину армии, наверняка справится с поставленной задачей. Такой воин у Святослава был, и звали его Свенельд. Оба военачальника обладали отчаянной храбростью, которая была сдобрена довольно большой щепотью авантюризма. Оба рождены были для лидерства. Оба считали войну единственным достойным делом для мужчины.

В случае с Каганатом все было именно так. Превратив в пыль во время прямого столкновения войско хазар, Святослав встал перед непростой дилеммой. Куда ему идти? Что важнее: взять Саркел, где каган-бек собирает новую армию, или идти на столицу Итиль и сокрушить этот символ хазарского могущества? К тому же была большая вероятность того, что хазарские полководцы, опираясь на старую столицу Семендер, могут начать стягивать войска из Закавказья. Вот и получалось, что, идя либо на Саркел, либо на Итиль, князь выпускал из рук стратегическую инициативу. А ковать железо нужно, пока оно горячо. Святослав решил возникшую проблему просто. На Итиль и в Закавказье он послал Свенельда с его варягами и отрядами поддержки. Ведь воевода долгие годы, со времен Игоря, был самостоятельной единицей и навыков своих не утратил. Этим он и был ценен. А будущий театр военных действий воевода представлял очень хорошо.

Не тратя времени на ненужные разговоры и даже отдых, Свенельд грузит своих бойцов в ладьи и отправляется с ними вниз по Волге, на Итиль. Туда, где его прихода совсем не ждут. Этот рейд в глубь территории противника оказался на редкость удачным. Как видим, до сих пор воеводе везло и удача благоволила ему. О чем мы? О том, что, пока Свенельд приближался к Итилю, местное население, напуганное слухами о суровых и свирепых русских воинах, страшных и никого не щадящих, сделало свой выбор. Жители решили не сражаться с завоевателями, не укреплять город, а просто покинуть его, забрав с собой все, что можно было унести. Однако все свое имущество горожане вывезти не успели, времени не хватило. К Итилю приближался ладейный флот русов. Воины Свенельда спешили, им не хотелось опоздать к разбору трофеев. Однако то, что они увидели, войдя в хазарскую столицу, судя по всему, поразило даже их.

Город был практически пуст. На улицах никого не было. Ни воинов, ни мирных жителей. Никого. Лишь пустые дома с открытыми настежь дверями приветствовали воинов Севера, приглашая зайти.

Вот это было чудо! Трофеи превзошли все мыслимые ожидания! Это была достойная награда воинам, хорошо сделавшим свое дело. За пот и кровь, пролитые в боях и походах. Свенельд был действительно удачлив! Варяг знал, что нужно его бойцам, и он дал им время поправить свои финансовые дела и обогатиться сверх меры.

В итоге русы просто разгромили Итиль. После того как добыча была тщательно собрана, а бойцы немного передохнули, Свенельд велел сжечь город. Затем русские дружины вновь погрузились на забитые добычей ладьи и снова отправились навстречу подвигам и битвам. Поставленная задача еще была выполнена не полностью. На очереди был Семендер. Но для гридней Свенельда, почуявших вкус победы и наживы, там достойных противников не было. И Семендер постигла участь Итиля. Как пишут арабские источники, «напали на них русы и не осталось в городе ни винограда, ни изюма». То есть вообще ничего. Потому как изюм и виноград были всегда в таком достатке, что их хватало даже самым беднейшим слоям населения. Изобилие и процветание Семендера закончилось с приходом Свенельда. Лишь лист на стебле виноградника остался напоминанием о былом величии города. Свенельд и его дружина работали на совесть.

Теперь, когда поставленная князем задача была выполнена и дружина добыла себе богатство, а Свенельду славу, нужно было возвращаться. Пришла пора соединиться с полками своего вождя, который к этому времени разгромил Саркел и шел на Таматарху (Тмутаракань).

После Восточного похода Святослава Хазария навсегда перестала быть великой державой. Оправиться от этого удара каганату было уже не суждено.

Следующим своим противником Святослав избрал Византию. Это была охота на крупного зверя, но Святослав никого не боялся. Прелюдией к вооруженному столкновению с империей стал поход Святослава на Дунай и оккупация русами Восточной Болгарии.

Вот как изображает это византийский историк Иоанн Скилица: «Народ росов, который покорил Болгарию и взял в плен Бориса и Романа, двух сыновей Петра (правителю Болгарии), не помышлял более о возвращении домой. Росы разорвали договор, заключенный с императором Никифором, и сочли за благо остаться в стране и владеть ею. Росы рассматривали Болгарию как свою военную добычу».

Это было лишь начало конфликта.

О походе Святослава на Византию и его противостоянии с императором Цимисхием можно слагать песни. Тема велика для одной главы, поэтому мы остановимся лишь на том, что касается лишь непосредственно нашего героя. А именно участия в этом походе уже стареющего Свенельда. К этому моменту его возраст приближался к шестидесяти годам, а то и перевалил за них. Но опытный воевода все еще был в строю, шел на врага вместе со своим князем.

Великий Преслав. Город, где находился дворец болгарских царей и проживал номинальный владыка Болгарии Борис II. Войско, которое находилось в Преславе, возглавлял Свенельд. Иоан Скилица именует командующего русским гарнизоном Преслава Сфангел, а Лев Диакон – Сфенкел. Скилица поясняет, что он считался среди скифов вторым после Сфендослава, а Лев Диакон ставит его на третье место. Для кого-то встал вопрос: тот ли это Свенельд или мы что-то путаем? Попробуем обратиться к логике. Имя Свенельда в летописях передано по-разному: Свѣналъдъ, Свѣнгельдъ, Свѣнгелдъ, Свѣньгелдъ, Свенгелдь, Свентелдь. Первичной можно считать форму Свѣнгельдъ. Византийские историки могли величать его на скандинавский манер, как им привычнее. В войске Святослава не было больше никого, кто бы по имени был созвучнее с этим самым Сфангелом, да к тому же еще в ближнем приближении. Опять же Святослава византийские историки именуют Сфендославом, так почему бы им тогда не называть Свенельда Сфенкелом или Сфангелом?

Во-вторых, оба византийца называют его вторым или третьим по значимости среди славян. В глазах Скилицы и Диакона Свенельд может уступать лишь кровному брату Святослава, вот в этом и разница. Тот тоже находится при войске. Ну и возраст. Воеводе уже тяжело даются стремительные марши, броски-переходы и прочие воинские неудобства, известные любому воину. Но он со своей дружиной по-прежнему самостоятельная боевая единица. Свенельд тот человек, на кого Святослав может слепо полагаться, и тот, кто умеет принимать решения сам. Именно в силу совокупности этих причин Святослав оставляет его в городе, который считается ключевой позицией. В городе, где жили болгарские цари и который может стать резиденцией Святослава. Теперь Свенельд находится на главном стратегическом направлении, ибо в случае византийского наступления именно Великий Преслав в первую очередь окажется под ударом. Ответственность колоссальная, ибо воевода должен не только все знать о передвижениях имперских войск, но и принять своевременные меры для отражения вражеской атаки.

Смущает наших историков лишь одно. Византийцы пишут о том, что Сфангел, или Сфенкел, геройски погиб, и даже описывают, как это произошло. Но вряд ли это действительно было так. Понимаем, что забегаем немного вперед, но давайте поподробнее остановимся на моменте гибели нашего героя на страницах византийских хроник.

У Скилицы все просто: «Но когда был убит геройски сражавшийся Сфангел, эта потеря связала и ослабила их (руссов) натиск». В этом случае мы не получаем почти никакой информации, просто погиб Сфангел, невольник чести, и все. Пал смертью храбрых. Со Скилицы и спросу никакого. Лев Диакон пытается обставить смерть русского героя более предметно: «Но вот один из воинов, вырвавшись из фаланги ромеев, сразил Сфенкела (почитавшегося у тавроскифов третьим после Сфендослава), доблестного, огромного ростом мужа, отважно сражавшегося в этом бою». И все бы казалось хорошо, да что-то нехорошо. Как говаривал Станиславский: не верю! И вот почему.

Сфенкел – военный вождь тавроскифов, и лет ему на данный момент где-то около 65. Ну, никак не меньше, а то и больше. Поэтому стоять в первой шеренге бойцов ему просто нецелесообразно. Даже опасно, в том числе и для других бойцов. Если он не сдюжит, то тут же подставит соседей, которым необходимо присматривать еще и за вождем. А ведь Свенельд вождь, его дело боем руководить, а не строй держать.

Во-вторых, Диакон довольно часто и дотошно воспроизводит имена почти всех византийских героев, совершивших маломальские подвиги. Так сказать, в назидание потомкам, для подражания и восхищения. Однако имени героя, сразившегося третьего по значимости вождя русов, он по каким-то своим причинам не называет. Неуж не узнали имя смельчака, который чуть не единолично смог изменить исход боя? Не налили премиальную кружку шнапса и медальку на грудь не повесили? Не верю. За такое дело Цимисхий лично бы облобызал героя, что старательно и зафиксировали бы придворные историки. Тем более что на следующей строке своего повествования Лев называет по имени и фамилии некоего мужа устрашающей отваги, убившего множество врагов, но ни одного начальника: «Феодор, прозванный Лалаконом, муж непобедимый, устрашающий отвагой и телесной мощью, убил железной булавой множество врагов».

Или «смелый юноша с едва пробивающимся рыжеватым пушком на подбородке, выходец из фемы Анатолики, по имени Феодосии, а по прозванию Месоникт» – первый из поднявшихся на стены Преслава. Описание детально. И такие точные описания встречаются у Льва Диакона часто, кроме одного. Кто же убил героического воеводу скифов Сфенкела, он так и не узнал! Чудеса. А все это потому, что никто его и не убивал, просто приписал историк для красного словца лишний плюсик своим соотечественникам. Такое у Льва в порядке вещей. Скоро увидите.

Правда, русские летописи этот этап войны вообще не освещают, и оборона Доростола, во время которой и произошло это знаменательное сражение, прошла мимо них. Поэтому сопоставить русские и византийские источники по данному вопросу возможности нет. С другой стороны, стоит напомнить, что слепо доверять ромейским летописям тоже не стоит. Поскольку частенько византийцы выдавали желаемое за действительное.

Правда, Карамзин, идя на поводу у византийцев, разделил Свенельда и Сфенкела, обозначив их как двух разных людей. Чтобы подчеркнуть их различие, он даже обозначил его Сфенкалом.

Мы же будем исходить из того, что Сфангел-Сфенкел выжил. У византийских авторов немало ошибок наблюдалось и до этого. К тому же, чтобы подчеркнуть всю полноту своей победы над русами, им нужна была достойная жертва.

Как погиб Святослав, знают все, себе не припишешь, как умер его брат и за что, тоже не тайна. Вот Свенельд – другое дело. Для них он хоть и значимая, но не настолько важная фигура. К тому же византийцы могли решить, что воевода сгинул вместе со Святославом на порогах, что заметно упрощало дело и поднимало престиж имперских войск, уничтоживших одного из главарей атакующей орды северных скифов.

Однако именно под Великим Преславом удача навсегда оставила стареющего варяжского воеводу и уже не вернулась никогда, видимо полюбив кого-то моложе и удачливее.

Но до этого еще далеко.

Пока же базилевс вместе с гвардией («бессмертными») выступил в поход против сильно нервировавших империю русов. Иоанн Цимисхий решил нанести свой первый удар по болгарской столице и только после этого заняться Святославом. Около 30 тысяч отборного ромейского войска, усиленного осадными и другими необходимыми машинами, двигалось вперед, чтобы размолотить «северных скифов». Больше всего греки боялись встретить сопротивление в горных проходах, через которые им предстояло пройти. В горах легко застрять, их легко оборонять. Узкие горные проходы не способствуют численному превосходству. Если наткнуться здесь на препятствие, то, во-первых, пропадает эффект неожиданности, а во-вторых, боевые действия начинаются не совсем тогда, когда бы хотелось византийским стратегам. Но в этот раз ромеям явно повезло: их войска прошли через горы легко и без сопротивления. «Перейдя через Гем, император внезапно вступил во враждебную страну и разбил лагерь поблизости от города Великой Преславы, где находился дворец болгарских царей» (Л. Диакон).

Свенельд, который находился в городе во главе семитысячного отряда русов, прошляпил выдвижение ромеев и их переход через ущелья. Видимо, впав в благостное состояние, старый воевода не выставил дозоры и не перекрыл горные проходы, тем самым значительно облегчив врагу задачу. Из-за этой преступной беспечности, халатности или, если хотите, попустительства враг смог подойти к Великому Преславу совершенно незамеченным. Оказаться в пределах видимости от города и нанести удар, который стал роковым для всего дела Святослава на Балканах. Единственным непонятным моментом, вызывающим легкое удивление, остается то, что Свенельд, даже в относительно спокойное время муштровавший до седьмого пота своих бойцов, не позаботился о контроле горных проходов.

Вот во время этих учений и появилась на равнине перед городом кавалерия империи: «Поднялся невообразимый шум: эхом отдавался в соседних горах гул тимпанов, звенело оружие, ржали кони и громко кричали люди, подбадривая друг друга, как всегда бывает перед битвой» (Л. Диакон).

Ромеи уже не таились, а русы по-прежнему ничего не подозревали.

Для русов приход византийского войска был явно неприятным, а для многих и смертельным сюрпризом. Как пишет Лев Диакон, тавроскифы «были поражены неожиданностью». Явилась беда, которой не ждали.

«Императорское войско сосредоточилось между тем на равнине перед городом и неожиданно напало на врага, не ожидавшего ничего подобного: вне городских стен было застигнуто около восьми с половиной тысяч мужей, которые производили военные упражнения» (Иоанн Скилица). Вряд ли количество русов завышено, поскольку Великий Преслав находился на стратегически важном направлении, и в обязанности Свенельда входило не только охранять горные проходы, но и приглядывать за болгарским царем Борисом, чей двор был в том же Преславе. Мало ли что взбредет болгарскому царю в голову. И поэтому в распоряжении Свенельда должен был быть мощный воинский контингент. Другое дело, как воевода этими силами распорядился. И если Борис II так и не сподобился ни на какие провокации, то охрана проходов через горы закончилась полным фиаско.

Дальше Лев Диакон, которому бравурно вторит Скилица, ведет повествование в духе лучших агиток: «Их (руссов) охватил страх, и они почувствовали себя беспомощными». Однако в этом случае Лев выдает желаемое за действительное, ибо буквально тут же он сам противоречит своим же собственным словам.

Русы быстро перешли из положения тренировки в боевое построение. Они спешно похватали оружие и выстроились «стеной щитов». Выставив вперед длинные копья и прикрываясь огромными щитами, что закрывают бойца почти целиком, «рыча наподобие зверей», дружина пошла на врага. Именно русы атаковали противника, а не наоборот. «Ромеи столкнулись с ними и храбро сражались, совершая удивительные подвиги». А им, собственно, ничего другого и не оставалось. «Испуганные» и неподготовленные к схватке русы повели себя так, что элитным ромейским войскам потребовалось все их мужество и умение, чтобы сдержать этот яростный натиск. Казалось, что преимущество, которое византийцы получили благодаря внезапному нападению, сходит на нет.

У Диакона русы почти всегда чем-то устрашены и куда-то все бегут, а потом вдруг внезапно выясняется, притом из того же текста, что «ни та, ни другая сторона не могла взять верх». Только фланговый удар «бессмертных» переломил ситуацию. Атаку тяжелой византийской кавалерии сдержать не удалось, поэтому воевода отвел свое поредевшее воинство за городские стены.

«Опасаясь, видимо, уже за судьбу города, запер ворота, обезопасив их засовами». Так бы сделал любой грамотный военачальник. Отдав территорию за городскими стенами, русы приготовились к осаде. Помешать движению войск Цимисхия вокруг Преслава они не могли никаким образом. Их и так было намного меньше, и еще раз принимать бой в чистом поле было бессмысленно, а за стенами шанс удержать город многократно возрастал.

Таким образом, греки со всех сторон окружили Великий Преслав, где командовал гарнизоном воевода Сфенкел. Довольно быстро к ромеям подошли остальные силы и подтянулись осадные машины. Без них идти на приступ не рискнули.

Первый штурм гарнизон Преслава отбил. Свенельд лично руководил обороной города, большую часть времени проводя на стенах и ободряя бойцов. Что такое Преслав для Святослава, он понимал лучше других. Его задачей было выстоять любой ценой. Атаки ромеев продолжались беспрерывно с утра и до самого вечера, но не дали ощутимого результата. Хотя в этот день ромеи сражались как черти. Воодушевленные первым успехом, они надеялись захватить крепостные стены с ходу. Со стен на них летели тяжелые камни, дротики и стрелы, множество греческих воинов было убито и ранено, но и воинам Свенельда пришлось нелегко. Воеводе явно не хватало бойцов, чтобы надежно перекрыть весь периметр стен. Слишком много храбрых воинов легло под стенами Преслава за день до этого. Однако сегодня отчаянная храбрость ромеев разбилась о холодную несгибаемую отвагу русов. Ночь развела противников по своим лагерям. Для византийцев день закончился тем, с чего и начинался, развить успех не получилось.

Утром следующего дня «Иоанн Цимисхий свернул лагерь, расставил фаланги в несокрушимый боевой порядок и с пением победного гимна устремился на стены, намереваясь первым же приступом взять город» (Лев Диакон). Обратим внимание вот на какой момент. Говоря о том, что византийский базилевс «расставил фаланги», ученый Лев не имел в виду, что Цимисхий построил войска классической фалангой Александра Македонского. Будучи сугубо штатским человеком и не разбираясь в тонкостях военного дела, византийский историк под этим термином подразумевал лишь воинское подразделение имперской армии, и не более того. С другой стороны, Диакон мог просто слепо подражать великим историкам античности Полибию и Титу Ливию, для которых построение фалангой было в порядке вещей. Отсюда и фаланги на полях сражений в X веке.

Но вернемся к осаде Великого Преслава.

Цимисхий был излишне самоуверен, но его самоуверенность базировалась на том, что в этот раз он подстраховался и пустил в дело осадные машины, которые должны были внести свой весомый вклад в победу. Ромеи начали активно обстреливать стены, сметая с них все живое и не давая возможности выглянуть из-за зубчатого парапета никому из русов. В то же время византийцы пустили в ход другое свое смертельное оружие и стали забрасывать в город горшки с «греческим огнем». Надеясь, что разгоревшийся пожар отвлечет русов от стен и заставит их заниматься иными заботами.

После такой мощной артподготовки император бросил своих людей на очередной штурм. «Отгоняя находящихся наверху стрелами и приставляя к стенам лестницы», ромеи кинулись в атаку. Их натиск был силен. Русы отчаянно оборонялись. Они метали со стен в атакующих копья, дротики и камни, шпарили наседающих византийцев кипятком. Защитники несли большие потери, но пока держались. Однако врагов было слишком много. Перекрыть весь периметр городских укреплений в этот раз не удалось, камнеметы и греческий огонь сделали свое дело. «Многие ромеи взобрались в разных местах на стены и изо всех сил истребляли врагов». То, что византийцам удалось закрепиться на гребне стены, было первым признаком поражения русов. Сбить их обратно вниз возможности не представлялось, и хоть решение было тяжелым, но главную городскую стену приходилось отдавать врагу. В противном случае гибель грозила всем оставшимся в живых русам.

Но даже в такой сложной ситуации Свенельд сумел собрать своих людей в кулак и совершить организованный отход в самую удобную для обороны точку города. Возможно, что и самую важную стратегически. Свенельд не потерял головы. Да, грекам удалось крепко прижать варяжского воеводу, но у него еще вполне хватало сил, чтобы огрызаться и причинить немало бед излишне самоуверенным ромеям.

«Скифы покинули укрепление и постыдно столпились в окруженном прочной оградой царском дворце, где хранились сокровища мисян; один из входов они оставили открытым» (Лев Диакон). Читая Диакона, порой просто удивляешься. Какой слог, какая экспрессия: постыдно столпились. Ворота, видимо, от испуга забыли запереть, а так бы затаились, притихли и стояли, как в загоне овцы, надеясь, что ромеи их не заметят и мимо пройдут. Только вот потом оказалось, что отважным и храбрым воинам базилевса не по зубам справиться с этой «отарой» и освободить от «постыдно столпившихся» русов дворец. На первом этапе схватки за цитадель воевода переиграл византийских стратегов.

Ход с открытыми воротами, не случайно в таком виде оставленными Свенельдом, себя оправдал – это вынуждены были признать даже византийские хронисты.

Но пока Свенельд отводил гридней к дворцу, большая часть города осталась вообще без всякой защиты. Те из болгар, кто рискнул поднять оружие против византийцев, не могли противостоять натиску солдат империи, да и было уже поздно. Поэтому «некоторые из ромеев, беспрепятственно достигнув ворот, открыли их и впустили свое войско». Вот это был уже конец.

Цимисхий, вступив в Преслав, мог чувствовать себя победителем, хотя праздновать победу было еще очень рано. «Ромеи все разом ворвались в город и рассыпались по узким улицам, убивали врагов и грабили их добро». Эта картина характерна для любого войска, захватившего чужой город. Просто после этого эпизода с улыбкой воспринимается совсем недавнее заверение Льва Диакона о том, что болгар грабить ромеи вовсе не собирались. Видимо, слово и дело вновь разошлись.

«Между тем восемь тысяч храбрейших скифов заняли хорошо укрепленную часть царского дворца, который находился посреди города, укрылись там на некоторое время и перебили многих воинов, попавших туда ради любопытства или тайно пробравшихся с целью грабежа» (Иоанн Скилица).

Вот и еще одно подтверждение алчности византийских воинов и удачной задумки Свенельда.

Разбушевавшаяся ромейская солдатня решила поживиться даже сокровищами царского дворца, причем сделать это до того, как туда нагрянет императорская гвардия. Ловушка Свенельда сработала, ибо он лучше других умел возбудить жадность и разжечь ее возможной безнаказанностью.

Видя открытые ворота дворца, греки лезли туда, как мухи на мед, в ожидании легкой поживы. Большими отрядами они не объединялись, им пока это было ни к чему. Там же, в глубине дворца, сидел, затаившись как паук, Свенельд. Раскинув сеть паутины, он ждал, когда жадные до денег ромеи сами забредут в его ловушку. Так и вышло. Желающих покуситься на царское добро было немало. Воины Свенельда легко уничтожали всех, кто поодиночке или мелкими группами пробирался во дворец. Войти им давали беспрепятственно, а вот выйти византийцам уже не удавалось. «Скифы, находившиеся во дворце, яростно сопротивлялись проникшим через ворота ромеям и убили около полутораста храбрейших воинов». Как видим, жадность сгубила многих.

Но рано или поздно любую ловушку можно раскрыть.

Раздосадованные потерями, византийцы уже всеми своими войсками обложили царский дворец. Теперь они знали, кто там находится и что их ждет при попытке проникнуть внутрь.

«Узнав об этом, император повелел против них послать равносильный отряд, но отправленные действовали вяло и не отважились осадить их – не потому, что они боялись росов, но потому, что укрепление казалось им прочным и непреодолимым» (Иоанн Скилица).

На самом деле все это отговорки византийского хрониста. Ромеи просто боялись засевших во дворце русов. Поэтому и действовали вяло. Все кончилось тем, что на площадь примчался как ужаленный император и бросил в бой гвардию. Без его «бессмертных» русов было не одолеть. Мало того, моментально оценив ситуацию, император Цимисхий, отличавшийся храбростью и ратным умением, лично повел своих любимцев в бой. По свидетельству византийских историков, базилевс спрыгнул с коня, схватил щит и устремился вперед. Видя, что в бой пошел император, гвардейцы бросились за ним, спеша опередить своего полководца. С боевым кличем ромеи схватились с русами, но были отброшены. Даже личный пример Цимисхия не изменил положения дел.

«Бессмертные» находили в воротах лишь свою смерть. Ни продвинуться вперед, ни потеснить дружинников они не могли. Видя, что его люди несут большие потери, Цимисхий вскоре отказался от лобовой атаки. Базилевс понял, что из этой идеи «не выйдет ничего хорошего (ведь тавроскифы легко поражали множество воинов, встречая их в узком проходе), он остановил безрассудное устремление ромеев».

Ситуация становилась интересной. Византийцы плотно зажали русов в царской цитадели, но ни выкурить их из здания, ни победить у них не хватало сил. Нужно было предпринимать что-то иное, а не бестолковый штурм. И император придумал. Теперь для него главное была победа, поэтому он «распорядился со всех сторон бросать во дворец через стены огонь» (Иоанн Скилица). Для русов огонь был не тот противник, с которым они могли бороться на равных. Это был враг беспощадный, не ведающий ни преград, ни жалости.

«Росы с ожесточением выдержали осаду, но ромеи, зажегши во многих местах огонь, таким путем преодолевали сопротивление» (Иоанн Скилица).

«Когда разгорелось сильное пламя, сжигавшее все на своем пути, росы, числом свыше семи тысяч, вышли из помещения, выстроились на открытом месте у дворца и приготовились отразить наступление ромеев» (Лев Диакон).

Даже в тот момент, когда русы кажутся наиболее уязвимы, Цимисхий не решается напустить на них никого, кроме своих лучших цепных псов.

«Император послал против них магистра Варду Склира с надежным отрядом. Окружив скифов фалангой храбрейших воинов, Склир вступил в бой».

На самом деле в бой вступили русы. Они вышли на открытое место с целью прорвать окружение и вырваться из города. Иного не оставалось. В плен сдаваться никто не собирался. Вопрос стоял просто: свобода или смерть. Смерти русские витязи не боялись, но свобода была предпочтительнее.

«Завязалось сражение, и росы отчаянно сопротивлялись, не показывая врагам спины; однако ромеи победили своим мужеством и военной опытностью» (Лев Диакон).

Про мужество согласимся, про победу – никоим образом. Если бы ромеи победили, то в этом случае русы либо были захвачены в плен, либо полностью перебиты. Ни того ни другого не получилось. Свенельд же своей цели добился. Как пишет все тот же Диакон, Сфенкелу с немногими удалось спастись бегством. Он ушел к Сфендославу.

А больше ему ничего и не оставалось. Он со своими гриднями прорубился сквозь византийские ряды и смог уйти. Хоть воевода и потерял город, но в сложившихся обстоятельствах свой долг выполнил до конца. Крупный русский военачальник не должен был быть захвачен ромеями и даже не должен был быть убит, чтобы не давать излишнего повода к самоуверенности.

Что же мы имеем в итоге, подводя черту под данным событием? А имеем мы следующее. Великий Преслав не устоял и теперь был в руках ромеев. Захватив болгарскую столицу, император переименовал город, скромно назвав его в свою честь Иоаннополем. Казна царя Бориса, которая была в целости и сохранности во время пребывания в городе русов, была разграблена.

Как ни крути, а это была убедительная стратегическая победа Византии.

Однако война была не окончена. И Свенельду еще предстояло сыграть в ней свою роль. Святослав был очень огорчен потерей Преслава, но старый воевода не впал у него в немилость. Недаром именно Свенельду Святослав доверил заключить с хитрыми ромеями договор о «прочном мире и любви».

Потеря Великого Преслава, к сожалению, не стала самой большой потерей в жизни Свенельда. С тех пор как удача оставила его, беды и неудачи преследуют воеводу все чаще, а потерь становится все больше. Однако, возможно, именно это приключение под Преславом, когда нужно было отчаянно прорубаться из города сквозь строй ощетинившегося копьями «бессмертных», оставляя после себя горящий дворец болгарских царей, подточило силы воеводы и его безоговорочную веру в себя. Ему уже пора было на покой. Возраст давал о себе знать. Но судьба распорядилась иначе. Именно Свенельду, по ее невероятному замыслу, придется сыграть вскоре ключевую роль в событиях, что приведут к гибели его любимца – Святослава.

Глава 4. Север против Юга

История противостояния киевского князя Ярополка и новгородского князя Владимира интересна тем, что ведущую роль в нем сыграли именно варяги. Вновь, как и во времена Вещего Олега, Север выступил против Юга и одержал победу. Вновь, как и в те легендарные времена, все закончилось убийством киевского князя. Но на этом сходство заканчивается.

А началось все тоже с убийства. С убийства киевского князя Святослава, ибо то, что произошло на Днепровских порогах, по-другому не назовешь. Именно в этой трагедии лежат истоки кровавой междоусобицы, которая в дальнейшем развернется на просторах Русской земли. От древлянского Искоростеня до Новгорода и от Полоцка до Киева. Смерть князя-воина стала тем детонатором, который взорвал Русь.

Вернемся к тому самому месту, на котором мы прервали свой рассказ. Весной 971 года князь Святослав в болгарском городе Доростоле заключил мир с византийским императором Иоанном Цимисхием. С одной стороны, это являлось поражением Руси, поскольку все завоевания князя на Балканах были утрачены, а Дунайская Болгария попадала в прямую зависимость от империи. Но с другой стороны – армия Святослава, хоть и понесла тяжелейшие потери, разгромлена не была. Сам князь-воин лично как полководец не потерпел ни одного поражения в битве. На Русь его воинство уходило с огромной добычей и гнало многочисленный полон, поскольку по условиям мирного договора только ромеи были отпущены Святославом на свободу. Болгарские «братушки» так и остались в плену.

И князь и базилевс прекрасно понимали, что им еще предстоит встретиться на поле боя с оружием в руках. После ухода киевских дружин Иоанн срочно занялся укреплением границы по Дунаю, а до нас летописец донес слова, сказанные Святославом накануне заключения мирного договора: «Поиду в Русь и приведу болши дружине» (Новгородская I летопись младшего извода). «Худой мир лучше доброй ссоры» – эта поговорка отнюдь не для Святослава, скорее как раз наоборот. Какой там мир? Война до победы! До тех самых пор, пока враг не будет разбит! А сейчас лишь передышка, чтобы сил набраться да воинство потрепанное в порядок привести!

Итак, замирившийся с ромеями Святослав вынужден возвращаться на Родину. Вот с этого момента начинаются странности и недоговоренности. Некоторые на первый взгляд довольно безобидны, но на самом деле это не так. Именно за ними, за такими мелочами, и сокрыта основная суть произошедшей трагедии. Разгадка гибели русского героя лежит именно в этих нюансах. Первый из них сразу же бросается в глаза – многие исследователи ничтоже сумняшеся заявляют о том, что княжеская рать возвращалась на Русь двумя отрядами, причем один вел сам Святослав, а другой – воевода Свенельд. Возможно, кому-то покажется совершенно неважно, кто и как собирался вести свои рати домой, но это не так. На самом деле это ключевой момент для понятия и расшифровки всей ситуации в целом. Ключ к ней. Итак, повторимся: довольно много исследователей делают упор на том, что Святослав разделил свои войска и ту часть, которая ушла домой на конях по суше, увел именно варяжский воевода Свенельд. Звучит это хоть и уверенно, но довольно странно, и вот почему.

Дело в том, что в русских летописях сведений о том, что именно Свенельд командовал второй половиной русского воинства, нет. Вообще. В них приводится информация несколько иного характера, а именно о том, что старый воевода советует князю не идти в ладьях по Днепру, где на порогах караулит печенежская орда, пройти степью – «поиде, княже, около на конех; стоять бо Печенезе в порозех» (Новгородская I летопись младшего извода). Подобная информация присутствует в большинстве летописных сводов, подтверждают ее и сведения В.Н. Татищева: «Воевода его Свеналд советовал ему, что лучше идти на конех к Киеву, нежели в лодиях, понеже по Днепру около порогов стоят печенеги, и не послушав его, Святослав пошел в лодиях». Князь слушает, воевода советует, иного толкования быть не может.

Как вы понимаете, мнение старого воина Святослав проигнорировал: «И не послуша его, нь поидоша в лодьяхъ» (Новгородская I летопись младшего извода). В.Н. Татищев эту информацию дополняет: «Ибо князь всех воинов отпустил полем к Киеву, а сам с немногими пошел в ладьях». Тоже все ясно и понятно: войско разделено и всадники помчались на Киев, но о том, что именно Свенельд ведет воинов степью, нет ни слова. Главный аргумент в пользу того, что старый воевода никуда не ходил, а отправился вместе с князем на ладьях, мы приведем ниже, а пока рассмотрим причины, почему Святослав разделил войско и сам отправился на ладьях, а не через степь.

Базовой, стержневой или важнейшей причиной стала та огромная добыча из Византии и Болгарии, которую русские бойцы собрали во время войны и теперь везли домой.

В Новгородской I летописи младшего извода содержится следующая информация: «Идеть вы Святославъ в Русь, вземъ имение много у Греекъ и полонъ бещисленыи, с маломъ дружины». О том же сообщают и остальные летописи. Вывод напрашивается сам собой – ладьи по самые борта были загружены трофейным «барахлом», на них же разместили и пленных, которые были «бещисленыи». Ибо место освободилось, многие из тех, кто ушел в этот поход, домой уже не вернулись. «Живой товар» имел большую цену, а гнать его степью значило просто погубить и выбросить деньги на ветер, ибо торговать стало бы некем. Там же разместили раненых воинов. Их тоже удобнее были перевозить на ладьях, не по суше же было их тащить в Киев! Загрузив все и всех в ладьи, князь должен был столкнуться с проблемой места. Дополнительного взять неоткуда. Поэтому князь принимает довольно спорное решение – минимум боеспособных воинов оставить с собой, разместив на ладьях. В первую очередь на Русь через степь ушло конное войско. А на конях, как мы помним, сражалась дружина.

Почему же сам Святослав не пошел налегке с той частью воинства, которые шли по суше? О том, что на порогах стоят жадные до чужих богатств печенеги и как коршуны поджидают, когда Святослав, отягощенный трофейным добром, забуксует на них, было известно едва ли не в Болгарии! Печенеги – опасность не шуточная, от них рукой не отмахнешься и веником по степи не разгонишь. Тем более, кто такие печенеги, киевскому князю известно лучше других. Казалось бы, первое, что приходит в голову, – брось все трофеи, распусти пленных и дуй степью на Киев, ощетинившись копьями и держа мечи наготове. Степняки этого не любят и нападать в таком случае стесняются. Но нет, разбазаривать добытое такой ценой и кровью богатство Святослав не собирается. Он принимает иное решение и тем самым обрекает себя на гибель. А ведь князь был одним из лучших полководцев эпохи, и все его планы всегда отличались трезвым расчетом, исключая элементы авантюризма.

Мы можем предложить свою версию развития событий. Вероятнее всего, Святослав понимал, что в противостоянии с Цимисхием он все-таки потерпел поражение. Поэтому появляться в Киеве с потрепанной ратью, лишившемуся всех своих завоеваний на Балканах, тому, кто недавно с гордостью говорил о Переяславце на Дунае, что это «есть среда земли моеи» (Новгородская I летопись младшего извода), было очень непросто. И тем более без добычи и полона, которые своими размерами могли хоть как-то скрасить впечатление о постигшей Русь неудаче.

Вполне возможно, что смысл рейда через степь как раз и заключался в его быстроте, пока стоявшие на порогах печенеги не сообразили, что к чему. А с добычей и толпами пленных какая может быть быстрота и маневренность! Поэтому и решают их отправить в ладьях другим путем. А с ними идут и полководцы: Святослав со Свенельдом. Только вот о том, какая же была конечная цель у княжеской задумки, мы можем говорить лишь предположительно. В русских летописях есть конкретное указание на то, что из Болгарии князь прямиком направился к Днепровским порогам. Новгородская I летопись младшего извода сообщает об этом так: «И прииде Святославъ к порогомъ, и не белзепроити; и ста зимовати в Белобережьи». Получается, что князь ринулся прямо на печенегов, встречи с которыми так старался избежать. Но позвольте еще раз отметить, что Святослав один из лучших полководцев эпохи, который никогда не принимал глупых и необдуманных решений. Значит, князь-воин знал, что делал, и был уверен в удачном исходе предприятия. Иначе никогда бы не сунулся в пасть зверя. Это могло произойти только в одном случае – если Святослав был уверен в том, что с севера к порогам подойдут русские полки из Киева. Ударить по врагу с двух сторон – это как раз в стиле неукротимого воителя. Ведь если мы внимательно изучим военные кампании князя, то увидим, что одним из главных принципов его военного искусства было разделение войск и атака противника с различных оперативных направлений. Это было во время Восточного похода, это было и во время войны на Балканах. Поэтому нет ничего удивительного, что то же самое Святослав решил проделать и с печенегами. Ведь помимо тех войск, которые вернулись в Киев через степь, в столице находилась и дружина старшего сына Святослава Ярополка, а также полки, оставленные беречь Русь от печенегов во время войны с Византией и Болгарией. Мало того, можно было вызвать из Древлянской земли с ратью и дружиной среднего сына Святослава – Олега. Одним словом, было кому идти на помощь князю к порогам на Днепре.

Но этого не произошло.

Очевидно, что и сам воитель ничего подобного не ожидал, а потому и был вынужден уйти в устье Днепра и зимовать в Белобережье. Надвигалась катастрофа, и он не мог этого не понимать. А ведь можно предположить, что если бы Святослав лично привел войска степью в Киев, то блокаду с порогов он бы снял моментально, обеспечив ладейному флоту беспрепятственный проход на Русь. Но это было невозможно по причинам, указанным выше. Недаром в народе говорят, что, если хочешь что-то сделать хорошо, то сделай это сам. Вполне вероятно, что если бы во главе отправленных на Русь войск стоял знаменитый воевода, хоть тот же Свенельд, исход предприятия был бы другим. Но Свенельд уже был слишком стар для таких приключений. Спать в седле и гнать, не смыкая глаз, коней без еды и роздыха он уже не мог. Физических сил просто бы не хватило. Возраст давал себя знать! А дорога степью в Киев не была легкой прогулкой. Поэтому Святослав оставил его при себе.

И в итоге случилось то, что случилось. Помощь из Киева не пришла, прорыв через пороги не состоялся, и русское воинство с добычей и пленными было вынуждено зазимовать в Белобережье. Все летописи единодушно свидетельствуют о том, что зимовка эта происходила в тяжелейших условиях и немногочисленное войско Святослава стало еще меньше вследствие голода и болезней. О судьбе болгарских пленных, которые также оказались в этой снежной ловушке, сведений нет, но надо думать, что потери среди них были еще больше. Ведь если русские ратники хоть что-то могли купить у местных жителей за счет своей огромной византийской и болгарской добычи, то у полоняников денег не было! А заниматься благотворительностью было не в характере наших предков.

Вероятно, что князь всю зиму ждал помощи от сыновей. И надо сказать, что основания для этого у него были. Зимний поход русских дружин к Днепровским порогам не был чем-то из области научной фантастики: наши предки умели воевать зимой. Зато для печенегов, которые там зазимовали, это мероприятие закончилось бы полной катастрофой. На полуголодных и отощавших конях много не навоюешь! Однако подмога снова не пришла…

По весне Святослав повел свою сильно поредевшую рать на прорыв. Ждать было нечего, он и так уже потратил на это слишком много времени. Причем трофеи опять не бросил. Возможно, за зиму он с ними уже сроднился. Не бросать же их теперь, когда так долго оберегал и сохранял.

И вот здесь мы видим довольно интересный момент. Дело в том, что у князя был и иной путь, пусть более длинный, но гораздо более надежный. Ведь недаром византийские историки называли Боспор Киммерийский (район современной Керчи) владением Игоря и Святослава! Князю было необходимо просто развернуть свой флот и, пройдя вдоль побережья Тавриды, высадиться в Тмутаракани. И половина проблемы решена! Ведь после Восточного похода это был теперь русский город, и там сидел княжеский наместник. Вот там бы Святослав нашел все: и еду, и снаряжение, и коней, даже воинов мог набрать, чтобы идти на Киев через степи. Позвенел бы золотом – и воинственные ясы с касогами были бы тут как тут. Мог и в Киев отправить грозное повеление. И если по осени 971 года Святослав действительно не мог попасть в Тмутаракань, поскольку начиналось время осенних штормов, то весной ему ничего не мешало это сделать. И тем не менее он начинает ломиться через Днепровские пороги.

Трудно поверить в то, что такой блестящий полководец, как Святослав, рассчитывал на победу над печенегами. Князь был реалистом и понимал, что к чему. Идти по Днепру он мог только в одном случае – если знал, что орды там нет. Причем знал наверняка. Можно предположить, что хан Куря действительно не выдержал суровых условий зимовки и увел своих людей в другие места. Можно допустить, что Святослава сознательно дезинформировали и он попал в ловушку. Можно много чего нафантазировать. Уверенность есть лишь в одном – без видимой причины, просто так, Святослав бы никогда не пошел к порогам.

Иначе он бы принял другое решение.

Когда русское воинство перетаскивало ладьи через Ненасытетский порог, то было атаковано печенежской ордой и полностью уничтожено. В большинстве летописных сводов сведений о том, как именно проходила последняя битва князя-воина, нет. Но если не полениться, а тщательно поработать с источниками, причем не только отечественными, но и зарубежными, то откроется страшная картина.

Помните, мы обещали вам привести решающий аргумент в пользу того, что Свенельд никакие войска в Киев степью не водил? Пожалуйста! «Летописец, содержащий в себе Российскую историю» сообщает об этом четко и недвусмысленно: «Свиндел же убежа с бою». И можно было бы сказать, что это фальсификация, но есть еще одно подтверждение данного факта. В «Устюжской летописи» тоже черным по белому написано: «Свиндел же убежа з бою, и прииде в Киев к Ярополку, сыну Святославлю, и сказа ему смерть отцову, и плакались по нем со всеми людьми». Даже так.

А мы обратим внимание вот на какой момент – практически во всех летописных сводах говорится о том, что Свенельд появился в Киеве ТОЛЬКО ПОСЛЕ СМЕРТИ СВЯТОСЛАВА: «…и убиша Святослава, и взяша главу его, и во лбе его сделаша чашю и пиаху изъ неи. Свенделъ же прииде Кыевукъ Ярополку» (Новгородская I летопись младшего извода). Ермолинская летопись дает более конкретную информацию: «А Свеньтгеглдт же прииди с остаточными людми в Киев, ко сыну его Ярополку». Об этом же свидетельствует и Н.М. Карамзин: «Только немногие Россияне спаслись с Воеводою Свенельдом и принесли в Киев горестную весть о погибели Святослава». Получается, что уцелели лишь те, кто убежал вместе с воеводой, те, кто покинул своего князя. А этому есть лишь одно определение – трусость.

Для подвигов Свенельд был уже слишком стар. Напомним, ему было уже около 70. Ему и раньше приходилось отступать, отходить и ретироваться. Такое было не раз, но в первый раз такой поступок напрямую ассоциируется с трусостью. С тех пор как под Преславом удача оставила его, все у него пошло не так.

И это не наговор на варяжского воеводу Свенельда, поскольку данный факт находит подтверждение и в зарубежных источниках. Бегство с поля боя части русских воинов зафиксировано в «Истории Польши» Яна Длугоша. Но помимо этой информации там есть и другие сведения о последнем бое Святослава, которые буквально все переворачивают с ног на голову. Оцените сами: «В то время как князь Руси Святослав возвращался из Греческой земли, куда вражески вторгся, и вез греческие трофеи, его враги печенеги, извещенные некоторыми русскими и киевлянами, выступают со всеми силами и легко побеждают Святослава и его войско, как потому что оно было обременено добычей, так и потому что сражалось в неудобном месте. Сам Святослав, пытаясь продолжить сражение и остановить позорное бегство своих воинов, живым попадает в рукиврагов. Князь печенегов по имени Куря, отрезав ему голову, из черепа, украшенного золотом, делает чашу, из которой имел обыкновение пить в знак победы над врагом, ежедневно вспоминая свой триумф».

Вот так, не больше и не меньше.

Понятно, что такая версия гибели русского героя устроит далеко не всех и можно будет обвинить коварных поляков в злокозненности и сознательном искажении нашей истории, но мы не будем спешить, а просто посмотрим, что нам говорят другие письменные источники.

«Киевский синопсис» Иннокентия Гизеля: «…заступиша ему путь Печенези, на месте злом к бою неудобном, между порогами не далече Белобережья, и озиме тамо в осаде. На весне же нападе Князь Печенежский Куря или Курес и порази Русь, а Светослава жива вземши, повеле ему главу отсещи и соделати от кости ея чашу, златом обложенну с сицевым надписанием: ищай чужаго, свое погубляет. Пияше же от тоя чаши всегда, веселяся о славной победе над Светославом». Возможно, что и здесь кто-то заявит о том, что это все сфабриковано проклятыми ляхами-католиками, но вот беда – «Киевский синопсис» был составлен во второй половине XVII столетия и издан в 1674 году в типографии Киево-Печерской лавры. Тогда, когда воссоединение Украины с Россией стало свершившимся фактом. Поэтому версию о фальсификации со стороны зловредных поляков отметаем. Ведь и в русских летописях сохранилась подобная информация. Вот что нам сообщает «Новый летописец»: «А Святослава жива взеиши, повеле ему главу отсещи и соделати с ея кости чашу златом обложенну».

Этого материала вполне достаточно, чтобы сделать определенные выводы. Все запротоколировано и зафиксировано, дебет с кредитом сошлись. Так что это не просто наша фантазия, возникшая на пустом месте.

Достаточно просто еще раз внимательно просмотреть русские летописные своды, и мы увидим в них некую закономерность при освещении трагических событий на Днепровских порогах. Рассказывая о гибели князя-воина, летописцы обычно отделываются дежурной фразой о том, что Святослава убил хан Куря: «и нападе Куря, князь Печенежьскыи и убиша Святослава» (Новгородская I летопись младшего извода), «и нападе на нь Куря князь Печенежьскии и оубиша Стослава и взяша главу его» (Лаврентьевская летопись), «Нападе на нь князь печенежский, зовомый Куря, и убиша Святослава» (Пискаревский летописец). У В. Н. Татищева указано даже более конкретно: «И, как пришел к порогам, тут напал на него Куря, князь печенежский, и после жестокого сражения победил его, и убил Святослава». Сначала победил, а потом убил. И необязательно в сражении. Одним словом, продолжать можно до бесконечности, смысл сообщений не изменится.

Мы думаем, что летописцы не случайно заострили внимание на этом аспекте, поскольку здесь однозначно напрашивается предположение о том, что КУРЯ УБИЛ СВЯТОСЛАВА СВОИМИ РУКАМИ. Лично расправился с князем. Отрубил голову. А это могло быть только в одном случае – если Святослав попал в плен. Потому что если бы случился честный поединок один на один, то летописцы обязательно об этом обмолвились бы. А так просто – убил. Вряд ли здесь может быть иное толкование смысла текста.

Удивляет другое – что никто не запросил за пленного князя выкуп, ведь печенеги, как и все степняки, были алчными до золота. А здесь…

Вывод напрашивается очень простой – смерть князя-воина была кому-то очень и очень выгодна, а может, даже и оплачена. Печенеги изначально знали, что никакого выкупа за Святослава они не получат.

Как говорится, ищи того, кому это выгодно. Выгодно было многим – и Цимисхию, и болгарам, и киевскому князю Ярополку, да тем же печенегам! Но все-таки – кто? Невзирая на то что очень часто можно услышать обвинения в адрес коварных византийцев, ни один письменный источник не упоминает об их причастности к убийству Святослава. Наоборот, есть информация совершенно другого свойства. Ее приводит византийский историк Иоанн Скилица: «По просьбе Свендослава император отправил посольство к пацинакам, предлагая им стать его друзьями и союзниками, не переходить через Истр и не опустошать Болгарию, а также беспрепятственно пропустить росов пройти через их землю и возвратиться домой. Назначен был исполнить это посольство Феофил, архиерей Евхаитский. Пацинаки приняли посольство и заключили договор на предложенных условиях, отказавшись только пропустить росов». Это сообщение хорошо согласуется с известиями русских летописей, из которых следует, что Святослав заблаговременно узнал о том, что печенеги перекрыли пороги еще в Болгарии. Действительно, бои за Доростол закончились весной, а у Днепровских порогов русское воинство объявилось лишь осенью. Можно предположить, что князь дожидался исхода византийского посольства. Примечательно, что русским летописцам и в голову не пришло бросить камень в сторону базилевса, зато целый булыжник они запустили в огород болгарских «друзей и соратников».

«Послаша переяславци къ Печенегомъ, глаголюще сице: «идеть вы Святославъ в Русь, вземъ имение много у Грекъ и полонъ бещисленыи, с маломъ дружины» (Новгородская I летопись младшего извода). Такая же информация присутствует не только в данной летописи, но и других летописных сводах. Есть она и в «Истории Российской» В.Н. Татищева. Действительно, у болгар были все основания желать погибели Святославу. Ведь для них русский князь был худшим из злодеев. Он развернул против Болгарии полномасштабную войну, разбил вдребезги ее вооруженные силы, захватывал и разорял города, с самими болгарами не церемонился, репрессии против них применял беспощаднейшие. В одном Филиппополе посадил на кол 20 000 человек. И хотя данное число жертв, скорее всего, преувеличено, но сам факт говорит о многом. Да и в дальнейшем по приказу князя дружинники ретиво рубили головы болгарам, поскольку Святослав самым жестоким образом уничтожал оппозицию в стране. Именно благодаря киевскому князю Болгария была опустошена и разорена, а ее армия полностью деморализована от понесенных поражений. В итоге после того русские покинули Балканы, византийский базилевс Иоанн Цимисхий втоптал в пыль болгарскую независимость своим пурпурным сапогом.

К тому же болгары ясно осознавали, что если Святослав вздумает вернуться и, как обещал, продолжить войну с империей, то боевые действия вновь будут разворачиваться на болгарской земле. И что тогда останется от некогда цветущего края? Поэтому можно смело говорить о том, что прямой интерес в уничтожении Святослава у болгар был.

Есть и другая версия, которая может объяснить трагедию на Днепровских порогах.

Здесь мы будем вынуждены вернуться немного назад, в осень 969 года, когда князь-воин уходил в свой последний поход на Балканы. Во всех летописях четко прописано, что в Киеве Святослав оставил княжить старшего сына Ярополка, в Древлянской земле посадил Олега, а младшего, Владимира, отправил в Новгород.

Определенный резон в действиях князя был, поскольку он собирался надолго покинуть Русь. Оставляя в наиболее значимых регионов страны своих сыновей с дружинами, он мог быть уверенным в том, что, во-первых, на местах будет порядок, а во-вторых, если сунется на Русь враг коварный, то тут же и получит по зубам. Пойдут на Русь печенеги – а тут как тут Ярополк с полками и дружиной. Сунуться кичливые лихи – их Олег с древлянами встретит. Захочется варягам аль викингам испытать удачу на севере Русской земли, то гридни Владимира окровавят свои мечи. Опасности можно было ждать отовсюду. И если вдруг норманны начнут разбойничать на Севере, то новгородцам нет нужды ждать, пока Ярополк из Киева с дружиной подойдет. Потому как, пока соберутся киевляне, пока придут, сделают разбойники свое черное дело и уплывут за море, ищи их потом свищи. А так – вот они, князь и дружина, рядом. И везде, у каждой границы Русской земли, свой заслон. Бойся, враг!

Поэтому не надо ругать Святослава за то, что он разделил страну между сыновьями, – дело в том, что помирать князь не явно собирался, ему было всего 27 лет, и мог он смотреть на это явление, как на временное. Пусть и номинально, но он по-прежнему являлся главой Русской земли.

Итак, Ярополк сидит в Киеве, и именно на его помощь рассчитывает отец. Но помощь не идет. Странно. Ведь как нормальный сын он должен спешить на выручку родителю по первому же зову, а Ярополк медлит. Дружина его коней не седлает и к походу не готовится. Судя по сведениям источников, Ярополк не делает в этом направлении вообще ничего. Только чего он выжидает? Ответ прост – смерти Святослава. И дело даже не в одном Ярополке, дело и в его окружении. Все те, кто сейчас окружал молодого князя в столице, прекрасно понимали, что, как только вернется Святослав, их вольная воля закончится. На теплые места явятся другие люди, те, которые придут с отцом Ярополка, а их поганой метлой выметут из княжеских теремов. Все хлебные и доходные должности уплывут из рук.

Но самое страшное, что они потеряют власть. Ибо тот, кто ее вкусил, добровольно с ней не расстанется. Ради власти люди готовы на все. Поэтому и могли ближние бояре и воеводы всячески противиться попыткам Ярополка спасти отца. Они должны были убедить его в том, что, как только явится Святослав, Ярополк на долгие годы будет отодвинут от власти в Киеве. Могли напомнить, как маялся его дед Игорь при Олеге Вещем. И деваться молодому князю в этом случае некуда. Земли поделены и закреплены. В Новгороде – Владимир, в Искоростене – Олег, а Ярополк будет у отца на побегушках? В такой ситуации он мог даже стать не вторым лицом в государстве, его могли задвинуть и поглубже, ведь вместе со Святославом возвращался и Свенельд. Да, старый, грубый и седой, но для Святослава именно он был по-прежнему самый ближайший и самый доверенный из людей. Впрочем, Ярополк, будучи умным человеком, и сам все видел, понимал, к чему идет дело. Но самое главное заключалось в том, что и он уже вкусил власти, вовсе не желая с нею расставаться.

Здесь же можно усмотреть и сильное влияние христианской общины Киева, которая к этому времени представляла собой достаточно серьезную силу. Дело в том, что после того, как затихли бои под Доростолом, Святослав обрушил репрессии на тех из своих воинов, которые исповедовали христианство. Погиб даже княжеский брат Улеб. Об этом нам сообщает В.Н. Татищев, и он же приводит следующую информацию о том, что Святослав «послал в Киев, повелел храмы христиан разорить и сжечь и сам вскоре пошел, желая всех христиан изгубить». Вполне вероятно, что соответствующие указания и были даны тем, кто пошел на Киев степью. Правда, в столице с ними могли вступить в переговоры люди Ярополка и убедить отложить исполнение приказа до поры до времени. Но христиан все это должно было озадачить. Таких репрессий в столице они не испытывали на себе еще никогда.

Мы не можем утверждать однозначно, что именно по приказу Ярополка отправились к печенегам гонцы, чтобы решить судьбу Святослава. Но можно смело сказать – трагедия на Днепровских порогах произошла благодаря его молчаливому и преступному попустительству. Он – князь, и в его воле было приструнить распоясавшихся советников. Обратиться напрямую к тем воинам, которые уже пришли в Киев с Балкан. Позвать на помощь брата Олега с древлянами. Были варианты. Но Ярополк этого не сделал, и Святослав погиб. Ярополк остался при власти. При единоличной власти.

Такова наша версия событий, принимать ее или нет – решать уже вам. Все факты и доводы у вас перед глазами.

Теперь давайте поближе познакомимся с князем Ярополком. Н.М. Карамзин характеризует его как «добродушного, но слабого человека». Помимо Николая Михайловича о «кротости и милости» нового киевского князя сообщает и В.Н. Татищев. Называет Ярополка «беззлобным и покорным». Удивительно, но по мере изложения материала вы увидите, что «слабым человеком», который находится под влиянием своего окружения, Ярополк выглядел только тогда, когда его интересы самым тесным образом совпадали с интересами этого самого окружения. Когда был шанс, что всю грязную работу за него сделают другие. Ярополк – это волк в овечьей шкуре. Но на этот факт обычно внимания не обращают, продолжая развивать тему о добродушии, покладистости и безволии старшего сына Святослава. Тем более что у Василия Никитича встречаются сведения о том, что Ярополк испытывал симпатии к христианству. Отсюда и пошло. Этакий мямля на троне, который не имеет собственного мнения и не умеет держать меч в руках. Но это далеко не так.

Тот же Татищев сообщает, что Владимир Новгородский опасался войны с Киевом, «ведая брата Ярополка храбрым и сильным». Заслуживает внимания и другое замечание историка: «Ярополка житье и дела у Нестора не весьма хвально описаны, но скорее неверность и предательство его вельмож ему в слабость и нерассудность приписал». Понятно, что на фоне своего грозного отца молодой князь действительно выглядел либералом и гуманистом, но это только по сравнению со Святославом. В остальном – князь как князь, не лучше и не хуже других. Что же касается набившей оскомину «кротости», то она в изложении Василия Никитича звучит лишь применительно к взаимоотношениям между христианами и новым князем. Ну как же можно симпатизировать тем, кто верит в Иисуса, и не быть при этом «кротким»! А потому и пишет ученый, что «Иоаким,…, его кротость, благонравие и любовь к христианам довольно похваляет». Ведь историки XVIII–XIX веков просто не могли изобразить князя иначе, можно сказать, что тогда была просто такая тенденция. Почитайте того же Карамзина, у него князья постоянно плачут или умываются слезами умиления! Как в бразильском или мексиканском сериале! Беда в том, что и многие современные исследователи принимают подобные откровения за чистую монету. Им же вольно делать из князя тайного христианина.

Между тем у Татищева просто написано, что «Ярополк же был муж кроткий и милостивый ко всем, любящий христиан, и хотя сам не крестился народа ради, но никому не запрещал». Эко дело! Святослав тоже не запрещал креститься…

Быть христианином и просто им симпатизировать – это несколько разные вещи. Косвенным подтверждением того, что никаким христианином Ярополк не был, служит тот факт, что в 1044 году его останки были крещены.

Да и как правитель новый князь был не так уж и плох. Правил старший сын Святослава всего 6 лет, правда, даже относительно сроков его правления в источниках существует разноголосица. Дело в том, что как «Повесть временных лет», как по Ипатьевскому, так и по Лаврентьевскому списку, Новгородская I летопись младшего извода, остальные летописные своды называют годом смерти Ярополка 980-й. Однако «Память и похвала князю русскому Владимиру» называет иную, но более конкретную дату – 11 июня 978 года. Правда, Иаков Мних, автор похвалы, тут же сам себе противоречит, поскольку дает следующую информацию: «И седе въ Киеве князь Володимеръ въ осмое лето по смерти отца своего Святослава, месяца июня в 11, въ лето 6486». Но так ли это? Мирный договор с Византийской империей князь-воин заключил в 971 году, а затем отправился на Русь, но, не сумев пройти осенью пороги, зазимовал в Белобережье. Согласно русским летописям, Святослав погиб весной 972 год и восемь лет после его смерти приходятся как раз на 980 год. Поэтому на этой дате и остановимся.

После гибели отца правление князя Ярополка проходило достаточно спокойно. Тишина взорвалась в 975 году, и причиной этого взрыва стал не кто иной, как все тот же Свенельд.

В Новгородской I летописи младшего извода есть очень интересная информация, которая относится к тому моменту, когда Свенельд прибежал в Киев после битвы на Днепре: «Ярополкъ же княжа в Киеве, и воевода бе у него Блудъ». То есть мы видим, кто является главным советником у молодого князя. Но затем воевода Блуд со страниц летописи исчезает, зато в роли главного советника теперь действует Свенельд. Это как раз и понятно. На троне сменилось уже трое князей, а варяг всегда находился при власти, он не случайно считался одним из самых богатых и влиятельных людей Киевской Руси. И свалить его с этой должности и с этого места легко бы не получилось, а сам старый варяг уходить на покой не хотел. Вернувшись из похода, он просто занял свое законное место. В «Книге степенной царского родословия» так и указано: «Бе же у Ярополка ближний боляринъ именем Свинтельдъ». Ярополка это на самом деле радовать никак не могло. Лишний для него был человек Свенельд, и советы его были лишние. Он лишь напоминал ему об отце и о том, что произошло на Днепровских порогах. Пришла пора отстранять Свенельда от власти. Дело это было тонкое и щекотливое. Именно так Ярополк и подошел к делу. Аккуратно. Тонко. Главное, что удар по престарелому варяжскому воеводе исходил не от него. Сам князь в стороне, точнее, он на стороне своего советника. Ярополк за Свенельда двумя руками.

И тут на Руси произошло событие, которое позволило Ярополку избавиться сразу от двух неудобных ему людей. Несмотря на спонтанность, все прошло великолепно.

Для начала вдруг по Руси пошли гулять непонятно откуда взявшиеся слухи о том, что воевода Свенельд бросил своего князя в бою и спас свою жизнь ценой предательства. Слухи неприятные, скользкие, настойчивые и унизительные, особенно для человека, находящегося при верховной власти. Пресечь и остановить их не было никакой возможности. Мечом их не вырубишь. Так они достигли ушей того, кому в первую очередь и предназначались. И в итоге гром грянул.

Когда сын воеводы Свенельда Лют отправился на ловы зверя, то то ли случайно, то ли по какому-либо умыслу, то ли от присущей его отцу вседозволенности, но он оказался в охотничьих угодьях древлянского князя Олега. И надо же было случиться такому совпадению, что в этих же местах и в это же время охотился и сам Олег Святославич. Судя по всему, князь был очень удивлен, что кто-то, кроме него, промышляет в этих землях, а потому он послал своих людей узнать, кто этот наглец. Когда же Олегу сообщили, что перед ним сын Свенельда, то реакция молодого человека была неожиданной – он помчался к Люту и убил его на месте. В лучших традициях своего отца: «Олег же изъехавъ его и уби, бе бо Олегъ ловы дея» (Никоновская летопись).

Во всех летописях указано, что причиной смерти сына воеводы стал скандал по поводу того, кому и где дозволено охотиться, но это не может объяснить той ненависти, которую Олег неожиданно обнаружил по отношению к Люту. Такое впечатление, что она у него очень долго копилась, а тут внезапно нашла выход. Поведение древлянского князя можно объяснить лишь одним – он знал, что в действительности произошло на Днепре, знал, что во время последнего боя Свенельд бросил его отца на погибель, а сам ушел. Он явно считал варяга основным виновником гибели Святослава. Поэтому свою ненависть к нему перенес и на весь его род, род предателя и изменника. В любом другом случае вопрос с княжескими ловами можно было уладить миром, благо и Олег и Лют принадлежали к одному кругу. В любом другом, но сейчас между ними стояла кровь. Возможно, именно на такой ответ вспыльчивого Олега и рассчитывали те, кто стоял с рядом Ярополком или вокруг его. Первая кровь надвигающейся междоусобной войны была пролита, и потерю эту понес человек, меньше всего сейчас нужный киевскому князю. Зато теперь на такой удар можно было бы и ответить. И есть еще один плюс для Ярополка, поскольку требовать крови и жизни Олега будет его ближайший советник, который жаждет мести, а не он сам. Значит, можно вновь прикрыться завесой благочестия. Теперь двигатель мести был запущен. Справиться со Свенельдом, пусть и стареющим, но озверевшим от горя, в такой ситуации мог далеко не каждый.

И если Ярополк от сложившегося положения дел только выигрывал, то его ближайший советник получил удар под дых. Поражение и бегство Свенельда ударили по нему самому с неожиданной стороны.

Трудно сказать, что творилось в душе воеводы, когда он узнал об этой страшной трагедии. Но Свенельд был не из тех, кто откладывает месть. Он, как и прежде, считал, что для ее осуществления все средства хороши. Ему нужна была голова Олега, и для этого он был готов спровоцировать в стране междоусобную войну.

А что же Ярополк? Как он отреагировал на эти события? Судя по летописным известиям, с его стороны не последовало никакой реакции. Вообще. Князь, как обычно, занял выжидательную позицию. Свенельд же, наоборот, требовал мести и справедливости. Он метал громы и молнии. Он угрожал. Он разбрасывал проклятия и призывал к немедленным действиям. Ярополк молчал, как воды в рот набрал. Делал он это не случайно. Раз воевода вышел на авансцену, привлекая к себе всеобщее внимание, князю лучше было оставаться в тени, свой ход он сделает в нужном месте и в нужное время. Когда этот момент наступит, Ярополк незамедлительно выйдет на передний план.

Пока мстить за смерть сына своего советника он не спешит, откладывает это дело под любыми благовидными предлогами. А за это время буйство престарелого воеводы становится все больше. Свенельд требует, князь думает. Варяг рычит, князь сомневается. А народ, он хоть и безмолвствует, но на ус мотает, понимает, кто и чего добивается. И что он видит? Седой как лунь варяг с пеной у рта всей своей грозной тушей давит на благочестивого и смиренного князя, чтобы тот развязал братоубийственную войну. А тот кривится, морщится, но терпит и пока варяжской грозе не уступает. Но разве перед Свенельдом устоять! Тем более молодому и кроткому. Так видно окружающим.

Прошел целый год. И только теперь киевский князь Ярополк решился действовать. А за это время уже вся Русь узнала о том, кто является поджигателем войны. Возможно, поворотным моментом к действию стали те слова варяга, которые полностью отвечали желаниям князя и которых он уже давно от него ждал. Вот как это выглядело: «И молвише всегда Ерополку Свеналдъ поиди на братъ свои и прими волость его» (Лаврентьевская летопись).

Ярополк уже давно лелеял мечту снова собрать всю Русь под свою высокую руку, чтобы единолично править всей землей, как правили его отец Святослав, дед Игорь и прадед Олег. Никаких братьев в отдельных уделах. Вполне возможно, что все это Ярополк обдумал еще при жизни отца, когда тот разделил Русь между сыновьями перед походом на Балканы. Страна должна быть единой, и в этом ее сила. Но, с другой стороны, начинать междоусобицу с братьями, выступать зачинщиком кровопролития киевский князь не хотел. Что скажет Русская земля, если он прольет кровь братьев? А то, что без их крови объединение невозможно, Ярополк знал точно. Ибо свою власть ему добровольно Олег и Владимир не отдадут.

Сейчас не он зачинщик этой свары. В глазах всей Руси инициатор конфликта варяг Свенельд, который ради личной мести пытается стравить братьев между собой. Но и его тоже можно понять. Тем более что Олег Древлянский собственноручно укокошил сына воеводы. Такое не остается безнаказанным никогда. И что из того, что Олег князь и сын Святослава? А древлянам тоже надо напомнить, кто и кому подчинен.

Сидя в княжеских хоромах, старший сын Святослава мог только усмехаться, видя, как Свенельд сам делает за него всю черновую и неблагодарную работу, так нужную Ярополку. Старый варяг недооценил молодого князя. Он даже не подумал, что тот может его просто умело использовать. До поры до времени. Воеводе даже в голову не могло прийти, что этот молокосос посмеет им манипулировать. Им, другом Игоря и соратником Святослава, чье имя – легенда.

К тому же Ярополк хотел всю тяжесть в этой войне с Олегом и древлянами взвалить на плечи ее «зачинщика». Выиграть войну ценой крови воинов дружин Свенельда и его погибшего сына, а не своих мужей. Хотят мести – вот пусть и мстят на здоровье, а княжеские гридни будут целее. Поход на Олега был решен.

Возможно, кому-то покажется, что наша версия событий сильно отличается от общепринятой, но дело в том, что она полностью согласуется с летописными свидетельствами. Ведь ход событий получает логическое объяснение только в двух случаях – либо Ярополк был кротким мямлей, идущим на поводу у всех подряд, и им вертели, как хотели, либо это действительно был умный и дальновидный правитель, который любое событие стремился использовать себе во благо. Каждый волен выбирать ту версию, которая ему нравится больше, мы же придерживаемся второй.

Характер Олега вы уже успели оценить. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда древлянскому князю донесли, что киевская рать вторглась в его земли, он не стал отсиживаться за стенами городов, а выступил навстречу врагу. У нас нет сведений о том, пытались или нет братья решить дело миром, но скорее всего нет, поскольку в летописях об этом ничего не говорится. Да и не нужен был мир Ярополку, ему нужна была древлянская земля.

Битва произошла у города Овруч и закончилась сокрушительным поражением Олегова воинства – древлян гнали до самых крепостных стен. Нещадное избиение продолжилось у городских ворот, к которым через ров вел узкий мост, где и столпились десятки конных и пеших воинов. В страшной давке деревянный моста настил рухнул, люди и кони посыпались в глубокий ров. Именно там, под грудой мертвых тел, и было найдено тело молодого древлянского князя. Павших было так много, что, по свидетельству летописца, их доставали изо рва с утра до полудня.

А дальше произошла та самая знаменитая сцена.

Тело Олега вытащили наверх и положили на ковер, ожидая, когда придет киевский князь. И он пришел. В лучших традициях жанра Ярополк пустил слезу (ничего не поделаешь, ситуация обязывала), а затем бросил прямо в лицо стоявшему рядом Свенельду: «Яжь се ты сего хотяше» (Новгородская I летопись младшего извода). Говоря современным языком, Ярополк при всем честном народе заявил варягу: «ТЫ ВО ВСЕМ ВИНОВАТ». Этим самым заявлением умный князь разом поставил крест на дальнейшей политической карьере Свенельда, сделав его стрелочником, а от себя отведя всякие подозрения. Даже сочувствие умудрился вызвать у грядущих поколений историков.

И действительно, после этих событий Свенельд исчезает со страниц летописей. Больше он никому не интересен. И как будто и не было его. Поэтому мы можем только гадать, как сложилась дальше судьба знаменитого воеводы. Но, судя по многозначительному молчанию летописцев, ничего хорошего с ним не произошло. Да, наверное, и не могло уже. Вероятнее всего, скоро он умер. К этому моменту легендарному варягу исполнилось приблизительно 75 лет. Возраст по тем временам был довольно солидный. А невзгод на его долю выпало за последнее время столько, что могло сломить самого стойкого бойца, и к тому же более молодого. Не каждый сдюжит тот груз, который смог нести Свенельд. Но его век кончился.

Что же касается Ярополка, то он получил то, чего добивался, – земли и власть своего брата: «И вшед Ярополк во град брата своего Ольгов, прия власть его» (Пискаревский летописец). А заодно свел в могилу не в меру влиятельного советника, который мешал молодому правителю. Одним выстрелом двух зайцев.

Академик Б.А. Рыбаков высказал довольно интересную гипотезу о том, что имя Свенельда сохранилось и в былинном эпосе. Именуется он там не иначе как вестник беды: «Черный тот ворон – то сам Сантал». Вот такая память осталась после варяга.

А Ярополк сделал первый шаг к объединению Руси.

Теперь на очереди был Новгород, где княжил самый младший сын Святослава – Владимир. Мы не знаем, как собирался действовать против него киевский князь, поскольку, как только до Владимира дошли слухи о трагедии в Овруче, он не стал искушать судьбу, а, понимая всю опасность ситуации, бежал из Новгорода. За море. К варягам. Ведь Владимир неплохо представлял себе своего брата и знал его характер. Видимо, он не считал Ярополка кротким мямлей. Его поступок лишь подтверждает нашу версию.

Похоже, что киевский князь даже немного растерялся от такого неожиданного поворота событий. Вполне вероятно, что он готовился к длительному противостоянию с Севером, начал заготавливать припасы, прикидывать, кого повести в поход. Ведь как ни поверни, а именно новгородцы выпросили себе Владимира в князья, и была большая вероятность того, что за Владимира они станут горой. А здесь…

Все разрешилось настолько банально, что киевский князь воспринял это как должное и совершил первую ошибку – вместо того, чтобы самолично явиться в Новгород и установить контакты с местной элитой, попытаться перетянуть ее на свою сторону и сделать невозможным возвращение Владимира, князь взял да и отправил туда посадников. Новгородцы обиделись, но княжьих людей приняли с честью, спорить в данной ситуации с Киевом было себе дороже. После этого старший сын Святослава оказался единственным князем на Руси, под его властью теперь вся страна. Что и было зафиксировано в письменных источниках: «А Ярополкъ посади посадникы в Новегороде; и бе владея единъ в Руси» (Новгородская I летопись младшего извода). В Никоновской летописи есть многозначительное дополнение: «якоже отець его и дедъ его». Мечта молодого человека исполнилась.

Теперь пришла пора заняться Ярополку внешнеполитическими делами. И надо сказать, что начал он довольно удачно. Под 978 годом Никоновская летопись сообщает о том, что киевский князь ходил в степь на печенегов, нанес им поражение и возложил дань. О том же говорится и в «Истории Российской» В.Н. Татищева: «6486 (978). Ярополк ходил с войском на печенегов и, победив, возложил на них дань». Сомневаться в данной информации у нас нет никаких оснований, а потому можно смело констатировать тот факт, что именно «кроткий и милостивый ко всем» Ярополк оказался ПЕРВЫМ русским князем, который сумел не только разгромить наголову степняков, но и обложить их данью. Про войну его деда с этим кочевым народом в летописях написано кратко: «В лето 6428 (920) Игорь же воеваше на печенегы» (Ипатьевская летопись). Понятно, что ходил в степь, но о том, с каким результатом, – ни слова, даже намека нет. Вполне вероятно, что дружина Игоря просто разметала печенежские станы и вернулась на Русь, не вступая в битву с главными силами. У внука же все иначе – пришел, победил, обложил данью. А с другой стороны, вроде и за отца отомстил. Какая уж тут кротость… Молодец!

Образ князя как «добродушного, но слабого человека» разваливается буквально на глазах, а вместо него предстает совершенно другой Ярополк – умный и циничный политик, который твердо идет к намеченной цели и бьет наверняка. Бесстрашный воин и грамотный военачальник, который лично ведет дружины в степь и громит печенегов в их родной стихии. Мы не знаем, собирались степняки напасть на Русь или нет, но однозначно, что этот поход отвечал именно интересам страны. И ее народа. Поскольку Ярополк побил кочевников так крепко, что о них забыли на много лет, их набеги на Русскую землю возобновятся лишь в 990-е годы.

Судя по всему, этот победоносный рейд киевской дружины произвел огромное впечатление на степняков, поскольку на следующий год к Ярополку прибыл печенежский хан Илдей и попросился на службу. Событие, которое могло бы стать для Руси знаковым. Ярополк здраво оценил это и, как сообщает Татищев, «дал ему города и волости и имел его в чести великой». Понятно, что прибыл хан не сам по себе, а со своими людьми, воинами и слугами. И если исходить из действий князя, то он явно собирался держать Илдея на границе со степью, чтобы тот служил щитом между ним и недружественными Руси печенегами, своими соотечественниками и единоплеменниками. А в том, что наградил паче меры и щедро пожаловал, тоже был свой резон, поскольку и другие ханы могли соблазниться и, подобно Илдею, перейти под руку Ярополка. Не исключено, что когда Ярослав Мудрый будет создавать Поросскую линию обороны и расселять там племена берендеев, торков и тех же печенегов, известных под именем «черных клобуков», то он воспользуется наработками своего дяди.

Вообще, год 979-й складывался для киевского князя очень удачно. По сообщению Никоновской летописи, после того как был решен вопрос с Илдеем, в Киев явилось византийское посольство и подтвердило все прежние договора, а также обязательство платить Ярополку ежегодную дань, «якоже и отцу его и деду его». Татищев добавляет, что взамен князь обещал не ходить походами на Византию, Дунайскую Болгарию и Херсонес, а также оказывать базилевсу в случае нужды помощь войсками. Но в этом не было ничего сверхъестественного, поскольку Святослав заключал мир с империей именно на этих условиях. Стороны просто подтвердили друг перед другом свои прежние обязательства.

Та же Никоновская летопись после рассказа о византийском посольстве приводит еще более интересную информацию: «Того же лета приидоша послы къ Ярополку изъ Рима отъ папы». Особенно интересно она выглядит на фоне сообщения Ламперда Херсфельдского, которое помещено под 973 годом: «Император Оттон Старший вместе с Младшим пришел в Кведлинбург и отпраздновал там 23 марта святую Пасху. Туда с богатыми дарами прибыли послы многих народов, а именно римлян, греков, беневентцев, итальянцев, венгров, датчан, славян, болгар и русских». Вот тут-то и появляется место для разгула фантазии, ибо, исходя из данной информации, можно навыдумывать все, что угодно. Лишь бы хватило воображения. А некоторые на этом основании вообще делают вывод о том, что Ярополк был чуть ли не тайным католиком. Увы, но подобных сведений в источниках нет, как равно и о том, зачем же эти послы приходили. Что и засвидетельствовал Н.М. Карамзин: «В княжение Ярополка, в 973 году, по известию Летописца Немецкого, находились в Кведлинбурге, при Дворе Императора Оттона, Послы Российские, за каким делом?

Неизвестно; сказано только, что они вручили Императору богатые дары». Вот и все, никаких домыслов и «открытий».

Вообще, мы не знаем о том, какие были у Ярополка дальнейшие планы и что он собирался делать. Однозначно, что они были, но вот осуществиться им было не суждено. Потому что примчавшийся с севера гонец сообщил киевскому князю весть, которая поразила его как удар грома: Владимир вернулся и захватил Новгород.

По большому счету, наблюдая деятельность Ярополка за все эти годы, создается впечатление, что он о своем младшем брате просто забыл. Напрочь. Выкинул из головы. И это было его второй ошибкой. Упустив Владимира из виду и не уделяя Новгороду должного внимания, Ярополк заварил такую кашу, расхлебать которую ему было не суждено.

Итак, князь Владимир. Сын князя Святослава и ключницы Малуши. Как утверждают некоторые – потомственный хазарин. Отметим сразу, что сведений о том, что среди его предков значились хазары, в природе не существует. Вообще. Зато в русских летописных сводах, труде В.Н. Татищева есть достаточно сведений, которые подтверждают его славянское происхождение по материнской линии. Впрочем, тему происхождения Владимира мы подробно разобрали в своей книге «10 мифов Древней Руси», а потому повторяться не хотим. А чтобы закрыть вопрос, приведем цитату из «Истории Российской» Татищева, где Василий Никитич не только говорит о происхождении Малуши, но и обращает внимание на ее социальный статус: «Она по имени рода славянского и, может быть, свойственница Олеге была, ибо чин ключницы при дворе был знатный». Без комментариев.

Примечательно, но те же господа новгородцы, когда просили у Святослава одного из сыновей на княжение, вовсе не обратили внимания на то, кто у Владимира мать, похоже, что ее социальный статус и происхождение их совершенно устроили. А ведь будь все иначе, так, как вещают некоторые умученные знаниями исследователи, могли бы и закочевряжиться, ибо жители Нова-города всегда отличались исключительно капризным нравом. Понятно, что главная заслуга в том, что Владимир стал новгородским князем, принадлежит его дяде по матери Добрыне, но тем не менее…

И вот теперь Владимир вернулся в Новгород. Причем не в гордом одиночестве, а с варяжской дружиной. А это говорит о многом. Как мы помним, сын Святослава бежал из Новгорода, но это не значит, что он бежал оттуда лишь вместе с Добрыней. Однозначно, что за своим князем последовали и его гридни. Мало того, явно, что Владимир прихватил с собой и казну, поскольку прекрасно понимал, что за морем без денег и дружины он будет никому не нужен. Но был в этом один маленький нюанс. Дело в том, что в княжеской дружине было достаточно много варягов и викингов, которые занимали там довольно ответственные посты. Об этом прямо говорит «Сага об Олаве, сыне Трюгви»: «Сигурд сын Эйрика приехал из Хольмгарда в Страну Эстов как посланец Вальдамара конунга. Он должен был собрать там в стране подати для конунга». Хольмагард – это Новгород, а кто такой конунг Вальдемар – и так понятно. Время действия обозначено конкретно: это как раз тот момент, когда Владимир был князем в Новгороде. Эта же «Сага» называет имя еще одного скандинава на службе у новгородского князя: «Олав сын Трюггви был все это время в Гардарики и был в большой чести у Вальдимара конунга и пользовался расположением его жены. Вальдимар конунг сделал его начальником войска, которое он посылал на защиту своей страны». Как видим, связи с северными соседями у Владимира были, и, судя по всему, достаточно крепкие. Поэтому в том, что произошло в дальнейшем, нет ничего удивительного.

Согласно «Повести временных лет», он ушел из Новгорода в 977 году, а вернулся в начале 980-го. Где все это время околачивался и чем занимался новгородский князь, русские летописи умалчивают, просто отмечая сам факт, что он «бежа за море» (Новгородская I летопись младшего извода). И лишь потом отмечая, что «прииде Володимиръ с Варягы к Новугороду» (Новгородская I летопись младшего извода). Поэтому вывод напрашивается сам собой – князь рванул к скандинавам, где и занялся вербовкой наемников. Вполне вероятно, что, располагая пусть и немногочисленной, но тем не менее собственной дружиной, он вполне мог поучаствовать в набегах викингов, чтобы улучшить свое материальное положение. Как мы помним, воины Севера свои мечи дешево не предлагали, а Владимиру требовалось много этих великолепных бойцов. И судя по всему, когда князь вернется в Новгород, он будет располагать значительным воинским контингентом.

Вряд ли бы всех его денег хватило на то, чтобы навербовать то количество бойцов, с которым можно было выступить против Ярополка. Но в разгадке того, что и как произошло, нам может помочь та информация, которую предоставляет В.Н. Татищев: «Владимир, по сказанию Иоакима, будучи в Варягах, женился, но на чьей дочери и как ее звали, не показано, только от нее сына старшего Вышеслава сказал, а Нестор оного от Рогнеды полоцкой рожденного». Но что примечательно, полоцким князем в дальнейшем становится именно Изяслав, как сын Рогнеды, а старший Вышеслав этой чести не удостаивается. Хотя, по логике вещей, кому, как не ему, претендовать на Полоцк, будь он внуком последнего правителя этого княжества. Но этого не происходит. Поэтому можно смело предположить, что старший сын Владимира Вышеслав приходился внуком скандинавскому конунгу, а не Рогволоду Полоцкому. Потому и правил в Новгороде.

Доверимся Татищеву и будем считать, что первый раз Владимир женился в Скандинавии. А это уже несколько меняет дело. Поскольку у него среди викингов появляются родственники, то он имеет все основания рассчитывать на их поддержку. И почему бы тестю не помочь зятю в захвате власти на Руси? Бросил клич, собрал охочих до драки викингов, благо таких всегда шаталось в избытке по дорогам и фьордам, дал необходимые рекомендации, поручился за родственника – и греби вперед. Своему земляку северяне поверили бы более охотно, чем заморскому пришельцу. Скандинавский конунг мог и своих воинов одолжить, правда, тоже за соответствующее вознаграждение. С расчетом после победы. Как говорится, свои люди – сочтемся.

Что же касается Владимира, то, как покажет его дальнейшая жизнь, решать свои проблемы с помощью выгодной женитьбы станет для князя в порядке вещей. Особенно если судить по количеству жен. Одной больше, одной меньше, какая сыну Святослава разница! У него о государственных делах голова болит, а всякой ерундой ее забивать и играть в любовь Владимиру просто некогда. Поэтому и возвращается в Новгород, отягощенный молодой женой и свирепой варяжской дружиной.

Судя по всему, город был захвачен внезапно и без боя. К князю привели Ярополковых посадников, но он не стал свирепствовать и лить кровь, а просто сказал им: «Идете к брату моему и рците ему: «Владимер грядет на тя, устрой вой свои битися» (Пискаревский летописец). После чего велел гнать их в три шеи из Новгорода.

Ничего не напоминает?

Правильно, «Иду на вы!» Святослава. Младший брат предупреждает старшего – берегись, быть войне! Пусть меч нас рассудит!

Владимир прекрасно осознавал, что если он будет прохлаждаться в Новгороде, то рискует вновь его потерять, и в этот раз уже насовсем. Стратегическая ситуация подстегивает его к активным действиям, самому идти на врага. Владимир прекрасно знает: коль Ярополк с полками появится под стенами Новгорода, не факт, что новгородцы будут биться за него. Для них подобный расклад был чреват разорением земли и осадой с непредсказуемыми последствиями. К тому же князь нанял викингов совсем не для того, чтобы держать их в бездействии, это было слишком дорогим удовольствием и совсем не рачительно. Получалось, что денег на них тратится куча, а отдачи никакой! Их надо было срочно бросить в бой, чтобы они начали отрабатывать вложенные в них средства. Вот и получалось, что нет иного пути у Владимира, как атаковать.

Оценивая сложившуюся обстановку, князь и Добрыня пришли к закономерному выводу о том, что ключом к Киеву является Полоцк. Ведь точно к такому же выводу пришел в свое время и князь Рюрик, когда вознамерился идти походом на князя Осколда.

В Полоцке правил варяг Рогволод, который, судя по всему, тоже силой захватил власть на этой земле. Об этом свидетельствует Никоновская летопись: «Бе бо Рогволодъ пришелъ изъ замориа, имяше власть свою въ Полотьске». В «Книге степенной царского родословия» приводится та же информация: «Бяше же сий Рогволодъ князь пришел изъ замория и господствова в Полотске». Об этом же говорит и Новгородская I летопись младшего извода, и другие летописные своды. Поэтому вряд ли варяжское происхождение Рогволода может вызывать сомнения. Понятно, что откуда родом князь, оттуда родом и его дружина, а это значит, что варяжские гридни Рогволода были серьезнейшей боевой силой в регионе. Владимиру и Добрыне это приходилось учитывать. Сначала постарались решить дело миром.

Новгородский князь вновь решил разыграть ту карту, которая принесла ему успех в Скандинавии, – решить проблему с помощью женитьбы. В этот раз кандидатурой на семейное счастье была дочь полоцкого князя Рогнеда. Создается впечатление, что Рогволод сам в это дело не вмешивался, оставив все на усмотрение дочки. Может быть, зная ее неуступчивый характер, а может быть, решил, что, как бы дочь ни отреагировала, все будет к лучшему. Выбор все одно пришло время делать. По-другому теперь не выйдет. И дочь выбор свой сделала. В итоге прозвучало легендарное: «Не хощу розувати робичица, на Ярополка хощю» (Новгородская I летопись младшего извода). Полоцкий князь с этим мнением согласился, и Владимир с Добрыней получили смачный плевок в свою сторону.

Давая такой оскорбительный ответ новгородскому князю, Рогволод не просчитал только одного – что еще до того, как заслать сватов, младший сын Святослава стал собирать войска для похода на Киев. Выгорит у него дело с женитьбой или нет, Владимир не знал, но вести полки на Ярополка ему надо было по-любому, независимо от того, станет ему Рогволод очередным тестем или нет. В первом случае шли прямо на Киев, во втором – туда же, но через Полоцк. В Полоцке тоже понимали, что оскорбление без ответа не останется, что Владимир придет спросить за надругательство над его честью, а потому отец Рогнеды медлить не стал, а спешно послал гонцов к Ярополку. А те уже в красках обрисовали ситуацию. Киевский князь оценил размеры нависшей над ним угрозы, а потому перспектива заполучить такого могущественного союзника его весьма обрадовала. Ярополк дал добро на свадьбу с Рогнедой. Казалось, еще немного – союз Киева и Полоцка станет свершившимся фактом, но этого не произошло, поскольку Владимир опередил всех. Что лишний раз подтверждает то, что войско он начал собирать задолго до неудачного сватовства. У молодого князя был наглядный пример в лице Вещего Олега, который примерно в такой же ситуации начал поход на Киев против князя Осколда. Варяг тогда собрал под свои стяги всех, кого мог, и его правнук пошел тем же путем: «Володимиръ же собра воя многы, Варягы, Словене, Чюдь, Кривици» (Новгородская I летопись младшего извода). Правда, в отличие от своего потомка, Вещий никаких прав на Киев не имел, и тем не менее его авантюра удалась. Владимир надеялся повторить успех предка, но для этого требовалось решить проблему Рогволода Полоцкого. И северные полки выступили на Полоцк. Там и решилась судьба Ярополка.

Княжеский дядя, о котором в летописях сказано, что был «Добрыня, воевода храбр», да и сам Святославич отдавали себе отчет в том, что если осада затянется, то с юга успеет подойти Ярополк и их воинство будет раздавлено между молотом и наковальней. Спасение было в быстроте, в надежде на то, что Полоцк удастся взять изгоном, т. е. налетом. Необходимо было сохранять все передвижение в тайне, и Добрыне это прекрасно удалось – рать Владимира в городе не ждали…

Стоявшие на бревенчатых башнях Полоцка дозорные не поверили своим глазам, когда увидели, как из ближнего леса выливается нескончаемый поток пеших и конных воинов. Зрелище было настолько неожиданным, что гридни Рогволода поначалу растерялись и лишь потом, когда эта сверкающая железом лавина покатилась к Полоцку, подняли тревогу.

Владимир, который мчался среди своих конных дружинников, видел, как забегали люди на валах и городницах Полоцка, как стражники бросились закрывать ворота, слышал сумасшедшие удары в било, а затем хриплый рев боевых рогов дружины Рогвололда.

Подобно приливной волне, северные полки накатывались на город. Впереди скакали княжеские гридни, за ними валила пешая рать. Ни боевого клича, ни пения труб, лишь лязг оружия да мерный топот тысяч ног, сотрясающий землю. Ратники тащили длинные приставные лестницы и шесты, а варяги и викинги забросили за спины длинные мотки веревок с железными крюками, с помощью которых хотели быстро преодолеть стены. С башен и городниц полетели первые стрелы, но стреляли вразнобой и недружно – очевидно, не все воины Рогволода успевали снарядиться для битвы и занять свои места на стенах.

Владимир первый доскакал до ворот, спрыгнул с коня, схватил притороченный к седлу боевой топор и, размахнувшись, изо всех сил всадил его в тяжелую дубовую створку. Княжеские гридни, в мгновение ока оказавшиеся вокруг него, поддержав почин князя, обрушили на ворота целый град ударов. Сверху полетели стрелы и копья, но стоявшие рядом дружинники подняли большие круглые щиты и прикрыли товарищей. В надвратной башне в панике метались полочане, они хотели было хлестнуть на штурмующих кипящей смолой или ошпарить кипятком, но не тут-то было! Беда была в том, что огонь разожгли под большими котлами совсем недавно, и когда они закипят да забулькают, одним богам было ведомо.

Тем временем подоспела пешая рать, варяги, викинги, словене, кривичи и чудские ополченцы быстро вскарабкались на валы, а оттуда по лестницам, веревкам и шестам полезли на стены. Там их уже ждали варяжские гридни Рогволода. По всему периметру полоцких валов завязалась кровавая мясорубка, бойцы секли друг друга мечами, рубили топорами, гвоздили дубинами и палицами. Воины Владимира пытались спрыгнуть со стен в город и прорваться к воротам, а защитники Полоцка не давали им этого сделать. Со стороны княжеского двора подбегали все новые и новые бойцы, и уже стало казаться, что приступ будет отбит, но в этот момент, подняв тучу пыли, с грохотом рухнули разбитые створки. Дружинники Владимира хлынули в открывшийся зев ворот, растекаясь по всему городу, рубя налево и направо всех, кто подворачивался под руку. Часть гридней во главе с Добрыней бросилась к валам, где полочане сдерживали натиск северных полков, а остальных Владимир повел на княжеский двор, где засел полоцкий князь.

Высадив бревном ворота, дружинники ворвались во двор, но были вынуждены остановиться. Перекрывая путь к терему, у крыльца в окружении варяжских телохранителей стоял, положив руки на перекрестье тяжелого двуручного меча, князь Рогволод. Одиноко пропел над строем боевой рог, варяги сдвинули внахлест большие круглые щиты, ощетинившись копьями и мечами. У ворот плечом к плечу встали викинги и варяги Владимира, а затем две «стены щитов» пошли друг на друга.

Вскоре все было кончено…

То, что произошло дальше, достаточно хорошо известно. Одни летописи сообщают об этом кратко, другие более подробно. К примеру, Новгородская I летопись младшего извода дает следующую информацию: «Иде Володимирь на Полтескъ, и уби Рогъволода и два сына, а дщерь его Рогнедь поня себе жене; и поиде на Ярополка». Как говорится, краткость – сестра таланта. Однако есть сведения и несколько иного свойства, гораздо более подробные: «И прииде Владимер на Полтеск и взяша город, и князя поимаша, и жену его, и дочерь Рогнеду. И Добрыня поноси ему и дщери его, нарекши ей Владимера робичичем, и повеле Владимеру быти с нею предо отцем ея и материю. Потом отца ея уби и сына его два, а самое поят жену себе, и рекоша имя ей Гореслава» (Пискаревский летописец).

Как мы видим, новгородский князь был человеком сильно мстительным и обид не прощал никому. Тем более публичного унижения. Как претендент на златой киевский стол он этого вообще допустить не мог. Поэтому по вине было и наказание. А степень этой вины мог определить только он сам – князь Владимир. Добрыня тоже не отличался сентиментальностью, а потому и велел племяннику изнасиловать Рогнеду на глазах родителей и братьев, а затем всех хладнокровно прикончил. Урок получился горький, страшный, но показательный, ибо гордыня Рогнеды вышла боком всей ее семье.

В итоге Полоцк был занят, путь на Киев был открыт, а Владимир обзавелся новой женой. В этот раз без любви, без взаимности, без расчета. Силой взял. Как ценный трофей.

Если судить все произошедшее по тем стандартам, которые любят применять к Вещему Олегу, то получается, что своим некрасивым, неблаговидным поступком князь Владимир освободил славян от варяжской тирании и вернул их в единое славянское государство, которым он был намерен управлять. Таким жестоким образом Владимир собирал славян под одно крыло, под одну юрисдикцию, в одно могучее государство. Вот так. Варяги просто стояли на пути.

Ну а что же Ярополк, он-то чем занимался все это время?

Ответ на этот вопрос нам дает Никоновская летопись. Цитата будет довольно большой, но, поверьте, она того стоит, ибо именно в ней лежит ключ к пониманию дальнейших событий. «Слышавъ же сиа Ярополк отъ брата своего меншаго Володимира смутися, и нача совокупляти воа многы, бе бо и самъ храборъ велми; и рече ему воевода его Блудъ: «не можеть противу тебя стати братъ твой менший Володимеръ, якоже синица на орла брань сотворити, не смущайся убо бояпся его, и не утруждай воиньства своего собирая».

Итак, что мы можем узнать из приведенного выше отрывка? Во-первых, что, как только в Киев прибежали из Новгорода Ярополковы посадники, князь был немало удивлен таким поворотом дел. Как уже отмечалось, похоже, он просто забыл о существовании своего младшего брата, увлеченно занимаясь другими делами. Потому и «смутися». Во-вторых, невзирая на все «смущение», Ярополк стал стягивать полки и готовить великокняжескую рать для войны с претендентом на киевский стол. Опять же, летописец вновь отмечает личные качества старшего сына Святослава – «храборъ велми». Где она, кротость, воспетая историками XVIII–XIX веков? Ее нет и в помине и никогда не было! Поэтому сомневаться в том, что князь лично повел бы своих воинов против варягов Владимира, не приходится. Однако поход не состоялся.

Здесь мы подходим к третьему ключевому моменту этого повествования, который называется «предательство».

На сцене вновь появляется Ярополков воевода Блуд, бывший некогда первым советником, но оттесненный от кормушки воскресшим Свенельдом. Но когда всемогущего и, казалось бы, вечного варяга спихнули, Блуд вновь проявился около киевского князя. Видимо, доверял ему Ярополк и нуждался в нем, а зря. К князю и власти Блуд вернулся, но обида, судя по всему, осталась, и обида немалая. Ведь именно он стоял у трона Ярополка в то время, когда Святослав тщетно дожидался помощи из Киева на Днепровских порогах. Это он привел Ярополка к единоличной власти, возможно, без его поддержки и советов молодой князь не решился бы на такой довольно рискованный шаг. И все было вроде хорошо, кровавый замысел удался, но выбравшийся каким-то чудом из передряги Свенельд одним своим присутствием изменил расстановку сил при дворе. Он явно считал, что Ярополк ему обязан, и обязан многим.

А может, просто характер у советника был скверный и ненадежный. Падкий на злато, сребролюбивый. И потому, когда люди Владимира рыскали в Киеве, стремясь найти недовольных существующими порядками, Блуд оказался идеальной кандидатурой. Кстати, Блуд очень тонко чувствовал, на чьей стороне сила и когда и на чью сторону лучше встать. Он всегда держал нос по ветру, поэтому оставался на стороне победителя. Для Владимира такое приобретение было большой удачей.

В том, что именно Блуд больше всех содействовал крушению власти Ярополка, солидарны все летописные своды. Вопрос в другом: когда его завербовали люди Владимира? Обычно высказывается мнение о том, что это произошло в то время, когда северные полки подошли к Киеву. Но на наш взгляд, более правильной является та информация, которую сообщает Никоновская летопись, говоря о том, что Блуд «бе бо уласканъ и улещенъ Владимиром» во время сбора войск Ярополком. Ибо ничем другим провал похода на Север объяснить невозможно. А так налицо саботаж и вредительство, и как итог – Юг оказался совершенно не готов к противостоянию с Севером.

Но дело, скорее всего, не в одном Блуде. Можно вспомнить рассуждение В.Н. Татищева о Ярополке, где он говорит про «неверность и предательство его вельмож». Понятно, что Блуд был не один, без посторонней помощи он просто не смог бы провернуть столь значительное дело. Выходит, что Владимиру перед походом на Киев удалось создать на юге Руси самую настоящую пятую колонну! Причем затраченные усилия себя явно оправдали. В.Н. Татищев напрямую связывает измену людей из окружения Ярополка с именем Добрыни: «И послал в полки Ярополковы с дарами к воеводам, приглашая их присоединиться к Владимиру. Оные же, как ранее сказал, не подчинялись Ярополку и согласились предать полк Владимиру».

Создается впечатление, что Блуд и его сподвижники полностью развалили управление войсками, поскольку киевский князь не то что не смог выступить на помощь Полоцку, а даже дать бой Владимиру в чистом поле. Что и было засвидетельствовано летописью: «Не могыи стояти Ярополкъ противу Володимиру, и затворися Ярополкъ в Киевес людьми своими и съ воеводою Блудомъ» (Новгородская I летопись младшего извода).

Правда, Татищев приводит несколько другую информацию, из которой следует, что полевое сражение все же произошло: «Тогда Добрыня с Владимиром пошли на полки Ярополковы и, сошедшись на реке Дручи в трех днях от Смоленска, победили полки Ярополковы не силою, не храбростию, но предательством воевод Ярополка». Из приведенного выше отрывка совершенно не ясно, командовал ли ратью сам киевский князь или же его воеводы. Даже не принципиально, было это сражение или нет, поскольку от перестановки слагаемых сумма не меняется. Главное – итог, а он был печален.

Киев оказался в осаде. Северные полки обложили его тесным кольцом, а в наиболее опасных местах, опасаясь удара дружины Ярополка, Добрыня велел выкопать ров. Именно в этот момент Блуд активизировал свою подрывную деятельность, можно сказать, что в этот момент он просто разрывался на части. Воевода и пересылался с Владимиром, указывая на слабые места обороны, и в это же время подбивал Ярополка на те действия, которые изначально были обречены на неудачу. Если первого он убеждал как можно скорее идти на приступ, то второму он давал советы совершенно иного свойства. Особенно активно он отговаривал старшего сына Святослава от желания выйти за городские стены и дать бой Владимиру в чистом поле. Кто его знает, как все повернется, ведь Ярополк и воин храбрый, и воевода умелый. Опрокинет северное воинство – и все, конец как мечтам о мести, так и мечтам о неограниченной власти, недаром Владимир обещал Блуду, что тот ему будет «во отца место»! (Пискаревский летописец). Возможно, чтобы угодить будущему новому хозяину города, Блуд планировал лично убить Ярополка, благо в суматохе штурма это было сделать вполне возможно. После чего можно было и открыть варягам ворота.

Ярополк был совершенно сбит с толку такими советами своего советника. А Блуд продолжал нагнетать страх, убеждая своего хозяина в том, что киевляне вот-вот поднимутся против него и откроют Владимиру ворота. Ярополк принимал все за чистую монету. Он верил в то, что говорят, и предательства боялся пуще всего. Лучше других знал, как оно может повернуться. Как следствие, Ярополк запаниковал и, совершенно утратив чувство реальности, решил бежать из Киева. Если бы князь не был так доверчив, и перепроверил доводимую до него информацию, и после этого трезво оценил обстановку, он бы никогда не решился на подобный шаг. Убедившись в лояльности горожан, он бы никуда из города не рвался. Стены есть стены, тем паче киевские. Ведь бесконечно торчать под Киевом Владимир не мог, рано или поздно как новгородцам, так и остальным союзникам захотелось бы по домам. А варяги и викинги это вообще отдельная тема, у них расценки по тарифам не изменились, и каждый день их участия в войне обходился казне Владимира в круглую сумму. По миру пойдешь с такими помощниками! И в этот решающий момент Блуд заявляет Ярополку: «Послушай мене, княже, побегни изъ града» (Никоновская летопись). Князь воеводу послушал и покинул Киев, тем самым окончательно и бесповоротно решив свою судьбу. Странно, что он послушал именно осторожного Блуда, а не отважного и верного Варяжко, на чей меч можно было смело положиться. Но когда Бог хочет человека наказать, он лишает его разума.

Ярополк бежал в город Родень, который стоял на высокой горе близ впадения реки Рось в Днепр. Судя по всему, Родень был хорошо укреплен, окружен высокими валами и крепкими стенами. Что было, в общем-то, немаловажно, поскольку Ярополк собирался окопаться здесь надолго. На что рассчитывал киевский князь, когда укрылся в этой крепости? Ведь должен же был понимать, что если Владимир возьмет Родень в блокаду, то рано или поздно город падет. Если не во время штурма, то голодом уморят защитников обязательно. Значит, были какие-то резоны, которые могли побудить Ярополка именно к такому решению. Проблема заключается в том, что летописи об этом умалчивают, и говорить о таких причинах мы можем только в сослагательном наклонении. Но тем не менее попробуем кое-что предположить.

Дело в том, что помощи князю ждать было совершенно неоткуда, кроме как от печенегов. Здесь достаточно будет просто вспомнить хана Илдея и то, куда после гибели Ярополка побежит его воевода Варяжко. А побежит человек с таким характерным именем не куда-нибудь, а к печенегам. А затем, по свидетельству Новгородской I летописи младшего извода, «много воева с Печенигы на Володимира». Поэтому, пусть и осторожно, можно говорить о том, что Ярополк рассчитывал на помощь степняков. Больше просто было не на кого, иначе бегство в Родень не имело никакого смысла. А ведь, как мы знаем, Ярополк дураком не был…

Тем временем Владимир занял Киев, но задерживаться в нем не стал, а выступил походом на Родень. Изучив городские укрепления и понимая, что во время штурма можно и поражение потерпеть, князь пошел по пути наименьшего сопротивления, обложив город плотной осадой. Голод не тетка, рано или поздно ворота откроют – примерно так мог рассуждать Владимир. И оказался прав. По прошествии времени в осажденном городе начался страшный голод, недаром после этих драматических в народе появилась новая притча – «беда акы в Родне» (Новгородская I летопись младшего извода).

Печенеги не шли, шансов на спасение становилось все меньше и меньше. Тут вновь начинает действовать Блуд, оказавшийся с Ярополком в крепости, не бросивший владыку в беде. Он постоянно нашептывает Ярополку о том, что шансов на победу у него никаких, что пора сдаваться: «Видеши ли, колико есть вои у брата твоего; намъ их не пребороти; твори миръ съ братомъ своимъ» (Новгородская I летопись младшего извода). Но это действительно так. Иного выбора у Ярополка просто не оставалось. Куда ни кинь, всюду клин. Дружина ослабела от голода, еле на ногах стоит и, случись приступ, вряд ли отобьется. Так что любое действие Ярополка лишь продляло агонию, ибо вера в помощь печенегов уже умерла. Мучить себя и своих людей дольше уже не стоило. Потому Ярополк просто решил сдаться.

Понимал ли он, что личной безопасности ему никто не гарантирует? Вопрос достаточно спорный. С одной стороны, на его руках кровь брата Олега, и не Ярополку надеяться на то, что Владимир отнесется к нему по-братски. Его отец, отважный Святослав, тоже отнесся к брату Улебу без особой щепетильности. С другой стороны, тот же самый Блуд должен был внушить князю надежду на благоприятный исход, иначе не было никакого смысла открывать ворота крепости. В любом случае смерть: от голода, от меча или от брата. Но там хоть смерть достойная мужчины. Так что, скорее всего, Ярополк искренне верил в то, что жизнь ему сохранят. Какой-никакой, а брат.

Между тем Владимир давно уже решил, какой будет участь Ярополка. Он рассуждал просто – есть претендент на власть – есть проблема, нет претендента – нет проблемы. Остальное его уже не волновало. Об этом свидетельствуют и переговоры с Блудом, где прямо говорится о том, что Ярополк должен быть убит: «Сбыстся мысль твоя, яко приведу к тобе Ярополка, пристрои убити…» (Новгородская I летопись младшего извода). Владимир был довольно расчетливым человеком, чтобы упускать удачу, которая сама идет к нему в руки. И некрасивые и неправильные методы его особо не останавливали при достижении цели. Впрочем, таким был и сам Ярополк. Достаточно вспомнить смерть Святослава.

Но о том, что происходит в голове у его брата Владимира, князь Ярополк мог только догадываться. Верный воевода Варяжко был единственный, кто не только удерживал Ярополка от встречи с Владимиром, но и предлагал план действий: «Не ходи, княже, убиють тя; побегни в Печенигы и приведеши воя» (Новгородская I летопись младшего извода). Лишнее подтверждение тому, что именно с печенегами были связаны последние надежды Ярополка. Другое дело, почему они не осуществились, но здесь уже ничего нельзя говорить утвердительно.

В один из дней распахнулись ворота Роденя, и старший сын Святослава в сопровождении Блуда, Варяжко и нескольких телохранителей стал спускаться по дороге с горы, направляясь к княжескому терему, где его поджидал младший брат. Въехав на широкий двор, киевский князь спрыгнул с коня и медленно поднялся на крыльцо. За ним семенил Блуд. Распахнув дверь в сени, князь переступил порог и увидел двух рослых варягов, сжимающих в руках обнаженные мечи. Ярополк сразу понял, что сейчас произойдет. Но прежде чем он успел что-либо сделать, Блуд проворно метнулся к двери и, резко захлопнув ее, заложил засов, оставив на крыльце Варяжко с гриднями. Дверь заходила ходуном под могучими ударами верного воеводы, но было уже поздно, в этот самый момент варяги шагнули вперед и, резко выбросив вперед клинки, пронзили грудь князя Ярополка. Тот рухнул как подкошенный. Кровь яркой струей брызнула на выскобленные доски пола, а убийцы, перехватив мечи двумя руками, медленно подняли еще живого Ярополка над полом. А затем сбросили тело с клинков. Теперь на Руси был один князь, и звали его – Владимир.

Варяжко со своими людьми успел скрыться и избежать участи своего повелителя. Как мы помним, он бежал к печенегам и начал войну против нового киевского князя. Правда, успеха в ней не добился. Впоследствии Варяжко был вынужден все же замириться с новым владыкой Руси: «И едва призва его Владимер, заходив к нему роте» (Пискаревский летописец).

Вернувшийся с победой и уже на правах хозяина в Киев, князь захватил жену Ярополка, которую тут же по привычке сделал своей женой, несмотря на то, что она ждала ребенка от его старшего брата. «Тогда же Владимиръ поять за ся и жену брата своего Ярополка, непраздну сущу, имущу во утробе окаянного Светополка, иже бе Грекини инокиня, юже плени отецъ их во Грецехъ и расстриг ю красоты ради лица ея и даде ю за Ярополка» («Книга степенная царского родословия»). Не смутило его даже то обстоятельство, что она бывшая монахиня. Скорее всего, он рассматривал ее, как и Рогнеду, дополнительным трофеем, живым воплощением его победы. Хотя знай Владимир, сколько бед его детям принесет этот самый ребенок Ярополка, то он тут же, лично бы прирезал красавицу. И рука бы не дрогнула. Потому что кровь убитого брата падет на головы сыновей Владимира, и их усобица с Ярополком покажется детской забавой по сравнению с той кровавой вакханалией, которая начнется на Руси после смерти Крестителя.

Теперь о Блуде. Настоящее имя Блуда было Будый, о чем есть сведения в источниках, а свое вычурное прозвище он как раз и получил после предательства. На это прямо указывается в «Книге степенной царского родословия», когда говорится о том, по чьему наущению Владимир пошел на убийство брата: «И уби брата своего Ярополка злымъ советомъ лукавого раба Ярополкова господоубийственнаго Блуда, иже по действу таково имя себе стяжа». Свое обещание по отношению к нему Владимир выполнил, и хоть не сделал его себе «во отца место», зато назначил пестуном – воспитателем к сыну Ярославу. Там предатель и подвизался, а мы вновь встречаем его в 1018 году, года Блуд разъезжал на коне вдоль берега Буга и издевался над толстым польским королем Болеславом.

Междоусобица закончилась, вновь Север победил Юг.

Казалось бы, людям на Руси можно начинать мирную жизнь, а стране залечивать раны от кровавой междоусобицы, но тут напомнили о себе варяги.

Скорее всего, к этому времени князь Владимир распустил свои полки за ненадобностью. Ушли по домам новгородцы, чудь и кривичи. Ушли почти все, но варяги остались. Осмотревшись и оценив обстановку в Киеве, они заявили Владимиру: «Се град нашь, мы его прияхом да хощем имати окупь на них по две гривне с человека» (Пискаревский летописец).

На столицу Руси они изначально смотрели как на захваченный вражеский город, к тому же город богатый. Но пограбить его викингам не довелось, не дошло до этого дело. Но они вошли в город как победители, пусть и без пролития крови. А соблазнов вокруг множество. Глаза разбегаются. Ведь будь штурм, будь осада и битва, все это могло бы достаться им. Поэтому на правах этих самых победителей они требуют с жителей выкуп, чтобы не подвергать его разгрому. Так сказать, приятный бонус, дополнительный к своему окладу. Это уже наглость. Владимир их не для того приглашал, чтобы они диктовали ему свои условия. Тем более что свои обязательства перед этими варягами он выполнил полностью.

Кто-то может сказать, что из летописей неясно, расплатился Владимир с наемниками или нет, но если судить по логике событий, то деньги он им отдал. Ведь князь лучше иных знал, как северные воины жадны до золота, а потому распускать свои войска, не расплатившись с варягами и викингами, было бы несусветной глупостью. А Владимир не был ни наивным, ни глупым. Поэтому, скорее всего, взаиморасчеты были произведены, но норманны возжелали большего. По большому счету, это было простое вымогательство, рассчитанное на то, что кто сильнее, тот и прав. Но киевский князь был умнее.

Положение, в котором оказался внезапно Владимир, было сложным. Собственная казна пуста, киевская тоже, полки разошлись по домам, его дружина уступает скандинавам в численности, а будут ли киевляне сражаться за новую власть – неизвестно. Задачка не из простых, но младший сын Святослава находит блестящее решение. «Ждите! Деньги собрать надо!» – вот его ответ наемникам. Успокоенные своей силой, викинги заглотили приманку и стали ждать. А князь времени даром не терял, он развил просто бешеную деятельность.

Прежде всего, Владимир вступил в переговоры с теми из варягов, которые хорошо зарекомендовали себя во время войны и за кем стояли собственные дружины. Внося этим раскол в их сплоченные ряды. Он выбрал тех, с кем можно было договариваться. А Владимир умел найти подход к людям.

«И избра от них мужи добры и храбры и мудры» (Новгородская I летопись младшего извода). Эти люди действительно оказались мудры, поскольку сумели оценить то, что им предложил киевский князь. А предложил он немало – земли и волости в Южной Руси («и раздая имъ грады»). Для наемников, перед которыми встал простой до боли выбор – либо до конца своих дней скитаться по свету в поисках наживы и продавать свой меч всем желающим, либо же прочно обосноваться на месте и стать уважаемыми и богатыми людьми, – выбор был очевиден. Предложение Владимира было для них, можно сказать, подарком, и они его с благодарностью приняли. А сам князь сим действием убил сразу двух зайцев – единство в рядах варягов было порушено, а обороноспособность страны и своя собственная власть укреплены. Ибо теперь появилась довольно многочисленная и хорошо вооруженная группа людей, которые своим благополучием были обязаны лично князю и никому больше. Отныне Владимир всегда мог на них рассчитывать. Выходцы с Севера становились защитниками своей новой родины, обороняя ее от набегов степняков и прочих ворогов.

Но, помимо всего этого, князь должен был заручиться еще и поддержкой киевской элиты, идя той же дорогой, которую в свое время проторил Вещий Олег после убийства Осколда. В противном случае Владимир бы никогда не заявил наемникам о том, что не собирается выполнять их требования. Варяги было нацелились на то, чтобы наказать обидчика, но тут же и остыли. Обнаженные мечи их бывших товарищей по оружию, которые приняли сторону князя, были весомым аргументом в пользу того, чтобы умерить свои аппетиты. А боярские дружины киевских землевладельцев еще больше убедили скандинавов в том, что скромность каждому к лицу. Понимая, что иного выхода у них уже нет и ничего больше им здесь не выгорит, наемники махнули рукой и решили отправиться в Византию, чтобы поступить на службу к базилевсу. «Сьлстил еси нами, покажи нам путь в Греки», – заявили они Владимиру на прощание. «Идите», – молвил в ответ князь (Пискаревский летописец).

Но на этом история не закончилась. Владимир, как вы помните, обид не прощал, а особенно оскорблений. То, что сделали варяги, было из этой области, поэтому вслед за викингами к византийскому двору отправился посол из Киева, который предупреждал императора о том, что к нему направляются значительные силы викингов и варягов. Он же передал базилевсу и совет Владимира – не держать всех этих буянов в столице, а разбросать по отдаленным гарнизонам и вообще сделать так, чтобы ни один из них больше в Киеве не появился. Судя по всему, к мнению правителя Руси в империи прислушались, поскольку больше об этих людях в Русской земле не слышали. Ушли к ромеям и канули в Лету.

Подводя же итоги, можно сказать, что очередное противостояние Севера и Юга завершилось в пользу первого во многом благодаря варягам. Именно с помощью северных наемников Владимир захватил Новгород, именно они стали ядром его войска. Южная Русь вновь не нашла весомых аргументов против этой напасти. Однако впереди было решающее столкновение, в котором Юг сумеет достойно ответить Северу и противопоставить варягам другую, не менее грозную силу. Но об этом в следующей главе.

Глава 5. Последнее противостояние

Великий князь киевский Владимир умирал. Умирал в тот самый момент, когда был нужен свой земле как никогда. Ибо на Руси зрела смута. Начал ее, судя по всему, племянник киевского князя, сын Ярополка Святополк. Тот, которого потомки за дела его назовут Окаянным.

Рассуждать о том, почему Святополк ненавидел Владимира и весь его род, по меньшей мере глупо – одной смерти Ярополка для этого было более чем достаточно. Сын должен был отомстить за отца. Можно не сомневаться, что племянник Владимира с раннего детства знал о том, как и почему погиб князь Ярополк. И не важно, что своего отца он в глаза не видел. Версия о том, что Святополк был сыном Владимира, явно несостоятельна, поскольку в летописях конкретно указано, что будущий Креститель Руси взял себе жену брата уже беременной. О том же сообщает и В.Н. Татищев: «После убиения Ярополка взял Владимир к себе жену Ярополкову грекиню, бывшую прежде черницею, которую Святослав, в плен взяв и из-за красоты лица ее, дал Ярополку в жены. Оная была тогда беременна и вскоре родила сына, злого и беззаконного Святополка, ибо от греховного ложа не может благочестивый родиться; ибо, сначала, она была черница; второе, совокупился с нею Владимир не по браку и осквернил семя брата своего».

С одной стороны, мы наблюдаем, что раз Святослав дал прекрасную пленницу своему сыну в жены, то и брак был заключен, другого толкования у этой фразы быть не может. С другой стороны, брак, заключенный Ярополком, был явно не династический. Можно предположить, что наследник Святослава женился действительно по любви, иначе бы просто спровадил красавицу в компанию к остальным наложницам.

О том, как сложилась дальнейшая судьба греческой красавицы при князе Владимире, мы не знаем. Возможно, что она жила в Берестове вместе с другими наложницами князя, возможно, что как члену княжеской семьи Владимир пожаловал ей земли, где она и проживала с сыном. Зато нам точно известна информация иного свойства – Владимир терпеть не мог Святополка, который служил живым напоминанием о загубленном брате. «Темь и отець его не любяше, бе бо от двою отцю, – от Ярополка и от Володимера» (Лаврентьевская летопись).

Понятно, что и Святополк платил дядюшке той же монетой, тем более что воспитывался он при матери, которая тоже никакой любви к убийце своего мужа не питала. Поэтому причины трагедии, произошедшей на Руси после смерти Крестителя, ее истоки следует искать в те времена, когда Владимир бился за власть с Ярополком. Однако князь Владимир берет племянника к себе в семью, называет законным сыном (четвертым по старшинству после Вышеслава, Изяслава и Ярослава) и отправляет княжить в Туров. Обиду Святополка легко представить, поскольку туровский князь прекрасно знает, что после Владимира именно он является старшим в роду. Ведь это его отец был старшим среди сыновей Святослава!

Святополк прекрасно понимал, что за свое старшинство ему придется сражаться. Его беда была в том, что при желании сыновья Владимира могли отбросить на время все разногласия между собой и единым фронтом выступить против ненавистного двоюродного брата. В этом случае они бы просто стерли туровского князя в порошок.

Правда, к тому моменту, когда Владимир почувствовал себя плохо, ни Вышеслава, ни Изяслава в живых не было. Однако жизнь Святополка от этого легче не стала, поскольку у него появился новый конкурент в лице ростовского князя Бориса. Да и Ярослав был не тот человек, который возьмет и просто так отдаст верховную власть над Русью.

У Святополка в борьбе за главенство на Руси было всего два варианта действий – либо перебить своих противников поодиночке, либо опереться на силу, которая может сокрушить братьев Владимировичей. Сын Ярополка решил, что одно другому не помеха, и начал действовать.

Дальше начинается самое интересное. Дело в том, что Святополк был женат на дочери польского короля Болеслава I, западного соседа Руси. Титмар Мерзебургский сообщает, что Владимир, «имея троих сыновей, … дал в жены одному из них дочь нашего притеснителя князя Болеслава, вместе с которой поляками был послан Рейнберн), епископ Соли Колобжегской…». Возникает вопрос: какая надобность на православной Руси в католическом епископе? Предположение, что Рейнберн отправился вместе с королевской дочкой в качестве ее духовного наставника, не выдерживает критики. Слишком велик сан у священнослужителя, чтобы заниматься такой мелочью.

Поэтому вывод напрашивается один – епископ прибыл на Русь заниматься делами светскими, а не духовными. Наверняка он являлся связующим звеном между туровским князем и Болеславом. Дальнейшие события это полностью подтвердили. Вот что рассказывает Титмар Мерзебургский о реакции Владимира на совместную деятельность Рейнберна и Святополка: «Упомянутый король, узнав, что его сын по наущению Болеславову намерен тайно против него выступить, схватил того епископа вместе с этим своим сыном и его женой и заключил в темницу, каждого по отдельности» (Титмар Мерзебургский).

Титмар Мерзебургский – это не русский летописец, которых последнее время стало очень модным упрекать в постоянной фальсификации фактов русской истории. У Титмара взгляд со стороны, и ему, по большому счету, по барабану Русь и ее внутренние проблемы. Он просто приводит известную ему информацию, и не более того. И нет никаких оснований сомневаться в достоверности приведенных им данных. Рейнберн и Святополк затеяли на западных границах Руси заговор с целью проведения государственного переворота и утверждения туровского князя в Киеве. Но не задалось, оба оказались в порубе, где слуга Божий и приказал долго жить.

Казалось бы, что все, смута задавлена в зародыше и на Руси восстановится покой, но не тут-то было! В этот раз беда пришла с севера, и главным возмутителем спокойствия оказался новгородский князь Ярослав, на тот момент старший из сыновей Крестителя Руси.

Ярослав был сыном Владимира и Рогнеды, третьим после Вышеслава и Изяслава. Но, как уже отмечалось, к 1014 году братьев не было в живых, и по закону именно он становился наследником Владимира. Однако старый князь рассудил иначе, что и спровоцировало Ярослава на бунт.

В последние годы жизни Владимир приблизил к себе ростовского князя Бориса, которого, очевидно, и планировал сделать своим наследником. Мечты о златом киевском столе могли так и остаться для сына Рогнеды пустыми мечтами. Такой расклад Ярослава совершенно не устраивал, и, будучи достойным сыном своего родителя, он пошел по его стопам. Личный опыт отца оказался востребованным.

Ярослав решил опереться на новгородцев и, чтобы заинтересовать их в необходимости его поддержки, пошел самым простым путем – отказался платить Киеву денежный выход в 2000 гривен. Всего же он брал с Новгорода 3000 гривен, но треть шла на содержание его дружины. Понятно, что подобное решение новгородцы могли только приветствовать, другое дело, какой кровью за него предстояло заплатить. Ибо то, что творил сейчас Ярослав, было делом на Руси неслыханным. Если Владимир повел войну с братом, то теперь его сын поднимал руку на отца.

«Ярославу же сущю Новегороде, и урокомь дающю Кыеву две тысяче гривенъ от года до года, а тысячю Новегороде гридемъ раздаваху. И тако даяхувсипосадници новъгородьстии, а Ярославъ сего не даяшек Кыевуотцю своему» (Лаврентьевская летопись). И было неизвестно, как отнесутся к его выходке остальные братья. Существовала большая вероятность того, что они будут сражаться на стороне Владимира.

Киевский князь был стар, но по-прежнему скор в решениях. Не откладывая дело в долгий ящик, он велел собирать полки против Ярослава: «Требите путь и мосты мостите» (Новгородская I летопись младшего извода). Но когда рать была готова к выступлению, Владимиру стало худо, князь разболелся, и поход на Новгород пришлось отложить. Мало того, летом 1015 года на Русь пришли печенеги, и киевский князь отправил против них сына Бориса с дружиной.

Настало время и нам познакомиться поближе с этим человеком.

Борис «вышел телом и лицом, спасибо матери с отцом». В «Сказании о Борисе и Глебе» дается такая характеристика ростовского князя: «Сей благоверный Борис был благого корени, послушен отцу, покорялся во всем отцу. Телом был красив, высок, лицом кругл, плечи широкие, тонок в талии, глазами добр, весел лицом, борода мала и ус – ибо молод еще был, сиял по-царски, крепок был, всем был украшен – точно цветок цвел он в юности своей, на ратях храбр, в советах мудр и разумен во всем, и благодать Божия цвела в нем». Но этого еще недостаточно для того, чтобы Владимир, вопреки всем законам и традициям, назначил Бориса своим наследником в обход старших братьев. Значит, было что-то еще.

В некоторых летописных сводах приводится более подробная информация о сыновьях Владимира. Начинается с детей Рогнеды: «От нея же роди 4 сыны: Изеслава, Мьстислава, Ярослава, Всеволода, а 2 дщери; от грекине – Святополка; от чехине – Вышеслава; а от другое – Святослава и Мьстислава; а от болгарыни – Бориса и Глеба» (Лаврентьевская летопись).

О том, что Борис и Глеб были детьми киевского князя «отъ българыне», говорится и в «Сказании». Зато Тверская летопись приводит информацию совершенно иного свойства. Перечислив детей Владимира от Рогнеды, летописец дальше пишет: «А отъ Грекины Святополка; а отъ Чехини Вышеслава; а отъ другиа Чехини Святослава и Станислава; Судислав, Болеслав; а отъ царевны отъ Анны Борисъ и Глебь». Как видим, автор Тверской летописи копнул глубже, чем составитель Лаврентьевской, и поделился с читателями более подробной информацией. Правда, и он оказался не без греха, допустив существенный ляп и вписав Владимиру в сыновья польского короля Болеслава. Хотя причина подобной ошибки лежит на поверхности – толстяк Болеслав принял активнейшее участие в кровавой междоусобице, которая началась на Руси после смерти Владимира. В какой-то момент хитрый лях даже Киев захватил и пытался наложить лапу на всю остальную Русскую землю. Но это уже частности.

Вернемся к детям киевского князя и порядку их наследования в его понимании. Сам князь Владимир никогда бы не стал официально жениться на ком попало и уж тем более объявлять ребенка от этого брака своим официальным наследником. Поэтому если исходить из того, что Борис и Глеб были «отъ българыне», то эта женщина должна быть очень знатного рода. Дело в том, что болгарский царь Петр (927–969) был женат на Марии, внучке византийского базилевса Романа Лакапина. И если Владимир породнился с потомками Петра, то, соответственно, пусть и десятой водой на киселе, но он приходился родственником правителям Византии.

Об этом же пишет и В.Н. Татищев: «По сказанию Иоакимову, Борис и Глеб дети царевны Анны, потому весьма вероятно, что она была дочь Петра, короля болгарского, внука Романова, а Василию и Константину императорам племянница родная, а Нестор назвал сестрою». То, что Борис и Глеб дети Анны, сомнения у Татищева не вызывает, он это отметит еще раз, когда речь пойдет о том, как Владимир распределял между сыновьями уделы: «Анны царевны сына Бориса и Глеба при матери оставил, но Глебу назначил Муром, так как был еще у грудей тогда». В дальнейшем Василий Никитич еще больше развивает тему: «А в Лексиконе историческом, что Роман I за Петра дал внучку, старшего сына дочь; сей Роман, отец Василия и Константина, был II. Если от Петра болгарского дочь родилась, оная была Василию и Константину сестра и по свойству у них жила, чему и вид есть, что все историки с Нестором согласно одну жену Владимирову именуют княжной болгарской, от которой Борис и Глеб рождены, а в гл. 4, н. 42, по сказанию Иоакима, оная именована княжна Анна; еще же удостоверивает и то, что Владимир, может, по учиненному брачному договору или по любви к ней от нее рожденного сына Бориса после себя мимо старших детей наследником престола определил». В другой раз историк вновь подчеркнет этот факт: «Анны царевны сына Бориса и Глеба при матери оставил, но Глебу назначил Муром, так как был еще у грудей тогда».

В принципе, все логично и обоснованно, а сообщения Татищева и Тверской летописи друг другу не особо и противоречат. Ведь если признать, что Борис и Глеб были сыновьями царевны Анны, то все последующие события становятся объяснимыми. И избирательность Святополка, убивающего своих братьев, выглядит логичной и понятной.

Можно предположить, что Владимир хотел видеть после себя на троне Бориса именно потому, что тот приходился родственником византийским императорам Василию II и Константину VIII. Одно дело, когда с базилевсами будет разговаривать их племянник, и совсем другое, когда, к примеру, Ярослав. А Ярослав для царственных братьев никто и зовут его никак. Если бы Борис оказался во главе страны, то отношения Руси и империи вышли бы совершенно на другой уровень, и Владимир это прекрасно понимал. Да и на Западе утерлись бы как ляхи, так и германцы, зная, что во главе государства стоит кровный родственник базилевсов.

С другой стороны, старый князь отдавал себе отчет в том, что его старшие сыновья за просто так власть не отдадут и после его смерти может начаться кровавая баня на Руси. Вполне возможно, что кто-то из них поддержит Бориса, кто-то Ярослава, а кто-то будет действовать в сугубо личных интересах. И вот здесь ключевое значение приобретали родственные связи.

Сам Владимир прекрасно помнил, как с помощью женитьбы на заморской принцессе собрал под свое знамя варягов и викингов, а затем уничтожил Ярополка. А Борису и усилий не надо было прикладывать особых, поскольку за спиной у него высилась грозная фигура дяди по матери, императора Василия Болгаробойцы. Бесстрашный воин и свирепый правитель, Болгаробойца запросто мог поддержать племянника в борьбе за златой киевский стол. Причем как финансово, так и войсками. Мог подкупить печенегов, чтобы те помогли родственнику, мог послать на помощь войска из Херсонеса. Много чего мог Василий II, самый могущественный из государей той эпохи.

Все это учитывал Владимир, когда приближал Бориса к себе, приучал любимого сына править самостоятельно, делая так, чтобы молодой князь пришелся по нраву дружине и полюбился киевлянам. Все правильно делал старый князь, только вот времени судьба ему отпустила немного, не успел он довести до конца начатое.

15 июля 1015 года князь Владимир умер в селе Берестовом под Киевом.

Ситуация, которая сложилась на тот момент на Руси, была парадоксальной. В Киеве был Святополк, но он сидел в порубе. Реальной силой на юге располагал Борис, но он гонялся в степях за печенегами и не владел ситуацией в Киеве. На севере ощетинился Новгород и отказался подчиняться Киеву, а Ярослав, продолжая идти по стопам незабвенного родителя, «посла за море, приведе Варягы, бояся отца своего» (Лаврентьевская летопись). Но отец в это время уже умер, а воинская сила у Ярослава осталась. Причем новгородский князь не имел ни малейшего понятия о том, что происходит на юге страны.

В этот раз повезло Святополку.

В. Н. Татищев приводит очень интересную информацию о том, что происходило в Берестовом и Киеве после смерти старого князя. Дело в том, что те люди, которые находились при Владимире до самой смерти, решили утаить смерть своего повелителя как от киевлян, так и от Святополка. Завернув тело Владимира в ковер, они ночью разобрали перегородку в сенях и незаметно вынесли его из терема, отнеся к церкви. А сами спешно послали гонцов к Борису. Но шила в мешке не утаишь, и слухи о смерти Владимира уже достигли Киева. Верные туровскому князю люди кинулись к порубу, сбили замки и вывели опального сына Ярополка на свободу. Оказавшись в княжеском тереме, Святополк распорядился привести тело умершего князя в Киев и положить в Десятинной церкви. Так началось правление сына Ярополка.

Святополк оказался в непростой для себя ситуации. Его власть в Киеве держалась лишь на его ближних людях, которых было совсем немного, больше ему просто не на кого было опереться. Летописец конкретно отмечает, что среди киевлян новый князь поддержкой не пользовался: «Они же приимаху, и не бе сердце ихъ с нимь, яко братья ихъ беша с Борисомь» (Лаврентьевская летопись). И дело не в том, что родственники жителей города находились под стягом ростовского князя. Проблема была в другом.

Святополк для жителей Киева был НИКТО. Пустое место. Призрак забытых времен.

О том, что его отец Ярополк был года-то киевским князем и старшим братом Владимира, на Руси уж и не помнили. Сам Святополк сидел все время в своем Турове. Для киевлян единственным князем был Владимир, поэтому и к его сыновьям они относились с гораздо большим уважением и любовью, нежели к туровскому князю. Будь поблизости тот же Ярослав или Мстислав, то Святополк бы никогда не усидел на киевском столе. Правда, и Борис был в какой-то мере для киевлян чужаком, поскольку правил в Ростове и лишь в последний год жизни отца крепко осел в Киеве. Ему просто не хватило времени на то, чтобы киевляне восприняли его как законного наследника Владимира.

В какой-то мере именно равнодушие Киева и погубило ростовского князя. Но сейчас у него в руках было то, чего не было у Святополка, – армия. Туровский князь это прекрасно понимал, и поэтому он начал кампанию по склонению общественного мнения на свою сторону. Ничего нового он не изобрел, а просто стал раздавать народу деньги и подарки. Начал потрошить дядюшкину скарбницу, что и было зафиксировано летописцем: «Святополкъ же седе Кыеве по отци своемь, и съзва кыяны, и нача даяти имъ именье» (Лаврентьевская летопись). Киевляне дары брали, но отмалчивались, и поддерживать новую власть с оружием в руках не спешили.

Многое зависело от того, какое решение примет Борис.

Остановившись с воинством на реке Альта, примерно в 80 км от Киева, он должен был принять решение, от которого зависела не только его судьба, но и судьба всей страны. На первый взгляд все было очень просто, ведь дружина ему заявила открытым текстом: «Се дружина у тобе отьня и вои. Поиди, сяди Кыеве на столе отни» (Лаврентьевская летопись). Но Борис был человеком умным и, в отличие от многих собратьев по власти, совестливым. Он прекрасно понимал, что по закону и праву киевский стол принадлежит Святополку. Понимал Борис и то, что он, по большому счету, в Киеве все же чужой и на сторону кого из братьев склонятся симпатии киевлян – неясно. К тому же князь отдавал себе отчет в том, что может произойти на Руси, если он поведет дружину на Киев.

Выбить Святополка из столицы для Бориса не проблема – у двоюродного брата просто нет сил, чтобы противостоять его воинству, но, укрывшись в родном для него Турове, сын Ярополка все одно продолжит борьбу за то, что принадлежит ему по закону и праву. Борис знал, за что Святополк оказался в порубе. Знал и то, что туровский князь покличет на помощь короля Польши Болеслава, своего тестя, и что хитрый толстяк не упустит возможности вмешаться в дела своего восточного соседа.

В этом случае разборка за власть между Борисом и Святополком перерастала в войну между Русью и Польшей. А в глазах всей страны узурпатором выглядел бы именно Борис, поскольку завещания Владимир не оставил и официально любимого сына наследником не провозгласил. Пожелания в ближнем кругу доверенных лиц в счет не шли.

К тому же победа над Святополком для Бориса, по большому счету, ничего не решала, ибо на горизонте уже вырисовывался следующий претендент на престол: Ярослав Новгородский. Он, как и Святополк, имел по закону гораздо больше прав на Киев, чем Борис. К тому же, в отличие от Святополка он мог рассчитывать на поддержку остальных своих братьев. Тот же правдолюбец Мстислав Тмутараканский первым пошел бы на помощь старшему брату восстанавливать попранную справедливость. Борис же в лучшем случае мог рассчитывать лишь на помощь единоутробного брата Глеба. Но Муром – это не Новгород, не Псков и не остальная Русь. Против мощной коалиции из остальных сыновей Владимира детям царевны Анны не выстоять. Единственным шансом изменить соотношение сил было заручиться поддержкой грозного базилевса Василия Болгаробойцы.

Один из самых талантливых правителей за всю историю Византии, император Василий железной рукой прихлопнул независимость Болгарии, установив спокойствие на северной границе империи. Ему гораздо больше желалось видеть на престоле в Киеве племянника, чем кого-либо из сыновей Рогнеды. Вполне вероятно, что, если бы Борис обратился за помощью к дяде, он бы ее получил. Но в этом случае он бы сам уподобился беспринципному Святополку. Русь в этом случае стала бы полем боя для византийцев с поляками и варягов с печенегами. Совсем недавно при Святославе это уже было в Болгарии. Итог налицо. Чем это грозило Русской земле, мы думаем, объяснять не надо.

Вот к каким последствиям могло привести решение Бориса бороться за Киев. Ростовский же князь решил поступить так, как ему подсказывали честь и совесть. Признавая старшинство Святополка, он тем самым прекращал едва начавшуюся междоусобицу. По крайней мере на юге Руси. В летописных сводах прописано четко, что Борис согласился признать старшинство Святополка. Но при этом упор как-то больше делается на христианское смирение князя, а не на то, что он действовал ПО ЗАКОНУ. Не желая быть узурпатором, князь действует по нормам своего времени. «Не буди того, еже ми подняти рука на брата своего, еще же старейшаго, его жь бых имел, яко отца» (Пискаревский летописец).

После такого заявления воинство разошлось по домам. Вполне вероятно, что их отпустил сам Борис. Смысл нахождения ратников на Альте пропал – печенегов не нашли, поход на Киев не состоялся. Какой тогда толк им здесь торчать, на берегах Альты? Их дома семьи заждались. А князь пусть едет в свой Ростов, там у него и дружина, и верные люди. Никто никому ничего не должен. С тем и расстались. И поскольку сам Борис князь ростовский, а гридни, бывшие под его началом, киевские, называть их поведение предательством язык не поворачивается.

Борис судил о людях по себе и был слишком хорошего мнения о своем двоюродном брате, что и привело к беде.

Вернемся к Святополку. То, что Борис распустил войска, оказалось для него редкой удачей, ибо Ярослав был далеко. А значит, теперь туровскому князю никто не угрожал. Но все могло измениться в любую минуту. К Борису помчался гонец, который передал слова двоюродного брата: «С тобою хочю любовь имети, и къ отню придамь ти» (Лаврентьевская летопись). Возможно, именно это заявление Святополка и послужило причиной того, что ростовский князь столь неосмотрительно задержался на берегах Альты, а не отправился сразу в свою вотчину на север.

Сын Ярополка играет на опережение.

Ночью Святополк прибывает в Вышгород, где собирает верных себе людей. Понять, почему новый киевский князь решил провести тайное совещание именно в этом месте, несложно – он просто не доверял киевлянам. К тому же, как следует из дальнейших летописных текстов, именно вышгородское боярство оказалось той силой, которая безоговорочно признала права сына Ярополка на престол. Причем сразу и бесповоротно. «Святополкъ же приде ночью Вышегороду, отай призва Путшю и вышегородьскые болярьце, и рече имъ: «Прияете ли ми всемъ сердцемь?». Рече же Путьша с вышегородьци: «Можемъ главы своя сложити за тя» (Лаврентьевская летопись). Трудно сказать, в чем была причина такой слепой верности. То ли действительно бояре истово ратовали за соблюдение закона, то ли их связывали очень тесные отношения со Святополком. Не исключено, что еще при жизни Владимира опальный туровский князь мог какое-то время провести в Вышгороде и обзавестись там столь полезными знакомствами. Сам Вышгород находится недалеко от Киева, в наши дни расстояние между двумя пунктами составляет восемь километров. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Святополк отправился именно туда.

Судя по всему, судьбу Бориса киевский князь решил тогда, когда узнал, что находившееся под его командованием войско разошлось по домам. Недаром едва только Святополк выслушал клятвы верности от пришедших на совет вышгородских бояр, как сразу им заявил: «Не поведуче никомуже, шедше, убийте брата моего Бориса» (Лаврентьевская летопись). По мнению сына Ярополка, именно ростовский князь представлял для него в данный момент самую большую опасность. Не тем, что сможет покуситься на его власть, а самим фактом своего существования.

Святополк считал, что если Борис и отказался от киевского стола, то ничего не может помешать другим людям использовать имя ростовского князя. И главное! – его происхождение. Ведь, как мы помним, матерью Святополка была гречанка, у которой единственным достоинством была ее красота. Происхождение хромало. А Борис был потомком византийских базилевсов, и было неизвестно, как отнесется Болгаробойца к тому, что его племянника отстранили от власти. В дело вновь вступал принцип: есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы.

Другой стороной вопроса было то, что, убивая сына Владимира, Святополк таким образом мстил роду дядюшки за смерть своего отца. Да и Борис, по большому счету, был ему не родной брат, а двоюродный. Поэтому мотивы Святополка, решившегося на убийство, были вполне понятны. Летописец конкретно называет имена убийц: «Путьша, Талець, Оловиць, Ляшко» (Лаврентьевская летопись).

О том, что произошло на берегу реки Альты в ночь на 24 июля 1015 года, нам известно достаточно хорошо благодаря летописям и «Сказанию о Борисе и Глебе». Дело свершилось страшное.

…Князь Борис, высокий, широкоплечий, стоял у шатра и смотрел, как, горяча коней, уходит последняя сотня киевских дружинников. Остальные ушли на несколько дней раньше, и теперь с князем осталось лишь два десятка ростовских гридней. Багрово полыхал закат, на землю опускалась вечерняя тишина, а княжьи люди расположились около костров, занявшись своими делами. Кто правил меч, кто латал одежу, кто чинил лошадиную сбрую. А иные, положив под голову боевое седло, смотрели на заблестевшие в вечернем небе звезды. Простояв еще какое-то время, князь вернулся в шатер, отстегнул меч и, положив его около себя, заснул на походном ложе.

Проснулся Борис очень рано. Григорий, княжеский телохранитель, откинул полог, пропуская своего господина, и Борис вышел из шатра. Над рекой стлался утренний туман, тонкая полоска зари мерцала над горизонтом. У потухших костров спали гридни, стреноженные кони мирно щипали траву. Князь прошелся по лагерю, приминая сапогами покрытую росой траву, а затем вернулся в шатер и велел пресвитеру петь заутреннюю молитву. Борис молился долго, истово, заутренняя уже заканчивалась, когда внезапный шум снаружи нарушил его раздумья. Тишина взорвалась лязгом железа и топотом десятков ног, предсмертными криками и стонами умирающих. Князь шагнул к выходу и увидел бегущих прямо на него закованных в доспехи воинов, сжимающих в руках мечи и копья. От этого неожиданного зрелища Борис растерялся, а когда опомнился и кинулся к мечу, было поздно.

Под ударами копий князь рухнул на землю, но верный Григорий бросился между ним и убийцами, прикрыв своим телом Бориса. Вышгородцы стали с остервенением рубить и колоть дружинника, но этим моментом воспользовался ростовский князь. Борис истекал кровью от множества ран, но сила еще оставалась в его руках. С детства обученный ратному делу, он расшвырял Святополковых подручных и выскочил из шатра.

Но там все было уже кончено. Его верные гридни, которых застали врасплох, лежали на земле иссеченные мечами и исколотые копьями. Вокруг железным кольцом, сжимая в руках окровавленные клинки, стояли люди его двоюродного брата. Но Борис был князем, воином, сыном Крестителя Руси и потомком византийских базилевсов. Он смело глянул убийцам в глаза и бросил в их искаженные злобой лица: «Братья, приступивши, заканчивайте порученное вам. И да будет мир брату моему и вам, братья!» («Сказание о Борисе и Глебе»). Вновь блеснула хищная сталь, и ростовский князь, обливаясь кровью, повалился на истоптанную траву.

А в княжеском шатре один из убийц тщетно пытался снять с шеи мертвого Григория тяжелую золотую гривну, которую Борис пожаловал своему верному телохранителю. Наконец терпение вышгородца лопнуло, и, схватив голову убитого за волосы, он отрубил ее точным ударом меча и выбросил из шатра. Подняв с земли окровавленную гривну, тщательно вытер ее о полу кафтана и направился к выходу…

Убийство князя Бориса очень подробно описано как в летописных сводах, так и в «Сказании о Борисе и Глебе». Проблема заключается в том, что сын Владимира, будучи в дальнейшем канонизирован, предстает перед нами не живым человеком, а неким образом, который полностью соответствует тому, как должен выглядеть невинно убиенный мученик. Однако если внимательно приглядеться, то сквозь этот сусальный облик мы сможем увидеть черты реального человека, того, кто отказался пойти по пути беззакония, смог выдержать искушение властью и погиб за свои убеждения. Для кого княжеская честь и долг перед страной оказались выше личной выгоды.

Как мы помним, в том же «Сказании» про Бориса говорится, что он «крепок был, … на ратях храбр». Об этом же сообщает и Пискаревский летописец: «На рати храбр, в советех мудр и разумен». Поэтому можно смело говорить о том, что, отпустив киевскую дружину, князь не занимался только тем, что лил слезы и распевал псалмы, коротая время в ожидании своих убийц. Ему было о чем подумать. Приняв непростое для себя решение, он думал прежде всего о Руси. И со стороны Святополка он подлости не ждал, иначе бы просто уехал к себе в Ростов. Ведь двоюродный брат четко ему сказал: «Брате, хощу с тобою любовь имети и ко ону ти придам» (Пискаревский летописец). Борис ожидает разговора со Святополком, возможно, ждет, когда его позовут в Киев, но вместо этого к нему приходят убийцы.

Мы уже отмечали, что имена негодяев, принявших участие в убийстве Бориса, летописец зафиксировал: «Путьша, и Талець, Еловить, Ляшько, отець же ихъ сотона» (Лаврентьевская летопись). Но не надо думать, что убийц было всего четверо. Ведь в этом случае Борис и один бы нашинковал их мечом, как капусту, не прибегая к помощи телохранителей, недаром князей с малолетства обучали воинской премудрости. Тех, кто расправился с Борисом, было гораздо больше. В «Пискаревском летописце» конкретно говорится о том, что в убийстве принимала участие «Путшина чадь». Боярская дружина.

Убийство было подготовлено и продумано тщательно. При свете дня с князем поостереглись встретиться, напали, когда меньше всего ждал. Перед рассветом, когда караульных сильнее всего клонит в сон. Да и были ли у Бориса дозоры? Он был на русской земле, и кого ему было бояться? Печенегов ведь отогнали!

«Сказание» четко фиксирует факт утреннего нападения: «И, проснувшись рано, увидел, что время уже утреннее». Летописи говорят о том же: «И возобнув рано, виде, яко год утрени есть» (Пискаревский летописец). Иначе ничем иным не объяснишь, что княжеских гридней перебили так легко и быстро: «Избиша же и ины отрокы Борисовы многы» (Лаврентьевская летопись). Не надо думать, что под «отроками» летописец подразумевал малолетних пацанов со свистульками в руках. Отнюдь. Просто на Руси так называли воинов младшей дружины. И судя по всему, их с Борисом было вполне достаточно. Поэтому и напали на них внезапно и под утро.

Да и сам князь не сдался без сопротивления, хотя через все источники, посвященные убийству на Альте, красной нитью проходит одна мысль – смерть Борис принял покорно и безропотно. Как и положено страстотерпцу. Но из письменных источников следует несколько иная информация. К примеру, Пискаревский летописец сообщает, что: «Святы же Борис, яко уранен бысть, искочи ис шатра вооторопе». Обратим внимание, что в шатре в это время те самые четверо убийц, вооруженные до зубов. Телохранитель Григорий уже убит, а князь сильно изранен. Но тем не менее вырвался наружу. Значит, недаром в «Сказании» отмечено, что Борис «крепок был». Поэтому вырвался. Только вот дальше ростовскому князю никто уже помочь не мог, поскольку все его люди были уже перебиты.

Смерть любимый сын Владимира принял достойно, о чем свидетельствуют его последние слова: «Братие, приступите, скончайте службу свою, и буди мир брату моему и вам» (Пискаревский летописец). Скорее всего, Борис братьями своих убийц не называл, вполне возможно, что эти слова ему приписали задним числом. Так сказать дань времени. Но для нас важен сам смысл фразы: «Я вас не боюсь, делайте свое дело и убирайтесь». Русский князь не просил убийц о пощаде. Тело мертвого Бориса завернули в полотно от шатра и на телеге повезли в Киев.

Есть еще один очень интересный момент, на который стоит обратить свое внимание. Для примера возьмем Лаврентьевскую летопись: «Бориса же убивше, оканьнии, увертевше в шатеръ, възложивше на кола, повезоша и, и еще дышющю ему. Уведевъ же се, оканьный Святополкъ, яко еще дышеть, посла два варяга прикончатъ его. Онема же пришедшема и видевшема, яко и еще живъ есть, единъ ею́ извлекъ мечь, проньзе и къ сердцю. И тако скончася блаженый Борисъ». Сама по себе фраза довольно необычна, поскольку вначале там говорится, что князь был убит на Альте, а затем его снова убивают.

Попробуем разобраться. «Сказание» называет конкретную дату убийства: «И так почил Борис, предав душу свою в руки Бога живого в 24-й день месяца июля, за 9 дней до календ августовских». Автор не сомневается в том, что это произошло на Альте, так следует из контекста всего повествования. Причем эта фраза стоит перед рассказом о том, как князя убили варяги. Получается, что Бориса убивали два раза и оба насмерть.

Рассмотрим, как выглядит эпизод с варягами в письменных источниках. Вот что нам сообщает Новгородская I летопись младшего извода: «Увидевъ же се оканныи Святополкъ, яко еще дышеть, посла два Варяга приконьчатъ его». Как видим, из текста следует, что Святополк лично убедился в том, что ростовский князь жив и велел его добить. «Сказание» и некоторые другие летописи, в частности Радзивиловская, рисуют несколько иную картину: «Узнав об этом, Святополк послал двух варягов, и те пронзили Бориса мечом в сердце». Здесь сын Ярополка просто узнает о том, что Борис жив, и принимает соответствующие меры. Вторая версия ближе к истине, и сейчас постараемся объяснить почему.

Дело в том, что, как мы уже отмечали, от реки Альты до Киева приблизительно 80 км. Теперь представьте, сколько времени должны были везти истекающего кровью князя в такую даль на телеге? И как он при этом остался жив?

Нереально. Поэтому версию о том, что Святополк лично увидел еле живого Бориса и велел его добить, отбросим за несостоятельностью.

Вторая версия тоже, мягко говоря, не совсем логична. Допустим, люди Святополка действительно не заметили, что Борис каким-то чудом остался жив, и замотали его в шатровую ткань. Проглядели. Не разобрались. Дилетанты.

Допустим, что позже они обнаружили – князь жив. Но на кой ляд им слать тогда гонца к Святополку и докладывать об этом, если у них было четкое указание киевского князя: «Не поведуче никомуже, шедше, убийте брата моего Бориса»? (Лаврентьевская летопись) Подобная пересылка гонцами могла затянуться, и израненный князь просто истек бы кровью без всяких варягов. Единственное, что можно предположить убийцы сами и без всяких указаний свыше добили Бориса, когда увидели, что он еще жив. В противном случае данный пассаж является бессмыслицей.

В том же, что здесь оказались замешаны варяги, нет ничего удивительного, ибо Титмар Мерзебургский, рассказывая о Киеве, отметил, что этот город «более всего силами стремительных данов противостоял весьма разорительным набегам печенегов, побеждал также и других». Кого подразумевал автор под данами, мы думаем, пояснять не нужно. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Святополку могли служить и осевшие в Киеве варяги.

Что же касается нашего мнения относительно того, добивали ростовского князя скандинавы или нет, то мы считаем этот абзац позднейшей вставкой, с целью показать злобную сущность Святополка. Как будто и того зла, что уже случилось, было недостаточно.

Однако существуют документы, которые пусть и косвенно, но опровергают версию об убийстве Бориса двумя варягами. В Тверской летописи рассказывается о том, как Святополк увидел еще живого Бориса, а затем велел скандинавам его добить. Зато потом с телом убитого князя произошла очень странная вещь: «И привезшее на Днепр, вложиша его въ лодию, и приплувше съ ним подъ Киевь; Киане же не приаша его, но отпнухуша прочь. И привезшее тело его тай, положиша у церкви святаго Василия, въ Вышегороде, въ землю погребоша».

Ситуация получается такая – убийцы привезли тело ростовского князя в Киев, но местные жители отказались его принять. В итоге Бориса отвезли в Вышгород, где и похоронили около церкви – хотя, как князя, должны были захоронить в храме.

Что касается киевлян, то их реакция понятна и объяснима, поскольку им теперь следовало реабилитироваться перед новой властью за свою нелюбовь к ней. Любыми способами. Непонятно другое – где и когда мог Святополк увидеть, что Борис еще жив, и дать варягам приказ его добить?

В Киеве? Так убийц туда не пустили, а это значит, что и Святополка там не было.

В Вышгороде? Но тяжко раненный князь не дожил бы до встречи с кузеном, скончавшись по дороге.

Может быть, Святополку не терпелось убедиться в гибели конкурента и он помчался навстречу печальной процессии? Тоже не вариант.

Остается признать, что никаких варягов не было и никто Бориса не добивал. Но это наше личное мнение.

Итак, в течение девяти дней Святополк утвердился на киевском столе. Владимир умер 15 июля, а Борис погиб 24 июля, и где-то в этот промежуток времени от ростовского князя ушла киевская дружина, а сын Ярополка воспользовался сложившейся ситуацией. В том, что он достаточно быстро узнал о том, что Борис распустил войска, нет ничего удивительного, ибо желающих выслужиться перед новой властью всегда достаточно. Могли прямо с Альты погнать коней в Киев и доложить обстановку новому претенденту на трон. А тот и отреагировал соответствующим образом.

Но теперь перед Святополком встал закономерный вопрос: что делать дальше? Ибо на севере сверкала мечами варяжская дружина Ярослава, а новгородцы, скалясь, поигрывали топоришками. На юге, в Тмутаракани, правил бесстрашный Мстислав, брат Ярослава по матери и отцу, который постарался бы прийти на помощь старшему брату. Под боком у Киева, в Древлянской земле, засел сын Владимира, Святослав, и как он себя поведет в дальнейшем, было непонятно. А на северо-востоке Руси – князь Глеб, брат Бориса. Вполне возможно, что в данный момент он не только княжил в Муроме, но и выполнял функции наместника в Ростовском княжестве, пока Борис подвизался в Киеве. А если так, то и сила за ним стояла большая.

Вот это больше всего и тревожило Святополка, поскольку он прекрасно понимал, что смерти брата ему Глеб никогда не простит. «Святополк хотя обрадовался убийству Бориса, но немало опасности и беспокойства в мыслях его осталось, чтоб Глеб, как единоутробный брат Борисов, не пришел на него с войском, которому могут другие братья помогать, и начал мыслить, как бы убить Глеба» (В. Н. Татищев). Действительно, в летописных сводах достаточно четко проходит мысль о том, что следующей жертвой Святополка должен был стать молодой муромский князь: «Се убихъ Бориса; како бы убити Глеба?» (Новгородская I летопись младшего извода). Вопрос не праздный, ибо за Глебом сейчас стояла вся Северо-Восточная Русь. И достать его там было очень непросто.

Согласно летописным свидетельствам, Святополк от своего имени отправил письмо Глебу, где сообщал о том, что Владимиру стало плохо и он призывает сына к себе: «Поиди вборзе, отець тя зовет, и нездравить ти велми» (Новгородская I летопись младшего извода). Трудно сказать, почему Глеб согласился. Ведь Святополк должен был сидеть в порубе, а не находиться около отца. Но, с другой стороны, находясь в муромской глухомани, «за лесами на полночь» от стольного Киева, Глеб мог и не знать всей подоплеки событий, происходивших в столице. Ни в летописях, ни в зарубежных источниках не говорится о том, когда Святополк был взят под стражу. Вполне возможно, что это произошло незадолго до смерти Владимира. Зато Глеб знал другое – после отца Святополк в роду старший и по закону именно ему сидеть на златом киевском престоле. Поэтому ничего подозрительного молодой князь в подобном письме не увидел. И отправился в Киев.

Вопрос в другом – каким образом Глеб оказался у Смоленска? Ведь если он отправился в путь из Мурома, то гораздо логичнее было бы спуститься по Оке в район современного Курска, там волоком до Сейма, а затем по этой реке мимо Чернигова до Днепра. Быстро и без проблем. Но Глеб каким-то непонятным образом оказывается на речке Смядыне под Смоленском, который находится значительно севернее. Как это ни покажется странным, но муромский князь отправился в Киев по Волге.

Этот факт отмечают практически все летописные своды. Вот что сообщает об этом Новгородская I летопись младшего извода: «Глебъ же въборзе въседъ на коне, с маломъ дружины поиде: бе бо послушливъ отцу и любимъ отчемь. И пришедшю ему на Волгу на коне, и потъчеся конь во рве, и наломи ногы мало; и прииде къ Смоленьску, и поиде от Смоленьска, и яко близъ бе место строино, и ста на рекы на Смядыне в кораблици». Примерно такая же информация содержится и в остальных летописях. Глеб приходит на Волгу – а в результате оказывается под Смоленском. И как это понимать?

В данном случае проще всего в лучших традициях «новомодных» псевдоисториков объявить всех русских летописцев фальсификаторами и выдвинуть какую-либо необычную «теорию». Или сделать чудное «открытие». На наш взгляд, заниматься подобной ерундой – это себя не уважать. Потому что любой исторический факт имеет свой объяснение. В том числе и этот.

Как следует из летописного текста, Глеб с малой дружиной пришел на Волгу, где его конь упал в ров и сломал князю ногу. После этого несчастного случая дорога верхом князю заказана, и потому остается только один путь – по воде. Поэтому удивляться тому, что Глеб плыл в насаде, не приходиться, все понятно и логично. Причем сам факт того, что с муромским князем приключилась эта напасть, находит неожиданное подтверждение. Вот что об этом сообщает Тверская летопись: «Он же вборзе и вмале болярь вседе на конь поиде; и пришедшу ему на Волгу, на усть реки Тьми, на поли подчеся под нимъ конь во рве, и надломи ему ногу мало; и на томъ месте ныне монастырь Бориса и Глеба, зовомый Втомичий; онъ же вседъ въ насадъ, поиде Волгою, и яко приде къ Смоленску и поиде от Смоленска въ кораблеци, яко зримо едино, и ста на Смядыни».

Летописец конкретно указывает на то место, где князь сломал ногу, и отмечает, что в память об этом здесь был построен монастырь. У нас опять нет оснований отвергать это свидетельство, потому что все, что было связано с памятью братьев-князей на северо-востоке Руси, четко фиксировалось. Примером здесь может служить церковь Бориса и Глеба в Кидекше, которая, по преданию, была построена на том месте, где братья виделись в последний раз.

Итак, можно с уверенностью говорить о том, что там, где река Тьма впадает в Волгу (недалеко от Твери), князь Глеб сломал ногу и был вынужден отправиться в Киев по воде. Другое дело, почему он оказался так далеко от Мурома, ведь не собрался же действительно ехать из своего удела на юг через Смоленск! Но и в этом случае все не так уж и сложно, как может показаться на первый взгляд. В летописях ни слова не говорится о том, где молодой князь получил письмо Святополка и откуда отправился в путь. Это необязательно должно было произойти в Муроме. Обратим внимание вот на что – в данный момент Глеб оказался единственным представителем княжеской семьи на северо-востоке страны, поскольку ростовский князь Борис уехал к отцу в Киев. Вполне возможно, что теперь именно Глеб становится официальным представителем власти не только в Муромском, но и в Ростовском княжестве. Поэтому есть большая вероятность того, что князь не просто так оказался в этом отдаленном районе, вполне возможно, что туда его привели неотложные дела. Тех же язычников к порядку призвать.

Мы не знаем, как бы добирался Глеб до Киева, будь он в полном здравии, но обстоятельства заставили его действовать именно так, а не иначе. Но предположить, каким маршрутом князь добирался до Смоленска, можем. Как мы помним, летописцы конкретно отмечали, что людей с Глебом было немного, соответственно, и судно, на котором он отплыл, было невелико. Его называют то «кораблиц», то насад, то ладья. Не суть. Главное, что не драккар или боевая ладья.

А маршрут был таков – сначала по Волге до места впадения в нее реки Вазузы. По Вазузе до ее истоков. От истока Вазузы до речки Халхиты в наши дни около трех километров, маленький насад перетащить волоком не проблема. В этом случае даже князь, переложенный на носилки, не является большой обузой. Из Халхиты в реку Вязьму, из Вязьмы в Днепр. А там уже и до Смоленска рукой подать.

Вот примерно так это могло выглядеть, однако это лишь наша версия развития событий.

Другой принципиальный момент: как Святополк мог узнать о том, что Глеб пойдет именно к Смоленску, а не по Оке? Да никак, поскольку предположить, что муромский князь сломает ногу, не мог никто. Если убийцы и ждали Глеба, то явно не в Смоленске. Но все случилось именно там.

Здесь мы снова вступаем в область предположений и допущений.

Мы знаем, что Святополк ожидал прихода Ярослава с варягами и тщательно к этому готовился. Надо думать, что сын Ярополка прекрасно понимал все значение Смоленска в предстоящей кампании и поэтому просто обязан был принять меры к тому, чтобы этот важный стратегический пункт остался за ним. В городе должен был находиться отряд верных киевскому князю людей, во главе которых стоял человек, лично преданный Святополку. Возможно, что это и был «Оканьный же посланый Горясеръ» (Лаврентьевская летопись). Из той же вышгородской своры.

Поэтому, когда насад Глеба оказался у устья Смядыни, Горясер действовал самостоятельно, не пересылаясь гонцами со Святополком. Хотя могло быть и так, что судно муромского князя заметили гораздо раньше, а потому успели снарядить гонца в Киев, который и привез соответствующие инструкции. Трудно сказать что-либо определенное.

Та же самая проблема с предупреждением, которое Ярослав отправил Глебу: «Отець ти умерлъ а брат ти убиенъ от Святополка» (Новгородская I летопись младшего извода). Только если это сообщение принимать за истину, то получается несуразица – сестра Предслава шлет весть старшему брату в Новгород о тех кровавых событиях, которые разыгрались на юге Руси. С этим моментом все понятно. Но и Ярослав тоже не мог знать, каким путем пойдет Глеб в Киев, а потому вряд ли мог предупредить брата. Значит, говорить о том, что новгородский князь предупредил муромского, не будем, а просто констатируем тот факт, что именно под Смоленском Глеб узнал о смерти отца и гибели брата.

Все летописные своды единодушно утверждают, что это известие стало страшным ударом для молодого человека, вследствие чего он просто не смог адекватно оценить ситуацию: «Се слышавъ, Глебъ възпи велми съ слезами, плачася по отци, паче же по брате» (Лаврентьевская летопись). Мало того, душевные муки усугубились страданиями физическими, поскольку сломанная нога давала о себе знать. На этот факт как-то не обращают внимания. Татищев приводит поистине бесценную информацию, которая помогает прояснить смысл дальнейших событий: «И хотя его служители прилежно уговаривали возвратиться и в страх себя не отдавать, и если хочет мстить смерть брата своего, то б, согласясь с братьями, собрав войска, пошел на Святополка. Но он в такой тяжкой горести и печали был, что не мог того терпеть и сказал: «Будет со мною воля Божия, что хочет, то и учинит. Но я лучше желаю с отцом и братом умереть, нежели жить в тяжкой печали и беспокойстве, ибо не может дух мой снести, ни тело терпеть таковые тяжкие болезни».

Картина достаточно ясная – Глеб был буквально раздавлен смертью отца и брата, а также беспомощен физически, поскольку переломанная нога причиняла ему жуткую боль. Перед лицом смертельной опасности князь оказался беззащитным в самом полном смысле слова. Даже на миниатюре Радзивиловской летописи, которая изображает его убийство, все остальные участники событий либо сидят в насаде, либо стоят. И лишь Глеб полулежит. У князя просто нет сил, чтобы взять в руки меч и умереть в бою. В итоге то, что произошло на Смядыне, по своему цинизму превзошло трагедию на Альте…

…Насад муромского князя стоял в устье Смядыни. Глеб, совершенно измученный болезнью, лежал на ковре, который ему расстелили на носу судна. На берегу подремывали гребцы, о чем-то шушукались ближние бояре, а вдоль реки, свалив в кучу мечи, щиты и доспехи, слонялись, маясь от безделья, гридни. Толстяк повар колдовал над медным котлом, помешивая черпаком дымящееся варево. Внезапно идиллия взорвалась громкими криками перепуганных дружинников. С Днепра в Смядынь входила боевая ладья, битком набитая вооруженными людьми, один из которых сжимал стяг Святополка с изображение двузубца. Гребцов как ветром сдуло с теплой травки, они бросились в насад и стали торопливо разбирать весла. Схватив в охапку мечи и кольчуги, бежали по сходням гридни, переваливаясь с боку на бок, семенили по берегу два тучных боярина. Но насад уже отходил, корабельщики отталкивались шестами от берега, и те, кто не успел на него запрыгнуть, бросились наутек к ближайшему лесу.

Гребцы в насаде отчаянно выгребали на середину Смядыни, но было уже поздно: ладья стремительно надвигалась на маленькое судно. Приподнявшись на руке, Глеб с ужасом смотрел на надвигающийся темный силуэт, понимая, что все уже кончено. Это поняли и гребцы, а потому, не желая понапрасну рисковать своими жизнями, перестали грести и подняли весла. Ладья поравнялась с насадом, и в ту же минуту на княжеское судно попрыгали закованные в доспехи воины. Гридни Глеба, не успевшие ни в кольчуги облачиться, ни мечи обнажить, побросали оружие на палубу и тихо застыли, опустив головы.

Святополков воевода – высокий, рослый, в варяжском шлеме с полумаской, махнул свои людям рукой, и те ударами щитов стали сбрасывать в воду муромских дружинников. Когда последний гридень кувыркнулся за борт, подняв тучу брызг, воевода медленно подошел к полулежащему Глебу и встал около больного князя, опираясь на тяжелый меч. За ним, сверкая оружием и доспехами, теснились люди Святополка. Глядя на них, Глеб зажал в руке нательный крестик и стал истово молиться, ожидая смертельного удара.

Но воевода медлил. Будучи воином, Горясер не мог вот так просто взять и убить мечом лежавшего перед ним беспомощного человека. Пусть это будет кто-либо другой, но не он. Однако, вглядевшись в лица своих дружинников, Горясер понял, что и они не будут этого делать. Ибо одно дело убить в бою, пусть даже и из-за угла, но совсем другое дело, учинить расправу над беспомощным и безоружным парнем, к тому же князем. Взгляд воеводы тревожно заметался по ладье, как вдруг зацепился за толстую фигуру, которая старалась затеряться среди гребцов. Поняв, что его заметили, повар Торчин задрожал всем мясистым телом и подобострастно уставился узкими поросячьими глазками в стальную маску варяжского шлема Горясера. Воевода поманил его пальцем.

Глеб не слышал, что говорил Горясер Торчину, ему было только видно, как повар раболепно согнулся перед грозным воином и угодливо кивает, соглашаясь с тем, что ему говорят. А затем резко повернулся и шагнул к князю.

Как во сне видел Глеб волосатую руку Торчина, которая вытащила висевший на поясе большой мясницкий нож. Опустившись на колено около муромского князя, повар схватил его за волосы и, запрокинув голову, полоснул ножом по шее. Кровь ударила из рассеченного горла, забрызгав Торчина и ковер. Горясер отвернулся и тяжело ступая, пошел на ладью, за ним поспешили остальные воины. Несколько дружинников остались в насаде, они велели гребцам подплыть к берегу и, подняв тело Глеба, оттащили его к подальше. Где и бросили между двумя колодами. Было 5 сентября 1015 года…

О том, как происходило само убийство, летописи поведали достаточно подробно. Причем все они отметили недостойное поведение людей муромского князя: «И ту абье послании яша корабль Глебовъ и обнажиша оружье. Отроци Глебови уныша» (Лаврентьевская летопись). Пискаревский летописец об этом рассказывает так: «Яко быша равнопловуще, начата скакати зли они в лодию его, обнажены меча имуще в руках, блещащеся, яко вода. И абие весла всем из рук испадоша, и вси от страха омертвеша». Данная информация подтверждается и известиями В.Н. Татищева: «Окаянные же посланные встретили Глеба на Смядыни, внезапно обступили насад Глебов, и, обнажив оружие, нападали. Служители же Глебовы пришли в страх, едва не все разбежались». Комментировать подобное поведение людей, обязанных защищать своего господина, мы не видим смысла, поскольку это было очевидно и летописцам. Страх – вот главная причина их пассивности.

Имена убийц тоже прописаны четко, и сомневаться в этой информации смысла нет: «Оканьный же посланый Горясеръ повеле вборзе зарезати Глеба. Поваръ же Глебовъ, именемь Торчинъ, вынезъ ножь, зареза Глеба, акы агня непорочно» (Лаврентьевская летопись). Позже его тело найдут и отвезут в тот же Вышгород, где и захоронят рядом с братом у церкви Святого Василия.

Как видим, убийство муромского князя, так же как и убийство его старшего брата, довольно хорошо освещено источниками. И хоть в отличие от смерти Бориса оно не нашло отображения в зарубежных хрониках, тем не менее тоже породило ряд «теорий» и «открытий». К примеру, что главным его вдохновителем был Ярослав Новгородский.

Дурь редкостная.

Да, из всех сыновей Владимира именно Ярослав был самым умным, самым дальновидным и, возможно, самым коварным. Но крови братьев он не лил. Посадить в поруб до конца дней мог, но чтобы убить – нет. Да и в отличие от того же Бориса Глеб не представлял для него никакой опасности. Не его Владимир пророчил себе в преемники. Как сидел молодой князь в своем Муроме, так бы и сидел. По ЗАКОНУ И ПРАВУ после смерти Святополка именно Ярослав становился старшим на Руси, не оспоришь. А остальное уже частности. Да и кто бы за Глебом пошел против заведенного на Руси порядка? Никто. И новгородский князь это прекрасно понимал. Он уже знал, что Святополк замарал себя кровью родичей. И что именно киевский князь его главный враг. Поэтому Ярослав все силы бросил на борьбу именно с ним. На мелочи не разменивался. Вновь Север встал против Юга.

О том, почему смерть Глеба была выгодна именно Святополку, мы уже говорили. Но именно после этого злодеяния киевскому князю пришла в голову идея несколько иного свойства: «Избью всю братью свою, и прииму власть русьскую единъ» (Новгородская I летопись младшего извода). Впрочем, ничего новаторского в этом не было. Святополк просто решил пойти по стопам своего отца Ярополка, правда, в несколько более крупных масштабах. При этом он помнил, какую роковую ошибку совершил его родитель, допустив бегство брата Владимира за море из Новгорода.

Святополк не собирался повторять ошибок отца.

Наибольшую опасность для князя, помимо Ярослава с его варягами, представляли еще два кузена – Мстислав Тмутараканский и Святослав Древлянский. Но и здесь Святополк пошел по стопам родителя, поскольку, заключив союз с печенегами, он не только противопоставил их скандинавским наемникам Ярослава, но и вывел из игры Мстислава. Теперь, чтобы прибыть на помощь Ярославу, тмутараканскому князю нужно было прорываться с боем через степи, где кочевали союзные Святополку печенеги. В лучшем случае потери были бы велики, в худшем – Мстислав так бы и сложил свою голову в сражениях с кочевниками. Как и его дед, который неосмотрительно сунулся в это осиное гнездо.

Оставался Святослав Древлянский. В свое время получив от отца удел, он отправился в город Овруч вместе со своей матерью Мальфрид. О том, что с князем случилось дальше, летописцы сообщают кратко: «Святополкъ же сь оканьный и злый уби Святослава, пославъ ко горе Угорьстей, бежащю ему въ Угры» (Лаврентьевская летопись). Вот, собственно, и все.

Немного больше информации мы находим у В.Н. Татищева: «Святополк, видя двух братьев убитых, не доволен тем был, но положил намерение и других всех изгубить; послал тотчас на Святослава древлянского и велел его убить, поскольку оный имел удел свой ближе всех к Киеву. Святослав же, уведав, бежал к венграм, но посланные, догнав его в горах Венгерских, убили». Факт бегства древлянского князя именно в Венгрию Василий Никитич прокомментировал так: «Равно же и о Святославе, брате его, написано: «Бежал к уграм к отцу своему». Почему видно, что и Святослав женат был на княжне венгерской, хотя того точно нигде не нахожу». Вполне вероятно, что так оно и было.

При этом, размышляя над тем, каким маршрутом Святослав бежал от убийц, Татищев делает интересную оговорку относительно судьбы еще одного сына Крестителя Руси – Всеволода. «Выше в разделении детей Владимировых, написано: Всеволоду определил Владимир, почему Святославу из древлян чрез сей град надлежало ехать; но здесь и после Всеволода не упоминает, из того уже явно, что Всеволод прежде отца умер или вместе со Святославом убит».

Если это так, то получается, что Святополк извел всех своих родичей в ближайших к Киеву регионах. А соответственно все свое внимание он обратил на север, где грозовой тучей нависал Ярослав.

Между тем события в Новгороде приняли неожиданный оборот. Подтвердилась старая истина – если армия долго стоит без дела, в ее рядах начинается разложение. На берегах Волхова эта истина подтвердилась в очередной раз. Наняв варягов для борьбы с отцом, Ярослав так и не пустил их в дело, и теперь скандинавские наемники шарахались по городу, приставая к девкам и задирая прохожих. Чем дольше варяги торчали в Новгороде, тем больше они наглели. Дошло до того, что и замужним женщинам не стало проходу – «и начаша Варязи насилие деяти на мужатых женахъ» (Новгородская I летопись младшего извода). Но господа новгородцы были людьми десятка не робкого, бивали они варягов в хвост и в гриву, а потому и решили вопрос радикально.

Ночью вооруженные до зубов славяне вломились на Поромонин двор и покрошили в капусту квартировавших там наемников.

Новгородский князь в это время находился в селе Ракомо и, когда узнал о случившемся, озверел в буквальном смысле слова. Ярослав в это время однозначно еще не был Мудрым, это похвальное качество придет к нему лишь тогда, когда он набьет себе немало шишек и тумаков, проходя обучение на собственных ошибках. Вот и в этот раз сын Владимира сморозил несусветную глупость – желая отомстить за свое ущемленное самолюбие, а заодно и показать всем в Новгороде, кто здесь хозяин. Громогласно посетовав о загубленных наемниках, князь лицемерно заявил: «Мне уже тех не воскресить» («Повесть временных лет»). И под предлогом, что решил идти с новгородцами на мировую, зазвал к себе не только тех, кто рубил варягов, но множество лучших граждан города – «и собра вои славны тысящу» (Новгородская I летопись младшего извода). Господа новгородцы подвоха не почуяли и всей толпой направились в гости к радушному хозяину. За что и поплатились.

Земляки погибших скандинавов приняли всех пришедших на мечи и затем долго сваливали на заднем дворе в кучи иссеченные тела. Когда слух об этой бойне достиг Новгорода, то многие из зажиточных горожан не стали ждать, когда за ними придут, а плюнули на все и рванули из города. Ярослав жажду мести утолил, потешил свое «я», но на этом дело и кончилось. Ибо в эту же ночь примчался гонец с юга и привез такие вести, от которых князю захотелось волком завыть на луну. Сестра Предслава сообщала старшему брату из Киева: «Отец твой умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса, а на Глеба послал, берегись его очень» («Повесть временных лет»).

Можно представить, какое было у Ярослава лицо, когда он выслушал гонца. Кровь горожан еще не успела высохнуть во дворе, а князю уже требовалась помощь Новгорода. Ярослав сам себя загнал в ловушку, из которой не было выхода. Крепко задумался князь о своем будущем и так прикидывал и эдак, но выход был только один – возвращаться в город, бить челом Господину Великому Новгороду, каяться в грехах своих великих, посыпая голову пеплом. Наступила расплата за высокоумие и гордыню, жизнь ткнула Ярослава мордой в грязь, показав всю суетность сиюминутных прихотей.

«О милая моя дружина, которую я вчера перебил, а сегодня она оказалась нужна» – так начал свою речь на вече князь. Дальше и слезу пускал, и крыл сам себя на чем свет стоит. А затем вкратце обрисовал политическую ситуацию и попросил у новгородцев помощи: «братье, отець мои Володимиръ умерлъ есть, а Святополкъ княжить в Киеве; хощю на него поити; потягнете по мне». И услышал в ответ: «А мы, княже, по тобе идемъ» (Новгородская I летопись младшего извода).

Можно только удивляться на поведение жителей Новгорода и на их высокие моральные принципы. Их друзей и знакомых накануне порубили по приказу Ярослава, и ничего, уже на следующий день они готовы все забыть и помогать убийце в походе на Киев. Но ничего необычного в этом нет, если учесть, что дело касалось жителей Великого Новгорода. Просто впереди замаячила большая выгода, и ради нее все остальное новгородцы пустили по боку. Это подтверждает тот факт, что как только Ярослав уселся на златом киевском престоле, так сразу же стал исполнять те обещания, которые надавал на вече: «И давъ имъ правду, и уставъ списавъ, тако рекши имъ» (Новгородская I летопись младшего извода). Вот эти самые грамоты Ярослава и станут головной болью для последующих поколений великих князей, поскольку самовольство новгородцев окажется зафиксировано документально. Но свою роль это сыграло, и Новгород дал своему князю войско.

«Повесть временных лет» приводит чудесную цифирь в 40 000 воинов, которые якобы встали под стяги Ярослава. Новгородская I летопись младшего извода дает вполне реальную цифру 1000 варягов и 3000 новгородских бойцов. Это была действительно грозная сила, способная противостоять Киеву. Что же касается Святополка, то, по сообщению «Повести временных лет», он собрал «бесчисленное количество воинов, русских и печенегов». Вполне вероятно, что численный перевес был на стороне киевского князя и именно за счет степняков. Не желая повторять ошибок отца, который доверил войско воеводам и в итоге был осажден в Киеве, Святополк лично возглавил воинство.

Вновь лицом к лицу с оружием в руках сошлись Север и Юг. Противники встретились у Любеча.

Эта битва является в какой-то степени уникальной, ибо противостояние враждующих сторон продолжалось целых три месяца.

Встав по обе стороны Днепра, никто из противников не желал первым начинать переправу, подвергая свои полки серьезному риску. От нечего делать крыли друг друга через реку, причем пример подобной словесной перепалки задавало высокое начальство. Старый воевода Волчий Хвост, служивший еще Владимиру, а ныне сражавшийся за законного князя Святополка, разъезжал на коне вдоль реки и орал во всю глотку: «Что пришли с хромцом этим? Вы ведь плотники. Поставим вас хоромы наши рубить!» («Повесть временных лет»)

Волчий Хвост был личностью легендарной, именно он в свое время нанес поражение радимичам на реке Пищане, после чего и появилась на Руси поговорка: «Радимичи от волчьего хвоста бегают». И вот теперь седой ветеран куражился, высмеивая своих противников. Новгородцы бесились, скрипели зубами от ярости, но поделать ничего не могли – между ними и нахальным воеводой протекал Днепр.

Но пока одни глумились да скалились, другие занимались делом. Новгородская I летопись младшего извода сообщает ценнейшую информацию: все это время Ярослав получал достоверные сведения о том, что творилось во вражеском стане. Причем, что называется, из первых рук: «И бяше Ярославъу мужь воприязнь у Святополка».

Новгородский князь выжидал. Ждал, как хищник в засаде, подходящего момента, когда жертва утратит бдительность и расслабится. Наступили заморозки, реки и озера стало прихватывать ледком, а Ярослав все ждал.

Что же касается новгородцев, то они так и рвались в бой, до зубного скрипа. К княжескому шатру явились выборные от войска и заявили открытым текстом: «Заутра перевеземъся на ня; аще кто не поидеть с нами, сами потнемъ его» (Лаврентьевская летопись).

Коротко и ясно – завтра мы идем в атаку, а кто не с нами, тот против нас! Ярослав порыв своих людей оценил и отправил на противоположный берег лазутчика к верному человеку. На словах велено было передать: «Оньсии, что ты тому велишь творити; меду мало варено, а дружины много» (Новгородская I летопись младшего).

Как на грех, именно в эту ночь Святополк закатил пирушку для своих людей, что и отметил летописец: «Всю нощь пилъ бе с дружиною своею» (Лаврентьевская летопись). Верный Ярославу человек наметанным глазом оценил обстановку и отправил князю такой ответ: «Да аще меду мало, а дружине много, да к вечеру дати» (Новгородская I летопись младшего). Новгородский князь донесение выслушал, выводы сделал и объявил на рассвете атаку. Отсчет времени пошел на часы.

…Задолго до того, как наступил рассвет, новгородцы и варяги двинулись к Днепру. В темноте шли тихо, стараясь не звенеть оружием, избегая излишних разговоров, в случае необходимости переговаривались шепотом. Их головы по приказу Ярослава были обмотаны белыми платками, чтобы в ночи отличить своих от чужаков. Новгородский князь поставил на кон все и теперь хотел исключить любую неожиданность. Осторожно погрузившись в ладьи, северные полки начали переправу. Гребцы аккуратно погружали весла в воду, опасаясь плеском воды выдать приближение огромного количества судов к противоположному берегу. Неожиданно спокойно преодолев водную преграду, воины Ярослава стали высаживаться на берег.

Первыми из ладей выскочили варяги и стали быстро формировать «стену щитов». За ними высыпали новгородцы, одни из них стали разбегаться по крыльям боевого порядка скандинавов, а другие стали сталкивать обратно в Днепр ладьи – пути назад не было. Как только закончилось построение, полки Ярослава пошли в атаку.

Для упившихся медом дружинников Святополка пробуждение было страшным. Рев боевых рогов варягов, грохот мечей скандинавов о щиты, боевой клич новгородцев – вся эта вакханалия обрушилась на затуманенные винными парами головы не протрезвевших гридней. Хватая первое попавшееся под руку оружие, они выскакивали из шатров и сразу вступали в сечу, которая кипела по всему лагерю. Десятники и сотники, срывая голоса, сбивали боевые порядки, но варяги ломили железной стеной, ломая построения киевлян. Бой кипел лютый. Новгородцы крушили врагов боевыми топорами, «стена щитов» сминала всех, кто вставал у нее на пути, медленно прорубаясь к шатру Святополка. Киевский князь уже успел облачиться в доспехи и теперь восседал на коне, пытаясь остановить свои пятившиеся войска. Уже умчались гонцы к печенегам, но орда не успевала прийти на помощь гибнувшей дружине Святополка, поскольку стояла за озером.

Почему сын Ярополка совершил такую глупость, расположив стан киевлян между двумя озерами, а печенегов на противоположном берегу? Теперь это самое озеро, покрытое тонкой коркой льда, мешало степнякам быстро прийти на помощь союзникам, поскольку им пришлось идти в обход. За это время варяги и новгородцы сумели опрокинуть киевлян, а гридней Святополка загнать на озерный лед. Когда же лед стал ломаться, а дружинники начали тонуть в черных полыньях, киевский князь понял, что все кончено. Нахлестывая коня, он помчался прочь с поля боя, бросив на произвол судьбы свое разгромленное войско. Видя поражение союзников, стала уходить с поля боя и печенежская орда, так и не вступив в боевое соприкосновение с противником.

Победа Ярослава была полной и безоговорочной.

Как военачальник, новгородский князь показал себя с самой лучшей стороны. Проявив завидную выдержку и терпение, убаюкав врага своей пассивностью, он нанес сокрушительный удар в то время, когда противник не ожидал ничего подобного. Да и разведка у Ярослава была поставлена отменно. Время для атаки было выбрано идеально – «Ярославъ же заутра, исполчивъ дружину свою, противу свету перевезеся» (Лаврентьевская летопись).

Стремясь свести весь риск к минимуму, сын Владимира отдает свой знаменитый приказ повязать воинам головы платками – «знаменаитеся, повиваите собе главы своя убрусомъ» (Новгородская I летопись младшего). И только после этого командует атаку. Тот факт, что варяги и новгородцы оттолкнули ладьи от берега, отрезав себе единственный путь к отступлению, свидетельствует только об одном – решимости биться до конца. Не щадить ни себя, ни врага. Мощнейшая атака варягов на боевые порядки гридней Святополка сокрушила киевлян. Скандинавы «напали на него в открытый щит. Был тогда жесточайший бой, и много людей погибло, и после этого был прорван строй» («Сага об Эймунде»).

Что же касается Святополка, то он сам вырыл себе могилу. Его действия, начиная от дурацкого расположения войск и заканчивая попойкой перед сражением, выглядят глупо. «Святополкъ стояше межи двема озерома, и всю нощь пилъ бе с дружиною своею» (Лаврентьевская летопись). Излишняя самоуверенность сыграла с князем киевским злую шутку.

Вполне возможно, киевский князь рассчитывал, что, завидев переправу противника через Днепр, он успеет выдвинуть свои полки на позиции, но Ярослав ему такой возможности не предоставил. Невозможность печенегов во время подойти к месту сражения еще больше усугубило ситуацию. Киевский князь делает одну ошибку за другой, и, как следствие, битва протекает не так, как он планировал: «Быстъ сеча зла, и не бе лзе озеромь печенегомъ помагати, и притиснуша Святополка с дружиною ко озеру, и въступиша на ледъ, и обломися с ними ледъ» (Лаврентьевская летопись).

И в итоге – разгром.

Причем настолько сокрушительный, что на Руси больше не находится сил, на которые мог бы опереться Святополк. И будь он хоть десять раз законным князем, за него никто уже не хочет сражаться. Люди вполне справедливо считали, что убийца своих ближайших родичей понес заслуженную кару. Битва под Любечем наглядно показала, на чьей стороне правда, и Русь отвернулась от Святополка.

Вновь Север победил Юг. В очередной раз новгородцы и варяги вступили в столицу Руси, приведя с собой нового князя. Причем летописец особо отметил, что он имеет законные права на златой киевский стол: «Ярославъ же седе Кыеве на столе отьни и дедни. И бы тогда Ярославъ летъ 28» (Лаврентьевская летопись).

Как уже отмечалось выше, сын Владимира занялся тем, что стал щедро одаривать своих союзников. От души, по-княжески. Задаренные новгородцы отправились домой, а варяги остались, благо Ярославу было теперь чем им платить. Именно на этом месте Новгородская I летопись младшего извода прекращает рассказ о борьбе между Ярославом и Святополком, сообщив, что последний бежал к печенегам, а затем скончался «межи Чахы и Ляхы, никим же гонимъ пропаде оканныи». Только все было не так просто, как сообщает новгородский летописец.

После поражения Святополк сразу покинул пределы Руси и ринулся к своему тестю, польскому королю Болеславу, единственному, кто мог теперь ему помочь. Скоро он вернется, но не один – с ляхами.

Но пока новый князь обустраивался в Киеве. По сообщению «Повести временных лет», в 1017 году в городе случился большой пожар, во время которого сгорело множество церквей, что подтверждается и свидетельством Титмара Мерзебургского. В.Н. Татищев существенно дополняет эту информацию, говоря о том, что «весною погорел град Киев, церкви многие и домов до 700». Но беда не приходит одна. Помимо пожара, Василий Никитич сообщает и про набег печенегов, о котором в одних летописях информация присутствует, а в других нет. Вот что рассказывает Пискаревский летописец об этом сражении с печенегами под Киевом: «В лето 6525 придоша печенези къ Киеву и секошася у Киева, и едва к вечеру одоле Ярослав печенегов, и побегоша посрамлени».

Можно предположить, что уже упоминаемая нами «Сага об Эймунде» тоже рассказывает именно об этой битве. Правда, делать какие-либо выводы, основываясь только на данных, которые сообщают скандинавские саги, – дело неблагодарное. Если для отечественных летописцев главным было показать сам ход исторических событий, то у скандинавов была совершенно иная цель. Их задачей было воспеть себя и свои подвиги, а не историческую правду. Показать во всей красе себя, свою силу, находчивость и смелость. А реальные исторические события служат лишь фоном, на котором разворачиваются приключения главных героев. Как в романах Дюма. И если при описании событий 1015–1019 годов на Руси брать за основу лишь байки скандинавов, то голова кругом пойдет. Оговоримся сразу: мы отдаем предпочтение русским источникам, а иностранные, где необходимо, служат лишь дополнением. И то только там, где это возможно. Как, например, в описании битвы под Киевом с печенегами в 1017 году.

Вот что нам рассказывает по интересующему нас вопросу В.Н. Татищев: «6525 (1017)… В том же году неожиданно пришли к Киеву печенеги, и, смешавшись с бегущими людьми, многие вошли уже в Киев. Ярослав же едва успел, несколько войска собрав, не пустить их в старый град. К вечеру же, собрав более войска, едва мог их победить и гнался за ними в поле, некоторых пленил и побил». Вроде бы все ясно и понятно – пришли степняки изгоном, их не ждали, и народ сразу бросился за крепостные стены. Но печенеги проявили мудрость, не стали размениваться на мелочи и гоняться за пленниками, поскольку перед ними неожиданно замаячила куда более реальная добыча – стольный Киев.

Княжеская дружина и варяги вступили в бой тогда, когда отряды кочевников, прорвавшись через ворота, ворвались на улицы города. Рубились весь день, на валах и в городских воротах, на улицах и площадях. И к вечеру печенеги не выдержали – привыкшие сражаться на степных просторах, зажатые между домами и лишенные свободы маневра на узких улицах, он бросились прочь из Киева. Стиснутые на узком пространстве, бессильные остановить натиск варяжской «стены щитов», степняки понесли тяжелые потери. Выбитые из города, они рассеялись по окрестностям, преследуемые конной дружиной Ярослава.

В «Саге об Эймунде» все ставится с ног на голову. Во-первых, там печенегов ведет на штурм города некий конунг Бурицлав. У тех, кто щедро обогащает российскую историческую науку сногсшибательными «теориями и фактами», сразу же возникает потребность разглядеть под этим именем князя Бориса и вывернуть отечественную историю наизнанку. Разбирать подобные, мягко говоря, несерьезные заявления нет ни времени, ни желания. Мы полностью согласны с Д.А. Боровковым, который отметил, что «нельзя не заметить, что Бурицлав скандинавской саги – это Святополк русских летописей! Если, подобно сторонникам концепции Н.Н. Ильина, видеть в Бурицлаве князя Бориса Владимировича, то на него надо списать все грехи окаянного Святополка». Что верно, то верно. Далее автор приводит мнение Н.И. Милютенко: «Отождествление Бурицлейва со Святополком не требует никакого насилия над текстами саг или летописей. Чтобы превратить его в Бориса, приходится полностью менять порядок известий. Любечская битва, описанная в Древнейшем своде и в «Пряди» первой, перемещается из 1016 г. в 1019 г., а убийство Бориса – в 1017 г.».

Скажем так – мы эту версию поддерживаем целиком и полностью. Подробно разбирать скандинавские саги и многочисленные «теории», связанные с этим периодом нашей истории, не будем, кому интересно, может прочитать об этом в увлекательнейшей книге Д.А. Боровкова «Тайна гибели Бориса и Глеба». Там все изложено достаточно подробно.

Вернемся к тому, как описывает сражение за Киев в 1017 году «Сага об Эймунде». Итак, предположительно врагов под стены столицы привел Святополк. Больше из русских князей просто некому. При этом, когда речь заходит о нападении, командир варяжской дружины Эймунд авторитетно заявляет: «Мне говорили, что он придет сюда через три недели». Значит, ни о какой внезапности речь идти не может, раз бдительный варяг в курсе происходящего. Ярослав (в саге – конунг Ярицлейв) спешно собирает ополчение, отмахнуться от такого известия он не имеет права. Между тем скандинавский наемник продолжает добросовестно отрабатывать свою зарплату, не стесняясь использовать нетрадиционные методы: «После этого Эймунд конунг посылает своих людей в лес и велит рубить деревья и везти в город, и поставить по стенам его. Он велел повернуть ветви каждого дерева от города так, чтобы нельзя было стрелять вверх в город. Еще велел он выкопать большой ров возле города и ввести в него воду, а после того – наложить сверху деревья и устроить так, чтобы не было видно и будто земля цела».

Хитро придумано! Деревья на стенах города, деревья под стенами города, вокруг одни деревья… Несуразица какая-то. Где вы слышали, чтобы на Руси таким образом готовили к обороне города? Где вы слышали, чтобы так готовились к обороне вообще? Хотя кто его знает, как там у них, в «просвещенной» Европе… Самое забавное, что такие дельные советы дает викинг, то есть человек, для которого штурм любой стоящей крепости большая проблема. Как вы помните, северным воинам всегда трудно давались осады.

Эймунд понимает, что одних дельных советов по обороне города недостаточно, и, несмотря на все его хитроумные приспособления, враг все же может прорваться. Поэтому он решает пойти на хитрость. В этом деле варяги изобретательны. И что предлагает сделать хитроумный конунг? Никогда не догадаетесь! Лучше прочитать:

«Эймунд конунг и его товарищи также сильно укрепили двое городских ворот и собирались там защищать город, а также и уйти, если бы пришлось. И вечером, когда наутро ждали рать Бурицлава, велел Эймунд конунг женщинам выйти на городские стены со всеми своими драгоценностями и насадить на шесты толстые золотые кольца, чтобы их как нельзя лучше было видно. Думаю я, – говорит он, – что бьярмы жадны до драгоценностей и поедут быстро и смело к городу, когда солнце будет светить на золото и на парчу, тканую золотом».

Все эти хитроумные задумки напоминают текст песенки из кинофильма про Буратино: «На дурака не нужен нож, ему покажешь медный грош, и делай с ним, что хошь». Видимо, именно за них, за дураков, Эймунд и принимает пацинаков, которые, увидев женщин с золотыми украшениями на шестах, потеряют последний разум и кинутся, потеряв всякую осторожность, наперегонки к воротам. А там их уже ждет отважный Эймунд с товарищами. Чертовски хитроумный план. Мало кто сможет устоять против такой приманки и не угодить в ловушку. Видимо, и у Ярослава помутился разум от всех этих приготовлений варяга, поэтому он только и рассчитывает на такой хитрый ход. Иначе гибель Киеву.

Тут и появляются печенеги, которых автор саги именует бьярмами. Степняки видят то, что творится на стенах, и сразу же идут в атаку на город. Понятно, что свежевскопанный ров никто не заметил, и печенеги валятся туда толпами. После этого следует откровение: «А Бурицлав конунг был дальше в войске, и увидел он тогда эту беду. Он сказал так: «Может быть, нам здесь так же трудно нападать, как мы и думали; это норманны такие ловкие и находчивые». Создается впечатление, что весь предыдущий текст «Саги» был написан для того, чтобы «Бурицлав конунг» произнес именно эти слова. Хотя, по логике вещей, слова, которые должен был произнести Бурицлав, совсем иные: «Черт бы побрал этих тупых идиотов. Совсем ошалели от жадности! Столько народу зазря загубить!» Вот что должен был сказать любой полководец, видя, что произошло с его людьми в данной ситуации.

Правда, когда описанию варяжской находчивости хитрости подошел конец, началось серьезное и достаточно правдивое описание битвы, которое перекликается с известиями Татищева. Можете сравнить сами. По сообщению «Саги», «Бурицлав конунг» быстро разобрался в ситуации: «Видел он тогда, что все городские ворота заперты, кроме двух, но и в них войти нелегко, потому что они хорошо укреплены и там много людей. Сразу же раздался боевой клич, и городские люди были готовы к бою. Каждый из конунгов, Ярицлейв и Эймунд, был у своих городских ворот.

Начался жестокий бой, и с обеих сторон пало много народу. Там, где стоял Ярицлейв конунг, был такой сильный натиск, что враги вошли в те ворота, которые он защищал, и конунг был тяжело ранен в ногу. Много там погибло людей, раньше чем были захвачены городские ворота. Тогда сказал Эймунд конунг: «Плохо наше дело, раз конунг наш ранен. Они убили у нас много людей и вошли в город. Делай теперь, как хочешь, Рагнар, – сказал он, – защищай эти ворота или иди вместе с нашим конунгом и помоги ему». Рагнар отвечает: «Я останусь здесь, а ты иди к конунгу, потому что там нужен совет». Пошел Эймунд тогда с большим отрядом и увидел, что бьярмы уже вошли в город. Он сразу же сильно ударил на них, и им пришлось плохо. Убили они тут много людей у Бурицлава конунга. Эймунд храбро бросается на них и ободряет своих людей, и никогда еще такой жестокий бой не длился так долго. И побежали из города все бьярмы, которые еще уцелели, и бежит теперь Бурицлав конунг с большой потерей людей. А Эймунд и его люди гнались за беглецами до леса и убили знаменщика конунга».

Если отбросить в сторону все байки про смекалку и хитрость, то мы увидим, что и Василий Никитич, и «Сага об Эймунде» повествуют об одном и том же сражении. Однозначно, что роль варягов в победе была велика, но не до такой степени, как они это старались представить. И лишь сопоставив сведения русских и зарубежных источников, мы получим достаточно полное представление о сражении.

Мы не знаем, был во главе печенегов Святополк или нет, но без его или польского короля подстрекательства здесь не обошлось.

Однако тем не менее отбились.

Казалось бы, все, кончились беды, но не тут-то было! На Русь пришел Святополк, а с ним его тесть Болеслав, а значит, и польское войско. Вновь русский князь шел добывать себе киевский стол с помощью иноземных войск. Могут сказать, что и Ярослав привел варягов, которые добывали для него Киев, но дело в том, что новгородский князь их нанял, а сын Ярополка привел на свою землю вооруженные силы, мягко говоря, недружественного государства. Но как бы там ни было, а Ярослав отреагировал моментально и встретил противника на Буге, собрав под своим стягом варягов, киевлян и тех новгородцев, которые оставались в Киеве. Противников разделяла река, и ситуация зеркально напоминала ту, что случилась под Любечем. Только вот складывается такое впечатление, что лавры Святополка не давали покоя Ярославу. Ибо на Буге он вел себя так же, как и его визави на Днепре. Совершал те же самые ошибки.

И если тогда драл глотку Волчий Хвост, то теперь на сцене появляется наш старый знакомый воевода Блуд. Да-да, то самый старина Блуд, который сдал Владимиру Ярополка со всеми потрохами, а потом стал дядькой при князе Ярославе. В «Повести временных лет» его называют Буда, Татищев – Будый, но большинство историков склоняются к тому, что это именно Блуд, и никто иной.

Так вот, стал Блуд разъезжать вдоль Буга и орать поносные речи про польского короля, благо повод для этого имелся. Ибо был Болеслав настолько тучен и дороден, что и на коне мог усидеть с трудом. Что позволяло Блуду упражняться в остроумии. «Проткнем тебе колом брюхо твое толстое», – орал воевода через реку, веселя русское воинство. Багровела от ярости толстая шея польского короля, но от обидчика его отделяла река, и Болеслав мог только зубами скрипеть от ярости. День скрипел, другой, а потом не выдержал. Гаркнув своим воинам: «Если вас не унижает оскорбление это, то погибну один», – король погнал коня вброд через реку. Никто – ни ляхи, ни русские – не ждал от толстяка такой прыти, и в изумлении взирали воины на разворачивающееся перед ними действо. А как только опомнились – одни кинулись в воды Буга, другие побежали строиться в боевые порядки.

Описанию злополучной битвы и ее итогов летописец посвятил лишь пару строчек: «Ярослав же не успел исполчиться, и победил Болеслав Ярослава. И убежал Ярослав с четырьмя мужами в Новгород, Болеслав же вступил в Киев со Святополком» («Повесть временных лет»).

Масштаб катастрофы подчеркивается указанием на количество людей, сумевших убежать с Ярославом. Единицы! Понятно, что ляхи застали русское воинство врасплох и даже хваленые варяги не смогли спасти ситуацию. Они, как когда-то и гридни Святополка, оказались не готовы к внезапной атаке. При таком подходе к делу это поражение не выглядит случайностью, оно выглядит закономерностью.

Что же касается Ярослава, то он просто запаниковал. Перво-наперво он кинулся в свою бывшую вотчину, в Новгород, а оттуда засобирался в Швецию. Но не потребовалось. Появление побитого князя произвело на новгородцев ошеломляющее впечатление. Вроде бы недавно ходили они на Киев, вернулись победителями, а сейчас, получается, их мордой в грязь! В этот раз Ярославу даже не пришлось их о помощи просить, господа новгородцы решили его судьбу сами. А заодно и судьбу остальной Руси. Сын воеводы Добрыни, новгородский посадник Константин, как и его отец, был человеком решительным, а потому распорядился приготовленные для бегства за море ладьи Ярослава изрубить топорами. Что новгородцы охотно и проделали. А затем отважно заявили перепуганному князю: «Хотим и еще биться с Болеславом и со Святополком» («Повесть временных лет»).

Но одно дело шуметь и галдеть и совсем другое претворять в жизнь принятые серьезные решения. Ярослав был гол как сокол, поскольку вся его казна осталась в Киеве и в нее запустил лапу толстяк Болеслав. Но новгородцы не отступили, решив тряхнуть мошной, что само по себе достойно удивления: «Стали собирать деньги от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен» («Повесть временных лет»). А когда нужные средства были собраны, то новгородское посольство отправилось за море. Все к ним, к варягам.

В это же самое время к шведскому королю Олаву Шетконунгу отправились княжеские сваты просить руки его дочери Ингигерды для Ярослава. Князь шел по пути, проторенному родителем. Согласно «Саге об Олаве Святом», принцесса заявила своему отцу: «Если я выйду замуж за Ярицлейва конунга, то я хочу получить от него как вено все владения ярла Альдейгьюборга и сам Альдейгьюборг». Если все это перевести на русский язык, то было сказано: «Хочу Старую Ладогу с волостью!» Ярослав никогда не был жадным, особенно когда дело касалось его личных или государственных интересов. Получилось, как у Александра Сергеевича Пушкина:

Сват приехал, царь дал слово,

А приданое готово:

Семь торговых городов

Да сто сорок теремов.

Одним словом, ударили по рукам.

Дочь шведского короля получила то, что хотела, а по прибытии в Новгород оставила в Ладоге верного человека: «Ингигерд конунгова жена пожаловала Регнвальду ярлу Альдейгьюборг, и он стал ярлом всей той области. Регнвальд ярл правил там долго, и о нем ходила добрая слава» («Сага об Олаве Святом»). Ну да бог с ней, с Ладогой. Для Ярослава принципиальным было иное – во-первых, у него был теперь надежный тыл, а во-вторых, он получал мощнейшую поддержку скандинавов в лице своего тестя. Надо думать, что Шетконунг вместе с дочуркой прислал и своих варяжских псов войны, а вместе с теми бойцами, что уже наняли за морем новгородцы, это была грозная сила. Польскому родственнику Святополка Ярослав противопоставил свою шведскую родню.

Пока его оппонент занимался накоплением сил, Святополк был озабочен тем, чтобы как можно скорее избавиться от настырного тестя и его ляхов. Ведь изначально все было просто. Помог родственнику, получи награду и ступай к себе в Польшу со славой. Как бы не так! Складывается такое впечатление, что дорогой тестюшка решил сам утвердиться на златом киевском столе. Для начала он заявил зятю: «Разведите дружину мою по городам на покорм» («Повесть временных лет»). Это было первым шагом к тому, чтобы он стал хозяйничать в Киеве, как у себя дома.

Сестру Ярослава, княжну Предславу, похотливый толстяк сделал своей наложницей, а затем и вовсе увез в Польшу – «поволочив Преславу» (Пискаревский летописец). Надо думать, что и королевское рыцарство рыскало по окрестностям Киева в поисках красных дев, пользуясь своим правом победителей. Люди начали ненавидеть ляхов, а заодно с ними и того, кто их привел. Дошло дело до того, что Святополк лично был вынужден отдать своим подданным следующий приказ: «Сколько есть поляков по городам, избивайте их» («Повесть временных лет»). Этого сигнала озлобленному народу было достаточно, чтобы начать действовать. «И перебили поляков», – скромно замечает летописец, подводя итог кровавой вакханалии, которая развернулась в окрестностях Киева. Только теперь до Болеслава наконец дошло, что он несколько загостился, а потому, прихватив княжескую казну, бояр Ярослава, его сестер и многочисленный полон, лях отправился восвояси. Но главное, Червенские города, которые князь Владимир в свое время у них отвоевал, поляки оставили за собой. Но Святополк был готов ими пожертвовать, лишь бы дражайший родственник убирался поскорее домой.

И когда казалось, что можно утереть пот со лба и перевести дух, новая тревожная весть выбила сына Ярополка из равновесия – на Киев идет Ярослав с варягами и новгородцами. Святополк оказался совершенно не готов к такому повороту событий. Он в очередной раз недооценил своего кузена, и теперь за это приходилось расплачиваться. Поляки ушли, а русские не хотели сражаться за того, кто резал своих родственников и отдал страну во власть иноземцев. Да, он законный князь и старший в роду, но Руси он не нужен, ибо скомпрометировал себя окончательно и бесповоротно. Очевидно, что это осознавал и сам Святополк, поэтому он и был вынужден оставить Киев – «и бежа Святополк в Печенеги» (Пискаревский летописец).

А куда еще ему было податься? Вся надежда была теперь только на этих грозных воинов степей, именно их бездомный беглец собирался противопоставить на поле боя свирепым варягам Ярослава. Сдаваться он не планировал, даже теперь.

Тем временем сын Владимира вновь вступил в Киев. Понимая, что решающее столкновение впереди, полки не распустил, а стал поджидать своего недруга. И Святополк явился: «В год 6527 (1019). Пришел Святополк с печенегами в силе грозной, и Ярослав собрал множество воинов и вышел против него на Альту» («Повесть временных лет»). Юг пошел против Севера.

…Князь Ярослав сидел на коне и смотрел, как полки переходят речку Альту. Прямо перед ним раскинулось громадное Альтинское поле, на другом конце которого черной тучей собиралась печенежская орда. Сын Владимира знал, что недалеко находится то самое место, где несколько лет назад по приказу Святополка убили его брата Бориса, и усматривал в этом определенный знак. Лучшего места, чтобы совершить возмездие, и придумать было трудно. Пусть вся Русь увидит, кто злодей и убийца, а кто пришел восстановить попранную справедливость.

С одной стороны, Ярослав отдавал себе отчет в том, что, устранив Бориса, Святополк сыграл и ему на руку, поскольку одним конкурентом на киевский стол стало меньше. Но с другой стороны, в отличие от Святополка, Борис был ему братом по отцу, и его кровь требовала отмщения, которое Ярослав и собирался сегодня свершить.

Полки быстро расходились в стороны, занимая определенные накануне воеводами места. В центре встал несокрушимый строй варягов, который крепко прикрыли с флангов новгородцы и киевляне. Скандинавы встали плотными рядами, плечом к плечу, прикрываясь большими круглыми щитами. Люди, для которых война была обычной работой. Закованный в доспехи конунг поднял руку, приветствуя проезжавшего мимо Ярослава, и варяги, взревев, заколотили мечами о щиты. Князь подъехал к новгородским полкам и, картинно воздев руки к небу, громко воскликнул: «Кровь брата моего вопиет к тебе, Владыка!» («Повесть временных лет»). Новгородцы, потрясая боевыми топорами и копьями, разразились громкими криками, требуя, чтобы Ярослав немедленно вел их на супостата.

А князь, развернув коня, уже мчался вдоль строя к киевлянам. Эти были люто злы на Святополка за то, что наводил печенегов и отдавал землю во власть ляхов, чинивших русскому люду обиды и утеснения. Услышав, как загудела земля, Ярослав оглянулся и увидел, как орда двинулась вперед. Вновь вспомнив про Бориса и Глеба, он повернулся к киевской рати и крикнул: «Братья мои! Хоть и отошли вы телом отсюда, но молитвою помогите мне против врага сего – убийцы и гордеца!» («Повесть временных лет») Его слова быстро разошлись среди ратников, огласивших утренний воздух победным кличем. Русь окончательно и бесповоротно отвергла Святополка. Ярослав проехал сквозь ряды бойцов и встал под княжеским стягом в окружении гридней.

Печенежская лавина катилась через поле. Воеводы дали команду, и вперед выдвинулись воины с большими, в рост человека, миндалевидными щитами. За ними встали лучники. Знал киевский князь о том, что сначала степняки засыплют его воинов ливнем стрел, и подготовил им адекватный ответ. Не доезжая до боевых построений русских и варягов, печенеги осадили коней, и на полки Ярослава пролился дождь из стрел. Быстро опустившись на одно колено, викинги подняли над головой щиты, которые тут же исклевали вражеские стрелы. Варяги только скалились, когда все новые и новые смертоносные жала впивались в деревянную обшивку, им было не привыкать ожидать рукопашной схватки под обстрелом вражеских лучников. Правда, в этот раз стрелы сыпались как из рога изобилия.

Русское воинство тоже загородилось щитами, пережидая печенежский натиск. Воздух гудел от тысяч и тысяч стрел, которые взвивались к небу, а затем стремительно падали вниз. Казалось, им не будет конца, но вот пропели боевые трубы, и лучники Ярослава, поднявшись из-за прикрывавших их до этого щитов, натянули тетивы и, разжав пальцы, отправили в самую гущу печенегов свою стаю стрел. Вздыбились и попадали на землю раненые кони, сотни степняков повалились из седел на истоптанную копытами землю, а те, кто уцелел, повернули коней и помчались прочь во весь опор. Первая атака не дала нужного результата. Степнякам необходимо было перевести дух, наполнить опустевшие колчаны, а уже потом навалиться на русских с новыми силами.

Святополк нервничал: он видел, как отступили печенеги, видел, что полки Ярослава стоят несокрушимо, и потому лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. Но пока князь размышлял, ханы перестроили своих людей, ободрили их, и степняки вновь пошли в атаку. Снова нескончаемый поток стрел пролился на воинство Ярослава, но русские стояли крепко, а их лучники выкашивали целые ряды печенегов.

Когда орда вновь отхлынула назад, освободив заваленное телами людей и лошадей пространство, Ярослав смог вздохнуть свободно. Он больше всего боялся именно этих стремительных наскоков легкой конницы кочевников, которая наносит врагу большой урон, а сама остается практически неуязвимой. Но в этот раз, похоже, проблему удалось решить. Варяги ударами мечей сколачивали со щитов торчащие стрелы, весело переговаривались друг с другом, поглядывая в спины удаляющимся всадникам. Ратники прикладывались к баклагам с водой, перевязывали раны, а лучники, пользуясь отступлением врага, выскользнули из строя и стали собирать стрелы. Они были везде, словно трава, покрывая землю. Всех охватило одно радостное чувство – устояли!

Среди печенежских ханов царили совершенно другие настроения. Солнце уже перевалило за полдень, люди и кони устали, всех мучает жажда, запас стрел закончился, а конца битвы даже и не видно! Русские и варяги как стояли, так и стоят, и что с ними делать, неизвестно. Вожди печенегов пребывали в недоумении, поскольку в подобной ситуации оказались впервые. И лишь Святополк неистовствовал, требуя продолжить битву. Но ханы осторожничали, поскольку одно дело воевать привычной тактикой дальнего боя и совсем другое дело идти в лобовую атаку и вступать врукопашную. Степняки не любили сражаться таким образом.

Однако сын Ярополка в этот день был необычайно красноречив. Он сулил ханам великую честь и славу, обещал по примеру своего отца дать степнякам земли для поселения и вообще выполнить все, что те только пожелают. Он разливался соловьем. Печенеги слушали внимательно, покачивали головами и прищелкивали языками в знак восхищения, когда сын Ярополка сулил им золотые горы. И в итоге решили рискнуть. Ханы поскакали к своим людям, чтобы лично повести их в бой, а Святополк с верными гриднями встал напротив варягов. Он надеялся, что, прорвав их строй, а затем пробившись к Ярославу и покончив со своим главным врагом, поможет степнякам и выиграет битву. Порыв ветра развернул княжеский стяг с двузубцем Ярополка, дружинники вытащили из ножен мечи и приготовились к атаке.

Волна печенегов с диким визгом и криком в очередной раз покатилась на русские полки. Было видно, что теперь они будут атаковать, а не обстреливать. Конница шла плотными массами, тысячи всадников потрясали копьями и крутили саблями над головой. Варяги лишь тесней сбили строй, «стена щитов» ощетинилась сталью. Русские ратники, перегораживая поле своими большими щитами, уперли в землю копья и рогатины. Лавина печенегов врезалась в русские боевые порядки, и сразу закипела рукопашная.

Битва шла по всему фронту, строй полков Ярослава прогибался, трещал, но не ломался, и после продолжительной рукопашной схватки степняки отхлынули назад. Ханы не давали им далеко отойти, разворачивая своих людей, перегруппировывая и вновь бросая их в атаку. Грохот печенежских барабанов заглушался хриплым ревом боевых рогов варягов, земля сотрясалась от топота тысяч копыт, и команды воевод глохли в шуме сражения. Святополк, размахивая мечом как очумелый, носился по рядам союзников, взывая к их доблести.

Второй натиск печенегов был куда страшнее первого. Степные наездники сбивали напором коней вставших перед ними бойцов, затаптывали поверженных врагов в землю, рвались вперед, невзирая на потери. Но русские и варяги уперлись, стиснув зубы, они держали строй, поражая печенегов ударами мечей и боевых топоров. Бились люто, долго и упорно, но печенеги, не привычные к такому прямому бою, снова не выдержали и откатились назад. Однако Святополк и ханы снова остановили орду и, дав всадникам небольшую передышку, опять бросились в бой.

Масса уставших людей и измученных лошадей вновь навалилась на измотанные многочасовым боем русские полки. Главный удар пришелся в центр. Святополк лично повел отряд своих гридней, усиленных печенегами, на несокрушимый варяжский монолит. Дружина Святополка наконец-то проломила «стену щитов», но наемники не дрогнули и стояли насмерть. Скандинавы без устали секли мечами людей и коней, мощными ударами тяжелых щитов валили на землю лошадей вместе с всадниками, быстро смыкали разорванные ряды. Рубились люто, кровь скапливалась в лужицы и хлюпала под ногами сражающихся, но отступать не хотел никто. Битва настигла наивысшего накала, ханы рубились, как простые воины, уже и Ярослав, подняв меч, погнал коня в гущу схватки. Варяги посекли всех гридней Святополка, срубили знаменосца и втоптали тяжелыми сапогами княжеский стяг в землю.

Чаша весов качнулась в пользу русских. Тут печенеги дрогнули, поддались назад и бросились в повальное бегство, не слушая призывов своих вождей. Вскоре побежала вся орда. Нахлестывая коней, стали покидать поле боя уцелевшие ханы. Увлекаемый потоком бегущих степняков, мчался прочь с Альтинского поля угрюмый Святополк. Там, где по его воле был убит Борис, сын Ярополка потерпел самое страшное и сокрушительное поражение в своей жизни. Возмездие настигло убийцу в буквальном смысле слова на месте преступления.

Для печенегов же битва на Альте закончилась подлинной катастрофой. Русские ратники и варяги переломили хребет орде, и от этого поражения степняки не оправятся никогда. Вплоть до 1036 года они будут смирно сидеть в своих кочевьях, а когда залижут раны и рискнут вновь пойти на Русь, это будет их последний набег. В битве под Киевом Ярослав опять нанесет им сокрушительное поражение, и после этого печенеги навсегда покинут Приднепровские степи. На какое-то время на южных границах Руси воцарится тишина. Вновь Север победил Юг.

Русские летописцы единодушны в том, что побоище на Альте по своим масштабам и накалу борьбы превзошло все ранее происходившие битвы. «Была же тогда пятница, и всходило солнце, и сошлись обе стороны, и была сеча жестокая, какой не бывало на Руси, и, за руки хватаясь, рубились, и сходились трижды, так что текла кровь по низинам. К вечеру же одолел Ярослав, а Святополк бежал» («Повесть временных лет»). «И бысть сеча зла, такова же не бывала в Руси: и за руки емлюще, сечахуся, и сступишася трижды, и по удолием кровь течааше. И мнози вернии видяху ангили помогающи Ярославу. И к вечеру одоле Ярослав, а Святополк побежа» (Пискаревский летописец). В.Н. Татищев также отметил масштабы сражения: «Помолившись же, расположив полки и на рассвете вооружась, пошел на противника. И те наступили со всеми полками на Ярослава. Покрыли войска поле Ольтеское от множества людей. Был же пяток тогда. На восходе солнца соступились оба, и была сеча злая, каковой не бывала в Руси, за руки хватая друг друга бились, и так сходились трижды. Чрез что с обоих сторон побито было множество, так что канавы кровью наполнены были. К вечеру же едва победил Ярослав, а Святополк ушел чрез Днепр». Для него все тоже было кончено, ибо убийце и предателю, наводившему на свою землю ее заклятых врагов, места на Руси не было. Отныне сын Ярополка становился изгоем.

Что же касается построения полков Ярослава на поле битвы, то у нас есть все основания думать, что они стояли именно так, а не иначе. Дело в том, что в Лаврентьевской летописи есть сведения о том, как он расположил свои войска перед битвой с печенегами в 1036 году: «И исполчи дружину, и постави варягы по среде, а на правей стороне кыяне, а на левемь криле новгородци». Вероятно, что такое построение было вызвано тем, что в битве на Альте оно себя вполне оправдало. С другой стороны, в битве при Листвине в 1024 году Ярослав вновь поставит полки по такому же шаблону. Прямо об этом в летописи не говорится, но из описания хода сражения это конкретно просматривается: «И поиде Мьстиславъ и Ярославъ противу собе, и сступися чело северъ съ варягы» (Лаврентьевская летопись).

Татищев существенно дополняет это известие, сообщая, что на одном из флангов стояли новгородцы: «И когда Мстислав смял варягов, напал на новгородцев и оных немедленно разбил». Поэтому вероятность такого же построения русских и варягов на Альте очень велика.

Осталось досказать немногое, и в основном это касается дальнейшей судьбы Святополка, получившего в веках прозвище Окаянный. Летописи, повествующие о его дальнейшей судьбе, а также столь авторитетные историки, как В.Н. Татищев и Н.М. Карамзин, единодушно отмечают факт, что бывшего киевского князя свалила неведомая болезнь: «И когда бежал он, напал на него бес, и расслабли все члены его, и не мог он сидеть на коне, и несли его на носилках» («Повесть временных лет»). «И бежащу ему, нападе на нь страх, и раслабишася кости его, не можааше седети, несяхут и на носилех» (Пискаревский летописец). «Терзаемый тоскою, сей изверг впал в расслабление и не мог сидеть на коне» (Н. М. Карамзин). «И так утрудился, что не мог сидеть на коне, велел себя нести в носилках» (В. Н. Татищев). Все в один голос – князя свалила неизвестная хворь. Поэтому отрицать данный факт глупо.

Вполне возможно, что Окаянного хватил удар, вызванный чудовищным напряжением сил и крушением всех надежд.

Дальнейший маршрут князя тоже сомнений не вызывает: «Святополк ушел чрез Днепр и бежал, желая к Богемии пробраться… И принесли его к Бресту» (В. Н. Татищев). «Воины принесли его к Бресту, городу Туровского княжения; он велел им идти далее за границу» (Н. М. Карамзин). «И принесоша къ Берестию, бегающе с ним» (Пискаревский летописец). Подобных цитат можно набрать до бесконечности, суть от этого не изменится. Опять же, все отечественные письменные источники свидетельствуют о том, что у Святополка началась мания преследования: «Он же говорил: «Бегите со мной, гонятся за нами». Отроки же его посылали посмотреть: «Гонится ли кто за нами?» И не было никого, кто бы гнался за ними, и дальше бежали с ним. Он же лежал немощен и, привставая, говорил: «Вот уже гонятся, ой, гонятся, бегите» («Повесть временных лет»).

Как следует из приведенных выше цитат, князь совершенно беспомощен и охвачен жуткой паникой. На Руси оставаться для Святополка смерти подобно, поскольку он прекрасно понимает, что если попадет в руки к Ярославу, то на этом его жизненный путь и закончится. Поэтому путь для него только один – к тестю Болеславу, чтобы там спрятаться. Плевать на киевский златой стол, жизнь бы свою спасти. Но до Польши добраться лиходею было не суждено.

Опять же, разночтений в свидетельствах летописцев не наблюдается. Пусть разными словами, но они сообщают одну и ту же информацию: «И прибежал в пустынное место между Польшей и Чехией, и там бедственно окончил жизнь свою» («Повесть временных лет»). Картина вырисовывается достаточно ясная, особенно если отбросить все аналогии с Библией, на которые были столь падки средневековые авторы. Да и рассказ о смердящей могиле Святополка, мягко говоря, больше похож на нравоучительную страшилку, чем на реальный исторический факт.

И можно было бы на этом и закончить, если бы не еще одна версия гибели Окаянного князя. Строится она на основе тех сведений, которые сообщает «Сага об Эймунде». Но принять ее можно только при одном условии – если допустить, что «Бурицлав конунг» и есть князь Святополк.

Согласно «Саге», конунг Эймунд с группой варягов из двенадцати человек вызвался убить Бурицлава. Переодевшись купцами, они направились ему навстречу и выяснили место, где Бурицлав разобьет лагерь. Тщательно обследовав местность, они дедуктивным методом вычислили, где будет стоять шатер Бурицлава. «Они обошли вокруг дерева и пошли по просеке и обдумывали – где лучшее место для шатра. Тогда сказал Эймунд конунг: «Здесь Бурицлав конунг поставит свой стан. Мне говорили, что он всегда становится поближе к лесу, когда можно, чтобы там скрыться, если понадобится».

Можно только в очередной раз восхититься аналитическим умом конунга, который столь мастерски решил сложную головоломку. Затем Эймунд взял веревку и повел своих людей назад по просеке, к приглянувшемуся ему дереву. Там один из наемников забрался на ветки и прикрутил веревку к толстому суку. Затем скандинавы нагнули дерево до самых корней, так, чтобы ветки касались земли. Когда была натянута веревка и закреплены концы, «сказал Эймунд конунг: «Теперь, по-моему, хорошо, и нам это будет очень кстати». Когда доблестные варяги покончили со всеми манипуляциями и скрылись в лесу, был уже вечер. А вскоре появился и Бурицлав с воинством. Как и предвидел мудрый конунг, он разбил шатер как раз под тем деревом, где ему приготовили ловушку. Остальное воинство расположилось рядом на отдых.

Что же касается варягов, то они просидели в лесу до самой темноты, уничтожая запасы захваченной провизии. А когда наступила ночь, перешли к действиям.

Эймунд разделил своих бойцов – шесть человек остались в лесу сторожить коней. А в случае необходимости они должны были прийти на помощь попавшим в беду товарищам. Остальные пошли по просеке по направлению к вражескому лагерю. Когда до вражеского лагеря оставалось совсем рукой подать, конунг поставил перед своими людьми боевую задачу. «Пошел тогда Эймунд с товарищами, всего шесть человек, по просеке к шатрам, и казалось им, что трудностей нет. Тогда сказал Эймунд: Регнвальд и Бьерн, и исландцы пусть идут к дереву, которое мы согнули. Он дает каждому в руки боевой топор. Вы – мужи, которые умеют наносить тяжелые удары, хорошо пользуйтесь этим теперь, когда это нужно. Они идут туда, где ветви были согнуты вниз, и еще сказал Эймунд конунг: Здесь пусть стоит третий, на пути к просеке, и делает только одно – держит веревку в руке и отпустит ее, когда мы потянем ее за другой конец. И когда мы устроим все так, как хотим, пусть он ударит топорищем по веревке, как я назначил. А тот, кто держит веревку, узнает, дрогнула ли она от того, что мы ее двинули, или от удара. Мы подадим тот знак, какой надо, – от него все зависит, если счастье нам поможет, и тогда пусть тот скажет, кто держит веревку, и рубит ветви дерева, и оно быстро и сильно выпрямится».

Сказано – сделано. «Бьерн идет с Эймундом конунгом и Рагнаром, и подходят они к шатру, и завязывают петлю на веревке, и надевают на древко копья, и накидывают на флюгер, который был наверху на шесте в шатре конунга, и поднялась она до шара, и было все сделано тихо. А люди крепко спали во всех шатрах, потому что они устали от похода и были сильно пьяны. И когда это было сделано, они тянут за концы и укорачивают тем самым веревку, и стали советоваться. Эймунд конунг подходит поближе к шатру конунга и не хочет быть вдали, когда шатер будет сорван. По веревке был дан удар, и замечает тот, кто ее держит, что она дрогнула. Говорит об этом тем, кто должен был рубить, и стали они рубить дерево, и оно быстро выпрямляется и срывает весь шатер конунга, и закидывает его далеко в лес. Все огни сразу погасли».

В темноте Эймунд ворвался в шатер и, подбежав к ложу, где лежал Бурицлав, хлестким ударом зарубил спящего. Прикончив всполошившихся слуг, конунг нагнулся над убитым и точным ударом меча отделил голову от тела. Держа за волосы свой кровавый трофей, он выбежал из шатра и в сопровождении друзей бросился к лесу, слыша за спиной нарастающий шум погони. Но ночная темнота благоприятствовала наемникам, и преследователи потеряли в лесу их след.

Вот, собственно, и все. Согласно «Саге», голову Бурицлава варяги доставили Ярославу, и князь убедился в том, что дело сделано. После этого скандинавы вернулись за телом, приставили голову и похоронили Бурицлава. Причем в «Саге» сообщается, что «о погребении его знали многие».

Вывод напрашивается следующий: утверждать наверняка, что речь здесь идет об убийстве Святополка, проблематично. Но подобная версия заслуживает права на жизнь, ибо она достаточно логично вписывается в сообщения русских летописей. На наш взгляд, Ярослав вполне мог послать варягов выследить сына Ярополка и избавить себя от дальнейшей головной боли, а своего «брата» – от самой головы.

Что же касается Святополка, то в Евангелие от Марка об этом сказано достаточно ясно: «Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам». Здесь, как говорится, добавить нечего.

Глава 6. Столетняя гражданская?

Название этой главы выбрано не случайно. Оно напрямую перекликается с одной из центральных глав в книге Льва Рудольфовича Прозорова «Языческая Русь против карателей». И раз уж мы довольно подробно разобрали эту тему в предыдущей главе, то заодно решили осмотреть проблему под иным углом зрения. А для этого выбрали тот угол, под которым нам предлагает рассмотреть эту междоусобицу Лев Рудольфович. С его точки зрения, это была не борьба за власть, корень проблемы лежит совсем в иной плоскости. Для популярного писателя события 1015–1019 годов – это продолжение религиозной войны на Руси, той, которая началась после крещения. Логика такого рассуждения довольно проста. Если в любой европейской стране такие войны происходили и при этом отличались большим остервенением и жестокостью, значит, и в истории Руси такая должна быть. Надо только хорошо поискать. Лев Рудольфович пригляделся – и нашел!

Поясним. В силу того что господина Прозорова величают не иначе как Ведущим историком Языческой Руси, ему важно везде и во всем отыскать языческий след. А данный период времени является наиболее удобным для того, чтобы попытаться наглядно продемонстрировать противостояние язычества и христианства как вооруженную схватку двух религий. Ведь христианство еще совсем недавно стало единственной официальной религией на Руси, и произошло это по волевому решению князя Владимира, совсем недавно бывшего ярым язычником. А язычество не могло и не хотело смириться с единовременной потерей практически всей своей паствы. Значит, должна быть война, и война великая. В этой войне должны быть свои герои и свои негодяи, свои победители и свои проигравшие. Самое сложное – это распределить в ней роли. Ведь если в борьбе за власть все просто и понятно, то в религиозной борьбе должно быть две религиозные партии. А если среди основных действующих лиц, то есть сыновей Владимира, все христиане, значит, надо срочно назначить кого-то из них в язычники и перевести в противоборствующий лагерь. Иначе никак.

С этого Лев Рудольфович и начал.

Причем начал очень осторожно. Можно сказать, издалека.

Чтобы вы лучше понимали, о чем идет речь, сообщим: на роль князей, которым предстоит бороться, отстаивать и погибнуть за старую веру, Лев Рудольфович выбрал….

Тут хочется сделать паузу, выдержать ее как следует, чтобы читатель проникся важностью момента, того, какую сенсацию ему сейчас доведут до сведения. Хочется, но жанр не позволяет. Хотя выбор кандидатур заставляет протереть глаза и перечитать только что прочитанное еще раз, а то и ущипнуть себя за ухо, дабы убедиться, что все правильно понял.

Это христианский святой князь Борис, сын Владимира Святославича. К нему в языческую компанию писатель добавляет и Святополка Окаянного. Убийцу Бориса!

Симбиоз довольно странный. Правда, в отличие от русских летописей, Святополк в изображении Прозорова герой положительный и безвинно оклеветанный. Как всегда, подсуетились бессовестные иноки и исказили истину по прямому указу верховной власти.

Если вы не удивились, это значит только одно: книгу Льва Рудольфовича вы уже прочитали.

Давайте и мы поговорим немного об этой удивительной и неординарной теории. Попробуем выяснить, что тут правда, а что откровенная ложь.

Начнем с цитат. Чтобы показать, что однозначность этого предмета нарочито показная, что все то, что кажется нам аксиомой, всего лишь недостоверные придумки, Прозоров заходит издалека. Мы же пойдем вместе с ним.

«Недостоверность летописного рассказа об участи Бориса и Глеба и его источника – Сказания о Борисе и Глебе – очевидна, в общем-то, для большинства исследователей.

Обычно таких резких слов не говорят, особенно сейчас, после перестройки и вошедшего в моду кокетничанья с христианством. Обходятся округлыми фразами о «литературном характере повествования».

И при этом продолжали твердить об убийстве Бориса и Глеба Святополком с уверенностью очевидцев, хотя единственный повествующий об этом источник представляет, как, надеюсь, убедился читатель, нагромождение нелепостей самого разного толка – от географических до психологических».

Казалось бы, напрямую эта цитата никакого отношения к делу не имеет, но это только кажется. С ее помощью Лев Рудольфович коварно подводит базу, закладывает фундамент, на котором позже воздвигнет здание своей смелой теории.

Все очень точно рассчитано. Если источник недостоверен и при этом он является единственным, а других нет, то интерпретировать его можно кому и как угодно. Лишь бы сказка складно сказывалась. Поэтому, чтобы первоисточник дискредитировать в глазах читателей, лучше всего сразу и безоговорочно в нем усомниться. Потом будет легче его опровергать и уличать.

Но мы, к сожалению, не относимся ни к тем, кто безоговорочно верит на слово Прозорову, ни к «большинству исследователей», для которых очевидна «недостоверность летописного рассказа об участи Бориса и Глеба и его источника – Сказания о Борисе и Глебе. Мало того, мы не считаем, что «Сказание об убиении Бориса и Глеба» является единственным источником, в котором описываются интересующие нас события. Ведь, кроме него, есть еще «Чтение о Борисе и Глебе», написанное монахом Нестором. Есть летописная повесть об убиении братьев, которая входит в «Повесть временных лет». Много интересной информации содержится в Тверской летописи, кое-что можно найти в Пискаревском летописце, к тому же нельзя сбрасывать со счетов такой древнейший источник, как Новгородская I летопись младшего извода. Пускай ценнейшая информация раскидана буквально по крупицам, но она есть. Поэтому нам в своих исследованиях было на что опереться, было что с чем сопоставить и сравнить. Так что в таком безапелляционном утверждении про источники Лев Рудольфович явно не прав. Возможно, он просто про них не знал. Нельзя же знать все. Хотя не исключено, что другие источники Льву Рудольфовичу только мешали и тратить на них свое время он не стал. Ведь с одним всегда проще работается.

Что касается психологических мотивов поступков Бориса и Глеба, то мы детально разобрали их в предыдущей главе, поэтому повторяться не будем. То же самое относится и к «географическим нелепостям», на которые обратил внимание Прозоров.

Следующий хитрый маневр писателя рассчитан на эмоциональный настрой читателя, а не на его знания. Это необходимо. Нужно заставить полюбить своего нового героя, показать его с приятной стороны. И в то же время привести убойный довод о том, что Святополк всего лишь безвинно оклеветан за свои религиозные убеждения все теми же монахами-чернецами. Но взывает историк вновь к эмоциям: «Не помогал даже очевидный факт – еще полвека спустя в княжеском роду Рюриковичей бытовало имя Святополк. То есть князья имели свой, отличный от летописного взгляд на его окаянство, иначе не стали бы нарекать детей именем описанного летописцем патологического маньяка-изверга».

«Конечно, Ярославу и его потомкам надо бы понадежнее опорочить свергнутого и загубленного законного государя. Но ведь князья-то, потомки Ярослава, называли своих детей Святополками – а вот Ярославами еще долго, кстати, не называли – значит, не в князьях тут дело! А в ком, если не в них? В церкви?» (Прозоров)

И обращаясь к ним, к эмоциям, Прозоров прав. Ведь, прочитав такое утверждение, тут же хочется крикнуть: «Конечно же нет! Кто же захочет!»

Но если немного остыть, а еще лучше взять и поработать с письменными источниками, то окажется, что Лев Рудольфович вновь перегнул палку.

Имя Святополк не будет никогда популярным среди русских князей. Сам Лев Рудольфович списка князей с подобным именем не привел, видимо, поленился их изыскивать. Наиболее же известен из них только Святополк II Изяславич. Сей князь прославился жадностью неимоверной, да еще благосклонным отношением к ростовщикам-иудеям. Недаром после его смерти в Киеве полыхнуло восстание, довел Святополк II народ до ручки. Если у вас есть время и интерес, посчитайте сами всех Святополков до монгольского нашествия. Поверьте, много времени на это не потребуется. Не шибко жаловали это имя на Руси.

Теперь пришло время поговорить о Ярославе. Совершенно напрасно Лев Рудольфович на него так напустился. И про то, что князья таким именем детей долго не называли, тоже взболтнул не подумавши. Но слово не воробей, особенно слово печатное…

Проверим сведения Ведущего историка. Снова окунаемся в летописи.

И долго искать не придется. Уже внука Ярослава Мудрого назвали в честь деда. Был такой князь – Ярослав Святославич Муромский. А далее были Ярослав Осмомысл, и Ярослав Черниговский, и Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского, и Ярослав Рязанский…

Много меж них было славных князей, долго можно перечислять. Так что, когда имя Святополк в княжеской среде поминали лишь в страшилках, именем Ярослав детей называли исправно. Недаром своего сына герой Куликовской битвы Владимир Храбрый тоже назовет Ярославом. Так это уже конец XIV века был на дворе!

Вот как оно получается.

Так что и здесь у Льва Рудольфовича недогляд вышел. Эмоции – это чудесно, но подкреплять свои теории лучше фактами. А они часто бывают упрямы и говорят об ином.

Кстати, есть у фактов странная привычка – они по какой-то причине крайне редко соглашаются сотрудничать с Прозоровым. Наверное, все из-за того же упрямства.

Но это все пока лишь присказка. Сказка только сейчас начнется. Итак, к какому же выводу подталкивает нас Лев Рудольфович? Какую истину он собирается открыть? Что пытается доказать и на что открыть глаза? Воспользуемся цитатой: «Для меня же важно одно: распря за киевский престол оказывается эпизодом развязанной отцом братьев гражданской войны за крещение Руси».

Таким образом, Прозоров переводит междоусобную войну за власть совсем в иную плоскость. Теперь это не просто гражданская война, а борьба за веру. Глава, в которой писатель излагает свои постулаты, так и называется: «Столетняя гражданская X–XI веков». Главным борцом за языческую веру Лев Рудольфович назначил Святополка. Он прямо так и пишет: «В этой войне государь Руси, Святополк Ярополкович, законный наследник и правитель Руси, оказался на стороне Родных Богов и предков».

«Желающих разобраться во всех перипетиях той войны отсылаю к труду Филиста – там они, по моему мнению, изложены наиболее убедительно». Несказанно заинтриговал Лев Рудольфович, и мы стали теми желающими, что захотели непременно разобраться в этих перипетиях. Филиста, по его совету, мы прочитали, и надо сказать, что он нас совсем не убедил. Скажем больше, это было время, потраченное даром. Поэтому мы, как вы уже успели убедиться из предыдущей главы, решили обратиться к иным, более доступным и авторитетным документам. Например, к летописям. Искали везде, но, к большому сожалению, вынуждены были признать, что в письменных источниках не сохранилось никаких сведений о масштабных боевых действиях на бескрайних просторах Руси между язычниками и христианами. Ни одного. А искали мы внимательно. Не торопясь и с большим старанием.

XI век был богат на вооруженные конфликты, но религиозные среди них не значились. Правда, если подойти с фантазией и постараться, можно подвести под любой из них религиозный знаменатель, что и было проделано над междоусобицей, последовавшей после смерти Крестителя Руси.

Вот так превратился под талантливым пером Ведущего историка предатель Святополк в поборника Старых Богов.

Лев Рудольфович не случайно выбрал именно эту войну в качестве примера, поскольку она была, пожалуй, самой масштабной в столетии. На просторах Руси бились друг с другом и ляхи, и варяги, и печенеги… Так это не считая русских!

Но вернемся немного назад. Чтобы сделать войну религиозной, обязательно нужны две стороны, две противостоящие религии. В бой своих людей ведут прежде всего князья, а раз так, то тогда надо этих князей как лидеров группировок разделить на две партии по религиозному принципу. А это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Князь Владимир ввел в государстве официальную религию. Выбрал одну-единственную, а все остальные запретил. К этому моменту ни один из князей, особенно сыновей самого князя Владимира Святославича, не мог по определению быть язычником. Все они должны были принять христианство и креститься еще в юности, а то и раннем детстве. Остается лишь один путь. Нужно, чтобы кто-то из них, и лучше не один, а несколько, отвернулся от христианства и втайне исповедовал веру в Древних Богов. Иначе никак. Открыто исповедовать язычество Креститель не дал бы никому. Дети не просто должны были смириться с выбором, который им навязал отец, они должны были продолжить его генеральную линию. В противном случае вся затея князя Владимира пошла бы прахом, развеялась как дым. И ради чего было пролито столько крови?

Как говорил Владимир Семенович Высоцкий:

Кто верит в Магомета, кто – в Аллаха, кто – в Иисуса,

Кто ни во что не верит, даже в черта, назло всем.

Выбор веры – личное дело каждого, и что у человека в душе, знает лишь он один, но… Для правителя есть лишь одна вера, ту, что он исповедует на глазах у всего народа. И никак иначе.

А как вы уже поняли, открыто исповедовать язычество никто из кровных и приемных сыновей Владимира не мог. Это значило открыто пойти против отца и отчима. Бросить ему вызов.

Вот он, ключевой момент, на котором и строит свои теории Прозоров. Пойти против отца, и тайная, срытая до времени от посторонних глаз, вера в Древних Богов. Еще раз напомним, что про последнее упоминаний в летописях нет и найти их невозможно. На это Лев Рудольфович возражает лишь одним, но убойным аргументом – вымарали. Ведь летописцы в большинстве своем монахи-христиане, вот и скрыли от народа правду.

Именно на этих трех китах Прозоров строит свою теорию религиозной войны.

Теперь нужно выбрать кандидатов. И сделать это придется писателю самому. Иначе никак. Все летописи единодушно называют князей исправными христианами. Значит, надо искать.

Лучшим кандидатом на язычество был бы Ярослав Владимирович, князь новгородский. Он, на первый взгляд, больше всего подходил бы Прозорову под указанные параметры. Во-первых, он единственный, кто бросил открытый вызов отцу и практически начал готовиться к войне. С точки зрения Ведущего историка, разногласия могли быть лишь по одному поводу – религии. Во-вторых, на стороне Ярослава все время выступают новгородцы, а именно они, по словам Льва Рудольфовича, дольше всего сохраняли в своих областях традиции язычества и уважали волхвов. Но с Ярославом у Прозорова не вышло. Слишком много вещей указывало на то, что будущий князь Ярослав Мудрый – типичный христианин. Опровергнуть это оказалось не под силу даже Прозорову.

Кстати, забегая вперед, скажем, что религиозная война выглядела в изложении Льва Рудольфовича весьма забавно. Согласно его версии, выходило, что за язычество и его восстановление на Руси бьются печенеги, которым вообще все равно, во что верят славяне, и поляки-католики, которым язычество самим поперек горла. А вот против язычества и за укрепление христианства льют свою кровь новгородцы, у которых древняя вера в крови. Несуразица какая-то.

Таких вещей в религиозных войнах не может быть по определению. Но вернемся назад. Ярослав Прозорову не подошел, значит, нужно было искать другого кандидата. Кандидатом номер два был выбран Святополк. И в этот раз, на взгляд Льва Рудольфовича, выбор был удачен.

Конфликт с дядей у Святополка налицо. Результат тоже, поскольку он оказывается в темнице. Владимир долго со смутьянами не разбирается. Есть вина, есть наказание. Как это в стихе: «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой».

«Кстати, становится понятно, что, собственно, Святополк делал к Киеве в момент смерти отчима – по словам немецкого хрониста, он там сидел, но отнюдь не на престоле, а в тюрьме. Вместе с ним ели горький хлеб неволи его жена, дочь Болеслава и ее духовник, немецкий (если в землях восточных славян церковь в те времена была представлена в основном греками, то в землях западных – немцами и чехами) епископ Рейнберн, каковой в той темнице и скончался… Впрочем, никакой особой ясности в события рассказ Титмара не внес».

Лев Рудольфович хитрит. Он пытается перенести разлад отчима и приемного сына на религиозную почву, ведь это первый шаг к признанию Святополка язычником и борцом за попранную справедливость. Но мы-то уже знаем, почему Святополк засажен в поруб. Титмар, которого Прозоров некстати обругал, как раз и вносит ясность по данному вопросу.

Вот его рассказ о том, за что князь Владимир, которого Титмар Мерзебургский называет королем, засадил племянника и иже с ним в поруб: «Упомянутый король, узнав, что его сын по наущению Болеславову намерен тайно против него выступить, схватил того епископа вместе с этим своим сыном и его женой и заключил в темницу, каждого по отдельности».

Чего же тут непонятного? Заговор налицо, а это есть государственная измена, целью которой является свержение правящего режима. Про язычество здесь ни слова, ни намека. Все проще: месть, власть, деньги.

Даже за рубежом точно известны мотивы Святополка, но Лев Рудольфович сомневается. Не верит и буржуям. Возможно, он прав и нужно разобраться до конца. Давайте продолжим.

Простые мотивы историка не устраивают, он ищет глубже!

«Нужны ли еще другие причины для объяснения ненависти церкви к этому человеку? Вам, читатель, – возможно. Мне – нет. Но чему поражаюсь – так это хитроумию церковных иерархов. Замолчав язычество Святополка, они хитроумно повесили на него как раз преступление, могущее пуще всего отпугнуть язычника, – убийство братьев».

Довольное странное толкование действий церковных иерархов – раз они, по мнению Прозорова, ничего не сказали про язычество Святополка, значит, он язычник и есть! Согласитесь, это совсем не одно и то же. Если идти той же самой тропой, то проще предположить, что Святополк тайный католик, а не язычник. Ведь в темнице он сидит вместе с католическим епископом и заговор умышляет с ним же. Язычество и католичество – враги, и враги смертельные. Странно было бы в этом случае епископу помогать язычнику.

И все же зададим себе вопрос: зачем Церкви замалчивать язычество Святополка? Это действительно странно. Для христианской церкви было бы намного выгоднее, если бы убийство своих братьев совершил язычник, а не христианин. Это понятно и ребенку. В этом случае святые отцы могли бы развернуть яростную кампанию, обрушив на «поганого» такие громы и молнии, что не одно столетие бы гремели. Тем не менее Церковь по этому поводу молчит и свою выгоду не использует, что странно.

Ответ лежит на поверхности. У отцов христианской церкви ни на минуту не возникло подозрений в том, что князь Святополк, прозванный в народе Окаянным, мог бы быть язычником.

Поэтому ответ на вопросы: «В чем же причина того, что убийство Бориса (Глеба пока оставим в стороне) приписали именно Святополку? Отчего летопись и Сказание о Борисе и Глебе пышет в его адрес такой яростью?» – до воя прост.

Церковь, христианская церковь, никогда не одобряла братоубийства. Примеров такого рода было много. Можно сказать, что Святослав, Владимир и Ярополк тоже были причастны к гибели своих родственников, но дело в том, что они христианами не были. Не за что с них спрашивать святым отцам. Но то, что творил христианин Святополк, превзошло все мыслимые границы. Он не просто убивал братьев в борьбе за власть, он делал это довольно подло и цинично, притом он убивал именно тех, кто и не думал ему противиться. В этом и состоит вся гнусность его поступков. К тому же именно этот князь приводил на Русскую землю то поляков, то печенегов. А это лишь добавило красок его образу и красок негативных. Да, он боролся и сражался как мог. В этом ему не откажешь. Но Русская земля пострадала от него больше, чем от каких-либо захватчиков. А из песни слова не выкинешь. Что Святополк сделал, то ему в веках и откликнулось.

Казалось бы, все просто и понятно. Но Лев Рудольфович и здесь видит подводные камни, укрытые от менее пристального взгляда. Он считает Святополка язычником, а раз это так, то и убийство братьев он совершить не мог. Довольно странная конструкция, хлипкая и бездоказательная. Но Прозоров переходит в атаку, обозначая нового кандидата на убийство Бориса и Глеба.

Это Ярослав Владимирович.

Историк всерьез считает, что Ярослав и его потомки опорочили «свергнутого и загубленного государя».

Вроде бы мы уже тему убийства двух князей рассмотрели довольно детально, но почему бы не проследить ее с другой стороны. Вместе с Львом Рудольфовичем и его теорией заговора.

Теория о том, что Бориса убили по приказу Ярослава Новгородского, принадлежит не Прозорову, по этой тропе уже прошли многие, каждый пытался внести свою лепту. Все они едины в одном – отвергает сведения русских источников и безоговорочно принимает на веру «Сагу об Эймунде». Это как минимум странно и само по себе необъективно. Но Лев Рудольфович так обосновывает свою позицию: «Кому верить, летописи или саге? Лично я предпочитаю сагу – ее рассказ жизненнее, ее герои не напоминают плаксивых и болтливых героев и безмозгло-злобных злодеев из латиноамериканских сериалов. Она больше считается с реальностью. Кроме того, ее правдивость (там, где речь не идет о неустанном хвастливом подчеркивании заслуг земляков) подтверждается даже археологией».

Извините, но насчет археологии это уже перебор. Откуда ж взяться археологическому подтверждению? Отпечатки пальцев не сохранились. Орудие убийства не найдено и не сдано в архив или музей. Место преступления и то точно не установлено, а значит, никаких раскопок не производилось. Да, собственно, нечего было и раскапывать. Из всей археологии осталась одна река Альта, но ее как ни пытай, она своих тайн не выдаст. Слишком много воды утекло. Так что Лев Рудольфович опять погорячился.

Никаких археологических подтверждений убийства Бориса Ярославом в природе не существует. Это все воображение.

Что же касается русских источников, то зря Прозоров относится к ним так пренебрежительно. В русских летописных сводах четко прописано, когда, где, кто и по чьему приказу совершил эти злодеяния. Нужно просто отбросить все наносное и ненужное, слезы и причитания и внимательно проанализировать текст.

Но русские источники и их трактовку произошедших событий мы разобрали. Выводы сделали. Давайте окинем эту историю норманнским оком. Заодно и разберемся, стоит ли безоговорочно принимать на веру байки двух наемных варягов, чьи рассказы больше напоминают сказки небезызвестного барона, чем исторический источник. Красиво не соврать, истории не рассказать. Это вполне нормально для викингов. Поэтому даже Прозоров оговаривается, что «норманны в тонкостях взаимоотношений чуждого им семейства Рюриковичей разбирались плохо».

Вот тут Лев Рудольфович явно необъективен. Викинги не только плохо разбирались в этом вопросе, они просто не понимали Русь. Варяги сочиняли свои байки для таких же, как они сами. Главное было показать, что они молоды, смелы и предприимчивы, что им любое дело по плечу, и как можно краше подать свои приключения. Весь текст «Саги» настолько бестолков и сумбурен, что привязать его к происходящим событиям можно только в том случае, если сопоставить с известиями русских летописей. А как это сделать, если русским летописям историк доверять отказывается?

Начнем с того, что «Сага» является источником литературным, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Создана она была в XIII веке, значительно позднее, чем были созданы памятники борисоглебского цикла на Руси. Поэтому «Сага» сохранила лишь смутные отголоски о событиях, которые произошли на Русской земле после смерти князя Владимира. И делать на столь зыбкой почве сенсационные «открытия», на наш взгляд, возможным не представляется.

Но раз слово сказано и потенциальный преступник обозначен, продолжим наше расследование. Раз Лев Рудольфович взял на себя обязанности обвинителя, то мы займем место адвоката. Так оно будет правильнее. Обвинять и поливать грязью честное имя русского князя, который уже никак не может ответить даже на самые беспочвенные обвинения, негоже. Некрасиво это.

Кстати, и на этот раз на опровержение много времени не потребуется.

Как мы помним, Великий князь киевский Владимир Святославич умер 15 июля 1015 года, а 24 июля этого же года был убит Борис.

Временной отрезок в девять дней.

Начнем с самого начала. То есть с месторасположения. Чтобы долго не искать, обратимся к Википедии. Она на этот вопрос даст ответ без труда.

Итак. «Альта – река на Украине, правый приток Трубежа, левый приток Днепра. Устье в Переяславе-Хмельницком, Киевской области. Считается местом убийства в 1015 году князя Бориса своим братом Святополком Окаянным». С местоположением определились. Можете проверить, если захотите.

Теперь вопрос: кому было это удобнее сделать, Святополку, который находился в Киеве, или Ярославу, который был в Новгороде за тысячу с лишним километров от реки Альты?

Если взять в руки географический атлас, хорошо отточенный карандаш и линейку и по этой самой линейке провести линию от Новгорода до Киева, а затем другую от Киева до реки Альты, то результат будет нагляден. Тут до любого, даже слабо знакомого с картами и географией, человека дойдет, что Ярослав за это время чисто физически не мог не только отправить убийц к Борису, но и узнать о смерти отца.

Внесем уточнение для тех, кому лень рисовать. Новгород находится от реки Альты на расстоянии 1300 км, а средняя скорость лошади при движении рысью – 9—10 км. Ускоренной рысью будет 14–15 км в час.

Вот что говорят по этому поводу профессионалы: «Скорость рыси примерно в 2 раза больше скорости шага и исчисляется около 3–4 м в секунду. В хозяйственных условиях скорость рыси: тихая – 9—10 км в час, средняя – 11–13, быстрая – 14–15, максимальная – до 30 км в час». На максимальной скорости лошадь все время идти не может, ей нужен сон, и отдых, и хороший корм. Даже если она не будет есть, спать, пить и двигаться максимально быстро, то ей нужно приблизительно 43 часа, чтобы преодолеть нужное расстояние. Двое суток беспрерывной бешеной скачки, не покидая седла. Без помех и преград на своем пути! Но такого, как вы понимаете, быть не может. При любом другом раскладе, только чтобы добраться до Альты, нужно около шести дней.

Киев находится от реки Альты на расстоянии всего 87 км. Вот и считайте.

Такого наглядного примера будет достаточно.

Не забудьте принять во внимание тот факт, что в то время железных коней у викингов не было. А были обычные, которых кормят овсом, а не бензином. Поэтому скорость их передвижения в разы ниже. Да и сами варяги никогда хорошими наездниками не были. Они не степняки, привычные к жизни в седле. Если на минуту допустить, что Ярослав спланировал убийство Бориса заранее, то получается полная чепуха. Потому что хоть Ярослав и прозывается Мудрым, но он не Вещий. Предвидеть, что Борис распустит свои полки, новгородский князь не мог. А отправлять отряд наемных убийц на другой конец страны, к человеку, которого охраняет армия, было бы с его стороны не только неразумно, но и просто неосторожно.

Кстати, в такой ситуации Ярославу выгоднее было послать своих убийц к Святополку. Он же главный претендент на престол. Он тот из сыновей Владимира, кто сейчас сидит на киевском золотом престоле.

Какой же был мотив у Ярослава, если он решился на столь отчаянный шаг?

Что на это скажет господин обвинитель?

Святополк готов был затеять с Ярославом войну за веру. Каждому нужны союзники. Значит, на одну сторону встанут все поборники язычества, а на другой соберутся ревнители христианства. Иначе никак. Ведь, по словам Льва Рудольфовича, война-то религиозная. Это не красные против белых. Это те, кто во Христа верует, против тех, кто не верит. «Возможно, к Святополку примкнул и другой сын крестителя Руси, Борис – но врагам удалось убрать его и возвести вину за убийство на Святополка. Сказалось византийское просвещение!»

Сильно сказано!!!

Вывод делаем однозначный, хоть и пугающий. Христианский святой Борис был на самом деле язычником. Почему и погиб. А после был причислен к лику христианских святых. И все это для того, чтобы повесить это убийство на Святополка.

«Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Тут есть от чего опешить. Первый раз в отечественной истории христианского святого объявляют закоренелым язычником. Это уже перебор. Для таких утверждений нужны веские доказательства. Одной археологией здесь не обойдешься.

Но раз Прозоров утверждает, значит, доказательствами такого перевоплощения он располагает. По-другому быть не может. Вряд ли он будет это делать голословно.

Лев Рудольфович завораживает с самого начала. Он неожиданно, по крайней мере для нас, дает князю Борису новое имя. Теперь ростовский князь уже Борислав. Зачем он это делает, мы не поняли совсем. Оговоримся: в русских летописях информации по данному вопросу нет.

Первый аргумент, который Прозоров приводит в пользу своей версии: «Что до Бориса-Борислава, то его облик, канонизированный церковью, даже на уровне внешнего облика далек от исторического. В источниках при его описании говорится, что князь ус млад имел, ибо сам был, мол, не в великих летах – а ни про волосы, ни про бороду ни слова не говорят.

Оно и понятно, русские князья того времени – и Ярослав (судя по изображению на его печати, найденной в Новгороде), и Святополк (на его монетах), и их отец (на монетах же), как и великий дед их Святослав, брили бороды, оставляя усы, да и волосы сбривали, кроме прядей-чуприн на макушках.

Но христианскому праведнику такой облик иметь не пристало – и иконописцы снабдили Бориса византийскими кудрями до плеч и византийской же круглой бородкой…»

Мы доверились профессионалу. Буквально тут же мы осторожно, затаив дыхание, раскрыли «Сказание об убиении Бориса и Глеба» и внимательно вчитались в написанное, водя пальцем по строчкам, чтобы, не дай Бог, не сбиться.

Так вот там черным по белому идут такие строки: «Телъмь бяше красьнъ, высокъ, лицьмь круглъмь, плечи велице, тънъкъ въ чресла, очима добраама, веселъ лицьмь, борода мала и усъ – младъ бо бе еще».

Мы удивились, не поленились, заглянули в Тверскую летопись, но и там содержится аналогичная информация. Тут поневоле задашься вопросом: Лев Рудольфович по незнанию рассказывает о том, чего не было, или нарочно хочет ввести в заблуждение? Ответ на вопрос пусть каждый выберет сам. Но информацию из источников нужно приводить верную. Не каждый полезет проверять. Люди должны доверять достоверности информации, предоставляемой писателем, и особенно историком. Нельзя строить свои теории на незнании читателем первоисточника, тем более приводить его текст в искаженном виде.

Так что с бородой Лев промахнулся. Казалось бы, мелочь, не существенно. Но обман всегда остается обманом. Тем более когда приводится как доказательство своей проницательности и правоты.

Это уже не первый промах человека, величающего себя профессиональным историком.

Следующий аргумент, который выкладывает Прозоров, по его мнению, должен бить наповал: «Есть такой интересный вид источников – миниатюры Радзивилловской летописи… Так вот, на миниатюре, повествующей об убийстве Бориса, святой князь простер в молитве руки к столбу шатра, на котором висит маленькая иконка с осьмиконечным крестиком (любопытно было б поработать с оригиналом миниатюры – не дорисовка ли?) и… меч.

Борис молится на меч по древнему скифскому обычаю? Георгий Михайлович Филист, автор замечательной книги «История «преступлений» Святополка Окаянного», полагает, что Борис был как раз сторонником прежней религии и союзником Святополка».

Что ж, решили разбираться и с этим заявлением. Проверили. Разобрались. Результаты не то чтобы удивили, просто вызвали недоумение. Дело в том, что в тех местах Радзивилловской летописи, где речь идет об убийстве Бориса, есть только три миниатюры. На одной изображено, как дружина призывает князя идти на Киев, на другой – Святополк отдает приказ четырем убийцам, а на третьей показано, как варяги добивают ростовского князя на телеге.

И ЭТО ВСЕ!

Той миниатюры, на основе которой строил свои теории Лев, в данном месте не обнаружено. Но ведь где-то Прозоров разжился такой информацией, не может же человек постоянно говорить неправду?!

Стали изучать дальше. Кто ищет, тот всегда найдет. Потратили время, приложили усилия и нашли. Есть такая миниатюра. Правда, нашли мы ее в ином месте, то есть совсем не там, где нам указывал Лев Рудольфович. И князь, и меч, и икона – все присутствует. Одна неувязка: молится у иконы не Борис, а Глеб! Что и прописано в тексте под миниатюрой. Большими буквами. Уж читать-то у нас историков должны обучать?! У нас же страна всеобщей грамотности!!!

«Хватит делать дураков из россейских мужиков!» – хочется посоветовать историку-просветителю.

Хватит воровать христианских героев и святых, перековывать их в языческих подвижников и при этом лицемерно сетовать: «Что ж, вольному – воля, а спасенным – их рай, их краденые герои и ворованные подвиги. Каждому – свое». Странно, но кажется, что эту фразу Лев Рудольфович написал именно о себе и о том, как он фальсифицирует отечественную историю в угоду своим религиозным взглядам…

Принцип «всякая власть от Бога» очень даже устраивал сыновей Владимира, и сражаться за то, что им было уже чуждо, они не собирались. Потому бились они за власть и земли, а не за языческие ценности. А масштабных личностей, как князь Святослав, среди язычников к этому времени уже не было. Либо сгинули, либо в христианство перешли. Измельчали. Понятно, что Льву Рудольфовичу это обидно, но это не значит, что надо воровато промышлять на той территории, которая принадлежит христианам. У вас свои герои, у Церкви – свои.

«И не нужно путать свою личную шерсть с государственной».

Что же касается возможной фальсификации изображения на миниатюре или каких-то там дорисовок, то можно сказать так – по себе людей не судят. Исходя из тех приемов в работе, которые практикует сам маститый литератор, он просто обязан относиться ко всем источникам с подозрением. Хотя у каждого исследователя свои методы работы. Больше всего удивили методы Михаила Николаевича Задорнова. Вот как он сам об этом рассказывает: «Кстати, достовернейшая Лаврентьевская летопись, которую начинал писать Нестор на рубеже X–XI столетий, до нас дошла тоже лишь переписанная на бумаге… XVI века! Я эту бумагу внимательно изучил и даже на зуб попробовал. Уверяю вас: «на вкус» не раньше XVI века!» Оригинально! Летопись на вкус попробовать – это не пирожок с мясом съесть.

Так это популярный сатирик лишь с Лаврентьевской летописью поработал. А ведь есть еще Ипатьевская. И многотомная Никоновская. Типографская с Ермолинской. Масса региональных летописных сводов. На данный момент Полное собрание русских летописей вообще насчитывает 43 тома. И каждая так и зовет, так и манит – «попробуй меня на вкус». У Михаила Николаевича непочатый край работы. Надеемся, что когда он закончит исследовать все русские летописи, то порадует нас капитальным трудом под названием «О вкусных и здоровых летописях».

Но вернемся к Прозорову. Бориса ему показалось мало, и он перешел к рассуждениям о древлянском князе Святославе, также убитом по приказу Святополка. Как говорится, «арфы нет, возьмите бубен». Насладимся вместе: «Еще меньше ясности со Святославом и с тем обстоятельством, что его смерть осталась неописанной, сам же он не был удостоен звания святого – ну не оттого же, что церковникам еще икалось от имени свирепого язычника, его тезки и деда?»

Дело в том, что о самом древлянском князе известий практически не сохранилось, о чем говорилось выше. Святослав погиб в Карпатах и, скорее всего, там же и был погребен. Сведений о том, что на его могиле происходили какие-либо чудеса, нет, стало быть, и мощи его чудотворными не были. С Борисом и Глебом все было иначе, там и мощи чудотворные, и чудеса у гроба. Все как положено.

Что же касается пассажа о том, что «церковникам еще икалось от имени свирепого язычника, его тезки и деда», то сразу заметим, что никому там не икалось, и страха панического князь Святослав Игоревич у служителей Церкви не вызывал. Наоборот, они относились к князю-воину с достаточной долей симпатии. Достаточно почитать, как в летописях изображено княжение Святослава. Такое впечатление, что летописец откровенно любуется подвигами воителя. Да и митрополит Илларион в «Слове о законе и благодати» так отозвался о великих языческих князьях прошлой эпохи и о Святославе в частности: «Восхвалим же и мы, – по немощи нашей хотя бы и малыми похвалами, – свершившего великие и чудные деяния учителя и наставника нашего, Великого князя земли нашей Владимира, внука древнего Игоря, сына же славного Святослава, которые, во дни свои властвуя, мужеством и храбростью известны были во многих странах, победы и могущество их воспоминаются и прославляются поныне. Ведь владычествовали они не в безвестной и худой земле, но в земле Русской, что ведома во всех наслышанных о ней четырех концах земли». Получается, что митрополит Илларион из XI века куда более веротерпим, чем писатель-неоязычник из века XXI, который тем только и занимается, что поливает грязью князя Владимира.

На этом тему религиозной войны между сыновьями князя Владимира мы закроем. Ибо, как вы, наверное, уже поняли, за отсутствием самого предмета обсуждения.

Поэтому можно лишь подтвердить тот же самый вывод, что мы сделали в предыдущей главе. Никакой религиозной войны между язычниками и христианами не было. Святополк – это убийца Бориса и Глеба, канонизированных христианских святых. И не нужно искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет!

Казалось бы, на этом и все. Но уж раз начали про столетнюю и про гражданскую, то доведем дело до конца.

После масштабных боевых действий во время усобицы сыновей Владимира даже бдительное око Прозорова не может обнаружить ничего, чтобы смогло подтвердить его теорию. Но и из этой ситуации есть выход. Волхвы. Вот это действительно борцы за идею. Оспаривать данный факт глупо. А поскольку именно волхвы в то время являлись провокаторами большинства выступлений против существующей власти, то их действия и трактовались писателем соответствующим образом. Как борьба за веру предков, за «Родных Богов». По-другому действия служителей культа воспринимать действительно сложно. Но мы и не будем. В очередной раз согласимся с бдительным историком. Только теперь мы поставим вопрос по-другому. Не за что они боролись, а КАК они это делали.

Под 1024 годом в Лаврентьевской летописи читаем: «В се же лето въсташа волъсви в Суждали, избиваху старую чадь по дьяволю наущенью и бесованью, глаголюще, яко си держать гобино. Бе мятежь великъ и голодъ по всей той стране; идоша по Волзе вси людье в Болгары, и привезоша жито, и тако ожиша. Слышав же Ярославъ волхвы, приде Суздалю; изъимавъ волхвы, расточи, а другыя показни, рекъ сице: “Богъ наводить по грехомъ на куюждо землю гладом, или моромъ, ли ведромь, ли иною казнью, а человекъ не весть ничтоже». На современном языке это называется так – подняли мятеж против власти, сопровождающийся массовой резней мирного населения. Но Лев Рудольфович пишет об этом в самых превосходных тонах: «В 1025 году, под руководством волхвов, жители Ростовского края начали истреблять местную родовую знать, называемую в летописи старой чадью (новгородские летописи уточняют, что среди знати истреблению подвергались бабы – суть этого уточнения мы рассмотрим ниже).

Именно она, эта старая чадь, была, по мнению языческих жрецов, повинна в исчезновении гобина – волшебной силы, сообщающей удачу людям и плодородие земле. Именно по их вине на Понизовье, как именовали тогда Северо-Восточную Русь, царили засуха и неурожай. И уже после расправы с знатными людьми отправились за хлебом к булгарам.

В чем была вина местной знати, предположить легко – если вспомнить, что жители Ростовско-Суздальских земель, вряд ли не по ее воле, помогали Добрыне и Путяте крестить Северную Русь…»

Как видим, у Прозорова вновь своеобразный подход к проблеме. В регионе смута и голод, гибнут люди и льется кровь, но это нормально, ведь религиозная война идет и язычество наконец наступает! Возможно, это первый крупный успех отверженной властью религии за последние годы. Как не порадоваться!

Трудно оценить, из каких соображений волхвы пытались поднять народ на бунт, видно только то, к чему мятеж привел. А это печально.

Под смуту на северо-востоке страны писатель умело подводит идейный знаменатель: «Князь Ярослав (тот самый, Злой Хромец) обрушился на повстанцев с дружиной. По сообщению «Повести об основании града Ярославля», у капища Велеса неподалеку от будущего города князь лично зарубил секирой священного лютого зверя (на сей раз, похоже, под этим определением надо понимать обычного медведя). В честь этого события на гербе Ярославля и изображается по сей день медведь с секирой.

Странновато, право же – словно христианский мученик с орудием своего мученичества в руках…»

Начнем с медведя. Его, в смысле мишку, Ярослав зарубил задолго до описываемых событий, еще в бытность ростовским князем. И никакого скрытого смысла в этом нет, как и никакого мученичества. С другой стороны, выйти один на один с медведем не каждому по зубам. Так что кислое с пресным мешать не стоит.

Но вернемся к главному: войне за умы.

Воспользовавшись тем, что в регионе случился голод, появились волхвы, которые раздули смуту и спровоцировали кровопролитие. Пришел киевский князь и навел в регионе порядок – одних смутьянов засадил в поруб, других показнил без милосердия. По большому счету, эти действия Ярослава тоже можно трактовать как «расширение и укрепление христианства».

То, что князь Ярослав лично прибыл с дружиной на место смуты и навел порядок, остановив убийства и кровопролитие, достойно лишь похвалы, а не осуждения. Именно он в ответе за жизнь и имущество подданных, именно он и должен оберегать мир и покой в стране. По-другому он просто не мог, не имел права действовать. Но вряд ли эта простая истина понятна современному языческому бунтарю…

Итог для мятежных служителей культа оказался печален. Вот как сетует по данному поводу Лев Рудольфович: «Волхвы бежали или были казнены. Уж не знаю, произносил ли и впрямь перед их казнью сын крестителя те речи, которые вложил в его уста чернец-летописец – о всеведении божьем, о бессилии человеческого разума.

Мол, и голод, и мор, и засуха – все это посылает за грехи людям христианский бог, а смертным человекам нечего даже и пытаться что-то изменить – только терпеть и смиряться».

Налить волхвам стаканчик чаю с баранками или предложить обсудить создавшуюся ситуацию за ужином было бы со стороны Ярослава уж совсем странно. Любой нормальный правитель, если он в здравом уме, вздернет зачинщиков повыше, чтобы другим неповадно было, невзирая при этом на должность и чин. Невзирая на их вероисповедование и образование. Как говаривал капитан Жеглов, «вор должен сидеть в тюрьме». Все одно, христианин он или язычник. Здесь дело не в вере, а в конкретном преступлении.

И выступить перед казнью волхвов Ярослав вполне мог. Благо ума была палата. Только вот речь князя Лев Рудольфович снова (что уже не удивляет) процитировал неверно.

«Богъ наводить по грехомъ на куюждо землю гладом, или моромъ, ли ведромь, ли иною казнью, а человекъ не весть ничтоже» (Лаврентьевская летопись). В нормальном переводе это звучит так: «Бог за грехи посылает на всякую страну голод, или мор, или засуху, или иную казнь, человек же не знает, за что».

Про изменения, терпение и смирение – ни слова.

Следующие «боевые действия в войне религий» происходят не скоро. Лишь в 1071 году. Судя по временным отрезкам, война отнюдь не пылает, а скорее вспыхивает, и лишь тогда, когда случается какое-либо бедствие. Пока все идет хорошо, даже волхвам не удается поднять народ на борьбу. Катаклизм обостряет ситуацию. И будут тут волхвы или нет, а народные массы кто-то должен возглавить. Волхвам же здесь самое место, ведь они оппозиция. Они под запретом. Когда, если не сейчас!

Место действия опять Северо-Восточная Русь. Снова в регионе голод, и снова там появляются волхвы. Только в этот раз все было гораздо серьезнее и страшнее.

Прозоров рассказывает об этом так: «Там два волхва от Ярославля (не иначе, от того же Велесова капища) пошли по погостам (так тогда обозначали не кладбища, а центры округ, укрепленные поселения) во время очередного голода.

Мы знаем, – говорили они, – кто обилье держит! Обилье здесь – то же гобино. К волхвам, пришедшим в погосты, сама старая чадь приводила своих жен, сестер и матерей. И волхвы, по выражению летописца, в мечте (как сказали бы сейчас, в измененном состоянии сознания) прорезали женщинам за плечами, вынимая то мед, то жито, то рыбу.

Так они прошли по всему огромному краю, от Ярославля до Белоозера. По пути к ним присоединялись огромные толпы народа – летописец называет число в три сотни человек, конечно, условное, но дающее представление о масштабах выступления язычников».

Теперь дадим слово «Повести временных лет»: «Однажды во время неурожая в Ростовской области явились два волхва из Ярославля, говоря, что «мы знаем, кто запасы держит». И отправились они по Волге и куда ни придут в погост, тут и называли знатных жен, говоря, что та жито прячет, а та – мед, а та – рыбу, а та – меха. И приводили к ним сестер своих, матерей и жен своих. Волхвы же, мороча людей, прорезали за плечами и вынимали оттуда либо жито, либо рыбу и убивали многих жен, а имущество их забирали себе. И пришли на Белоозеро, и было с ними людей 300». У В. Н. Татищева окончание фразы звучит несколько иначе, но не менее знаково: «И убивали жен тех многих, а иных их забирали себе».

Согласитесь, совершенно разный подход к проблеме. Автор «Повести» и В.Н. Татищев явно не разделяют точку зрения Ведущего историка Языческой Руси.

Под их пером перед нами предстают не борцы за Старую Веру, а два распоясавшихся от безнаказанности преступника, два бандита, одуревшие от наглости и пролитой крови. В первом случае они еще и алчные, а во втором – похотливые. И при чем здесь борьба за языческие ценности? Религиозные соображения отсутствуют напрочь, на первом плане убийства беззащитных женщин и желание поживиться чужим добром. То, что эта языческая парочка вытворяла в регионе, можно охарактеризовать лишь одним словом – беспредел. Волхвы задурили людям головы, собрали вооруженную банду и, прикрываясь высокими словесами, под знаменем Велеса пошли громить зажиточных людей.

Заметьте, борцы за веру и идею, как их подает Прозоров, пошли громить и уничтожать не чуждые их идеологии храмы, не убивать и изгонять из своей земли служителей христианского культа, нет. Они пошли грабить и обирать зажиточных горожан. Где тут усмотреть идейную подоплеку? Ленька Пантелеев, по Льву Рудольфовичу, получается тоже служитель Велеса.

А по-нашему, так они все просто разбойники.

Время выбрано правильно: князя поблизости нет, до Киева далеко, а потому шайка распоясалась не на шутку. Кровавый след тянулся за ней по Волге и по Шексне, и казалось, поборников язычества остановить невозможно. Но, увы, сколько веревочке ни виться, а конец будет.

Ян Вышатич, воевода черниговского князя Святослава Всеволодовича, в это время собирал дань на Белоозере. Местные жители, напуганные слухами о приближении банды убийц и грабителей под руководством двух одуревших от похоти и алчности волхвов, сами кинулись к воеводе: «И поведали белозерцы, что два кудесника побили уже множество жен по Волге, по Шексне и пришли уже сюда» (В. Н. Татищев).

Чем на это ответит Лев Рудольфович? В каких словах поведает о том, что произошло дальше?

«Однако в Белоозере волхвы столкнулись с дружиной воеводы Святослава Ярославича, Яня Вышатича – кстати, прямого потомка Добрыни Хазарина. Толпа общинников не в одну сотню оказалась бессильной перед несколькими десятками профессиональных воинов.

Единственной жертвой отряда киевского воеводы оказался… походный поп. Обозленный Янь потребовал от белоозерцев, назвав их смердами своего князя, выдачи волхвов, угрожая в противном случае остаться у них в гостях вместе с дружиной.

Судя по всему, угроза годового соседства с буйными молодцами Вышатича всерьез перепугала белоозерцев. Волхвов они выдали, а остатки рассеянных воинами княжеского воеводы повстанцев, видимо, не смогли защитить своих вождей».

Единственное, в чем можем с писателем согласиться, так это в том, что встреча с воинами – профессионалами лицом к лицу – несколько отличается от резни беспомощных женщин. Тут иной уровень подготовки. Воевода Ян Вышатич был действительно силен, храбр и умен. Разогнать банду убийц и грабителей, которых Прозоров скромно именует «общинниками», для него не является невыполнимой задачей. Для него это долг чести. Обязанность воеводы Родину – защищать, в том числе от разбойников и негодяев.

Чтобы нас не обвинили в предвзятости, для более подробного освещения событий мы воспользуемся работой В.Н. Татищева, который для Льва Рудольфовича является признанным авторитетом.

Итак, слово Василию Никитичу. «В это ж время случилась прийти от Святослава дань беря Яну, сыну Вышатину. И поведали белозерцы, что два кудесника побили уже множество жен по Волге, по Шексне и пришли уже сюда. Ян же, расспросив, чьи те смерды, уведал, что они его князя, и послал к ним, которые около тех были, и сказал к ним: Выдайте волхвов, которые здесь, так как смерды моего князя и меня. Они ж сего не послушали. Ян же пошел сам без оружия. И сказали ему отроки его: Не ходи без оружия, осрамят тебя. Ян же повелел отрокам своим взять оружие. И был 12 отроков его с ним, и пошел с ними к лесу. Они ж стали, приготовившись к бою, против. А когда же Ян подошел с топорком, выступили от них 3 мужа, говоря Яну: Вижу, идешь на смерть. Не ходи. Ян ж повелел биться, сам к прочим пошел. Они ж сунулись на Яна, один промахнулся по Яну топором, а Ян обратил топорок, ударил тыльем и повелел сечь отрокам. Они ж бежали в лес и убили тут капитана Яна. Ян же, пойдя во град, белозерцам сказал: Если не возьмете волхвов сих, не пойду от вас все лето. Белозерцы же взяли их и привели их к нему, и сказал им: Чего ради столько изрубили человек? Они же сказали: Потому что те держали обилие. Да если истребите и побьете сих, и будет обилие. Если же хочешь, то пред тобою вынем из них жито, или рыбу, или иное что».

Однако у Прозорова совершенно иной взгляд, на, казалось бы, простые вещи. Цитируем: «Если пробраться сквозь залежи кромешной лжи, нагороженные вокруг истории волхвов христианским летописцем и его информатором, то станет очевиден прежде всего суеверный страх Вышатича перед волхвами».

Мы вслед за Прозоровым пробрались сквозь залежи кромешной лжи, а пробравшись, убедились в том, что ложь эту нагородил не кто иной, как сам Лев Рудольфович Прозоров. И сам же в ней заблудился.

Убедитесь сами. Где она, трусость воеводы? Двенадцать гридней – это не «несколько десятков профессиональных бойцов», как нам пытается втолковать Лев Рудольфович. До этого у него были явные проблемы с чтением, теперь обнаружились и с математикой, точнее с арифметикой. Допустим, наше мнение предвзято, но Татищев начисто опровергает все, что вещает Прозоров, детально излагая подробности. Вышатич в одиночку и без оружия пошел на толпу из трех сотен вооруженных людей. Гридни удержали Вышатича от необдуманного поступка, и Ян взял топор. Вместе с ним пошла на толпу и вся его охрана – двенадцать человек. Возможно, это и есть трусость? Наверное, так и есть. Если пересчитать, то получится, что соотношение сил 25 на одного. Явно гридни были перепуганы, были бы отважны да воевода смел, так бы и шли втроем на три сотни.

Даже мятежники удивились мужеству воеводы и стали предостерегать его от необдуманных действий. Но Ян, как мы убедились, был не робкого десятка и лично возглавил атаку на толпу из нескольких сотен человек. Где оно, хваленое мужество языческое, о котором нам постоянно глаголит писатель? Его нет. А ведь если бы вместо этой толпы убийц и грабителей здесь были НАСТОЯЩИЕ язычники, из времен Игоря и Святослава, то они бы никогда не бросились врассыпную от Вышатича и десятка его людей.

Что же касается двух волхвов, которые спровоцировали погромы и убийства, то Прозоров сам сформулировал им определение и характеристику дал: «Леденящий кошмар высшей правды, обнажившей непотребство мутировавшей, выродившейся чужой души».

Другую, не менее точную характеристику дал им в шутейной песне Владимир Семенович Высоцкий: «Но тут прибежали седые волхвы, к тому же разят перегаром…»

Измельчали языческие борцы с христианством. Все бы им убивать да грабить, а не за идею бороться. Хотя…

Если мы вспомним, как боролся против новой веры Господин Великий Новгород еще при князе Владимире, то удивляться перестанем. Поднявшись на борьбу против Креста, господа новгородцы незаметно перешли к погромам и грабежам, которые закончились грандиозным запоем. Что и позволило отряду киевского воеводы Путяты незаметно войти в город и повязать всю новгородскую верхушку во главе с тысяцким Угоняем. Брали тепленькими, прямо на дворе тысяцкого. А когда очухавшиеся от пьянства новгородцы кинулись освобождать арестованное руководство, часть граждан, вместо того чтобы с оружием в руках отстаивать религиозные убеждения, снова занялись столь милым их сердцу занятием – грабежом. Когда же воевода Добрыня переправился через Волхов и пришел на помощь Путяте, то фарс под названием «борьба за веру» быстро закончился.

Вот и нечего удивляться тому, что происходило на северо-востоке страны. Недаром на вопрос воеводы, к чему была вся эта кровавая вакханалия и почему они резали женщин, парочка служителей языческого культа спокойно заявила: «Потому что те держали обилие. Да если истребите и побьете сих, и будет обилие». В этом эпизоде волхвы напоминают не веротерпимых язычников, что, собственно, их вера и подразумевает, а безумных инквизиторов: убивайте всех подряд, Бог на небе узнает своих!

Застав преступников на месте преступления, с оружием в руках и оказавших сопротивление, воевода применяет к ним высшую меру наказания. Это в его власти. Казнь всегда штука жуткая, вне зависимости от справедливости наказания.

Лев Рудольфович пытается сделать из волхвов героев, да таких, которых даже перед смертью боялись их «мучители». Это звучит довольно пафосно и несколько картинно, но мы и в этот раз приведем цитату полностью: «Им забивают в рот кляпы-обрубки – очевидно, чтоб помешать им проклясть палачей. Им выдирают, зажав в «расщеп», бороды – символ колдовского могущества и жреческого сана. И даже после этого, натешившись вдосталь, каратель не смеет сам убить волхвов – он приказывает родичам принесенных в жертву знатных женщин: мстите!

Есть в рассказе о восстании и гибели волхвов очень сильный эпизод, который не поняли ни исследователи, ни, похоже, сообщивший его летописец. Когда палач, видимо, приказав вырвать на минуту кляп изо рта пленных кудесников, глумливо полюбопытствует – что-де сказали им Боги, …жрец выдохнет окровавленными, разодранными губами:

– Встать нам перед Святославом!

Янь, как сказано, был воеводой Святослава Ярославича. Ученые поняли слова волхва так, что он требовал-де законного княжьего суда. Да какое дело было до князя-христианина, до законов вероотступников жрецу древних Богов?

…Совсем другого Святослава поминал обреченный кудесник. Святослава Храброго, неколебимого поборника родных Богов, ужас христианской Византии, победителя хазарских предков Вышатича. С ним ждал встречи, закончив все свои земные пути…»

У великого историка В.Н. Татищева все вновь звучит по-иному. Проще и понятнее. Вышатич сразу обозначил волхвам их перспективы: «Вам же и здесь муку принять от меня и после смерти там. Они же сказали: Нам Боги говорят, не можешь ничто ж сотворить. Он же сказал им: Лгут вам боги. Они ж сказали: Нам пред Святославом быть, а ты нам не можешь сотворить ничего ж. Ян же повелел бить их и выдергивать волосы из бород им. Когда ж побиты были и бороды повыдерганы клочьями, сказал им Ян: Что вам Боги молвят? Они ж сказали: Стать нам пред Святославом. И повелел им Ян вложить во уста рубль и привязать к упругам (ребрам судна), и пустил пред собою в ладьях, и сам за ними пошел. И стали на устье Шексны, и сказал им Ян: Что вам Боги молвят? Не быть нам живым от тебя. И сказал им Ян: То правду поведали. Они ж сказали: Если нас отпустишь, то много тебе добра будет; если ли нас погубишь, то многую печаль примешь и зло. Ян же сказал: Если вас отпущу, то зло мне будет от Бога; если ли вас погублю, то мзда мне будет от Бога. И сказал Ян к извозчикам: Был ли у вас кто-то из родственников, кто убит был от этих? Они ж сказали: Мне мать, а другому сестра. Он же сказал: Мстите за своих. Они ж, поймав, убили их и повесили их на дуб, и те отмщение приняли от Бога по правде. А Ян пошел домой».

Вот и все. Никакого героизма. Даже кляпом рот им до поры до времени никто не затыкал, была у кудесников возможность принять участие в прениях. Да и бороды им рвали не потому, что в глазах Вышатича это был «символ колдовского могущества и жреческого сана» – не надо уподоблять заурядного волхва старику Хоттабычу. Просто данное действо считалось на Руси жутким позором, недаром Борис Годунов подвергнет аналогичной процедуре Богдана Бельского – неужели только потому, что посчитает бывшего опричника языческим жрецом?

Да и Святослава волхвы поминали не Игоревича, а Всеволодовича, ибо очень уж им хотелось предстать перед его судом, а не понести заслуженную кару на месте своих преступлений от руки скорого на суд и расправу сурового воеводы. Именно это следует из диалога между ними и Яном. Но иллюзии убийц развеялись как дым, и, поняв, что княжеского суда им не дождаться, они в итоге признали: «Не быть нам живым от тебя».

Что и требовалось доказать.

Запугать Вышатича или купить у него жизнь у кудесников не вышло. В ответ на их предложения и угрозы воевода Ян четко формулирует свой ответ: «Если вас отпущу, то зло мне будет от Бога; если ли вас погублю, то мзда мне будет от Бога». Наказание должно быть по делам. Вот и все. Пришла пора держать волхвам ответ за все совершенные убийства и злодеяния.

Почему Ян не прикончил волхвов собственноручно? Вокруг воеводы были люди, которые потеряли матерей, жен, сестер, дочерей… Он не мог им отказать в праве отомстить бесноватым убийцам за смерть своих близких. Потому и отдал подонков на суд народа. А волхвы, судя по всему, именно этого и боялись. И как бы ни изворачивался Лев Рудольфович, пытаясь белое представить черным, а черное белым, но приходиться признать, что не воевода прикончил волхвов-лиходеев, а НАРОД, которому было глубоко наплевать, кто перед ним, поскольку эти нелюди замарали себя кровью их родных и близких.

Не борцы за идею, а «работники ножа и топора».

Поверьте, мы не имеем ничего против язычества, просто из-за таких ортодоксов, как Л.Р. Прозоров с последователями, постоянно приходится поднимать эту тему. Ей-богу, популярный писатель и иже с ним компрометирует свою веру так же, как инквизиция христианство. «Кто из приверженности своей вере хулит чужую, на самом деле лишь вредит своей вере», – сказал мудрый индийский царь Ашока, живший в III веке до нашей эры. Здесь комментарии излишни.

Прежде чем закончить главу о религиозной войне на Руси, рассмотрим заключительную байку на эту тему от Льва Рудольфовича.

«В Новгороде, по сообщению летописи, восстал волхв, творяся акы Бог, многы прельсти, мало не всего града. Волхв обещал перейти, аки посуху, Волхов, хулил христианскую веру и призывал погубить епископа Федора, преемника злополучного Стефана.

Вси яша ему веру, отмечает летописец. Чтобы оценить значение этого вси, надо помнить, что речь-то не просто о городе, уже сто лет как крещенном огнем и мечом. Речь – о буйном Господине Великом Новгороде, чья история, как государства, началась со слов и восста род на род, и не бысть в них правды и закончилась распрей сторонников Москвы и Литвы, конец которой положил лишь приход московского войска.

Иные примеры единодушного выступления новгородцев на чьей-либо стороне припоминаются с трудом. То есть весь город поддержал мысль об отходе от новой веры и казни ее верховного служителя.

Вокруг поднявшего крест Федора сгрудилась только ощетинившаяся клинками дружина князя-черниговца Глеба Святославича – люди, чужие Новгороду. А с другой стороны, за волхвом был весь город. Настолько непрочна оказалась в сердцах новгородцев пришедшая с огнем и мечом в северные края вера.

Особенно останавливаться на летописной версии того, как произошло-де убийства волхва, мы не станем. История о мнимом мудреце, не сумевшем предугадать собственную смерть, известна от Китая до Франции. Этой расхожей историей летописец прикрыл неприглядную истину – убийство жреца на переговорах.

Разумеется, не имеют особого смысла и рассуждения о каком-то особом языческом менталитете, по которому-де гибель волхва показала новгородцам его неправоту. Не могло быть таких убеждений в вере, великий защитник которой сказал: мертвые сраму не имут!

А то, что люди после гибели волхва не решились вступать в бой с княжеской дружиной, – ну, во-первых, гибель вождя на людей любой веры действует угнетающе…

А во-вторых, кто сказал, что не было стычки? Летописец-монах? Не знаю, как вы, читатель, а я вполне допускаю, что люди разошлись по домам под настоятельным воздействием дружины князя Глеба, притом многие из них угодили в тот же дом, что и несчастный кудесник».

Вот такой замечательный и эмоциональный рассказ Льва Рудольфовича. Теперь слово Василию Никитичу Татищеву: «Волхв восстал в Новгороде при князе Глебе Святославиче, внуке Ярославовом, что говорил людям, выдавая себя за бога, и многих прельстил, почти весь град. Говорил же, что поведет всех, и хулил веру христианскую, ибо говорил: Перейду же через Волхов пред всеми. И был мятеж во граде великий, и все имели ему веру, и хотели погубить епископа Феодора. Епископ же Феодор, взяв честный Христов крест, облекся в ризы, стал, сказал: Кто хочет веру иметь волхва, тот за ним идет, если же верует ко кресту, да идите ко мне. Тогда разделились надвое: князь Глеб и бояре его стали у епископа, а люди все пошли за волхвом. И был мятеж среди них. Глеб же, взяв топор под одежду, пришел к волхву и сказал ему: Ведаешь ли ты, что утром случиться или что вечером? Он же сказал: Ведаю все. И сказал Глеб: Ведаешь ли то, что с тобой днем случится? Он же сказал: «Чудеса многие сотворю». Глеб же вынул топор и ударил, и упал волхв мертв, и люди разошлись. Тот волхв же, окаянный, погиб душею и телом, предавшись диаволу».

Давайте попробуем разобраться в тех хитросплетениях, которыми нас опутывает Лев Рудольфович. Что же у нас получается? А получается так, что было все в Новгороде спокойно до тех пор, пока в нем не появился волхв. Как точно подметил Прозоров, новгородцы люди своевольные, им только повод дай против существующего режима смуту затеять. Эта будет длиться вплоть до Ивана III, который железной рукой прихлопнет новгородские демократические ценности на радость остальной Руси. В данный момент волхв послужил лишь поводом, на его месте мог оказаться любой другой деятель.

Итак, кудесник учинил смуту. Вопрос: чего ему было надо? Создать в Новгороде отдельное от остальной Руси государство, в котором исповедовали бы веру в Старых Богов? Нереально, у горожан в данный момент не было лидера, подобного князьям Владимиру или Ярославу, которые смогли бросить вызов Киеву. Да и против всей Руси Новгородская земля не устояла бы однозначно, братья Ярославичи подняли бы всю родню на ноги, лишь бы погасить эту смуту. Если волхв этого не понимал, то он дурак, а вот если понимал, но продолжил мутить воду…

Мы прекрасно помним, чем заканчивались подобные выступления волхвов на Северо-Восточной Руси: грабежами, насилиями и убийствами. Экспроприацией излишков у зажиточных слоев населения. Мы не думаем, что этот волхв сильно отличался от своих собратьев по вере, орудовавших в Ростовской и Ярославской землях. У него были все шансы половить рыбку в мутной воде. Но на берегах Волхова все изначально пошло не так, как на северо-востоке.

В Новгороде мы наблюдаем довольно интересный момент: и у Татищева, и в летописях отмечается, что по одну сторону баррикад оказался молодой князь Глеб Святославич с дружиной и своими боярами, а с другой – весь остальной Новгород. Зажиточные люди оказались в одном строю с людьми неимущими, купечество и боярство встали, так сказать, плечом к плечу с народом. Причина подобного единения со стороны лучших людей была проста – изгнание неугодного князя и епископа руками возмущенной черни. Боярам и купцам не обязательно было драть глотки на вечевой площади, они просто распределяли в нужное русло денежные потоки, которые могли подогревать наиболее громких крикунов. Ну а простой народ, похоже, действительно поверил волхву.

Еще бы – обещал кудесник по воде пройти аки посуху…

Людей хлебом не корми, дай на диво посмотреть.

Примечательно, что, как единодушно отметили летописцы, главный удар направлялся именно на епископа: «и хотяху погубити епископа» (Лаврентьевская летопись). Но новгородская верхушка не могла не понимать, что князь Глеб будет просто обязан защитить святителя и, соответственно, сам подставится под удар. И уж вот тогда они и выйдут на сцену. Но господа новгородцы просчитались.

Глеб (обратим внимание на имя), сын черниговского князя Святослава, был личностью примечательной.

23 октября 1069 года, командуя новгородскими полками, он нанес сокрушительное поражение Всеславу Полоцкому, зарекомендовав себя неплохим военачальником. У новгородцев с полоцким князем были свои кровные счеты, поскольку тот в 1067 году сумел неожиданным налетом захватить Новгород и основательно разграбить город: «И зая Новград до Неревского конца, и пожже, и пойма все у святей Софеи, паникадила и колоколы, и отъиде» (Пискаревский летописец).

Господа новгородцы сами привыкли стричь других, но чтобы их обобрали до нитки… Случай был из ряда вон выходящий. И вот через несколько лет князь Глеб не только разбил супостата, сорвав планы Всеслава по очередному захвату города, но и, что самое главное, вернул в Новгород крест Софийского собора, который когда-то снял и увез Полоцкий князь. «И победи князь Глеб Святославич с новгородцы Всеслава князя на Кгъзени месяца октября въ 23 в пяток, въ 6 де час дни на память Иякова, брата господня. Велия бе тогда сеча вожаном. А заутра обретеся князя Владимера крест святей Софеи на полатех, его же взял бе князь Всеслав ратию во святей Софеи» (Пискаревский летописец).

К тому же Глеб был человеком любознательным и ученым. Во время княжения в Тмутаракани, когда Керченский пролив был скован льдом, он лично замерил расстояние, отделявшее Крым от Таманского полуострова. В 1792 году на Тамани была найдена мраморная плита с надписью, которая гласила: «В лето 6576 индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тмутороканя до Корчева 14000 сажен». Поэтому в байки, которые распространял среди новгородцев волхв, князь не верил, но четко представлял, что будет, если смуту не остановить в самом начале. Полыхнет так, что мало не покажется.

Опыт – великая вещь. Глеб наверняка был близко знаком с Яном Вышатичем, который служил его отцу Святославу. Знал о том, как бравый воевода разогнал на Белоозере шайку убийц и грабителей, в которой предводительствовали два волхва. Так что теоретически Глеб был подкован и имел представление о том, как надо себя вести в данной ситуации. По большому счету, его отношения с новгородцами были неплохие, поскольку именно он сумел спасти Новгород от повторного захвата Всеславом и посодействовал возврату городских святынь. Поэтому сын Святослава решил воззвать к разуму горожан. Спрятав боевой топор под плащ, он отправился к мятежникам.

И Татищев, и летописные своды отмечают тот факт, что князь явился к новгородцам один. И если в случае с Яном летописцы четко пересчитали всех гридней воеводы – двенадцать человек, то здесь речь идет только о Глебе и больше ни о ком. Молодой человек не побоялся в одиночку прийти в осиное гнездо. Стон Льва Рудольфовича о том, что произошло «убийство жреца на переговорах», слушать нечего, ибо «переговоры» происходили прямо посередине огромной толпы сторонников волхва, а не в уединенном месте один на один. У Василия Никитича так и сказано про Глеба – «пришел к волхву». А где волхв, там и сподвижники. Ведь если разобраться, то конечной целью Глеба был не кудесник как таковой, а именно простые новгородцы, которым он хотел показать, что они просто пешки в чужой игре. Поэтому Глебу требовалась большая аудитория.

Да и говорить молодому князю со смутьяном было не о чем. Он прекрасно понимал, что если не отправит в данный момент к предкам очередного языческого теоретика, то дело закончится большой кровью на практике. Гораздо большей, чем на Белоозерее. Поэтому разговор был короток. Мы уже приводили его в интерпретации Татищева, сейчас посмотрим, как это выглядит в изложении автора «Повести временных лет». Пусть он, по мнению Прозорова, и «фальсификатор», но тем не менее оно того стоит…

Глеб смело вошел в толпу и, мило улыбаясь, задал волхву прямой вопрос: «Знаешь ли, что завтра случится и что сегодня до вечера?». Тот ответил: «Знаю все». И сказал Глеб: «А знаешь ли, что будет с тобою сегодня?» – «Чудеса великие сотворю, – сказал». Князь только ухмыльнулся да головой покачал от столь великой самоуверенности. Продолжая посмеиваться, он молниеносным движением выхватил из-под плаща топор и отработанным, мощным ударом развалил «чудотворца» надвое. Кудесник грянулся оземь, а толпа застыла с раскрытыми ртами. Глебу даже и говорить ничего было не надо, ибо все и так стало предельно ясно. Самозваный чудотворец лежал на земле в луже собственной крови, и получалось, что все его откровения были пустой болтовней, и не более того. Немного помедлив, горожане стали быстро расходиться, обсуждая случившееся.

Против логики не попрешь…

Как видим, реакция новгородцев на смерть идейного вдохновителя была потрясающей – они просто разошлись по домам, о чем нам в один голос сообщили Татищев и летописи. Сразу и князь стал хорош, да и епископ вроде оказался не так плох, как сгоряча показался. Ничем не подтвержденные рассуждения Прозорова о том, что дружинники разогнали народ, есть только его рассуждения, и не более. А какова им цена, мы уже знаем.

Итоги встречи князя Глеба с кудесником лучше всего характеризует следующая цитата из очень популярной книги: «Разговор с умным дворником, слабо разбиравшимся в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно».

Но Лев Рудольфович не был бы собой, если бы и здесь не осчастливил нас каким-либо очередным поучительным откровением. «Во всяком случае, Новгород не простил – ни князю-убийце, ни вдохновителю вероломства – епископу. Очень скоро после этих событий Глеб был изгнан – изгнан, судя по всему, не миром – князю, по выражению летописи, пришлось бежать в земли чуди заволочской, – кстати, веское доказательство, что убитый кудесник никакого отношения к этой чуди не имел, чего ради, в ином случае, его убийце искать укрытия в землях соплеменников жертвы?

Там он и обрел бесславный конец. Недоброй смертью помер и епископ Федор – владыку, по сообщению Новгородской летописи, загрызли свои же псы.

Кто же из них не предвидел своей бесславной гибели на самом деле?»

Каждый раз, ознакомившись с новым откровением от Прозорова, не перестаем удивляться – где он черпает информацию для своих «открытий»? Где он накопал сведения о том, что Глеб был изгнан «судя по всему, не миром»? По «выражению» каких летописей ему «пришлось бежать в земли чуди заволочской»?

В Новгородской I летописи, в разделе, который озаглавлен «Статьи, предшествующие Комиссионому списку», мы читаем: «И посади Святославъ сына своего Глеба, и выгнашя из града, и бежа за Волокъ и убишя и Чудь». О том, когда посадил, когда выгнали и когда убили, в данном разделе нет ни слова.

Попробуем разобраться. В «Повести временных лет» просто указано, под 1078 годом, что «в этом же году убит был Глеб, сын Святослава, в Заволочье». Об этом же свидетельствуют и Новгородская I младшего извода, Ипатьевская, Лаврентьевская летописи. Про изгнание ни слова.

Дело в том, что после смерти волхва, которая случилась в 1071 году, Глеб спокойно правил в Новгороде вплоть до 1073 года, когда его отец Святослав стал киевским князем и назначил сыну в удел Переяславль: «Тогда Святослав, приняв престол русский, брату Всеволоду дал Чернигов со всею областию, сына Бориса посадил в Вышгороде, Глеба – в Переяславле, Давида – в Новгороде, а Олега – в Ростов» (В. Н. Татищев).

Никакого изгнания нет и в помине, есть лишь смена места работы.

На берегах Волхова Глеб появится снова лишь в 1077 году, когда до убитого им волхва и дела никому никакого не будет. До этого он вместе со своим двоюродным братом Владимиром по приказу отца ходил походом на Херсонес, который восстал и отложился от Византийской империи. Базилевс Михаил просил Святослава о помощи, и тот пошел императору навстречу. Однако сам Святослав вскоре умер, и новый киевский князь Всеволод перевел своего племянника Глеба из Переяславля опять в Новгород.

Известий о том, почему Глеб был изгнан из Новгорода, нет, везде просто констатируется лишь сам факт его смерти: «В се же лето убьенъ бысть Глебъ, сынъ Святославль, в Заволочии. Бе же Глебъ милостивъ убогымъ и страннолюбивъ, тщанье имея к церквамъ, теплъ на веру и кротокъ, взоромъ красенъ. Его же тело положено бысть Чернигове за Спасомъ, месяца иуля 23 день» (Лаврентьевская летопись). Все!

Совершенно другую информацию, чем «Статьи, предшествующие Комиссионому списку», приводит В.Н. Татищев. Историк конкретно пишет: «Глеб, сын Святославов, будучи в Новгороде, ходил на емь в Заволочье, и там побежден от еми и убит». В этом сообщении гораздо больше логики, поскольку оно объясняет, почему все летописи дружно молчат про изгнание Глеба из Новгорода и сообщают о его смерти в Заволочье.

С другой стороны, если бы уж так припекло, то побежал бы сын Святослава не в земли неведомые, а на юг, к родственникам.

Косвенным свидетельством того, что Глеб действительно планировал военный поход в Заволочье, служит свидетельство Владимира Мономаха. В своем «Поучении» он об этом говорит так: «И Святослав умер, и я опять пошел в Смоленск, а из Смоленска той же зимой в Новгород: весной – Глебу в помощь». Судя по всему, Мономах до Глеба так и не дошел или опоздал, поскольку новгородский князь погиб 30 мая.

Вот и все, и никаких мстителей за волхва.

Теперь о том, что касается епископа. Во всех летописных сводах констатируется только сам факт смерти Федора. И лишь в Новгородской I летописи, опять в разделе «Статей, предшествующих Комиссионному списку», где есть абзац под названием «А се новгородскыи епископы», прописано: «А Феодора свои песъ уяде и с того умре». Все ясно и понятно, только при чем тут волхв? Как и в истории с князем Глебом, времени прошло уйма! В 1077 году приключилась беда со святителем.

Вывод после всего изложенного прост. Никакой столетней гражданской войны на религиозной почве на Руси в X–XI веках не было, все это есть фантазия Льва Рудольфовича, и не более того. Те единичные проявления активности волхвов, которые столь красочно и живо нам расписал Прозоров, есть не что иное, как обыкновенные походы за зипунами. Когда, пользуясь сложной обстановкой в стране, на сцену выходят разные сомнительные типы. Это даже не Пугачевщина, ибо размах не тот. Да и харизматического лидера, подобного Емельяну Ивановичу, среди язычников не нашлось. Поэтому называть все это действо религиозной войной язык не поворачивается.

К примеру, во Франции между католиками и протестантами действительно развернулась грандиозная религиозная война. С полномасштабными полевыми сражениями, осадами городов и замков. Там люди действительно бились за идею. На Руси подобного не было. Как мы убедились, после смерти Владимира князья воевали между собой не за религию, а за власть и земли. В двух мятежах на северо-востоке Руси даже намека нет на то, что волхвы боролись за Старую веру, – одни убийства, грабежи и насилия. В Новгороде волхв, похоже, попытался замутить более серьезное дело, но тоже не задалось. Как показала история, лучший аргумент в споре с такими языческими теоретиками, которые в XI веке сеяли смуту на просторах Руси Великой, – это удар боевого топора. Довод неопровержимый и, что главное, действует моментально.

Что же касается Льва Рудольфовича Прозорова и его трудов, то хочется сказать одно – сколько веревочке ни виться, а правда все одно выйдет на свет. И потому мы закончим эту главу восточной мудростью:

Хоть плут и искушен в искусстве плутовства,

Навряд ли полного добьется торжества.

Глава 7. Битва при Листвене

Киевский князь Ярослав, сын Владимира, тот самый, кого впоследствии далекие потомки назовут Мудрым, вышел победителем из многолетней кровавой бойни, которая бушевала на Руси. «Ярославъ же седе Кыеве, утеръ пота с дружиною своею, показавъ победу и трудъ великъ» (Лаврентьевская летопись). Его противник, князь Святополк, бежал за пределы Русской земли и сгинул в безвестности. Казалось, что в утомленной длительной междоусобице земле наконец-то наступит покой, но не тут-то было! Рано князь пот утер.

В 1020 году замутил смуту племянник Ярослава, полоцкий князь Брячеслав. Неожиданным налетом, «изгоном», он захватил Новгород и дочиста его ограбил. После этого удалец повел свою рать домой, но огромный обоз с нажитым непосильным трудом добром замедлял движение полоцких полков. Барахла было столько, что воинство в буквальном смысле тащилось вдоль дорог, не имея никакой возможности увеличить скорость движения. За что в итоге Брячислав и поплатился. Сделав вынужденную остановку на реке Судоме, он был застигнут врасплох киевскими дружинами под командованием Ярослава. Киевскому князю потребовалось всего семь дней, чтобы собрать войска и догнать супостата. Разгром полочан был полный и безоговорочный. Брячеслав бежал, как заяц, бросив и остатки своих войск, и громадный обоз, и многочисленный полон. Киевляне загнали беглеца в Полоцк. А вот дальше…

«И оттоле призва к себе Ярослав Брячислава и да ему два града, Свяч и Видбеск, и рече ему: «Буди же со мною заодин». Воеваше Брячислав с великим князем Ярославом вся дни живота своего» (Пискаревский летописец). Вот так выглядит эта примечательная запись целиком. Поэтому складывается впечатление, что после полученного внушения племянник с дядюшкой воевали плечом к плечу против разных ворогов. Но некоторые предпочитают выдрать из контекста слова «Воеваше Брячислав с великим князем Ярославом вся дни живота своего», и тогда картина получается другая – родственники бьются друг с другом до тех пор, пока один из них не отдал Богу душу. Каждый волен выбирать тот вариант, который ему больше нравится, но в летописях о других конфликтах между Ярославом и Брячиславом сведений нет.

Вот теперь, вполне возможно, что Ярослав подумал – все! Не с кем больше мечами звенеть, не с кем больше Киев делить. Ан нет! Новая напасть пришла на Русь. И называлась она Мстислав Владимирович, князь Тмутараканский. Младший брат киевского князя.

Сам Мстислав был личностью примечательной и знаковой. Из всех многочисленных потомков Святослава именно он больше всех был похож на своего легендарного деда. И удалью молодецкой, и мастерством ратным, и талантом воинским. А главное, Мстиславу совершенно были чужды алчность и жажда власти. До чужого добра князь был не охоч, но за свое мог и глотку перегрызть, благо имел такую возможность. Киевский князь Владимир отправил сына княжить в далекую Тмутаракань, где тот спокойно правил вплоть до смерти отца и начала братоубийственной войны. В междоусобицу Мстислав не лез, лишь наблюдал издалека, как его родственники режут друг друга.

С одной стороны, от Тмутаракани до Киева не близко, по степям бродят орды печенегов, а потому идти на Русь князю было довольно проблематично. С другой стороны, принимать участие в кровавой заварухе Мстислав не собирался. Ибо выступить в качестве третьей силы Тмутаракань не могла, а поддерживать одну из воющих сторон сын Владимира не хотел. Потому сидел в своем уделе и ждал, чем все на Руси-матушке закончится. И когда на киевский престол уселся Ярослав, а Святополк канул в Лету, Мстислав уверовал, что его ждут перемены к лучшему. И то дело – старший брат наложил лапу на уделы всех погибших братьев, и хотя Мстислав пока ни на что не претендует, но справедливость требует, чтобы Ярослав с ним поделился. Ведь тмутараканский князь такой же сын Владимира, как и нынешний князь киевский.

Стал Мстислав ждать, когда брат вспомнит про него и призовет к себе, дабы вознаградить достойным уделом. Но Ярослав считал, что все с таким трудом добытое принадлежит лишь ему и никому более, а потому, игнорируя Мстислава, занялся устройством своих дел. Посчитав, что тому достаточно и Тмутаракани. По сообщению В.Н. Татищева, «Мстислав посылал к Ярославу, прося у него части в прибавок из уделов братних, которыми тот завладел». Киевский князь отмалчивался. Но младший брат не унимался, а продолжал требовать свою долю. Ярослав поморщился и скрепя сердце дал Мстиславу Муром, бывший удел убитого Глеба, «чем Мстислав не желал быть доволен». Но старшему брату было уже наплевать на пожелания младшего, поскольку он считал, что свой долг перед ним исполнил.

В итоге тмутараканский князь понял, что на Руси ему ничего хорошего не светит. И страшно обиделся. Его настроение очень точно охарактеризовал Н.М. Карамзин: «Сей Князь не захотел уже довольствоваться областию Тмутороканскою, которая, будучи отдалена от России, могла казаться ему печальною ссылкою».

По большому счету, Мстислав не требовал ничего сверхъестественного – на Руси значительно сократилось число князей, произошло перераспределение уделов, а ему не досталось ничего! Пусть он и не принимал участие междоусобице, но он и не поддержал Святополка в его борьбе, что при желании можно легко сделать. А Ярослав это не оценил, да и, похоже, не собирается. Что ж, придется ему о себе напомнить по-другому.

Судя по всему, поход на Киев был решен в 1022 году. Мстислав старался учесть все факторы, но главным было то, что в данный момент он мог совершенно беспрепятственно провести свои полки через степь, поскольку печенеги были наголову разгромлены Ярославом. Битва на Альте окончательно сломала хребет степнякам, и они в страхе откочевали от границ Руси. Чем Мстислав и собирался воспользоваться.

Правда, была одна проблема, которая в случае похода на Русь требовала незамедлительного решения. Дело в том, что, будучи передовым форпостом Руси в столь неспокойном регионе, Тмутаракань периодически оказывалась в конфликте с окрестными народами – ясами и касогами. А потому Мстиславу требовалось отбить у них охоту нападать на город, когда он с дружиной уйдет на Русь. Тщательно все взвесив, князь выступил в поход на касогов.

В русских летописях ясами называли аланов, а под касогами подразумевали адыгов, которых Аль-Масуди называет «люди из страны кашаков». О них же упоминал и византийский базилевс Константин Багрянвародный в своем трактате «Об управлении Империей». Вот что в нем говорится: «Выше Зихии лежит страна, именуемая Папагия, выше страны Папагии – страна по названию Касахия, выше Касахии находятся Кавказские горы, а выше этих гор – страна Алания». Касоги – народ храбрый и воинственный, бойцы умелые и свирепые, недаром после Восточного похода Святослава немалое их число пришло в Киев, а потом сражалось под стягом легендарного князя. Все это Мстислав знал, а потому и приготовился к предстоящей войне очень серьезно.

Однако слухи о походе тмутараканской дружины достигли и касогов. Их князь Редедя, человек огромной силы и редкой храбрости, быстро собрал своих воинов и вышел навстречу Мстиславу. Две рати встретились. Редедя решил дело до массового кровопролития не доводить, а предложил Мстиславу встретиться в поединке один на один. Причем решить спор не оружием, а борьбой: «боротися намъ не оружиемъ, но собою» (Никоновская летопись). «Да аще одолееши ты, то возмеши именье мое, и жену мою, и дети мое, и землю мою. Аще ли азъ одолею, то възму твое все» (Лаврентьевская летопись).

Касожский князь был настолько уверен в себе, что и мысли не допускал о возможном поражении. Иначе бы никогда не предложил такой вариант.

С Мстиславом все обстояло иначе. В.Н. Татищев конкретно пишет о том, что князь не сразу принял вызов: «Мстислав, поскольку не был легкомыслен, взял себе на рассуждение до утра и хотел к нему отповедь прислать». Ставки в предстоящем поединке были очень высоки. Мстислав ставил на кон не только Тмутараканское княжество, но и поход на Русь. В случае поражения все бы пошло прахом. Но был и резон принять вызов Редеди. В преддверии войны с Ярославом Мстислав не хотел ослаблять свою дружину лишними потерями. Князь решился: «И хотя ведал, что Редедя силен, но сам весьма понадеялся на умение и силу, так как его с молодости никто побороть не мог» (В. Н. Татищев).

Наутро вновь войско касогов и русская дружина встали друг против друга. Мстислав видел, как из вражеских рядов вышел Редедя и не спеша пошел к месту поединка. Князь сбросил с плеч корзно, снял позолоченный шелом и, стащив кольчугу, двинулся навстречу противнику. Два богатыря сблизились. Высокий и широкоплечий Мстислав казался маленьким по сравнению с касожским великаном, который издалека был похож на скалу. Но князь рассчитывал не столько на свою силу, сколько на опыт и ратное мастерство. Он отметил для себя то, что его соперник подзаплыл жирком и будет не столь подвижен. А раз так, то этим нужно воспользоваться.

В следующий момент поединщики бросились вперед и сжали друг друга в смертельных объятиях.

Русские и касоги наблюдали, как их предводители, сцепившись изо всех сил, пытались повалить один другого на землю. Каблуками сапог они взрыхлили вокруг себя землю, ломали и душили друг друга, но силы были равны. Затем Редедя стал одолевать, казалось, еще чуть-чуть – и он сомнет Мстислава, когда все внезапно закончилось. Никто и глазом моргнуть не успел, как князь неожиданно приподнял супротивника и со всей силы ударил о землю. Касог растянулся во весь свой исполинский рост и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, подобно выброшенной на берег рыбе, судорожно хватая ртом воздух. Мстислав несколько секунд стоял над поверженным врагом, а затем придавил ему коленкой грудь и, вытащив из-за голенища сапога нож, вонзил его в сердце Редеди.

Победный клич прокатился над рядами княжеской дружины, а ряды касогов застыли в скорбном молчании. Затем вперед вышли военачальники Редеди и направились к Мстиславу, чтобы обсудить условия сдачи. «И шедъ в землю его, взя все именье его, и жену его и дети его, и дань възложи на касогы. И пришедъ Тьмутороканю, заложи церковь святыя Богородица, и созда ю, яже стоить и до сего дне Тьмуторокани» – так подвел итоги похода летописец.

Буквально несколько слов о самом поединке. Читая летописные свидетельства об этом достопамятном бое, невольно может создаться впечатление, что Мстислав нарушил условия соглашения и использовал нож. Ведь, согласно письменным источникам, Редедя конкретно сказал: «Не оружьем ся бьеве, но борьбою» (Лаврентьевская летопись). А здесь…

Но это будет далеко не так. Недаром ВСЕ летописцы отметят, что нож князь пустил в дело лишь после того, как поверг противника – «удари имь о землю». Все, победа! А то, что Мстислав добил затем побежденного, то это было уже его право, вполне возможно, что подобный финал подразумевали и местные обычаи. Ведь если бы было все по-другому и тмутараканский князь совершил подлость, то касоги бы никогда ему не подчинились и уж тем более не сражались затем в рядах его дружины против Ярослава. Да и автор «Слова о полку Игореве» вряд ли бы увековечил этот поединок, если бы он произошел вопреки законам чести:

И трубила славу Ярославу.

Пела древний киевский престол,

Поединок славила старинный,

Где Мстислав Редедю заколол

Перед всей касожскою дружиной,

На следующий год Мстислав повел свою рать на Киев. Причем вел не только свою дружину, но и отряды хазар и касогов – «Поиде Мьстиславъ на Ярослава с козары и съ касогы» (Лаврентьевская летопись). И если по поводу касогов все ясно – после смерти Редеди они оказались в зависимости от Тмутаракани, то про хазар следует сделать небольшое пояснение. Дело в том, что после того, как князь Святослав разгромил Хазарский каганат и занял Тмутаракань (Таматарха, Самкерц), местная элита морем бежала в Дунайскую Болгарию. Но местное население: купцы, ремесленники, моряки, пастухи, жители окрестных сел и деревень – осталось на месте. Навербовать среди них охочих людей, желающих за чужой счет поправить свое финансовое положение, было не сложно. Мстислав слыл за удачливого военачальника, и это тоже привлекало под его стяг немало народу. В итоге Юг пошел против Севера.

Есть большая вероятность того, что, выступая в поход, князь знал о том, что Ярослава в Киеве нет, что его старший брат находится в Новгороде. Поэтому Мстислав решил сразу взять быка за рога и пошел прямо на Киев. Совершив стремительный марш-бросок через степи, тмутараканские полки оказались у ворот столицы. Князь потребовал впустить его в город, но получил от ворот поворот – киевляне, которые досыта нахлебались от княжеских усобиц, не желали больше связываться с разными претендентами на престол. Есть у них свой князь Ярослав, и ладно, другого не надо. Знали жители города, что даже если они и впустят сейчас Мстислава, то Ярослав вернется обязательно, и не один, а с варягами и новгородцами. Несколько раз киевляне подобную картину уже наблюдали.

Тмутараканский князь был для них никто, и звали его никак. Пусть возвращается туда, откуда пришел, им до него дела нет.

Что же касается Мстислава, то, внимательно изучив укрепления Киева, он пришел к неутешительному выводу о том, что для штурма такого огромного города у него просто не хватит сил. А потому, не желая терять в бесполезной осаде своих бойцов, он отступил от столицы, переправился на левый берег Днепра и занял Чернигов. Судя по всему, черниговцы совсем не возражали против такого расклада, поскольку на следующий год они с оружием в руках выступят на его стороне.

Как показали дальнейшие события, момент для нападения на своего брата Мстислав выбрал идеально. Если даже Ярослав и хотел сразу выступить против мятежника, то у него ничего не получилось. В Суздальской земле полыхнул мятеж, спровоцированный голодом в регионе, а народным недовольством уже воспользовались волхвы. Бунт бытовой перерастал в бунт религиозный. Киевский князь быстро оценил исходящую от мятежа опасность и лично возглавил карательную экспедицию. Действовал Ярослав в своем стиле, быстро и жестко: «изъимавъ волхвы, расточи, а другыя показни» (Лаврентьевская летопись). Проблема голода была решена благодаря Волжской Болгарии: «идоша по Волзе вси людье в Болгары, и привезоша жито, и тако ожиша» (Лаврентьевская летопись).

И лишь только после того, как на Суздальщине нормализовалась обстановка, Ярослав вернулся в Новгород и смог сосредоточить свое внимание на младшем брате. Однозначно, что, пока киевский князь решал проблемы на северо-востоке страны, его люди ходили к Чернигову и выясняли обстановку. Ярослав был не из тех людей, что действуют наобум, он придерживался другого жизненного кредо – семь раз отмерь, один отрежь. Тщательно проанализировав сложившуюся ситуацию, князь пришел к выводу, что опасность очень велика, а потому и требует экстраординарных решений. Ярослав решил пойти проторенной дорогой и, тряхнув казной, нанять тех, кто дважды оказал ему серьезную помощь в борьбе с князем Святополком, – варягов.

Люди князя отправились за море. Ярослава скандинавы знали хорошо, благо он по жене приходился родственником шведскому королю. С другой стороны, он не раз и не два пользовался услугами норманнов, а потому можно не удивляться тому, что в скором времени к пристаням на Волхове причалили драккары и грозные северные воины вновь появились в Новгороде. Ярл Якун, которого В.Н. Татищев называет князем финляндским, а летописи – «князем варяжским», привел свою дружину на зов Ярослава. Варяг был личностью примечательной: «Сей витязь Скандинавский носил на больных глазах шитую золотом луду или повязку; едва мог видеть, но еще любил войну и битвы» (Н. М. Карамзин). О том же свидетельствует и Василий Никитич: «Оный был глазами слаб, потому имел завеску, золотом расшитую, на глазах». С.М. Соловьев, очевидно исходя из сообщения Густынской летописи, дает слову «луда» несколько иное толкование, считая, что это была верхняя одежда.

Впрочем, информация о «золотой луде» присутствует во всех летописях, которые рассказывают об этих судьбоносных событиях.

Однако Н.П. Ламбин в своей работе «О слепоте Якуна и его златотканой луде», вышедшей в 1858 году, делает довольно интересное наблюдение. Николай Петрович считал, что слово «слѣпъ» появилось в результате ошибки переписчика и с тех пор пошло гулять по летописям. Правильное прочтение «сь лѣпъ» – красив. Прямо как в известном кино: «Красота-то какая! Лепота!» Так же как и С.М. Соловьев, он считал, что «луда» есть верхняя одежда, а не повязка. Каждый волн выбрать ту версию, которая ему больше нравится. Но вернемся в Новгород.

С прибытием дружины Якуна Ярослав посчитал, что готов к встрече с младшим братом, и выступил в поход. В Киев он решил не заходить, сразу повел полки на Чернигов. Это может свидетельствовать только об одном – Ярослав был уверен в победе и не собирался вести против Мстислава киевские полки. Варяги его еще ни разу не подводили в бою, будь против них хоть дружина Святополка, хоть печенеги, хоть полоцкий князь Брячеслав.

Но и Мстислав не собирался отсиживаться за крепостными валами Чернигова, а, как и положено отважному воину, решил встретить брата в чистом поле. Помимо собственно княжеской дружины, касогов и хазар, на его стороне выступили и черниговцы.

Северская земля признала Мстислава своим князем и теперь была готова его защитить.

Осенней ночью 1024 года противники встретились у Листвена.

В наши дни исследователи отождествляют его с селом Малый Листвен Репкинского района Черниговской области. Скорее всего, так оно и есть, поскольку именно этот населенный пункт прикрывал Чернигов с севера и лежал на пути рати Ярослава. Спускаясь по Днепру, северные полки могли покинуть ладьи севернее Любеча и двинуться прямо на столицу Северской земли. Навстречу им вышел Мстислав.

…Яркая вспышка молнии прорезала ночную мглу, и оглушительный раскат грома прокатился над землей. Дождь лил как из ведра, водяные струи яростно хлестали с небес, словно хотели залить все живое на грешной земле. Мстислав носился на коне вдоль строя своих полков, тяжелый намокший плащ не защищал от низвергающихся потоков воды, но князь на непогоду внимания не обращал. Разведчики донесли, что враг приближается, и надо было успеть выстроить к бою рать. От своих людей Мстислав уже знал, как расположил свои полки Ярослав, а потому и хотел сделать все возможное, чтобы спутать планы брата.

В центре боевых построений киевский князь поставил главную ударную силу – варяжскую дружину Якуна, а фланги прикрыл своими гриднями и новгородским полком. Мстислав, наоборот, в центре поставил черниговское ополчение, а свои лучшие войска – дружину, касогов и хазар – развернул на флангах. Закончив построение, черниговский князь указал мечом в сторону надвигающейся громады северных полков и повел свою рать в атаку.

Дождь продолжал хлестать, а молнии как ножом резали черный небосвод. Удары грома заглушали топот тысяч ног по раскисшей земле. Вот впереди появилась сомкнутая стена варяжских щитов. Скандинавы шли тесным строем, плечом к плечу. Над рядами варягов проревел боевой рог, и на черниговские ряды покатилась, ощетинившись железным ежом, лавина бойцов Якуна. Мстислав, в свою очередь, велел трубить атаку и, пришпорив коня, повел своих гридней против дружинников Ярослава. Две волны столкнулись на середине поля, и началась рукопашная.

Для варягов война не была чем-то необычным, это была их работа, и делали они ее очень хорошо. Они крушили все, что стояло у них на пути. Под их ударами черниговцы валились в грязь, кто-то бухался на колени, моля о пощаде, но скандинавы, в которых вселился могучий дух кровожадного Одина, секли своих противников мечами, кололи копьями, рубили боевыми топорами. Молнии освещали их мокрые от дождя и красные от натуги лица, перекошенные злостью. Они опьянели от схватки, и даже холодные водные струи не могли погасить воинственный огонь, что пылал в их сердцах. Ратники Мстислава пытались держать строй, но варяги медленно оттесняли северян своими большими щитами, шаг за шагом продвигаясь вперед.

Видя, что еще немного – и центр его рати будет прорван, Мстислав решил рискнуть. Выведя из боя часть своих гридней, он повел их в новую атаку и ударил во фланг наступающей дружине Якуна. Это был момент, когда битва достигла своего апогея. Гридни Мстислава бросали своих коней на варяжские щиты и ломали монолитный строй скандинавов. Привстав на стременах, били наемников кистенями и булавами. Но скандинавам было не привыкать. Они отчаянно отбивались от наседающих всадников, теснее смыкали разорванные ряды, а на место убитого бойца из задних шеренг выходил новый воин.

Мстислав, показывая пример мужества, рубился изо всех сил, увлекая гридней за собой. Он прекрасно понимал, что именно здесь решается судьба битвы. Если разбить варягов, хребет вражеского войска будет сломан. И князь во главе конного клина продолжал все глубже и глубже вгрызаться в боевые порядки викингов. Шлем был сброшен, рыжие мокрые волосы облепили лоб. Красивый, мощный, яростный, он приковывал к себе внимание как своих бойцов, так и чужих. В блеске молний он выглядел витязем, вышедшим из легенды.

Своими решительными действиями он отвлек викингов, чем спас черниговцев от разгрома и позора, дав им возможность передохнуть и перестроиться.

Теперь и северяне навалились на варягов с фронта, и монолит строя наемников пошел трещинами, а затем и вовсе посыпался. Не выдержав длительного и слаженного натиска с двух сторон, наемники обратились в бегство. Бежал ярл Якун, бежал князь Ярослав.

Но Мстислав их не преследовал, а повел свою дружину на новгородский полк и решительным ударом смял его. Теперь бегство врагов стало всеобщим.

Победа была полная. Можно было развить успех, но черниговский князь запретил преследование – в темноте и в непогоду это было очень опасно. Битва при Листвене закончилась. Юг победил Север.

В отличие от многих сражений этой эпохи, можно сказать, что ход данной битвы освещен в письменных источниках достаточно подробно. Во-первых, в летописи более-менее точно указано расположение полков: «Мьстиславъ же с вечера исполчивъ дружину, и постави северъ в чело противу варягомъ, а сам ста с дружиною своего по крилома» (Лаврентьевская летопись). Об этом же пишет и Н.М. Карамзин: «поставил Северян или Черниговцев в средине, а любимую дружину свою на правом и левом крыле». Также летописец обратил особое внимание на погодные условия, он несколько раз заостряет на этом моменте внимание читателей: «И бывши нощи, бысть тма, молонья, и громъ, и дождь» (Лаврентьевская летопись). Мотив ночной грозы проходит через все описание битвы: «И бысть сеча зла и страшна, яко посветяше молния, тако блещащесия оружия их; и елико же молния осветяшее, толико мечи видяху; и тако друг друга убивааше, и бе гроза велика и сеча силна» (Пискаревский летописец).

Четко прописано, что и Мстислав и Ярослав начали наступление практически одновременно: «И рече Мьстиславъ дружине своей: Поидемъ на ня. И поиде Мьстиславъ и Ярославъ противу собе» (Лаврентьевская летопись). Очень примечательно, как летописец отметил ратное мастерство скандинавов: «И сьступишася в чело севера с варяги, и трудишася варяги, секуще северу» (Лаврентьевская летопись). Наемники не сражаются, они просто делают свою работу, можно сказать, трудятся не покладая рук. Занимаются любимым делом. О том, что происходило на флангах, нам сообщает В.Н. Татищев: «Крылья же оба, крепко бившись, долго один другого нисколько смять не могли».

Мы видим, как произошло лобовое столкновение двух армий, где исход битвы во многом зависел от умения полководца ориентироваться в быстро меняющейся обстановке. Черниговскому князю это удалось лучше. Исход боя решил удар дружины Мстислава во фланг варягам: «И посемъ наступи Мстиславъ со дружиною своею и нача сечи варяги» (Лаврентьевская летопись). Вполне возможно, что князю удалось вывести часть своих гридней из боя и повести их в атаку на вражеский центр только потому, что ночь и непогода скрыли от противника этот его маневр. В другой ситуации номер мог и не пройти.

Поражение варягов лучшей части войска Ярослава решило исход противостояния: «И когда Мстислав смял варягов, напал на новгородцев и оных немедленно разбил» (В. Н. Татищев). После этого все стало ясно: «Видев же князь велики Ярослав, яко побеждаем, побеже с Якуном, князем варяжьским» (Пискаревский летописец). Причем все летописцы единодушно отмечают факт потери ярлом своей золотой повязки: «И Якун же ту отбежа луды своея златыя. И тако победи Мстислав великаго князя Ярослава и Якуна. Ярослав же приде к Новугороду, а Якун иде за море, тамо и умре» (Пискаревский летописец).

Как видим, поражение Ярослава было полным, но что удивительно, он не побежал в Киев, до которого было гораздо ближе, а снова рванул в Новгород. Произошло это, скорее всего, потому, что князь еще не чувствовал себя в столице Руси достаточно уверенно и, невзирая на то, что киевляне отвергли Мстислава, проявил осторожность. Он вновь отступил на север, а Киевом стал управлять через наместников.

Что же касается Мстислава, то летописи до несли до нас его слова, которые он сказал наутро после битвы, объезжая поле боя: «Кто сему не рад? Лежит северник, а се варяг, а мои люди целы» (Пискаревский летописец). Достаточно цинично, но зато полностью соответствует желаниям князя. И действительно, подставив черниговцев под первый и самый страшный натиск варягов, Мстислав ими сознательно пожертвовал. Но решающий удар наносили его гридни, которых князь старался беречь. Ведь без дружины он – никто.

В Северской земле Мстислав княжил совсем недавно, и верные люди ему были ой как нужны, и потому губить их в битве он не хотел. Чувствуя шаткость своего положения, младший брат отправил гонцов к Ярославу: «Сяди в своемь Кыеве: ты еси старейшей братъ, а мне буди си сторона» (Лаврентьевская летопись).

Что здесь можно сказать?

Только то, что Мстислав проявил мудрость и благородство. Он не стал замахиваться на киевский стол, а удовольствовался только тем, что, как считал, принадлежит ему по праву. Признал старшинство Ярослава. Не стал раскручивать маховик очередной кровавой междоусобицы. Просто предложил разделить земли по Днепру, что в данной ситуации явилось наиболее приемлемым решением.

Что примечательно, Ярославу тоже хватило ума признать существующее положение дел. Он принял предложение младшего брата, но в Киев так и не возвратился, продолжая пребывать в Новгороде и не спеша собирая новую рать. И лишь на следующий год Ярослав прибыл с новгородскими полками в Киев, а затем встретился с Мстиславом в Городце, где они и закрепили официально свое соглашение.

Земли к востоку от Днепра отошли к Мстиславу, к западу – Ярославу. «С тех пор прекратилось междоусобие и мятеж, и была совершенная тишина в земле Русской» (В. Н. Татищев).

Осталось сказать немногое. Урегулировав отношения между собой, братья жили дружно. В 1031 году они совершили большой совместный поход против ляхов и вернули назад Червенские города, которые во время войны Ярослава со Святополком захватил толстяк Болеслав. В 1033 году умирает единственный сын Мстислава Евстафий, а в 1036-м, внезапно разболевшись на охоте, отошел в иной мир и сам черниговский князь. Летописец дал ему очень лестную характеристику: «Бе же убо Мстислав дебел телом, лицем чермен, великима очима, на рати храбр и милостив, а бояря и вой любя повелику, имения не щядяше, пития ни ядения не браняше» (Пискаревский летописец). Не каждый князь подобного отзыва удостаивался!

Что же касается Ярослава, то теперь он собрал под свою руку всю страну: «И бысть самовластець Русьстей земли» (Лаврентьевская летопись).

Глава 8. Храбрый, Жестокий, Суровый

Эпоха викингов подходила к концу. Все меньше появлялось их на русских просторах. Харальд стал последним настоящим, эпическим героем безвозвратно уходящей в прошлое эпохи викингов. Последним, кто сыграл заметную роль в отношениях Руси и норманнов.

Наступало время, когда некогда вездесущие и грозные морские разбойники постепенно стали превращаться в практичных купцов-мореходов. В тех, кого еще совсем недавно они предпочитали грабить и предавать смерти.

Судьба Харальда была лебединой песней всех викингов. На его примере она как бы ставила яркую точку на этой суровой и героической эпохе. И кандидат на эту роль будто выбран был не случайно.

Харальд – фигура примечательная во многих смыслах. И если жизнь Вещего Олега напоминала трагедию, то Харальда – приключенческий роман.

Свое прозвище Сигурдарзона, что в переводе означает «Суровый», норвежский конунг Харальд Хардрада получил еще при жизни. Другие два его не менее подходящие прозвища были Грозный и Жестокий. Возможно, кто-то скажет, что все это синонимы, но они как нельзя лучше подчеркивают внутреннюю сущность воина, на чью долю выпало огромное количество испытаний и приключений. Человека, с которым судьба часто обходилась неласково, но который никогда не сворачивал со своей, один раз выбранной дороги.

В русской истории Харальд практически не оставил следа, ибо основная его деятельность проходила за пределами границ Руси, но зато ему удалось породниться с правящей династией этой страны. Для кого-то это было бы совсем не сложно. Простой политический договор, скрепленный взаимной выгодой, и все. Но Харальду пришлось добиваться этого союза потом и кровью. Даже, возможно, больше кровью, ибо ее на этом пути было пролито огромное количество.

Но давайте обо всем по порядку.

Харальд, сын Сигурда Свиньи, был сводным братом конунга Норвегии Олава Святого, которого тогда именовали не иначе как Олав Толстый. У этого самого Олава возникли определенные разногласия с датским королем Кнутом. Дело закончилось грандиозным побоищем, в котором обе стороны выставили по максимуму своих бойцов. Скорее всего, это и было первое сражение, в котором Харальд принимал участие вместе со своим отцом. По крайней мере первое зафиксированное. Харальду на ту пору исполнилось лишь пятнадцать лет.

Казалось бы, на ту пору он был еще совсем подростком. Но даже тогда он уже выделялся среди своих сверстников.

Вот какое описание внешности Харальда передают нам его современники.

Конунг был хорош собой и статен. У него были светлые волосы, светлая борода, длинные усы, и одна его бровь была немного выше другой. У него были длинные руки и ноги, но он был хорошо сложен. Король Харальд III Суровый был пяти локтей ростом, то есть порядка 225 см. Насчет роста современники немного погорячились. Но верно и то, что Харальд горой возвышался над своими соратниками. Он скорее напоминал Арвидаса Сабониса, или Шакила О’Нила, если будет уместно такое сравнение. Особенно если учесть, что рост Сабониса 222 см, а Шакил и того меньше – «всего» 216. Так что Харальд своим ростом и статью должен был превзойти двух легендарных баскетбольных центровых.

В 15 лет это был высоченный парень, с крепкими руками от постоянных упражнений с оружием и широкой, как дверь, спиной, развитой греблей на веслах. Со временем Харальд еще вырастет и окрепнет, превратившись в живую и смертельную боевую башню, но и сейчас уже, по его мнению, он был готов и к подвигам и сражениям.

Отец считал так же. Он с юности готовил сына к боям и походам. В то время междоусобицы пылали не только на Руси. Норвегия не была исключением, там тоже клан шел на клан. А тут выпал такой случай. На карте стояла судьба всей Норвегии, разве юному Харальду можно было оставаться в стороне!

Началось вторжение короля Кнуда Великого, который вдобавок к Дании и Англии решил присоединить еще и Норвегию.

Решающая битва между двумя враждующими сторонами произошла при Стикльстаде (Стикластадире) в 1030 году. Олав потерпел сокрушительное поражение от Кнута, и Норвегия на короткое время стала частью Датской империи. Олаф был убит, отец Харальда – тоже.

Войско побежденных бежало с поля боя, вместе со всеми был вынужден бежать и Харальд. В первом же своем сражении он получил серьезную рану. Регнвальд, сын Бруси, один из викингов, вытащил раненого Харальда из битвы и привел к одному бонду, который жил в лесу вдали от людей, и тем спас ему жизнь. Там лечили Харальда, пока он не поправился.

Победители, как это и полагается, вылавливали проигравших и тут же убивали на месте. Таковы были суровые законы тех времен. В этой охоте юный Харальд мог стать особо ценным призом.

Молодой растущий организм сдюжил. В этом возрасте восстановление происходит намного быстрее. И на Харальде все зажило как на собаке. Однако оставаться дальше на родине ему было нельзя. Выходец из королевской семьи, имевший все права на престол, он имел к тому же слишком заметную внешность. Любой из данов, убивших принца, получил бы за его голову хорошие деньги. Укрываться в доме бондов, даже в такой глуши, значило подвергнуть опасности и их жизни, к тому же Харальд был не так воспитан, чтобы всю жизнь прятаться и жить в бегах. Он предпочел добровольное изгнание. Залечившему свои раны юному викингу пришлось бежать из отечества.

Как только он смог носить оружие, сын бонда переправил его дальше в Швецию. Они ехали вдвоем, избегая больших дорог, пробираясь по возможности лесами, двигаясь чаще всего ночью. Сын бонда не знал, кого он ведет.

Добравшись таким образом до Хельсингьяла, они уже могли вздохнуть с облегчением. К тому же здесь им улыбнулась удача, которая и потом так часто способствовала Харальду. Он повстречал ярла Регнвальда, сына Бруси, того самого, что спас его в битве и многих других людей Олава, которые остались живы после побоища. Они пробыли там зиму, но пришла весна, и нужно что-то было делать дальше. Тем более что опытные и вооруженные люди были у Харальда под рукой.

Это была хорошая дружина, но ее было мало для того, чтобы вернуть себе власть над страной, да и вообще для того, чтобы тягаться с Кнудом. Поэтому планы Харальда оставались неизменны. Оставалось лишь решить, куда им плыть. Вариантов было не так уж и много. Самым простым было идти на Русь. Во-первых, это не далеко. Во-вторых, русский конунг Ярицлейв (Ярослав) ценил и уважал викингов, сам часто обращался к ним за помощью и постоянно набирал новых бойцов среди скандинавов. Вдобавок князь был женат на шведке. Лучше было идти на службу туда, где твой меч будет оценен и может пригодиться, а дальше будет видно. В-третьих, сын Регнвальда уже служил Ярославу, а значит, трудностей с тем, что их примут, не предвиделось. Тем более что именно в Новгороде можно было встретить много соотечественников.

Так что долго мудрствовать не пришлось.

На следующую весну викинги снарядили свои корабли и летом отплыли на восток в Гардарику к конунгу Ярицлейву, т. е. на Русь к князю-батюшке Ярославу Мудрому.

Конунг Ярицлейв хорошо принял Харальда с его людьми. Время было тяжелое. Ярославу нужны были отважные бойцы. Отряд Харальда был как нельзя кстати. Так, в 1031 году юный Харальд в составе варяжской дружины поступает на службу к киевскому князю Ярославу Мудрому.

Дальше, как нам известно из саг: «Сделался тогда Харальд хевдингом над людьми конунга, охранявшими страну…»

В знак того, что Ярослав оценил происхождение Харальда, он поставил его предводителем над людьми, которые охраняли страну. Это было сделано отнюдь не за заслуги, ибо таковых еще не было. Это был лишь аванс молодому конунгу и его крови. Вместе с ним и скорее всего на равной должности служил и прибывший на Русь значительно раньше Харальда сын ярла Регнвальда Эйлив.

Как вы помните, у Ярослава викинги долго без дела не сидели, и не успел Харальд обосноваться, как пришлось выступать в поход, отрабатывать свое содержание. Он участвует в походе против польского короля. По сведениям скандинавских саг, норвежский принц является со руководителем войска. Но это лишь по сведениям саг, ибо кто на Руси доверит руководство в столь серьезном деле почти ребенку. Однако руководить своими бойцами, видимо, более опытный Эйлив ему все же порой доверял. Именно на поляках Харальд получал воинский опыт. Учился всему, что могло ему пригодиться в жизни. Ведь, будучи выходцем из семьи, имеющей право на корону, он видел свое будущее на военном поприще. Его терзала неуемная жажда военной добычи, славы и власти. Что характерно для юности.

Кстати, развит не по годам Харальд был не только физически. Находясь при дворе Ярослава, он не только участвовал в войнах, но и нашел время крепко обдумать будущее. Время показало, что выбор, сделанный 19-летним юнцом, был на редкость взрослым и правильным.

Вскоре ему предстояло покинуть Русь.

Отсюда начинается легендарная любовная история, воспетая Харальдом в своих висах и уже потом подхваченная поэтами и писателями разных стран и времен.

Харальд и Елизавета. Точнее, Олисава.

Викинг, наемник, бесприютный скиталец без гроша и отчизны, изгнанник из родных земель и княжеская дочь. Дочь человека, который после длительного кровопролития, находясь в крайне тяжелой ситуации, стал единственным правителем такой огромной и могучей страны, какой была Русь.

Казалось, расстояние между ними безмерно, а любовь их безгранична. Разве есть лучше тема для баллад. Сам Харальд приложил к этому руку. Не зря каждый викинг, особенно вождь, должен был быть еще немного поэтом, чтобы самому прославлять свои подвиги. Приведем лишь отрывок из своеобразного творчества, приписываемого этому неординарному и разностороннему человеку. Песнь Харальда Смелого (XII век) Норвежская баллада:

Вокруг Сицилийских я плыл берегов,

Оружие наше блистало.

Мой черный дракон, преисполнен бойцов,

Стремил достающее жало.

Валы рассекая средь ночи и дня,

Все взять я хотел своенравно.

Но Русская дева отвергла меня.

Дальше все в точно таком же духе.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца и бутылка рому.

Нормальная лирическая пиратская песня. Варяжский конунг воспел свою любовь в веках. Так и пошла легенда с тех самых пор гулять по свету, прижилась, пустила корни. Теперь нередко можно наткнуться на такой пассаж о Харальде Суровом:

«Он отправился на восток и служил при дворе русского князя Ярослава. Харальд был высоким красавцем, и дочь Великого князя, видимо, его полюбила. Ярославу это не понравилось, и Харальду пришлось поспешно уехать. Он отправился на юг в Константинополь, столицу Византийской империи».

Или:

«Русь Харальду пришлось вскоре покинуть по двум причинам. Во-первых, здесь существовали строгие правила поведения для воинов. Во-вторых, молодой викинг влюбился в княжескую дочь Елизавету, но прав на ее руку рядовой наемник не имел».

Строгие правила для поведения воинов на Руси действительно существовали, и даже такому норовистому норманну приходилось их соблюдать. Но это уже мелочи. В Византийской гвардии, куда вскоре отправился Харальд, порядки были не менее строгими, и соблюдать их приходилось неукоснительно. Однако он справился.

Нас больше интересует основной пункт. Пункт номер два – любовный. Ведь это многие считают краеугольным камнем.

На самом деле все было совсем не так. Мы уже говорили, что надеяться только на саги и висы нельзя, иначе положение, в которое можно попасть благодаря такой доверчивости, будет весьма забавным. Викинги умеют рассказывать!

Итак, целых три года Харальд служил в дружине русского князя. Все это время он не только мечом махал во славу своего нанимателя, но и крепко думал о будущем. Прикидывал. Размышлял. У Ярослава было чему поучиться, а молодого викинга князь, видимо, держал при себе. Во-вторых, Харальд сам был королевских кровей и тоже задумывал вернуть свое королевство. Без поддержки это было невозможно. И молодой викинг придумал, как решить свои проблемы разом.

Для этого ему было нужно жениться, то есть сделать то, что делали для решения своих проблем русские князья. И если русские искали поддержку среди варягов и викингов, то Харальд решил развернуть этот вектор в иную сторону. Теперь Русь была такой громадой и имела такой авторитет, что мало кто мог ее противостоять. А уж считаться с ней просто обязан был каждый.

Нынешний правитель, киевский князь Ярослав Мудрый, предпочитал жениться на скандинавках. О первой жене, норвежке, не известно практически ничего. Второй женой Ярослава Мудрого стала Ингигерда, дочь шведского короля. Итогом этого счастливого брака явилось 6 сыновей и 3 дочери.

Ярослав был очень мудрым и хитрым политиком. Своих дочерей он выдал замуж удачно для себя и выгодно для своей страны. Учитывая политические особенности текущего момента. Старшая дочь, Анастасия, станет в недалеком будущем королевой Венгрии. Младшая, самая известная, Анна, останется в истории как «Ярославна, королева Франции».

Мы же поговорим о средней дочери, которую звали, по однимданным – Елизавета, по другим – Олисава.

«У конунга Ярицлейва и княгини Ингигерд была дочь, которую звали Элисабет, норманны называют ее Эллисив».

Как это ни странно, но дочь русского князя Ярослава Мудрого известна только по исландским сагам, где она носит имя Эллисив (Ellisif), или Элисабет (Elisabeth), поэтому у нас чаще всего она встречается под именем Елизавета. С другой стороны, как только княжна покинула родительский кров и Русь, она просто перестала интересовать наших летописцев, у которых и без нее хватало, о чем писать в летописях.

Девочке едва только исполнилось 6 лет, когда при отцовском дворе появился 16-летний Харальд Сигурдсон. Вполне возможно, что барышни в таком юном возрасте ужасно влюбчивы, и, конечно, такой огромный и симпатичный варяг не мог остаться незамеченным в Киеве. Но это все же были совсем не те чувства, в которых нас пытаются уверить романисты. Что же касается самого Харальда, то двухметровый верзила вряд ли полыхнул страстью при виде, пусть и златовласой, пигалицы княжеского рода. Его больше заботили совсем иные вопросы. Так что, несмотря на свой возраст, уже вполне годный для первой любви, крепкой и трогательной, вряд ли сын норвежского конунга подумал: «Разве сердце отдать не вправе я той, что с солнцем обручена?» Нет. Сейчас его куда больше интересовал батюшка этой юной дамы да служба. И если особы женского пола не обходились без внимания гиганта, то все они были на порядок старше и опытнее малолетней принцессы. Пусть любой вспомнит себя. Кто же в десятом классе обращал свое внимание на дошкольниц, пропуская мимо сверстниц, да еще млел от их девчачьего вида, строча стихи в тетрадку.

Рассмотрим ситуацию под другим углом, где все намного банальнее и проще.

Три года Харальд находился на службе у Ярослава. Он окреп, возмужал, стал уже не безусым юнцом, а практически настоящим вожаком для своих людей. Вошел в возраст. К этому же времени Ярослав разбил всех своих врагов, и содержать дорогостоящих варягов, тем более что только один отряд Харальда насчитывал около 500 человек, ему было без надобности. Против кого ему было их применить? Значит, и доходы состоящих на службе варягов сокращались. К тому же Харальд хотел большего. Он уже видел и не раз слышал, как и каким образом возвращаются королевства. А это было то, чего он больше всего хотел. Поэтому, оценив ситуацию трезво, по-взрослому, норвежский принц обратился к Ярославу с просьбой выдать за него среднюю дочь князя, который на тот момент исполнилось лишь 9 лет.

Что мог ответить на это Ярослав?

А Ярослав не зря получил от потомков прозвище Мудрый, своим ответом он и в этот раз подтвердил это свое прозвание. Отказывать норманну сразу, тем более что тот был королевских кровей, Ярослав не собирался. К тому же, как доносят до нас саги, Харальд за время службы у Ярослава «совершил много подвигов, и за это конунг его высоко ценил».

Такой брак не унизил бы мудрого князя в глазах общественности. Единственным препятствием здесь было отсутствие у Харальда своего государства. Место, где он мог править лично и куда мог привезти жену царских кровей. Финансировать целиком реставрацию Харальда на троне и встревать еще в одну войну, но уже в Скандинавии, Ярослав тоже не горел желанием. Поэтому он рассудил мудро: «У меня на службе ты уже ничего не заработаешь для своих глобальных целей. Езжай, ищи деньги, а когда все будет, когда будешь готов финансово и физически отвоевать родительский стол, я тебе помогу, а дочь отдам в жены. В жены королю».

Если Харальд добивался своего, то этот брак становился на редкость удачным для обеих сторон. Ярослав получал надежного союзника в Скандинавии, где мог в случае необходимости беспрепятственно вербовать наемников. Харальд же получал замечательного тестя, при котором не каждый сунется в Норвегию, понимая, что за дочуркой стоит такая дружина, что устоять с ней в схватке не каждому викингу по силам. А нужно будет, то таких богатырей приплывет без счета, благо дело, Новгород, под рукой.

Все хорошо. Оставалась малость. Добыть средства и вернуть трон.

Что касается дочери, то она еще могла подождать. Время у ней было. Девять лет еще не критичный возраст для замужества.

Итак, предварительная договоренность между Ярославом и Харальдом о браке была достигнута, поэтому викинг засобирался в дорогу. Куда мог посоветовать ему пойти Ярослав? У всех викингов одна дорога: в Византию, на службу к императору. Там платят и есть возможность заработать, тем более такому удачливому парню, как Харальд.

Так, что все разговоры о том, что такой жених с «одними только туманными перспективами на норвежский трон совершенно не годился в будущие мужья русской княжне», не более чем просто досужие разговоры.

Между «влюбленными» не стояло никаких преград, в виде суровых и желавших для своей дочурки большего родителей. Просто, чтобы паре воссоединиться, нужно было немного удачи. Ее у Харальда всегда было в избытке.

Кстати, и саги подтверждают нашу точку зрения.

Из них следует, что, когда «Харальд завел разговор с конунгом, не захочет ли тот отдать ему девушку в жены, говоря, что он известен родичами своими и предками, а также отчасти и своим поведением», Ярослав сказал, что «не может отдать дочь чужеземцу, у которого нет государства для управления» и который недостаточно богат для выкупа невесты, но не отверг его предложения и обещал «сохранить ему почет до удобного времени».

Свое слово Ярослав сдержал.

В 1034 году Харальд поступил на службу к византийскому императору. Под его командованием по-прежнему было около 500 человек. Отряд Харальда влился в варангу – элитный отряд наемников составлявших костяк гвардии. Харальд довольно быстро показал себя в бою, благо дело было, где себя проявить. Жизнь бурно взяла его в оборот: он сражался по воле императора в Болгарии, Малой Азии, Палестине, Сицилии, на Кавказе и островах Эгейского моря. Пиратствовал, участвовал в подавлении частых мятежей в провинциях и бунтов столичной черни и даже угодил в византийскую тюрьму за участие в дворцовом перевороте. Но оттуда ему удалось благополучно бежать. Вскоре он получил от византийцев прозвище Грозный. Однако на своем боевом знамени он вывел другое короткое и устрашающее слово: «Разоритель».

Харальд ходил походами в Африку, в страну Сарацин, которая считалась богаче других земель золотом и драгоценностями. Как говорят нам саги, Харальд «совершил там множество подвигов и захватил восемьдесят городов». Возможно, это преувеличение, но в случае с Харальдом Суровым это вполне нормально. Наконец Харальду удалось исполнить свою мечту и захватить огромные богатства: золото и драгоценности. Из всего добытого сокровища конунг оставляет себе лишь то, что нужно на содержание себя и своей дружины.

Куда же идет все остальное?

Харальд никогда не забывал про главное. Это было возвращение своего дома, своего государства, поэтому все имущество он отправляет с верными людьми на север, в Новгород, к будущему тестю Ярославу на сохранение. Харальд был уверен, что киевский князь не присвоит и не потратит на свои нужды добытое дорогой ценой приданое. Не в каждом человеке можно быть настолько уверенным. Таким образом, у Ярослава скопились огромные сокровища, а Харальду можно было возвращаться и готовиться к свадьбе.

Именно к этому периоду и относят стихотворное наследие Харальда Разорителя. Стихи, сочиненные между делом, до сих пор считаются образцом скальдической поэзии. В первую очередь речь идет о его сочинении «Висы радости», обращенные, как считается, к Олисаве. Хотя, еще раз напомним, в 1040 году, когда предположительно было написано это стихотворение, Олисаве всего 15 лет, а рассталась же она с Харальдом в девять. После этого он ее не видел. Так что оцените в полной мере фантазию воина, создавшего в стихах такую любовь! Возможно, это была больше самореклама, попытка доказать, что именно он – самый лучший жених для русской княжны. Но конец каждого куплета заканчивался как любовный стих. Харальд сумел создать такой романтический образ, создать такую романтическую историю, которая подвигла многих русских поэтов создать свои переводы этого произведения, пусть и являющиеся, по сути, весьма вольными пересказами.

После была еще Сицилия. В 1036–1040 годах отряд Харальда входит в состав византийской армии Георгия Маниака в сицилийском походе. Что интересно, при штурме одного из городов Харальду Жестокому приписывают точно такой же маневр, как тот, который использовала княгиня Ольга с птицами под Искоростенем. «Он велел своим птицеловам ловить птичек, которые вьют гнезда в городе и вылетают днем в лес в поисках пищи. Харальд приказал привязать к птичьим спинкам сосновые стружки, смазанные воском и серой, и поджечь их». Возникает сразу несколько равнозначных вариантов. Либо, живя в Новгороде, Харальд наслушался легенд и сумел вовремя их применить, либо это был один из приемов варягов, и тогда, скорее всего, задумка с Искоростенем принадлежит Свенельду. Хотя есть большая вероятность того, что скальды просто приписали Харальду понравившуюся им старую славянскую легенду, чтобы подчеркнуть его хитрость.

В 1042 году Харальд и его варяги принимают активное участие в дворцовом перевороте, в результате которого император Михаил V Калафат был свергнут и ослеплен. Затем Харальд попадает в опалу. Спасаясь от суда, норвежский принц и его варяги принуждены были бежать из Константинополя. Понятно, что укрылись они в Киеве. Одной из причин, если верить историям викингов, послужило то, что Зоя, бывшая жена императора, сама хотела выйти замуж за Харальда. И это была главная и истинная причина ее ссоры с викингом, который подобные домогательства отверг. Понятно, что за отказом последовала опала. Но, скорее всего, и это поздние выдумки викингов, служивших с легендарным конунгом. Если бы у Харальда был реальный шанс закрепиться на византийском престоле, то, скорее всего, он им бы воспользовался. И никакая невеста на Руси скандинава бы не остановила.

Скорее всего, все и здесь проще.

Богатство варяг добыл, на службе и в интригах себя проявил. К тому же в этот период он узнал, что конунгом в Норвегии и Дании сделался его родственник Магнус. Это было лучшее время для возвращения и воплощения в жизнь своей мечты. Поэтому он отказался от службы греческому басилевсу.

В 1042 году 27-летний Харальд, овеянный славой и избалованный победами, вернулся в Киев. Ярослав принял норманна отменно хорошо. Как говорят нам саги, «он провел там зиму и получил в свое распоряжение все то золото, которое прежде посылал туда из Миклагарда, и самые разные драгоценности. Там было столько добра, сколько никто в Северных Странах не видал в собственности одного человека. Харальд трижды ходил в обход палат, пока находился в Миклагарде».

В 1043 году между Византией и Русью произошел неприятный инцидент, «за убийство одного знаменитого русского в Цареграде» князь Ярослав послал своего сына – новгородского князя Владимира совместно с Харальдом в поход на императора Константина Мономаха.

Поход закончился поражением русских войск, но в 1046 году мир был все же заключен.

Никаких подтверждений тому, что войско русское возглавлял именно Харальд, в источниках нет. Однако Харальд в эти годы находился на Руси у будущего тестя в ожидании свадьбы. Кому было еще поручать такое дело, кого было отправлять со своим сыном, как не родственника, лучше других знавшего противника изнутри. Ярослав был мудр, и такого случая он бы не упустил – воспользоваться именем славного воителя в своих, направленных на общее благо делах. Да и для Харальда такие походы никогда не были обузой. Сослужить службу будущему тестю, сохранившему его сокровище в целости, было для него лишь в радость.

Зимой 1043/44 года Харальд стал зятем Ярослава, взяв в жены Елизавету Ярославну (Эллисиф в сагах), от которой у него родились две дочери – Мария и Ингигерд. О том же браке сообщает и Адам Бременский: «Харольд, вернувшись из Греции, взял в жены дочь короля Руции Герцлефа».

Весной 1045 года Харальд отправился из Новгорода в Старую Ладогу, снарядил там корабли и летом с войском, молодой женой и несметным богатством отправился добывать свое норвежское наследство. Вместе с дочерью Ярослав дал зятю русских гридней, которые должны были верой и правдой служить супругам на чужбине. Даже сейчас Харальду были нужны любые люди, особенно такие умелые и хорошо обученные.

Принц отплыл на запад, однако не в Норвегию, а в Швецию, и причалил в Сигтуне.

Направление было выбрано не случайно. Харальд не стал действовать нахрапом. Здесь он встретился со Свейном, сыном Ульва, больше известным под именем Свена II Эстридсена. Олав Шведский, конунг шведов, был отцом матери Эллисив, жены Харальда, а мать Свейна Астрид была сестрою Олава-конунга. Для родственных отношений этого было вполне достаточно. Харальд и Свейн заключили союз. Все шведы были друзьями Свейна, потому что его род был самым большим в стране. Теперь же все шведы стали друзьями и помощниками Харальда. Множество знатных людей были связаны с ним свойством.

Тут же по Скандинавии пошли гулять рассказы о Харальде – что он человек роста и силы нечета прочим и так умен, что нет для него ничего невозможного. Что всякий раз, когда он сражается, достается ему победа, а золотом он так богат, что ни один человек не видывал подобного. Все это способствовало тому, что людей в войске претендента прибывало. Они стекались под знамена человека-легенды, многие были рады служить под началом такого вождя. Других манила добыча, которую обещал своим воинам Харальд Суровый Разоритель.

Используя средства, накопленные на службе в Византийской империи, Харальд с войском стал большой угрозой королю Норвегии и Дании Магнусу, который являлся сыном Олафа II Святого и племянником Харальда. По большому счету, он имел тоже все законные права на престол. В данный конкретный момент большую законность или у кого больше прав решало лишь одно: сила и качество бойцов, собранных претендентами.

Теперь, когда Харальд и Свейн собрали большое войско и были готовы, они снарядили корабли и отплыли на запад, в Данию. Сперва высадились в Сьяланде, потом двинулись на Фьон, проходя огнем и мечом по землям Магнуса. Харальд оправдал все свои прозвища. Это был открытый вызов законному правителю. Это была война.

Конунг Магнус, сын Олава, был в это время на севере Норвегии. До него дошли вести, что сородич его Харальд, сын Сигурда по прозвищу Жестокий, прибыл в Швецию и, заключив союз со Свейном, сыном Ульва, отправился во главе большого войска в поход на него, желая подчинить себе датскую державу, а затем и Норвегию. Магнус слышал, что дружины Харальда и Свейна пришли в Данию, все там пожгли и разорили, что население страны повсюду покорилось им.

В ответ конунг Магнус созвал ополчение со всей Норвегии. Ему тоже удалось собрать большое войско, ничем не уступающее его противникам. Дело предстояло кровавое. Не все хотели этого кровопролития. Были люди, которые предлагали решить дело миром, напоминая, что Магнус и Харальд в определенной степени родичи и неправильно будет, если они станут смертельными врагами.

Советники Магнуса предлагали поехать и достигнуть соглашения между двумя вождями, и конунг Магнус согласился на их уговоры. Предложение, которое готовил Харальду родич, было более чем щедрое. Гонцы тайно, но спешно отправились в путь.

Когда Харальд собственными ушами услышал, что Магнус-конунг предлагает ему примирение и дружбу и хочет, чтобы Харальд поделил Норвегию с ним пополам, он согласился на это, и радостные гонцы с чувством выполненного долга поехали назад, к конунгу Магнусу, который с нетерпением ожидал, чем закончится посольство. Ведь теперь только от этого зависело: мир или война.

Харальд заключил союз с Магнусом, который сделал его в 1046 году своим соправителем в Норвегии. Соответственно другой союз, Харальда и Свейна, расстроился, ибо последний, в результате такого договора, остался ни с чем. Но Свейн уже ничего поделать не мог.

Следующей зимой после их примирения Магнус конунг и Харальд конунг правили Норвегией, и каждый имел свою дружину.

Как говорят саги, Свейн решил даже отомстить Харальду за такое отступничество, можно сказать предательство, и решил прибегнуть к традиционному для викингов способа решения проблем – заказному убийству. Вот какая история дошла об этом инциденте до наших дней: «Харальд пошел спать на другое место, а на свою постель положил бревно. Ночью к корме корабля подплыла лодка, какой-то человек взобрался на борт, распахнул шатер на корме и подошел к постели Харальда и ударил большой секирой, так что та прочно застряла в дереве. Затем этот человек спрыгнул в лодку, а была кромешная тьма, и уплыл прочь, но секира осталась свидетельством – она прочно засела в дереве. Тогда Харальд разбудил своих людей и показал им, какое предательство против них было совершено.

– Мы можем видеть из этого, – говорит он, – что нет нам поддержки от Свейна, раз он замыслил против нас измену. Лучше всего убраться отсюда, пока есть возможность. Отвяжем-ка наши корабли и тихонько уплывем».

Правда это или нет, судить сложно. Возможно, фортуна вновь сопутствовала удачливому викингу и в который раз сохранила ему жизнь, возможно, Свейн действительно решил радикально решить проблему. Хотя есть вероятность того, что Харальд и его сторонники сами сочинили подобную байку, чтобы очернить нового противника, показав всю его подлость. Важно одно: история выплыла наружу и могла послужить Харальду в любой момент поводом для мести и ответного удара. Такие вещи Харальд Жестокий никогда без ответа не оставлял.

Однако итог всех этих мероприятий удовлетворил героя. Удачливый викинг Харальд Суровый и здесь преуспел, отвоевав норвежский трон малой кровью.

Так, русская княжна Олисава Ярославна стала норвежской королевой Эллисив. Сколько длилось их семейное счастье, сказать сложно. В 1048 году Харальд, будучи примерным христианином, берет в наложницы Тору, дочь ярла Торберга Арнасона, родившую ему будущих королей Магнуса II и Олафа III, будущих норвежских королей, ибо сыновья наложницы становились законными наследниками, в том случае, если их признавал отец. А Харальд их признал родными.

Вот и все стихи и песни о вечной любви. Эта свадьба подвела итог истинной ценности и правдивости «Висам радости». Единственные аргументы, приводимые в защиту Харальда, – это те, что ему до зарезу нужен был наследник, то бишь сын, а Олисава одарила его лишь дочерями. И то, что конунгу нужна теперь была поддержка местных, авторитетных норвежских ярлов, чтобы укрепить свою власть на земле. А как вы помните, женитьба – лучшее средство как для первого, так и для второго. Но для поклонников вечной и чистой любви это был удар ниже пояса. Однако жизнь есть жизнь, и в легендах, и особенно стихах русских поэтов, Харальд Суровый навсегда останется влюбленным в русскую деву рыцарем-менестрелем.

В этом же году умер конунг Магнус. Перед смертью он лично провозгласил своими наследниками в Дании – Свейна II Эстридсена, а в Норвегии – Харальда. Видимо решив, что его вечный противник Свейн больше достоин Дании. К тому же, исходя из их последнего договора с Харальдом, именно Свейн остался обойденным, и пришла пора восстановить если не справедливость, то хотя бы равновесие сил. Магнус решил, что раз Жестокий добивался Норвегии и получил ее по законному праву, то ему будет ее вполне достаточно. Однако Харальд явно рассчитывал на большее, поскольку со смертью соправителя он надеялся стать единоличным обладателем всей полноты власти. Поэтому, не согласившись с таким разделом, Харальд начал войну со Свейном за датскую корону. Датчане терпели поражение за поражением, практически каждый год норвежские корабли разоряли прибрежные селения. Тем не менее, несмотря на все победы, война затянулась, и Харальду никак не удавалось завоевать Данию, поскольку, несмотря на все неудачи, местная знать и простые жители оказывали неизменную поддержку Свейну.

И хотя в 1050 году Харальд разграбил и сжег дотла главный торговый центр Дании Хедебю, а в 1062 году в крупном морском сражении в устье реки Ниссан уничтожил флот Свейна, победа не приходила. Дания продолжала бороться за самостийность. В 1064 году Харальд отказался от притязаний на датский трон и заключил мир со Свейном.

Война наложила отпечаток и на внутреннюю политику, которую вел суровый конунг. Норвежцы получили не совсем того правителя, на которого рассчитывали и о котором слагали легенды. Война требовала все больших расходов, а для этого нужны были деньги. Огромные сокровища, добытые в Византии, судя по всему, уже были использованы, и от них мало что осталось. Откуда было брать финансы на войну и на содержание своих бойцов? Которых требовалось немало. Только изыскивать внутренние резервы. И Харальд начал завинчивать гайки, увеличивая пошлины и налоги. А это мало кому может прийтись по нраву. И крупные ярлы, и простой народ начали бунтовать против тяжелых налогов и поборов. Начался внутренний мятеж. Но Харальд еще в Византии набил руку на таких вещах, не раз и не два усмиряя смуты черни против базилевсов. Харальд жестоко подавлял все попытки неповиновения внутри Норвегии, кровь лилась рекой, и совсем скоро все недовольные были окончательно подчинены королевской власти. Оппозиции не осталось. Несогласные были либо убиты, либо изгнаны из страны, за что конунг и получил прозвище Хардрада (Суровый). В своем неустанном стремлении установить централизованную королевскую власть Харальд прежде всего опирался на поддержку Церкви. При нем христианство окончательно закрепилось во всей Норвегии.

В 1063–1065 годах Харальд воевал со Швецией, король которой поддерживал мятежных ему ярлов и чего норвежский конунг простить ему не мог. В решительном сражении при Венерне Харальд разбил объединенное войско шведов и мятежных уппландцев. Удача по-прежнему сопутствовала ему.

Понимая, что одной войной жив не будешь, Харальд заботился об упрочении торговли. В 1048 году именно он основал торговое поселение Осло, ставшее впоследствии столицей Норвегии.

Харальд правил Норвегией 20 лет, считаясь самым могущественным и твердым правителем в северных странах. Но кровь викингов не давала сидеть на месте. Жажда власти и славы не давала покоя. Когда Англии случилось остаться без короля, Харальд решил побороться и за английское наследство.

Символично, что в последний поход сопровождала Харальда именно Олисава, или Елизавета. В 1066 году, собрав войско, неуемный викинг отправился в последний свой поход. Покидая Норвегию, Харальд взял с собой Елизавету, Марию и Ингигерд. Жену и дочерей Харальд оставил на Оркнейских островах, а сам поплыл в Англию навстречу своей погибели. Там, у моста Стамфорд-Бридж, удача оставила его.

Но в романтической истории что-то должно быть «романтическим» до конца. Вот что говорят многоведающие саги: в «тот же день и тот же час», когда в Англии погиб конунг Харальд, на Оркнейских островах умерла его дочь Мария. Елизавета и Ингигерд, перезимовав там, отправились весной обратно домой, в Норвегию.

С этого момента Елизавета больше в сагах не упоминается.

Примечательно, что в битве при Стамфорд-Бридже 25 сентября 1066 года против Харальда Хардрады сражался английский король Гарольд Годвинсон. На поле боя встретились зять Ярослава Мудрого и тесть Владимира Мономаха. Такие вот интересные парадоксы.

Тело Харальда Сурового привезли из Англии в Норвегию. Его похоронили на Севере, в Нидаросе, в той самой церкви Святой Марии, которую он и построил.

Так закончилась эпоха викингов.

Список литературы

Абу Мухаммад ибн А›сам ал-Куфи. Книга завоеваний. Баку, 1981.

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М.: SPSL-Русская панорама, 2011.

Бейлис В.М. Сообщения Халифы ибн Хаййата ал-Усфури об арабо-хазарских войнах в VII – первой половине VIII в. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998.

Боровков Д.А. Тайна гибели Бориса и Глеба. М.: Вече, 2012.

Брайчевский М. Когда и как возник Киев. Киев: Наукова думка, 1964.

Брайчевский М. Утверждение христианства на Руси. Киев: Наукова думка, 1989.

Булкин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Археологические памятники Древней Руси IX–XI веков. Л.: ЛГУ, 1978.

Византийский временник. Том VII. М., 1953.

Воинские повести Древней Руси. Л.: Лениздат, 1985.

Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб, 1870.

Георгий Акрополит. История. СПб.: Алетейя, 2013.

Горский А.А. Древнерусская дружина. М.: Прометей, 1989.

Горский А.А. Русское Средневековье. М.: Астрель, 2010.

Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: Госполитиздат, 1953.

Долгов В.В., Савинов М.А. Дружинники Древней Руси. Русские рати в бою. М.: Эксмо: Яуза, 2012.

Древнерусские княжества X–XIII вв. М.: Наука, 1975.

Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. Том III: Восточные источники. М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2009.

Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. Том IV. Западноевропейские источники / Назаренко А.В. М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2010.

Древняя Русь. Город, замок, село. М.: Наука, 1985.

Егоров К. Образование Киевской Руси. М.: АСТ, 2000.

Заходер Б.М. Каспийский свод сведений о Восточной Европе: Горган и Поволжье в IX – Х вв. М., 1962.

Карамзин Н.М. История государства Российского. В 3-х т. М.: АСТ: Ермак, 2004.

Каргалов В. Сахаров А. Полководцы Древней Руси. М.: Молодая гвардия, 1986.

Каргалов В.В. Русь и кочевники. М.: Вече, 2008.

Каргер М.К. Древний Киев. Очерки по истории материальной культуры древнерусского города. Том II. Памятники киевского зодчества X–XIII вв. М.-Л.: АН СССР, 1961.

Карпов А.Ю. Владимир Святой. М.: Молодая гвардия, 1997.

Карпов А.Ю. Княгиня Ольга. М.: Молодая гвардия, 2012.

Кирпичников А.Н. Древнерусское оружие. Выпуск второй. Копья, сулицы, боевые топоры, булавы, кистени. М.-Л.: Наука, 1966.

Кирпичников А.Н. Древнерусское Оружие. Выпуск первый. Мечи и Сабли IX–XIII вв. М.-Л.: Наука, 1966.

Кирпичников А.Н. Древнерусское Оружие. Выпуск Третий. Доспех, Комплекс Боевых Средств IX–XIII вв. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1972.

Кирпичников А.Н., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Русь и варяги: Русско-скандинавские отношения домонгольского времени. Славяне и скандинавы / Под ред. Е.А. Мельниковой. М., 1986.

Кирпичников А.Н. Снаряжение Всадника и Верхового Коня на Руси IX–XIII вв. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1973.

Кирпичников А.Н., Сарабьянов В.Д. Старая Ладога – древняя столица Руси. СПб.: Славия, 1996.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М.: Наука, 1989.

Королев А. Святослав. М.: Молодая гвардия, 2011.

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М.: Мысль, 1993.

Кузьмин А.Г. «Откуда есть пошла Русская земля…» М.: Молодая гвардия, 1986.

Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977.

Ламберт Херсфельдский. Анналы. Русская панорама, 2013.

Ласкин Гавриил. Сочинения Константина Багрянородного «О фемах» и «О народах» // Чтения ОИДР. Ч. 1. 1899.

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия, 2005.

Лев Диакон. История. М.: Наука, 1988.

Лиутпранд Кремонский. Антаподосис. Книга об Оттоне. Отчет о путешествии в Константинополь. М.: SPSL-Русская панорама, 2012.

Лызлов А. Скифская история. М.: Эксмо, 2012.

Любавский М.К. Историческая география России в связи с колонизацией. СПб.: Лань, 2000.

Мавродин В.В. Образование древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М.: Высшая школа, 1971.

Мавродин В.В. Происхождение русского народа. Л.: ЛГУ, 1978.

Насонов А.Н. Русская земля и образование территории древнерусского государства. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. СПб.: Наука, 2006.

Новая философская энциклопедия. Мысль, 2010.

Орбини Мавро. Славянское царство. М.: Олма Медиа Групп, 2010.

Повести Древней Руси. Л.: Лениздат, 1983.

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ).

Православная энциклопедия. М.: Православная энциклопедия.

Продолжатель Феофана: Жизнеописания византийских царей. СПб.: Наука, 1992.

Прозоров Л. «Иду на вы!». Подвиги Святослава. М.: Эксмо: Яуза, 2010.

Прозоров Л. Кавказский рубеж Руси. М.: Эксмо: Яуза, 2011.

Прозоров Л. Русские богатыри – языческие титаны и полубоги. М.: Эксмо: Яуза, 2011.

Прозоров Л. Святослав Храбрый. Русский бог войны. М.: Яуза: Эксмо, 2009.

Прозоров Л. Языческая Русь против карателей. М.: Яуза, 2011.

Пчелов Е. Рюрик. М.: Молодая гвардия, 2012.

Разин Е. История военного искусства VI–XVI вв. СПб.: М.: Полигон АСТ, 1999.

Ранчин А.М. Борис и Глеб. М.: Молодая гвардия, 2013.

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М.: Наука, 1982.

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М.: Наука, 1987.

Сапожников О.Я., Сапожникова И.Ю. Мечта о русском единстве. Киевский синопсис (1674) Европа. 2010.

Свод древнейших писменных известий о славянах. Т. 1. Восточная литература. М.: РАН, 1994.

Се повести временных лет. (Лаврентьевская летопись). Арзамас: Педагогический институт, 1993.

Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1998.

Снорри Стурлусон. Круг Земной. М.: Наука, 1980.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М.: Голос, 1993.

Татищев В.Н. История Российская. В 3-х т. М.: АСТ, 2005.

Татищев В.Н. Собрание сочинений в восьми томах (пяти книгах). Репринт с изд. 1965–1966 гг. М.: Ладомир, 1996.

Титмар Мерзебургский. Хроника. В 8 кн. М.: Русская панорама, 2009.

Тихомиров М. Древнерусские города. СПб.: Наука, 2008.

Тихомиров М.Н. Русское летописание. М.: Наука, 1979.

Толочко П.П. Древний Киев. Киев: Наукова думка, 1976.

Толочко П.П. Власть в Древней Руси X–XIII века. СПб.: Алетейя, 2011.

Толочко П.П. Демография древнего Киева /Наука и жизнь/, № 4, 1982.

Толочко П.П. Древняя Русь. Киев: Наукова думка, 1987.

Толочко П.П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев: Наукова думка, 1987.

Успенский Б.А. Борис и Глеб: Восприятие истории в Древней Руси. М.: Языки славянской культуры, 2000.

Феофилакт Симокатта. История. М., 1957.

Филист Г.М. История «преступлений» Святополка Окаянного. Минск: Беларусь, 1990.

Храбрые русичи: Слово о полку Игореве. Воинские повести. Былины. Исторические песни Древней Руси. М.: Московский рабочий, 1986.

Шахматов А. История русского летописания. Том 2. Обозрение летописей и летописных сводов XI–XVI вв. СПб.: Наука, 2011.

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 1 Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб.: Наука, 2002.

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2 Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003.

Content

Владимир Филиппов, Михаил Елисеев
Русь против варягов. «Бич Божий»

Предисловие

Глава 1. Да кто же вы такие? Откуда вы взялись?

Глава 2. Варяг на киевском троне

Глава 3. Цепной пес князя Игоря

Глава 4. Север против Юга

Глава 5. Последнее противостояние

Глава 6. Столетняя гражданская?

Глава 7. Битва при Листвене

Глава 8. Храбрый, Жестокий, Суровый

Список литературы