Виталий Гладкий

Ассасины

Глава 1

Старец горы

Вершины гор в снежных шапках, которые сверкали под солнцем, словно хорошо полированная сталь «дамаск», казались Авару шлемами дэвов[1], выставленными в дозор коварным Ахриманом[2]. Юноша, житель пустыни, раньше видел горы лишь на горизонте. Тогда они казались ему просто невысокими холмиками. Соплеменники относились к горам с благоговением – оттуда всегда приходили грозовые облака, и тогда драгоценная влага поила поля, арыки, наполняла озера в оазисах, а вода в колодцах поднималась до самой высокой черты и пахла не плесенью, а свежестью весеннего ветра.

Авар наконец взобрался на гребень перевала и перевел дух. Нет, он не устал, просто постарался вдохнуть побольше чистого горного воздуха, который пьянил его, как дорогое выдержанное вино из виноградников Ливана. Многолетние тренировки под руководством Наставника, мудрого Азермехра, закалили Авара, сделали его выносливым, как самого быстрого арабского скакуна. Юноша мог бежать без остановки с раннего утра и до обеда, словно неутомимая лошадь пустыни из породы «азиль». Постановка правильного дыхания заняла годы, но в конечном итоге Наставник мог быть доволен своим лучшим учеником.

Уже вечерело, и солнце посылало на землю последние, уставшие за день лучи – только начался месяц сафар[3], и небесное светило продолжало рано вставать и поздно отправляться на покой. Золотое солнечное сияние, немного притушенное предвечерней дымкой, высвечивало мрачные стены крепости, сооруженной на вершине неприступной скалы, – цели путешествия Вавра. Это была крепость Масйаф, где жил страшный затворник, о котором слагали легенды, – Старец Горы, шейх аль-Джабаль – Владыка Владык. Слуги шейха, которых народы Востока с презрением и страхом называли хашишинами[4], наводили ужас на властелинов Востока. Любой из них, поссорившись со всесильным аль-Джабалем, мог заказывать себе заупокойную молитву. От хашишинов не спасали ни крепкие стены, ни прочный панцирь, ни многочисленная стража.

Старцем Горы шейха прозвали рыцари Креста, захватившие Святые земли. А под титулом «аль-Джабаль» затворника знали все сирийские племена.

Мало кому было ведомо его настоящее имя. Но для Азермехра оно не являлось тайной. Затворника звали Рашид ад-Дин ас-Синан аль-Басри. Наставник несколько пренебрежительно называл его просто Синаном. В этом крылась некая тайна, связанная с прошлым Азермехра. Но кто такой Авар, чтобы об этом спрашивать? Всего лишь один из учеников Наставника, принадлежавших к «невидимым».

Племя, в котором родился и вырос Авар, поклонялось Ахурамазде[5], и его соплеменники считались мушриками – язычниками. Гонимые почитателями ислама, они удалились в пустыню, где и жили долгие годы, стараясь не напоминать окружающему миру о своем существовании. Все мужчины племени умели хорошо обращаться с оружием; этому их учили с малых лет.

Но кроме воинов-земледельцев и воинов-охотников, – а добыча пропитания была главным занятием мужской половины племени, – был еще и особый отряд «невидимых».

Его задумал и собрал Азермехр. В отряд отбирали самых крепких и сообразительных мальчишек и учили долгие годы, освободив их от всех иных повинностей. Это были лазутчики племени, которых по окончании обучения отправляли «в свет» – в города Сирии, Палестины, Египта. Там они при денежной поддержке племени со временем становились в основном купцами и водили караваны в пустыню, снабжая соплеменников всем необходимым для выживания в тяжелых условиях.

Кроме того, все «невидимые» являлись соглядатаями племени, шпионами. Их главной задачей было предупредить племя, если кто-то надумает пойти на него войной. И не только предупредить, но и упредить врагов, нанеся ему непоправимый ущерб. Впрочем, такая неприятность случилась всего один раз…

Однако нужно располагаться на ночлег, решил Авар.

До крепости, казалось, рукой подать, но ему ли не знать, как обманчивы в горах расстояния. Наверное, сами дэвы подшучивают над путниками, приближая к ним то, что находится очень далеко. А если в горах вовремя не озаботишься поисками удобного для привала места, то до следующего дня можно и не дожить. Кроме зверей, по рассказам бывалых путешественников, в этих местах иногда встречаются и разбойники, а они не страдают человеколюбием.

Небольшую, но достаточно глубокую пещерку Авар нашел случайно, когда почти утратил надежду как-то укрыться на каменистом взлобке перевала. Он не боялся спать под открытым небом. Но древний инстинкт властно гнал юношу на поиски укрытия, потому что одну сторону защищать гораздо проще и легче, нежели когда на тебя нападают со всех сторон. А отбиться от хищников, в том числе и в человечьем обличье, у Авара было чем: у пояса висел длинный нож, в руках – короткое копье с широким наконечником, которым можно было рубить, как саблей, а за спиной приторочены лук и колчан со стрелами.

В том, что юноша имел оружие, не было ничего странного. Все путешественники вооружались с ног до головы. Необычным было лишь то, как мог управляться Авар с этим оружием. Орел, висевший над головой юноши высоко в небе, сильно рисковал. Авару ничего не стоило сшибить его первым же выстрелом.

Заглянув в пещеру, юноша сначала крикнул, чтобы вспугнуть затаившегося зверя (будь он там) и прогнать. Но пещера оказалась незанятой. Немного подождав, Авар вынул из походной сумки кожаный мешочек, достал оттуда щепотку какого-то зелья с едким запахом, посыпал им большой пучок сухой травы, поджег его и бросил внутрь пещеры. Вскоре оттуда повалил белый дым и неприятный запах усилился. Юноша сидел на камне поодаль и внимательно наблюдал за входом в убежище.

Конечно же, он не ошибся – в пещерке все-таки были обитатели, притом весьма опасные. Сначала побежали ядовитые пауки, а затем, свивая-развивая кольца, прочь от пещеры устремился целый змеиный выводок. Наверное, там была еще какая-то зловредная мелочь, менее прыткая, чем пауки и змеи, но Авар знал, что зелье не оставило ей ни малейшего шанса на выживание.

Дожидаясь, пока пещера проветрится, юноша собрал немного хвороста (что было совсем непросто на лысой вершине горы) и разжег костерок – с таким расчетом, чтобы его не было видно со стороны крепости. Ему вовсе не улыбалась перспектива встречи со стражами Масйафа прежде времени. По рассказам Наставника он знал, что Старец Горы перекрыл все подходы к крепости мелкими группами верных стражей. И если им кто-то не нравился, то утром его обычно находили в глубоком ущелье с переломанными костями и позвоночником.

Когда в костре остались одни уголья, Авар нанизал на прутик двух горных куропаток-кекликов, добытых им на склоне горы, где росли кустарники с ягодами, и водрузил на рогульки с таким расчетом, чтобы мясо не горело, а томилось. Это был долгий процесс, но юноша никуда не спешил – до крепости оставалось всего полдня пути. А с муками голода Авар справлялся легко. Азермехр приучал своих питомцев обходиться без пищи почти месяц, и при этом они находились в удовлетворительной физической форме.

Авар лежал на спине, смотрел на звезды, до которых было рукой подать, и вспоминал…

Племя хоронило известного и всеми уважаемого купца, которого звали Устевар. Он был одним из «невидимых». Наверное, большое богатство (хотя почти все его деньги принадлежали племени) подействовало на купца расслабляюще.

Он утратил бдительность, и однажды какой-то паломник, с виду оборванец, которому купец подал несколько мелких монет, набросился на него с ножом и нанес смертельный удар. Когда опомнившиеся телохранители купца начали рубить убийцу саблями, он закричал: «Это тебе, собака, подарок от шейха аль-Джабаля!». Как потом стало известно, Устевар наотрез отказался выплачивать незаконный хумс – налог, которым Старец Горы обложил сирийских и персидских купцов.

Когда народ начал расходиться, Азермехр кивком головы подозвал Авара и коротко бросил:

–  Ступай за мной.

Идти пришлось долго, почти до самого вечера. Авар шел за Наставником след в след и удивленно гадал: куда и зачем они направляются? Азермехр вел юношу в глубь пустыни. В этой стороне Авар никогда не бывал. Но он точно знал, что там нет оазиса, а они не взяли ни воды, ни продуктов. Только на боку Наставника висела тощая холщовая сумка, в которой могли поместиться лишь несколько лепешек и немного вяленого мяса. Неужели Авару предстоит еще одно испытание? Сколько их было…

Лишь когда солнце опустилось низко над горизонтом, впереди показалась одинокая гора в окружении невысоких скал. Когда они дошли до нее, уже начало темнеть, поэтому Авар не заметил расщелины в горе. Азермехр протиснулся между скальных выступов, и они оказались в просторной пещере, оказавшейся вагном – храмом бога Ахурамазды. В отличие от остальных храмов бехдинов-огнепоклонников, священный огонь – адархурра – здесь не горел. Не было в вагне и священника – атрабана. Зато возле одной из стен стояли два больших горшка, в которых хранилось земляное масло.

Наставник наполнил им, похожим на жидкий мед, три чаши, выдолбленные прямо в полу храма, зажег с помощью кремня и трута, и храм осветился. Затем он достал из сумки несколько кусочков ладана и совершил жертвоприношение Ахурамазде – бросил их в огонь. В воздухе появился приятный запах, Азермехр и Авар опустились на колени и произнесли короткую и незатейливую молитву, в которой был помянут и пророк Заратуштра, что дал огнепоклонникам Священное Писание.

Во время молитвы Авар неожиданно услышал звук падающих капель. Он скосил глаза налево и увидел там еще одну чашу в полу, размером гораздо больше трех чаш-светильников. Она была глубокая и до краев наполнена водой. Откуда-то сверху размеренно, одна за другой, падали крупные капли, и их звук показался томимому жаждой юноше райской музыкой.

Произнеся последние слова молитвы, Азермехр испил воды из чаши (его примеру тут же последовал и Авар), а затем достал из сумки две лепешки и плоский кусок вяленого козьего мяса. Одну лепешку и немного мяса он положил перед чашами на невысоком плоском камне-алтаре в дар Ахурамазде, а остальную еду разделил пополам с Аваром.

–  В этой пещере укрывалась от преследовавших ее врагов принцесса Никбану, вторая дочь последнего шахиншаха персов Йездигерда Третьего, – сказал Азермехр, устраиваясь поудобней. – Когда она вошла сюда, скалы сомкнулись и закрыли вход. Враги ушли ни с чем. Горы не только приняли принцессу, но и напоили ее из внезапно открывшегося источника.

Ты видишь его перед собой. Правда, с той поры чашу углубили, чтобы собирать больше воды.

–  А что случилось с шахиншахом Йездигердом? – спросил заинтригованный юноша.

–  Ему пришлось бежать в Мерв, где его предательски убил хозяин водяной мельницы, давший ему приют. Должен сказать, что этот негодяй долго не зажился…

Авар с пониманием кивнул головой – собаке собачья смерть, – а затем спросил:

–  Прости, учитель, за дерзкий вопрос… но почему никто в племени не знает об этом храме?

–  Кое-кто знает. – Азермехр скупо улыбнулся. – В том числе и некоторые из «невидимых». Избранные. Это – Храм Прощания. Да-да, мой мальчик, настала пора прощаться. Еще недавно ты был птенцом, но теперь оперился, и я надеюсь, что твой полет будет полетом разящего сокола, а не пугливого, хоть и сильного, аиста. Ты уходишь завтра, на рассвете. А эту ночь мы проведем в храме. Нам нужно поговорить без лишних ушей и глаз.

Юноша печально опустил голову. Он давно ждал этого момента. Недаром столько лет провел за изучением языков и обычаев народов, живущих по соседству. Мало того, ему даже пришлось выучить язык франков[6], захвативших Святую землю. Он долго не понимал, зачем это нужно, и только когда подрос, понял, что в племени ему больше не жить, как и многим «невидимым». Хотя часть их все же оставалась дома, чтобы исполнять роль лазутчиков, если случится какой-нибудь конфликт с соседними племенами.

–  Уже завтра, – продолжал Наставник, – Авар умрет, чтобы возродиться подобно птице Анка-и-Мугриб[7], но под другим именем и с другой верой в душе. Утром ты станешь исмаилитом, и имя твое отныне – Абу-ль-Фарадж. Запомни его крепко! Эта ночь будет ночью твоего перерождения, и имя это ты должен твердить много раз как молитву. А еще ты прочитаешь наизусть все суры Корана, чтобы освежить свою память.

Юноша знал Коран, пожалуй, лучше, чем мулла какой-нибудь солидной городской мечети. Авару очень не хотелось зубрить бесконечные и, как ему казалось, совершенно бессмысленные наставления чужого пророка, но Азермехр был неумолим – учи! Так надо! И эти два слова были законом для «невидимых», которые долго не могли понять смысл своего обучения.

–  Завтра ты отправишься в логово Горного Старца… – При этих словах обычно бесстрастное лицо Азермехра исказила гримаса ненависти. – Или, как он себя называет, шейха аль-Джабаля. Любой ценой нужно добиться, чтобы тебя приняли в фидаи[8]. Ты мальчик способный, и я уверен, что Старец тебя заметит и возвысит. Нам нужен лазутчик в этом гнезде порока, дабы упредить действия людей шейха, направленные против нашего племени. Смерть Устевара стала последней каплей, переполнившей чашу нашего терпения. Старец слишком многое о себе возомнил. Нужно его немного разочаровать и поставить на место. Только не наделай ошибок, иначе твоя смерть будет страшной! Об этом мы сейчас и поговорим…

Мысли Авара были далеко и от перевала, где он устроил привал, и от костра, на котором томилась дичь, но все его органы чувств работали, как самый точный механизм. Юноша слышал малейшие шорохи, а острые глаза могли различить притаившегося врага даже в темноте. Этому обучил его все тот же Наставник. Мальчика надолго замуровывали в пещере, куда не проникал ни единый луч света, и спустя какое-то время он начинал различать сначала крупные камни, затем более мелкие, и наконец мог видеть всю пещеру, только она была как бы в глубоких сумерках. Для этих целей ему давали специальное питье, обостряющее разум и зрение.

Шорох раздался совсем близко, словно по камням проползла змея. Обычный человек его просто не услышал бы, но только не Авар. Он даже не поменял позы, лишь незаметно натянул тетиву лука, лежавшего у него на груди. В том, что стрела попадет точно в цель, юноша совершенно не сомневался – стрелять в темноте на звук его тоже обучали.

–  Встань и иди к костру, – стараясь быть спокойным, сказал Авар. – Зачем таиться в темноте, если ты, конечно, не плохой человек?

–  А!.. Как ты меня услышал?! – В раздавшемся из темноты голосе прозвучала досада. – В моем селении меня прозвали Тенью, потому что я мог достать яйцо из-под наседки, и она ничего не замечала.

В неярком свете догорающих угольев появился юноша примерно одного возраста с Аваром. Он был невысок, хорошо сложен и улыбчив. В руках незнакомец держал толстую окоренную палку, на плече виднелся хурджин[9], а возле пояса висел непременный для путешественников нож, без которого ни пищу не приготовишь, ни поешь.

–  Идешь в Масйаф? – без обиняков спросил парень и, не дожидаясь ответа, продолжил: – И мне туда же. Примешь в компанию? У меня в хурджине есть вяленые финики и лепешки.

–  Присаживайся, – коротко бросил Авар и немного подвинулся, чтобы незнакомец мог сидеть на ровной площадке.

Видимо, это был один из соискателей «милостей» Старца Горы. Азермехр рассказал Авару, что к крепости почти каждый день приходят молодые люди, готовые стать фидаями. Легковерных юнцов манят легенды о сладкой жизни под покровительством шейха аль-Джабаля, которые рассказывают на базарах люди все того же Старца. Но отбирают в фидаины не всех, а очень немногих.

–  Меня зовут Хасан, – представился незнакомец. – Хасан из Магриба[10], – добавил он со смешком.

–  А я Абу, – ответил Авар, назвав свое новое имя. – Просто Абу.

–  Вот и познакомились… Э, да твои куропатки начинают подгорать! – Хасан быстро повернул тушки кекликов на другой бок.

Он и впрямь двигался бесшумно и очень грациозно. Несмотря на то, что Хасан, как не суди, был его конкурентом, Авару парень понравился. Была в нем некая незамутненная простота и добродушие. Интересно, что его потянуло стать наемным убийцей? Неужто Хасан и впрямь поверил тем басням, что рассказывают медовыми голосами вербовщики Старца? Тогда он или глупец… или человек очень хитрый, с раздвоенным змеиным языком. А значит, его нужно остерегаться.

–  Ночи здесь холодные, – сказал Хасан, усаживаясь рядом с Аваром. – Неплохо бы найти какое-нибудь укрытие.

–  Уже, – коротко ответил Авар.

–  Да ну?!

–  Пойдем, покажу…

Пещерка вызвала у Хасана восхищение. Он даже поцокал языком.

–  Это просто чудо! Пустишь на ночлег?

Авар рассмеялся.

–  Ты, я вижу, нигде не пропадешь, – сказал он весело. – Сначала напросился в компанию, затем нацелился разделить пополам мой ужин, а теперь еще намереваешься и переспать на моем ложе.

–  Нет, ну если ты не желаешь…

–  Куда ж тебя денешь! Но за все нужно платить. Пока мясо не испеклось как следует, обустрой нам мягкую постель.

–  Понял… – Хасан выдал свою коронную белозубую улыбку и исчез в темноте.

Спустя какое-то время он возвратился с большой охапкой свежей травы.

–  Где раздобыл? – удивился Авар: по дороге на перевал ему встречались лишь чахлые кустики и сухостой.

–  Места нужно знать, – не без хвастовства ответил Хасан.

–  Ну, иди в пещеру, стелись, знаток, и возвращайся поскорее. А то мясо остынет. Куропатки уже изрядно подрумянились.

–  Один момент! – И Хасан с охапкой исчез в черном зеве их нечаянного убежища.

Поужинали знатно. Особенно понравились Авару вяленые финики Хасана. Они были очень крупными и мясистыми, не то, что у них в пустыне. Видимо, Хасан жил в местах, где воды было много, и она не считалась большой ценностью.

Парни уснули как убитые. Им даже разговаривать не хотелось – усталость тяжелого пути и сытный ужин приспали юношей лучше, нежели колыбельные материнские песни. Авар спал очень чутко – это свойство он опять-таки выработал долгими тренировками, – а вот Хасан был недвижим до самого утра, лишь повернулся раз на другой бок. Все-таки ученик Азермехра не мог, не имел права верить никому, тем более какому-то незнакомцу из Магриба, где чересчур много мошенников и хитрецов.

Утром, поев фиников Хасана, они отправились в путь. Спускаться с перевала было гораздо легче, нежели карабкаться покрутым склонам, и когда юноши подошли к высокому – в полтора человеческих роста – дувалу, ограждающему ксар,[11] они все еще чувствовали себя свежими и полными сил. Авар знал, что в поселении живут в основном ремесленники и слуги Старца Горы – как мужчины, так и женщины. В саму же крепость никого, кроме фидаинов, не допускали.

При необходимости жители ксара могли взяться и за оружие, потому что помощники шейха аль-Джабаля раз в неделю проводили с ними воинские занятия. По словам Азермехра, иногда мужчины поселения отправлялись на задание вместе с фидаинами – когда нужно было завести смуту в городе или посеять панику в толпе. Так они облегчали их задачу.

–  Куда идете и что вам нужно? – грозно спросил у юношей один из воинов возле ворот ксара.

Он был вооружен до зубов и с явным удовольствием красовался в новых доспехах. Наверное, этот сильный муж был начальником отряда стражи.

–  О, блистательный джафар![12] – Хасан изогнулся в изящном поклоне. – Мы идем к великому и могучему шейху аль-Джабалю – да хранит его Аллах! – дабы предложить ему свои ничтожные жизни.

Авар едва не присвистнул от изумления: Хасан говорил, словно придворный султана. Как бы там ни было, но начальник стражей явно растаял от такого обращения. На его загорелом до черноты, грубом лице появилось некое подобие улыбки, и он уже вполне миролюбиво сказал:

–  Вам придется ждать. Долго ждать. Но не здесь, не у ворот. Идите туда, – показал он на небольшую площадку под дувалом; там уже сидели и лежали конкуренты Авара и Хасана, соискатели милостей Старца Горы. – Отведи их под навес, – приказал начальник одному из своих подчиненных. – Да я вижу, что под навесом нет мест! Выбрось оттуда хитрых бездельников – тех, кто уже сидит там третий день, – пусть эти юноши отдохнут после дальней дороги как следует.

Приказание было исполнено в точности. Два будущих фидаина подчинились стражнику безропотно, но во взглядах, что получили в свой адрес Авар и Хасан, плескались неприязнь и злоба. Впрочем, ни тот, ни другой на такие мелочи не обратили должного внимания. Все-таки находиться в тени гораздо приятней, нежели под жаркими солнечными лучами. А навес был совсем небольшим, он мог укрыть не более пяти-шести человек.

–  Да ты просто факир, повелитель змей! – не без восхищения тихо сказал Авар. – Я бы так не смог улестить грозного стража.

Хасан рассмеялся:

–  Это тебе плата за приятный во всех отношениях ночлег…

И потянулось томительное ожидание. Авар из рассказов Азермехра знал, что оно может длиться долго, пока не отсеются, не уйдут прочь слабые телом и духом, а останутся самые упрямые и выносливые. Он был готов ждать сколько угодно, поэтому философски отнесся и к недобрым взглядам, и к жаре, которая под дувалом чувствовалась особо остро, и к неудобствам, что причиняла твердая каменистая земля, – ведь слуги Старца Горы ни в малейшей мере не озаботились облегчить молодым людям их страдания, дав хотя бы несколько охапок соломы.

А страдания и впрямь не заставили себя долго ждать. Если вода все же была, – неподалеку журчал горный ручей, – то касательно еды у всех вскоре появились проблемы. У всех, кроме Авара и Хасана. Хитрец из Магриба, оказалось, запасся вялеными финиками. Благодаря имон мог продержаться недели две-три. И тем не менее Хасан щедро делился с Аваром своим продуктом. «Или он совершенно беззаботный человек, или у него на уме что-то другое», – думал осторожный Авар, но от угощения не отказывался.

В его небольшой дорожной сумке, перекинутой через плечо (хурджин юноша решил не брать – он был не очень удобен в пути), лежали высушенные на солнце пластины, в состав которых входили перетертое в порошок козлиное мясо, толченые ягоды, орехи, мед и говяжий жир. Все это замешано на пасте из маковых зерен, в которую добавили немного настоев разных целебных трав. Достаточно было съесть один кусочек этого удивительного продукта, чтобы целый день чувствовать себя сытым и бодрым.

* * *

Спустя неделю количество страдальцев уменьшилось наполовину. Через две недели остался всего десяток из тех, кто пришел раньше Авара и Хасана. Правда, приходили и новенькие, но они были не в счет.

Наконец закончились и финики Хасана. Нельзя сказать, что он сильно огорчился, но немного посуровел, будто мгновенно постарел.

–  Не переживай, – сказал Авар, доставая из сумки свои запасы. – Угощайся, – отломил кусочек. – Только не ешь быстро, а рассасывай. Этого хватит на день.

–  Вкусно! – воскликнул Хасан, и на его смуглом лице расцвела прежняя белозубая улыбка. – Что это такое?

–  Секрет моего племени.

–  Понял. Больше спрашивать не буду.

Авар уже знал, что Азермехр не просто с потолка взял имя Абу-ль-Фарадж. Оно принадлежало безвременно ушедшему из жизни юноше, который был в услужении у купца, одного из «невидимых». Племя этого юноши кочевало где-то в пустыне, и проверить, кем на самом деле является кандидат в фидаины, представлялось весьма трудным предприятием. Впрочем, шейх аль-Джабаль и не проводил никаких проверок. Он надеялся на интуицию, которая его никогда еще не подводила.

И снова потянулось томительное ожидание. А солнце словно действовало по наущению Старца Горы, палило нещадно. Но это было днем. Ночью же юношей пробирал озноб, ведь в горах уже приближались холода, и оба тесно прижимались друг к другу, чтобы согреться. Сон их был беспокоен, потому как на голой, каменистой земле даже ишак долго не улежит на одном месте.

Но вот наступил момент, когда закончился запас и у Авара. К тому времени он, Хасан, и еще четверо кандидатов пошли на «повышение» – их наконец перевели в крепость. Дорога через ксар круто забирала вверх, к воротам крепости. Юноши шли, шатаясь от голода, но в ремесленном поселении не нашлось ни единой сердобольной души, чтобы подкормить их хотя бы черствой лепешкой. В крепости будущих фидаинов оставили на каменных плитах перед входом в приземистое здание, у которого были не окна, а узкие бойницы, приказали никуда не ходить и словно забыли о них.

Авар знал, что сейчас начнется самое тяжелое испытание – на выносливость. Если до этого испытывались упрямство и фанатизм, которые все же поддерживались взятыми в дорогу продуктами, то в крепости их ждала сама смерть. Некоторые из соискателей милостей Старца Горы не выдерживали и умирали от физического истощения.

Юноша приготовился стоически выдержать все, что ему было уготовано. Кроме того, что будущим фидаинам не полагалась никакая еда (питье все же принесли – несколько кувшинов), они должны были терпеть еще и то, что на площади перед зданием негде было отправить естественные надобности. Авар знал это от Наставника, но очень удивился, когда о том же ему шепнул Хасан. Ему-то откуда все известно?!

Поблагодарив товарища взглядом, Авар уселся поудобней, скрестил ноги, прикрыл глаза и погрузился в нирвану. Этому способу отрешиться от всего земного его научил все тот же Азермехр. По некоторым намекам юноша понял, что в молодости Наставник водил караваны в Хинд[13], где и научился потрясающему терпению переносить тяготы и лишения.

Спустя какое-то время мысли Авара осветлились до полной прозрачности, и он перестал замечать и нещадный зной, и назойливых мух, и вообще все вокруг. Его тело стало легким, словно тополиный пух, гонимый ветром, и он воспарил над крепостью как птица.

Юноша немного удивился новому состоянию (раньше на занятиях по нирване под руководством Азермехра никогда такого не случалось), но потом вспомнил слова Наставника, что настоящее просветление наступает после долгих дней голодания и в моменты наивысшего душевного напряжения. Голодать Авару приходилось, и не раз – в учебных целях, – но тогда он знал, что в любой момент ему придут на помощь, если что-то пойдет не так. А в логове Старца Горы юноша находился во вражеском окружении, и это все время давило на сознание помимо воли. Как не хотел Авар сосредоточиться и выбросить опасные мысли из головы, у него все равно ничего не получалось.

Авар оставил для размышления всего две проблемы: что собой представляет Хасан и откуда мог Азермехр знать подробности приема в фидаи? Выходило, что Наставник в далеком прошлом имел какое-то отношение к Старцу Горы. Неужели он был фидаем?! Но если так, то Наставник уже был бы или мертв, или сидел бы по правую руку шейха аль-Джабаля – с его-то потрясающими способностями. Это была загадка, которую юноша не мог разгадать даже в состоянии просветления.

Наконец, Хасан из Магриба. Он вполне оправдывал свое имя – юноша был весьма пригож; такие смуглолицые красавцы очень нравятся девушкам, чего Авар не мог сказать о себе. Впрочем, не исключено, что девушки племени сторонились его по той причине, что Авар принадлежал к «невидимым».

Они знали, что редко кто из «невидимых» обзаводится семьей, выбирая в жены соплеменницу. Обычно «уходящие в свет» лазутчики племени женились там, где пускали корни и обзаводились деловыми связями.

Но что подвигло красавца Хасана, мальчика явно из небедной семьи, податься в фидаи? То, что он был исмаилитом, Авар понял сразу. Юноши молились рядом, и слова молитвы в устах Хасана звучали куда проникновенней, нежели это получалось у Авара, душа которого яростно противилась чуждым мыслям. Только благодаря железной воле юноша давил в себе неистовое желание бормотать во время молитвы какую-нибудь ахинею. Конечно, не будь рядом Хасана, он никогда не сказал бы ни единого слова из мусульманской молитвы. Но едва Авар вошел в горы, где могли находиться соглядатаи Старца Горы, он начал регулярно останавливаться, чтобы делать вид, будто совершает намаз[14].

Хасан был второй и самой важной загадкой. Особенно Авара поразило то обстоятельство, что его попутчик (и невольный соперник), оказывается, тоже знает толк в нирване! Когда пришло время спуститься из светлых высот на грешную землю, чтобы совершить очередной намаз, Авар с огромным удивлением увидел, что Хасан сидит точно в такой же позе, как и он. И видно было, что его дух тоже блуждает в заоблачных высях. Откуда юноше из Магриба известны тайны жрецов Хинда?!

Они остались вдвоем спустя три дня после того, как попали внутрь крепости. Двое из будущих фидаинов сдались спустя сутки. Один из них просто потерял сознание под палящими лучами солнца, а второй начал что-то выкрикивать и бормотать, словно сошел с ума. Их вытащили за ворота, и дальнейшая судьба этих юношей осталась для Авара и Хасана тайной.

Еще двое конкурентов продержались почти трое суток.

По их внешнему облику можно было сразу распознать, что они принадлежат к очень бедным семьям феллахов-землепашцев. Юноши были низкого роста, смуглолицые, мускулистые и сухощавые. Авару хорошо был знаком этот тип: круглые и широкие лица, узкий и низкий лоб, черные глаза с длинным разрезом и большой рот с толстыми губами и превосходными зубами. Авар знал, что феллахи обладают большой выносливостью, поэтому посматривал на них с опаской: а ну как Старец Горы именно на этих двоих положит свой глаз?

«Невидимые» иногда ходили с караванами в большие города, чтобы у них выработалась привычка к бурному течению городской жизни (которая большей частью была сосредоточена на шумных базарах). Там Азермехр приучал своих воспитанников к наблюдательности. Спустя какое-то время каждый из «невидимых» мог в любой толпе очень быстро вычленить человека, принадлежащего к нужному ему племени или касте. Мало того, некоторые, особо одаренные, могли даже сказать, какой у этого человека характер, чем он занимается, насколько состоятелен, и поведать о его слабостях, что было весьма ценно в их тайной деятельности.

Феллахи не сдались, они, как и один из тех, кого выставили за ворота, просто потеряли сознание. Притом дружно, почти в один момент, словно близнецы. Но, к удивлению Авара, юношей-феллахов оставили в крепости – откуда-то выскочили слуги, подхватили их на руки и унесли в здание с окнами-бойницами. Авар и Хасан переглянулись, и магрибец, слегка улыбнувшись (улыбка далась парню с трудом; казалось, что туго натянутая сухая кожа на его скулах вот-вот лопнет), сказал:

–  Ну что, кто из нас умрет первым?

–  Все в руках Аллаха… – закатив глаза, ханжески ответил Авар; при этом его едва не стошнило от сказанного, хотя желудок юноши был не просто пустым, а звонким, как сухой рыбий пузырь.

Хасан лишь хмыкнул в ответ и снова погрузился в нирвану. Авар последовал его примеру…

* * *

Удивительно, но первым сдался Старец Горы. Видимо, опытный в таких делах шейх понимал, что эти двое скорее умрут, нежели признают свое поражение. Но это как раз и не входило вего планы. Оба юноши были достойны занять высокое положение в иерархии фидаинов. Таких выносливых кандидатов шейх давно не встречал.

Наблюдая из окна своей опочивальни за юношами и прихлебывая охлажденное вино, он вспоминал, как все начиналось и к чему пришло…

Орден хашишинов был основан Хасаном ибн Саббахом, который возглавил движение низаритов[15]. Он провел юность в стране Фарс, затем перебрался в Миср, откуда ему пришлось бежать в горный Иран[16]. Там его людям удалось в 1090 году захватить Аламут – Гнездо Орла, мощную крепость на вершине горы, окруженной бурными реками и ущельями. Заняв замок, Саббах объявил себя Великим магистром ордена низаритов и шейхом Аламута Хасаном I. Но громкий титул не прижился. Хасана ибн Саббаха, а затем и его преемников повсеместно стали именовать Горными Старцами, или Старцами Горы.

Постепенно Хасан ибн Саббах, захватывая один замок за другим, подчинил своей власти целую страну, включавшую северо-запад Ирана, север Ирака, юго-восток Турции и восток Сирии. Однако ему так и не удалось покорить ни одного крупного города или обширной плодородной равнины. Саббах занял лишь бедные горные земли, на которые не претендовала ни одна из «великих держав». Арабы прозвали приверженцев ибн Саббаха «хашишинами». Крестоносцы, захватившие Святую землю, переиначили прозвище на свой лад и стали называть их ассасинами.

На завоеванных землях Хасаном ибн Саббахом были введены новые законы, малейшее отступление от которых каралось смертью. Главным из них стал запрет на роскошь, настолько строгий и бескомпромиссный, что богатство потеряло всякийсмысл. Не позволялись и развлечения – даже такие, как охота. Но Саббах понимал, что в случае нападения серьезного противника, войны низаритам не выиграть – защищать Аламут будет некому. Крупных городов в стране нет, крестьяне слишком бедны, чтобы вооружиться, а военное сословие большей частью перебито. Да и оставшейся знати после запрета на охоту доверять нельзя.

Поэтому главные надежды Хасан ибн Саббах возлагал на отлично организованную разведку. Все свое золото он пускал не на создание войска, а на подрывную деятельность и вербовку тайных агентов при враждебных дворах. Не видя никаких перспектив на поле боя, Хасан ибн Саббах прибегал к тактике убийств с помощью фидаинов – «жертвующих собой». Незадолго до своей кончины он даже собственных сыновей осудил на смерть: одного за то, что он считался убийцей уважаемого даи аль-кирбаля, которого Хасан ибн Саббах хотел назначить своим преемником, а другого – потому, что тот нарушал заповеди Корана, тогда как сам шейх аль-Джабаль своей строгой религиозной жизнью всем внушал доверие и почтение…

Рашид ад-Дин ас-Синан аль-Басри, Старец Горы, глава ордена хашишинов в Сирии, отодвинул от себя кубок и взял кусочек халвы. В отличие от Хасана ибн Саббаха, он не считал, что бедность и воздержание в еде – это достоинство. Он немало общался с франками-крестоносцами и мог наблюдать, в какой роскоши они живут. Рыцари пользовались услугами сирийских врачей, поваров, слуг, ремесленников, чернорабочих, носили дорогие одежды в восточном стиле. Окна в их домах были застеклены, полы украшены мозаикой, во дворах устроены фонтаны, а сами дома выстроены по сирийским образцам. Им нравились арабские танцовщицы, на похороны они приглашали профессиональных плакальщиц, любили бани, пользовались мылом и лакомились сладостями.

Крестоносцы, выходцы из стран с холодным климатом, где свежие продукты зимой недоступны, не знали вкуса не только сахара, но и инжира, гранатов, оливок, риса, персиков, апельсинов, лимонов и бананов, пряностей и шербета. Они наслаждались всем этим без оглядки на церковные догмы и при этом были великолепными воинами – бесстрашными, сильными, способными к самопожертвованию. Разве это не веский довод, чтобы не возводить в высокую добродетель бедность низаритов? Правда, о своих размышлениях Старец Горы не распространялся даже в близком кругу. Все должны были считать его аскетом, как и Хасана ибн Саббаха.

Рашид ад-Дин ас-Синан родился близ Басры в Южном Ираке в зажиточной семье и сбежал в Аламут, будучи еще молодым человеком, после ссоры с братьями. Вскоре ас-Синана послали в страну Шам[17]. Он отправился в город Каф, где втайне трудился на благо низаритского дела. Когда умер престарелый главный даи Абу Мухаммед, ас-Синан стал во главе сирийских ассасинов после недолгой борьбы за власть.

Сирийские низариты оказались в опасном положении из-за вторжения крестоносцев, с которыми у них установились крайне напряженные отношения. Кроме того, Старец Горы столкнулся с четырьмя угрозами, исходящими от самого мусульманского мира. За время его правления сунниты выдвинули две новые силы, стремившиеся объединить раздробленное мусульманское общество под знаменем борьбы с общим христианским врагом.

Первую силу представлял прославленный зангидский полководец Hyp ад-Дин, разместивший свою штаб-квартиру в Халебе, или Алеппо, как называли город франки. Не ограничиваясь деятельностью в политической и военной сферах, он создал по всей Святой земле систему медресе, религиозных школ, призванных служить поддержанию единства суннитской веры. Кроме того, Hyp ад-Дин послал своего военачальника Ширкуха в Египет, чтобы уничтожить остатки Фатимидского халифата.

После смерти Ширкуха, который стал визирем, ему наследовал его племянник Юсуф ибн Айюб Салах ад-Дин[18]. Он воплощал вторую главную суннитскую угрозу для ас-Синана и его общины. В 1171 году Салах ад-Дин объявил о свержении Фатимидов, провозгласив суннизм религией Египта. Салах ад-Дин мечтал о едином мусульманском обществе, управляемом чистыми религиозными принципами. И Hyp ад-Дин, и Салах ад-Дин считали своими опаснейшими врагами крестоносцев, но не упускали из виду и еретиков-исмаилитов.

Третья угроза исходила от враждебно настроенных соседних нусейритских племен, которые жили в горной области Джабал Бахра задолго до прихода исмаилитов. И наконец, четвертым опасным противником были сунниты, входившие в организацию Нубувийя, которые бродили по окрестностям Масйафа, нападая на низаритов.

Таким образом, Рашид ад-Дин ас-Синан очутился в крайне сложной ситуации. На дипломатическом фронте он должен был вести изощренную политику союзов и перемирий, чтобы не допустить объединенного нападения со стороны мусульман. Поэтому поначалу поддерживал Hyp ад-Дина как меньшее из двух зол, признавая Салах ад-Дина более непримиримым противником. Ас-Синан был также вынужден налаживать отношения с крестоносцами, с которыми он как мусульманин должен вести непрерывную войну.

Ассасины уже платили дань рыцарям-тамплиерам к моменту прихода ас-Синана к власти. В 1152 году они убили одногоиз крестоносцев – Раймунда II, графа Триполи[19]. Тамплиеры, неустрашившись грозных ассасинов, осадили Аламут, но уничтожать низаритов под корень не стали, поскольку были чересчур практичны для этого. Рыцари Храма лишь вынудили Старца Горы платить им ежегодно по две тысячи золотых монет. Это было очень накладно, однако шейх аль-Джабаль рассматривал эти деньги как разумное вложение средств, способное предотвратить открытую вражду.

«Нужны надежные люди, – думал Старец Горы, глядя на двух юношей, которые казались каменными изваяниями. – События назревают!.. Салах ад-Дин – будь он проклят! – не дает покоя. Его, в отличие от франков, не устраивают никакие подношения. Ему нужна наша гибель! Но это мы еще посмотрим… Однако как могут эти мальчики выдерживать такое тяжкое испытание? По-моему, даи Джават чересчур к ним немилосерден. Как бы не случилась беда… Нужно приблизить этих двух. Возможно, они будут лучшими среди фидаев. Увы, народ измельчал и умных стало мало. Поэтому многие погибают, не выполнив задание. Баран никогда не станет газелью».

Шейх аль-Джабаль спрятал вино и халву (он никогда не ел в присутствии своих подданных, поэтому многие считали, что он питается святым духом), взял в руки серебряный звоночек, и мелодичные звуки отразились от голых стен. Для виду, чтобы не смущать слуг излишней роскошью, опочивальня шейха была выдержана в лучших аскетических традициях. Старец Горы спал на циновке, расстеленной на полу, подложив под голову валик, набитый хлопковой ватой.

Но в углу была неприметная дверка; слугам запрещалось открывать ее под угрозой смерти. Впрочем, то было непросто – дверь замыкалась на ключ. За ней находилась комната, которая по красоте убранства могла соперничать с дворцовыми помещениями султана. Там были и мягкие диванчики, и ковры на полу и стенах, и серебряные подсвечники со свечами, и большая библиотека, в которой имелись не только труды мусульманских имамов и ученых, много золотой посуды, а в окна были вставлены цветные стекла. В этой тайной комнате Старец Горы отдыхал от нелегких забот душой и телом.

На звон колокольчика в опочивальню тенью проскользнул слуга и застыл в низком поклоне.

–  Скажи даи Джавату, что эти двое юношей выдержали испытание, – распорядился ас-Синан. – Пусть их поместят отдельно от остальных. И обязательно поинтересуйся, обучены ли они грамоте.

–  Слушаюсь и повинуюсь, о великий!

Слуга убежал. Довольный принятым решением, Старец Горы какое-то время медлил, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а затем решительно снял с шеи ключ на обычном кожаном гайтане и направился к заветной двери.

День клонился к вечеру.

Глава 2

Русы

Никто не умел так скрадывать зверя, как дед Вощата. Осторожный пугливый олень и ухом не вел, хотя старый охотник приблизился к нему на очень близкое расстояние. Ярилко лежал в наскоро сооруженной засидке, сделанной из свежего лапника, и внимательно наблюдал за действиями родного деда.

Вощата не принадлежал к племени русов. Ярилко был еще чересчур мал, чтобы интересоваться историей его появления в родных для мальчика краях, но тем не менее он всегда ощущал некий холодок в своих отношениях и со сверстниками, и с соплеменниками, и со старейшинами, а в особенности с вождем племени Рогволдом. Иногда создавалось впечатление, что Вощату просто побаиваются, хотя он не был ни колдуном, ни волхвом, как всегда мрачный Морав, который редко появлялся в селении русов. Он жил где-то в лесах, в святилище, куда путь был любопытным заказан, – никто из племени, даже самые смелые вои, не отваживались заявиться к Мораву без приглашения.

Впрочем, Вощату это мало заботило. Из родных у него остался только внук Ярилко, отец которого погиб, отражая набег данов, а мать умерла при вторых родах вместе с ребенком. Поэтому весь жар своего большого сердца и все знания, в том числе и охотничьи хитрости, он торопился передать Ярилке, единственной отраде, потому как хорошо знал, что век человеческий короток, а век руса еще короче – лишь третий год племя не воюет и не теряет мужей.

Раньше дружины русов каждый год ходили в дальние морские походы и возвращались с богатой добычей. Их даже известные разбойники – варяги побаивались, потому что страшнее в бою, нежели полубезумные берсерки[20], казалось, нельзя было представить, но и они не шли ни в какое сравнение с боевой яростью гридней[21] русов, владеющих оружием как боги. «Не оставляю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь ты этим мечом», – говорил отец сыну-младенцу и клал ему в колыбельку светлое оружие, выкованное искусными кузнецами вендов[22]. Как раз к племени вендов и принадлежал в свое время дед Вощата.

Стрела, казалось, вылетела из пустоты. Даже Ярилко, пристально следивший за дедом, на какое-то мгновение упустил Вощату из виду, и старик буквально растаял среди зеленой листвы. А уж как он сумел в густых зарослях натянуть тетиву лука так, чтобы не шелохнулась ни единая веточка, ни один листочек, про то было ведомо разве что Волху, богу охоты. Почувствовав сильную боль, олень высоко подпрыгнул, даже попытался пробежать немного, но стрела попала точно под лопатку, а ее жало – в сердце, и зверь рухнул на землю, кровеня молодую зеленую траву, которую только что щипал, наслаждаясь ее сочностью.

–  Иди сюда! – позвал мальчика Вощата. – Принимайся за дело…

Сам сел на выворотень и начал подсказывать Ярилке, как свежевать столь крупную добычу. Это был не первый их олень, – Вощата не зря считался среди мужей племени знатным охотником, за что его скорее всего и привечали, – но каждый раз дед сообщал внуку новые тонкости в этом серьезном деле. Именно серьезном, потому что, во-первых, тушу надо свежевать быстро, дабы образовавшиеся внутри газы не испортили мясо, во-вторых, взрезать горло животного нужно было так, чтобы драгоценная кровь не пошла в землю, а красным ручейком сцедилась в большой рыбий пузырь, заменявший на охоте горшок, ну и в-третьих, мяса на костях не должно оставаться вообще.

В этом году рыбная ловля почему-то не задалась, – даже всеведущие волхвы не знали, по какой причине, – и теперь Вощате и всем свободным от других дел мужчинам племени приходилось много времени проводить в лесах, чтобы прокормить свои семьи и соплеменников, ведь охотничья добыча у русов считалась общим достоянием. И если раньше охотники могли себе позволить оставить малую толику мяса лесным божествам, то теперь там оставались только кости. Русы надеялись, что боги простят им такую вольность и возмещали мясную долю другими жертвоприношениями: молоком, медом, хлебом.

Ярилко работал быстро и сноровисто – залюбуешься. Он резал мясо на ленты, чтобы его можно было прокоптить или провялить. Даже кишки не считались отходами. Их промывали в ручье, соскребали изнутри все нечистое и набивали мелко порезанной требухой, перетертой с солью. Получались колбаски, которые потом долго коптили и подвяливали. Колбаски были добрым подспорьем воинам-дружинникам, отправлявшимся в походы. Они долго не портились, были вкусными и хорошо поддерживали силы.

Когда все было закончено и мясо сложено в заплечные корзины, сплетенные из ивовых ветвей, Вощата разжег небольшой костерок, а затем сказал, доставая из походной сумки плоскую чашу:

–  Лей…

Ярилке не нужно было объяснять, что имел в виду дед.

Он развязал пузырь с кровью и плеснул в чашу немного густой красной жидкости. Вощата с торжественным видом прочитал короткую молитву и медленно вылил кровь в огонь. Этим и закончилось обязательное на охоте жертвоприношение лесным духам, чтобы они совсем не обиделись и не отвернули удачу. После этого Ярилко наполнил чашу кровью почти до краев, и Вощата выпил ее, будто это было пиво. То же сделал и мальчик. Он уже знал, что свежая кровь дарит здоровье и добавляет сил.

В поселение они возвратились ближе к вечеру. Вернее, это уже было не просто селение, а городище – с валом, забором из поставленных стоймя бревен с заостренными концами, площадкой для стрелков из лука с внутренней стороны по всему периметру и крепкими дубовыми воротами. Избы у русов тоже несколько отличались от жилищ их соседей из других племен. Они были рубленными, с узкими окошками-бойницами, расширяющимися внутрь. Соседи-славяне большей частью жили в землянках с невысокими крышами, крытыми соломой, а чаще – просто землей, на которой росла трава.

Кровли у изб русов были двускатными, крытые лемехом – деревянной черепицей. Концы лемеха делались городчатыми, в виде ступенчатых прямоугольных уступов, что лишь добавляло избам красоты. В центре городища находился колодец с «журавлем», а возле ворот теснились сарайчики, где русы держали разную домашнюю живность.

Поселению минуло уже много лет. В свое время его построили на высоком речном берегу. С правой и левой сторон оно было защищено от внезапного нападения врагов болотистой низменностью, а позади городища высился дремучий лес, который заканчивался почти на самом морском берегу. Русы не занимались земледелием, поэтому у них не было ни полей, ни огородов. Хлеб они обычно покупали у соседей, выменивая на звериные шкуры, меха и дорогой алатырь-камень[23], за которым приходилось нырять в море. А все остальное – золото, серебро, красивую одежду, ткани, заморские вина, оружие и доспехи – добывали в набегах.

Разделив добычу должным образом (небольшую часть – себе, остальное – соплеменникам в лице вождя Рогволда, который распределял мясо по семьям в зависимости от количества ртов), дед и внук удалились в свою избу, которая носила отпечаток запущенности. Ни Вощате, ни Ярилке не удавалось долго засиживаться в городище, чтобы навести должный порядок в жилище. Впрочем, они и не стремились подолгу общаться с соплеменниками, потому что для Ярилки эти общения обычно заканчивались дракой, а молчаливый Вощата был скверным собеседником.

Поужинав поджаренной на костре олениной, они улеглись спать, чтобы на следующий день с утра пораньше отправиться в болота, где находилось тайное место Вощаты. Дорогу туда не знал никто, кроме Ярилки и старика. Надумай кто-нибудь за ними проследить, его ждала бы неминуемая гибель. С виду мирные, покрытые зеленью топи были очень коварными: поставил ногу не туда, куда нужно, – и все, считай, что ты уже в гостях у Мары[24].

Островок среди болот – небольшая скалистая возвышенность – порос у берега лозой и невысокими деревцами. Но вместо жилища Вощата соорудил здесь всего лишь навес, крытый камышом. А под навесом находились и вовсе странные предметы, не характерные для обихода русов. Чего стоила одна человеческая фигура в полный рост, которую можно было вращать с определенного расстояния при помощи хитрого устройства. Вощата сплел ее из хвороста и насадил на ось, как большую рыбину на кукан. Он даже старый, изрядно проржавевший шлем водрузил ей на голову. Фигура должна была представлять воина, а к его раскинутым в сторону рукам старик привязал на коротких ремнях тяжелые железные грузила.

Там же, на подставке, лежали длинные окоренные палки, изрядно отшлифованные ладонями, два небольших копья (их железные наконечники были завернуты в тряпку, промасленную барсучьим жиром), несколько порядком измочаленных дубин и пара добрых щитов, обтянутых бычьей кожей с медными заклепками. А еще под навесом лежали обычные камни разных размеров и веса; дед заставлял Ярилку поднимать их по многу раз, чтобы у него добавилось силы и выносливости.

–  Ну-ка, бери, – показал Вощата на палки. – Посмотрим, не отяжелел ли ты после сытной еды.

Внук только вздохнул печально: опять дед смеется над ним. Да, он может заодин присест слопать половину оленя! Ан, нельзя, не положено. Да и нет у них столько мяса.

Взяв палицу посредине, Ярилко приготовился держать бой с чучелом. Когда он был совсем маленьким, ему казалось, что сплетенная из лозы фигура живая. Не успеешь оглянуться, как тебе в голову уже летит подвешенный на ремне кожаный мешочек, набитый песком. Это теперь грузила стали железными. А тогда ему так часто приходилось нюхать землю, что будь в мешках на месте песка хотя бы камешки, его голова уже давно бы сплющилась.

–  Держись! – воскликнул Вощата, и чучело пришло в движение.

Вскоре, если смотреть со стороны, под навесом начало происходить сплошное мельтешение. Временами казалось, что фигура мальчика расплывается, теряет привычные очертания, так быстро он перемещался, атакуя и защищаясь. Этот учебный бой настолько захватил, что Ярилко в какой-то момент решил, будто перед ним настоящий враг, а не его бездушная и безмозглая личина. Увлекся и Вощата. Следя горящими глазами за внуком, он приговаривал: «Добре! Добре, сынку…» и старался крутить фигуру из лозы как можно быстрее, часто меняя направление вращения.

Учебный бой с чучелом длился долго, солнце уже почти поднялось в зенит. Но Ярилко, казалось, не ощущал усталости, только его изрядно разрумянившееся лицо покрылось мелкими бисеринками пота. Первым сдался старик.

–  Фух! – сказал он, вытирая пот со лба. – Ну и загонял ты меня сегодня! Как себя чувствуешь?

–  Великолепно! – оскалился весело внук. – Продолжим?

–  Ну, уж нет… Стар я стал, мой мальчик. Муж из меня уже никакой. Раньше мог биться с утра до вечера. А теперь вот и до обеда не продержался. Устал. Да и то, чем я занимался? Колесо вертел всего лишь. А вот ты молодчина!

–  Значит, дубьем сражаться не будем?

–  Не будем. Дубьем ты орудуешь правильно, вот только силенок пока маловато. Но это дело наживное. Сегодня мы займемся другим. Повторим удар Перуна[25].

Ярилко сразу посерьезнел. Этот удар был большой тайной Вощаты. В поселении им не владел никто, даже сам Рогволд, знатный воин. Дед обучал мальчика удару Перуна с младых ногтей. Иногда Ярилке даже казалось, что Вощата спешит по какой-то причине, так часто они отрабатывали очень сложную технику удара.

Они подошли к дальнему берегу островка. Там стояло старое дерево, единственное на всем острове. Но оно было мертвым – его поразила стрела Перуна. Поэтому остался лишь ствол и несколько толстых обогревших веток. На одной из них висел щит, сколоченный из тесаных досок. Он был разрисован сажей, замешанной на жиру. Рисунки представляли собой небольшие кружочки, которые должны были указывать точки на теле человека, по которым следовало бить.

–  Сосредоточься, – сказал Вощата очень серьезно.

Когда дело доходило до удара Перуна, старый воин, казалось, начинал излучать невидимую энергию; она ощущалась даже на расстоянии.

Ярилко на мгновение прикрыл глаза, и перед его внутренним взором вдруг побежали тонкие огненные ручейки. И все они стекались в его правую руку. Конечно, это было неправильно. Опытный боец сосредотачивается мгновенно; нередко его действия опережают мысль, особенно в бою. Но островок был мирным, вокруг царила тишина, которую нарушало лишь кваканье лягушек и редкие птичьи голоса, поэтому Ярилко мог для начала действовать немного расслабленно, ведь удары Перуна для организма не проходят бесследно.

Дед учил, что они должны применяться только в крайнем случае, когда уже нет выхода. Хотя бы потому, что даже после тренировки человек становится на какое-то время вялым. Правда, это не относилось к самому Вощате. Несмотря на преклонные годы старик казался выкованным из железа. Конечно, после долгой ходьбы он уставал, но когда дело доходило до учебных боев, Ярилке приходилось туго. Вот и сегодня мальчик совершенно не сомневался, что Вощата притворялся, когда сказал, что умаялся. Видимо, дед решил пораньше сесть на своего любимого конька – отработку ударов Перуна.

Ярилко ударил. Его кулак даже не коснулся досок, а массивный щит качнулся.

–  Слабо! – сказал негодующе Вощата. – Очень слабо! О чем ты думаешь?! Представь, что перед тобой враг, который готов тебя убить. Действуй на опережение! Собери всю силу! Бей!

На этот раз щит отлетел почти до ствола, даже доски жалобно заскрипели.

–  Хорошо… но все равно плохо! – Вощата отодвинул внука в сторону. – Смотри!

Мальчик даже не понял, бил дед или нет. Кулак Вощаты двигался с немыслимой скоростью. Щит подлетел вверх, ударился о ветку и оборвался.

–  Теперь понял? – спросил довольный Вощата.

–  Понял, – с сомнением ответил Ярилко.

Они снова подвязали щит, и мальчик приготовился продолжить тренировку. Конечно, мальчиком его можно было назвать с большой натяжкой. Ярилке исполнилось четырнадцать лет и выглядел он как юный гридень: статная мускулистая фигура, широкие плечи, сильные ноги и пристальный немигающий взгляд голубых глаз, которые временами (когда Ярилку сильно сердили) становились похожими на лед. Но его пока не приняли в настоящие воины, поэтому место парню было среди малышни и женщин.

Хорошо, он все время бродит с дедом по лесам, иначе не избежать ему насмешек и подзатыльников со стороны не только взрослых мужей, но и женщин, – унижать гридней и делать им больно перед посвящением в вои было у русов древним обычаем. Будущий добытчик и защитник должен быть терпеливым и выносливым.

–  Представь, что ты сам Перун, – сказал Вощата, глядя прямо в глаза внуку с жесткой требовательностью. – Представь! И бей! На этот раз – насмерть. Вот в эту точку. – Он показал.

Внутри у Ярилки словно все перевернулось. Или дед добавил ему энергии, или в него и впрямь вселился дух Перуна, но когда все свершилось, даже Вощата оторопел – щит раскололся и рассыпался на мелкие дощечки! И на это раз Ярилко совершенно не почувствовал слабости, будто не выплеснул из себя все, что только можно было. Мальчик перевел дух и с удивлением посмотрел на обломки щита.

–  Да, теперь ты готов, – с какой-то тоской молвил старик. – Такой удар был только у твоего отца…

* * *

Долгожданный момент посвящения в вои наступил для Ярилки во время летнего солнцестояния – на праздник Купалы[26]. В этот день красавица Солнце выезжает на колеснице навстречу своему супругу Месяцу. В купальскую ночь никто в городище не спал; поднявшись на холмы, люди караулили встречу солнца с месяцем. Возле реки всю ночь водили хороводы, разжигали костры и прыгали через них, дабы священный огонь очистил человека от всякой порчи, жгли сорочки больных – уничтожали болезни, умывались росой, чтобы хворь не приставала. Было занятие и у детей. С крутого берега они катали колеса, что знаменовало поворот солнца на зиму. А еще на кострах сжигали чучела Ярилы[27], Купалы и Мары.

С наступлением рассвета, сбросив рубахи, русы бросились в воду, чтобы смыть с души и тела все плохое. По рассказам старших, Ярилко знал, что в ночь на Купалу совершаются разные чудеса, расцветают обычно скрытые от людских взоров растения – папоротники и разрыв-трава. А всякая нечистая сила на Купалу крадет с небес звезды, месяц и гуляет, что есть сил.

На этот раз праздничная ночь для Ярилки не задалась. Он с огромным нетерпением ждал следующего дня. Ему и нескольким его сверстникам предстояло нелегкое, но почетное испытание. Оно должно было проходить в святилище Мокоши[28]. Вместо того чтобы беззаботно веселиться, Ярилко терпеливо готовил себя к обряду под руководством деда.

Они молча сидели друг против друга прямо на полу и, казалось, не дышали. Зачем это было нужно, Вощата не говорил.

Онлишь объяснил, что Ярилко должен мысленно отправиться в чертоги Перуна и, если сильно повезет, испросить его о своей дальнейшей судьбе.

Но попасть в заоблачные выси посредством мысли мальчику не удалось, да и Перун, наверное, был сильно занят и не счел нужным даже показаться Ярилке. Поэтому парень считал, что ночь провел впустую. Конечно, ближе к утру Ярилко сходил на берег и несколько раз прыгнул через костер, а затем долго плавал в реке, но все его мысли находились в Священной роще, где жрицы Мокоши готовились к ежегодному ритуалу.

Их было семеро – все одетые в новые полотняные рубахи с вышивкой черными и красными нитками. Среди них находился и главный соперник Ярилки, сын вождя племени – Всегорд. Он был выше и крупнее сверстников. Силой они с Ярилкой мерялись уже не раз, в том числе и в драках, но Вощата сурово наказал внуку: ни в коем случае не показывай Всегорду все свое умение и всю мощь.

–  В глазах врага лучше казаться слабосильным, – поучал дед. – Тем неожиданней для него будет твой ответ. Конечно, Всегорд тебе не враг, но он сын вождя, и Рогволд мыслит поставить его на свое место. Поэтому будет защищать сына всеми средствами.

–  Даже если Всегорд неправ? – нахмурился Ярилко.

–  Именно так, даже если он неправ, – сурово сказал Вощата. – Но ты не бойся, я всегда с тобой. И в обиду тебя никогда не дам, чего бы это мне не стоило…

Тот нечаянный разговор с дедом Ярилко запомнил накрепко. И после этого старался избегать стычек с Всегордом любыми путями, что не всегда удавалось. В последнее время они особенно участились. Казалось, что Всегорд видит в Ярилке соперника, хотя по положению в племени он никак не мог им быть. Когда дело доходило до драки, Ярилко больше отмахивался и старался просто сбежать, хотя после иногда плакал от бессильной ярости, спрятавшись где-нибудь в лесу. Он знал, что сильнее Всегорда и более ловок.

Дед научил его не только сражаться любым оружием, метко бросать копье и стрелять из лука, но также искусству борьбы и кулачного боя. Впрочем, это умели все вои русов. Однако Вощата знал такие приемы, о которых не имели понятия даже убеленные сединами старшие гридни из дружины Рогволда. А уж они-то повидали мир.

Священная роща встретила процессию тихим шорохом дубовых листьев. Впереди шагали волхвы, а за ними – Рогволд, старейшины и воины-ветераны, суровые темные лица которых были исполосованы шрамами. Вощаты среди них не было, – уж неизвестно, почему, – хотя он тоже не раз ходил в морские походы.

Семь мальчиков шли в окружении трех десятков молодых воинов, будущих боевых товарищей. Ярилко волновался, как никогда прежде. Собственно, как и остальные кандидаты в младшие гридни. Только Всегорд выглядел спокойным и уверенным. Он шел с таким видом, словно все уже закончилось и он получил наузу – плетеный шнур-гайтан на шею с металлическим изображением какой-нибудь птицы или животного, которое станет покровителем молодого воина. Наузу выбирала сама Мокошь. Как это выглядело, Ярилко не знал[29].

Святилище богини принадлежало нескольким племенам. Иногда в него захаживали даже дальние соседи из других племен, в том числе и венды. Оно находилось посреди дубовой рощи, на небольшой возвышенности и было огорожено валом, состоящим из крупных камней. Как они сюда попали, никто не знал – святилище (как и роща) было очень древним. Но в окрестностях городища таких валунов нигде не находили. Волхвы утверждали, что к святилищу их принесли сами боги.

Внутри святилища (в дальнем от ворот конце) стояло жилище жриц – древняя хижина, деревянные стены которой были испещрены резьбой; что она изображала, понять было трудно. Хижину сплошь покрывала паутина, да так, что из-под нее едва проглядывали двери и одно подслеповатое слюдяное окошко. Пауки считались слугами Мокоши.

А в нескольких шагах от хижины торчали вкопанные в землю три капи – идолы. Посередине стояла сама Мокошь, сделанная из темного мореного дуба. Она была огромна. Богиня держала в руках большой рог, отделанный костью морского зверя и украшенный кусочками алатырь-камня. Ее оплетали мудрые змеи, окованные бронзовой чешуей. Одна из них, как оказалось, была живой. Свернувшись в клубок, толстая большущая змеюка лежала возле каменного жертвенника Мокоши. Когда в святилище вошли люди, она недовольно зашипела и темной струйкой исчезла в расщелине между камней.

По бокам Мокоши стояли капи двух ее богинь-помощниц – Лады и Лели. Они были украшены венками, хлебными колосьями и разноцветными ленточками. Положив и поставив на широкий плоский камень жертвоприношения (хлебцы, горшки с медом, вяленое мясо, жбан с пивом и мешочек с лесными орехами), все застыли в ожидании жриц богини.

Спустя какое-то время из хижины вышла старшая жрица – статная женщина с властным лицом в темном одеянии, подвязанном поясом, сплетенным из козьей шерсти. За ней шли две младшие жрицы. Они вели за собой хорошо ухоженную белую козу с позолоченными рожками и несли в руках мотки священной пряжи. Русы верили, что Мокошь прядет нить жизни, и относились к ней с почитанием и страхом. Обидеть богиню значило навлечь на себя и свою семью неисчислимые беды.

Ярилке все дальнейшее действо виделось как во сне.

Он мало что соображал. Главная жрица что-то говорила, читала молитвы (даже коза притихла и не пыталась щипать траву прямо возле жертвенника), а затем поклонилась всему люду и вернулась в хижину, передав бразды правления Мораву, старшему из волхвов. Наступил черед мужским испытаниям.

Они оказались очень нелегкими. Ярилко попытался полностью отключить сознание от происходящего, как его учил дед, но разве можно быть совершенно бесстрастным, если тебя бьют, щиплют, дергают за волосы и даже покалывают острием меча до крови? Но про то – ладно, воин должен все терпеть. Только не унижения. Ну как сдержаться, когда ему сначала положили на голову ком жидкой грязи, а затем вымазали лицо свежим конским навозом?!

Мальчик кипел внутри, но даже не моргнул глазом. Бывалые мужи переглядывались в удивлении: такой стойкости у испытуемых они еще не наблюдали. Хоть бы поморщился. Знали бы они, чем успокоился Ярилко!..

Рядом с ним стоял Всегорд. К сыну вождя было совсем другое отношение, нежели к Ярилке. Вместо грязи его просто осыпали пылью, били и толкали не сильно, а уж про то, чтобы навоз размазать по его красной упитанной физиономии, и речи не шло. Ярилке так стало от этого обидно, что он забыл и про боль, и про другие унижения. Стиснув зубы до скрежета, дал себе слово, что при первой же стычке с Всегордом он наконец покажет ему, где раки зимуют.

Сладкая мысль о неминуемом мщении настолько захватила мальчика, что он не заметил, как закончились побои и унижения, и наступил момент посадки будущих гридней «на коня». Прибрежные русы большей частью были мореплавателями, и воевали обычно в пешем строю, но на лошадях ездить умели, правда, гораздо хуже, чем степняки. Тем не менее древний обычай «посадки на коня» исполнялся неукоснительно.

Вощата готовил внука и к этому испытанию. Хотя бы потому, что коней юнцам подавали слабо объезженных. К сожалению, для учебы деду удалось достать лишь старую ленивую клячу, и пришлось Ярилке сесть на «кобылу» – деревянное подобие лошади без головы. Правда, усидеть на жесткой деревяшке было не легче, чем на добром жеребце. Дед, мастер на все руки, сделал так, чтобы «кобыла» брыкалась почти по-настоящему. И все равно Ярилко с трепетом ждал, когда ему подведут молодого сильного жеребца.

«Посадку на коня» проводили на длинной поляне невдалеке от святилища Мокоши. Она была предварительно расчищена от мелких кустиков, холмики срезаны, а все норы и ямки засыпаны. И не ради испытуемых – уж больно дороги были кони.

Как Ярилко и предполагал, Всегорду достался быстрый, но неноровистый конек. Сын вождя проскакал на нем до конца поляны, лихо развернулся и помчался обратно, да так, словно был прирожденным всадником. Видимо, Всегорд уже был знаком с этим конем, как определил наблюдательный Ярилко. Животное даже не всхрапнуло, как часто бывает у плохо объезженных лошадей при виде незнакомца, а потянулось к сыну вождя – наверное, за вкусной подачкой.

Очередь Ярилки подошла последней. Он совсем извелся, наблюдая, как его сверстники один за другим проходят это испытание. Наконец вождь посмотрел и в его сторону. Криво улыбнувшись, он что-то шепнул одному из старших гридней, тот махнул рукой, и к мальчику подвели такого коня-красавца, что у него внутри все сжалось. Двое конюхов едва сдерживали гнедого жеребца, который так и норовил кого-нибудь укусить или лягнуть.

Это был конь самого Рогволда. Ярилко слышал, что его купили за большие деньги у племени прусов. Говорили, будто жеребец едва не зашиб насмерть гридня, ведающего конюшней, когда тот решил объездить покупку. А ведь он понимал толк в этом деле. И на таком звере ему предлагают проехаться?!

От одной только мысли Ярилку бросило в жар. Он беспомощно оглянулся, словно пытаясь увидеть за спиной деда Вощату, но того нигде не было видно, и мальчик, потупившись, направился к коню.

Наверное, и старшие гридни заподозрили неладное, потому что среди них раздался тихий ропот. Но Рогволд лишь глянул грозно, и вои притихли – вождь знает что делает. Все мальчики смотрели на Ярилку с сочувствием: они понимали, что новичку объездить такого зверя просто невозможно. А значит, Ярилко не пройдет испытание и по-прежнему будет околачиваться среди малышни и женщин, что мужчину, тем более будущего воина, совсем не красит. Лишь Всегорд нехорошо ухмылялся и блудливо отводил глаза в сторону.

Ярилко скрипнул зубами от внезапно обуявшей его ярости, одним махом запрыгнул на коня, который имел на спине лишь потник, крепко схватился за поводья и крикнул:

–  Пускайте!

Гридни-конюхи отскочили в сторону, жеребец сначала поднялся на дыбы, пытаясь сбросить седока, а затем вихрем помчался вперед, да не просто помчался, а начал брыкаться и кидаться из стороны в сторону. Ухватившись одной рукой за пышную гриву коня, а другой с силой натягивая поводья, Ярилко вдруг запел. Мотив старинной песни-молитвы вендов, которую не раз напевал ему Вощата, пришел в голову внезапно, словно их навеял ветер, свистевший в ушах.

Конь по-прежнему мчал вперед, как сумасшедший, но в какой-то момент вдруг перестал прыгать, словно козел, и перешел на ровный галоп. Но не остановился и в конце поляны, хотя Ярилко изо всех сил пытался повернуть его обратно. Жеребец перемахнул высокий кустарник, служивший ограждением поля для «посадки на коня», и рванул дальше, уже среди редких деревьев. А мальчик продолжал петь. Мало того, он вообще бросил поводья, чтобы не терзать животное удилами, лег на шею коня и обхватил ее руками. Бег коня становился все тише и тише… и в конце концов взмыленное животное остановилось, словно решив дослушать песню мальчика без помех. Ярилко немного подождал, успокаивающе поглаживая и похлопывая жеребца ладонью, затем слегка потянул за повод, развернул его и не спеша поехал обратно…

Ярилку встретили одобрительными и даже восхищенными возгласами. Особенно радовалась молодежь. Только вождь племени смотрел на мальчика с каким-то странным выражением, а в его глазах плясали нехорошие искорки. Что касается Всегорда, то он едва скрывал огромное разочарование и злобу. Ярилко стойко встретил его взгляд, полный ненависти, и первый раз в жизни не отвел глаза в сторону. Наверное, заледеневший беспощадный взгляд соперника, в котором явственно читался вызов, задел сына вождя за живое, но он не смог его выдержать и потупился.

Затем начались завершающие обряды посвящения мальчиков в младшие гридни. Их головы остригли и обрили, оставив лишь густой и длинный клок волос. При этом юношам еще раз пришлось испытать сильную боль, потому что брили их не очень острыми – скорее тупыми – ножами. Волосы после стрижки аккуратно собрали и сожгли на костре. После из хижины снова вышла жрица Мокоши, которая несла в руках семь наузов – по числу новых гридней. Сыну вождя досталась науза в виде медведя, а Ярилке – оскаленная морда волка. Обереги были выполнены из какого-то темного, нержавеющего металла и серебра.

Наверное, кое-кто ему позавидовал, потому что эта науза олицетворяла независимость, выносливость и силу, а также удачу на охоте. Науза волка была предпочтительней наузы медведя – сильного, но склонного к лени и обжорству. Но все знали, что наузы даются не просто так, по желанию жрицы; она испрашивает у Мокоши, кому какой оберег должен принадлежать.

Но и это было еще не все. Теперь уже принялись за дело мужчины. Каждый из семи мальчиков подходил к Мораву, и стоявшие рядом с ним волхвы рангом пониже набрасывали ему на плечи волчью шкуру с головой, в пасти которой торчали немалые клыки. Морав читал молитву и давал выпить юнцу жбан пива. После этого шкуру снимали, и новый воин становился полноправным членом «волчьего» союза – молодым гриднем. При этом, насколько Ярилко знал от Вощаты, иногда происходило «наречение» новым именем, – уж непонятно по какой причине; про то знали только волхвы – но все шесть мальчиков остались при своих именах.

Наступил черед Ярилки. Он подошел к Мораву, встал на одно колено, и теплая мохнатая шкура оказалась у него на плечах. Волчий запах еще не выветрился как следует, – зверя убили этой зимой, – и острое обоняние мальчика мигом вызвало в его живом воображении серого матерого волчищу, который быстрым скоком уходил от облавы. Неожиданно волк обернулся, и Ярилко очень близко увидел его глаза – словно это было и впрямь наяву. Но самое главное – во взгляде волка он не увидел ярости загнанного зверя, а всего лишь мольбу о братской помощи. Что это?! Ярилко дернулся назад, поднял голову и увидел, что на него с какой-то странной пристальностью смотрят все волхвы.

–  Встань, – сказал Морав. – Шкуру оставь, – упредил он вопрос мальчика, удивленного тем, что волхвы даже не сделали попытки помочь ему избавиться от волчьей машкары. – Снимешь, когда я скажу. А сейчас… – Голос главного волхва зазвенел, загремел громом, поднялся ввысь: – Я нарекаю тебя Вилком[30]!!! Сегодня Ярилко умер и родился Вилк!

Гридни загомонили, задвигались; многие из них отступили назад, словно чего-то испугались. Ярилко тревожно оглянулся по сторонам, но все избегали смотреть ему в глаза, отводили взгляды.

–  Испей! – приказал Морав, подавая мальчику жбан пива.

Ярилко выпил его одним духом, потому что в груди у него вдруг забушевал пожар. Что же с ним творится?!

–  Приглашаю всех на пир! – возвысил голос Рогволд. – Да славятся вечно живущие Род[31] и Мокошь!

Гридни и старейшины довольно загудели, послышался смех, завязались непринужденные разговоры, и русы гурьбой направились по широкой тропе в родной городище. Возле капи Мокоши остались лишь Морав и Ярилко – теперь Вилк.

–  А ты пойдешь со мной, – строго сказал волхв.

–  Зачем? – невольно вырвалось у Ярилки-Вилка.

–  Скоро узнаешь, – ответил Морав, повернулся и, не оглядываясь, зашагал в сторону, противоположную той, куда ушли соплеменники.

Ярилко немного потоптался на месте, а затем ноги словно сами понесли его вслед Мораву. Ослушаться волхва было немыслимо.

Глава 3

Пираты

Море за кормой флагманского нефа[32] было еще сонным, голубовато-серым, но рассвет уже наступил, и скоро из-за дальних островов должно было показаться солнце. Морской простор был спокойным, но ветер дул достаточно сильно, и паруса тяжело нагруженных кораблей флота крестоносцев были натянуты туго, поэтому кормчие не устраивали свои колдовские «пляски» с различными амулетами и приговорами, пытаясь добиться благосклонности своенравного Эола.

Когда-то, в очень далекие времена, римляне называли море Mediterraneus – Срединным, и только спустя столетия все стали именовать его Средиземным. Правда, потом, когда Римская империя вошла в силу и покорила многие народы, гордые патриции переименовали его в Mare Nostrum – Наше Море. Они думали, что римские орлы вечно будут владеть миром, а грозные легионы – топтать своими тяжелыми калигами пыль чужих дорог.

Затем народы Востока прозвали его Море Шем – Семитским морем. Но это название как-то не прижилось. Скорее всего потому, что семиты мало значили в мировой истории и не смогли занять на ее скрижалях достойное место среди сонма великих. Особенно символично выглядит то, что древние финикийцы (мудрый народ, великие мореплаватели) называли Средиземное море Великим Морем Заката, ведь его воды были свидетелями угасания и исчезновения многих великих цивилизаций – Древнего Египта, Эллады, Рима, наконец, той же Финикии.

Адмиральский неф Робера де Сабле мало чем отличался от остальных судов его небольшого флота, – в караване собралось всего пять посудин, правда, большой вместимости – разве что на носовой и кормовой надстройках были установлены яркие разноцветные шатры, а не навесы из грубого полотна. Один из них занимал сам адмирал, а в других располагались пассажиры-дворяне. Метрах в четырех выше киля, то есть ниже ватерлинии, находилась палуба для размещения простолюдинов, которую спустя несколько столетий назовут твиндеком. Над твиндеком, по всей длине судна, проходила сплошная главная палуба, а выше ее – полупалуба-помост.

На этом помосте по обоим бортам судна размещались каюты, которые резервировались для состоятельных пассажиров, преимущественно рыцарей и богатых негоциантов. Крыша этих кают служила опорой для ограждения типа фальшборта с прорезанными в нем бойницами. В штормовую и дождливую погоду, а также для укрытия от палящих лучей полуденного солнца над помостом натягивался большой парусиновый тент.

Караван вез в Святую землю пилигримов. Многие из них были людьми небедными, поэтому предпочитали путешествовать с удобствами. Каждый из них имел кровать, матрац, полотняные простыни, наволочки, подушки, набитые перьями, ковер и большой сундук для хранения личных вещей. Кроме того, пилигримы запасались вином и питьевой водой, а также сухарями двойной или тройной закалки, потому что они не портились.

Бывалые люди советовали друзьям-паломникам: «Закажи в Венеции большую клетку с насестами; в ней ты будешь держать кур и гусей. Затем купи свиные окорока, копченые языки да вяленых щук. На корабле кормят лишь дважды в день. Этим ты не насытишься. Вместо хлеба там дают большей частью старые сухари, жесткие, как камень, с личинками, пауками и красными червями. И вино там весьма своеобразно на вкус. В общем, отвратительное. Не забудь и о полотенцах для лица. На корабле они всегда липкие и вонючие. А еще позаботься о добром благовонном средстве, ибо там стоит такой безмерно злой смрад, что невозможно описать его словами».

Зловоние на грузовых кораблях и впрямь было невыносимым. В его создании участвовали пищевые отходы, экскременты больных дизентерией, пропотевшая одежда и рвота мучимых морской болезнью путешественников. К этому примешивался еще стойкий, распространявшийся по всему судну дух конского навоза, который невозможно было забить даже крепчайшей мускусной парфюмерией, ведь каждое судно, отправляющееся в «святое плавание», имело на борту стойла. Три-четыре десятка коней висели в них на лямках, позволявших животным лишь слегка касаться копытами палубы. Они пугались и ржали, раскачиваясь в такт движениям судна, при этом били и скользили копытами по доскам настила.

Робер де Сабле сидел в шатре на корме в компании со своим добрым приятелем Танкредом Сицилийским; они недавно проснулись и ждали, пока подадут завтрак, пробавляясь добрым вином. Адмирал прихватил короля Сицилии по пути; тот как раз оказался в Венеции, когда грузились корабли с пилигримами, и зачем-то намеревался посетить остров Корфу. Обычно паломники устраивали там небольшой отдых перед дальнейшей дорогой в Святую землю. По словам Танкреда, на острове его должен ждать корабль, на котором он и вернется домой. Его венецианская галера[33] попала в сильный шторм, и теперь плотники заделывали пробоины и строгали новые весла взамен сломанных. Это дело было нескорое, а Танкред спешил. Кроме того, король Сицилии знал, что под защитой Робера де Сабле ему ничто не грозит Несмотря на то, что шатер, где беседовали Робер де Сабле и Танкред, находился на свежем ветру, зловоние доставало и сюда, хотя воздушные потоки все же большую часть миазмов уносили в море. Танкред морщился, прикладывал к носу большой кружевной платок, надушенный восточными благовониями, но это мало помогало, поэтому старался налегать на красное бургундское вино, которое закусывал солеными оливками.

–  …так маркграф Конрад Монферратский дал пинка под зад Ги де Лузиньяну и занял трон Иерусалимского королевства, – закончил фразу Танкред и с удовлетворением улыбнулся.

–  Ну, он даже не король-консорт[34]… И потом, разве у него больше прав на этот трон, чем у Ги де Лузиньяна? – осторожно поинтересовался Робер де Сабле.

Он понимал, почему Танкред столь благосклонно оценивает действия Конрада Монферратского, и спросил лишь для того, чтобы его приятель раскрыл свои карты. Ги (Гвидо) де Лузиньян был креатурой Ричарда Плантагенета, графа Пуату, с которым Танкред находился в ссоре из-за приданого вдовствующей королевы Сицилии Иоанны Английской, сестры Ричарда и младшей дочери Генриха II, короля Англии. С другой стороны, Танкред Сицилийский был в союзнических отношениях с Филиппом II Августом, королем французским, которого весьма уязвил отказ Ричарда жениться на его сестре Алисе, чьей руки тот прежде домогался весьма настойчиво. Обосновывая свой отказ, граф нахально заявил, будто его отец, Генрих II, совратил Алису едва не в детстве, и она даже родила от него ребенка; наконец, подержанные вещи его не интересуют.

«Наверное, Ричард немало выпил перед тем, как это сказать», – не без сожаления подумал Робер де Сабле. Необузданный, горячий нрав своего сюзерена[35] и друга он знал не понаслышке.

–  Ты шутишь! – воскликнул Танкред. – Все достоинство Ги де Лузиньяна состоит в том, что он вовремя поймал ветер в свои паруса, – тут король Сицилии машинально посмотрел через приоткрытый полог шатра на мачту нефа, – и женился на Сибиллед‘Анжу, старшей сестре короля Иерусалимского Балдуина IV. При этом он получил во владение из королевского домена графство Яффское и Аскалонское, что при его нищете было просто даром небес. Но про то – ладно. Поговорим о его воинских «доблестях». Мало того, что в Хаттинской битве Ги попал в плен к Саладину, так он ещесдал сарацинам без боя Аскалон, после чего султан освободил его без выкупа. И этот человек пытается удержаться на троне?!

–  Мой добрый друг, в тебе говорит злость, – мягко сказал Робер де Сабле; он вообще отличался кротостью нрава, что никак не сказывалось на его воинских качествах. – Конрад Монферратский в этом вопросе мало чем отличается от Ги де Лузиньяна. Он уже готов пойти по пути своего соперника.

–  Что ты имеешь в виду? – подозрительно посмотрел на него Танкред.

–  Разве тебе неизвестно, что маркграф сватается к Изабелле Иерусалимской, сестрице Сибиллы? Таким образом он, как и Ги де Лузиньян, узаконит свое право на титул. Но, клянусь святой пятницей, лучше бы Конрад женился на своей лошади. У Изабеллы отвратительный нрав и полные мехи коварства. Не говоря уже о ее «прелестях», на которые мог покуситься разве что Конрад Монферратский. Впрочем, прости, я не прав. На его месте многие поступили бы так же – слишком большой кусок праздничного пирога стоит на кону.

–  Не нам его судить… – недовольно буркнул король Сицилии; по его виду стало понятно, что он не желает продолжать разговор на эту тему.

Робер де Сабле сразу уловил «перемену ветра» и перевел разговор на другое. Он ни в коей мере не хотел ссориться с Танкредом. Мало того, ему очень хотелось помирить упрямца с Ричардом Плантагенетом, потому что их противостояние могло плохо отразиться на новом – Третьем – крестовом походе, который усиленно организовывали Папа римский Климент III и германский император Фридрих I Барбаросса.

–  Император Фридрих принял в марте крест на сейме в Майнце и в мае выступил в поход, – заметил Робер де Сабле. – Он хочет добраться до Константинополя сухопутным маршрутом.

–  Похоже, ему предстоит тяжелая зима, – оживившись, ответил Танкред. – Придется германцам разбить лагерь в чистом поле, потому что византийский император Исаак II Ангел на дух не переносит Фридриха и с войском в Константинополь его точно не впустит. Кстати, германское посольство, отправленное в Константинополь, было пленено.

–  Думаю, они все же придут к согласию. За спиной Фридриха цвет германского рыцарства, оруженосцы, кнехты… стотысячное войско! А это очень сильный аргумент в споре.

–  Да, на этот раз германцы организованы гораздо лучше, чем прежде. Во-первых, в походе запрещено участвовать тому, у кого нет трех марок серебром[36]. Во-вторых, Фридрих разбил свое войско на отряды по пятьсот человек и поставил во главе их умных и опытных военачальников. И в-третьих, значительно увеличил количество арбалетчиков. Ты знаешь, как они ценны во время штурма крепости. Мы очень многих теряли от метких стрел сарацинских лучников. Уверен, арбалетчики Фридриха себя еще покажут. К сожалению, мы до сих пор расхлебываем совершенно глупый запрет 1139 года, когда Папа Иннокентий II почему-то решил, что арбалет – слишком смертоносное оружие и может применяться только для охоты. Нас смущает лишь чересчур преклонный возраст императора. Ведь ему, как мне помнится, уже минуло шестьдесят лет?

–  Недавно исполнилось шестьдесят шесть, – уточнил адмирал.

–  Вот и я об этом. Если с ним что-нибудь случится в походе, кто его заменит?

–  Сын, Фридрих Швабский. Он идет вместе с ним.

Танкред иронично ухмыльнулся.

–  Этот неуч? – спросил он с издевкой. – Он не умеет ни читать, ни писать. А воинских талантов у него не наберется и на медный обол[37].

–  Крест может подхватить Филипп II Август. Это молодой, но уже опытный военачальник, – мимоходом польстил де Сабле королю, хорошо отозвавшись о его сиятельном друге. – Когда он вступил на престол, – продолжал адмирал, – в состав его домена входили только Иль-де-Франс, Орлеан и часть Берри, а на остальные десять фьефов[38] французского королевства распространялось только право сюзеренитета. Брак с Изабеллой Геннегау принес ему Артуа. А когда он подавил мятеж графа Фландрского, претендовавшего на регентство, то получил Амьенуа и Вермандуа. При этом показал себя в битве с коалицией таких серьезных и опытных противников, как графы Геннегау, Блуа и Шартрский с самой лучшей стороны. А еще он освободился от опеки своей матери, Адели Шампанской, и четырех ее братьев, которые немало крови ему попортили.

–  Да это так, – ответил Танкред, улыбнувшись чему-то своему, но тут же нахмурился. – Если бы не Плантагенеты…

Адмирал отмолчался. Он понял, что имеет в виду король Сицилии. В самом начале своего правления молодой Танкред был увлечен личностью английского короля Генриха II и старался во всем подражать ему. Но очень скоро увидел, что интересы их противоположны, и французский король неизбежно должен ставить своей целью отнятие французских владений у английского короля. Руководствуясь этим убеждением, Филипп вскоре возвратился к той политике, которой придерживался его отец, – стал требовать от Генриха II вассальной покорности в управлении французскими областями и пользовался всяким случаем вредить ему.

Невозможно было думать об объединении французских земель до тех пор, пока власть Плантагенетов по эту сторону Ла-Манша была так велика. И тогда Филипп приступил к основной задаче: отвоеванию владений Анжуйской династии, в три раза превышавших по площади королевские. Вражда Генриха II со своими сыновьями облегчала ему эту задачу, но ее нужно было использовать с толком. Чем сейчас король Франции и занимался, насколько было известно Роберу де Сабле. А это для нового крестового похода было очень скверно, потому что такая сильная фигура, как Ричард Плантагенет, вряд ли смирится с доминированием французского короля, которого он насмешливо именовал «корольком».

–  Я слышал, что Филипп сватается к дочери датского короля – Ингеборге…

Адмирал то ли спросил, то ли просто констатировал факт.

–  Есть такие слухи, – не очень охотно откликнулся Танкред.

Робер де Сабле мысленно расхохотался. Внешне Ингеборга была почти копией Изабеллы Иерусалимской. Жениться на ней можно было лишь по одной причине – из-за денег. Брат Ингеборги, король Кнут VI, был очень богат и давал за нее большое приданое. Это все знали. Братец из шкуры лез, лишь бы пристроить сестру, единственным «достоинством» которой был злокозненный нрав, чем она немало досаждала и ему, и его приближенным. Так что «королька» можно было лишь пожалеть. Если, конечно, он вовремя не даст задний ход. Что было вполне вероятно, так как Филипп не был дураком и умел интриговать, как никто другой.

–  Что слышно о Ричарде? – вдруг спросил Танкред.

Для него не было тайной, что Робер де Сабле находится с Ричардом Плантагенетом в дружеских отношениях. Мало того, и флот, которым он командовал, принадлежал лично графу Пуату. Впрочем, когда-то и юный Филипп, будучи принцем, ходил в лучших друзьях Ричарда…

–  Ричард сел на своего любимого конька, – не без сожаления ответил адмирал. – Как обычно, он подчинился мимолетному порыву и, не заручившись согласием отца, принял крест. Причем в том самом соборе города Тур, где когда-то вступил в крестоносцы и его прадед Фульк Анжуйский, чтобы жениться на принцессе Мелисенде и стать королем Иерусалимским. Теперь Ричард уговаривает короля Генриха присоединиться к нему, ведь тот давно желал принять участие в крестовом походе и даже потратил значительные суммы на поддержку королевства Иерусалимского…

Увы, позавтракать Роберу де Сабле и Танкреду Сицилийскому так и не удалось. Едва над горизонтом показался алый краешек солнечного диска, как в шатер заскочил взволнованный комит – старший офицер. На груди у него висел серебряный свисток, подстегивающий команду при исполнении того или иного маневра, а у пояса – короткий тяжелый меч, удобный для боя на корабле, где пространство большей частью было ограничено.

–  Сарацины! – вскричал комит.

На кораблях, принадлежавших Ричарду Плантагенету, существовал порядок, заведенный в венецианском флоте, по тем временам самом сильном и многочисленном. Парусами ведал комит, штурмана называли «пилотом», а помогали ему рулевые. Помимо них, в состав экипажа входили также несколько помощников комита, лекарь, цирюльник, плотник, портной, который в основном чинил рваные паруса, и сапожник. Самыми низшими в этой иерархии были матросы-галиоты. Они работали грузчиками в порту, а затем помогали судну отвалить от пристани. Кроме того, предусмотрительный Робер поставил на каждом нефе по небольшому воинскому отряду – в основном копейщиков и арбалетчиков.

К сожалению, среди них не было тяжеловооруженных рыцарей, которые являлись главной ударной силой во всех сражениях, будь то на море или на суше. А галиоты, хоть и могли держать в руках оружие (обычно оно хранилось под замком в одной из каморок), но вояки из них были никудышные.

Робер де Сабле и Танкред выскочили из шатра и увидели, что нефы окружают юркие посудины сарацинских пиратов. Среди них находились четыре больших гураби[39], которые являлись главной ударной силой пиратского флота, не менее десятка быстроходных шейти[40] и штук двадцать маленьких юрких караби[41]. На всех кораблях сарацин виднелись готовые к бою стрелки из лука, представлявшие для франков наибольшую опасность. Нельзя было сбрасывать со счетов и возможность абордажа, в котором сарацины, превосходно владеющие ножами, не имели себе равных.

Понимая, что без реальной морской военной силы защитить побережье невозможно, Салах ад-Дин с первых же дней прихода к власти стал уделять особое внимание усилению флота Египта. Султан создал специальный административный орган по делам флота – диван ал-устуль – и издал предписание правителям областей Сирии и Египта выполнять все, что он потребует для обеспечения флота. Салах ад-Дин выделял для этого управления значительные суммы.

Кроме того, султан повелел для постройки кораблей использовать ресурсы не только Египта, но и Сирии, откуда вывозилось железо, добываемое близь Бейрута, кедр и итальянская каменная сосна, которые произрастали в горах Ливана. Для закупки древесины, железа, воска был заключен ряд торговых соглашений с итальянскими республиками. Также в Александрии существовал диван, известный под названием «ал-матджар ас-султани», для приобретения различных товаров, ввозимых в Египет и необходимых для армии и флота – древесины, железа, шерсти, парусины. Все это покупалось на средства налога – хумса, – которым облагались все купцы – как арабские, так и европейские.

И все равно египетский флот годился разве что для охраны прибрежных вод. Большие корабли крестоносцев с отрядами арбалетчиков и метателями «греческого огня» (секрет которого франкам так и не удалось выведать у византийцев, но покупать сосуды с горючей жидкостью они имели возможность) превосходили гураби, а тем более шейти. Имелись у сарацин суда и побольше – куркуры и заураки, – но они предназначались для перевозки грузов и были неповоротливыми и тихоходными.

Тогда Салах ад-Дин обратил внимание на буйное и неуправляемое сообщество магрибских пиратов. Они не признавали никакой власти и грабили всех подряд – и подданных султана, и крестоносцев. Правда, в сражениях с франками пираты часто терпели поражения, но большей частью потому, что были разрознены. Салах ад-Дин взял их под свое крыло, пообещав всяческую помощь и прощение грехов. Кроме того, посланные им люди, понимавшие толк в морском деле, начали создавать пиратский флот и обучать пиратов совместным действиям. Видимо, часть этого флота и перехватила нефы под командованием Робера де Сабле.

–  Приготовиться к бою! – зычно прокричал адмирал, и тут же его команду повторили сначала комит, приложив к губам свой свисток, а затем подал голос сигнальщик флагманского нефа, сидевший в «вороньем гнезде» на верхушке одной из мачт.

У сигнальщика, впередсмотрящего, было много разнообразных команд, которые он подавал зычным голосом большого рога.

По палубе нефа забегали матросы-галиоты, получая у одного из помощников комита оружие, арбалетчики заняли места у бойниц, метатели «греческого огня» разожгли уголья в специальных закрытых жаровнях и вытащили из трюма сундуки, где хранились обложенные ватой горшки с зажигательной смесью, а вокруг Робера де Сабле и Танкреда завертелись оруженосцы, облачая рыцарей в доспехи, что было нелегкой, а главное, сильно растянутой во времени задачей.

Поэтому оба ограничились минимумом воинского облачения. Они предпочли стеганные жюпо-дармеры, надеваемые под кольчугу, легкие, но прочные хауберки[42] до колен, которые имели право носить только посвященные в рыцари, оплечья-эспальеры и широкие боевые пояса из металлических пластин, прикрывающие живот. По обычаю того времени у рыцаря было два ножа: один висел у пояса, а второй находился в специальных ножнах на голени. Остальное оружие – копья и массивные булавы – держали оруженосцы.

Над кораблями сарацин реяли зеленые мусульманские вымпелы с изображением личного тотема Салах ад-Дина – черного орла. Пока пираты были разрозненными, флаги у них были самые разнообразные. Некоторые даже цепляли к мачте отрезанную голову, – чтобы убоялись те, на кого они нападали. Но теперь пираты выступали от имени султана Египта.

–  Выстоим? – спросил немного дрогнувшим голосом Танкред, сжимая в руках полуторный меч-бастард; он был опытным воином и понимал, что шансы у них мизерные.

Робер де Сабле, отдав последние приказания, попробовал, как выходит из ножен его короткий, но тяжелый норманнский меч, и беззаботно ответил:

–  Нет. Их слишком много. – И тут же, широко улыбнувшись, философски продолжил: – Но обязаны. Жизнь полна неожиданностей, и часто очевидные вещи на поверку оказываются не такими, как можно предположить. Откровенно говоря, у меня уже давно руки чешутся поработать мечом. Да все никак не выходило. Служба чересчур спокойная – не то, что на суше. Море расслабляет. А тут такая отличная оказия!

Король Сицилии криво осклабился – дабы показать адмиралу, что и он не празднует труса, а сам подумал: «Как же, оказия… Не поддайся я дурацкому порыву отправиться в путешествие с тобой за компанию на этой неуклюжей лохани, сидел бы сейчас в Венеции, чесал между ног, слушал сентенции дожа Орио Мастропьетро, пил охлажденное льдом вино и дожидался в тени цветущего сада, пока не починят мою галеру».

Сарацины ударили сразу и со всех сторон. Казалось, что происходит обычная облавная охота на медведей, в качестве которых выступали нефы, а псами, окружившими больших зверюг, были быстрые, юркие посудины пиратов. Лишь за одним неприятным для франков исключением – псы не только лаяли, но еще и больно кусались. Тучи арабских стрел густо исчертили утреннее небо, чтобы упасть дождем на палубы кораблей Робера де Сабле.

Появились первые раненые и убитые; большей частью среди матросов-галиотов, у которых в качестве защиты были круглые сарацинские щиты из толстой кожи, способные закрыть лишь какую-то одну часть тела, а не всего воина, как у тех же арбалетчиков или копьеносцев. Эти имели прямоугольные норманнские щиты с заостренным нижним концом – большие, удобные в обращении и не мешающие работе с оружием.

Тем временем, как назло, ветер начал стихать, и комит в отчаянии схватился за голову – паруса нефа стали похожими на белье, вывешенное для просушки. Корабли почти остановились, что было очень удобно для гребных пиратских посудин. Сарацины, немного постреляв, решили долго дело не затягивать – путь, по которому шли нефы, был весьма оживленным, и никто не мог дать гарантий, что на горизонте не появятся боевые корабли крестоносцев.

К-б-тан – капитан флагманской гураби, предводитель морских разбойников, вознес молитву Аллаху и рядом со знаменем Салах ад-Дина появился красный флаг. Это означало, что пора идти в атаку и что в плен франков брать не будут. Сарацины радостно завопили, да так, что даже распугали крупную стаю вездесущих чаек, и весла пиратских посудин вспенили воду.

–  Пора! – сказал Робер де Сабле. – Метателей – к бою! – приказал он комиту.

Тот снова витиевато засвистел, и звучный голос рога с «вороньего гнезда» флагманского нефа перекрыл звуки сражения. Если до этого были задействованы только стрелки франков, и болты их арбалетов редко пролетали мимо цели, то теперь в сарацин полетели горшки с «греческим огнем». Попадая на палубы пиратских судов, они разбивались, горючая смесь растекалась по доскам, и не было никакой возможности потушить зеленовато-голубое пламя, которое горело даже под водой.

Впрочем, не всегда этот прием срабатывал. Маленькие караби ухитрялись избегать злой участи. В них вообще было трудно попасть. Поэтому метатели огня сосредоточили свои усилия на главных противниках – целили по гураби и шейти. Вскоре пять или шесть суден запылали, и сарацины посыпались в воду как горох. Но остальные упрямо продолжали движение, и Робер де Сабле приказал метателям оставить их нелегкое занятие и взяться за обычное оружие. Опытный флотоводец учел, что вблизи пиратские суда, пораженные горшками с «греческим огнем», будут представлять большую опасность. В особенности, если пылающая гураби вцепится в борт нефа, как клещ, и пираты пойдут от безысходности на абордаж.

Борта нефа дрогнули, раздался треск – так «причалили» к нему суденышки пиратов. Полетели веревки с острыми абордажными крючьями и арканы, с которыми сарацины управлялись весьма ловко. Один аркан из конского волоса змеей мелькнул перед лицом адмирала, и тот с виду меланхолично отмахнулся от него мечом. На палубу упала черная петля.

«Лихо!», – не без зависти подумал Танкред, дрожа от боевого возбуждения. Он уже забыл про свои страхи и готов был сражаться до последнего. Для рыцаря, которого готовили к воинским подвигам едва не с пеленок, предстоящее сражение было сродни кубку хмельного вина. Кровь даже не бежала в жилах, а бурлила, как горная река, и тяжелый меч в руках казался птичьим перышком.

Воющая толпа полуголых сарацин потной волной хлынула на палубу нефа, и началась дикая свалка. Воины франков сражались храбро и искусно, но их было слишком мало. Что касается матросов-галиотов, то они брали в основном отчаянием – красный флаг, вывешенный пиратским капитаном, не оставлял им никаких надежд. Сарацины дрались как безумные. С саблей в одной руке и с кинжалом в другой, пренебрегая защитой, – у них не было даже маленьких щитов, они бросались на франков с таким остервенением, что у многих дрогнули сердца. Только не у Робера де Сабле и Танкреда.

Они врубились в толпу пиратов с такой свирепостью, что сарацины даже опешили. Казалось, на поле вышли косари, потому что каждый удар меча срезал одного, а то и двух пиратов с такой легкостью, словно они были стеблями чертополоха.

По бокам и сзади рыцарей защищали оруженосцы, тоже неслабые воины, и этот железный разящий кулак шел по палубе нефа, оставляя после себя многочисленные мертвые тела и ручьи крови.

Увидев, как сражаются господа, приободрились и галиоты, не говоря уже о копьеносцах и арбалетчиках. Стрелки снова взялись за свое дело, и арбалетные болты опять полетели в сторону сарацин. Враги находились так близко, что арбалетчикам почти не приходилось целиться; даже болт, выпущенный наобум, находил смуглое тело, не защищенное доспехом.

Вскоре атака сарацин на флагманский неф захлебнулась. Их фанатическое неистовство мгновенно сменилось диким ужасом, и они начали прыгать за борт, потому что безжалостные мечи рыцарей прорубали среди них одну просеку за другой. Последнего пирата ловко снял арбалетчик, когда тот уже считал себя спасенным – перелез через фальшборт и намеревался прыгнуть не в море, а в свою караби. Болт прошил его насквозь, и сарацин, с удивлением посмотрев на выросший из своей груди железный стержень, отправился к своему Аллаху, даже не крикнув от боли.

Робер де Сабле поднял личину шлема с прорезью для глаз и осмотрелся. К его удивлению, нефы пока держались.

Он понял, почему – к воинам и галиотам присоединились пилигримы; многие из них хорошо умели обращаться с оружием, и хотя в Святую землю не положено было брать мечи и копья, но ножи были у всех. Без ножа ведь не пообедаешь. Поэтому паломники, которым тоже угрожала верная смерть, сражались храбро (настолько это было возможно с их оружием), а когда кто-нибудь из них подбирал саблю поверженного врага, то сразу становился полноценным воином – в те времена редко кто не умел постоять за себя.

Неожиданно в настрое сарацин что-то изменилось. Раздались тревожные возгласы, затем прозвучал всеобщий вопль, в котором смешалось все – и ярость, и жажда сражения, и горечь от несбывшихся надежд на богатую добычу. К-б-тан пиратов высоким голосом не прокричал, а провыл сигнал к общему отступлению. Палубы нефов мгновенно очистились, – пираты умели быстро переходить от атаки к отступлению, – и посудины сарацин начали разбегаться по морской глади от судов франков, словно волны от брошенного в воду камня.

Но пираты опоздали. Виной всему был не столько их азарт хищника, терзавшего жертву, сколько дымы горящих судов. Они-то и скрыли от глаз сарацин флот под бордовым знаменем с золотым крылатым львом святого Марка-евангелиста, который поставил лапу на закрытую книгу. Это означало, что венецианские галеры вышли в боевой поход. Адмирал венецианского флота, похоже, сориентировался в обстановке очень быстро, и большие галеры образовали своим строем невод, куда угодила почти вся сарацинская мелюзга.

Венецианские воины расстреливали перепуганных сарацин из больших мощных луков, и когда дело дошло до абордажа, сражаться оказалось некому – многие пираты были мертвы, а остальные, шепча: «На все воля Аллаха…», с присущим восточным народам стоицизмом сдались на милость судьбы. С пиратами во все времена разговор был короткий – петлю на шею и на мачту или за борт.

Адмиральская галера венецианцев вплотную приблизилась к нефу Робера де Сабле. Танкред смотрел и глазам своим не верил: на капитанском мостике широко улыбался его добрый друг, дож Венеции Орио Мастропьетро, о котором он совсем недавно подумал. Это было невероятно! Дожу сбросили веревочную лестницу, он ловко забрался на борт нефа и сказал так, будто только что сидел в компании двух рыцарей:

–  А не испить ли нам доброго вина, друзья мои?

–  Ты как раз вовремя, – ответил удивленный до полного изумления Танкред. – Мы собирались завтракать, но нам слегка помешали.

–  Что ж, я с удовольствием позавтракаю в такой отличной компании! – Дож рассмеялся и они обнялись. – Вижу, тебя никуда нельзя отпускать без охраны, – сказал он Танкреду. – Вечно ты куда-нибудь встрянешь. Хорошо, у меня зоркий впередсмотрящий – заметил дымы. Иначе вы могли бы оказаться в обществе Харона[43]. А это скупой старик, доложу я вам, у него и сухарем не разживешься.

Все облегченно рассмеялись, и рыцари принялись разоблачаться. Пока оруженосцы снимали с них доспехи, галиоты сноровисто отмывали палубу от крови и выбрасывали трупы сарацин в море. Что касается попавших в плен пиратов, то их не стали резать, как баранов, а просто предложили прогуляться «по морю, аки посуху». Так что завтрак рыцарей прошел в жалобных стенаниях сарацин, которые плавали вокруг венецианских галер и молили поднять их на борт. Вода быстро остудила их фанатизм, и многим захотелось еще немного пожить.

Тем не менее это «звуковое сопровождение» никак не сказалось на аппетите ни гостей Робера де Сабле, ни его самого.

Он мысленно поблагодарил Господа за свое чудесное спасение и дал обет служить ему еще более преданно и верно, чем прежде. И в этот момент на него словно снизошло просветление – Робер де Сабле твердо решил оставить службу у Ричарда Плантагенета и вступить в один из рыцарских монашеских орденов, чтобы стать воином Христа.

Глава 4

Фидаины

Даи аль-кирбаль Хусейн почтительно склонился перед ас-Синаном. Шейх аль-Джабаль посетил лагерь-крепость, где обучались фидаины, совершенно неожиданно. Хусейн, возглавлявший подготовку будущих наемных убийц и смертников почти десять лет, еще не помнил такого случая, чтобы сам Владыка Владык удостоил своим вниманием тайную крепость низаритов, затерянную в горном массиве, куда не добраться даже джиннам. Хусейн в растерянности думал, в какой из комнат, где жили наставники фидаев, поселить шейха, потому что все помещения отличались аскетизмом и довольно убогой обстановкой. А уж сарайчики, в которых ютились неофиты, и вовсе не были приспособлены для нормальной жизни – будущий фидаин должен стоически терпеть любые неудобства и трудности.

Хусейн достойно прошел по всем ступеням иерархической лестницы исмаилитов, за что и был приближен к самому шейху аль-Джабалю – от простого фидаина до даи аль-кирбаля. Поэтому он знал, что ас-Синан предпочитает не тощий тюфяк на полу, как основатель ордена Хасан ибн Саббах, отличавшийся аскетизмом, а мягкую удобную постель, сладкое охлажденное вино и добрую еду. Что, впрочем, никак не сказывалось на жесткости его характера; в этом отношении Старец Горы мало чем отличался от своих предшественников.

–  Меня интересуют твои новые воспитанники Хасан и Абу, – безо всякого предисловия заявил шейх.

Отношения между шейхом и даи аль-кирбалем были доверительными – хотя бы потому, что состояли в родственной связи. Впрочем, об этом оба не распространялись, но то, что Хусейн остался жив после всех своих тайных операций, уже казалось чем-то нереальным. Это было практически немыслимо: каждый фидаин считал большой честью отдать жизнь за шейха и умирал с радостью, даже под пытками. Тем не менее Хусейн сумел выбраться из очень опасных передряг, стал даи аль-кирбалем и возглавил школу подготовки наемных убийц ордена. Можно сказать, что он был на своем месте: Хусейн отличался великолепной физической подготовкой, знал много языков и в совершенстве владел искусством перевоплощения. Он мог буквально на глазах мгновенно превратиться из статного мужчины в дряхлого старца и так искусно играть эту роль, что никто не был в состоянии заметить обман. Возможно, этому способствовало искусство «отводить глаза», которое Хусейн позаимствовал у бродячих факиров, когда скитался по Магрибу, добывая разные полезные сведения для Старца Горы.

–  Очень достойные юноши, – осторожно ответил Хусейн.

Несмотря на родственные узы, даи аль-кирбаль ни на миг не забывал, что при необходимости ас-Синан может отправить его к райским гуриям, не задумываясь.

–  Я не об этом! – нетерпеливо сказал Старец Горы. – Как они осваивают то, чему их учат?

–  Выше всяких похвал! Особенно хорошо эти двое стреляют из лука и работают ножами. В этом деле Хасан и Абу – лучшие из тех, кого я обучал последние пять-шесть лет!

Ас-Синан насторожился:

–  Они, кажется, сироты? – спросил он, сверля темное лицо Хусейна своим огненным взглядом фанатика.

–  Да, это так, повелитель… – Хусейн не понял, куда гнет шейх, и немного встревожился.

–  Тогда откуда у них такая сноровка в обращении с оружием? Ведь у кочующих племен, – а эти юноши как раз и принадлежат к кочевникам, – владеть оружием обычно учат отцы. Однако, насколько мне известно, – по крайней мере, так было сказано, когда их принимали в орден, – они утратили своих родителей в раннем возрасте.

–  Не могу знать, повелитель, – честно признался Хусейн. – Но действительно, с оружием они работают выше всяких похвал.

–  А как все остальное?

–  Здесь дела обстоят несколько хуже, но они очень упорные. Временами кажется, что эти юноши никогда не спят и не отдыхают, все учат, учат, тренируются… Что касается физической подготовки, то Абу неважно лазает по стенам и скалам, а Хасан плохо маскируется в песках.

–  Это как раз неудивительно, – проворчал шейх аль-Джабаль. – Первый – житель пустыни, а второй вырос в горах, и только потом его племя откочевало на равнину. Но не в пески.

Он немного успокоился. Старец Горы был очень подозрительным и любой будущий фидаин, попадая в лагерь Хусейна, долго и тщательно проверялся – как на личную преданность шейху, так и на возможность того, что его подослали с целью убить самого аль-Джабаля (такие случаи уже были). Ведь как известно, палка – о двух концах: кто повсюду сеет смерть, должен быть готов собирать урожай, что когда-то и она придет за ним.

Вся проблема заключалась в том, что у ас-Синана не сложились отношения с Мохаммедом I I(сыном Хасана II, преемника основателя ордена), персидским Старцем Горы, который занимал крепость Аламут. Хасан II, прозванный Ненавистным, дошел до того, что назвал себя богом, и его суждения по любому вопросу были непререкаемы. В свое время ас-Синан признал учение Кийямы[44], провозглашенное Хасаном II, и получил от него задание распространить это вероучение в Сирии. В концеконцов, Хасан Ненавистный был убит своим шурином Намваром, и в Аламуте стал править Мохаммед.

После прибытия в Сирию ас-Синан провел праздник Кийямы во время священного месяца Рамадан. Он считал Хасана II законным духовным учителем, но, с другой стороны, не хотел подчиняться его сыну и наследнику. Поэтому сирийские хашишины пользовались независимостью от Аламута. Такое положение казалось Мохаммеду неприемлемым, и он не раз напоминал об этом ас-Синану в своих велеречивых посланиях, составленных с изяществом рубаи[45].

Мохаммед посвятил себя не только заказным убийствам, но еще литературе и наукам. Он пользовался славой величайшего поэта и философа; правда, слава эта во многом покоилась на кончиках ножей хашишинов. Однажды старый имам Рази, выдающийся мыслитель, отказался признать, что члены ордена – лучшие теологи. Тогда Мохаммед II передал ученому, что оставляет ему выбор между быстрой смертью при помощи кинжала и ежегодной пенсией в несколько тысяч золотых монет. И выступления имама тут же потеряли былую остроту.

Позже его как-то спросили, почему он так резко изменил свое мнение об хашишинах. «Потому что, – ответил старик, беспокойно поглядывая на толпу, в которой мог прятаться убийца, – их аргументы слишком остры и бьют точно в цель!».

Поначалу ас-Синан решил первым делом доказать, что и он является воплощением божественного начала, в пику Мохаммеду, который решил не идти по стопам беспутного отца. Никто никогда не видел, как сирийский Старец Горы ест, пьет, спит или даже сплевывает. От восхода до заката солнца он стоял на вершине скалы, одетый во власяницу, читая проповеди о собственной власти и могуществе толпам разгоряченных фанатиков.

Но Мохаммед лишь посмеивался. Тогда разъяренный ас-Синан, которому донесли некоторые нелестные высказывания Мохаммеда в его адрес, оставил это глупое позерство и послал конкуренту, как это водилось у низаритов, «подарок» в лице двух фидаинов. Но их перехватил сын персидского шейха аль-Джабаля хитроумный Джалалудин. Конечно же, наемные убийцы и под пытками не признались, кто их послал (таков был наказ ас-Синана), но Мохаммед сразу понял, откуда дует ветер. И теперь Рашид ад-Дин ас-Синан аль-Басри не без оснований опасался, что соперник ответил ему соответствующим «приветом».

Что касается Джалалудина, то он не зажился на свете, – защита у него была куда хуже, нежели у Мохаммеда. Правда, все было сделано так, будто это несчастный случай – ас-Синану не хотелось доводить правителя Аламута до бешенства…

–  Я хочу посмотреть, как занимаются фидаины, – сказал Старец Горы и легко поднял с табурета свое сухое тело.

Он уже не мог, как прежде, подолгу отдавать дань физическим упражнениям. Но постоянные мысли о том, что угрозы для ордена только множатся, не давали покоя ни днем, ни ночью, и шейх аль-Джабаль от этого не просто худел, а таял, как восковая свеча. К тому же он совсем потерял голову, размышляя над тем, кто станет новым главой ордена, когда Аллах призовет его в свои чертоги, – наследников у шейха не было.

–  Слушаюсь и повинуюсь, о великий! – поклонился Хусейн и подошел к стене, закрытой изрядно потертым старым ковром.

Они находились на втором этаже приземистого здания, сложенного из дикого камня, в своего рода «кабинете» даи аль-кирбаля – не сильно просторном помещении, которое служило еще и спальней. В нем стояли низенький диванчик, стол и несколько табуретов (дань привычке: Хусейн некоторое время жил среди франков, маскируясь слугой), а также кувшин и медный таз для омовений.

Хусейн откинул ковер, и в стене обнаружилась дверь потайного хода. Он отомкнул ее и жестом пригласил шейха следовать впереди. Но ас-Синан, отличавшийся подозрительностью, приказал ему идти первым, и они начали спускаться по крутой каменной лестнице на первый этаж, где находились учебные помещения и жилые комнаты. Благодаря этой двери и потаенному коридору с отверстиями в стене даи аль-кирбаль мог в любое время проверять и наставников фидаинов, и их учеников, не привлекая к себе внимания.

Коридор был очень узким, в нем нельзя было разминуться, но ни шейх, ни Хасан не отличались дородностью, поэтому продвигались без задержек, быстро и тихо.

Ас-Синан остановился возле первого отверстия. Через него хорошо просматривалась алхимическая лаборатория, где фидаинов обучали составлять и применять различные яды. Помещение хорошо проветривалось, но все равно чувствовался неприятный резкий запах, и шейх поморщился. «Что поделаешь, – подумал он не без сожаления, – иногда приходится прибегать не к эффектным убийствам при помощи кинжала, когда сразу всем становится понятно, по чьей указке это сделано, но и к ядам, действующим тихо и в то же время неотвратимо. Все равно те люди, кому направлялось это «послание», и без напоминания хорошо понимали, откуда пришла беда…»

В следующем помещении фидаинов обучали языку франков. Способных к чужеземным языкам (и вообще к обучению грамоте) было немного, поэтому они ценились очень высоко и их использовали только в чрезвычайных обстоятельствах, когда других способов выполнить приговор шейха аль-Джабаля не оставалось.

Глядя на недавних дехкан и ремесленников, прилежно зубривших чужой язык, ас-Синан невольно вспомнил сложную операцию, которую провел Хасан ибн Саббах и которая на долгие годы стала для фидаинов образцом. Это было так называемое «отсроченное возмездие».

Хашишины долго и безрезультатно охотились за одним из самых могущественных европейских князей. Охрана вельможи была настолько тщательной и скрупулезной, что все попытки приблизиться к жертве неизменно терпели неудачу. Во избежание отравления или иных коварных восточных ухищрений, ни один смертный не мог не только подойти к князю, но и приблизиться ко всему, чего могла коснуться его рука. Пища, которую принимал князь, предварительно опробовалась специальным человеком. День и ночь возле него находились вооруженные телохранители. Даже за большие деньги хашишинам не удавалось подкупить кого-либо из охраны.

Тогда Хасан ибн Саббах предпринял нечто иное. Зная, что европейский вельможа слыл ярым католиком, Старец Горы отправил в Европу двух молодых людей, которые по его приказу обратились в христианскую веру, благо распространенная среди исмаилитов практика «такыйя» позволяла им совершить обряд крещения для достижения священной цели. В глазах всех окружающих они стали «истинными католиками», яро соблюдавшими все католические посты.

В течение двух лет юноши каждый день посещали местный католический собор и, стоя на коленях, проводили долгие часы в молитвах. Ведя строго канонический образ жизни, молодые люди, регулярно отпускали собору щедрые пожертвования, а их дом был круглые сутки открыт для любого страждущего. Хашишины понимали, что единственную узкую брешь в охране вельможи можно найти лишь во время воскресного посещения им местного собора. Убедив окружающих в своей христианской добродетели, новообращенные католики стали чем-то само собой разумеющимся, неотъемлемой частью собора. Охрана перестала обращать на них должное внимание, чем незамедлительно и воспользовались убийцы.

Во время очередного воскресного служения одному из скрытых фидаинов удалось приблизиться к вельможе и неожиданно нанести несколько ударов кинжалом. Охрана среагировала быстро, а нанесенные хашишином удары пришлись в руку и плечо, не причинив князю серьезных ранений. Однако второй фидаин, находившийся в противоположном конце зала, воспользовался суматохой и вызванной первым покушением всеобщей паникой, подбежал к жертве и нанес смертельный удар отравленным кинжалом прямо в сердце…

В третьем помещении, более просторном, нежели первые два, фидаины учились убивать голыми руками. Они осваивали боевой стиль, который назывался джанна. Хашишин должен двигаться как тень и быть похожим на ядовитую змею, готовую ужалить врага в тот момент, когда он меньше всего этого ждет. Новобранцев учили соединять свои атаки в единую цепь, не давая противнику ни малейшего шанса ответить на удар. Кроме того, будущие фидаины зазубривали специальные магические заклятия, ослабляющие волю жертвы.

Глядя на смуглые мускулистые тела юношей, шейх невольно вздохнул: «О, Аллах, как быстро бегут годы!» Казалось, еще совсем недавно он мог стоять на руках сколь угодно долго, карабкаться на крепостные стены, как белка, и сражаться с одним кинжалом против двух-трех противников, вооруженных саблями. А теперь небольшая прогулка по ущелью уже вызывает одышку. Тогда его сон был похож на смерть, настолько крепко он спал, а нынче ночь иногда превращается в пытку, потому что в голову лезут разные ненужные мысли и даже мягкий диван кажется утыканным гвоздями.

Подавив очередной ностальгический вздох – у Хусейна чуткие уши, – Старец Горы пошел дальше. Теперь он озабоченно морщил лоб. В лагере всегда не хватало наставников, и он знал, что Хусейн обязательно начнет жаловаться по этому поводу. Но где найдешь настоящих мастеров своего дела? Их искали везде – в Египте, Магрибе, Персии и даже в землях франков.

Конечно, добровольно пойти в услужение к шейху аль-Джабалю мало кто изъявлял желание. Но это была небольшая беда. Часто так случалось, что какой-нибудь известный алхимик или знаменитый мастер боя на ножах ложился вечером в свою постель раньше времени по причине легкого недомогания, а утром просыпался уже в Масйафе; Старца Горы не сильно беспокоила нравственная сторона подобных проделок.

Однако нужно отдать должное ас-Синану – никого из мастеров не убили после окончания оговоренного срока его службы хашишинам. Им очень щедро платили золотом, всячески ублажали и спустя два-три года отвозили к семьям, наказав держать язык за зубами. За долгие годы почему-то ни один из них так и не рассказал, где и как ему угораздило надолго пропасть. Но видимо, какие-то слухи все же ползли, потому что другие мастера работали на Старца Горы охотно и с полной отдачей, не опасаясь за свою жизнь.

Но где же Авар и Хасан? В этот день у них были тренировки по лазанию. Наставник, выходец из горного племени, приказал им добраться до вершины практически отвесной скалы, не пользуясь никакими приспособлениями. А они были: разные веревки, когти, крючки… Но кто потащит с собой кучу железок, когда дойдет до дела? Поэтому фидаины обучались лазать только с помощью рук и ног. Их так хорошо учили, что несчастных случаев практически не было. Мастер-наставник знал, насколько ценна жизнь каждого хашишина, и боялся потерять свою в случае смерти ученика, – даи аль-кирбаль был беспощаден к тем, кто относился к своим обязанностям спустя рукава.

–  Плотнее, плотнее прижимайся к скале! – советовал Хасан бедняге Авару, которому казалось, что еще немного – и он сорвется вниз. – Держись! – Ему оставалось лишь советовать, потому что помочь товарищу он не мог, так как и сам находился почти в таком же состоянии – тесно прильнув к шершавым камням, полз, как улитка, к уже близкой вершине.

Скалолазание давалось Авару гораздо труднее других дисциплин, вместе взятых. Все остальное благодаря Азермехру он мог исполнять играючи. Мало того, Авару еще приходилось и притворяться, дабы не вызвать у даи аль-кирбаля никаких подозрений в том, что он уже проходил подобное обучение, но в другом месте.

Конечно, в лагере фидаинов кроме скалолазания и преодоления крепостных стен были и другие предметы, незнакомыесыну пустыни. Например, прыжки в воду с большой высоты. Или плавание в бурной горной речке. А еще ему сложно было подолгу находиться под водой, дыша через камышинку; в первое время вода пугала Авара. Просто задерживать дыхание при нырянии он мог вполне свободно; этому Азермехр обучил его прежде всего. И хотя наставник тренировал своего воспитанника для проникновения в кяризы[46], где часто бывает мало воздуха, но юноша, освоившись в непривычной обстановке, все равно сидел под водой дольше всех. Казалось, что у него на какое-то время вырастали жабры.

Фидаины прыгали в высоту и длину, да так, что и кошка могла позавидовать, тренировали прыжки с шестом через пропасть, учились спрыгивать с высоких стен на камни, ходили по тонкому бревну сначала надо рвом, а потом и над глубоким провалом, когда оступиться было смерти подобно. А еще они часами висели, зацепившись за ветку или скальный уступ, словно обезьяны. Притом постепенно отпуская один палец за другим, чтобы в конечном итоге держаться только на одном. Это умение было непременным условием для скалолазания безо всяких приспособлений.

Вот и сейчас Авар едва успел ухватиться двумя пальцами за крохотный, почти невидимый глазу выступ, и теперь его ноги, потеряв опору, болтались над пропастью.

–  Постарайся слиться со скалой! – подсказывал Хасан. – Ты и камень – одно целое! Я же тебе учил!

–  Иди ты!.. – огрызнулся Авар, невероятным усилием извернулся и наконец зацепился за камни обеими руками.

Дальше дело пошло легче. От злости на самого себя он начал карабкаться так быстро, что у Хасана глаза полезли на лоб. Оказавшись наверху, Авар встал на самый краешек скального уступа и раскинул руки, словно собирался взлететь под небеса, словно орел, и громко закричал:

–  О-эй! Э-ге-гей!

–  Уф!.. – рядом появился и Хасан. – Что вопишь, как сумасшедший?

–  Радуюсь.

Хасан хмыкнул:

–  Есть чему… Еще немного – и от тебя осталась бы верблюжья лепешка. Не любишь ты камни. И они к тебе относятся так же.

–  Как можно любить камни?!

–  Очень просто. Представь, что они живые. Пошепчи им несколько ласковых слов, чтобы приняли тебя за своего, погладь нежно и можешь не сомневаться: помощь они всегда окажут. Ты видишь, что перед тобой голая скала, ни единой трещинки, а махнул рукой – и сразу попал на каменный выступ. Откуда он взялся? Неизвестно. Прежде на том месте ничего не было… Поверь, это правда.

Авар неопределенно пожал плечами, и они начали спускаться вниз, что оказалось опасней и труднее, нежели восхождение.

Хасан по-прежнему был для него загадкой. Авар наблюдал за приятелем гораздо пристальней, чем наставники фидаинов, в том числе и даи аль-кирбаль. Ведь они и спали вместе, в одной тесной клетушке. Теперь его судьба была связана с судьбой Хасана крепкими, неразрывными нитями, – по указанию самого ас-Синана им предстояло работать в паре. Об этом юноши узнали от даи аль-кирбаля, который подчеркнул, что это большая честь – получить благословение самого шейха.

Почему аль-Джабаль выделил их из всей толпы и объединил в одно звено (а будущих фидаев в лагере насчитывалось чуть больше трех сотен), Авар не знал. Его и Хасана обучали лучшие мастера и преподаватели. Для изучения языка, веры и обычаев франков люди Старца Горы умыкнули из самой Венеции весьма известного теолога, святого отца Фульвио Руджеро, а философа Давида Динанского «позаимствовали» на время у семьи, когда он решил посетить Святую землю.

Авар ни в коей мере не сомневался, что Хасан, в отличие от него, правоверный мусульманин. Его напарник ни на миг не задерживался с намазом и относился к молитвам очень серьезно – исполнял все предписания Корана с завидным усердием. (На некоторые вольности по части веры в лагере смотрели сквозь пальцы; особенно отличались этим будущие выпускники наставника Хусейна, которые смотрели на новичков, бьющих поклоны, свысока. Создавалось впечатление, будто они знают нечто такое, о чем молодежь пока не имеет понятия.)

С другой стороны, Хасан уж точно не был фанатиком, готовым беспрекословно отдать свою жизнь за шейха аль-Джабаля, как остальные воспитанники Хусейна. Было в нем нечто потаенное, глубоко упрятанное, о чем Авар не решался спросить, хотя был его близким товарищем, можно даже сказать, другом. Авару почему-то казалось, что после такого вопроса дни его жизни будут сочтены. Хасан обладал свойством рогатой гадюки – трудно понять, когда и по какой причине она нанесет свой смертельный укус, чтобы тут же спрятаться, мгновенно зарывшись в песок. От укуса этой гадины были бессильны даже противоядия Азермехра, а уж он-то знал толк в ядах и различных целебных растениях.

Но в остальном Хасан был великолепным товарищем. Ему можно было довериться почти во всем, и Авар не сомневался, что в любой ситуации Хасан, ни мало не колеблясь, подставит ему свое плечо.

Была в их отношениях и еще одна тонкость. Хасан тоже не доверял полностью Авару. В принципе, это понятно – их так учили. Доверять, верить можно только шейху аль-Джабалю. Это – закон для фидаинов. Лишь он был для учеников даи аль-кирбаля одним-единственным непререкаемым авторитетом, практически живым богом. Остальные – наставники и даже муллы – находились всего ступенькой или двумя выше фидаинов. И подчинялись им лишь потому, что так сказал шейх.

Обоюдное недоверие юношей, конечно же, происходило от великолепной физической подготовки каждого. Как они ни скрывали свою натренированность, притом как раз в тех дисциплинах, которые им преподавали, все равно, если хорошо присмотреться, обман таял, словно утренний туман. Но если наставники не сильно углублялись в такие материи и лишь радовались успехам молодых фидаев, то юноши мрачнели и старались спрятаться поглубже в свою скорлупу. Обоих мучил вопрос: «А что тебя, дружище, привело в фидаины?»

Только в крепости-лагере Авар понял, как сильно ему пригодились совместные поездки с Азермехром в город, на базар. Теперь его наблюдательности можно было позавидовать. Пока шли занятия, он мысленно занес в тайники своей памяти всех будущих фидаинов, обучавшихся у Хусейна. Любой из них мгновенно представал перед его внутренним взором, и Авар мог описать его во всех подробностях, в том числе и свойства характера. Мало того, он запоминал, под какой личиной будет скрываться каждый из трехсот фидаев-новобранцев.

Кроме того, что каждый из них должен был владеть какой-то профессией (вплоть до знахарей, которые высоко ценились в народе, и гадальщиков), их учили притворяться, надевать на себя личину другого человека. Но если с профессиями особых проблем не существовало, то играть, как профессиональные актеры, никто не умел.

Воспитанникам Хусейна часто приходилось разыгрывать целые бытовые сценки, и наставники строго и придирчиво разбирали каждый промах «актера» поневоле.

Жили будущие фидаины не в общих спальных помещениях, а в отдельных каморках по двое и по трое, и практически не встречались, чтобы побеседовать по душам или предаться юношеским забавам – ведь они были молоды и испытывали тягу к общению. Практически все ученики даи аль-кирбаля были разбиты на звенья по несколько человек; видимо, их готовили к конкретному заданию. Но никто из будущих фидаинов понятия не имел, куда их пошлют и что им придется делать.

Все грамотные усиленно учили язык франков. Авар предположил, что им придется иметь дело с крестоносцами. А когдалюди аль-Джабаля умыкнули католического священника и заставили его преподавать некоторым избранным (в том числе и Авару с Хасаном) основы христианского вероучения, юноша уже не сомневался, что встреча с защитниками Гроба Господнего, как называли себя франки, неизбежна.

Оказалось, что Хасан, как и Авар, смыслит в языке франков. Можно было живот надорвать от смеха, слушая, как он перевирает франкские слова, тем более что Хасан иногда забывался и начинал говорить совершенно чисто. Хорошо, учитель-франк не принадлежал к низаритам и не прошел выучку в лагере Хусейна. Иначе он точно заподозрил бы подлог и доложил рафику-десятнику или одному из трех даи, помощников Хусейна, которых с полным на то основанием можно было назвать сотниками.

Почему Хасан выдает себя не за того, кто он на самом деле? Этот вопрос мучил Авара днем и ночью. Ответ мог быть только один: его товарищ – соглядатай, как и он сам. Но кто его послал? Авар из рассказов Азермехра знал, что у султана Салах ад-Дина есть верные люди, которые разведывают для него обстановку в городах, а также в стане крестоносцев. Но это были в основном простые феллахи или дехкане[47], водоносы, ремесленники, купцы, которых никто не учил тому, что знает тот же Хасан.

Авару иногда казалось, что Хасану вообще неизвестно, что такое страх. Но однажды после долгих тренировок на реакцию наставник-даи повел юношей в дальний конец крепости, который фидаинам запрещалось посещать. Там находилась глубокая и просторная яма. Заглянув в нее, Хасан побледнел как полотно.

Даи покривился (это у него обозначало улыбку), заметив испуг ученика и спросил у Авара:

–  Змей ловил?

–  Нет. Убивать приходилось. И даже есть, когда в племени был голод.

–  Ну а сейчас ты должен поймать их всех и сложить в этот садок. – Он бросил к ногам Авара небольшую корзину из лозы, которая закрывалась крышкой. – И помни: от твоей реакции зависит твоя жизнь. Как брать змею голыми руками, я вас учил.

Авар подошел к яме и почувствовал, как к горлу подступил жесткий ком – ни проглотить, ни выплюнуть. Яма полнилась змеями – кобрами, рогатыми гадюками, эфами… Похоже, его и Хасана посылают почти на верную смерть. Юноша невольно прикоснулся к рукоятке кинжала.

–  Не убивать! – грозно предупредил даи, заметив жест воспитанника. – Только ловить. И ничего более. – С этими словами он всучил юноше так называемую «змеиную» флейту индийского факира – небольшую высушенную тыкву-резонатор с трубочкой, в которой были вырезаны отверстия.

–  Слушаюсь и повинуюсь, – ответил Авар. – Наблюдай за мной, – тихо шепнул он Хасану. Собравшись, поставил корзину на голову, мягко спрыгнул в яму и застыл как изваяние.

Он так умудрился выбрать место, что потревожил лишь одну королевскую кобру. Собственно говоря, на нее он и имел виды. Кобру как самую опасную тварь нужно было изловить и посадить в корзину в первую очередь.

Змея была огромной. Она подняла голову почти до уровня пояса юноши и раздула свой капюшон. Авар знал, что, пытаясь отпугнуть человека, змея часто делает «холостые» укусы, вообще не впрыскивая яд. Ведь он необходим кобре, прежде всего, для охоты, и случайные или ненужные потери яда нежелательны. Однако сейчас был не тот случай.

В природе кобра обычно охотилась на других змей, но здесь ее держали взаперти и кормили крысами, на которых не нужно было расходовать яд, – они сами лезли ей в глотку, поэтому ядовитые железы рептилии были переполнены. И она просто обязана была использовать его, хотя бы частично. Судя по раздраженному виду кобры, она собиралась поохотиться на тех змей, что были в яме, но выбрать объект для охоты было затруднительно, потому что там собрались самые крупные представители своего вида и сдаваться на милость королевы не собирались. Видимо, перед тем как к яме подошли люди, там происходило сражение, и в связи с этим все змеи были сильно возбуждены.

Авару было известно, как обходиться со змеями. Он не боялся их, всего лишь опасался и всегда обходил стороной или уступал дорогу. Не так много было в пустыне живности, чтобы убивать ради развлечения.

Ему часто приходилось спать прямо на бархане, и он обязательно окружал свое ложе арканом, сплетенным из конского волоса. Юноша знал, что змея не в состоянии преодолеть эту преграду – из-за колючих жестких волосков. А еще ему было известно, что флейта факира – это просто обман зрителей, к которому прибегают заклинатели змей, чтобы плата за представление была полновесной и никогда не иссякала. Даи об этом или не знал, или сознательно утаивал, чтобы посмотреть, как воспитанники преодолевают страх. Что они умрут от укуса змеи, даи не боялся – алхимики шейха аль-Джабаля давно нашли противоядие, благодаря которому укушенный излечивался очень быстро.

Кобра уже готова была прыгнуть, но Авар нанес резкий точный удар флейтой по голове гадины. Он бил в наиболее болезненную точку, которую указал ему Азермехр. Даи, проводивший занятия со змеями, учил фидаев лишь молниеносной хватке, чтобы змея оказалась в руках прежде, чем укусит.

Он показал, где и как брать, и что потом делать дальше.

Но Авар знал, что в пустыне змея – это еще и живой кусок мяса. Ее можно было поджарить на костре и съесть; правда, мясо, напоминающее курятину, все же имело специфический вкус и запах. Но когда человек голоден, ему не до таких тонкостей.

Авар бил и бил, разъяренная кобра по-прежнему пыталась укусить его, но в конце концов боль превозмогла инстинкт убийства и тварь бросилась бежать, хотя куда сбежишь из ямы? Змеи зашипели, но сразиться с королевой не решились, а постарались освободить ей дорогу. Авар схватил рептилию за хвост, ловко зашвырнул ее в корзину и закрыл крышку. Наверное, сам даи поразился такому повороту событий, потому что юноша услышал его тихий удивленный возглас.

Остальных змей Авар собрал в корзину без особого труда. Огромное напряжение, которое он испытал во время поединка коброй, обострило его реакции, и движения юноши были быстрее, чем броски рептилий. Одной рукой, в которой Авар держал флейту, он отвлекал внимание змеи, а второй хватал ее за хвост, если гадина убегала, или за шею, когда она не хотела сдаваться.

–  Молодец! – ухмыльнулся даи, когда Авар вылез из ямы.

Похвала в устах этого угрюмого немногословного человека, выходца из далекого Хинда, многого стоила. Авар вежливо поклонился и отошел в сторону. Наступил черед Хасана.

По расширенным зрачкам приятеля Авар понял, что тот так и не сумел подавить огромное волнение и страх, хотя и не подавал виду. Это было плохо, очень плохо. С таким настроением лезть в яму со змеями (даи вернул их обратно, высыпав из корзины, ни мало не беспокоясь, что они от падения еще больше разъярятся) смерти подобно. Авару очень не хотелось терять Хасана. Он знал, что обычно фидаинов излечивают от укусов змей, но бывали и смертельные случаи. Все зависело от того, в какую часть тела укусила рептилия.

Мысленно помолившись, Хасан уже хотел спрыгнуть в яму, как неожиданно прибежал посыльный из фидаинов-новичков.

–  Вас зовет даи аль-кирбаль! Срочно! – обращаясь к юношам, выпалил он одним духом, перед этим должным образом поприветствовав даи; и поспешил добавить: – Да хранит его Аллах…

Авар и Хасан переглянулись. У первого в глазах мутной волной плескалась тревога: похоже, обучение закончилось и им предстоит выполнить какое-то задание, которое, конечно же, вряд ли будет легким. А второй смотрел с радостью и огромным облегчением – он избежал общения с омерзительными скользкими гадами. Страх перед рептилиями мучил с детства, и Хасан ничего не мог с собой поделать.

–  Ступайте, – сказал даи. – Вам пора.

Его темные глаза, обращенные на юношей, были неподвижны, а взгляд бесстрастен. Для даи они были не более чем глиной, из которой он худо-бедно вылепил горшок. А обжигать его в раскаленной печи придется другим.

Глава 5

Пророческое видение

Морав вел Ярилку (вернее, уже Вилка) в самую что ни есть глухомань. Вскоре исчезла даже узкая тропинка и пошли места не знакомые для юноши. С каждым шагом лес становился настоящими дебрями, но Морав каким-то чудом ухитрялся идти, почти не снижая скорости – будто по дороге. Он ориентировался в этой чащобе, как хозяйка возле очага, которая, не глядя, может сказать, где стоит щербатая плошка, где лежит нож, а где точильный камень.

Наконец местность немного посветлела и пошли дубы – как возле святилища Мокоши. А лесные великаны не любят разную поросль у себя под кроной и изводят ее под корень, устилая землю листьями и желудями.

Неожиданно в ярке неподалеку что-то зашумело, и на тропу, которая вновь появилась, выскочил огромный… волчище! Такого крупного зверя Ярилке еще не приходилось встречать. А он немало поохотился с дедом на серых разбойников. Следом за первым волком – видимо, вожаком стаи – на тропу вышли еще три зверя поменьше, но тоже устрашающего вида. Мальчик храбро схватился за нож, готовый жизнь положить, но спасти волхва, однако тот одобрительно улыбнулся и коротко сказал:

–  Не бойся. Они ручные.

Волки подбежали к Мораву и начали ластиться, словно обычные домашние псы. Они напрочь проигнорировали присутствие Вилка, будто его и не было. Но мальчик совершенно не обиделся на хищников за такое невнимание к своей персоне. Скорее наоборот: он хотел стать совсем маленьким и незаметным, как тот гриб, что рос возле пня.

Оказав внимание каждому волку, потрепав по холке и погладив по голове, Морав что-то невнятно сказал, словно зарычал, и звери мигом исчезли в яру, на дне которого неумолчно журчал ручей. Посмотрев на Вилка, который готов был выхватить нож в любой момент, но не подавал виду, что испугался, Морав одобрительно кивнул и начал подниматься вверх по склону, шагая быстро и размашисто. Видимо, цель их путешествия находилась совсем близко.

Так оно и оказалось. Это было святилище Рода. Удивительно, но где точно оно находится, не знали в поселении даже старейшины, не говоря уже о простом народе. Да что старейшины! Сам вождь Рогволд понятия не имел, в какой стороне существует заветное место. Возможно, кто-то и пытался сюда добраться без соизволения Морава, да только стражи святилища, волки, поворачивали храбреца (или глупца) на другой путь, но не в Ирий – рай, а в гости к Нави – в обитель подземного мира. Сюда ходили только волхвы для уединения и молитв.

Святилище Рода оказалось похожим на святилище Мокоши только тем, что в плане было почти круглым и более просторным. Оно находилось на возвышенности над лесным озером и напоминало крепость, с той лишь разницей, что защищать ее было некому, если не считать Морава. Возможно, святилище должно было стать последним убежищем племени в лихую годину. Опасаясь предательства, – и такое случалось! – волхвы берегли тайну как зеницу ока. А охотников, которые все же иногда натыкались на их скрытые тропы, отпугивали конские черепа, насаженные на столбы. Пренебречь подобным предостережением – значило навлечь на себя гнев богов и скорую смерть.

С трех сторон святилище окружали каменистые обрывы, а с четвертой был выкопан глубокий ров и обустроена прочная изгородь из окоренных осиновых бревен, поставленных стоймя. Они изрядно потемнели от времени, но выглядели вполне крепко, а когда Вилк подошел вплотную, то не заметил на бревнах ни единого следа древоточца. Мало того, до половины они были вымазаны варом, что употребляют при конопачении лодок.

Осину считали магическим деревом, но чтобы строить из нее заборы, такого Ярилко не помнил. Всем было известно, для чего нужна осина; наилучший способ борьбы с оборотнями, вампирами или ожившими мертвецами, это осиновый кол.

Конечно же, посреди святилища стоял очень высокий родовой столб – капь. Только он был несколько иным, чем тот, что принадлежал Мокоши. Раньше это был дуб, который рос, доставая верхушкой до небес. Но прошли столетия, и старость иссушила его корни и ствол, искусные резчики срезали концы узловатых ветвей и изобразили на стволе патриарха строгий и мрачный лик Рода, который из-за веток получился рогатым. При этом десяток волхвов читали молитвы без остановки, сменяя друг друга, почти месяц.

У подножья Рода лежал плоский камень-требник, на который возлагали обрядовую утварь, жертвоприношения и освященные обереги. По рассказам волхва Вадана, что был дружен с Вощатой и нередко навещал его, требный камень любого святилища представлял собой частичку божественного Алатырь-камня, от которого откололись те кусочки, что русы собирали в море и на песчаных отмелях и затем продавали заезжим купцам за большие деньги.

Вадан рассказывал, что сам Алатырь-камень лежит в сердцевине мира, на острове Руян[48], где сходятся боги для решения судеб человечества. Камень этот – пуп земной. Всякое святилище, где возлежит требный камень, обращается в остров богов. Вадан говорил, будто Алатырь-камень обозначает яйцо, в котором зачался Род. А еще он поведал, что на том камне, как на наковальне, Сварог[49] выковал небесный свод.

Волхв рассказывал, а Вощата лишь посмеивался, но не перечил. Все эти сказки, конечно же, предназначались Ярилке, который слушал, разинув рот. И думал с недоумением: как же сам Вадан проходит по этому мостку? Ведь он часто и на широкую дорогу не может попасть, все шатается от ворот до ворот. Все племя знало, что Вадан большой любитель крепкого пива, но относились к его слабости с пониманием и прощали ему все пьяные выходки. Может, потому, что Вадан был искуснейшим знахарем, лучшим среди остальных волхвов, за исключением Морава. Но того, когда срочно нужно, нельзя было сыскать днем с огнем. А Вадан всегда находился на подхвате. Дальше селения он никуда не ходил.

Вилк вошел в ворота святилища с большим душевным трепетом. Он не понимал, зачем волхв решил взять его с собой. А ну как положит на требный камень и полоснет ножом по горлу, чтобы кровью отрока умилостивись мрачного Рода, который смотрел на Ярилку такими страшными глазами, что у парня поджилки затряслись, и он едва не заскулил, как побитый щенок?

Морав понял его состояние и ободряюще приобнял за плечи.

–  А это звонцы, – сказал волхв, указывая на несколько кусков железа, подвешенных к рогатине неподалеку от капи. – Предназначенье у них важное. Своим перезвоном они оповещают все три мира – небесный, земной и подземный, а прежде всех наших родовичей, о начале торжественного моления. Звон сей очищает место от всякой скверны, и нежить бежит отсюда прочь. Сам звонец означает громы небесные, которые зазвучали впервые, когда зарождался свет белый.

Чувствуя на плече тяжелую, но ласковую длань волхва, Ярилко немного успокоился. Вместе с Моравом он принес жертву Роду, бросив несколько хлебных зерен и вылив немного молока в краду – жертвенное кострище. Похоже, оно никогда не угасало, а почему – непонятно. Ведь Морав давно не кормил краду дровами или древесным углем (да и дровяных запасов Вилк не видел поблизости), а костер все равно горел ровным пламенем, и дым его пах очень как-то странно и непривычно.

–  Костер этот священный, – нравоучительно сказал Морав, – есть явление огненного бога Семаргла. Если пламя в нем никогда не гаснет и горит ярко, то и вера наша хороша и истинна.

Внутри изгороди грозный волхв неожиданно превратился в добродушного, даже доброго мужа, убеленного сединами, и стал похожим на деда Вощату, только немного моложе годами. Видимо, место поклонения Роду преисполнилось силой бога и стало для Морава защитой от всякой нечисти; здесь ему не нужно было напрягать все свои колдовские силы, чтобы уберечь тело и душу от скверны.

Как и в святилище Мокоши, здесь тоже стояла хижина, – скорее изба, новая и просторная. Ярилко-Вилк не заметил на ней ни одной паутины, зато под крышей из гонта устроили гнездо пчелы и деловито жужжали, запасаясь на зиму душистым лесным медом. Жилище Морава тоже было украшено резьбой. Но большие оконца давали много света, и когда волхв предложил парню зайти в избу, Вилк не очень напрягал зрение, чтобы рассмотреть ее убранство.

Везде – на стенах, на полках, под потолком – сушились целебные травы. От этого воздух в жилище Морава был напоен терпковатыми ароматами полыни, медуницы, душицы, мяты, рогоза, которым был устлан пол, и запахом хорошо настоянной медовой бражки; уж его-то Вилк не мог спутать ни с каким другим. Дед Вощата был большим любителем этого крепкого напитка. Почему-то он не очень привечал пиво, поэтому всегда держал запас отменного хмельного питья, изготовление которого длилось долго. Зато волхв Вадан был в восхищении от бражки и частенько захаживал к Вощате, как он говорил, сблагородной целью «изгнать разную нечисть, что по углам таится».

Касательно нечисти трудно было сказать, ушла она из избы или нет, но то, что после каждого визита забубенного волхва деду приходилось квасить новую порцию бражки, это Ярилко-Вилк знал хорошо. Вадан не успокаивался, пока хоть один кувшин был полон.

–  Здесь ты будешь жить, – непререкаемым тоном сказал волхв.

–  Почему?! – дрожащим голосом воскликнул юноша.

Мысль, что он больше никогда не увидит родного деда, испугала его едва не до потери сознания. Нет, он не оставит Вощату!

–  Потому что так решили боги! – резко ответил Морав.

–  Нет! – Вилк наконец справился с волнением и дерзко глянул на волхва.

Тот нахмурился и долго-долго смотрел исподлобья на мальчика. Но Ярилко не отвел взгляда в сторону, смотрел ясно и твердо. Наконец подобие улыбки появилось на темном лице волхва и он молвил – видимо, размышляя вслух:

–  Упрям, своенравен, тверд… Узнаю воспитание Вощаты. Хороший материал. А если учесть твою родословную… М-да… То, что нужно. – Морав сел на табурет и теперь смотрел на Ярилку снизу верх; из мебели в жилище волхва, кроме двух табуретов, стола возле оконца и ложа, укрытого барсучьими шкурами, ничего другого юноша не заметил. – Прежде, чем сказать «нет», нужно узнать, от чего ты отказываешься. Если ты окажешься способным, то станешь моим учеником. А быть волхвом – значит быть избранным богами. Ты хочешь пойти против воли Рода?

Вилк опустил голову. Вот напасть на его голову! Он знал, что иногда волхвы берут себе учеников. Но потом, спустя какое-то время, почти все они возвращались домой, в семьи. Видать, оказались непригодными. Лишь один юноша – его звали Смеян – стал волхвом, правда, младшим. Может, и ему повезет и его Морав выгонит в три шеи?

Однако надеждам Ярилки не суждено было сбыться. Морав решительно сказал:

–  Чтобы не осталось никаких сомнений ни у тебя, ни у меня, придется попытать твою судьбу у богов.

–  Как это?

–  Узнаешь…

Они вышли наружу и подошли к священному огню.

–  Испей, – сказал Морав, ткнув в руки Ярилке деревянную чашу, наполненную каким-то напитком, беловатым на цвет. – До дна!

Вилк послушно выпил.

–  А теперь садись вот здесь, – указал волхв, – и смотри на огонь. Что узришь, потом мне расскажешь.

Юноша послушно сел и уставился на пламя крады, которое начало постепенно разгораться, увеличиваться в размерах, хотя до этого оно лишь немного приподнималось над краями ямы. Вилк знал со слов болтливого и всегда пьяненького Вадана, что крада горит на семи слоях, образованных чередующимися черепками и речной галькой, чтобы не палить лоно Матери Сырой Земли. Но не всякий огонь Сварога стоит призывать, а лишь особым образом зажженный и освященный, с помощью особых заклятий наделенный сознанием и именем. Рождение огня и уход за крадой – великое искусство, доступное только избранным волхвам. Огонь, разожженный другим способом, – огненная стихия, не наделенная сознанием. Жертвы в такой огонь класть рискованно, ибо неизвестно, кому они попадут – добрым или злым силам.

Пламя поднималось все выше и выше. Вскоре перед глазами мальчика полыхала сплошная огненная пелена. Задурманенный наркотическим снадобьем, которое дал ему испить Морав, Ярилко уже не понимал, где он находится и что с ним творится. Он глядел в огонь с таким пристальным вниманием, будто хотел увидеть там нечто необычное, интересное. Но огонь горел и ничего не происходило. Разве что Вилку стало очень жарко, но снадобье так на него подействовало, что он не мог даже шевельнуть ни рукой, ни ногой, а не то чтобы отодвинуться подальше от крады.

Неожиданно огонь начал светлеть… и юноша увидел лицо матери! Ярилко был совсем маленьким, когда она умерла, но ее образ он носил в памяти как самый ценный оберег и часто, засыпая, вызывал его в своей зрительной памяти и подолгу шепотом рассказывал ей о своих мальчишечьих бедах и проблемах. Он даже деду Вощате стеснялся поведать то, что говорил мысленному образу матери.

Губы матери шевелились. Она что-то пыталась ему сказать. Такого еще никогда не было; обычно мать только глядела на него ласково, с любовью, затем медленно отдалялась и таяла в темноте, и мальчик засыпал в слезах. Вилк прислушался.

От большого напряжения у него даже в ушах зазвенело. И наконец он расслышал! Мать говорила – вернее, шептала: «Чужой берег – твой берег. Чужой берег…».

Она не успела договорить фразу. Казалось, что налетел ветер, по материнскому лицу побежала рябь – точно как на морской глади – и оно растаяло. Только глаза какое-то время смотрели на мальчика с материнской тревогой и состраданием. А потом появились горы, красные пески и две фигуры на фоне пустыни – огромного волка и человека. Они стояли на гребне бархана и смотрели, как восходит солнце – огромное, красное…

Ярилко дернул головой и очнулся. В краде по-прежнему еле теплился огонь, солнце клонилось к закату, а напротив него сидел Морав и смотрел на парня круглыми, как у совы, глазами. Заметив, что тот освободился от видений, он дал Вилку чашу с пивом и, дождавшись, пока юноша осушит ее до дна, требовательно сказал:

–  Говори.

Ярилко лихорадочно соображал. Ему почему-то совсем не хотелось говорить, что он видел мать, и рассказывать волхву о ее словах. Для любого юноши из поселения Морав был всего лишь чуть ниже бога, а богам нужно говорить только правду, но Вилк знал, что дед Вощата относится к волхвам несколько скептически (конечно же, не на людях) и их камлания называет «бесовскими плясками». Почему он так говорит, Вилк понятия не имел, но об этом никому не рассказывал. А вот к волхвам-травникам Вощата относился с большим уважением, может, потому, что и сам смыслил в искусстве врачевания.

–  Видел я волка… – наконец сказал Ярилко. – И себя рядом с ним…

–  Ну-ну! – нетерпеливо подгонял его волхв. – Продолжай.

–  Только местность какая-то незнакомая… будто на песчаной косе у моря. И луна… огромная и красная.

–  Это все? – в голосе волхва явно слышалось недоверие.

–  Все, – твердо ответил Вилк, глядя прямо в глаза Мораву.

–  Что ж, хорошо… – Волхв задумчиво смотрел на юношу. – Волк – это знамение. Значит, имя тебе новое Мокошь не зря дала. Пути божественных помыслов людям неведомы, но ничто важное в этом мире не случается без их соизволения. Мокошь тебя отметила, а Род выбрал. Значит, ты далеко не так прост, как кажешься с первого взгляда. Выходит на то, что быть тебе моим учеником.

Сердце Вилка сжалось и ему захотелось заплакать. Значит, все-таки Морав положил на него глаз. И назад дороги ему нет.

Неожиданно за воротами святилища послышался грозный волчий рык и раздался голос деда Вощаты:

–  Морав, убери своих цуциков! А то я могу нечаянно их зашибить.

Удивленный сверх всякоймеры, волхв по-особому засвистел, и волки убрались, если судить по тому, что ворота отворились, и в них нарисовался Вощата собственной персоной с длинной клюкой в руках. Она была неказистой с виду, но тяжелой, а уж как дед умел управляться с любой палкой, Вилк хорошо знал.

Но и это еще было не все: клюка исполняла роль ножен для меча с узким, но очень прочным лезвием. Такие мечи кузнецы русов не ковали. Вощата говорил, что этот меч – трофей.

Он снял его с убитого дана. Но Вилк видел мечи данов, и они совсем не были похожими на этот. Так что с этим оружием была связана какая-то тайна, но дед был очень скрытен и про свою прошлуюжизнь ничего внуку не рассказывал. До Вилка доходили слухи, что Вощата по молодости бывал в дальних краях, но это не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Еще совсем недавно дружины русов каждый год выходили на своих лодьях из Алатырского моря в океан, где воевали прибрежные селения франков, англов, свеев и готов и возвращались домой с богатой добычей.

–  Зачем внука забрал?! – сразу, без обиняков, насел Вощата на Морава.

–  Как ты посмел войти в святилище?! – загремел разъяренный волхв. – Ты!..

–  Да ладно тебе… Разбушевался, как Посвист[50]! – Дед Вощата, как показалось Ярилке, даже ростом стал выше.

Он стоял напротив Морава, как скала, с дерзким выражением на изрытом морщинами лице. Таким Ярилко еще не видел деда. Похоже, Вощата готов был защищать внука с оружием в руках, невзирая на то что перед ним волхв.

Наверное, Морав понял, что добром их встреча не закончится. Он покосился на ошеломленного Вилка и довольно миролюбиво сказал, обращаясь к Вощате:

–  Негоже уважаемым людям беседовать в таком тоне возле крады Рода. Войдем в избу… – Он изобразил приглашающий жест.

Вощата одобряюще кивнул Ярилке и прошел внутрь жилища волхва. Парень тенью бросился к избе и прислонился ухом к двери. Его сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

–  Верни внука, Морав… – Голос Вощаты был низким, угрожающим. – Найди себе другого ученика. Мальчиков в селении хватает. Не отбирай у меня последнюю радость в этой жизни.

–  Я бы мог просто вышвырнуть тебя из святилища… – «Как бы не так! – подумал Ярилко. – Еще неизвестно, кто кого вышвырнул бы». – Я не обязан отчитываться перед тобой, почему так поступил. Но твои седины требуют уважения, и я отвечу. Так решили боги, Вощата. И их воле противиться мы не можем.

–  Боги! – фыркнул дед. – Их решения почему-то совпадают с желаниями вождя племени и его присных. Будто я не понимаю, что это Рогволда затея – убрать Ярилку из гридней. Куда угодно, только убрать! Так пожелал его сынок, Всегорд. Одно испытание с «посадкой на коня» чего стоит. Усадить мальчика на необъезженного жеребца – значило отправить его на верную смерть. Не так ли? И кому это выгодно? Ответь, Морав, ответь!

Наступило длительное молчание. Наконец Морав заговорил:

–  Ты прав, Рогволд наказал… И знаешь почему?

–  Догадываюсь.

–  Да, именно так. Рогволд не может простить, что девушка, которую он любил, предпочла твоего сына. А с жеребцом и впрямь вышло нехорошо… Но боги спасли твоего внука! Потому что они благосклонны к нему. А это многое значит.

–  Это значит только то, что он хорошо тренирован и смел. Ему самое место в дружине вождя, а не среди горшков с травяными настойками. Знахарей и так хватает, а хороших воинов мало. Даны с каждым годом наглеют все больше и больше, скоро всю Славию[51] захватят. Кто будет драться с ними?

–  Так решили боги! – еще раз твердо повторил Морав. – Твой внук будет волхвом.

–  Бог един! – резко и вызывающе сказал Вощата.

Ярилко затаил дыхание – таких кощунственных речей от своего деда он еще не слышал!

И снова воцарилось молчание. Наверное, Вощата уже пожалел о сказанном, а Морав собирался с ответом. В словах Вощаты прозвучала страшная ересь, но волхв был мудр и много знал, поэтому не торопился обрушиться с гневными словами на отступника. Но вот послышался какой-то шум (наверное, Морав потянул к себе табурет и сел), и волхв сказал:

–  Я знал… давно знал, что ты веришь в распятого. Мне хорошо помнится, как нашли тебя на берегу после кораблекрушения – истерзанного штормом, в одной рубахе и портках, и с этим посохом, крепко зажатым в руке. Мы потом так и не смогли забрать его у тебя, пока ты не очнулся и не понял, что находишься среди добрых людей. Но только я видел, как ты, придя в сознание, сразу же снял со своей шеи крест, который был скрыт воротом рубахи, и спрятал его. И правильно сделал – узнай тогда наши люди, что ты христианин, тебя вернули бы морю. Это теперь мы относимся к чужим богам более-менее терпимо… Все годы, что ты прожил среди нас, о твоей вере никто не ведал. А ты вел себя благонравно и благоразумно: женился на нашей девушке, построил избу, молился нашим богам (или делал вид, что молишься), приносил им жертвы, ходил вместе с гриднями в походы и даже отличился несколько раз, потому что был храбр и силен. Да только меня трудно провести, Вощата. Ты не скрывал, что принадлежишь к племени виндов, это правда. Но я пошел дальше. Дабы разузнать, что ты за птица, мне пришлось самому съездить в Винету[52], стольный град Виндского княжества…

В избе снова раздался звук передвигаемого табурета, – наверное, уселся и Вощата – и на какое-то мгновение Морав умолк. А затем продолжил:

–  И что же оказалось? Мне рассказали, что некий дружинник соблазнил княжескую дочь, а когда об этом узнал князь, он сел в лодку, отчалил от берега и был таков. Убоялся княжеского гнева. По здравому размышлению, дружинник все же был прав – князь точно отрубил бы ему голову. А в молодости ох как не хочется терять сей очень важный для человека орган.

Да и в старости тоже. Ну как тебе моя история, Вощата?

–  Складно говоришь. Этого у тебя не отнимешь. Только теперь я ничего не боюсь. Отбоялся.

–  Согласен. Терять тебе уже нечего. Кроме внука.

–  На что намекаешь, волхв?! – В голосе Вощаты прозвучала угроза.

–  Что ты, что ты! – Наверное, Морав замахал руками. – И в мыслях не держу ничего плохого. По моей воле с его головы не упадет ни одна волосинка. Клянусь Родом! Но вот насчет Рогволда… не знаю, не знаю… Лучше бы твоему внучку быть под моим крылом. Иначе Ярилку может постигнуть участь его отца.

Воцарилось молчание. Оно было таким нестерпимо долгим, что Ярилко едва не чихнул, потому что какая-то букашка залезла в нос и начала там щекотать. Но вот послышался скрип табурета – видимо, Вощата встал и сказал устало и тихо:

–  Твоя взяла, колдун. Пусть будет, как будет.

–  Ты назвал меня колдуном, хотя я волхв, а это не одно и то же. Хочу напомнить тебе, что и твоя невестка не из племени русов, и была она не просто робой[53]. Твой сын добыл ее в походе на варягов, а затем оказалось, что она обавница[54]. Всех приворожила – и вождя, и его сына Рогволда, и многих молодых гридней.

–  Она была красивой и доброй женщиной! И вышла замуж за моего сына, потому что он был лучшим!

–  Не буду спорить – это так. Но невестка твоя дала Ярилке то, чего нет у других отроков селения – силу. Она другая, нетелесная. Ты понимаешь, о чем я… Сила еще спит в нем, как тлеющий уголек под пеплом, но стоит добавить сухих дров, и запылает костер. Да еще как запылает! Мальчик пока не ведает, настолько он силен. И это хорошо. К силе нужно приложить ум, иначе она станет не созидательной, а разрушительной.

Ты ведь не хочешь, чтобы твой внук стал таким, как безумные варяжские берсерки?

–  Нет!

–  Поэтому позволь мне дать твоему внукузнание. Без знания русам не выжить. И самое главное – теперь достать Вилка у Рогволда руки коротки. Мальчик будет посвящен Роду, а обидеть слугу Вседержителя означает верную смерть. Ты это знаешь.

–  Знаю, – угрюмо подтвердил Вощата.

Это было известно всем русам. На памяти Вощаты, который прожил долгую жизнь, было несколько случаев, когда или по глупости, или по молодецкому запалу молодые гридни совершали поступки, оскорбляющие богов. Потом их находили или утопшими в озере, или на лесной поляне, синими, как вурдалаки. Отчего они умерли, так никто и не понял. Боги разгневались…

–  Значит, мы договорились?

–  Да… – Это слово Вощата не сказал, а вытолкнул, словно оно застряло у него в горле.

–  Но раз в неделю он будет гостить у тебя. Я знаю, ты готовил из него воина. Вот и продолжай в том же духе. Волхв должен не только с богами говорить, но и за себя обязан постоять, коли наступит лихая година. Сегодня ты можешь забрать его. Но сам больше сюда не ходи, Вощата. – В голосе волхва прозвучал металл. – Нечего тебе здесь делать. У нас разные боги и им никогда не сойтись.

–  И на том спасибо, – ответил дед, и Ярилко бросился с прытью белки к краде.

Он быстро сел и уставился на огонь – с таким видом, будто прирос к месту и никуда не отлучался.

Волхв и Вощата вышли на свет ясный, и дед сказал внуку:

–  Пойдем… Я приготовил тебе знатное угощенье.

–  Вернешься сюда завтра… к обеду, – строго добавил Морав. – Дорогу примечай, чтобы не заблудиться. Волков не бойся, они тебя не тронут.

Вилк поклонился волхву, и они вместе с дедом покинули святилище.

–  Чай, подслушивал? – спросил Вощата, когда они отошли на приличное расстояние от святилища Рода.

–  Да… – признался внук.

–  И то ладно. Теперь ты все знаешь, и мне не нужно долго объяснять. Скажу только, что я уже стар, мне немного осталось, а перед тобою – весь мир. Он куда больше, чем наше селение. Птенцы всегда покидают гнездо, вот и тебе пришла пора… Только богам известно, как сложится твоя судьба, а Морав многое знает. Он мудрый, многому тебя научит. Лишние знания за плечами не носить, а воином ты всегда успеешь побыть. Даны с каждым годом все ближе и ближе к нам подбираются. Раньше при виде наших лодий они тряслись от страха, нонче же осмелели, дань требуют, людей в полон уводят. Мало нас…

У Ярилки было несколько важных вопросов к деду, но он мудро рассудил, что еще не пришло время. За один день мальчик сильно повзрослел, и его мысли неожиданно приобрели логическую последовательность и стройность, совсем не свойственную юности. Он шел, машинально отмечая приметы пути к святилищу Рода, а перед его мысленным взором стояло лицо матери и в ушах звучали ее слова: «Чужой берег – твой берег». Что бы это могло значить?..

Глава 6

Ричард Плантагенет

10 апреля 1191 года, в среду Страстной седмицы, эскадра Ричарда Плантагенета отчалила из сицилийской гавани и двинулась к Святой земле. Впереди шли три корабля, на одном из которых были сестра Ричарда, Иоанна, вдова короля Сицилии Уильяма II, и молодая девица, принцесса Беренгария Наваррская – дочь короля Санчо VI Мудрого и Санчи Беатрис Кастильской и Леонской; на двух других кораблях находилась некоторая часть королевской казны, вооружение и провиант.

Королевская казна была весьма велика, поэтому ее разделили на равные части, разместив понемногу на каждом из кораблей; если какая-либо часть сокровищ будет утеряна, то все остальное останется в целости и сохранности.

Престарелый король Генрих II в конечном итоге оказался побежден сыном Ричардом и фактически пленен. Преданный своими детьми и покинутый свитой, Генрих II умер от горя 6 июля 1189 года. Для Ричарда скоропостижная смерть родителя была самым лучшим исходом, и 13 августа 1189 года он взошел на престол, а 3 сентября торжественно короновался в Вестминстерском аббатстве в Лондоне. Пышную церемонию коронации омрачило странное явление. Средь бела дня в церковь влетела летучая мышь и в течение всей церемонии, обезумев, с криками металась под сводами собора.

Были и другие знамения: ходили слухи, что когда Ричард, отсутствовавший на похоронах (как и другие члены семьи), в первый раз пришел на могилу отца в аббатстве Фонтевруа, на надгробной плите вскипела кровь. А вскоре после коронации в аббатстве Гластонбери было открыто старинное захоронение с надписью «Here lies the famous King Arthur, buried in the isle of Avalon»[55].Там были найдены древний крест и скелеты мужчины и женщины, в которых население Англии признало мощи короля Артура и королевы Гвиневеры. В этих необычных событиях, сопровождавших коронацию молодого короля, все усмотрели предзнаменования особой судьбы нового царствования.

Весной 1191 года мать Ричарда – Элеонора Аквитанская, взяв с собой дочь короля Санчо, приехала на Сицилию. Принцесса Беренгария должна была стать королевой Англии. Так решила Элеонора, и это решение только обрадовало Ричарда, потому что он давно накинул глазом на обаятельную и скромную девицу из дома Наварры. Помолвка состоялась в Мессине, но свадьба была отложена на время после Пасхи, так как шел Великий пост, во время которого венчания, согласно канону, не совершаются.

Ричард немного задержался с отплытием (у него, как обычно, накопилась уйма неотложных дел), поэтому часть флота – корабли охранения – вышла из Сицилии на сутки позже. Спустя две недели, 24 апреля, в канун праздника святого Марка Евангелиста, на закате солнца поднялся сильный ветер, и черные тучи затянули небо. Яростные порывы ветра носили корабли по волнам, и в конечном итоге вся эскадра потеряла строй и была разогнана по морю. Матросы пыталась сдержать стремительное движение галер, гонимых ураганным ветром, но это было невозможно, и три корабля королевского флота, среди которых находилось и судно с Иоанной и Беренгарией, были отогнаны к острову Кипр, в район, находившийся неподалеку от древнего Амафуса.

Огромные волны швырнули два корабля на прибрежные скалистые утесы, разбив их вдребезги. Некоторые пассажиры с разбитых судов уцелели, но многие из команды нашли свою смерть в морских глубинах, авсе, что находилось на кораблях, и было извергнуто морем, разграбили киприоты. В этом шторме была утеряна большая королевская печать, поскольку на одном из разбитых кораблей находился лорд-хранитель печати Роджер Малус. Несколько позже мертвого лорда было выброшено волнами на берег, и один из простолюдинов, собиравший на побережье, как и многие другие, остатки от кораблекрушения, нашел на его теле эту печать.

Поскольку она, в отличие от драгоценных вещей из королевской казны, не представляла для него никакого интереса, впоследствии киприот пытался продать печать крестоносцам. За что и был «вознагражден» – повешен на самом высоком столбе, который только отыскался на острове.

Корабль, на котором находились принцесса Беренгария и вдовствующая королева Иоанна, чудом уцелел в этом страшном шторме, поскольку был более быстроходным, и команде удалось развернуть его в открытое море, на глубину. Судно дрейфовало неподалеку от берега, наблюдая за всем происходящим издалека, чтобы сообщить о несчастье королю Ричарду.

Поначалу уцелевшая часть экипажа и пассажиров с разбившихся судов были радушно встречены жителями рыбацкой деревни. Однако киприоты на самом деле лишь притворились, что их намерения были мирными. Они сладкими речами утешили потерпевших кораблекрушение и доставили их к близлежащему замку – якобы для того, чтобы выжившие рыцари и матросы могли там подкрепиться. Когда франки добрались туда, они были лишены всего оружия и заключены под стражу как заложники по приказу правителя острова…

Море было удивительно спокойным и ласковым. Совсем недавно – сутки назад – оно с яростью швыряло на скалы близ Амафуса огромные водяные валы, и казалось, что весь остров дрожит под ударами буйствующей стихии. В такие дни жители небольшой рыбацкой деревеньки неподалеку от развалин древнего города старались сидеть дома и молиться всем богам, в том числе и старым, несмотря на то что киприоты были христианами, вера в мифические божества по-прежнему давала о себе знать. Старый Лука Махарос вообще утверждал, что видел однажды самого бога морей Нептуна на колеснице, который мчался мимо острова, потрясая в гневе своим трезубцем.

Так это или не так, спорить никто не стал. Всякое может привидеться, когда выпьешь сулею доброй зивании – виноградной водки, настоянной на меду и травах.

Два рыбака – Власис и Анастас – в некотором отдалении от берега поставив на якорь свою лодку, ковырялись среди рифов. Настроение у них было препаршивейшее. Когда у Амафуса разбились корабли франков, нечистый понес их по каким-то делам в Лемесос[56]. И, понятное дело, они возвратились в деревню на разбор шапок – все, что было выброшено на берег разбушевавшейся стихией, уже подобрали и распределили. Корабли часто разбивались на скалах близ Амафуса, и бедная деревня худо-бедно выживала не потому, что ее рыбаки были удачливыми, а в основном благодаря «береговому праву».

«Береговое право» появилось в глубокой древности и с развитием мореплавания, распространилось на многие прибрежные районы. При кораблекрушении жизни моряков, пассажиров и целостность грузов подвергались опасности не только в волнах бушующей стихии, но и на спасительном, казалось бы, берегу. Избежав смерти в воде, моряки могли погибнуть на суше от рук жителей побережья. Причины такой жестокости были разные. Иногда суеверные предрассудки заставляли приносить в жертву богам обнаруженных на берегу чужеземцев, но чаще всего убивали из-за боязни, что оставшиеся в живых помешают грабежу или будут мстить.

–  …Это ты сманил меня в Лемесос! – брюзжал Власис, пытаясь вытащить из расселины в скале какие-то тряпки. – Что мы там не видели?!

–  Нет, позволь! – горячился Анастас. – Не ты ли сказал, что знаешь в Лемесосе таверну, где продают недорогую наму[57]?

–  Ну, я. Так ведь не соврал! Нама была великолепной, ты не можешь это отрицать. Мы и там хорошо приложились, и домой по кувшину привезли… И потом, я ведь тебя на веревке в Лимасол не тянул. Ты сам ухватился за мысль отведать доброго вина и меня два дня уговаривал. И я, идиот, согласился! Теперь вся деревня празднует, а мы остались в дураках.

Неизвестно, как долго длились бы их прения, но тут Атанас заметил неподалеку от берега изрядно потрепанную штормом галеру. У нее была сломана мачта и часть весел. Течение потихоньку гнало судно к берегу, поэтому вскоре стали слышны звуки топоров; это работали судовые плотники – чинили галеру. Во взглядах рыбаков затеплилась надежда – несмотря на тихую погоду воздух был напоен влагой, а это означало, что новый шторм не за горами. Если стихия будет бушевать, как вчера, галера без главного паруса непременно сядет на рифы, и тогда они озолотятся – судя по шатру из дорогой златотканой парчи на корме, судно принадлежало какому-то богатому сеньору.

Но не успели они поделиться столь приятными предположениями, как раздался трубный глас:

–  Эй, там, на лодке! Плывите сюда.

Это была не просьба, а приказ. Киприоты переглянулись, быстро подняли якорь, взялись за весла и, не сговариваясь, повернули к берегу. Им вовсе не хотелось попасть в рабство к какому-то неизвестному господину.

Но не тут-то было. Едва на галере поняли их намерение, как раздался тихий неприятный свист, и арбалетный болт впился в днище лодки точно между двумя приятелями.

–  Исполняйте приказание, шутники! – снова послышался чей-то зычный голос; казалось, он принадлежит великану, потому что на такое большое расстояние не докричишься. – Иначе следующий выстрел пойдет точно в цель!

Рыбаки-мародеры обречено вздохнули и взяли курс на галеру.

На удивление, никто не собирался брать их в плен. У борта высился одетый в броню рыцарь и держал в руках большую воронку. Видимо, она и усиливала его голос. Это был Роберт де Турнхам, королевский маршал и казначей. Рядом с ним стояли две прекрасные дамы: одна постарше – королева Иоанна, а вторая, совсем юная, – принцесса Беренгария. Их богатые одежды и дорогие украшения вызвали у киприотов душевный спазм: такие ценности – и мимо кармана! Наверное, и на двух других галерах, разбившихся о рифы, добра было много. Вот повезло кому-то…

–  Мы видели, что люди из вашей деревни пленили наших товарищей, потерпевших кораблекрушение, – безо всякого предисловия сказал Роберт де Турнхам. – Похоже, их заключили в тюрьму, потому как иначе они были бы сейчас на берегу или на борту нашей галеры. Мы будем вести переговоры с вашим правителем, чтобы их освободили, а пока им нужна новая одежда и провиант. Вы доставите им и то и другое. За это мы щедро заплатим.

У киприотов никто не спрашивал согласия, но разве можно было отказаться от такого предложения? Анастас и Власис были на седьмом небе от счастья, хотя и вели себя сдержанно, даже хмурились, – это же какая большая удача сама в руки просится! Они понимали, что все добро, которое грузили в их лодку, присвоить не удастся – правитель острова, император (как он себя именовал) Исаак Дука Комнин, был еще более жесток, чем крестоносцы. И львиную долю того добра, что сваливали в их вместительный хеландион[58] крестоносцы, он непременно получит. Но если они отщипнут немного от большого куска, то это будет совсем незаметно.

–  Это вам за труды, – сказал рыцарь и бросил киприотам золотой сарацинский безант[59]. – Надеюсь, на вашу порядочность, – добавил он, сверля рыбаков суровым взглядом.

От его слов повеяло таким холодом, что киприоты невольно втянули головы плечи. Рыцарь явно намекал на неотвратимость наказания – в случае, если они не выполнят уговор. Но когда галера осталась далеко позади, рыбаки приободрились и начали делить свою часть добычи, посмеиваясь над глупыми франками. Пусть попробует этот рыцарь наказать их за неприкрытый грабеж. У императора много войск, и он совсем не жалует крестоносцев.

Исаак Комнин весьма недружелюбно относился к католической церкви, даже имел негласный союз с Салах ад-Дином. И делал все возможное, чтобы затруднить снабжение франкских войск в Сирии через Кипр. Вначале он установил очень высокие налоги на транзитные поставки продуктов и необходимого снаряжения, а затем издал указ, вообще запрещающий принимать корабли крестоносцев в любом порту острова…

* * *

Император Кипра предавался своей любимой «забаве» – выдумывал новые, более изощренные орудия пыток. Исаак Комнин был очень раздражительным; гнев кипел в нем, как в котле. В ярости он говорил бессвязно, словно сумасшедший, подбородок его трясся, а лицо омрачалось неистовой страстью убийства. При этом император грыз все, что под руку попадалось, в том числе и свое парчовое одеяние. Наверное, таким способом он спасал себя от полного безумия.

Еще одним коньком императора было домогаться замужних женщин и растлевать юных девиц. А тех, кто пытался противиться его похоти, Исаак Комнин лишал имущества и пускал по миру голодными и нагими, если только по своей крайней раздражительности не посылал на плаху. Ему везде мнились заговоры, и палачи в пыточных застенках трудились не покладая рук.

Осторожный стук в дверь оторвал императора от чертежа, где он любовно вырисовывал нечто похожее на сабатон – обувь рыцаря. Гораздо позже выдуманное им изуверское приспособление для пыток назовут «испанским сапогом». Фантазия Исаака Комнина шагнула гораздо дальше. Он придумал железную оболочку для ноги и ступни, где пластины «сабатона» сжимались при помощи кривошипного механизма. А под изображением орудия для пытки дорисовал еще и тлеющие уголья. По мнению императора, эффект от его изобретения должен быть потрясающим.

–  Кто посмел?! – в ярости вскричал Исаак Комнин, потому что из-за стука особым образом заточенное перо вильнуло, и вместо прямой линии на пергаменте получилась безобразная загогулина. – Я приказал меня не беспокоить!

Дверь робко приоткрылась и в кабинет императора заглянул главный равдух[60]. Император Кипра глянул на его взволнованное лицо и мигом сменил гнев на милость.

–  Входи, – сказал он, откладывая чертеж в сторону. – Что там у тебя стряслось?

–  Прибыл с докладом катепан[61] Лемесоса…

–  Неужели у него такие срочные и важные сведения, что он не может подождать?! – снова начал раздражаться Комнин.

–  Да, о багрянородный василевс[62]! – подобострастно изогнулся главный равдух. – Жители одной деревеньки, что возле развалин Амафуса, спасли потерпевших кораблекрушение франков и сдали их под стражу. Все согласно вашему указу…

–  Это мне известно! – перебил император. – Скажи катепану, что он опоздал со своими новостями! Если у него нет ничего другого, пусть возвращается к своим обязанностям. Мне недосуг выслушивать разные благоглупости.

–  Да, но он настоятельно просит принять его… – Главный равдух сказал это и сам испугался своей дерзости; зная характер императора, можно было ожидать от Исаака Комнина чего угодно, вплоть до приказания бросить своего придворного охранителя в подземный каземат или привязать к позорному столбу под плети палача. – Катепан не знает, как ему поступить. Дело в том, что шторм пригнал к острову три галеры франков. Две разбились о скалы, а третья осталась на плаву, но в плачевном состоянии. И как раз на этом судне находится Иоанна, вдовствующая королева Сицилии, сестра Ричарда Плантагенета, а также его невеста, Беренгария Наваррская.

–  Что-о?! – Императора даже подскочил в кресле. – Почему доложили только сейчас?!

–  Багрянородный василевс, об этом катепан узнал лишь сегодня, во время допроса одного из спасенных рыцарей, потерпевших кораблекрушения.

–  Где… где он?! Зови его! Быстрее! – Исаак Комнин вскочил и взволнованно забегал по обширному кабинету, обставленному с восточной роскошью.

Исаак Комнин построил свой двор по образу и подобию византийского. Но его потуги на большую значимость выглядели смешными. Даже придворные чувствовали себя неловко, когда «Святой император Кипра» пытался завести в островной империи такие же порядки, как при дворе своего покойного родственника, Мануила I Комнина. Но те, кто втихомолку посмеивался над императором и злословил, недолго заживались на этом свете – доносчики и шпионы равдуха были вездесущи…

* * *

Небольшая прогулочная галера шла со стороны Лемесоса. Она была нарядно украшена, но подозрительный Роберт де Турнхам приказал арбалетчикам занять позиции, а корабельные баллисты зарядить короткими метательными дротиками. Но когда галера приблизилась, маршал дал отбой – и гребцы, и представительная делегация императора Кипра (а что это именно так, можно было понять по очень дорогим, расшитым золотыми нитями одеждам) не имели никакого вооружения.

На борт галеры франков поднялись трое. Льстивые улыбки, которые расточали расфуфыренные греки, не могли обмануть Роберта де Турнхама. Ему хорошо было известно, что собой представляет Исаак Комнин. Велеречивые восточные приветствия маршал пропустил мимо ушей и включил слух лишь тогда, когда посланники василевса приступили к главному вопросу, ради которого им пришлось выдерживать не слабую качку и испытать приступ «морской болезни» – новый шторм прошел стороной, но волны все равно были не маленькие.

–  …Наш багрянородный василевс приглашает высокородных дам в свой дворец. – Бледный от морского путешествия куропалат[63] низко поклонился в сторону Иоанны и Беренгарии, которые стояли здесь же, позади маршала, вместе со свитой, состоящей из рыцарей самых благородных фамилий. – Не гоже благородным госпожам уподобляться закаленным воинам. Для них уже приготовлены самые лучшие палаты и самое изысканное угощение. Кроме того, во дворце нашего багрянородного василевса есть великолепные термы, отделанные мрамором.

«Знает, подлец, чем улестить женщин!» – подумал Роберт де Турнхам. Он не верил ни единому слову куропалата. Маршал не исключал возможности, что Исаак Комнин решится взять королеву и принцессу в заложницы, дабы что-нибудь выторговать у короля Ричарда. Мельком бросив взгляд на Иоанну Сицилийскую, которая уже готова была дать свое согласие, – действительно, грубый матросский быт мало подходил изнеженным аристократическим натурам – Роберт де Турнхам быстро ответил:

–  Мы сердечно благодарим василевса за приглашение.

Но пресветлая королева и принцесса обладают поистине рыцарским характером, поэтому они выразили желание терпеть тяготы вместе с командой. Мы заканчиваем чинить галеру и вскоре покинем эти воды. Увы, я лицо подчиненное, и у меня есть приказ прибыть к месту назначения к определенному сроку. А мы и так опаздываем.

Куропалат опешил. Он заметил, что и женщины остались в недоумении и даже растерянности. Но на корабле слово капитана – закон. Поэтому Иоанна и Беренгария благоразумно промолчали, хотя предложение Исаака Комнина вызвало в их душах тихий ажиотаж. Термы! Что может быть желанней после соленой морской купели? Ведь во время шторма волны перехлестывали галеру, и вся одежда, хоть и высохла, но была покрыта мельчайшими кристалликами соли, которые раздражали кожу и вызывали постоянный зуд.

–  И все-таки вам не стоит отказываться от приглашения василевса… – затянул по-новому свою песню куропалат.

Он надеялся вызвать женский бунт (конечно же, королева могла настоять на своем и высадиться на остров; сестре короля Ричарда маршал просто не мог отказать), но Роберт де Турнхам решительно перебил его коротким и резким словом:

–  Нет! Пожалуйте… – И маршал, изобразив легкий поклон, элегантным жестом, не вызывающим сомнения, указал посланникам василевса на веревочный трап.

Уже в своей галере куропалат дал волю чувствам. Он бормотал под нос угрозы проклятым франкам и предрекал незавидную судьбу королеве и принцессе, которые все равно попадут в руки его властелина, весьма охочего до противоположного пола. Куропалат возглавил посланников василевса не только ради того, чтобы пригласить женщин во дворец. Он как опытный военачальник должен был разведать, в каком состоянии находится галера, как скоро ее починят и сколько воинов на борту.

Исаак Комнин уже послал гонца в Пафос, и эскадра василевса должна вскоре прибыть в Лемесос. Поэтому нужно было до ее прибытия любыми путями задержать галеру франков. Кроме того, он разослал по всему острову приказы о мобилизации и подготовке к войне с крестоносцами. Он не верил, что Ричард Плантагенет, командующий большими силами, не воспользуется удобным случаем и не сделает попытку захватить Кипр, хотя потерпевшие кораблекрушение рыцари в один голос утверждали, что таких намерений у короля нет, потому как все его помыслы направлены на то, чтобы как можно быстрее сразиться с Салах ад-Дином. Исаак Комнин мерил всех своей меркой. Уж он точно не выпусти бы из рук такую богатую добычу…

Восстановительные работы на галере шли полным ходом. Уже законопатили образовавшиеся от ударов волн щели в корпусе и починили наконец сломанную мачту. И не только починили, но и поставили на место с полной парусной оснасткой.

Но с веслами все еще был непорядок – корабельный плотник просто не успевал охватить весь объем работ, хотя ему и дали в помощь всех, кто более-менее сносно умел орудовать топором. Когда наступил рассвет, Роберт де Турнхам присвистнул от недоброго удовлетворения; он оказался прав в своих мыслях – к ним снова шла вчерашняя галера. Значит, Исаак Комнин не отказался от мысли заполучить сиятельных заложников.

«Экий мерзавец!» – негодующе подумал маршал о василевсе, наблюдая за приближением галеры. На этот раз гребцы явно были не матросами, а воинами, судя по тому, как неуклюже орудовали веслами. Но оружия не видно: скорее всего, его спрятали под ковром, устилавшим палубу галеры. И посланник был другой, как оказалось, владевший титулом новелисима – второго лица после василевса в Кипрской империи.

Он был родственником Исаака Комнина (так новелисим представился), что не доставляло ему большой радости, судя по его хмурой физиономии, – как раз от родственников василевс старался избавиться в первую очередь как от конкурентов на его престол.

Тем не менее новелисим заливался соловьем, расписывая в ярких красках все прелести пребывания в гостях у василевса. Он был гораздо красноречивее куропалата и буквально заворожил королеву и принцессу. Они смотрели на него, раскрыв рты, и уже начали склоняться к тому, что нужно принять приглашение Исаака Комнина, хотя маршал целый вечер втолковывал им свои опасения и предположения об их дальнейшей судьбе. Что поделаешь – женщины падки на лесть и красивые слова. Тем более, что василевс прислал на галеру свежие фрукты, печеное козлиное мясо, душистые хлебцы и несколько больших кувшинов лучшего кипрского вина, которое называлось «нама».

Но тут Роберт де Турнхам заметил, как из-за дальнего мыса полуострова Акротири начали появляться корабли; судя по вымпелам, это был флот василевса. Они уходили мористей, и маршал сразу смекнул, что им готовят западню. Как только путь к отступлению будет перекрыт, вступит в дело команда кипрской галеры с посланниками, и пока рыцари будут отбивать атаку лжегребцов, галеру возьмут в клещи, чтобы расколоть ее словно перезрелый орех.

–  Вернитесь на свое судно! – приказал маршал.

Новелисим сделал вид, что не понял его слов, но тут вперед выступили стрелки, и под прицелом арбалетов испуганные посланники поторопились покинуть галеру.

–  Поднять паруса! – скомандовал маршал. – Всем приготовиться к бою!

Он не очень надеялся, что галере удастся оторваться от преследователей. Среди судов василевса он заметил две быстроходные галеи[64], а это уже было смерти подобно. Однако храбрый рыцарь и не подумал о сдаче на милость противника. Роберт де Турнхам готов был драться до последнего. Если бы не женщины… Маршал приказал отвести их в свою каюту и повесить на ее стены щиты – чтобы ни одна случайная стрела не могла поразить сестру или невесту короля Ричарда.

Галера набирала ход; она держала курс в открытое море. Дул свежий попутный ветер, и франки воспрянули духом. Но, как это часто бывает в Средиземном море, ветер сначала стих, а затем резко поменял направление. Засвистела дудка комита – начальника гребцов – и матросам пришлось сесть на весла, которых все еще не хватало до полного комплекта. Заиграли флейты и забили барабаны музыкантов, которые задавали ритм гребцам, и галера снова начала набирать ход. Рыцари и арбалетчики воспрянули духом, но ненадолго – ветер усилился и еще больше надул паруса имперского флота. Гребцы старались изо всех сил, надрывая мышцы, но в этом соревновании все равно выигрывал своенравный Эол.

–  Не уйдем… – Комит, стоявший рядом со Робертом де Турнхамом, кусал губы от бессилия. – Не уйдем! Дьявол!

–  Что ж, будем драться, – угрюмо сказал маршал. – Приготовить баллисты! Арбалетчиков на левый борт! Поставить с левой стороны большие щиты! Рыцарям приготовиться! Покажем этим продажным псам, как сражается воинство Христово!

На кораблях василевса уже праздновали победу. Всем было ясно, что галере не уйти. Конечно, рыцари будут сражаться до последнего, в этом не сомневался никто. Но слишком уж большим был перевес на стороне киприотов, чтобы изменчивая Фортуна обратила свой лик в сторону франков. Так думал и великий доместик – командующий флотом, пока его не окликнул сигнальщик из «вороньего гнезда» на мачте.

–  Повтори, что ты сказал! – приложив ладонь к уху, прокричал великий доместик, который не расслышал слов впередсмотрящего из-за шума волн и победных возгласов воинов этерии.

Исаак Комнин не очень доверял своим подданным и завел у себя этерию – наемную иноземную гвардию. Воины этерии были закованы в броню и хорошо вооружены, поэтому считались достойными противниками рыцарей-крестоносцев, хотя до вооруженного столкновения между ними еще не доходило. Именно гвардейцы и составляли, наряду с легко вооруженными стратиотами, в большинстве своем крестьянами, таран, который должен был пробить брешь в защитных порядках крестоносцев во время абордажной схватки.

–  На горизонте два корабля! – прокричал сигнальщик. – Идут по направлению к острову!

–  Провалиться им в ад! – в ярости прорычал великий доместик. – Эк, не вовремя вспомнилась мне своенравная Фортуна! Ну ничего, два корабля – это не эскадра. Пока они подойдут, мы разберемся с галерой, а там видно будет.

Но тут снова подал голос впередсмотрящий:

–  За ними еще идут суда! Раз, два, три, четыре… восемь, девять десять… да там целый флот! Не могу сосчитать!

Это уже была очень большая неприятность. Целый флот! Но чей?

–  Флаги можешь рассмотреть?! – крикнул великий доместик.

–  Попытаюсь!

На какое-то время воцарилась тишина. А затем снова подал голос матрос, сидевший в «вороньем гнезде»:

–  Белый прямой крест на красном фоне!

Это флот короля Англии! И на одном из судов находится сам Ричард Плантагенет! Великому доместику уже доложили, каким образом галеру франков занесло во владения василевса, кто на ней находится и что флот короля Ричарда под его командованием направляется в Святую землю. В свое время крестоносцы трех суверенов – Филиппа II Французского, Генриха II Английского и Филиппа Фламандского – решили использовать различные крестовые знамена: французы – красный крест на белом, англичане – белый крест на красном, а фламандцы – зеленый крест на белом фоне. Благодаря разноцветным знаменам легко было найти своих во время битвы.

Великий доместик размышлял недолго. Перспектива сразиться с огромным флотом крестоносцев его совсем не устраивала. Мало того, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что его эскадре не спрятаться и в гавани Лемесоса. Там она будет как в мышеловке. Поэтому приказ командующего повернуть суда вспять (его ничуть не волновало, что теперь Лемесос останется совсем беззащитным), матросы, наемники и стратиоты встретили с внутренним ликованием. В вопросах спасения собственной жизни каждый из них был ничуть не худшим стратегом, нежели великий доместик…

Роберт де Турнхам поначалу ничего не понял. В отличие от впередсмотрящего эскадры киприотов, он не видел флота Ричарда, который король с большими трудами собрал после шторма. А на его галере «вороньего гнезда» не было. Поспешное бегство противника он поначалу счел чудом, которое явил Господь своему воинству, и уже хотел устроить всеобщее благодарственное моление прямо на палубе галеры, но в последний момент маршал все-таки успел заметить мачты кораблей и все понял. Флот короля Англии идет к Кипру!

Король Ричард перепрыгнул на борт галеры, где находилась его невеста, с грацией льва. Он был молод, силен и красив той мужской красотой, которая всегда нравится женщинам. Русоволосый, голубоглазый, почти двухметрового роста, стремительный в движениях, Ричард Плантагенет ворвался в европейскую историю как самая яркая комета. Постоянно участвуя в военных конфликтах с непокорными вассалами, Ричард снискал репутацию бесстрашного воина и жесткого правителя, а после успешного взятия считавшейся неприступной крепости Тойлебург – ему тогда едва исполнился двадцать один год – славу блестящего стратега и полководца.

–  Моя несравненная! – воскликнул он в восхищении, увидев принцессу Беренгарию, припал на одно колено и страстно поцеловал ее руку.

–  О, мой король, тебе не стоит преклонять передо мною колени, – ответила девушка дрожащим от радостного волнения голосом.

–  Стоит, моя голубка, стоит преклонить, – сказал Ричард уже более грубо (как он говорил обычно), поднимаясь во весь свой богатырский рост. – Я был в отчаянии, не знал, что и думать. Это Господь тебя спас. И тебя, сестра, тоже, – наконец заметил он вдовствующую королеву Иоанну. – Это хорошее предзнаменование. Однако что тут у вас происходит? Чей это флот? – Король указал на эскадру василевса, которую уже почти скрыл высокий мыс.

Роберт де Турнхам рассказал Ричарду о последних событиях, и король взъярился:

–  Ах, негодяй! Как посмел?! – Он сжал свои кулачищи. – Придется нам немного задержаться здесь, чтобы проучить этого зарвавшегося выскочку. Император!.. – Король фыркнул. – Надо же… Эй, трубач! – крикнул он своим зычным голосом, чтобы его хорошо расслышали на флагманской галере, стоявшей бок о бок с судном маршала. – Труби команду: «Следовать за мной»!

И вся крестоносная армада двинулась по направлению Лемесоса…

* * *

На следующий день, в понедельник, Ричард послал двух рыцарей эмиссарами к императору, дабы Исаак Комнин и его люди принесли добровольную сатисфакцию за обиды, которые были сделаны потерпевшим кораблекрушение людям, и чтобы рыцарям вернули украденное у них имущество. Рыцарское облачение ценилось очень высоко. Например, шлем стоил тридцать денье[65], меч – около пятидесяти, нож или кинжал – двадцать, арбалетный болт можно было купить не дешевле одного денье. А полное снаряжение рыцаря обходилось не менее чем в две тысячи серебряных денье.

Когда рыцари, посланные к Исааку Комнину, вернулись, король как раз сел обедать. К столу очень пригодилось кипрское вино и свежая козлятина, дар василевса, и Ричард ел, пил, да нахваливал качество и вкус продуктов. Увидев, что рыцари поднялись на борт флагманского бусса, куда король немедля перевел Иоанну и Беренгарию, он одним духом осушил вместительный кубок, крякнул от удовольствия и довольно благодушно спросил:

–  Ну, что вам ответил этот самозваный автократор[66]?

Вперед выступил рыцарь Ральф Фитц Годфри, убеленный сединами муж, одним из первых поддержавший юного Ричарда в его борьбе против короля Генриха.

–  Мой король… – Рыцарь поклонился. – Мне стыдно произносить те слова, которые сказал нам император Кипра…

–  Ничего, я не отношусь к неженкам. Говори, я готов выслушать даже оскорбления.

–  Именно так, государь. И нас, и вас оскорбили, словно каких-то простолюдинов. Император ругался как пьяный конюх. Он сказал нам: «Тпру, мои господа! Поворачивайте оглобли!». Он заявил, что английский король для него ничто. Чрезмерно величаясь в своем незаконном императорском достоинстве, он сказал, что все его желания и поступки – справедливы, ибо высшая власть дана ему Господом нашим.

–  Да в своем ли он уме?! – взревел Ричард и вскочил, опрокинув стол. – Или он считает, что наше терпение беспредельно и что мы будем безропотно сносить все его выходки?! К оружию, рыцари! Всем вооружиться! В бой!

Спустя два часа – это было самый минимум времени, необходимый для того, чтобы рыцари надели свое доспехи, – король сел со всеми своими людьми в большие лодки, которые тянули за собой транспортные суда, и они поплыли к порту Лимесоса.

А там уже во всю шла подготовка к отражению атаки – киприоты строили баррикады и заграждения в акватории порта, чтобы галеры крестоносцев не могли подойти близко к берегу. Для этого они собрали все двери и окна из близлежащих к гавани домов вместе со ставнями и щитами, большие кувшины для хранения вина, куда насыпали песка, столбы, скамьи и лестницы, камни, старые галеры и брошенные, обреченные на гниение лодки (галеры и лодки затопили у входа в бухту, чтобы суда крестоносцев не могли подойти к причалу), другую всевозможную утварь, не поддающуюся описанию, а также длинные балки, предназначенные для новых строений. Все это укладывалось в наиболее уязвимых для защиты порта местах.

Император, наряженный так пестро и богато, словно он собрался, по меньшей мере, на какой-то большой праздник, патрулировал берег со своими приближенными и воинами этерии. Люди императора были разодеты под стать своему повелителю. Превосходное вооружение, украшенное драгоценными каменьями, дорогостоящие многоцветные одежды, нетерпеливо гарцующие боевые кони и превосходные мулы. Над блистательной толпой – отрядом назвать это сборище никогда не воевавших аристократов было трудно – реяли бесчисленные вымпелы и драгоценные флаги, расшитые золотом.

Впрочем, на берегу находились и знатные люди, которые умели воевать. Они имели под рукой несколько баллист и около сотни лучников. А еще подходы к пристани защищали пять галер, достаточно хорошо вооруженных и заполненных молодыми мужчинами, испытанными в военно-морских сражениях. Как тут не вспомнить трусливого (или предусмотрительного – это с какой стороны на его поступок глядеть) великого доместика, который увел свою эскадру от Лимесоса. Его матросы и воины здорово пригодились бы защитникам порта.

Тем не менее и крестоносцы, и другие, менее знатные воины, которые сидели в лодках вместе с королем Ричардом, испытывали некоторую робость. Не раз побывавшие в сражениях, они понимали, что бой будет неравным. Как можно захватить порт на нескольких хрупких лодках, когда на берегу их ждут многочисленные киприоты?! Более того, король Ричард не мог полностью рассчитывать на стойкость некоторых воинов, чрезвычайно утомленных постоянной морской качкой. Но приказ есть приказ, и все готовы были драться с отчаянием обреченных, которое придает дополнительные силы. Особенно король, который пребывал в такой ярости, что к нему страшно было подступиться.

Заработали баллисты на берегу и в воздух поднялась туча стрел. Если дротики баллист все-таки доставали до лодок крестоносцев, то киприоты, стрелки из лука, напрасно старались – ни одна стрела не попала в цель. Они просто не долетели, потому что у стратиотов не было боевого опыта и они не учли ветер, который начал дуть с моря. А короткие толстые стрелы и дротики баллист застревали в предусмотрительно поднятых щитах крестоносцев.

Ответили им и франки. На каждом челне стояла баллиста, и первый же залп изрядно проредил ряды защитников порта. А затем вступили в дело арбалетчики. Болты летели гораздо дальше, чем стрелы, выпущенные из лука, и били точно в цель. Стреляли и воины, расположенные на галерах киприотов, которые не могли маневрировать, потому что стояли на якорях. Для крестоносцев они не стали большим препятствием; несколько лодок, повинуясь указаниям Роберта де Турнхама, набросились на них, как оголодавшие волки на загнанного оленя, и вскоре яростная схватка на палубах галер закончилась победой крестоносцев. Раздался дружный и радостный вопль франков и горестные крики киприотов, которые терпели поражение.

–  За мной, воины Христовы! – вскричал Ричард и первым прыгнул в воду, когда лодки оказались на мелководье. – Ату их, ату!

Железная лавина крестоносцев хлынула на берег и началась беспощадная сеча. Ричард работал своим двуручным мечом, как дровосек топором – лишь слышалось его громкое «Хех! Хех!». Каждый такой звук сопровождался падением обезглавленного тела; а некоторым киприотом особенно «повезло» – меч короля разрубал их до пояса. Вскоре преграды в виде баррикад были разрушены и крестоносцы начали растекаться по узким улочкам Лимесоса.

Многие стратиоты побежали к крепости, топча друг друга, чтобы спрятаться за ее крепкими стенами. Но их опередили воины этерии. Наемники быстро смекнули, что умереть они всегда успеют и, повинуясь команде своего начальника, дружно отступили в крепость, закрыв ворота перед носом киприотов, которые искали спасения от мечей крестоносцев. Стратег, командир этерии, знал, что в крепости достаточно продуктов, чтобы сидеть в ней до самой зимы. Поэтому лишние рты ему были не нужны, а крестоносцы вряд ли долго задержатся на Кипре – их ждала Святая земля.

А что же василевс и его придворные? Исаак Комнин и расфуфыренные аристократы предпочли понадеяться на быстрые ноги своих коней. Они даже не достали мечи из ножен. Василевс и его свита сначала отступили к Лемесосу, а затем, вместе со стратиотами, оказался на равнине за городом. Ричард, который был в первых рядах крестоносцев, наконец заметил Исаака Комнина. Поняв, что пешком ему василевса не догнать, он поймал попавшуюся на глаза крестьянскую лошадь с небольшим мешком на спине, которая паслась на лугу, вскочил в седло, привязанное веревками вместо ремней, и устремился к Комнину с криком:

–  Эй, император, сразись со мной один на один!

Вид у короля Ричарда, скачущего верхом на старой кляче, был презабавным. Но, несмотря на то, что он значительно опередил своих рыцарей, ни василевс, ни его свита не рискнули вступить в схватку с королем Англии. Вместо того, чтобы напасть на одинокого рыцаря, конь которого едва выдерживал тяжесть закованного в броню тела, Исаак Комнин в страхе развернул своего великолепного арабского жеребца и помчал по дороге, которая вела в горы. За ним последовали и остальные.

Вскоре Лемесос был очищен от стратиотов и занят крестоносцами. Ричард поторопился доставить в город сестру и невесту, и разместил их на вилле василевса. Наконец изрядно уставшие женщины могли насладиться мраморными термами и различными деликатесами, которые готовили им повара Исаака Комнина. Они, как и воины этерии, были чужестранцами, в основном франками (в страхе за свою драгоценную жизнь василевс не доверял грекам-поварам), поэтому встретили соотечественников с радостью.

Король провел ночь в своем шатре, дожидаясь, пока лошадей крестоносцев с транспортных судов переправят на берег. С ним было всего пятьдесят конных рыцарей, но он не стал медлить и ранним утром отправился в погоню за Исааком Комнином. Видимо, василевс не ждал, что его так быстро догонят; скорее всего он не знал, что у крестоносцев есть лошади. Лагерь в горной долине с богатым шатром правителя Кипра посредине, полнился сбежавшими вместе с ним аристократами и богатыми землевладельцами. Его охраняли стратиоты и небольшое количество воинов этерии – тех, кто не догадался последовать за своим стратегом.

Появление рыцарского войска было большой неожиданностью для киприотов. Ричард не стал мешкать и отважно атаковал ряды защитников василевса, несмотря на то, что их было гораздо больше, чем крестоносцев. Рыцари прорвали оборону лагеря и рассеяли стратиотов с необычайной легкостью. Увидев, что отразить нападение Ричарда невозможно, Исаак Комнин вскочил на коня и бежал. За ним последовали и оставшиеся в живых представители островной знати. На этот раз им не удалось уклониться от схватки с франками.

Рыцари даже не пытались преследовать василевса. Лагерь был полон ценных трофеев. Даже Ричард поразился красотой императорского флага и велел, чтобы его отнесли в королевскую сокровищницу. Великолепное оружие, дорогие одеяния из шелка, златотканые императорские шатры, золотые и серебряные сосуды, императорское ложе со всей его меблировкой, личные шлемы василевса, чеканные нагрудники, мечи… трудно было перечислить эти и другие ценности, доставшиеся крестоносцам.

Кроме вещей и драгоценностей, франкам досталось много быков, коров, коз и овец, благородных кобыл и жеребят, жирных свиней и домашней птицы. А еще крестоносцы нашли погреба с отборными винами, огромное количество провизии и взяли в плен множество стратиотов. Все набрали столько ценного добра, что вскоре вынуждены были оставить грабежи из-за великого множества трофеев.

Спустя два дня после этой победы король лично провозгласил свой указ, словно городской глашатай. Трубным гласом он возвестил, что весь бедный миролюбивый люд может беспрепятственно заниматься своими делами и что они могут радоваться, поскольку их свобода сохранена. Но любой, кто рассматривает короля как врага, должен остерегаться жестокого наказания. Вскоре к Ричарду и к его армии начало приходить великое множество крестьян и ремесленников, чтобы продать то, в чем нуждались крестоносцы, а император укрылся в сильно укрепленном замке в Никосии, проклиная предавших его киприотов.

Третьего дня на горизонте показались мачты кораблей. Галеры крестоносцев быстро выстроились в боевой порядок, чтобы встретить неприятеля. Но эти приготовления оказались напрасными – на флагштоках развевались красные вымпелы с белым крестом. Это прибыли из Сирии несколько знатных лордов и сто шестьдесят рыцарей, чтобы присоединиться к Ричарду. Они помогли королю Санчо отбить у мавров замок Сильвеш. Среди самых именитых были Ги де Лузиньян, титулованный король Иерусалима, и Робер де Сабле, который вступил в орден рыцарей Тампля.

Из уважения к столь знатному и известному воину, другу самого короля Ричарда, его назначили прецептором Иерусалимского королевства. Это была третья по значимости должность в ордене – после Великого магистра; вторым лицом вслед за магистром считался маршал, который командовал тамплиерами на поле боя. Прецептор непосредственно управлял главной общиной ордена в Иерусалиме, был казначеем и распоряжался всеми его доходами и расходами. Когда магистр отсутствовал в Иерусалиме, управление орденом переходило к нему.

По случаю победы и прибытия подкрепления король Ричард затеял пир. Посреди ровного, как стол, луга на окраине Лемесоса были разбиты разноцветные шатры, куда доставили все самые лучшие яства и вина, которые только смогли найти в закромах бежавшего императора. Самым большим был шатер Ричарда, где собрались знаменитые рыцари Европы.

Король был в ударе – много шутил, много пил и ел за двоих. Улучив момент, к нему подсел Ги де Лузиньян и сразу же начал жаловаться на Конрада Монферратского, который нагло занял его престол:

–  …Этот негодяй обвиняет меня, что я отравил жену и детей! – Де Лузиньян кипел от возмущения. – Но ведь всем известно, и на то есть свидетели, что при осаде Акры в нашем лагере вспыхнула эпидемия, которая сначала унесла жизни двух дочерей Сибиллы, а затем умерла и она. У меня на руках! Я был вне себя от горя! Клянусь всеми святыми и Господом нашим, что я не мог свершить такое злодеяние! Теперь Конрад сидит на принадлежащем мне троне Иерусалимского королевства и ждет прибытия королей из Европы – якобы для того, чтобы предоставить вам право решать, кому из нас двоих достанется корона.

–  Успокойся, Гвидо, мы и на Конрада найдем управу, – успокаивал его благодушествующий Ричард.

–  Как, каким образом?! И Филипп Французский, и Фридрих Барбаросса тянут руку за Конрада. Мне это известно. Остаешься только ты, мой добрый господин. Лишь ты можешь сказать свое веское слово в мою пользу. Но их двое, а ты один.

–  В жизни происходит много разных событий, мой дорогой Гвидо, – загадочно ответил Ричард. – Всякое может случиться… Борьба за королевский трон сродни игре в шахматы. Чтобы пехотинец превратился в королеву, которая поможет выиграть партию, приходится изрядно поднапрячь мозги. Пей, веселись сегодня, и не думай о дурном. Все будет хорошо. Даю тебе слово. Но всему свое время.

Печальный де Лузиньян поплелся на свое место без особой радости. Его не убедили слова Ричарда. При чем тут шахматы? Не проще ли обыграть Конрада Монферратского на другом поле – подослать к нему наемных убийц? Так будет и быстрее, и надежней. Испугавшись, что кто-нибудь может проникнуть в его мысли, де Лузиньян кликнул виночерпия и залил дурные мысли добрым кубком превосходной кипрской намы.

Тем временем Ричард подозвал к себе Робера де Сабле. Несмотря на застолье мысли короля забежали далеко вперед. Он и во время пира думал о делах житейских, важных (хотя виду не подавал, веселился наравне со всеми), потому что нелегкие королевские обязанности не знают ни выходных, ни праздников.

–  А скажи, мой добрый друг, кто тебя надоумил податься в храмовники? – спросил он Робера де Сабле, когда они выпили за старую дружбу по кубку вина.

–  Господь, – просто ответил новоиспеченный прецептор ордена.

–  Надо же… – Ричард насмешливо хмыкнул; он был истинно верующим, но иногда в нем просыпался крамольный дух прадеда, Фулько Анжуйского, который нередко смешивал варварские обряды с католическими, когда ему это было выгодно. – Ну, если в это дело вмешался сам Всевышний, то выбор твой одобряю. Однако, насколько мне известно, орден пребывает в смятении – у него второй год нет главы. Не так ли?

–  Так, сир.

–  Вот я и подумал, а почему бы тебе не занять место Великого магистра тамплиеров? Уверен, что многие рыцари ордена поддержат твою кандидатуру.

Робер де Сабле смешался. От природы немного застенчивый, он даже в мыслях не держал получить такой высокий и почетный пост. Он считал, что и звание прецептора для него – это аванс на будущее, который еще нужно оправдать, а тут такое предложение… Дело в том, что он хорошо знал Ричарда Плантагенета, поэтому не сомневался, что тот не просто брякнул очередную любезность, а замыслил какую-то комбинацию с далеко идущими последствиями.

–  Не знаю, что и сказать, – признался прецептор тамплиеров. – Я ведь совсем недавно в ордене…

–  Что ни в коей мере не умаляет твоих боевых заслуг, – ответил Ричард и добавил с грубоватой прямотой: – А уж с Богом ты как-нибудь договоришься.

–  Ну, если ты настаиваешь…

Король рассмеялся.

–  Увы, мой друг, ты теперь мой бывший вассал и настаивать я не имею возможности. Твой господин гораздо выше меня рангом и он уравнял нас в правах. Но я поддержу твою кандидатуру, и даю гарантию, что ты станешь Великим магистром. А мое слово кое-что значит.

–  Да, сир, это верно.

–  Значит, ты согласен. А теперь перейдем к главному вопросу, который к тебе как к будущему руководителю ордена будет иметь непосредственное значение.

Робер де Сабле насторожился – вот оно! Ричард хорошо играл в шахматы, и похоже, в данный момент проводит какую-то блестящую комбинацию. Что он задумал?

–  То, что Кипр уже наш, в этом нет сомнений. Еще два-три дня, и мы этого хорька с императорскими амбициями вытащим из его норы. Но что мне делать с островом? Англии он не нужен. Хлопотное это дело – управлять новой провинцией и защищать ее от врагов. Не до того сейчас. А вот рыцарям Тампля он в самый раз. В ордене и людей хватает, и ему нужна надежная крепость. А что может быть надежней хорошо укрепленного острова? Где есть не только уже готовые, построенные крепости, но и гавани, которые примут весь флот тамплиеров.

Что у него на уме? – лихорадочно соображал Робер де Сабле. Идея заполучить для ордена целый остров, конечно, блестящая. Но что Ричард потребует взамен? Ведь он никак не похож на доброго самаритянина.

–  Наконец, Кипр будет приданым нового Великого магистра… – Король хохотнул. – У кого из рыцарей Тампля после такой новости возникнут возражения против твоего назначения на этот пост?

Лицо Робера де Сабле осталось неподвижным. Когда же Ричард наконец скажет главное, из-за чего он задумал этот хитроумный план? И король не стал оттягивать этот момент.

–  Но поскольку мы понесли некоторые потери при атаке на Лимесос, да и в дальнейшем нам придется поднапрячься, будет справедливо, если Орден заплатит мне некую сумму, чтобы покрыть непредвиденные расходы.

Вот оно! Ричард в своей стихии – в вечном поиске денежных средств для оснащения своего воинства и для платы наемникам, в том числе и некоторым рыцарям, которые были бедными и голодными, как церковные мыши. Только небольшое количество титулованного рыцарства могло позволить себе такое дорогостоящее предприятие, как крестовой поход, за свой счет.

–  Сколько? – прямо спросил Робер де Сабле.

–  Всем известно, что орден Храма богат. Так что суммы в сто пятьдесят тысяч сарацинских безантов, думаю, вполне хватит.

–  Сто пятьдесят тысяч?! – казалось, что прецептора прямо за пиршественным столом хватит удар. – Государь, это… это огромные деньги! В казне ордена такой суммы нет!

–  Нет, так будет… – Король безмятежно улыбнулся. – Всем известно, что самый богатый монашеский орден – это братья-тамплиеры. Казна быстро наполнится. Деньги – это мякина. Подует ветер – и их уже нет. А остров останется. Здесь благодатные земли, работящий народ… Что еще тебе нужно?

–  Сир, ты ведь не хочешь пустить по миру наш орден? Сто пятьдесят тысяч безантов – это нереально, – твердо сказал Робер де Сабле.

Ричард пристально посмотрел на лицо своего бывшего вассала и коротко вздохнул. Он хорошо знал Робера де Сабле и ему был известно, насколько тот добр и великодушен, и настолько упрям. Придется уступить…

–  Ладно, только ради нашей дружбы, – примирительно сказал король. – Сто тысяч. Это мое последнее слово. Иначе продам этот остров к чертям собачьим, например, Филиппу Французскому. Уж он-то найдет за такую жемчужину в своей короне и сто пятьдесят тысяч золотых.

Прецептор понял, что дальнейшая торговля уже неуместна – теперь Ричард не уступит ни одного денье; он сказал свое последнее слово. А если король закусит удила, то тогда ордену не видать Кипра как своих ушей.

–  Согласен, – тяжело вздохнув, ответил Робер де Сабле. – Сто тысяч. Но в кассе ордена пока есть всего лишь сорок тысяч безантов…

–  Это неважно. Расплатитесь позже. Время терпит. А пока у меня есть к тебе еще одно предложение. Я знаю, ты близко знаком с некоторыми вождями данов…

–  Знаком. В одном из походов на северные земли приходилось сражаться с ними бок о бок. Достойные воины.

–  Вот и я об этом. Мы несем большие потери от пиратов. Они совсем обнаглели. Грабят наши караваны за милую душу. А дать серьезную защиту грузовым судам я не могу – все мои воины наперечет, а Саладин, по слухам, собрал огромную армию. Поэтому неплохо бы привлечь данов для охраны наших караванов. Их драккары быстрее пиратских посудин, да и воевать они мастаки. Как ты на это смотришь?

–  Отличная мысль, государь! – воскликнул Робер де Сабле. – Я немедленно отправлю посыльное судно в Даннмарк[67].

–  Что ж, обо всем мы с тобой договорились, осталось скрепить наши взаимные обязательства кубком доброго вина. Эй, виночерпий! – возвысил свой голосище Ричард. – Где тебя носит, олух?! Вина нам!..

* * *

На следующий день король Ричард послал к Исааку Комнину рыцаря со свитой, чтобы пригласить императора на переговоры. Правитель острова после долгих колебаний все же согласился на предложение (скорее ультиматум) короля Англии, получив предварительно гарантии безопасности. Переговоры происходили в местечке Колосси, расположенном недалеко от Лимесоса. Ричарда настаивал на том, что Исаак Комнин должен присягнуть в верности королю Англии, сопровождать его в Палестину со своим отрядом и выплатить двадцать тысяч золотых монет в качестве компенсации за ограбление англичан, потерпевших кораблекрушение. На этой встрече присутствовали все лорды во главе с Ги де Лузиньяном. В конце концов Исаак Комнин сдался на уговоры короля и Ричард принял его оммаж[68].

Но в эту же ночь Исаак Комнин прислал королю Англии вызывающее письмо, в котором требовал немедленно покинуть остров. Возмущенный Ричард атаковал и захватил лагерь Исаака, однако императору вновь удалось скрыться в Килани.

12 мая 1191 года в завоеванном Лимесосе, в капелле Святого Георгия, прошла церемония венчания короля Англии Ричарда I Плантагенета и принцессы Беренгарии Наваррской. Ричарду не терпелось прижать к сердцу свою голубку; он и впрямь влюбился в Беренгарию. Церемонию проводил епископ Иоанн Фитцлюк. Ричарду к тому времени исполнилось тридцать четыре года, а его королеве – двадцать шесть лет.

Неожиданно от Филиппа Французского прибыл посланник, епископ Бовэ из Мерло, который привез письмо с просьбой торопиться в Акру, где разворачивались боевые действия крестоносцев против армии Салах ад-Дина. Но Ричард, втянутый в непредвиденные и неожиданные для себя военные действия, не мог покинуть остров, не обеспечив безопасность Кипра как источника снабжения крестоносцев.

В руках Исаака Комнина все еще находились три укрепленных пункта: Кирения, Дидима и Буффавенто. После взятия Левкосии, Ричард заболел, и поручил свои верным помощникам Ги де Лузиньяну и Роберту де Турнхаму продолжать боевые действия. Де Лузиньян осадил Кирению и взял ее.

При этом дочь Исаака Комнина вышла из замка Кирении, пала на колени и сдалась на милость Ричарда.

Роберт де Турнхам захватил все замки на побережье, и когда Ричард приказал атаковать Буффавенто, Исаак сдался окончательно, прося только о том, чтобы его не заковывали в железо. Король Ричард пообещал и сдержал свое обещание, но весьма своеобразно – все-таки заковал Исаака Комнина… но в серебряные цепи. Его передали под надзор Ральфа Фитц Годфри, и спустя какое-то время рыцарь перевез Исаака Комнина в крепость Маргат на севере Палестины, возле Триполи. Жена и дочь бывшего василевса Кипра были помещены под опеку двух королев – Иоанны Плантагенет и Беренгарии Наваррской.

Король Англии Ричард I Плантагенет – новый владыка богатого и цветущего острова, подтвердил все законы и привилегии, дарованные в свое время Кипру византийским императором Мануилом I Комнином. Место греческого военного гарнизона во всех городах занял франкский. Главными администраторами – шерифами – острова были назначены Ричард де Камвиль и Роберт де Турнхам. В их задачу входило снабжение воюющих армий крестоносцев продуктами и необходимым снаряжением. До поры до времени король и прецептор тамплиеров решили оставить все как есть и не предавать огласке свой уговор – еще не пробил нужный час.

Но Ричард Плантагенет не был бы самим собой, не отмочив какую-нибудь веселую штуку. Он заставил богатых и знатных киприотов в присутствии всех лордов сбрить бороды в знак изменения статуса острова – переход под владычество латинян. Не знавшие много лет бритвы, киприоты заливались крупными слезами – уж больно нерадивыми были цирюльники франков, которые весьма небрежно наточили свои инструменты. Король и лорды с трудом сдерживали смех, глядя на их страдания, зато потом, когда киприоты ушли, испив на прощанье по кубку вина, огромный королевский шатер едва не взорвался от гомерического хохота…

Закончив на Кипре все необходимые дела, король Ричард отплыл в Сирию 5 июня 1191 года.

Глава 7

В Багдаде все спокойно…

О, благословенный и блистательный Багдад! Город, воспетый многочисленными поэтами и изрядно приукрашенный в повествованиях велеречивыми сказочниками, место, которое в древних преданиях называли «благодатной страной» и «раем на Земле». В Багдаде правил мудрый и справедливый халиф Харун ар-Рашид, здесь жила дочь визиря Шахразада, превратившая своим красноречием кровожадного, как лев, халифа Шахрияра в благодушного домашнего кота; тем самым она спасла жизни многих девушек и принесла городу мировую славу. А ночью в городе промышлял король преступного мира всего Востока по прозвищу Багдадский Вор, который существовал все века, начиная со дня постройки Багдада; он был вечен и неистребим. Вероятно, под этим прозвищем выступало много искусных багдадских воров разных эпох.

Место возле реки Тигр, где раскинулся Багдад, было известно давно. Здесь обычно проходили ярмарки, на которых продавали лошадей. Багдад, свою новую столицу, построил халиф аль-Мансур. План города прямо на местности наметил сам халиф. Он шел, а следом за ним придворный зодчий отмечал стены будущего города пеплом. Затем аль-Мансур приказал наложить на линии из пепла пропитанные нефтью семена хлопка и поджечь их.

Халиф собственноручно заложил и первый камень в основание Мадинат-аль-Салям – Города мира. Это было официальное название города, которое употреблялось в документах и выбивалось на монетах. Но были у новой столицы и другие имена: Мадинат-аль-Мансур (Город Мансура), Мадинат-аль-Халяли (Серповидный город), Мадинат-аль-Заура (Извилистый город). Однако уже во время строительства новый город стали называть Багдадом – по имени небольшого селения, расположенного неподалеку. Первоначально город был построен в виде круга, все три его стены сложили из кирпича-сырца, а обожженный кирпич использовали только при кладке потолков и сводчатых переходов. Уже через несколько лет после своего основания Багдад стал сильно разрастаться. Он не вмещался в своих тесных стенах, поэтому изгнанные из Круглого города торговцы стали строить свои ряды и лавки вблизи его стен, речных пристаней и вдоль основных сухопутных дорог.

Багдад долго не подвергался осадам и не знал серьезных волнений; это было золотым временем его расцвета. Из всех городов тогдашнего мира только Константинополь мог соперничать с Багдадом в великолепии. Своим процветанием город был обязан прежде всего тому, что стал крупнейшим центром мировой торговли. Бесчисленные караваны доставляли на багдадский базар запорошенные пылью дорог тюки с фарфором и шелковыми тканями, мехами и воском, драгоценными камнями и пряностями, золотом и слоновой костью. Багдад рос и богател со сказочной быстротой, сюда прибывали купцы с Запада и Востока, здесь совершались самые крупные по тем временам сделки, багдадские купцы считались едва ли не самыми богатыми в мире. Вместе с ними богатели и багдадские халифы, жившие в роскоши, о которой рассказываются легенды. Дворцовая челядь одного из халифов насчитывала тысячу человек. В нее входили гвардия и личная канцелярия правителя Багдада, чтецы Корана, астрологи, часовщики, шуты, посыльные и скороходы, барабанщики, лекари, повара и много другого люда.

Жители Багдада наслаждались банями, которых насчитывалось около десяти тысяч. Многие из них были богато украшены настенными росписями и красивой мозаикой.

Халифы не скупились на приобретение различных редких растений. В Багдаде был померанцевый сад, деревья для которого привезли из Омана, куда они, в свою очередь, были завезены из Индии. Пруды в столице халифата были украшены лотосом. Стволы пальм облицовывали позолоченными пластинами, что придавало городскому пейзажу облик неповторимой красоты. Вокруг одного из багдадских прудов из олова стояли четыреста пальм, все одинаковой высоты в пять локтей, стволы которых вплоть до самой кроны были облицованы резным тиковым деревом, скрепленным позолоченными металлическими обручами.

Вечерело. Уставшее за день солнце торопилось побыстрее спрятаться в златокованые чертоги, чтобы отдохнуть от дневной суеты. Рыбаки уже вытащили свои круглые лодки, сплетенные из бамбука и обмазанные смолой, на берег и прямо на камнях разожгли костры, чтобы приготовить мазгуф – большую рыбину, разрезанную вдоль хребта и раскрытую, словно книга. Обычно ее держат над огнем, пока она не станет золотистой, а затем укладывают на горячий пепел, чтобы рыба немного потомилась.

Приятный запах жареной рыбы защекотал в ноздрях и Авар чихнул. Хасан понимающе улыбнулся – он тоже был голоден. Они шли весь день вместе с попутным караваном практически без остановок. Хозяин каравана, толстый перс с черными глазами-маслинами и круглым животом, который изрядно выпирал из-под зеленого шелкового халата, торопился попасть в Багдад до того времени, когда закроют городские ворота, от которых начиналась дорога к городу Эль-Куфа, что на реке Евфрат; собственно говоря, так назывались и сами ворота – Баб ал-Куф. Перспектива ночевать с дорогим товаром возле стен города его не устраивала. Слишком много было в Багдаде любителей поживиться за чужой счет.

Они едва успели – ворота уже хотели закрыть. Хорошо, что купец сунул в руку сборщика пошлин солидный бакшиш, и тот, мигом сменив гнев на милость, дал знак страже у ворот пропустить не только караван, но и всех, кто к нему присоседился по дороге. Таких насчитывалось человек семь (не считая Авара и Хасана), в основном дехкане. Они собрали немного денег и решили кое-что прикупить для себя и своей семьи на знаменитом багдадском базаре, славившемся дешевизной товаров.

–  Кто такие, куда и зачем идете? – с напускной строгостью спросил у юношей сборщик пошлин.

Сидевший рядом с ним писец макнул гусиное перо в чернильницу и приготовился записать имена прибывших в специальную книгу.

Судя по внешнему виду молодых людей, взять с них было нечего. Одежда на фидаинах была чистой, но такой ветхой, что казалось удивительным, почему она до сих пор не расползлась на клочья. Кроме того, они никоим боком не относились к купеческому сословию и не имели никаких товаров, а значит, с них полагалась только пошлина за въезд в Багдад.

Сборщик пошлин был весьма проницательным и изрядно поднаторевшим в своем ремесле, поэтому сразу определил, что эти двое прибыли в Багдад из бедного горного селения, забытого Аллахом, чтобы подыскать себе какую-нибудь работу. Он только посмеялся в душе над провинциальной наивностью юношей – вряд ли кто-нибудь наймет их на постоянную службу. Скорее всего они будут влачить жалкое существование поденных работников, заработка которых едва хватает на ежедневную черствую лепешку и чай. К бедным Багдад был безжалостен.

–  Нам бы работу найти, пресветлый господин… – поклонившись, робко ответил Хасан.

Казалось, еще немного и он заплачет. Знал бы сборщик пошлин, что его жизнь висит на волоске! Вряд ли он мог заподозрить, что молодые люди – фидаины Старика Горы.

Но случись так, нож Хасана быстро нашел бы дорогу к его горлу. А потом они, как призраки, растворились бы в надвигающихся сумерках.

После недолгих раздумий юноши решили пробираться в Багдад под видом туповатых горцев, которых семья уже не в состоянии прокормить. Вездесущие и многочисленные шпионы халифа знали, что наемные убийцы могут маскироваться под дервишей и бродячих артистов, поэтому относились к ним с особым вниманием. А на дехкан обычно смотрели сквозь пальцы, с пренебрежением, тем более что их внешний облик говорил сам за себя. Разве можно подделать натруженные мозолистые руки и потемневшие от солнца лица?

Это обстоятельство как раз и стало для Авара и Хасана главной проблемой начальной стадии выполнения поставленной перед ними задачи. Но только не для даи аль-кирбаля Хусейна. Различных препаратов для изменения внешнего облика в алхимических лабораториях Старца Горы хватало. Лица юношей сделали темными при помощи смеси сока грецкого ореха и каких-то добавок, намертво въевшихся в кожу, а руки у них и так были в мозолях от каждодневных тренировок на пределе человеческих возможностей. Для большей правдоподобности пришлось лишь окунуть их в горячую грязь, а затем небрежно помыть, после чего на руках проявились все морщинки, словно они и впрямь ковырялись в земле с детства.

–  Платите по два дирхема[69] и проваливайте, – недовольно сказал сборщик пошлин.

Юноши назвали свои вымышленные имена, бросили по две медных монеты на большой металлический поднос и поторопились смешаться с толпой, которая толклась на площади за воротами в ожидании зрелищ. Здесь уже гудели бубны, выступали канатоходцы и чревовещатели, а на смену им готовились выйти «пожиратели огня». Они дули на факелы, и у них изо рта вырывался огненные фонтаны.

–  Нужно найти недорогую, но приличную чайхану, – деловито сказал Хасан.

–  Нужно, – согласился Авар. – Но где? Может, спросим?

Хасан снисходительно посмотрел на Авара и сказал:

–  Иди за мной.

И они углубились в хитросплетение улиц Багдада. По тому, с какой уверенностью шагал его товарищ, Авар сделал вывод, что Хасану уже довелось бывать в городе. Но он никогда даже не вспоминал о Багдаде, хотя мог бы – в этом не было ничего зазорного и тайного. Авар хотел спросить его об этом, но тут же прикусил язык и благоразумно промолчал: слово – серебро, а молчание – золото. Так всегда говорил Азермехр. Если хочешь больше узнать о человеке который тебя интересует, заткни фонтан своего красноречия, и хорошо прочисти уши, дабы внимать каждому слову своего собеседника. А Хасан по-прежнему был для Авара сплошной загадкой.

Чайхана располагалась неподалеку от базара – места, которое они обязательно должны были завтра посетить, чтобы выполнить задание. Она полнилась народом, но чайханщик, которого звали Абдураззак, все-таки нашел им место – не под навесом, где были все остальные его клиенты, а на плоской крыше чайханы. Юноши сговорились с чайханщиком, что здесь они и заночуют. Авар, для которого большой город казался ловушкой, был напряжен до такой степени, что, казалось, мог читать мысли людей. Поэтому он и подметил, что Абдураззак относится к Хасану не просто как к обычному клиенту, а угодливо, хотя внешне это почти не проявлялось, если не считать выражения глаз.

С чего бы хозяину столь солидного заведения – а чайхана возле базара была местом весьма прибыльным – заботиться о каких-то оборванцах? Правда, Хасан перед этим потряс перед носом Абдураззака полным кошельком, в котором зазвенело серебро. Но этот жест ни о чем не говорил. Ведь они могли быть просто ворами, которые сорвали богатый куш, срезав кошелек с пояса какого-нибудь богатого ротозея.

Однако эти тревожные мысли вскоре уступили место зверскому аппетиту. Ужин получился превосходным: плов с мясом, свежие лепешки-кунафы в меду, чайник горячего ароматного чая и на закуску фрукты. Дневная жара пошла на убыль, подул легкий ветерок, и сибаритничать на крыше чайханы было удивительно приятно. Тем более – после дальней дороги и иссушающего зноя.

Юноши наслаждались покоем, пили чай и прислушивались к разговорам в чайхане. А там, похоже, появился какой-то поэт, и посетители начали дружно упрашивать его почитать свои стихи. Авар не очень хорошо разбирался в поэзии (если не сказать – совсем ее не знал; Азермехр говорил, что красивые слова никогда не заменят один точный удар кинжалом), но что касается Хасана, то он слушал стихи, открыв рот.

У поэта был сильный голос, но Авару послышалась в нем огромная печаль, даже горе:

–  Прошли года, мой волос серебря,

Как числа старого календаря.

Ведь с новым годом он не совпадает:

Свой календарь заводит новый год.

А старый календарь, что весь пройден,

Из библиотек уносят вон.

И вместе с мусором его сожгут

Иль книгоноше отдадут.

Сложилась так теперь судьба моя,

Тот старый календарь, о, друг мой, это я.

– Какие прекрасные стихи! – раздались восхищенные возгласы и все дружно захлопали в ладони. – Еще, еще читай!

–  Спасибо вам, друзья мои, спасибо… – Видимо, поэт, поклонился. – Но время уже позднее, и мне пора домой.

–  Будь добр, исполни нашу просьбу… – Это уже вступил в разговор чайханщик Абдураззак.

–  Ну, хорошо, – сдался поэт. – Слушайте…

И он начал читать:

–  Когда письмо твое пришло ко мне,

Был черен мир. Он стал черней вдвойне.

Но мысль твоя издалека блеснула —

Сквозь мрак двойной я снова был в огне!

Что буду делать с кубком золотым?

Дай глиняный! Он станет мне родным.

Пока я сам не превратился в глину,

Пусть будет кубок глиняный моим.

Опять от волн любви качаюсь я,

От слез кружится голова моя,

От ветра твоего я, как вода, взволнуюсь,

И полечу по волнам, как ладья.

Где яд, чтоб другом я его назвал,

Где меч, чтоб счастьем я его считал,

Где смерть, которую как избавленье,

Потусторонний мир мне б даровал?

На этот раз поклонники таланта неизвестного поэта, склонив головы, встретили окончание стихотворения гробовым молчанием. Лишь кто-то один хлопнул в ладони, но на него тут же зашикали. Так поэт и ушел, сопровождаемый скорбной тишиной. Но все уважительно встали, когда он собрался уходить, а вслед за ним побежал мальчик-посыльный с тяжелым подносом в руках – благодарность Абдураззака за выступление.

–  Кто это? – спросил удивленный и озадаченный Авар.

Нужно сказать, что он был очарован стихами не известного ему поэта. Может, потому, что слышал поэтическое произведение такого высокого уровня впервые в жизни.

–  Это Хагани… – Хасан говорил с трудом – он был сильно взволнован. – Его полное имя Афзаладдин Ибрагим ибн Али Хагани Ширвани. О, Аллах, спасибо тебе! Ты сподобил меня услышать этого великого человека!

–  А почему после второго стихотворения его не начали восхвалять и не стали хлопать в ладоши?

–  Беда у него. Недавно он остался один как перст: умерли его жена и дети – сын и дочь.

Авар промолчал. Теперь ему стал понятен тот надрыв, который звучал в голосе поэта, когда он читал последние строки. Ну почему добрым и талантливым людям судьба преподносит одни страдания?! А какой-нибудь негодяй, вор и мошенник доживает в полном довольствии до глубокой старости. И наконец, второй – пожалуй, главный – вопрос: откуда у молодого человека такие познания в поэзии? Авар уже знал, что его товарищ и напарник притворяется, будто он не сильно грамотный, однако интересоваться не только поэзией, но и судьбой поэта, мог лишь хорошо образованный человек. Кто ты, Хасан?!

Пока Авар разбирался в своих сумрачных мыслях и загадках, в чайхане пошли разные разговоры. Хасан уже начал подремывать, а он лежал на спине и смотрел на крупные звезды, которые густо засеяли черное небо – сна не было ни в одном глазу. Неожиданно Авар насторожился. Беседовали в компании, которая сидела как раз там, где устроились фидаины – под ними, на углу чайханы. Говорили очень тихо, но слух у юноши был великолепным.

–  …У Хасана ибн Саббаха был огромный сад, посередине которого стоял большой дом для развлечений. Его окна были разукрашены золотыми звездами, комнаты обставлены роскошной мебелью, не хуже, чем во дворце у халифа, а в саду росли прекрасные деревья и резвились газели. Вечером молодого человека приглашали к шейху и одурманивали гашишем. А когда он засыпал, юношу переносили в райский сад, где его уже ожидали реки вина, обильное угощение и прекрасные девы, выдававшие себя за райских девственниц-гурий. Они нашептывали будущему хашишину, что он сможет сюда вернуться, только если погибнет в борьбе с кафирами[70] – с теми, на кого укажет шейх аль-Джабаль. Проснувшись, юноша искренне верил в то, что побывал в раю. Отныне с первого мига пробуждения реальный мир терял для него какую-либо ценность. Все его мечты и надежды были подчинены одному-единственному желанию – вновь оказаться в «райском саду» в окружении прекрасных дев. Поэтому любой хашишин считает смерть по приказу шейха наградой.

–  Я бы тоже не отказался очутиться среди прекрасных дев, но только в земной жизни, – сказал кто-то и хохотнул.

–  Тихо! – прошипел рассказчик. – Хасан ибн Саббах умер, но существуют и другие Старцы Горы. У них везде есть глаза и уши. Так что меньше болтай.

–  А ты откуда знаешь про это?

–  Знаю! – отрезал рассказчик, и больше вопросов о его осведомленности по части хашишинов не последовало.

–  Все это сказки, – раздался чей-то хриплый голос.

–  Возможно, – ответил рассказчик. – Но люди говорят, что так было. Как сейчас обстоят дела у хашишинов, я не знаю.

Их новый Старец Горы больно скрытен. А верить всему этому или не верить – дело сугубо личное…

Дальше Авар уже не слушал – разговор свернул на другую дорожку, и ему стало неинтересно. Да и сон наконец взмахнул своими невидимыми крыльями совсем близко, и заставил юношу смежить веки. Ночь укрыла его своим звездным одеялом, и он уснул так крепко, как могут спать лишь молодые, здоровые люди, уставшие от тяжелого труда или дальней дороги. Они не слышали ни богатырского храпа хозяина харчевни Абдураззака, ни топота стражи, гремящей железом панцирей, ни стука колотушек ночных сторожей и их криков: «В Багдаде все спокойно! В Багдаде все спокойно! Да пребудет с вами Аллах, правоверные!..».

Ранним утром, когда на небе появилась Каукаб-ас-Сабах – утренняя звезда, и когда сон наиболее крепок, их разбудил азан муаззинов[71]:

–  Ты сказал то, что истинно и справедливо! Аллагу акбар! Аллагу акбар!.. Ашгаду алла илага иллаллаг! Ашгаду анна Мухаммада ррасулуллаг!..

Минарет находился совсем рядом, а пронзительный голос муаззина был таким противным, что Авар подхватился как ошпаренный. Быстро сотворив утреннюю молитву, они попили чаю и уже доедали халву, – угощение за счет Абдураззака, который за ночь почему-то проникся еще большим благорасположением к двум юношам, – как заревели карнаи[72], затем ударили большие барабаны и над базаром раздался единодушный вопль:

–  Халиф!!! Халиф!!!

Не мешкая, юноши бросились к воротам, от которых начинался базар, называвшийся Сук ас-Сараем. К ним уже подходила процессия, которую предварило появление многочисленной дворцовой стражи. Стражники колотили длинными палками налево и направо, расчищая путь светлейшему халифу. Вскоре образовался широкий проход, по которому пошла группа придворных музыкантов с флейтами, карнаями, барабанами и бубнами. Музыка, которую они добывали из своих инструментов, обладала лишь одним достоинством – была чересчур громкой. Наверное, халифу заткнули уши воском, иначе он просто оглох бы.

За музыкантами следовала конная свита. Там было на что посмотреть! Разодетые в шелка и золото придворные блистали как павлины в брачный период, драгоценные камни, которыми были усыпаны парчовые халаты, испускали сияние, затмевающее утреннее солнце, попоны и седла коней были расшиты золотыми нитями, а каждый потрясающе красивый арабский жеребец стоил целое состояние.

За всадниками провели четырех слонов с высокими пышными султанами на головах, потом появились личные телохранители повелителя Багдада – суровые высокие воины-саклаби[73], увешанные с головы до ног превосходнейшим оружием. (Говорили, что они были издалекого северного племени рус, но точно никто не знал). Оружие не было украшено драгоценными каменьями, как у конной свиты, разве что самую малость, но тот, кто разбирается в таких делах, отдал бы последние деньги, чтобы заполучить себе булатный меч из хорасанской стали – один из тех, которыми были вооружены телохранители халифа. Ибо среди дамасского оружия изделия кузнецов Хорасана ценились выше всего.

Наконец появился и сам халиф ан-Насир лидиниллах Абу-ль-Аббас Ахмад ибн Хасан. Его несли в пышно разукрашенных носилках восемь нубийцев богатырской стати, одеянием которых были шкуры леопардов. Тяжелый златотканый балдахин отделял халифа от волнующихся подданных, словно крепостная стена. Мало кто знал, что изнутри к балдахину были привязаны прочные стальные щиты – дабы ни копье, ни стрела наемного убийцы не могли поразить повелителя Багдада. Кроме того, под халатом у него была поддета прочная кольчуга, а тюрбан, вместо тарбуша (ермолки), намотали на железный шлем. Да и телохранители были готовы в любой момент отбить нападение врагов халифа.

–  Однако халиф Багдада очень смелый человек, – насмешливо сказал Хасан. – Но нет такой защиты, которую нельзя пробить или обойти.

Авар лишь улыбнулся в ответ. Личность халифа его мало волновала. Он не был тем человеком, которому шейх аль-Джабаль подписал смертный приговор. Их объект ехал позади носилок с повелителем Багдада в окружении стражи, которая считалась не менее искусной в своем деле, нежели телохранители халифа. Правда, стражники были местными, но все они принадлежали к племени вельможи, которого звали Абд аль-Кадир. Он заведовал тайной службой халифата, так называемым диваном кашф[74]. А придворный титул его был сахиб аль-кашф.

Чем этот вельможа так сильно досадил Старцу Горы, фидаины не знали. И не должны были знать – это не их дело. Главной задачей Авара и Хасана было убить Абд аль-Кадира и, вопреки всем сказкам о том, что фанатичные наемные убийцы шейха аль-Джабаля просто обязаны были умереть на месте преступления, притом с именем Старца Горы на устах, уйти из Багдада целыми и невредимыми.

Главная головная боль ас-Синана заключалась в том, что многие люди перестали верить в святость Старцев Горы. Шпионская сеть, поддержанию которой преемники Хасана ибн Саббаха не уделяли должного внимания, начала распадаться. Ассасины, жившие в других странах, во-первых, разочаровались в новом властелине Аламута и более не подчинялись ему, а во-вторых, начали работать в основном за деньги – трюки с гуриями и «райским садом» не могли работать вечно. Поэтому вербовка новых фидаинов стала очень сложным предприятием.

Что касается сирийского Масйафа, то туда все еще приходили молодые люди – в основном малограмотные (а то и вовсе безграмотные) дехкане, малопригодные для выполнения сложных заданий, которые требовали не только физической силы и сноровки, но и знаний, почерпнутых из книг. К тому же среди высших иерархов ассасинов начались трения, которые обычно заканчивались по законам Аламута: точный удар ножом – и проблема похоронена навсегда. После ибн Саббаха почти все его наследники пали жертвами заговоров. Только ас-Синан, возглавлявший сирийское направление, в отличие от Мохаммеда II, правившего в Аламуте, пока удерживал подчиненных своей железной дланью от внутренних интриг и кровавых разбирательств.

В связи со всеми этими проблемами образованные фидаины ценились на вес золота. Поэтому даи аль-кирбаль Хусейн требовал от них не только выполнить задание, часто очень сложное, но и вернуться в свой горный лагерь. Ведь в горах находились и другие крепости, где обучали будущих фидаинов. О них мало кто знал. Но только в лагере Хасана занимались самые лучшие и наиболее перспективные наемные убийцы.

Оказалось, что из Персии привезли дыни; их доставляли в Багдад в свинцовых ящиках, обложив льдом. Эта новость мигом облетела базар. Халиф прибыл на сук[75] ас-Сарай, старейший базар Багдада, чтобы лично выбрать себе несколько дынь, до которых был весьма охоч. Это дело он не доверял даже опытным придворным-дегустаторам, доставлявшим продукты на поварню дворца. Может, потому, что большая персидская дыня, если она прибывала целой и невредимой, стоила… семьсот серебряных дирхемов!

Впрочем, скорее всего халифу просто захотелось немного размяться и вспомнить молодость. В юные годы, будучи принцем, он старался подражать халифу Харуну ар-Рашиду – переодевался в одежду купца, торговца или простого горожанина и навещал Медный сук, находившийся на другом берегу Тигра. В те времена здесь работало более трехсот мастерских, объединенных в своего рода гильдию – со своими правилами, законами и традициями. Принц любил стук молотков, ему нравился запах припоев и грубые манеры ремесленников.

Народу пришлось долго и терпеливо ждать, пока повелитель Багдада поторгуется и выберет себе любимое лакомство. А он не торопился. Восточные базары имели свои неписаные правила. С купцом обязательно нужно было поздороваться и поинтересоваться, как поживают домашние, откуда товар и каков урожай. Считалось, что покупатель сбивает цену, расположив к себе продавца неспешной беседой. Никогда нельзя было соглашаться на первую цену, но и сбавлять ее нужно было так, чтобы не обидеть и не унизить продавца. Эти правила касались даже самого халифа.

Но вот снова взревели карнаи и процессия пошла обратно, по направлению к дворцу халифа, – в том же порядке, что и прежде. Авар и Хасан лишь проводили взглядами визиря Абд аль-Кадира. Так смотрят голодные волки на ускользающую добычу. Увы, вряд ли им сейчас удастся добраться до сахиба аль-кашфа. А если бы и добрались, то тут им и пришел бы конец на копьях стражи.

И наконец, грянул знаменитый багдадский базар! Скрип повозок, рев верблюдов, крики ослов, ржание коней, людской гомон, истошные вопли зазывал и купцов, причитания нищего дервиша, звон монет, отсчитываемых за купленный товар…А какие запахи витают над сук ас-Сараем! Терпкий аромат дорогих пряностей из Аравии и Индокитая, непередаваемо вкусный запах готовящегося плова и дымок от древесного угля, благоухание восточных благовоний, а уж цветы, произрастающие в городских садах, – розы, нарциссы, белые маки, фиалки, жасмин, а также мята – и вовсе кружили голову своим разнообразием тончайших запахов.

Авар и Хасан бродили среди рядов, раскрыв рот. Все-таки, юноши были провинциалами, и многие чудесные товары, представленные торговцами со всего Востока и Запада, они видели впервые. Что касается Хасана, то он был очарован книжными лавками. Их было великое множество, и книги предлагались на любой вкус и на любую тяжесть кошелька с монетами. Судя по разговорам покупателей, домашние библиотеки имели многие жители Багдада, а у некоторых собирание мудрых книг превратилось в настоящую страсть.

Но все их передвижения были подчинены одной цели – дойти до палатки человека, тайного исмаилита и верного поклонника шейха аль-Джабаля, который снабдит их специально сработанными для хашишинов клинками. Дело в том, что халиф запретил своим подданным (кроме стражи) и гостям Багдада носить в городе любое оружие, за исключением небольшого – практически столового – ножа с лезвием строго определенной длины, односторонней заточки и с затупленным концом. И все это для того, чтобы шпионам халифа легче было найти наемных убийц Старца Горы. Благодаря слухам, часто распускаемым самим ас-Синаном, жителям благословенного Багдада (а значит, и халифу) казалось, что город наводнен хашишинами, от которых нет спасения. Поэтому такие предосторожности не казались лишними.

Купленное на базаре оружие – сабли, мечи, боевые топоры, кинжалы и прочее – можно было перевозить по городу только в плотных тюках, перевязанных особым способом и опечатанных мухтасибом.

Юноши добрались туда, куда нужно – в ряды оружейников – только к обеду. Все это время фидаины не только глазели на разложенные для продажи товары, но и незаметно наблюдали, не идут ли вслед за ними шпионы халифа. Но видно, маскировка хашишинов оказалась идеальной для Сук ас-Сарая, потому что таких бедолаг, как они, здесь было полным-полно.

Когда Авар и Хасан увидели оружие, развешанное в палатках, у них загорелись глаза. Чего здесь только не было! Сабли из Кермана, Сираха, Исфахана и Герата, ценившиеся очень высоко, лучшие в мире дамасские клинки из Хорасана, доспехи из Самарканда, которые не могли пробить ни копье, ни стрела, знаменитейшие арабские мечи «ганифитиши», название которых произошли от имени мастера Альганаф бен-Каиса, прочные кольчатые панцири из Солука, что в Йемене…

Глаза у юношей разбежались. Оба понимали толк в хорошем оружии, поэтому Хасан все-таки не удержался и взял в руку одну из сабель, чтобы попробовать, как она отбалансирована. Оружие словно само прыгнуло ему в руку, и фидаин сделал несколько молниеносных фехтовальных движений. У купца, стоявшего за прилавком, округлились глаза от удивления. Запретить бедному юноше в худом халате подержать в руках дорогой клинок, по неписаным правилам торговли, было невозможно, но торговец оружием даже не мог предположить, что этот полунищий дехканин так хорошо орудует саблей. А уж в таких делах купчина был знатоком, не один год водил караваны из Хорасана и Хинда, славившегося красивой отделкой клинков.

–  Если хочешь купить эту саблю, – сказал восхищенный купец, – я без торговли отдам ее за полцены. Уж не воевал ли ты под началом блистательного Салах ад-Дина, храни его Аллах?

–  Нет, спасибо, я не буду покупать, – смутился Хасан. – Спасибо, господин…

–  За что? – удивился купец.

Но юноши уже затерялись в толпе. Купец с недоумением посмотрел им вслед, но долго размышлять над поведением странных молодых людей ему не дали покупатели – возле палатки с оружием редко бывало пусто. Но если купчина отнесся к этому эпизоду достаточно безразлично, – мало ли кого можно встретить в базарной толчее – то неприметный человечек с маленькими мышиными глазками в видавшем виды халате мигом оживился и пошел вслед за Аваром и Хасаном.

Это был шпион халифа, один из подчиненных сахиба аль-кашф. Настоящего имени шпиона не знал никто: начальству это было не нужно по причине полной ничтожности субъекта, а те, кто с ним общался, знали его под прозвищем «Джарир» – то есть «верблюжий поводок».

Говорили, будто он получил это прозвище, работая погонщиком верблюдов у одного купца. Однажды Джарир не удержался и обворовал своего богатого благодетеля, за что его бросили в зиндан[76]. Оттуда бывшего погонщика вытащил сам Абд аль-Кадир. У него был нюх на хороших работников. И он не ошибся – вскоре Джарир, преисполненный благодарности к своему избавителю от тюремных мук, стал лучшим в недостойной профессии доносчика и соглядатая.

Он находил нарушителей закона там, где никто их и не думал искать. У него на преступников был нюх. Вот и сегодня Джарира словно что-то потянуло в оружейные ряды. Он не стал изображать из себя знатока клинков, а старался выглядеть одним из множества зевак, которые от нечего делать слонялись по Сук ас-Сараю, прицениваясь, но ничего не приобретая, – только путались под ногами добропорядочных покупателей. Конечно же, среди этих бездельников были и воры, но с ними Джарир предпочитал не связываться – хлопот много, а платят за них копейки. То ли дело словить негодяя, который порочит доброе имя пресветлого халифа, наводя на него напраслину. Тут уж полагалась большая премия и новый халат. У Джарира уже скопилось больше десятка красивых халатов, но он предпочитал тот, который был на нем – шпион считал его удачливым.

Двое бедных юношей привлекли внимание Джарира сразу. Несмотря на ветхие халаты в их сильных, гибких фигурах была какая-то тигриная стать, совсем не присущая простым дехканам, которые обычно подгибали плечи, стараясь выглядеть как можно незаметней – чтобы не привлечь внимание какого-нибудь начальника. Уж они-то знали, что от начальства добра не жди. А еще их сделала согбенными каждодневная работа на каменистом поле с кетменем[77] в руках – от зари до зари.

Когда Джарир увидел, как один из юношей обращается с саблей, у него екнуло под ложечкой. Сам он не держал в руках никакого оружия, кроме ножа, но ему довелось несколько раз наблюдать, как упражняются телохранители халифа. Это были великие мастера своего дела, но бедный юноша, по виду горец, судя по его сноровке, мог бы разделать любого из них как барана. Это было выше понимания шпиона, но он сообразил, что напал на след каких-то очень важных преступников, надевших на себя личины дехкан.

«Может, кликнуть стражу?» – обеспокоенно думал Джарир, следуя за юношами. Он вполне обоснованно считал, что ему с ними не справиться, даже если он крикнет «Именем халифа, следуйте за мной!». В таких случаях простолюдины начинали униженно просить, чтобы их отпустили, потому как они ни в чем не виноваты, но вся история обычно заканчивалась на пороге зиндана, куда стража приводила бедолагу. Пытались сбежать только воры, но Джарир был очень быстр и ловок, поэтому уйти от него удавалось немногим.

Кликнуть – не кликнуть… Джарир лихорадочно соображал. Если позвать стражников, не узнав, кто эти двое и зачем они прибыли в Багдад, то плакала его премия. Все вершки попадут в кошельки страже, а ему достанутся лишь корешки – милостивое похлопывание по плечу длани всесильного Абд аль-Кадира.

Джарир решил следить дальше. По тому, как юноши себя держали, шпион понял, что они кого-то ищут. Это уже становилось интересным… У двух горцев-дехкан есть в Багдаде знакомые! Притом из купеческого сословия. Что это именно так, Джарир вскоре убедился, когда юноши остановились возле палатки, где торговали ножами и кинжалами разных форм и размеров. Здесь были представлены клинки на самый изысканный вкус: «чистый дамаск» из хиндской литой узорчатой стали, и «сварной дамаск» или булат – изготовленный ковкой. «Сварной дамаск» немного уступал хиндскому в твердости, однако узоры на нем были гораздо разнообразней и богаче. К тому же он был дешевле, нежели изделия из стали, которую привозили купцы Хинда.

Но юноши не стали покупать дорогие ножи из «дамаска». Они приобрели нож с затупленным концом из плохонькой стали. Зачем было тащиться на другой конец базара, чтобы купить такую никчемную вещь?! Тем более что молодые люди миновали по пути минимум двадцать палаток, где торговали точно такими же ножами. Шпион и вовсе насторожился. Он подобрался поближе к палатке купца, возле которой остановились юноши, – торговля шла там и впрямь серьезная; ведь у дехкан всегда туго с деньгами – и напряг слух.

Ничего особенного – обычный разговор продавца с покупателем. И все равно Джарир услышал какие-то странные нотки в речи купца. Немного послушав разговор, он убедился, что торговля идет только для виду. Не было в словах купца страстного желания, которое присуще всем продавцам на багдадском базаре, – сорвать с покупателя лишний дирхем. Ни юноши, ни купец вроде не сказали ничего предосудительного или такого, что могло показаться каким-либо тайным знаком, тем не менее Джарир понял, что они сговорились. Но о чем? Это была загадка. Шпион решил продолжить слежку.

Он не мог видеть, как остро блеснули глаза купца, когда Джарир, не отрывая взгляд от спин юношей, прошел мимо его палатки. Лицо купца вмиг стало хмурым и озабоченным; похоже, он узнал шпиона. Подозвав подростка-слугу, купец шепнул ему на ухо несколько слов, и тот ввинтился, как угорь, в людской поток.

Ничего не подозревающие Авар и Хасан продолжали играть свою роль, хотя и один, и другой считали это лишним. Тем не менее наказ даи аль-кирбаля был строгим и недвусмысленным: после посещения палатки Мухаммеда ибн Мусы аль-Хадрами (так звали купца) им надо еще какое-то время послоняться по базару, прицениваясь к товарам. Это было нужно, чтобы не навести на него шпионов халифа, вдруг они заподозрят в юношах фидаинов. Увы, никто не мог предположить, что на пути им встретится Джарир…

Мальчик догнал их, когда они перешли в ряды, где продавали благовония и различные лекарственные растения. На деревянных лотках был разложен товар, который в Европе ценился на вес золота. Кусочки натурального ладана желто-молочного цвета, рыжевато-коричневая мирра, очень дорогой серо-оранжевый росный ладан, смола «дьявольской травы», которая называлась «хинг»… Ее запах и вкус тошнотворны – гниющий чеснок и лук. Но после обжарки «хинга» в масле запах становился очень приятным, а сама смола имела много полезных свойств, поэтому применялась в медицине. Семена, засушенные травы, кусочки коры и смол, какие-то минералы, веточки и коренья… – трудно не растеряться среди этого пестрого изобилия. Ароматы плыли над рядами, кружа головы покупателей и вызывая у них разные фантазии.

Хасан услышал, как кто-то сказал сзади:

–  Не оборачивайтесь! Меня прислал купец Мухаммед. За вами идет шпион.

–  Я услышал, – тихо ответил Хасан. – Иди. Передай своему хозяину, что наша договоренность остается в силе. – Он сразу узнал голос слуги купца.

Ни Авар, ни Хасан даже не дернулись. Они по-прежнему с интересом рассматривали различные диковинки, привезенные торговцами из Хинда: желчь тигра, рога марала, мускус кабарги, рог носорога и еще много разных занимательных товаров, в назначении которых мог разобраться только лекарь или алхимик. Наконец выждав нужное время, они дружно развернулись и пошли к выходу из базара – быстро и без остановок.

На ходу они громко обсуждали свою главную проблему – где бы вкусно поесть, потому как их желудки уже начали бунтовать от голода. Сошлись во мнении, что лучше всего (и дешевле) пообедать на берегу Тигра, где рыбаки-торговцы продают рыбу мазгуф, приготовленную прямо на глазах покупателя.

Купив большую рыбину и две лепешки, они удалились в полуразваленное строение на самом берегу реки. Похоже, здесь когда-то был небольшой склад. Теперь его облюбовали бездомные коты и ласточки, гнездившиеся под остатками крыши. Шпион следовал за ними, как тень. Но теперь уже юноши заметили его и установили, что он один. Это обстоятельство успокоило их, и они с азартом накинулись на ароматное рыбье мясо, не забывая одним глазом приглядывать за шпионом, который залег в кустах рядом с развалинами, а другим наблюдать за интересным, невиданным зрелищем, – плавучей мельницей.

Кто придумал корабли-мельницы – неизвестно. Но они ходили по рекам уже с десятого века. Плавучие мельницы вставали на якорь около городов, опускали колеса в воду и намалывали до двухсот пятидесяти киккаров[78] муки в сутки. И сейчас один из таких кораблей стоял напротив того места, где юноши расположились на обед, занимаясь своим нужным и полезным делом. От берега и обратно сновали тяжело нагруженные лодки-машвы; они подвозили к мельнице зерно, и забирали кули с мукой.

Джарир успокоился – его подопечные были видны как на ладони, – и начал грызть урюк, сушеные плоды абрикосов с косточкой, которые всегда носил в кармане шаровар. Жители Багдада были уверены, что из трех видов сушеных абрикосов – кураги, кайсы и урюка – только последний обладает целебными свойствами. Первые два они считали обыкновенными сладостями. Народы Востока очень ценили урюк, считали его даром Аллаха и воспевали его в сказках и стихах. Жители Багдада были уверены, что урюк помогает от всех болезней и благодаря ему можно прожить сто и больше лет.

Рецепт был прост: каждое утро нужно выпивать настой дикого урюка, причем обязательно выращенного в горном районе. Джарир придерживался этого рецепта неукоснительно.

Он уже накопил достаточно много полновесных таньга и дирхемов и мечтал, что через год-два оставит службу и откроет доходную чайхану где-нибудь поблизости от оживленного места, чтобы зарабатывать не только на чае и лепешках, а еще и в качестве доносчика, которым его господин платил, не скупясь. Поэтому шпион, рассчитывая жить долго, и чтобы в полной мере насладиться всеми благами жизни, всегда жевал урюк. При этом ему казалось, что он наполняется энергией.

Джарир совсем расслабился и на какое-то мгновение выпустил из виду, что один из юношей исчез, растаял в воздухе, будто мгновенно стал одним из тех камней, что превратили развалины под сенью трех пальм в довольно живописное место. А когда он наконец сообразил, что дело неладно, позади раздался тихий, почти неслышный шорох и его голова оказалась будто в стальных тисках. Короткий рывок, хруст ломающихся позвонков, и душа несостоявшегося владельца чайханы улетела на свидание к Аллаху.

–  Ну как работа? – спросил Хасан, брезгливо вытирая руки пучком травы, словно он испачкал их о шпиона.

–  Здорово! – в восхищении ответил Авар, который пришел в заросли на зов товарища. – Я совершенно не слышал, как ты передвигался!

–  Я уже как-то говорил тебе, что меня прозвали Тенью. – Хасан довольно улыбнулся. – Когда сидишь в засаде, нельзя даже шевельнуться лишний раз, а этот идиот жевал урюк. Из-за этого он просто не мог меня услышать, хотя бесшумно пробираться через эти заросли – еще та задачка. Ладно, хватит разговоров. Нам пора убираться отсюда.

–  Что будем делать с этим?.. – Авар кивком головы указал на неподвижное тело шпиона.

–  Ты думаешь, я привел нас сюда, к этим развалинам, только для того, чтобы мы могли покушать, отдохнуть в тени и заодно определить, сколько шпионов идет за нами? В этом месте под берегом очень глубоко, и там есть омут. Вот мы туда его и бросим. Но прежде снимем одежду и аккуратно сложим на камни – словно он пошел купаться и нечаянно утонул. Даже если река вынесет его на берег, никто не определит, что он умер не от того, что захлебнулся, а совсем по другой причине, – ведь на теле нет никаких увечий.

Спустя какое-то время возле старых развалин воцарилось спокойствие и относительная тишина. Только слышно было, как негромко шлепают по воде большие колеса плавучей мельницы, и птичка в зарослях камыша тоскливо выводила свое бесконечное «Тиу-у… тиу-у… тиу-у…».

Глава 8

Золотая Винета

Прошло три года с тех пор, как Ярилко-Вилк стал учеником волхва Морава. До наречения новым именем он носил изрядно потрепанные рубаху и портки, сшитые из одежды деда Вощаты. Они служили ему оберегами; так у русов было заведено издревле. После того как он поселился в святилище Рода, волхв приодел его в новую рубашку, красиво расшитую красными и белыми нитками, и штаны из прочно заморского материала.

На них у пояса были нашиты различные обереги, чеканенные из тонкой меди, но их никто не видел, потому что русы носили рубаху навыпуск.

Теперь Вилка было не узнать. Он сильно подрос, раздался в плечах, но был худым и выглядел старше своего возраста. Простодушное, открытое лицо парня, на котором легко можно было прочесть все его мысли и желания, превратилось в бесстрастный и холодный лик. То, что он познал, обучаясь разным премудростям, не только состарило, но и наполнило его какой-то внутренней силой – внешне незаметной, но на самом деле страшной и разрушительной.

Сначала Морав сделал ему ритуальную татуировку – на левой части груда, напротив сердца, выколол большое изображение головы волка с хищно открытой пастью. Наколотые места волхв несколько раз протер соком каких-то ягод, и когда ранки от уколов поджили и Морав снял с татуировки повязку – кусок холстины, пропитанный целебной мазью, – оказалось, что подробно исполненный рисунок был темно-красного цвета.

А затем волхв дал Ярилке заповеди, которым он должен был следовать всю свою жизнь: уверуй в Рода и уверуешь в себя; относись с почтением к другим богам русов; чти память предков; никогда не бойся, ибо кто боится, умирает при жизни; относись к ближним так, как хочешь, чтобы они относились к тебе; не гневись на плохих людей – они сами себя накажут; не забывай обиженных и помогай им; относись с почтением к волхвам.

Кажется, все просто, но как же сложно было следовать этим заповедям! Когда Ярилко-Вилк появлялся в селении, многие относились к нему с почтением, хотя он еще не стал волхвом, но только не сын вождя Всегорд. Он тоже вырос и стал еще сильнее. И никогда не упускал случая покуражиться над Вилком. Временами эти «забавы» становились чересчур злыми, и все равно приходилось терпеть, хотя Ярилко мог покалечить, а то и убить Всегорда одним ударом.

Кто бы мог подумать, что Морав – превосходный боец!

Но его техника была совершенно иной, чем у Вощаты. Если дед налегал на силу и выносливость, то волхв использовал в поединках несколько иные принципы. Они заключались в молитвенном внушении. Сначала Вилк долго не мог понять, как достичь состояния, о котором рассказывал Морав. И только спустя год после начала обучения юноша однажды добился желаемого. И на какой-то миг оторопел – это было невероятно!

В тот день они тренировались с дедом. Волхв, как и обещал, регулярно отпускал Ярилку домой – в последний день недели, и Вощата уединялся с внуком на заветном островке. Там они могли и беседовать без лишних ушей и глаз, и совершенствовать боевые навыки Вилка. Юноша не рассказывал деду, чем он занимается у Морава, а тот и не спрашивал; все, что касалось жизни волхвов, было для русов табу.

На этот раз они дрались на мечах. По-настоящему, до первой крови. Это был последний этап обучения, а Вощата относился к воинскому делу очень серьезно, потому что от выучки и сноровки воя зависела его жизнь. Деда не смущало, что Ярилко будет волхвом; он знал, что в случае нападения данов служители Рода и других богов сражаются вместе с гриднями и со всем остальным людом. А меч не выбирает, кого разить – дружинника или волхва.

Несмотря на преклонные годы Вощата управлялся с мечом превосходно. Он будто молодел, когда раздавался звук удара стали о сталь. Конечно, целый день он не смог бы простоять в лаве, как прежде, но с утра и до обеда – запросто. Хорошо обученный воин умеет расслабляться даже на поле боя. Это всего лишь мгновения, но они помогают ему справиться с усталостью, когда оружие становится таким тяжелым, что его просто не поднять.

Дед и внук уже упражнялись битый час, и Ярилко все это время старался войти в то состояние, которое Морав называл «жива» – неимоверно быстрая концентрация всей энергии человека, всех его душевных и физических сил. И наконец получилось! Неожиданно все движения деда замедлились, а он сам начал передвигаться, как показалось юноше, с неимоверной скоростью. Какое-то время Вилк отражал удары меча Вощаты по инерции (практически не прикладывая особых усилий), потому что никак не мог прийти в себя от дикого изумления, а затем, сообразив, что с ним приключилось, он проигнорировал, казалось бы, неотразимый выпад деда, крутанулся по-особому и, оказавшись позади старика, приложил свой меч к его горлу и сказал:

–  Все, бою конец. Сдавайся, деда.

–  Ах ты, мать честная! – охнул Вощата. – Я такому приему тебя не учил. Это как же у тебя получилось?!

–  Нечаянно… – уклонился Ярилко от прямого ответа.

Морав наказал не говорить, чем они занимаются, никому, даже деду Вощате. При этом волхв пригрозил юному отроку разными карами, которые пошлет на него Род. И Вилк строго следовал этому наказу. Впрочем, Вощата не страдал излишним любопытством, а сверстники Ярилки и вовсе его начали побаиваться (за исключением сына вождя), поэтому доверительных бесед с ним не вели.

–  Нечаянно, говоришь? – Вощата криво улыбнулся. – Знаю, знаю, что теперь между нами стоит Морав. Поэтому твои уста для меня закрыты. Но на то воля богов… Похоже, Морав умеет не только раны лечить и заговаривать зубную боль, но и мечом орудовать не хуже, чем опытный и бывалый гридень.

Ярилко потупился. Ему нечего было ответить деду…

Конечно же, Морав учил Вилка не только умению концентрироваться в бою или во время лечения. (Правда, во втором случае это было несколько иное состояние, помогавшее при пользовании больных и увечных; в такие моменты в груди юноши, казалось, расцветал дивный цветок.) Он показывал ему разные травы, объяснял, как ими пользоваться, когда собирать и как сушить. Все эти знания Ярилке приходилось заучивать наизусть и повторять по многу раз, как и молитвы Роду.

Теперь Вилк понял, почему знахарки при полной луне отправляются на ночь в лес. Он не раз видел их тихий, незаметный исход из городища. Оказывается, полнолуние – лучшее время для сбора лекарственных трав и кореньев. В это время они обладают наибольшей силой.

Науки, которые преподавал Морав, были самыми разнообразными, а иногда и очень сложными, малопонятными. И только после многократный повторений одного и того же в голове Ярилки словно загорался свет, и он вдруг начинал понимать, как, оказывается, все легко и просто. Волхв учил, как можно одним и тем же ядом убить человека, а как вылечить. Учил «заговаривать» болезни и раны, показывал разные камни и объяснял, как они влияют на человека. Особенно много Морав уделяя внимания деревьям и воде.

Оказалось, что дуб – это дерево сильных мужчин, воинов. Если к нему прислониться, обнять ствол и прочитать молитву Роду, он даст человеку свою крепость и мощь. Сосна успокаивает, и человек, обратившийся к ней за помощью, забывает свои горести, а липа делает его счастливым. Калина бодрит, береза утешает женщин и детей, осина помогает при головных болях, черемуха вселяет в человеческие души надежду, желание любить и быть любимым…

Много чего познал за два года Ярилко-Вилк, потому что учеба продолжалась каждый день (за исключением воскресного), с раннего утра и до полуночи, при свете очага. На сон оставалось так мало времени, что ему иногда хотелось уснуть прямо на ходу. Но Морав был не только настойчивым, но и хитрым. Чтобы подбодрить ученика, он устраивал перерывы, которые иногда были более тяжелыми, чем заучивание молитв, заговоров и непонятных мыслительных упражнений, когда силой воли нужно было заставить воду изменить свой цвет или растопить снег без огня; это упражнение у Вилка никак не получалось.

Морав заставлял своего ученика ходить по бревну и лазать по деревьям. Но это было совсем не так, как в детстве, когда Ярилко играл со сверстниками. Сначала он ходил по бревну, которое находилось на уровне человеческого роста. Это было просто. Но затем бревно постепенно превратилось в жердь, едва выдерживающую тело юноши, и Морав закрепил его на порядочной высоте. Если оттуда упасть, то костей не соберешь. Но Вилк уже научился хорошо управлять своим телом и держать равновесие, и ко второму году исполнял это упражнениес лихостью; однажды он прошелся по жерди на руках, за что получил от Морава суровый выговор.

«Мне нужен живой и здоровый ученик, а не куча сломанных костей», – строго сказал волхв. Юноша виновато молчал, но при этом думал, что он с таким же успехом может свалиться с жерди, прохаживаясь по ней, как по тропинке.

А уж как приходилось изворачиваться при лазании по деревьям, про то лучше и не вспоминать. Ярилко был достаточно крупным, и это упражнение для него оказалось самым тяжелым. Ему приходилось перепрыгивать с ветки на ветку, словно белка (что очень опасно; попробуй определи на глаз, выдержит ли ветка тяжесть твоего тела), долго висеть на руках, взбираться на высокий окоренный ствол при помощи петли вокруг ствола или без нее, а также прыгать с большой высоты. Чтобы смягчить удар о землю, Вилк использовал деревья с густой кроной, которая могла спружинить и давала возможность схватиться за ветку. Кроме того, он научился делать «смягчающее» сальто.

В общем, когда заканчивался этот «перерыв» в учебе, Вилк просто горел желанием побыстрее усесться на мягкую медвежью шкуру и зубрить науки Морава до умопомрачения. Даже прыжки в воду с большой высоты не казались ему тяжелым испытанием, хотя они были не менее опасными, чем хождение по жердочке. Он прыгал и в высоту, через колючий кустарник, и в длину – через глубокий овраг или ловчую яму с забитыми в дно и заостренными кверху кольями.

А еще Морав учил разбираться в запахах. Для начала он давал Вилку выпить какое-то снадобье, обостряющее нюх, но уже спустя два месяца ученик мог и без него определить, что намешано в горшке, который приносил волхв. Ему не нужно было долго принюхиваться; жизнь среди дикой природы способствовала развитию обоняния. Он научился различать запахи почти как его тотемное животное, которое дало ему имя, – волк. Иногда, схоронившись вблизи тропинки, по которой ходили жители поселения, он по запаху определял, сколько их идет и кто именно.

К умению различать запахи вскоре добавился и изощренный слух. Сначала Вилк учился распознавать в многоголосом птичьем хоре условные сигналы Морава, который умел очень точно подражать голосам птиц. А затем начал понимать и «язык» насекомых. Если хор лягушек на болоте умолкал, значит, приближался враг; приложив ухо к земле, можно было на большом расстоянии услышать топот не только конницы, но даже одинокой лошади. А громкое жужжанье комаров над каким-нибудь местом в зарослях говорило о том, что там притаился человек.

По звуку камня, брошенного в яр, Ярилко довольно точно определял его глубину, по дыханию спящих людей он мог определить их количество, пол и возраст, по звону оружия определял его вид, а по свисту стрелы – расстояние до лучника.

Ярилко учился воспринимать мир шире, нежели обычные люди. Это было непросто. И не всегда получалось. Кроме того, что волхв учил его видеть в темноте, юноша постигал науку смотреть сквозь стены. Конечно, он не мог узнать, кто стоит за стеной или за ширмой, но вполне спокойно определял, зверь это или человек. А различать предметы в ночное время, даже при отсутствии луны и звезд, Ярилку с детства обучал дед Вощата. Это было знание, очень необходимое воину. Только юноша видел предметы почти бесцветными и немного зеленоватыми.

Мало того, Морав научил юношу сражаться вслепую, с повязкой на глазах, когда противника можно определить лишь по звукам, запаху и колебаниям воздуха. В такие моменты ему казалось, что все тело имеет глаза и уши, и главным было понять, что они видят и что слышат.

Волхв обучал его и езде на лошади. Несмотря на то, что Вилк очень хорошо показал себя, справившись с конем Рогволда, это был лишь момент невероятной удачи. Так прямо и заявил Морав, когда отвел его на пастбище, где находились конибога Световида[79]. Все они были белой масти. Отсюда каждые три года отбирался самый лучший жеребец, содержавшийся при храме бога; он находился на каменистом острове, где почти не росла трава. На этом жеребце Световид ездил на войну.

Это был новый храм; прежний, на острове Руян, куда приезжали паломники из всех славянских земель, двадцать лет назад сожгли даны. При этом они истребили всех волхвов-ведунов, хранителей народной памяти. Кроме того, разрушению подвергся храм Триглава в Щецине, святилища в Радигоще, Ретре и Волине. Где бы ни ступала нога воина-дана, везде горели избы и хижины славян, лилась кровь и осквернялись древние славянские святыни.

Пастухи выбрали Вилку жеребца не хуже, чем тот, которого подсунул ему вождь племени во время посвящения в гридни. Этот конь был непригоден для бога Световида – на нем с годами появилось несколько темных пятнышек. Он был объезжен, тем не менее усидеть на жеребце было непросто. Правда, белый красавец был оседлан – потник на спине и широкий прочный ремень, который его держал. Этот ремень очень пригодился Ярилке, когда он осваивал езду под брюхом коня или свесившись на один бок – чтобы ему не страшны были стрелы врагов.

Вилк научился вскакивать на мчащегося жеребца, на всем скаку падать с него, – правильно падать, чтобы не повредиться – а также перепрыгивать с лошади на лошадь. Для этой цели пастухи нашли довольно смирную кобылку, потому что такой трюк не умели исполнять даже самые лучшие гридни. Морав разрешил отрабатывать Вилку такие прыжки только потому, что юноша имел великолепную координацию движений и отменную гибкость. Что касается бесстрашия, то о нем даже не шло речи: волхв должен бояться лишь гнева богов…

Большие перемены в жизни Ярилки принес четвертый год его служению Роду. Именно служению, а не только учебе, потому как Морав готовил себе смену, а значит, юноша должен был исполнять все то, что делал он сам: молиться, приносить жертвы, ухаживать засвятилищем, а также исцелять больных и раненых. Конечно, все это Вилк делал под надзором волхва, но с каждым годом его «жива» становилась все сильнее и сильнее, и он не раз слышал за своей спиной во время врачевания одобрительное ворчание Морава. Вот только ворожба на дощечках с рунами[80] у него пока не получалась.

Волхвы были разные. Ведуны и ведуньи предсказывали будущее и могли отвратить беду, вежливцы оберегали молодоженов от дурного глаза, кудесники «отводили беду» – разъясняли народу причины несчастий, выявляли тех злодеев, кои в них были повинны. Зелейщики лечили отварами трав и кореньев, кобники гадали по птичьему полету, участвовали в обрядах жертвоприношений, обаянники вступали в разговор с душами умерших и утешали их родственников, облакопрогонники не только предсказывали погоду, но и управляли ею; они также гадали по цвету и форме облаков; сновидцы растолковывали сны.

Особо почитаемы были кощунники. Они распевал на празднествах старинные предания и сказания – кощуны. Волхвы-охранители изготовляли различные амулеты-обереги и изображения богов; были и волхвы-кузнецы. Каждая река и гора, каждый лес и перелесок имели своих божеств, а их хранители находились не только в святилищах – капищах, но и при всяком освященном древе или источнике. Они жили в маленьких хижинах и питались остатками жертвоприношений божествам. Особо чтимые волхвы руководили обрядами древнего богослужения, приносили жертвы от имени всего народа, составляли календари, знали черты и резы[81], хранили в памяти историю племен и старинные предания.

Морав как раз и был особо чтимым, главным волхвом. Под его началом было много других волхвов, рангом пониже. Вопрошая будущее, он бросал на землю три маленькие дощечки, у которых одна сторона была черная, а другая белая; если они ложились вверх белой стороной, то обещалось что-то хорошее, а черная сторона предвещала беду. Но так гадать могли все волхвы. А вот с рунами разговаривал только Морав.

На четвертый год пребывания Ярилки-Вилка в роли ученика главного волхва, летом, вождь племени Рогволд задумал женить своего сына и наследника Всегорда. Невесту ему подобрали богатую и знатную – дочь вождя соседнего племени. Ну, а коли намечалось такое событие, то нужно было и жениха приодеть в обновки, и всю родню, а главное – приготовить подарки. По такому случаю Рогволд снарядил две лодьи для поездки в славную Винету; только там можно было купить красивую и дорогую одежду, украшения и прочую свадебную надобность.

Возглавил поход, конечно же, жених, Всегорд. Кроме него пошли знатные, опытные гридни – мало ли что может случиться в пути: Бер, Волчило, Донарь, Яролад и другие. За Всегордом приглядывал его дядька Венелад, двоюродный брал Рогволда, который должен был в случае опасности помочь советом молодому предводителю, а то и взять командование на себя.

Но вот с волхвом дело не очень сладилось.

В племени хорошо знали, что лучше Морава никто неможет пользовать раненых. А ведь лодьи шли не на веселую прибрежную прогулку, и никто не мог дать гарантий, что по пути им не встретятся драккары данов. К сожалению, вождь был не в состоянии снарядить большой флот, потому что наступила страда и каждый мужчина в поселении был на счету. И, ко всему прочему Морав наотрез отказался плыть в Винету, где привечали всех – и язычников, и мусульман, и христиан. Но об этом знал лишь Ярилко – волхв был с ним откровенен. Он просто сказался больным, и Рогволду не осталось ничего другого, как просить Морава, чтобы тот порекомендовал ему для этой поездки хорошего врачевателя – все-таки отправлял в дальний поход сына, а не просто дружину.

Морав предложил Вилка. Вождь опешил: как так, ведь молодой ученик волхва еще мало что знает! Но Морав уверил его, что лучше кандидатуры не найти, а что касается знаний, то юноша может заткнуть за пояс многих кудесников и зелейщиков. На том и сошлись. А куда было вождю деваться? Поскрипел он зубами, поскрипел, – и дал согласие. А уж как Всегорд обозлился, можно было представить…

–  Не обращай на него внимания, – строго сказал Морав, прощаясь с Вилком. – Он просто глупец. Беда будет, если Всегорда выберут вождем племени. Но тебя это пока не касается. Ты должен увидеть иную жизнь, узнать много нового. Это будет полезно для русов. Вы пробудете в Винете не меньше недели, поэтому все примечай, прислушивайся, присматривайся и мотай на ус.

Дед Вощата, услышав о поездке, неожиданно прослезился.

–  Деда, что с тобой?! – бросился к нему Ярилко.

–  Чую я – ох, чую! – больше мы не свидимся.

–  Что ты такое говоришь?! Ты еще вон какой крепкий. Мы ведь будем в Винете недолго, всего лишь до следующей луны.

–  Я не о том… – Дед обнял юношу и крепко прижал к груди. – Мамка твоя была непростой женщиной – не только обавницей, но и ведуньей. Она еще до твоего рождения нагадала, что будет у нее сын и что наступит день, когда он покинет родные края и уедет на чужбину. Боюсь, что это время пришло. Душой чую! Тягостно мне…

«Жалко, что нельзя было взять с собой деда, – огорченно думал Вилк, работая веслом; волхв-лекарь исполнял обязанности гребца наряду с гриднями. – А кого попросишь? Венелад, может, и разрешил бы, а Всегорд вон какой важный, смотрит на меня, как на букашку. Вишь, уже корзно[82] на плечи накинул, примеряет…».

Всегорд шел на первой лодье. Он стоял на носу, подставляя лицо с жидкими юношескими усиками свежему ветру и жадно всматриваясь вдаль. Сын вождя словно специально снял войлочный колпак, чтобы подразнить Вилка своим чубом – прядью волос на бритой голове, знаком того, что он стал гриднем. Увы, Вилку такой чуб уже был не положен. Волхвы должны носить длинные волосы и бороды. Волосы у Ярилко были до плеч и густыми, словно пшеничные стебли на урожайной ниве, а вот борода и усы пока не росли, и юноша от этого страдал; ему хотелось выглядеть постарше.

* * *

До Винеты добрались без приключений. Море было спокойным, небо голубым, и недавно проконопаченные лодьи летели как на крыльях – словно чайки, которые сопровождали русов всю дорогу, потому что от берега решили далеко не отходить. Мало ли что; вдруг появятся даны, – а они обычно ходили хищной стаей, по пять-шесть судов, – и придется тогда спасаться на берегу. Но все обошлось, и наконец на горизонте, в лучах утреннего солнца, поднялась золотая Винета.

Она и впрямь была золотой. На крышах двух и трехэтажных домов богатых горожан сверкала позолоченная черепица, колонны из белого мрамора и алебастра украшали кирпичные фасады дивной красоты домов с окнами из цветного стекла, а улицы были вымощены плоскими, хорошо подогнанными каменными плитами. Мужчины в Винете носили отороченные дорогим мехом мантии и береты с длинными перьями, а шеи женщин, одетых в бархат и шелка, обвивали тяжелые золотые украшения с огромными драгоценными каменьями.

Русы ходили по улицам Винеты, раскрыв рты от изумления. Им казалось, что они попали в Ирий. Возле домов росли пышные сады, изобилующие фруктами, а в них находились красивые беседки, где девочки учились прясть на маленьких прялках… золотым веретеном! Случалось им видеть, как в беседках собирались веселые компании, которые пили вино из золотых кубков. Это было просто невероятно, потому как даже у Рогволда кубки были серебряными, а если в руки руса попадало золото, то его обычно прятали подальше, в основном закапывая в землю, чтобы оно не досталось данам в случае набега.

На улицах было много красивых девушек-венедок, но они не обращали никакого внимания на русов, хотя они и были видными мужами. Иноземцы в Винете не считались диковинкой. Город был наводнен варварами, греками, саксами, славянами из других племен – антами, склавинами. Моряков, купцов, ремесленников, просто путешественников ждал в Винете радушный прием. Рынки города полнились товарами, да такими, что русам даже видеть не приходилось. Сюда приезжали купцы из Персии, Армении, Багдада, Константинополя, которые привозили благовония, различные приправы, восточные ткани, дорогое оружие и украшения. Винета вместе с расположенными неподалеку торговыми славянскими городами Ральсвиком и Рериком были местом притяжения и для торгового люда из новгородских земель, и для купцов Киева.

Кораблей в гавани было много, из разных стран. Но суда венедов сильно отличались от других. Их делали из дуба, у них был высокий нос и корма, а дно плоское – чтобы они могли плавать и по рекам. Но главной особенностью кораблей Винеты было резное деревянное украшение на носу в виде головы коня с развевающейся гривой. Это был волшебный конь Световида. Он давал магическую силу кораблю, защищал его от злых духов и устрашал врагов. Боевые корабли венедов вмещали кроме команды до пятидесяти воинов и несколько коней.

Много странных судов стояло в порту Винеты. Свеи[83] парусами не пользовались, весла у них делались съемными, и их суда подходили к причалу любой оконечностью, потому что они не имели кормы, как таковой. У некоторых кораблей паруса были сделаны из тонко вычиненной кожи и крепились металлическими цепями. Только огромные нефы франков не могли войти в порт Винеты, потому что не проходили в шлюзы. Товары из них на берегу Алатырского моря перегружали в большие неповоротливые лодьи, предназначенные для перевозки грузов, и хранили в портовых складах.

Подплывая к Винете, русы видели огромные поля созревшей пшеницы. Раньше на этих местах были болота, но венеды осушили их, и теперь могли продавать излишки хлеба. Построенные плотины и заслоны ограничивали разливы Одры, поэтому урожаи всегда были высокими. Река являлась составной частью водного пути от европейского севера до стен Константинополя, она была кормилицей венедов. Они даже Алатырское море переименовали в Вендский залив.

Ярилке-Вилку делать было нечего, и у него образовалась уйма свободного времени. Что-либо купить в торговых рядах, откуда Всегорд не вылезал уже третий день, он не мог – не имел денег – поэтому с утра до вечера бродил по улицам Винеты, совершенно очарованный сказочным городом. Иногда ему казалось, что он просто спит и все это ему снится. В конце концов, на него начали обращать внимание. И то верно: высокий плечистый дылда, без оружия у пояса, что было совсем не характерно ни для жителей Винеты, ни для приезжих гостей, и с ошалевшими глазами, голубыми, как ясное летнее небо, – будто умом тронулся.

Когда Ярилко начал замечать на себе взгляды девушек и услышал, как они смеются, обсуждая его достоинства и внешний вид, он вспомнил от великого смущения, что в его кошельке хранятся несколько кусков алатырь-камня. Он добыл их из моря три года назад – до того как стал учеником Морава. Мало кто мог нырять в ледяную воду Вендского залива сразу после шторма, но только не Ярилко. Все русы знали, что штормовая волна выносит на берег много обломков ценного алатырь-камня, поэтому и женщины, и подростки, и дети упорно ждали на берегу, пока стихия не утихнет. А потом собирали эти дары водяных божеств.

Но Ярилке это было неинтересно. Самые ценные куски алатырь-камня лежали на дне, там, где было глубоко, и подросток смело бросался в волны, ныряя до тех пор, пока губы становились синими, а тело покрывалось пупырышками.

Он находил такие большие и красивые камни, что многие ему завидовали. Но почти все забирал вождь племени – в общую копилку; так было заведено. А Ярилке и Вощате доставались крохи. Однако и этого хватало, чтобы купить необходимые на зиму припасы, в основном дорогую соль и хлеб. Мясо они с дедом сами добывали, а заморские приправы им заменяли разные местные травки и коренья.

Вилк вдруг вспомнил слова деда: «Будешь в Винете, найди старого человека по имени Беловод, если он, конечно, еще жив. Передай ему от меня привет и этот камень. А еще спросишь Беловода, где можно продать остальные наши камни, чтобы за них дали настоящую цену, без обману. Купишь мне на торге добрых стрел и крючков для рыбной ловли. А если хватит денег, то неплохо бы и сеть прикупить…».

Долго искать не пришлось – в Винете многие знали Беловода. Первый же малец привел его к небольшому, но красивому домику, и, что удивительно, сложенному из бревен, – такие строения были в городе редкостью. В основном здания были кирпичными, а некоторые – более старые – сделаны из дикого камня. Ярилко дернул за цепочку и где-то в глубине строения раздался мелодичный звон (дергать за цепочку ему посоветовал мальчик).

Спустя какое-то время – Вилк уже подумал, что в доме никого нет – раздалось стариковское кряхтение, и хрипловатый голос спросил:

–  Кто там?

–  Ярилко… – У оробевшего юноши старое имя вырвалось само по себе.

–  Важный гость… – сказано было с насмешкой, будто юного руса могли видеть сквозь стены.

Дверь отворилась и на пороге встал еще крепкий старик, очень похожий на деда Вощату, если бы не «городская» – дорогая – одежда и не большой крест, видневшийся из-под шелковой рубахи в распахнутом вороте. Похоже, старик отдыхал после сытного обеда – время было полуденное.

–  Ну и кто ты? – осмотрев юношу с головы до ног, спросил старик.

–  Ярилко…

–  Это я уже слышал. Какого роду-племени будешь?

–  Внук я… деда Вощаты.

–  Вощаты?! – Старик изменился в лице. – Этого отступника от истинной веры?! Надо же, еще жив, оказывается…

–  Простите, что я вас побеспокоил… – К Вилку неожиданно вернулись выдержка и хладнокровие, которым он был обязан Мораву. – Всего вам доброго.

Он поклонился – слегка кивнул – и уже намеревался уйти, но тут старик окликнул его:

–  Постой! Какие мы гордые… Входи, коль стоишь на пороге. Негоже мне так с родственником обращаться.

Родственником? Насчет родственников дед ничего не говорил. Ярилко спросил:

–  Вы Беловод?

–  А то кто же… Заходи, не торчи под дверью, как столб. Вишь, какой вымахал. В нашем роду таких богатырей еще не было.

Юноша заколебался, но все-таки прошел внутрь дома, обставленного с немыслимой для русов роскошью. Здесь были и диванчики мягкие, и сарацинские ковры, и диковинные креслица с резными спинками, и шелковые занавеси на окнах, а в большой комнате, куда завел старик юного руса, горел камин – неожиданно подул холодный сырой ветер из севера и стало прохладно. В Вендском заливе иногда бывало, что и среди лета вместо дождя идет снег. Но непогода долго не держалась – обычно два-три дня.

–  Садись, – указал Беловод на диванчик. – Рассказывай.

–  А что рассказывать? – буркнул Ярилко.

–  То, что наказал Вощата.

–  Привет вам передавал…

–  Нужны мне его приветы… – Старик насупил брови.

–  И подарок. Вот… – Юноша достал из сумки, висевшей у пояса, большой кусок алатырь-камня, завернутый в кусок холстины.

–  Ну-ка, ну-ка… – оживился Беловод. – Вишь ты! – восхитился он, взяв камень в руки. – Какая красота! А что там внутри?

–  Стрекоза. Такие камни самые ценные.

–  Знаю, знаю… – Старик осторожно положил алатырь-камень на низенький столик с гнутыми резными ножками. – А ты, поди, голоден?

–  Нет! – резче, чем следовало, ответил юный рус.

–  Врать нехорошо. Тем более – старшим, да еще и родственникам. Пойдем, я накормлю тебя.

Больше отнекиваться Ярилко не стал. Его молодой организм и впрямь требовал чего-нибудь посущественней, чем тот харч, которым Рогволд снабдил гридней в дорогу. Поэтому он с большим удовольствием умял добрый кусок жареного мяса, запивая его пивом, и съел небольшую ковригу удивительно вкусного и мягкого хлеба. Про Винету всегда ходили слухи, что хлеб здесь совсем другой, нежели у остальных народов, населяющих берега Вендского залива – белый и вкусный. И его здесь так много, что им даже щели в стенах затыкают. Но последнее утверждение, похоже, было неправдой – какие щели могут быть в добротных кирпичных домах?

–  Наелся? А теперь рассказывай.

Сытный обед совсем расслабил юношу, и он, неожиданно для себя, поведал все, что знал, – и про деда, и про отца, и про мать. Заканчивая свое повествование, он осекся на последней фразе, глянув на Беловода, – глаза старика были полны влаги, и казалось, что он вот-вот заплачет.

–  Ты это… не обращай внимания… – Беловод быстро вышел, а когда вернулся, то глаза его уже были сухими, только лицо стало печальным и задумчивым.

–  Дед твой не говорил, что мы родные братья? – спросил Беловод.

–  Нет.

–  И почему он бежал из Винеты, тоже не рассказывал?

–  Не рассказывал…

–  Впрочем, это неважно… Прошли годы и все расставили по своим местам. Так решил Господь.

–  А все-таки, почему деда ушел из города? – решился Ярилко задать этот важный для него вопрос.

Беловод внимательно посмотрел на юношу, немного помолчал, а затем ответил:

–  В те далекие годы христиан в Винете убивали, как диких зверей. А мы приняли крещение и выросли в вере византийской. Приходилось жить в Винете и таиться. Однажды в пылу откровенности он начал убеждать своего лучшего друга-язычника, что наша вера – самая лучшая. Тот не ожидал, что Вощата – христианин, и между ними завязалась драка. Так уж вышло, что Вощата ударил его сильнее, чем следовало… Пришлось ему уходить из города – за убийство в Винете не платят виру[84], как в других землях. Око за око, зуб за зуб – таков закон. Он бежал, а на нашу семью обрушились большие беды. Отца и мать казнили, узнав на допросе, что они христиане, а меня, недоросля, отдали в чужую семью. Но веру свою я все равно сберег!

Потрясенный Вилк молчал. Ему нечего было сказать…

Когда они прощались, Беловод подарил Ярилке нож в простых кожаных ножнах.

–  Не гляди, что ножны небогаты, – сказал старик. – Посмотри на нож.

Юноша вынул клинок из ножен – и едва не ахнул. Он знал толк в оружии и понял, что держит в руках настоящий «дамаск». Ножи и мечи у русов из этой стали ценились едва не на вес серебра.

Покинув дом Беловода, Ярилко оглянулся. Старик стоял на пороге, горбясь, словно только сейчас вспомнил, сколько лет у него за плечами. А по морщинистой щеке медленно катилась крупная слезинка…

* * *

Русы пробыли в Винете больше недели. Так захотелось Всегорду, который стал как безумный от увиденной роскоши.

Он столько накупил разных вещей, что они едва поместились на двух лодьях. Тем временем в городе пошли тревожные слухи, что датский король Кнут VI пошел войной на герцога померанского Богуслава. Это значило, что Винете нужно готовиться к войне с жестокими данами и что скоро торговые корабли иноземных купцов уйдут из гавани и порт опустеет.

–  Мы должны немедленно убираться отсюда! – решительно заявил Венелад. – Иначе даны перекроют нам обратный путь.

–  Завтра! – отрезал Всегорд, и Венелад смирился; ссориться с преемником Рогволда ему было не с руки.

На следующий день отчалили ближе к полудню – Всегорд еще раз сбегал в торговые ряды. Венелад недовольно ворчал, а опытные гридни хмурились – похоже, придется ночевать на берегу, иначе ночью им предстояло из-за задержки пройти очень коварный участок, изобилующий подводными камнями и сильными течениями. Его и днем-то нелегко преодолеть, а что уж говорить о темном времени суток. Можно, конечно, взять мористей, но тогда они точно наткнутся на данов, морских разбойников, драккары которых гораздо быстрее тяжело нагруженных лодий русов.

Так все и вышло. Как гребцы не налегали на весла, а к самому опасному участку пути они добрались в аккурат на закате. Повздыхав от огорчения и почесав затылки, решили не рисковать и высадились на берег, где разожгли костры и приготовили немудреный ужин – мучную болтушку, заправленную остатками солонины. Долго возле костра рассиживаться не стали; решили двинуться в путь с первыми лучами солнца. Поставив ночную стражу, русы тут же уснули крепким сном, как обычно засыпают все воины в любой свободный от несения службы промежуток времени и неважно, когда – днем или ночью.

Только Вилк почему-то не мог уснуть. У него из головы не выходили Беловод и дед Вощата. Он вспоминал и разговор Морава с дедом, и то, что поведал ему родственник-христианин. Что это за вера такая? И почему дед Вощата так и не принял Рода? А уж это Ярилко знал точно – дед исполнял все обряды, только когда был на виду. Дома он никогда не читал молитвы Роду, а уж о жертвоприношениях и не заикался. Ярилко с детства был приучен держать язык за зубами, поэтому никто в поселении не знал о тайнах их семьи.

Неожиданно Вилк встрепенулся. Запах – чужой и резкий – шибанул в ноздри с такой силой, будто Всегорд заехал ему в нос, как это бывало в детстве. Оказалось, что короткая летняя ночь пролетела вместе с его мыслями совсем незаметно, и уже брезжил рассвет. Вилк сел и быстро нашел направление, откуда доносился чужой запах; так пахли кожаные доспехи и обувь гридней. А еще юноша почуял запах давно не мытых тел, от которого Вилка едва не вывернуло.

Враги! Они близко! Вилк глянул на ночную стражу и в досаде тихо ругнулся: Волчило и Донарь спали; первый – сидя, склонив голову на колени, а второй – прислонившись к дереву. «Как он только не упадет?» – мельком удивился Вилк и бросился к Венеладу.

–  На нас готовятся напасть! – сказал он ему на ухо.

–  А! Что? – подскочил Венелад. – Откуда?!

–  Тише! Вон с той стороны, – указал Ярилко.

–  Тебе что, приснилось? – спросил Венелад недоверчиво.

–  Я запах почуял!

–  Запах… Ишь ты – запах. Ладно, все равно уже пора вставать. Буди остальных. – Венелад быстро вооружился и растолкал ночных стражей. – Ужо вы у меня получите! – погрозил своим кулачищем.

–  Что за переполох? – спросил, потягиваясь, Волчило, гридень в годах.

Он держался более независимо, нежели молодой Донарь. Возможно, потому, что был Венеладу ровесником, и они не раз ходили вместе в морские походы.

–  Наш молодой ученик волхва унюхал врагов, – посмеиваясь, ответил Венелад.

–  И где они?

–  Вот и я хотел бы это знать.

–  Чему только учит его Морав… – недовольно пробурчал Волчило.

И в это время засвистели стрелы, послышались крики раненых, и на прибрежную поляну, где русы расположились на привал, выскочило с полсотни данов. Полусонные соплеменники Вилка начали отбиваться, но как-то бестолково, и вскоре четыре гридня пали. Растерявшийся Всегорд отмахивался от наседавших данов словно не мечом, а палкой. Только судьба хранила его от гибели. Он не мог не только командовать, но был не в состоянии даже подать голос.

Но тут в дело наконец включился Венелад.

–  К лесу! – закричал он. – Отходите к лесу! Сбейтесь в гурт! Всегорда в середину!

Гридни мигом сомкнули ряды и теперь полетели головы данов. Но врагов было слишком много, потому что подоспела еще одна ватага морских разбойников. Даны теснили русов, а до спасительной зелени лесного разлива оставалось не менее сотни шагов. Кажется, пустяк, можно быстро преодолеть это расстояние, но опытные гридни знали, что показывать врагам спину смерти подобно. Сразу же вдогонку полетят стрелы, которые гораздо быстрее любого из них. И щитом их уже не отразить, да и доспехи у русов были облегченные по случаю морского путешествия, прикрывали только грудь.

Вилк сражался вместе со всеми. Хотя слово «сражался» не очень подходило к действиям ученика волхва, ведь у него в руках был только посох. Правда, сделан он был из очень крепкого грушевого дерева и вдобавок обожжен на огне, но насмерть поразить им данов, облаченных в кольчуги, конечно же, невозможно. Посохом можно лишь оглушить противника, что Вилк и делал, благо был увертлив и быстр, и ни один вражеский меч не оставил на его теле даже царапины, хотя парень и не имел доспехов.

Неожиданно раздался рев, будто даны привели с собой какого-то дикого зверя. Они расступились, и русы увидели человека, обнаженного по пояс. Это он издавал звуки, похожие на звериный рык. Глаза его были бессмысленны, а на губах пузырилась пена. В каждой руке великан держал по мечу, а его налитые кровью глаза смотрели на русов так страшно, что даже бывалые воины почувствовали дрожь в коленках.

–  Берсерк… Берсерк… – послышались испуганные шепотки.

–  Мы пропали, – глухо сказал Венелад. – На нас спустили окаянного. Молитесь и держитесь, братцы, авось, кому-нибудь улыбнется судьбина, и он останется жив.

Все знали, что убить берсерка невозможно. Он нечувствителен к боли, а за его движениями невозможно уследить, так быстро берсерк орудует мечами.

Ярилко-Вилк вдруг почувствовал, как при виде берсерка внутри у него начинает созревать то состояние, которое Морав называл «живой». Казалось, что на всем берегу не осталось ни данов, ни руссов, а были только двое – он и этот страшный человек, впавший в неистовство.

–  Уходите, – глухо сказал Вилк, обращаясь к Венеладу. – Я их задержу.

–  В своем ли ты уме, отрок?! Берсерк изрубит тебя на куски. Надо держаться вместе… может, нам повезет.

–  Уходите! Я так решил!

И столько неведомой силы было в голосе юноши, что гридни не стали больше спорить.

–  А что, Венелад, может, он и прав… – раздались голоса.

–  Кому-то все равно нужно умирать первым… – поддержали своих товарищей и другие гридни.

Они не страшились смерти; гридни боялись умереть от руки берсерка. По поверьям, его оружие отнимало у человека не только жизнь, но и его бессмертную душу, и тогда воин не мог попасть в Ирий.

–  Иди и бейся… если сможешь, – наконец проронил и Венелад. – Да хранит тебя Род.

Похоже, даны опешили. Они ожидали чего угодно, но когда вперед выступил юнец с палкой в руках, у многих из них от изумления полезли глаза на лоб. Но берсерку было все равно, кто перед ним и чем вооружен; он жаждал крови. Издав еще один дикий вопль, в котором не было ничего человеческого, он ринулся на Вилка.

Все случилось как во время поединка с дедом Вощатой. Казалось, что движения берсерка сильно замедлились, и тем не менее, даже будучи в состоянии «живы», юноша увидел, что тот орудует мечами гораздо быстрее самого сноровистого гридня. Вилк уворачивался, парировал, казалось бы, неотразимые удары берсерка, бил и сам, но его удары для «окаянного» были как для взрослого мужа укол иголкой и только добавляли берсерку ярости. Но было удивительным уже одно то, что он так долго держится против воина, который считался непобедимым.

Даны смотрели на поединок, разинув рты от изумления; они даже забыли про остальных русов, которые наконец добрались до опушки леса и исчезали по одному в его спасительной глубине. Впрочем, это было неважно; данов больше интересовали набитые товарами лодьи, которые стояли в небольшой бухточке. Только Венелад, спрятавшись за толстой сосной, смотрел, как дерется Вилк, и удивлялся – такой схватки ему прежде никогда не приходилось видеть. Старый гридень был горд за юношу, который поддержал честь племени русов.

Но любой поединок когда-нибудь заканчивается – или победой, или поражением. Одна из яростных атак берсерка закончилась тем, что он выбил из рук Вилка посох. Даны радостно загоготали, предвкушая то, что должно случиться, но юноша думал иначе. Он вспомнил уроки деда Вощаты. Едва берсерк замахнулся мечом, чтобы располовинить руса, Вилк немного согнулся, скользнул к нему змеей и ударил кулаком в голую грудь дана, на которой болтались лишь какие-то амулеты, с такой страшной силой, что раздался треск ломающихся ребер, а изо рта у берсерка хлынула кровь. Это был удар Перуна. Многим данам даже почудилось, что где-то в вышине загремел гром.

Впрочем, может, так оно и было – с моря надвигалась черная грозовая туча.

На берегу на какое-то время воцарилась мертвая тишина. Но затем даны дружно загалдели и бросились на юношу, который времени не терял и подобрал оба меча мертвого берсерка. Он был «двуруким» и умел драться двумя клинками не хуже, чем одним.

–  Всем стоять! – взревел чей-то командный голос.

Вперед вышел высокий, крепкий дан в богато инкрустированном серебром и золотом шлеме с бычьими рогами. Шлем явно был уворован в одном из грабительских набегов на земли франков, а рога – знак высокого сана – прикрепили уже ремесленники-умельцы данов. Похоже, это был вождь морских разбойников.

–  Мне он нужен живым! – снова рявкнул ярл.

Вилк хорошо знал язык данов; это было первое, чему его начал учить Вощата. Знать язык врага – это уже половина победы. Тем более, если враг не подозревает об этом. Поэтому юноша даже глазом не моргнул, услышав последнюю фразу. Лишь подумал: «Попробуй, возьми меня…». Ему очень не хотелось умирать и он усиленно соображал, как вырваться из железного кольца – даны окружили со всех сторон. Но, похоже, это стало невозможно, и Вилк приготовился отдать свою жизнь как можно дороже. Юноша был рад, что помог своим соплеменникам избежать гибели, и только одна мысль сильно его огорчала: что он не сможет проститься с дедом Вощатой.

–  Сдавайся, рус! – обратился к нему на языке русов вождь данов.

Знание разных языков не было чем-то необычным на берегах Вендского залива. У всех племен были торговые отношения друг с другом, даже в военный период, а как продашь или купишь нужный товар по сходной цене, не понимая чужой речи? А уж язык русов знали даже франки, потому что славянские племена жили везде.

–  Нет, – коротко ответил юноша.

–  Тогда ты умрешь.

–  Попробуй меня убить.

Даны гневно заворчали, оскорбленные дерзкими словами юного руса. Они уже готовы были наброситься на Вилка, но опытный ярл перехитрил всех, в том числе и юношу. Он взмахнул рукой, и в тот же миг, брошенные опытными руками, в воздух взмыли сети, отяжеленные свинцовыми грузилами. Они пали на Вилка сверху, превратив его в кокон, и как он ни силился разрубить толстые нити, у него ничего не получилось. Даны набросились на юного руса гурьбой, повалили на землю, отобрали мечи и спеленали, как малое дитя.

–  Смерть ему! – закричало несколько человек. – Он убил Ульфа! Как мы теперь будем воевать без него!

–  Да, да! – поддержали другие. – Он заслуживает казни «кровавого орла»[85]!

–  Замолчите! – громыхнул вождь. – Этот юноша убил Ульфа голыми руками. Вы такое когда-нибудь видели? Кто может поручиться, что в него не вселился дух Одина[86]? А теперь следующий вопрос: у кого поднимется рука на избранника хозяина Вальхаллы[87]? Ну! Молчите?

Даны потупились. Видимо, этот ярл имел на них большое влияние. А буйные морские разбойники беспрекословно подчинялись не всем своим вождям.

Вскоре, подобрав убитых и раненых, даны вышли в море. К драккарам морских разбойников были привязаны лодьи русов. В одну из них бросили связанного по рукам и ногам Вилка. Даны уже забыли о погибших товарищах, пили вино и веселились; время скорби наступит позже. Они возвращались домой из удачного набега, и еще один довесок к богатой добыче был для них знаком особого благоволения богов. Надо же, почти дома, и такая удача. Даны наткнулись на лагерь русов совершенно случайно – они высадились на берег, чтобы тоже немного отдохнуть.

Когда драккары данов отошли далеко от берега, из леса вышел Венелад. Он осмотрелся и посвистел. Спустя какое-то время появились и остальные русы, которые прятались в зарослях. Они принесли много сухих дров и хвороста, сложили их в кучу, а сверху водрузили тела семерых товарищей, павших в бою. Вскоре запылал огромный костер, превращая погибших в пепел. После этого гридни, прочитав молитву Роду, справили немудреную тризну – допили пиво из кувшинов, не замеченных морскими разбойниками, а затем, поклонившись догорающему костру, по одному начали исчезать в лесной чащобе. Нужно было спешить – путь до родного поселения быль неблизким.

Русы приняли утрату лодий и вещей достаточно спокойно – все делается по велению богов. А если это так, то зачем переживать? Лишь Всегорд был взбешен: столько денег выброшено на ветер! Какие красивые и дорогие одежды отняли у него проклятые даны! Как играть свадьбу?! Лишь одно его утешало: Ярилко-Вилк теперь не будет ему помехой. Никогда. Подумав об этом, сын вождя злобно ухмыльнулся.

Последним место тризны покинул Венелад. Похоже, он что-то искал, потому что обошел весь берег. И нашел. Нагнувшись, старый гридень поднял грушевый посох Вилка. Скорбно вздохнув, Венелад прошептал: «Да поможет тебе Род, храбрый мальчик! Ты спас наши жизни…» и скрылся среди деревьев.

Посох ученика волхва он нес с таким видом, словно это была святыня.

Глава 9

Салах ад-Дин

Когда Творец всего сущего добрался до земель Востока, у него, наверное, остались лишь камни, немного семян, хурджин с песком и полупустой бурдюк с водой. Поэтому от щедрот Создателя Восток получил совсем немного зелени в предгорьях и по берегам рек, а также пустыни и редкие оазисы – клочки земли с пальмами и небольшими водяными источниками в виде озер или глубоких колодцев. Оазисы были в основном совсем крохотными, где можно лишь напоить верблюдов или лошадей и отдохнуть в тени одинокого дерева. Но случались и достаточно обширные зеленые заплаты на желтом рубище безбрежной пустыни.

В одном из таких оазисов предприимчивый Абу-Хурайра и обустроил караван-сарай, при котором была отличная чайхана. Несведущий человек может покрутить пальцем у виска и сказать: «Он что, с ума сошел?! Какая прибыль может быть в этом безлюдном месте?!». Но Абу-Хурайра вовсе не был глупцом. И что самое интересное – его караван-сарай и чайхана приносили прибыль едва не большую, нежели заведение всеми уважаемого Абдураззака, расположенное возле базара Сук ас-Сарай, что в Багдаде.

Дело в том, что оазис находился на весьма оживленном караванном пути. Почти каждый день, ближе к вечеру, слышался звон колокольчиков, подвешенных к верблюжьим шеям, и прокаленные насквозь солнцем пустыни погонщики верблюдов, охранники каравана и купец, хозяин больших тюков, закрепленных на спинах животных, становились гостями Абу-Хурайры. А что может быть приятней чашки ароматного чая после дальней дороги по раскаленной, как сковородка, пустыне и отдыха в тени пальм, когда тебе не угрожает опасность?

Конечно, цены у Абу-Хурайры кусались; они были гораздо выше, нежели у того же Абдураззака. Так ведь дорог плов к обеду. Воспоминаниями о дешевизне подобного рода заведений в Багдаде сыт не будешь. К тому же у Абу-Хурайры пища всегда была свежей, вкусно приготовленной, а уж как он заваривал чай, об этом можно было слагать стихи. Более вкусного чая не найдешь ни в Герате, ни в Багдаде, разве что в Дамаске, и то не в каждой чайхане.

Абу-Хурайра управлялся с делами не в одиночку. С ним проживали жена и четверо сыновей – крепких молодцев, которые могли постоять за себя. Но кто же тронет такого известного и уважаемого человека? Припасы ему доставляли те же караванщики на обратном пути, притом даром, так что Абу-Хурайру этот вопрос особо не беспокоил – он платил только за продукты. Чайханщик волновался лишь за своих кошек, которых у него насчитывалось не менее десятка. Они были какой-то особой, очень ценной, породы, и Абу-Хурайра ухаживал за ними как за маленькими детьми. Отсюда пошло и его прозвище – Абу-Хурайра означало «кошатник». Настоящего его имени никто не знал. Естественно, за исключением родни.

Но, как это ни удивительно, и караван, и чайхана Абу-Хурайры не пустовали даже в те дни, когда караваны не приходили. Народ собирался самый разный, не только путешественники. Нередко ароматным чаем Абу-Хурайры наслаждались типы с такими разбойными физиономиями, что любой почтенный человек немедленно бежал бы из чайханы без оглядки. Однако хозяин заведения как-то находил общий язык с этим отребьем, что не могло не вызвать подозрений. Но только у тех, кто часто гостил в его чайхане.

Когда в вечерние часы слышались звуки приближающегося каравана, подозрительные клиенты Абу-Хурайры мигом садились на коней и исчезали среди барханов. Нужно отметить, что лошади у них были первостатейные, несмотря на непрезентабельный вид их хозяев. Такие арабские скакуны стоили больших денег; приобрести их могли позволить себе только приближенные халифа, вельможи или богатые купцы. И сразу возникал вопрос: откуда деньги у людей, явно не принадлежащих к состоятельному сословию?

Возможно, разгадка этой тайны крылась в периодических исчезновениях небольших караванов, гостивших у Абу-Хурайры, но, как говорится, не пойман – не вор. Разве можно возводить напраслину на всеми уважаемого содержателя караван-сарая и чайханы, подозревая его в связях с разбойничьей шайкой? Обычно пропадали караваны, которые везли большие ценности, но кто виноват, что купец пожадничал и не обзавелся солидной охраной? Однако самым странным и пугающим было то, что бесследно исчезали не только товары, но и люди, сопровождавшие караван. Создавалось впечатление, что их сожрали дэвы – вместе с верблюдами и тюками.

В один из таких «неприбыльных» для Абу-Хурайры дней в его чайхане собралась достаточно пестрая компания. Все сидели под обширным навесом, от небольшого озера веяло прохладой, а широкие листья пальм умиротворяюще шелестели под легким ветерком, навевая приятные мысли и возвышенные чувства. Впрочем, это не касалось завсегдатаев чайханы с разбойными физиономиями; их насчитывалось человек пятнадцать. Похоже, они не очень придерживались законов ислама и вместо чая пробавлялись вином.

Как оно попало в чайхану Абу-Хурайры, можно было только догадываться – ведь кафиры сюда не заглядывали, а значит, спроса на спиртное, по идее, не должно быть. Тем не менее подозрительные личности пили вино да нахваливали его, нимало не стесняясь остальных клиентов чайханщика. Их насчитывалось чуть больше десятка. Судя по тому, что все они имели оружие, это были не дехкане.

Двое из них явно принадлежали к буйному братству наемников-джундов – покрытые шрамами лица, видавшее виды оружие, которым они были увешаны с головы до ног, и несколько высокомерное отношение к людям, не имевшим отношения к военному делу. Видно, джунды остались не у дел и теперь искали нового хозяина. Рядом с ними сидели три бедуина из Магриба. Их можно было легко узнать по головному убору, который обматывался так, что закрывал горло, шею, голову с ушами и даже рот. Тех, кто не носил такой головной убор, магрибцы называли «голоротыми», потому что рот у них считался нечистым местом на теле человека. У бедуинов из оружия были только длинные ножи и копья, и джунды поглядывали на них весьма скептически, потому что эта троица как-то ухитрялась есть плов и пить чай, практически не открывая лиц.

Кроме вышеперечисленных клиентов Абу-Хурайры в чайхане сидели четыре бербера с очень темными, почти черными лицами; судя по одежде и оружию, они вполне могли принадлежать к карагуламам – легкой кавалерии Салах ад-Дина. Видимо, их послали с каким-то заданием, а поскольку приближалась ночь, когда за каждым барханом мог таиться разбойник, они предпочли поужинать и отдохнуть в более безопасной обстановке. Похоже, торопиться им было незачем.

Побоище началось с одного из разбойных типов, который, перебрав спиртного, начал подкалывать бедуинов. Он выдавал разные скабрезные шутки, а его товарищи ржали, словно жеребцы. Что касается остальных клиентов Абу-Хурайры, то они посматривали на «шутника» с неодобрением, а кто-то из берберов тихо молвил: «За такие шутки у нас кишки наматывают на столб». Но его слова услышали только рядом сидящие товарищи. Уж какая муха укусила «шутника» и его дружков, неизвестно, но, видя, что бедуины совсем не реагируют на обидные слова, остальные разбойники тоже включились в травлю бедуинов, не выбирая выражений.

А затем случилось то, о чем потом долго вспоминал Абу-Хурайра – в основном с ужасом и тайным сожалением. Сверкнули три стальные молнии и у троих разбойников – или «ночных ястребов», как они называли себя – были перерезаны горла. Конечно же, среди них был и «шутник». И началось столпотворение! Все схватились за оружие, и в первую голову разбойники, но в бедуинов словно вселился злой дух. Их кинжалы разили с беспощадным неистовством. Разбойники пытались достать их саблями, но с тем же успехом они могли поразить пустынный вихрь. Магрибцы сражались в таком бешеном темпе и с такой быстротой орудовали кинжалами, что когда на земле оказалась почти половина разбойников, остальные дружно бросились врассыпную. Их никто не преследовал, и вскоре топот копыт коней «ночных ястребов» затих вдали.

На некоторое время в чайхане воцарилась мертвая тишина, которую нарушил один из наемников:

–  Неплохо… Очень даже неплохо. – В его голосе звучало уважение. – И куда путь держат столь великолепные бойцы? Если, это, конечно, не секрет.

–  От добрых людей у нас нет секретов, – ответил один из магрибцев, вытирая нож об одежду поверженного разбойника. – Мы едем к великому Салах ад-Дину, чтобы воевать против неверных.

–  Тогда нам по пути, – сказал джунда.

–  И нам тоже, – вмешались в разговор и берберы. – Мы направляемся в лагерь повелителя, так что можем показать вам туда кратчайший путь.

–  Здорово! – просияли наемники. – А то мы уже совсем поиздержались в поисках войска повелителя правоверных.

–  Тогда у нас есть предложение отправиться прямо сейчас.

–  Почему? – удивился джунда, убеленный сединами.

–  Те, кого воины из Магриба направили на путь истинный, – тут в голосе бербера прозвучала насмешка, – явно разбойники. Боюсь, что вскоре они вернутся сюда с целым отрядом. И тогда всем нам несдобровать.

–  Разумно, – сказал наемник и встал. – В путь, так в путь. Наши лошади уже отдохнули и поели, да и мы в полном порядке. Вы тоже с нами? – спросил он бедуинов.

–  Да, – коротко ответил один из них. – Это тебе, чайханщик, – бросил он на коврик несколько дирхемов. – Похоронишь этих псов, чтобы вони не было.

Старший из наемников коротко улыбнулся и с одобрением кивнул головой…

* * *

Лагерь Салах ад-Дина напоминал хозяйство пчеловода. Большой квадрат на ровной местности, окопанный глубоким рвом, был заполнен шатрами-ульями, между которыми деловито сновали воины-пчелы самых разных национальностей и эмиры – командиры отрядов. Перед шатрами дымились многочисленные костры, на которых готовился вечерний плов, слышался стук кузнечных молотков – это в походной кузнице ковали лошадей. Где-то звучала зурна[88], которой подыгрывали на бубнах, недовольно ревели ослы – они получали корм в последнюю очередь, тихо ржали и фыркали лошади – наверное, разговаривали на своем лошадином языке, а уже выставленная ночная стража по периметру лагеря перекликалась: «Смотри-и! Слу-ушай!». Кроме пешей стражи в дозор отправились и конные отряды, но они вели себя тихо и передвигались скрытно – чтобы не пропустить появление врага.

Египетский султан Салах ад-Дин в задумчивости сидел на невысокой походной тахте и размышлял; в его огромном шатре, расшитом золотыми нитями, не было никого, если не считать телохранителей-мамлюков[89]. Но они были неподвижны и безгласны – как изваяния. Их можно было за людей не считать.

Салах ад-Дин размышлял и вспоминал. Четыре года назад ему удалось захватить Тиверию, Акру, Аскелон и другие города; воины их гарнизонов, почти без исключений, попали в плен или погибли при Хаттине. Остался только Тир. К сожалению, очень не вовремя прибыл морем маркграф Конрад Монферратский с отрядом крестоносцев, обеспечив таким образом городу надежный гарнизон. Натиск правоверных на Тир был отбит.

Тогда султан осадил Иерусалим. Оборону города возглавил барон Ибелин. Однако ему не хватало ни защитников, ни продовольствия. Гарнизон, поначалу отвергнув относительно великодушные предложения Салах ад-Дина, в конце концов, был вынужден сдаться. В октябре 1187 года султан вступил в Священный город, который почти сто лет пребывал в руках христиан, и провел ритуал его очищения, проявив великодушие к жителям Иерусалима. Горожан он отпустил на все четыре стороны при условии, что они внесут за себя соответствующий выкуп. Многим выкупиться не удалось, и они были обращены в рабство. Таким образом Салах ад-Дином была захвачена вся Палестина.

И только Тир остался в руках христиан. В том, что он пренебрег взятием этой крепости до наступления зимы, заключался его самый грубый стратегический просчет. Масихины[90] сохранили за собой мощный оплот, и в июне 1189 года оставшаяся армия крестоносцев во главе с Ги де Лузиньяном и Конрадом Монферратским напала на Акру. Им удалось отогнать армию султана, шедшую на выручку осажденным. Он не имел флота, что позволило христианам дождаться подкреплений и оправиться от поражений, которые они потерпели на суше.

И вот море вновь сделалось судоходным, небо стало ясным и пришло время прибытия подкрепления для обеих армий, чтобы они могли продолжать войну. Первым к султану присоединился Илм ад-Дин Сулейман Ибн Жандар, эмир на службе у ал-Малика аз-Захира. Это был старик, покрывший себя громкой славой, прославившийся мудростью своих советов и отвагой, которую он проявил во множестве сражений. Султан был очень высокого мнения об этом предводителе, одном из его старых соратников. Следующим прибыл Мужадд ад-Дин, повелитель Баальбека, а за ним – Бадр ад-Дин, правитель Дамаска.

Одно за другим прибывали мусульманские войска из разных частей страны. Крестоносцы, со своей стороны, использовали любую возможность, чтобы дать знать Салах ад-Дину, что вскоре к ним прибудет король Франции. Этот монарх занимал очень высокое положение среди франков; он требовал, чтобы его почитали самые могущественные из их правителей. По приезде короля крестоносцы должны были перейти под его руку, и все были готовы признать его верховенство. Наконец прибыл и король Франции с шестью кораблями, груженными провизией и лошадьми.

Салах ад-Дин шевельнулся и пробормотал «Иншалла…» – так хочет Аллах. Возможно, с Акрой придется распрощаться. Тем более, если к франкам прибудет новое подкрепление. Город оказался в отчаянном положении.

После прибытия короля Франции крестоносцы установили мощные баллисты и усилили натиск на город, пытаясь засыпать рвы. Доходит до того, что христиане заваливали ров трупами лошадей и даже бросали в него тела своих мертвецов. Осажденные разделились на четыре группы. Первая спускалась в ров, чтобы разрубать на части трупы сброшенных в него животных – дабы их было легче уносить; второе подразделение сбрасывало трупы в море; третье постоянно обстреливало врага из луков, защищая первые два подразделения и обеспечивая им возможность справляться со своей задачей; четвертая группа занималась баллистами и защищала стены.

Гарнизон Акры был настолько измучен напряженной работой и усталостью, что одолевал султана бесконечными жалобами. В самом деле, ему доставалось больше, чем какому-либо другому воинскому подразделению, и здесь не спасало никакое мужество. И все же гарнизон держался с великим терпением, а Аллах, с теми, кто умеет терпеть.

Полог шатра шевельнулся и раздался голос эмира Сейфеддина Абу Бакра, родного брата Салах ад-Дина:

–  Повелитель, у меня новости…

–  Входи, – разрешил султан.

Абу Бакр был отличным полководцем, но также признанным хитрецом и искусным интриганом. Он командовал подразделением, которое занималось разведкой.

–  Я вижу, – сказал султан, – у тебя есть новости и хорошие, и плохие.

–  Именно так, повелитель… – Абу Бакр поклонился. – Аллах видит, твоя проницательность выше человеческих возможностей.

Салах ад-Дин поморщился. В последнее время брат из кожи вон лез, лишь бы ему угодить. При этом постоянно льстил и унижался, что совсем негоже столь известному и уважаемому воину. Ведь Абу Бакру не откажешь ни в храбрости, ни в других воинских достоинствах. Салах ад-Дин понимал, почему его брат заискивает перед ним – он хочет получить в свое управление Аль-Джазиру[91]. Это лакомый кусок. А претендентов на него много. Султан уже про себя решил этот вопрос в пользу брата, ибо тот и впрямь был достоин такой награды, но до поры до времени не объявлял свой указ.

–  Будет тебе упражняться в гибкости спины, – недовольно проворчал Салах ад-Дин. – Садись напротив и рассказывай все по порядку. Но сначала давай хорошие новости. Потому что пока ничего хорошего у нас не происходит.

–  Все верно, о мой великий брат, – мрачно ответил Абу Бакр. – Пришло новое письмо из осажденного города от наместника, эмира Баха ад-Дина Каракуша.

–  Я же просил начать с хороших новостей! Мне надоели его постоянные жалобы. Мы стараемся изо всех сил, чтобы помочь осажденным!

–  Нет, письмо иного рода – от всех военачальников, воинов и жителей города. Вот оно… – Абу Бакр протянул султану мятый кусочек пергамента.

–  Прочитай сам, – сказал Салах ад-Дин.

–  «Мы поклялись умереть вместе; мы будем сражаться, пока не умрем, и не сдадим город до тех пор, пока живы. Вы, со своей стороны, должны сделать все, чтобы связать силы врага и не дать ему атаковать нас. Поскольку мы исполнены решимости, то не унизимся перед врагом и не покажем себя трусами. Мы приняли свое решение». – Абу Бакр поднял глаза на султана и увидел, что у того посветлело лицо.

–  Субханаху ва тала![92]– воскликнул Салах ад-Дин. – Наконец я услышал слова, которые достойны всяческого восхваления. Мужество и стойкость – вот что нужно защитникам Акры. А мы со своей стороны постараемсяпомочь им и будем бить франков, где только возможно.

–  Это не все. Король Франции привез с собой белого сокола – очень крупного и редкостной породы. Мне никогда не доводилось видеть подобного красавца. Король очень его любил. Но два дня назад сокол вспорхнул с его руки и улетел, и как франки его ни призывали, он не возвратился, а полетел дальше и опустился на стену Акры. Наши люди поймали сокола, и передели тебе в дар.

–  Отличная новость! – Салах ад-Дин с удовлетворением огладил бороду. – Это доброе знамение.

–  Показать сокола?

–  Позже, позже… Рассказывай дальше.

–  Франки предложили тысячу динаров в качестве выкупа за птицу…

–  Мы назовем сокола Удачей. А удача не продается.

Абу Бакр улыбнулся и одобрительно закивал.

–  Нам все-таки удалось доставить в Акру продовольствие, – сказал эмир, с удовлетворением щурясь – как кот на солнышке. – Немного, но все же…

–  Каким образом? – живо заинтересовался Салах-ад-Дин.

–  Мы захватили судно франков, погрузили на него мясо, жир, четыреста мешков зерна, а также стрелы и нефть и посадили на него свою команду. Несколько десятков наших моряков и воинов, все родом из Бейрута, переделись как франки, побрили бороды, повесили на мачты кресты и для вида разместили на палубе свиней. Судно приблизились к городу, спокойно проходя между вражескими кораблями. Но их все-таки остановили и сказали: «Вы же идете в Акру!». Изобразив удивление, наши матросы спросили: «Неужели вы еще не взяли город?». Франки, – они изрядно угостились вином – уверенные, что имеют дело со своими, ответили: «Нет». «Что ж, – сказали наши, – тогда мы причалим у лагеря, но за нами идет еще одно судно. Его нужно скорее остановить, чтобы оно случаем не вошло в гавань города». Моряки из Бейрута, по счастью, заметили, что за ними следует франкский корабль. Вражеские суда тотчас направились к нему, тогда как наши на всех парусах устремились к Акре, где их встретили с криками радости, поскольку в городе, как все мы знаем, царит голод.

–  Эти храбрецы достойны высокой награды!

–  Несомненно, повелитель. А еще в очередной раз отличились франки-перебежчики. Они взяли на абордаж несколько судов крестоносцев, груз которых состоял из слитков серебра и серебряных изделий. Кроме богатой добычи они захватили и много пленников.

–  Их тоже нужно поощрить. – Султан коварно улыбнулся. – И относиться к ним как к равным. Когда сторожевые псы одного хозяина грызутся между собой, волкам легче воровать овец. Пусть их предводители завтра придут ко мне.

–  Слушаюсь и повинуюсь…

К Салах ад-Дину бежали многие франки, которых голод вынудил покинуть лагерь крестоносцев. Они сказали султану: «Если ты дашь нам корабли, мы будем защищать тебя с моря, а добычу поделим поровну между нами и мусульманами». Султан дал им барку и еще несколько судов помельче. Абу Бакр и другие эмиры были не в восхищении от этого решения султана; они думали, что франки, получив суда, просто сбегут на родину. Однако Салах ад-Дин оказался прав – перебежчики добросовестно выполняли уговор и уже принесли немало пользы войску султана.

–  А теперь давай о плохом, – сказал Салах ад-Дин, видя, как лицо Абу Бакра помрачнело. – Насколько я понимаю, халва и шербет в твоих речах закончились.

–  Ты прав. Почти… Ночью мои удальцы снова пробрались в лагерь франков и умыкнули оттуда двух рыцарей. Мы сможем обменять их на наших знатных пленников.

–  Твое сообщение о лазутчиках – это обыденность. По-моему, ты просто тянешь время. Не томи, говори, что там у тебя.

Действительно, последняя хорошая новость была рутинной. Лазутчики Абу Бакра постоянно проникали в лагерь франков и похищали их добро. Кроме того, они захватывали и пленников – безо всякого шума. Прокравшись в шатер рыцаря или какого-нибудь оруженосца и приставив ему кинжал к горлу, они будили его и знаками показывали, что стоит тому подать голос, как он будет немедленно убит. Затем выводили бедолагу за пределы лагеря и вели в расположение армии султана. Пленник не осмеливался и рта раскрыть. Подобные вылазки в стан неприятеля совершались много раз.

–  Пожалуй, самая плохая новость на сегодня, это то, что большой корабль, на борту которого находились военные машины, оружие, продовольствие и отряд воинов из Бейрута, снаряженный по твоему приказу, – чтобы прорвать блокаду и войти в гавань Акры – захвачен франками. На борту находилось шестьсот пятьдесят воинов… – Абу Бакр тяжело вздохнул. – Галеры, которых, как мне доложили, было до сорока, окружили корабль, и начался отчаянный бой. Провидению было угодно, чтобы ветер стих. Экипаж нашего судна не мог справиться с превосходящими вражескими силами. Видя, что поражение неизбежно, капитан Якуб ал-Хальби, уроженец Алеппо, отважный и опытный воин, сказал: «Именем Аллаха! Мы умрем достойной смертью, и они не получат ничего, что находится на этом корабле!», – и сделал пробоины в бортах корабля. Все, что находилось на борту, не досталось врагу – пошло ко дну. Спаслись лишь несколько матросов, которые все это и рассказали. Такая же судьба постигла и эмира Джамала ад-Дина Мухаммада ибн Арказа. Его судно с припасами для наших войск окружили корабли франков, матросы прыгнули в воду, ища спасения, но эмир продолжал сражаться. Франки пообещали ему пощаду, и Джамал ад-Дин сказал, что сдастся лишь их предводителю. Франки, эти трижды глупцы, ему поверили. К Джамал ад-Дину подошел капитан вражеского судна и обнял его, считая, что эмир уже его пленник. Тогда Джамал ад-Дин с силой обхватил франка руками и прыгнул с ним в море. Они утонули оба, сопровождая друг друга на пути в рай или ад они.

–  Иншалла… – Салах ад-Дин скорбно склонил голову.

–  И еще одно плохое известие, – сказал эмир. – В Багдаде убит сахиб аль-кашф Абд аль-Кадир, наш верный слуга, который немало нам помог в изобличении вражеских лазутчиков.

–  Невероятно! Абд аль-Кадир отличался осторожностью, и его практически нельзя было застать врасплох. Кто его убил?

–  Неизвестно. Но «почерк» знакомый…

–  Неужели снова хашишины ас-Синана?!

–  Похоже на то. В письме, которое мы получили от нашего человека в Багдаде, нет подробностей, но то, что убийц не нашли, наводит на определенные размышления. Они исчезли бесследно.

–  Но у нас ведь существует договор со Старцем Горы!

–  Ты забыл про второго шейха аль-Джабаля, который сидит в Аламуте. Возможно, Абд аль-Кадир каким-то образом перешел Мохаммеду дорогу. Непонятно…

Салах ад-Дин не раз подвергался нападениям ассасинов, но впоследствии заключил с Рашид ад-Дином ас-Синаном мир и даже иногда пользовался его услугами для достижения своих целей. Неужели все началось по новой – ас-Синан опять заключил договор с франками и начнет посылать наемных убийц к верным сподвижникам султана? В прошлом хашишийиа убили множество правителей, вельмож и видных деятелей. Поздней осенью 1121 года был зарезан главнокомандующий халифов Фатимидов Афдаль ад-Дин, по вине которого был лишен халифского престола и погиб Низар, законный имам низаритов. Кроме него, впоследствии были убиты восемь государей, из них три халифа, шесть визирей, семь военачальников, пять вали – наместников областей, пять раисов-градоначальников, шесть муфтиев и около десятка казиев – судей. И это еще неполный перечень злодеяний хашишийиа.

–  Я думаю, повелитель, нужно усилить охрану, – четко выговаривая каждое слово, сказал Абу Бакр. – Боюсь, что хашишийиа опять вышли на тропу войны с нами. Неровен час…

–  Мне моих мамлюков вполне достаточно! – отрезал Салах ад-Дин. – И потом, не думаю, что хашишийиа осмелятся проникнуть в воинский лагерь. Тем более – в мой шатер, который охраняется, словно сокровищница. – Тут он поморщился; большую охрану, которую он считал излишней, потребовали для султана его сыновья – ал-Малик ал-Афдал и ал-Малик ал-Азиз. Салах ад-Дин не стал с ними препираться, чтобы не уронить свое достоинство, потому как знал, что сыновья характером пошли в него и в споре все равно не уступят.

На этом отчет Абу Бакра закончился, потому что в шатер Салах ад-Дина вбежал командующий мамлюками-телохранителями и меченосец султана эмир Тугрил, пал ниц и возопил:

–  Светлейший повелитель, меч Аллаха, позволь молвить слово!

Султан поморщился – голос у Тугрила был таким, что от его команд на поле боя лошади садились на задние ноги.

–  Говори, – разрешил Салах ад-Дин. – Только потише.

–  В лагерь франков прибыл король Англии!

Новость была из тех, после которых наступает оглушительная тишина. Все молчали. Салах ад-Дину уже донесли, что Ричард Плантагенет воюет на Кипре, и он молил Аллаха, чтобы тот подольше там задержался. Правитель Англии славился разумом и большим военным опытом, великим бесстрашием и неутолимым тщеславием. Это был очень опасный враг. Значит, Кипр в руках у франков… Скверная новость. Теперь у крестоносцев не будет проблем со снабжением провизией. А значит, Акра может пасть, притом в ближайшее время.

–  Продолжай, – наконец сказал султан.

–  С королем прибыло большое количество галер, полных воинов, оружия и продовольствия. Это случилось вчера вечером, и всю ночь в лагере франков горели большие костры и факелы, а воины неверных веселились. Наши люди, которые знают язык франков, подобрались к их лагерю поближе и подслушали, что вскоре должны прибыть и другие суда, числом не менее полусотни.

–  Иншалла… – стараясь выглядеть спокойным, сказал Салах ад-Дин. – Не будем прежде времени рвать волосы на голове, словно наемные плакальщицы. Я полагаюсь на милость Аллаха и его защиту. Нам нужно много воинов, гораздо больше, чем сейчас, поэтому мы объявим джихад[93]. Поднимись и сядь, – приказал он Тугрилу. – Будем думать…

–  Есть еще кое-что, повелитель, – сказал командир мамлюков. – Это очень важно…

–  Я слушаю.

Тугрил наклонился, чтобы приблизиться к султану, и заговорил очень тихо, почти шепотом, словно опасался, что его могут подслушать…

Тем временем лагерь сарацин жил своей жизнью. У тех, кто постоянно в походах, кто каждый день воюет, иногда случаются и передышки. Сегодня было воскресенье, четырнадцатый день месяца жумада[94], и Салах ад-Дин решил дать своим воинам отдых, благо и франки не испытывали большого желании вести боевые действия – теперь понятно, по какой причине.

В лагере султана не только шатры были пестрыми, но и состав его армии. Легкие конные лучники-шуджаны, адат – сарацинское ополчение, джунды, лучники-харфуши, копейщики-карагуламы, джариды – арабо-тюркские конники, тяжелая конница мамлюков – абтал, лучники-мамлюки, аширы – сирийские воины, суданские лучники, тяжелая пехота – табардарийя… Все говорили на разных языках, но как-то умудрялись понимать друг друга. Может, потому, что в те времена восточные языки не имели больших различий.

Среди этого многоголосия и многолюдья нашлось место и трем бедуинам из Магриба. Их зачислили в отряд карагуламов – по протекции гонцов, которые наблюдали схватку в чайхане Абу-Хурайры. Им выделили места в одном из шатрови дали по плошке плова, в котором мяса не было и в помине. Магрибцы, которые пока не были знакомы со своими товарищами по оружию, скромно уселись в сторонке и принялись за еду.

На них никто не обращал внимания.

Чего нельзя было сказать про бедуинов. Их острые глаза подмечали малейшие детали быта армии султана. В особенности их интересовал шатер Салах ад-Дина. Он был окружен плотным кольцом мамлюков, но, похоже, многочисленность стражи самим мамлюкам казалась чем-то вроде надежной крепостной стены, поэтому службу свою они несли спустя рукава. Одни жевали насвай[95], другие ловили мух, третьи созерцали вечернее небо, а четвертые с тоской думали, зачем они торчат без дела под шатром султана, когда можно было в этот воскресный день весело провести время с друзьями. Они никак не могли взять в толк – кто осмелится пробраться в хорошо защищенный лагерь, чтобы пробиться в его центр, где стоял шахтер султана (что совершенно невозможно), и напасть на их повелителя?

Видимо, эта безмятежность мамлюков очень понравилась магрибцам, потому что впервые за все время путешествия от оазиса с чайханой до местности, где находилась армия Салах ад-Дина, их лица посветлели, и в фигурах исчезла постоянная напряженность, будто каждый из них ждал какого-то подвоха или удара ножом из-за угла.

Ночь, как это обычно бывает на Востоке, упала на землю внезапно. Еще совсем недавно можно было свободно различать лица товарищей, а теперь даже руки своей не видно. Засуетились подносчики дров из феллахов, и костры запылали жарче, взметнули к черному небу снопы искр, которые, как известно детям, затем превращаются в звезды. Правда, не все, а только те искорки, которых отправили на небеса чистосердечные и добрые детские пожелания.

Постепенно лагерь засыпал. Лишь ночная стража удвоила бдительность и ее крики стали звучать чаще. Вскоре почти все уснули, благо дневная жара уступила место приятной прохладе, и только в шатре султана все еще горели свечи из пчелиного воска. Это было новшество, подсмотренное у франков. До нашествия крестоносцев на Востоке были в ходу медные лампы, заправленные земляным маслом, которые сильно чадили.

Никто не заметил, как от шатров, где почивали карагуламы, отделились три темные фигуры, мгновенно растворившиеся в ночи. Кое-где еще догорали костры, и неяркий свет угольев мог быть опасен для тех, кто крался во мраке, но троица, беззвучно передвигающаяся среди изрядно захламленного лагеря, обходила такие места стороной.

Это были бедуины-магрибцы. Они крались к шатру Салах ад-Дина. Мамлюки, которые должны были смениться в полночь, совсем расслабились в ожидании смены, и бедуины приблизились к своей цели почти вплотную. Они зашли с задней стороны шатра, где и вовсе царил сонный час: один мамлюк откровенно спал, опершись на копье, а второй подремывал; иногда он вскидывался, стараясь сбросить с себя сонную одурь, но это у него не очень получалось.

Две темные фигуры, которых, казалось, породила сама ночь, выросла перед мамлюками, словно из-под земли. Тот, который спал, ушел к Аллаху, даже не поняв, что с ним случилось, а второй все же увидел ночных призраков и попытался крикнуть, но железные пальцы тисками сжали ему горло, и всепоглощающая, последняя в жизни боль пронзила его тело как удар молнии – нож магрибинца попал точно в сердце.

Тела мамлюков тут же исчезли в темноте – магрибцы оттащили их подальше от шатра султана и уложили так, будто они уснули. А затем бедуины вернулись обратно, и один из них начал осторожно, по ниточке, резать ткань шатра острым, как бритва, ножом, чтобы сделать отверстие, через которое может пролезть человек.

Они рассчитали все точно. Салах ад-Дин в шатре был один, не считая двух мамлюков-телохранителей. Он сидел спиной к магрибцам и что-то писал. Мамлюки стояли позади повелителя, по-прежнему изображая статуи; до них от места разреза было примерно три шага. У входа в шатер стояли две медные курильницы, дым которых отгонял различных насекомых, и слышен был сладковато-терпкий запах териака[96].

Бедуины один за другим проскользнули внутрь шатра и на какое-то мгновение замерли, не веря в свою удачу. А затем, выхватив кинжалы, они вихрем бросились вперед.

Мамлюки под ударами двух магрибцев пали мгновенно. Им не помогли даже высокие кольчужные воротники. Но третий, самый опытный, нацелившийся на самого Салах ад-Дина, едва увернулся от удара саблей, которой его жертва вдруг отмахнулась из положения сидя. Притом так точно и мастерски исполненного, что голова убийцы едва не слетела с плеч. Магрибец сумел остаться в живых лишь благодаря великолепной реакции, вовремя отпрянув в сторону.

Султан мгновенно вскочил на ноги и вскричал:

–  Стрелки! Одного оставить в живых!

Полог, прикрывающий походное ложе Салах ал-Дина, раздвинулся, и раздалось зловещее пение тетив. Два магрибца упали рядом со своими жертвами, а третьему, который на какое-то мгновение растерялся, – он не мог поверить, что все это происходит не во сне, а наяву, – султан, приставив саблю к горлу, приказал:

–  Брось кинжал! Сдавайся, пес! Иначе умрешь!

У магрибца вообще голова пошла кругом – это был не Салах ад-Дин! Совершенно другой человек, переодетый в одежду султана. Их обманули, обвели вокруг пальца, как младенцев! Какой позор!

–  Аллах и честь! – истерически выкрикнул магрибец и в тот же миг недрогнувшей рукой вогнал кинжал себе в сердце.

–  Кус эммек! – не сдержавшись, грязно выругался Тугрил: это он изображал султана. – Как я мог так опростоволоситься?! Нужно было приготовить сеть.

–  Ты все правильно сделал, мой верный Тугрил, – сказал Салах ад-Дин, который слез со своего ложа, где прятался вместе с двумя стрелками-мамлюками.

Султан был одет в доспехи и в руках держал меч.

–  Выкинуть их за пределы лагеря! – приказал Салах ад-Дин старшему из мамлюков, которые толпой ввалились в шатер султана. – Псам и грифам на поживу. А своих товарищей, погибших на посту, похороните с воинскими почестями.

Он не мог сказать мамлюкам, что телохранителей не предупредили о задумке Тугрила. Иначе весь замысел мог пойти насмарку. Как заставишь человека в полном спокойствии ждать верную смерть, притом неизвестно откуда, когда и в какое время? Мамлюки обязательно заволновались бы, и убийцы могли заподозрить неладное. Попробуй потом докажи, что они пришли в лагерь Салах ад-Дина с недобрыми намерениями. А оскорблять подозрением, возможно, честных воинов не разрешил сам султан. Не предупредил Тугрил и стражу, охранявшую шатер – из тех же соображений.

Пришлось прибегнуть к переодеванию, хотя Салах ад-Дина уговорить пойти на такой трюк было сложно из-за гордости султана. Хорошо, помог в этом деле Абу Бакр, который сразу понял, что бедуины из Магриба очень опасны. Тем более что его люди опросили четверых берберов-карагуламов, которые рассказали о схватке в чайхане Абу-Хурайры. Так мастерски орудовать кинжалами могли очень немногие, в том числе и хашишины. Тугрил был уверен, что магрибцы долго в лагере не задержатся – опасно. Ведь для многих не секрет, что Абу Бакр всем новобранцам устраивает проверку: кто он, откуда, какого рода-племени, зачем прибыл в войска и прочее. Писец ответы записывал, а затем все перепроверялось.

Абу Бакр и его люди тоже здорово помогли. Они следили за передвижениями магрибцев по лагерю, а когда те убили часовых, в шатре повелителя правоверных тихо звякнул колокольчик – предупредительный сигнал для султана, Тугрила и мамлюков-лучников. Шнур от колокольчика протянули в соседний шатер, где наготове сидели отборные бойцы, чтобы прийти на помощь Салах ад-Дину. Но они не понадобились.

Когда из шатра убрали тела наемных убийц и мамлюков и заменили пропитанные кровью ковры на новые, султан собрал на совет близкий круг – своих сыновей, ал-Малик ал-Афдала и ал-Малик ал-Азиза, братьев Абу Бакра и Шахиншаха, а также двух эмиров из родственников, командующих отрядами, – ал-Малика ал-Музаффара Таки ад-Дина и Наср ад-Дина Мухаммада.

–  Нам брошен вызов, – тяжело глядя на собравшихся, сказал Салах ад-Дин. – Хашишийиа, это собаки, снова перебежали на сторону франков. Ибо только им нужна моя смерть.

Это понятно без долгих размышлений. Нам не удалось узнать, кто их послал, – Мохаммед или ас-Синан – но это неважно.

Их крепости – эти осиные гнезда – нужно уничтожить! – Заметив, что Абу Бакр хочет что-то сказать, султан опередил его: – Да, да, брат мой, ты прав – мы пока не в состоянии это сделать. Все наши силы брошены на то, чтобы отстоять Акру, а затем сбросить неверных в море. Но примерно наказать зарвавшихся хашишийиа мы можем!

–  Я думаю, это проделки ас-Синана, – веско сказал Шахиншах. – В отличие от безвольного Мохаммеда, он обладает большими возможностями и постоянно интригует. К тому же, Магриб, откуда пришли эти псы, находится под его рукой.

–  И мы склоняемся к этой же мысли, – ответил за себя и за брата ал-Малик ал-Азиз.

–  Что ж, тогда решено. Вы со своими отрядами, – сказал султан, обращаясь к эмирам, – отправитесь в горную Сирию и разрушите несколько крепостей ас-Синана. Низаритов в плен не брать! Вырезать всех под корень. Даю сроку вам месяц. После этого возвращайтесь. Да ниспошлет вам Аллах удачу!

И Салах ад-Дин сделал жест, понятный эмирам. Они встали и, кланяясь, попятились к выходу – султану нельзя было показывать спину. Салах ад-Дин не очень любил этот обычай, ему казалось, что такое чинопочитание унижает его верных военачальников, но статус султана обязывал исполнять предписания дворцового этикета. За этим следил специальный визирь, который в свое время по вечерам долго и нудно растолковывал новоиспеченному султану все тонкости дипломатии и придворных правил, которые были куда как сложнее военных стратагем[97].

–  А теперь давайте обсудим неприятную новость, – сказал Салах ад-Дин, когда эмиры покинули шатер. – На помощь войскам, осаждающим Акру, прибыл король Англии…

После этих слов в шатре воцарилась тишина. Казалось, что все военачальники на какое-то время стали похожими на новых мамлюков-телохранителей, по-прежнему торчавших позади султана как два каменных изваяния. Только снаружи доносилась грызня бродячих псов за пределами лагеря, которым достались остатки армейского ужина, да раздавались приглушенные расстоянием крики ночной стражи: «Слу-ушай!.. Смотри-и!..».

Глава 10

Слуги Азраила

Авар и Хасан наслаждались заслуженным отдыхом. Они находились все в том же лагере под началом даи аль-кирбаля Хусейна, но жизнь их изменилась чудесным образом. Теперь им выделили отдельную комнату на втором этаже, в которой было большое окно, две мягких тахты, а также кувшин и тазик для омовений. Кроме того, их и кормить начали по-другому. Теперь они питались почти как даи аль-кирбаль – в принципе, скудно, однако еда была вкусной и питательной, в ней присутствовало мясо, а на десерт всегда подавали свежие фрукты и виноград. Но тренировки не прекращались ни на день – это был закондля хашишинов, оказавшихся в лагере-крепости. Правда, для них были сделаны послабления; они лишь поддерживали свои физические кондиции, не надрываясь, как остальные фидаины.

Юноши стали рафиками, одним прыжком перескочив иерархическую ступень ласиков – «примкнувших». Практически, они присоединились к отряду младших офицеров армии наемных убийц, высоко ценимых исполнителей воли Старца Горы, наиболее опытных и удачливых хашишинов, которые называли себя «слугами Малейкятааль-Маута» или по-другому – Азраила – ангела смерти. Они удостоились милостей ас-Синана (а юноши ни в коей мере не думали, что все это предоставил им Хусейн) благодаря чрезвычайно успешно выполненному заданию в Багдаде. Их «работа» была оценена высшим баллом.

Казалось, что подобраться к таинственному и грозному сахибу аль-кашф Абд аль-Кадиру совершенно невозможно. Даже если положить свои жизни, что, конечно же, не входило в планы ни Авара, ни Хасана. Его везде окружала такая сильная стража и так плотно, что приблизиться к Абд аль-Кадиру не представлялось возможным. Ко всему прочему, в людных местах он появлялся очень редко, не более двух раз в неделю; видимо, что-то чуял, а поэтому осторожничал.

И все же слабое место в его обороне они нашли. Хотя, на первый взгляд, оно совсем не казалось слабым. Раз в неделю грозный сахиб аль-кашф посещал баню – хамам. В Багдаде было много бань, но эта, в самом центре, была предназначена для багдадской знати. Обычно Абд аль-Кадир выбирал такой день (или час), когда она пустовала, и прибывал к ней с эскортом, которому мог бы позавидовать и халиф. Все улицы и переулки вокруг бани были наводнены шпионами сахиба аль-кашфа, везде стояла стража, а ворота в хамам запирались на ключ, который цеплял себе на шею эмир, первый помощник Абд аль-Кадира. Другого же входа в баню не существовало. А пробиться сквозь толстые стены хамама можно было лишь с помощью тарана.

В бане Абд аль-Кадир не только наслаждался горячим паром и плаванием в бассейне, но еще пользовался услугами цирюльника и массажистов. Кроме того, у всесильного сахиба аль-кашфа побаливала спина и в хамаме его врачевали не только массажем, но и различными мазями на растительной основе.

Главный багдадский хамам внешне был очень красивым сооружением. Это было большое каменное здание с изящными воротами, внутри которого находилось нескольких просторных залов с бассейнами, арками и куполами. Если в других банях существовали «мужские» и «женские» дни, то этот хамам обслуживал только мужчин и только багдадскую знать. Стены хамама облицевали красивой изразцовой плиткой, в куполе проделали оконца с цветными стеклами, пол и скамьи возле стен были мраморными (так же, как и стол с подогревом для массажа), а вода в бассейне менялась каждый день.

Фидаины не поленились и, пользуясь разгильдяйством уборщиков, ночью забрались в хамам, дабы все увидеть своими глазами и убедиться, что проникнуть в него и где-нибудь затаиться невозможно. Хотя бы потому, что перед приездом Абд аль-Кадира его стража осматривала каждый уголок в хамаме. Они знали это заранее, но все равно проникли в здание и обследовали его очень тщательно. Скорее всего ими двигало юношеское тщеславие, а не здравый расчет. Просто Авар и Хасан хотели убедиться в своих возможностях.

Они прошли весь хамам, начиная с раздевалки. Обычно купальщикам здесь выдавали полотенца на голову и на талию, а также обувь с толстой подошвой из коры пробкового дуба, так как пол был очень горячим из-за находящихся под ним котлов. За раздевалкой находился просторный зал – самое большое помещение бани. В зале стояли скамьи для отдыха, здесь велись обыденные беседы и важные переговоры, а также подавался чай. Затем они направились в парилку, самое жаркое помещение бани. И наконец юноши добрались до бассейна, который был без воды, и два оборванца тщательно драили щетками его облицованные голубовато-белым мрамором стенки и пол. Юноши были в отчаянии – они нигде не заметили ни единого потаенного места, где можно было спрятаться в ожидании Абд аль-Кадира.

–  Мы не можем возвратиться, не выполнив задание, – уныло сказал Авар, сидя на берегу Тигра и наблюдая, как водовозы наполняют большие бочки с помощью черпаков на длинной ручке. – Нам придется или позволить страже Абд аль-Кадира убить себя, или… – Он вдруг умолк.

–  Или бежать куда глаза глядят, – жестко закончил Хасан фразу Авара.

Авар внимательно посмотрел на товарища, но промолчал и отвел взгляд в сторону. Хасан не переставал его удивлять. Ведь продолжением его фразы, которая начиналась со слова «или», должно быть следующее «…покончить жизнь самоубийством», потому что фидаин, не выполнивший задание, просто обязан был умереть. Тем не менее Хасан сказал настоящую ересь – конечно, с точки зрения хашишинов, и в особенности шейха аль-Джабаля.

–  Если ты думаешь, что нас найдут, – продолжил Хасан, не дождавшись, что ответит Абу-Авар, – то глубоко заблуждаешься. Мир большой, гораздо больше и Масйафа, и наших гор, и даже всего Магриба.

–  От себя не спрячешься… – буркнул Авар – лишь бы сказать хоть что-то.

–  И это верно, – согласился Хасан. – Но представь, что мы две капли воды, которые плывут по реке. И вон тот водовоз зачерпнул нас своим черпаком и вылил в бочку. Как нас отыскать? В реке нас уже нет, а в полной бочке все перемешалось. Как в большом городе, – например, Константинополе – куда не дотянутся руки тех, кто захочет получить наши головы. Кстати, у моего отца там были добрые знакомые среди купцов…

«У этого сиротки, оказывается, уже появился отец…», – с иронией подумал Авар. Он опять ничего не ответил Хасану, потому что его взгляд был прикован к водовозу. Какая-то мысль, еще не совсем оформившаяся, билась у него в голове, как птичка в силках.

–  Почему молчишь?! – теряя терпение, спросил Хасан. – Или тебе не дорога твоя жизнь?

–  Еще как дорога, – сказал Авар.

И внутренне возликовал – есть! Вот оно, решение! Прямо перед ними, в образе плешивого водовоза, который как раз умывался, потому что было жарко, и он весь покрылся потом.

–  Мы выполним задание! – твердо сказал Авар.

–  Как?! Каким образом?

–  Самым простым. Слушай…

Когда он закончил, лицо Хасана просияло.

–  Да ты просто мудрец! – воскликнул он. – Как я сам не догадался?!

–  Так ведь мне моя жизнь не менее дорога, чем тебе твоя голова, – смеясь, ответил Авар. – Пойдем в чайхану Абдураззака. До вечера в городе нам делать нечего…

Ночью они пробрались на дровяной склад хамама. Он представлял собой двор, находившийся позади здания, и был огорожен каменным забором с воротами. Перебраться через забор ловким юношам не составило ни малейшего труда. Дрова лежали под забором, сложенные в аккуратные поленницы, а под стеной бани находился люк, прикрывающий глубокую яму, куда водовозы сливали воду из своих бочек. Вода предназначалась для бассейна. В помещение для истопников вела прочная металлическая дверь, но она была заперта изнутри.

Спустившись в яму, – бассейн, как всегда ночью, был пуст – юноши обнаружили, что отверстие, которое вело в бассейн, было забрано решеткой. Но и это еще не все – в него с трудом могла пролезть человеческая голова, но никак не торс.

Однако это уже были мелочи. Купив на базаре нужные инструменты, Авар и Хасан начали ждать того дня (вернее, ночи перед этим днем), когда свирепый защитник трона пресветлого халифа соизволит понежиться в хамаме. Обычно это был четверг. Но ожидание трудно было назвать отдыхом. Они следили за водовозами, которые снабжали водой главную городскую баню. Их было двое, оба – мужчины в годах, бородатые, в полосатых халатах и специальной биркой на груди в виде крупной медной бляхи с какой-то надписью. Ее они получили у раиса – градоправителя. Такие бляхи были лишь у особо доверенных работников, обслуживающих хамамы багдадской знати.

В среду хашишины уже дрожали от лихорадочного возбуждения. Все было готово, осталось лишь дождаться ночи, чтобы убрать решетку с отверстия и расширить его. В этот день им в горло не лезли ни вкусно приготовленный обед, ни сладости, – забота Абдураззака – и даже чай.

Вопреки нехорошим предчувствиям, ночью все пошло как по маслу. Решетка была старая и ржавая, кладка, в которую ее вмуровали, держалась плохо, и когда запели первые петухи, лаз уже был готов. Старательно уничтожив следы своего пребывания на территории дровяного склада, Авар и Хасан с удовольствием и здоровым аппетитом позавтракали и отправились к хамаму – ждать, пока не явится сахиб аль-кашф.

На их удачу, в этот день у Абд аль-Кадира не было срочных дел, его не вызвал к себе халиф для отчета, и даже молодая жена задержала вельможу совсем ненадолго. Когда он скрылся за воротами хамама и стража заняла свои посты, юноши едва не бегом бросились к реке.

Водовозы были на месте. Они как раз полдничали. Неслышно подкравшись к ним сзади, фидаины оглушили их и утащили в кусты. Авару очень не хотелось убивать этих стариков, и Хасан словно подслушал его мысли. Подмигнув товарищу, он достал из кармана пузырек с какой-то жидкостью, влил каждому из водовозов в рот по несколько капель и сказал в ответ на недоуменный взгляд Авара:

–  Они будут спать до ночи. Так что за них можно не беспокоиться. Перенесем их в развалины, положим повыше, – чтобы бездомные псы не достали, – и пусть отдыхают. А мы за них потрудимся. – Тут он подмигнул Авару, и оба заулыбались, хотя улыбки юношей были несколько натянутыми – впереди было главное.

Водовозов у ворот дровяного склада, как обычно, встретила стража. Но две унылые фигуры в полосатых халатах уже так примелькались стражникам, что к ним никто не стал приглядываться.

–  Пропустить! – последовала команда, и бочки заехали во двор.

Конечно, юноши изменили свою внешность, настолько это было возможно: приклеили бороды, проложили специальным темным клеем морщины на открытых участках тела, каждый надел по чалме, да так глубоко ее надвинул, что едва глаза были видны… И все равно крупное молодое ядрышко трудно спрятать в старую ореховую скорлупу. Будь стража более бдительной, этот номер у них вряд ли получился бы.

Но фидаины очень удачно выбрали время. Охрану как раз сменили (так было всегда; наверное, сахиб аль-кашф был заботливым начальником и не хотел держать своих подчиненных почти целый день голодными), на место прежних стражников пришли новые, которые перед этим сытно поели, а тут еще солнце припекало, и разомлевшим охранникам даже мух было лень отгонять, не то что присматриваться к хорошо знакомым водовозам. Видимо, их сбили с толку полосатые халаты и бляхи на груди.

Яма уже была почти наполнена водой; для этого водовозы трудились с раннего утра. Когда вода в ней достигала вмурованной в кладку полосы железа, следовало прекратить наполнение бассейна. Юноши быстро слили воду с бочек, а затем Авар разделся до шаровар и нырнул. На общем совете они решили, что приговор Шейха аль-Джабаля приведет в исполнение именно Авар, потому что он мог задерживать дыхание гораздо дольше, чем Хасан.

Короткая труба, которую они с Хасаном пробили в кладке, была узковатой, и Авар с трудом проник в бассейн; при этом он немного оцарапался. Но все это пустяки. Самым плохим было то, что Абд аль-Кадира в бассейне не было. Значит, придется ждать…

Авар несколько раз нырял и заползал обратно в свою подводную «нору», вспугнутый чьими-то шагами, но затем все успокаивалось; значит, это по коридору проходили служители хамама. Наконец раздался уверенный топот грузного тела, Авар снова нырнул, набрав в легкие побольше воздуха, и в воду плюхнулся человек, при ближайшем рассмотрении – юноша подплыл к нему почти вплотную – оказавшийся именно тем, кого он ждал. Авар был уверен, что это Абд аль-Кадир, ведь никто не имел права (разве что сам халиф) искупаться в бассейне прежде сахиба аль-кашфа. Кроме того, у Абд аль-Кадира была примета, которую фидаинам сообщили еще в лагере – шрам на боку от удара копьем.

Юноша резко дернул вельможу за ноги и увлек его под воду. Это было настолько неожиданно, что Абд аль-Кадир захлебнулся почти мгновенно. Он еще немного посопротивлялся, а затем покорно улегся на дно. Выждав какое-то время – для надежности, и пощупав пульс (он уже не бился), Авар забрался в «трубу» и вынырнул в яме совсем обессиленным. Похоже, в этот день он побил свой рекорд по задержке дыхания.

А в это время наверху разворачивались нешуточные события. Хасан места себе не находил в ожидании Авара. Он делал вид, что возится с колесом водовозной бочки, а на самом деле всего его внимание было приковано к яме. Это было непростительной ошибкой с его стороны. Хасана вдруг окликнули! Вернее, не его, а водовоза.

–  Эй, Карим, что ты там копаешься?

Хасан, не оборачиваясь, отмахнулся, – мол, иди своей дорогой, мил человек, не мешай, видишь, я делом занят. Но не тут-то было. На беду фидаинов, во двор заглянул один из шпионов Абд аль-Кадира. Этот тип был гораздо внимательней стражников. Его удивило, что водовозы так долго задержались возле хамама. Это было необычно, и шпион решил проверить свои подозрения.

Он подошел вплотную, положил водовозу руку на плече и властно приказал:

–  Ну-ка, встань, Карим!

Хасан ударил ножом как змея – молниеносно и именно туда, куда нужно. Шпион даже не захрипел, потому что фидаин зажал ему рот ладонью. В общем, когда Авар вынырнул, то застал интересную картину – Хасан пытался затолкать тело шпиона в пустую бочку.

–  Что смотришь, помоги! – прошипел Хасан в его сторону. – Не лезет, шайтан, ни в какую…

Вдвоем они быстро справились с задачей.

–  Получилось? – с надеждой спросил Хасан.

–  Обижаешь…

Оба дружно рассмеялись и выехали за ворота. Вскоре, избавившись от бочек и приняв свой прежний вид молодых оборванцев, Авар и Хасан пришли вместе с толпой к воротам Баб ал-Куф, откуда их и выпустили благополучно за пределы Багдада, потому как товаров у них не было, за исключением хурджинов со старым барахлом и для сборщика пошлин юноши были неинтересны. Видимо, пока никто не знал об убийстве сахиба аль-кашфа, потому что Багдад жил своей обычной жизнью – где-то размеренной, где-то суетливой, но вполне мирной. В противном случае уже закрыли бы городские ворота и по улицам, сметая все на пути, носились бы в поисках убийц шпионы халифа и стража, доказывая начальству свою полезность и рвение в служебных делах.

Далеко за городом, в густой, тенистой роще, их ожидали два быстрых коня, новая одежда, оружие и увесистый кошелек с таньга. Это приготовил им тот купец, к которому они подходили на базаре. После этого они встретились в условленном месте, и купец передал фидаинам кинжалы, клинки которых были смазаны быстродействующим ядом, от которого нет спасения. Но оружие не пригодилось. Юноши справились с заданием своими средствами…

Отдых закончился быстро – спустя две недели. Авар даже начал надеяться, что шейх аль-Джабаль перенял опыт Хасана ибн Саббаха и отправит их порезвиться с прекрасными гуриями в райском саду, как рассказывал клиент чайханщика Абдураззака. Но кроме великолепного вида на горы из окна комнаты, куда переселили юношей, других развлечений им не предоставили.

Даи аль-кирбаль Хусейн позвал их после молитвы «магриб»[98]. Когда юноши зашли в его комнату, то их удивлению не было границ. Там был накрыт великолепный стол с такими яствами, которые вкушают только халифы или сам султан.

–  Ешьте, – то ли пригласил их к столу, то ли приказал Хусейн.

Он не отличался приветливостью и мягкостью нрава, и юноши сразу поняли, что богатое угощение им подано по приказу самого шейха аль-Джабаля, поэтому отнекиваться не стали и жадно набросились на еду. Вскоре это предположение подтвердилось. К тому времени всегда полуголодные юноши, молодой организм которых требовал постоянной подпитки, прошлись по столу как самум по пустыне. Что касается самого Хусейна, то он лишь отщипывал крохи от деликатесов и пережевывал пищу с таким видом, будто во рту у него был насвай – медленно, размеренно и долго.

–  Вас привечает шейх аль-Джабаль, – сказал Хусейн. – Это великая честь. Но и задание, которое вам предстоит выполнить, очень сложное. Наш повелитель верит в ваши возможности. Он выбрал вас благодаря своему дару божественного предвидения.

Юноши поднялись и низко поклонились.

–  Мы исполним все, что нам прикажут, – ответил за двоих Хасан. – Наши жизни принадлежат Великому.

–  Иного ответа от вас я и не ждал. Но должен сказать, что в случае успеха вы станете даи. Так наказал шейх.

Сердца юношей затрепетали. Даи! Этого звания в иерархии хашишинов удостаивались самые лучшие, притом спустя долгие годы службы шейху. А это было очень непросто. Хотя бы потому, что жизнь фидаина не стоила даже медной монетки. Что же это за задание такое?

Хасан не стал долго томить новоиспеченных рафиков.

Он рассказал им все, без утайки, что еще раз подтвердило подозрение юношей – дело не просто опасное, оно безнадежное. Для них.

–  В свое время, – начал даи аль-кирбаль, – мы заключили договор с султаном Египта Салах ад-Дином о том, что не будем покушаться на его жизнь и жизни приближенных повелителя правоверных. Со своей стороны, он пообещал не трогать наши крепости и не вмешиваться в наши дела. Но недавно трое убийц из Магриба попытались убить султана. Это не были фидаины Масйафа. Покушение вышло неудачным, всех магрибинцев убили, а Салах ад-Дин решил, что мы нарушили договор. Теперь его войска разрушают наши твердыни и убивают наших людей. Это нужно прекратить. Но для этого кто-то должен предстать перед султаном и передать ему послание шейха аль-Джабаля. Он выбрал вас.

Ни единый мускул не дрогнул на лицах юношей. Они молча поклонились Хусейну и вышли. Это был приказ, а приказы не обсуждают…

В дорогу Авар и Хасан отправились спустя два дня. За это время им подобрали добрых коней – помесь ахалтекинцев, которые не боятся палящего солнца и очень выносливы в длительных походах, и неприхотливых лошадок из кавказских гор, которые подобно горным козлам архарам, легко преодолевают горные препятствия, не обращая внимания на опасность, смело спускаются с отвесных горных круч и передвигаются по узкому серпантину горных троп у самого края пропасти. Одежду тоже дали дорогую и прочную, правда – неброскую. Из оружия у них были кинжалы, сабли, луки и копья. Легенда, которой молодые рафики должны были придерживаться, была простой и безыскусной, – они сыновья достаточно состоятельных родителей, которых позвал долг защитников родины от неверных, и они отправились в дальний путь, чтобы записаться в армию Салах ад-Дина.

Действительно, эта сказка была самой удачной. Многие молодые люди съезжались под Акру, где шли кровопролитные бои с франками. Так что подозрение могла вызвать только местность, откуда отправились в путь Авар-Абу и Хасан. В горах Сирии трудно было найти фанатичного приверженца египетского султана. Поэтому им пришлось сделать изрядный крюк, чтобы сказать постам Салах ад-Дина, что они жители Багдада, благо город юноши успели изучить досконально и знали в нем кое-кого из горожан. Так что поймать их на лжи было трудно.

Легенда была нужна им только для того, чтобы добраться до лагеря султана. А дальше придется назваться своими именами и сказать, кто они, откуда и по какому делу. Но это было смерти подобно. Зная, как относятся воины Салах ад-Дина к наемным убийцам, не раз покушавшимся на повелителя правоверных, новоиспеченные рафики очень сомневались когда-нибудь стать даи, тем самым получив доступ ко всем секретам Старца Горы. Авар был уверен, что их немедленно растерзают, едва узнав, что за птички прилетели в армию султана. Об этом он и сказал Хасану, когда они ехали по узкой горной тропе.

–  Не хорони себя прежде времени… – Хасан хитро ухмыльнулся. – Главное для нас – пробраться неопознанными через все посты вне лагеря, а внутри мы подойдем к эмиру мамлюков, который и проводит нас к Салах ад-Дину. Посуди сам: какая польза будет султану от того, что его воины убьют каких-то безвестных фидаинов? Которые, между прочим, пришли к нему с миром и посланием от самого шейха аль-Джабаля. Прежде он должен выяснить, зачем нас послали. А уж потом… Будем надеяться на милость Аллаха. И не только…

–  Что ты хочешь этим сказать?

–  Узнаешь… в свое время.

На этом разговор закончился. Авар понял, что у Хасана есть какая-то задумка, способная спасти им жизни, и отстал от него. Пусть хорошо распланирует, вдруг и впрямь им удастся вернуться из пасти дэва живыми…

Акра все еще сопротивлялась. Франкам удалось сделать подкоп и наполнить его горючим материалом, который они затем подожгли, тем самым уничтожив куртину внешней стены. После этого крестоносцы хлынули в образовавшийся пролом, и хотя ничего они этим не достигли, потеряв при штурме сто пятьдесят человек убитыми и захваченными в плен, все равно радость осажденных была недолгой, потому что вскоре франки соорудили огромную башню высотой в четыре этажа.

Первый этаж был деревянным, второй – свинцовым, третий – железным, а четвертый – медным. Башня была выше городской стены, и на ней размещались воины и баллисты, метавшие дротки. Ее подкатили к стене таким образом, что между нею и крепостным валом оставалось расстояние не более пяти локтей. Это была большая неприятность. Крестоносцы получили возможность безбоязненно обстреливать осажденных из луков и арбалетов, а также в любой момент могли по перекидным мосткам перебраться на стены Акры.

Тогда осажденные начали забрасывать башню горшками с горящим земляным маслом, и так продолжалось днем и ночью – до тех пор пока башня не оказалась объятой пламенем. Этот успех компенсировал потерю корабля из Бейрута, который все так ждали.

Обозленные франки на следующий день начали энергичный штурм города, идя на него великими силами. Однако гарнизон заранее условился с султаном, что в городе забьют в барабан, когда враг пойдет в наступление. И когда раздались звуки барабанной дроби, армия Салах ад-Дина, оседлав коней, налетела на лагерь франков, ударив с тыла. Несколько храбрецов спрыгнули в траншеи, ворвались в шатры крестоносцев и похитили котлы для приготовления пищи, а также все, что там было ценного. Часть добычи, захваченной в лагере, была доставлена и султану.

Тогда король Англии передал через гонца послание, смысл которого заключался в том, что он желает встретиться с султаном. Салах ад-Дин тут же дал следующий ответ: «Королям не принято встречаться без достижения предварительных договоренностей. Ибо после того как они побеседуют и явят друг другу знаки взаимного доверия, естественного в подобных обстоятельствах, им будет зазорно воевать друг с другом. Поэтому совершенно необходимо сначала провести предварительные переговоры. И чтобы в качестве посредника между нами выступил надежный толмач, который объяснял бы каждому из нас слова другого. Как только будут проведены предварительные переговоры, встреча состоится, если такова будет воля Аллаха».

Встреча так и не состоялась, хотя Салах ад-Дин очень на нее надеялся, потому что король Ричард сильно заболел. Султан был разочарован и даже зол, что редко с ним случалось, когда в его лагерь наконец прибыли посланники шейха аль-Джабаля. Естественно, не открываясь, кто они и какая нелегкая принесла их под Акру. Конечно же, юноши, изрядно умудренные советами наставников и собственным опытом, не ринулись немедленно просить у султана аудиенцию. Особенно на этом настаивал Хасан. «Осмотримся, немного пообвыкнем в лагере, а там видно будет», – сказал он решительно, и Авар с ним согласился. Как гласит поговорка, кто в спешке садится на лошадь, долго на ней не усидит.

По дороге они сумели влилться в отряд из Синжара под командованием Мужахида ад-Дина Биринкаша. Султан вышел встретить эмира и оказал ему большие почести; он принял его в собственном шатре и осыпал знаками почтения, после чего отвел прибывшему отряду позицию на левом крыле армии. Это вполне устраивало хашишинов, потому что военные действия здесь шли вяло и у них было много свободного времени, которое почему-то очень нужно было Хасану. Он часто куда-то исчезал, и хорошо, что командиры пока не знали всех своих воинов в лицо.

Дело в том, что по мере продвижения к Акре любой отряд мусульман пополнялся новобранцами из других племен и народов; среди них были самые разные люди – ремесленники, дехкане, сыновья богатых землевладельцев и даже музыканты, которые у воинов ислама находились в чести. Бойцы из них преимущественно были никакие, но игрой на своих дудках, ребабах[99] и бубнах они скрашивали время отдыха.

Но вот для юных рафиков наступил самый ответственный час. Как-то Хасан пришел с очень серьезным выражением на изрядно загорелом лице и коротко бросил – как отрубил: «Пора!» Авар не стал ничего спрашивать. Они подошли к Тугрилу, начальнику мамлюков-телохранителей султана, после джума-намаза – пятничной молитвы, и Хасан сказал с потрясающим хладнокровием:

–  Пресветлый эмир! Мы посланники шейха аль-Джабаля – да хранит его Аллах! – к султану, светочу и надежде правоверных.

–  Что-о?! – у Тугрила глаза полезли на лоб, и он схватился за рукоять сабли. – Как посмели?.. Как вы здесь оказались?!

–  Для фидаинов не существует закрытых дверей и непреодолимых препятствий, – сухо ответил Хасан.

Как-то так вышло, что в лагере султана Авар уступил первенство Хасану, хотя даи аль-кирбаль Хусейн назначил старшим его. Но юноша не возражал против такого нарушения субординации. Видимо, Хасан задумал какую-то сложную комбинацию, в которую он не мог посвятить Авара.

–  Взять их! – приказал Тугрил мамлюкам, которые остановились рядом, заинтересованные видом своего разгневанного начальника.

Приказание Тугрила было исполнено немедленно. У юношей отобрали все оружие, тщательно обыскали и связали руки.

–  Ну и где твое послание? – с издевкой спросил Тугрил.

–  В голове, – спокойно ответил Хасан. – Это чтобы никто не смог узнать, что хотел сказать шейх аль-Джабаль повелителю правоверных. Иначе письмо смог бы прочитать даже какой-нибудь подлый раб.

Это уже было слишком. Намек на невольничье прошлое эмира-сотника и мамлюков был настолько прозрачен, что его смысл оказался понятен даже полному тупице. Мамлюки схватились за мечи, но Тугрил, хотя тоже был разъярен, скомандовал:

–  Отставить! Именем султана! Ведите их за мной!

Пленников, подталкиваемых сильными, недружелюбными пинками, повели к шатру Салах ад-Дина. После случая с наемными убийцами из Магриба охрана повелителя правоверных была значительно усилена. Теперь вокруг шатра стояли три плотных кольца из мамлюков, и пройти их мог лишь тот, кого вел дежурный эмир. Тугрил хоть и командовал всеми мамлюками-телохранителями, тем не менее послал сначала эмира-сотника доложиться Абу Бакру, который всегда был рядом с братом. Вскоре эмир вернулся – бегом – и жестом пригласил следовать за собой.

В шатре кроме Салах ад-Дина находились двое его сыновей, Абу Бакр и лекарь Хусам ад-Дин аль-Джаррахи, родственник султана. Они живо обсуждали проблемы лечения раненых и где добыть нужное количество лекарственных средств.

–  Кто эти молодые люди? – удивленно спросил Салах ад-Дин; видимо, Абу Бакр не доложил ему, кого привел Тугрил. – И почему у них связаны руки?

–  Так спокойней, повелитель, – ответил Абу Бакр. – Это хашишины Рашида ас-Синана. Они принесли тебе какое-то послание.

В шатре на какое-то время воцарилось молчание. Сказать, что все присутствующие в нем были удивлены, значит, ничего не сказать. Сыновья султана и лекарь были ошеломлены и не скрывали своего состояния. Только Салах ад-Дин нашел в себе силы соблюдать спокойствие и выдержку.

–  Если это посланники Горного Старца, то почему у них связаны руки? – наконец сказал султан ровным голосом. – Развяжите.

–  Повелитель!.. – Тугрил и жестом и позой выразил несогласие.

–  У тебя стало плохо со слухом, Тугрил? – несколько напряженно спросил Салах ад-Дин.

–  Слушаюсь и повинуюсь, – недовольно ответит эмир мамлюков и ловко разрезал веревки на руках юношей.

–  Где послание? – спросил султан, глядя на Тугрила; он думал, что тот при обыске забрал письмо шейха аль-Джабаля.

–  Они говорят, что послание у них в голове, – хмуро ответил Тугрил.

–  Даже так? Интересно… Что ж, тогда говорите. – Салах ад-Дин перевел взгляд на юношей.

–  Повелитель правоверных! – сказал Хасан. – Прикажи всем удалиться из шатра. То, что я скажу, предназначено только для твоих ушей.

–  Нет! – невольно воскликнул Тугрил.

–  Да! – отрезал султан. – Всем уйти. Кроме мамлюков.

Сыновья Салах ад-Дина, лекарь и Тугрил вышли. По лицу эмира было видно, что он готов ослушаться приказа повелителя и – пусть его за это живым сварят в котле со смолой! – немедленно убить хашишин. Наверное, сыновья поняли состояние верного слуги, и под руки, едва не силком, вытащили Тугрила из шатра.

–  А почему, о великий, не ушли эти воины? – спросил Хасан, указав на мамлюков, которые продолжали изображать каменные статуи, словно их ничто не касалось.

–  Эти двое мне как сыновья! – резко ответил султан. – Я и они – одно целое.

–  Да? – Хасан иронично улыбнулся; а затем обратился к мамлюкам: – Если я прикажу вам от имени Учителя убить султана, выполните ли вы мой приказ?

Все дальнейшее показалось невероятным не только Салах ад-Дину, но и Авару, который безмолвно наблюдал за происходящим. Мамлюки дружно, как заколдованные, шагнули вперед, обнажили сабли, и один из них ответил:

–  Приказывай!

Это уже было слишком даже для такого храбреца и великого воина, как Салах ад-Дин! Какое-то время он боролся с самим собой, не зная что делать, – схватиться за меч или кликнуть Тугрила с воинами – но затем немного успокоился и резко сказал, обращаясь к телохранителям:

–  Подите и вы прочь!

Дождавшись, пока мамлюки покинут шатер, Хасан низко, с признательностью, поклонился султану и начал говорить…

* * *

Хорошо отдохнувшие кони вихрем неслись по пустынным местам. Во избежание возможных неприятностей, – мало ли что придумает оскорбленный в своих лучших чувствах Тугрил – юноши намеренно выбирали места безлюдные, где не было ни единого селения. Они торопились как можно дальше уйти от Акры, возле которой много дней топтались армии Салах ад-Дина и крестоносцев. Султан подтвердил, что договор между ним и шейхом аль-Джабалем остается в силе и сказал, что он немедленно пошлет приказ войскам, разрушавшим горную Сирию, чтобы они вернулись обратно. Инцидент с мамлюками убедил его, что трое наемных убийц из Магриба не имеют никакого отношения к ас-Синану.

–  Вот чего я не пойму, так этот твой фокус с мамлюками, – наконец решился Авар прояснить ситуацию.

Хасан улыбнулся.

–  Чего проще, – ответил он не без бахвальства. – Эти мамлюки – тайные низариты. Их держали «уснувшими» на крайний случай. Мне оставалось лишь выбрать момент, когда их поставят охранять султана.

–  Им теперь не позавидуешь… Султан их казнит.

–  А тебе хотелось бы оказаться на их месте? Мы исполнили волю шейха – что еще нужно? Что касается мамлюков… – Хасан пожал плечами. – В нашем деле жертвы неизбежны, друг мой. Однако, я не думаю, что Салах ад-Дин сможет насладиться зрелищем казни предателей. Пока мы вели переговоры, они должны были покинуть лагерь и перебежать к франкам.

–  К франкам?!

–  Да. Нам нужны верные люди и там. Я с мамлюками все обговорил заранее.

Авар был потрясен. Хасан теперь стал не просто загадкой, а сундуком, доверху набитым тайнами. Казалось, что он маг, колдун, и может предвидеть будущее. Если мамлюки были людьми шейха аль-Джабаля, то почему даи аль-кирбаль не сказал Авару об этом, как старшему группы? Или телохранители султана считали Учителем не ас-Синана, а кого-то другого?

Его выводы тут же подтвердил Хасан:

–  Мой друг, прошу тебя, не рассказывай даи аль-кирбалю про мамлюков. Мы исполнили приказ – и это главное. В письме, которое хранится у тебя на груди, Салах ад-Дин написал, что лучше посланников, чем мы, шейх просто не смог бы найти. Султан очень обрадовался, что остался в живых, поэтому, на мой взгляд, сильно приукрасил наши действия. Мы выглядим в его писаниях просто героями. Так что будем радоваться – нас ждет большая награда!

Авар сумрачно кивнул, и они продолжили путь. Пустыня гостеприимно укладывала под ноги скакунов ковер из красноватого песка, и чуткие ноздри животных раздувались, жадно улавливая влажные воздушные струйки, – где-то неподалеку находился оазис. «Как хорошо было бы оказаться сейчас в родном племени! – с тоской думал Авар. – Увидеть Азермехра, родню… Чтобы не становиться каждый день по нескольку раз на колени для намаза и засыпая, не бояться, что во сне ты можешь проговориться, с какой целью тебя внедрили в Масйаф».

Мечты, мечты… Авар бросил острый, почти враждебныйвзгляд на Хасана, который скакал впереди, и подумал, что, возможно, когда-то придется его убить. Слишком непонятным он был для «невидимого». А в таких случаях, учил Азермехр, выход только один – если ноша тяжелая, громоздкая и сильно давит на плечи, брось ее и иди дальше налегке.

Глава 12

Пленник

Ярилко-Вилк уже третьи сутки сидел на привязи, как цепной пес. Он был прикован длинной цепью к толстому столбу, врытому глубоко в землю. Ночью юноша старался его расшатать, но с таким же успехом он мог попытаться взвалить на плечи огромный валун, который лежал на берегу фиорда, возле драккаров. Столб стоял на ровной просторной площадке у берега, на окраине большого поселения данов. Возле столба поставили кувшин с водой, а вместо еды бросали обглоданные кости, к которым Вилк даже не притрагивался. Благодаря урокам деда Вощаты он мог обходиться без пищи долгое время.

О нем словно забыли. По прибытии в родные края даны сначала предали огню погибших в последнем бою с русами. В том числе и берсерка Ульфа, сраженного Вилком. Но если тела остальных воинов просто водрузили на кучу хвороста и сожгли, а пепел ссыпали в челн и отправили его гулять по волнам, то берсерка хоронили несколько по-иному. Видимо, он был не только сильным бойцом, но еще и родственником вождя.

Похороны Ульфа сопровождались женским плачем – скорее воем – такой силы, что у Вилка в ушах начало звенеть. Тело берсерка положили на один из дракаров, – небольшой по размерам – вместе с его оружием и всем, что ему будет нужно в загробном мире (от кувшина с вином и еды до проколки, при помощи которой ремонтируют кожаную одежду и обувь). Затем облили тело Ульфа какой-то жидкостью и отправили драккар в последнее путешествие. Когда судно отошло от берега, в воздух взлетели три огненные стрелы и опустились на драккар, который тут же вспыхнул ярким пламенем. Женщины заголосили еще больше, а воины начали колотить рукоятками мечей о щиты.

Вилк уже начал думать, что и его оправят вместе с Ульфом в Вальхаллу данов, – он слышал и понимал намеки воинов, предполагавших такую возможность – но, судя по всему, вождь пока не разрешал принести руса в жертву Одину. Наверное, у него были какие-то другие виды на пленника. А может, еще не пришло время.

После похорон началась тризна, которая длилась три дня и три ночи. Набег был удачным, даны привезли много награбленного добра, в том числе и заморские вина, поэтому они пили их так, будто соревновались друг с другом, кто больше выпьет. Опьянев, они засыпали прямо за столом, уткнувшись физиономией в миску с едой, а проснувшись, первым делом хватали полную чашу, и все начиналось сначала.

Несмотря на свое незавидное положение Вилк с интересом присматривался к жизни и быту данов. В особенности, когда понял, что убивать его не собираются. А это значило, что у него есть шанс сбежать. Но для этого нужно как можно больше разузнать о их жизни, привычках, обычаях и даже поупражняться в речи, потому что многие слова Вилк не понимал. Оставшись ночью наедине со звездами, перед тем как уснуть, он по многу раз шепотом повторял незнакомые обороты речи, стараясь добиться полного соответствия языку исконных врагов племени русов.

Жилища данов представляли собой хижины, построенные из плотно подогнанных и вертикально поставленных бревен или из плетеной лозы, обмазанной глиной. Только состоятельные даны – в том числе и вождь – жили в большом прямоугольном доме, где размещалась многочисленная родня. Крыши большинства домов были укрыты толстыми пластинами торфа, на которых росла трава.

Повседневное одеяние данов состояло из шерстяной или льняной рубахи и штанов, чаще всего полосатых, иногда кожаных. Обувь они носили из мягкой кожи с деревянной подошвой. Когда было прохладно, мужчины надевали короткую накидку или длинный плащ. У тех, кто побогаче, плащ был пошит из дорогой ткани и отделан мехом.

Женщины из состоятельных семей носили длинную одежду с поясом; с пряжек, прикрепленных к поясу, свисали тонкие цепочки, к которым крепились ножницы и футляр для иголок, нож, ключи и другие мелкие предметы обихода. Замужние женщины укладывали волосы в пучок и носили белые полотняные чепцы конической формы, у девушек волосы были подхвачены лентой.

Все воины были бородатыми, за исключением совсем молодых; видимо, у данов борода являлась признаком мужественности. Некоторые заплетали ее в косу или носили раздвоенной. Почти все даны были черноволосыми, и только некоторые, скорее всего рабы – русыми.

Черед Вилка пришел на четвертые сутки. Это утро выдалось на удивление трезвым. Видимо, поминки закончились, потому что воины больше не бегали за углы домов опорожнять свои желудки, а большие очаги на берегу, сложенные из дикого камня, уже не дымили, и запах от жарящихся бараньих и бычьих туш не вызывал у Вилка повышенное слюноотделение.

Толпа возле пленника собралась, словно по приказу. Видимо, многие ждали этого часа, потому что женщины глухо ворчали, кровожадно поглядывая на Вилка, дети грозили ему кулачками и плевались, а мужчины были вооружены и спорили, кому быть первым.

«Значит, все-таки решили убить», – немного отрешенно подумал Ярилко. Что ж, храбрец умирает одиножды, а трус – много раз. Поэтому смерти он не боялся. Так учил его дед Вощата, так поучал его и Морав. Но что даны придумали? Неужели его просто забьют у столба, как безгласную скотину, не дав ни единого шанса умереть, как подобает воину?

Похоже на то, решил Вилк, когда из толпы выдвинулся дан, волосы и борода которого были заплетены в косы. Он держал в руках так называемый «бородатый» топор – секиру с широким лезвием. В опытных руках это было страшное оружие. Из рассказов деда юноша знал, что данов никак нельзя было назвать большими мастерами фехтования. Широкий замах, удар, в который вкладывалась вся сила воина, – вот и все, что мог делать дан на поле боя. Ничего мудреного. Но если удар приходился в щит, то от него только щепки летели, не говоря уже о доспехах или шлеме – «бородатый» топор колол их как орехи.

–  Так не поступают честные люди! – крикнул юноша на своем языке, показывая пустые руки; Вилк по-прежнему не хотел, чтобы данам было известно, что он знает их язык.

Толпа заволновалась, кто-то выкрикнул бранное слово, многие рассмеялись, и только вождь, – как подслушал Ярилко, его звали Хальфдан, – который стоял в окружении знатных людей, нахмурился. Он что-то сказал слуге, тот где-то добыл толстую палку и бросил ее Вилку.

–  Доброе оружие, – с горькой улыбкой сказал юноша, поймав палку на лету. – Не желаете дать топор или меч, хоть цепь снимите.

На этот раз ярл даже не шевельнулся. Только его рыжевато-коричневые рысьи глаза немного сузились – словно он целился в Вилка из лука.

Воин с топором стал в позицию и прорычал, крепко сжимая топор в могучей ручище:

–  За Ульфа я разрублю тебя на кусочки, щенок!

Вилк смотрел на него ничего не выражающим взглядом. В этот момент он взращивал в своем теле «живу». Это нужно было сделать быстро, но юноша давно голодал, и не все у него получалось, как должно. Хорошо, что вражеский воин с «бородатым» топором начал поносить его самыми плохими словами. Наверное, это был какой-то ритуал. А может, противник Вилка сам себя заводил излишней болтовней.

Как бы там ни было, но когда дан бросился на юношу и поднял топор для удара, Ярилко неожиданно стремительно приблизился к противнику и коротким, но страшным по силе тычком палкой в солнечное сплетение мигом «потушил» дана. Воин икнул, начал задыхаться и, вместо того чтобы нанести удар, согнулся. Послышались звуки, похожие на кашель, и дан начал опорожнять свой желудок, словно после обильной еды, которую сегодня никто ему не подавал.

Вилк вырвал топор из ослабевших рук противника, замахнулся – шея дана так и просилась, чтобы попробовать ее на крепость, – и в этот миг раздался крик Хальфдана:

–  Рус, остановись! Я дарю тебе свободу!

Вилк ударил с разворотом – он так хотел убить хоть одного врага, что просто не мог остановить оружие на замахе. Но вместо того, чтобы отделить голову дана от туловища, лезвие «бородатого» топора вонзилось в столб, к которому был прикован пленник. Оно вошло так глубоко, что снаружи теперь торчал лишь обух.

–  Расковать! – приказал ярл.

Толпа ошеломленно молчала. Видимо, поверженный дан был знатным воином, и люди не могли поверить, что какой-то худосочный мальчик смог победить его одной палкой. Это было диво дивное.

Ярилку расковали. Хальфдан подошел к нему и спросил:

–  Как тебя зовут?

–  Вилк, – ответил юный рус.

–  Вилк… Это значит волк. Волк… Вы слышите, люди! – возвысил голос вождь. – Волка победил волк! Этого юношу зовут Ульф! В том, что он сразил – притом без оружия! – прежнего Ульфа, нет ничего постыдного и необычного. Так решил Один! Он явил свою милость: вместо славного, сильного воина дал нам еще более сильного! Славьте Ульфа, любимца богов! – И Хальфдан оглушительно засвистел.

Это был своего рода боевой клич данов. Обычно свистом они призывали себе на подмогу из Вальхаллы призрачных воинов-эйнхериев, которые почти всегда обеспечивали им победу. А еще свист служил знаком поощрения, восхищения и даже преклонения перед боевыми заслугами воинов.

Толпа дружно поддержала вождя. Видимо, он и впрямь имел большие заслуги перед данами и огромное влияние. Только недавний противник Вилка, которого на глазах всех сородичей опозорил какой-то заморыш-рус, немного оклемавшись, вдруг бросился на юношу, горя желанием разорвать его голыми руками. Ярилко словно ждал этого нападения; совершенно спокойно, но быстро он отступил на шаг в сторону, резко выкинул свою правую руку вперед, и дан, наткнувшись на нее грудью, со всего размаху грохнулся спиной о землю и затих в беспамятстве.

Это был один из приемов деда Вощаты. Старик учил внука, как можно использовать силу противника против него самого. Оказалось, что человека можно сбить с ног даже не ударом, а всего лишь легким прикосновением руки. Эту науку Ярилко хорошо усвоил.

Даны снова оцепенели. Это уже было слишком! Так легко сбить с ног одного из самых сильных мужчин племени мог только богатырь. Или бог. Потому что на богатыря пленник-рус никак не был похож. Может, это сам Локи, любитель плутовать и менять обличья? Даже Хальфдан, который явно имел на руса какие-то виды, был не просто смущен, а огорошен.

Но вождь – на то и главный человек в племени, чтобы уметь разрешать любую проблему, и чаще всего в свою пользу. Думал он недолго. Улыбнувшись, Хальфдан сказал, обращаясь к своей свите:

–  Плесните на Гуннара холодной водой и поднимите. Негоже ему валяться в пыли перед всем честным людом. Впредь пусть будет осторожней. Конечно, любой может споткнуться и треснуться башкой о камень, но чтобы так не случилось, нужно смотреть себе под ноги.

С этими словами ярл развернулся и ушел. Толпа тоже рассеялась; у всех нашлись какие-то дела. Несколько человек занялись Гуннаром, который все еще слушал шмелей в ушах и никак не мог прийти в себя, а какой-то подросток поманил Вилка за собой, жестами показав, что действует по указанию вождя. Юноша послушно потопал вслед за ним и вскоре оказался возле старой хижины. Она была еще вполне добротной, но, судя по всему, в ней никто не жил. Подросток открыл дверь, и они вошли в хижину.

Наверное, здесь когда-то жила семья удачливого охотника, потому что стены и пол хижины были укрыты звериными шкурами. Что случилось с владельцами жилища, можно было лишь догадываться. Но почему его никто не занял? В племени русов, если изба оставалась без хозяев, ее занимал по решению вождя тот, кто был не в состоянии по каким-то причинам соорудить собственную. Волхвы изгоняли нечисть, что могла угнездиться в жилище, и человек обживал приобретение со спокойной душой и совестью.

Помещение в хижине было только одно. Посреди жилища хозяева соорудили длинный очаг, а комната была такая низкая, что до крыши можно дотянуться рукой. Едва Вилк осмотрелся, как двое рабов, судя по забитому виду, втащили в хижину большую бочку и начали наполнять ее горячей водой. Подросток куда-то сбегал и вскоре вернулся со стопкой чистой одежды.

–  Ты… мыться и переодеваться, – объяснил он не только жестами, но и словами, не особо надеясь, что юноша поймет его.

Вилк согласно кивнул, снял свои грязные лохмотья и с удовольствием погрузился по шею в горячую воду. Это оказалось непередаваемое словами блаженство. Ему вдруг почудилось, что он не пленник, что он дома, что сейчас войдет дед Вощата и начнет охаживать его распаренное тело дубовым веником – для большей крепости, как объяснял старик.

Но рядом был лишь мальчик-дан, который настойчиво предлагал потереть ему спину мыльным камнем. Коротко вздохнув – эх, судьба-судьбина! – Ярилко послушно поднялся, и подросток с таким остервенением начал тереть ему спину, будто хотел содрать кожу.

–  Э-эй, потише! – охнув, сказал Вилк на своем языке и обернулся к мальчику.

Дальнейшее оказалось ему каким-то сумасшествием. Подросток вдруг завопил дурным голосом и с криком «Фенрир![100] Фенрир!» выбежал из хижины. «Кто такой Фенрир? Что так испугало мальчика?» – недоумевал Ярилко. Он снова нырнул в бочку и с тревогой стал ожидать дальнейшего развития событий. Вскоре на улице послышались мужские голоса, в хижину вошел Хальфдан и еще добрый десяток воинов.

–  Поднимись, – сказал ярл.

Вилк встал – вода в бочке была ему до пояса – и с недоумением уставился на данов.

–  Огня! – скомандовал Хальфдан.

Кто-то зажег факел; в помещении было темновато. Вождь взял факел в руку и приблизил его к Вилку. Чтобы тут же отпрянуть назад.

–  Фенрир! – в один голос воскликнули даны и начали пятиться к выходу.

Судя по всему, они были сильно напуганы. Но чем? Что могло смутить бывалых воинов, не раз смотревших в глаза смерти?

–  Фенрир… – повторил ярл; лишь он один не поддался всеобщей панике. – Что это у тебя? – Хальфдан указал на левую половину груди Вилка, где находилась татуировка, изображающая голову волка.

–  Это науза, – ответил юноша.

–  Что такое науза?

–  Оберег. Вот еще один… – Вилк указал на гайтан с металлической подвеской в виде изображения волка.

Металлическая науза была небольшой, поэтому всем поначалу бросилась в глаза крупная татуировка, окрашенная в темно-красный цвет, – оскаленная волчья пасть.

–  Понятно… – Вождь немного успокоился, но все равно чувствовалось, что он встревожен. – Уходим! – приказал он воинам, и все покинули хижину вместе с подростком – видимо, мальчик боялся оставаться наедине с пленником.

Ярилко домывался в полном одиночестве. Это было даже лучше. Смыв грязь и пот с тела, он натянул на себя новую одежду. Она была как раз впору, но, конечно же, с чужого плеча. Причем ее прежний владелец явно отдал одежду не по доброй воле, потому что на куртке Вилк увидел разрез – скорее всего от копья – небрежно зашитый неумелыми руками. Темные пятна засохшей крови, которые тяжело отстирать, лишь подтвердили предположение.

Кроме короткой куртки из прочной узорчатой ткани Вилку достались шерстяные светло-коричневые панталоны в обтяжку, ветхая рубашка из грубого полотна и короткие щеголеватые сапожки, тоже видавшие виды. А еще ему дали пояс – веревку с вплетенными в нее латунными жилками, которые должны были изображать золото. Обычно такие пояса носили монахи – Вилку довелось видеть нескольких в Винете.

Когда он наконец вышел из хижины, то едва не сдал назад – возле хижины топился народ. Все смотрели на него молча, словно на какое-то диво. Взяв себя в руки, Вилк уверенно шагнул вперед – и толпа расступилась. По образовавшемуся проходу он пошел к берегу фиорда, но тут его догнал светловолосый раб и сказал:

–  Господин, вождь желает, чтобы ты пришел к нему.

Раб говорил на языке русов, но с сильным акцентом.

–  Ты славянин? – спросил его юноша.

–  Да, господин.

–  Какой я тебе господин?! – рассердился Вилк. – Я такой же пленник, как и ты.

–  Это не так. Посмотри, на мне ошейник раба. А ты свободен. Тебя дал свободу сам вождь. Теперь ее никто не сможет отобрать.

–  Как твое имя?

–  Ачейко. Я из племени кривичей[101].

–  А меня зовут Вилк. Я рус. Что ж, веди, Ачейко, к вождю.

Идти было недалеко. Жилище ярла сильно отличалось от хижин других данов. Это была длинная прямоугольная изба из бревен, вкопанных в землю. И на крыше лежали не торфяные пласты, а деревянная черепица. Были в жилище Хальфдана и оконца – небольшие, со вставленной в рамы прозрачной слюдой.

Вилка уже ждали. Вход в дом вождя охраняли два воина. «Наверное, их поставили ради меня», – с ухмылкой подумал юноша, хотя на душе у него царили смятение и тревога – что будет с ним дальше?

Изба Хальфдана была не только длинной, но и широкой. Ее делили пополам столбы, поддерживающие крышу. На них были набиты доски, а поверх досок повешены звериные шкуры. Таким образом получились боковые помещения, где спал сам вождь и его семья. Очаг в жилище Хальфдана был огромным; на нем можно было испечь быка. Стены дома были увешаны самым разнообразным оружием, доспехами и щитами, а возле входа, в углу, ветвились огромные оленьи рога. Они использовались в качестве вешалки-сушилки.

В избе был накрыт стол, за которым сидел ярл, старейшины и знатные воины. Все выжидающе смотрели на Вилка. Он поклонился, чем вызвал одобрительный гул среди собравшихся, и выпрямился с непроницаемыми лицом – как учил его Морав. «Никто не должен знать, о чем ты думаешь, и что хочешь предпринять, – учил волхв. – Мысль и последующее действие должны быть тщательно скрыты как от друзей, так и от врагов. Первым они могут быть неподъемной ношей, а для вторых – разящим насмерть оружием».

–  Садись, ешь и пей, – приветливо сказал вождь, указав место на краешке стола.

Вилк уселся, виночерпий наполнил чаши, и застолье пошло своим чередом. Юноша так мало ел и пил, что вызвал недоуменные взгляды данов. Наконец ярл спросил:

–  Тебе не нравится наша еда?

–  Она очень вкусная, – ответил Вилк. – Но я долго голодал, а после этого обильная пища может причинить вред.

Даны снова одобрительно загудели. Положительно, юноша начинал им нравиться. На этот раз своим благоразумием. Вождь снова поинтересовался:

–  А кем ты был в своем племени?

Ярилко врать не стал.

–  Учеником волхва, – ответил он, заранее зная, как на его слова отреагируют даны.

Но он ступил на скользкую стезю и чисто интуитивно понимал, что сможет выжить лишь благодаря тем качествам, которые пугают данов. А даны волхвов боялись. Они имели своих жрецов, которые приносили жертвы богам. Но среди данов были и колдуны, которых они страшились не меньше, чем гнева богов. А волхвов даны считали черными колдунами. Если какой-либо воин в походе убивал волхва, то все знали, что он долго не заживется на этом свете. Так и случалось – этот несчастный или сходил с ума, или кончал жизнь самоубийством, или погибал на охоте непонятно по какой причине.

После этих слов Вилка в жилище вождя наступило молчание. Первым обрел душевное равновесие вождь. Он несколько натянуто улыбнулся и сказал:

–  Что приуныли? Где наш виночерпий?

После его слов вино полилось рекой; всем хотелось как можно быстрее избавиться от невольного страха, заползшего в их души словно змея. В конце обеда Вилк сказал вождю:

–  Я не знаю вашего языка. Но у вас есть раб-славянин, которого зовут Ачейко. Он мог бы помочь мне общаться с людьми племени…

–  Да будет так! – ответил изрядно пьяненький Хальфдан. – Можешь забрать этого раба себе. Дарю. Он принадлежит мне. Теперь он твой.

–  Премного благодарен. Чем я могу ответить на твою доброту, вождь?

–  Об этом поговорим завтра. А пока – гуляй. Эй, кто там! – крикнул Хальфдан. – Позовите музыкантов!

Пришли музыканты – три раба-славянина и один дан.

Он громыхал бубном. У остальных были гусли, флейта и рожок. Для начала музыканты заиграли совершенно варварскую мелодию, без ладу и складу, однако даны начали подвывать на разные голоса, и со стороны могло показаться, что в доме вождя заперли голодную волчью стаю. Видимо, это был какой-то старинный боевой мотив. Когда прозвучали последние аккорды, все расчувствовались и, восславив Тора, сына Одина и защитника людей, выпили по полной чаше вина.

А затем зазвучала совсем иная музыка. Вилк встрепенулся, узнав знакомые мотивы. Мелодия была гораздо благозвучней предыдущей, но пьяным данам уже было все равно, что там играют музыканты. Они начали обниматься, орать песни, вспоминать боевые походы, да так громко, что в ушах зазвенело, и Ярилко незаметно покинул жилище вождя. Хальфдан, который был трезвее своих гостей, или впрямь не видел, что Вилк уходит, или сделал вид, что не заметил. Если это так, то мудрый вождь был прав, что не остановил юношу; пьяные даны вполне могли затеять с Вилком свару.

По дороге в свое новое жилище он увидел Ачейко, который тащил тяжелое бревно, согнувшись в три погибели.

–  Брось его! – строго сказал Вилк.

Ачейко послушно исполнил приказание и перевел дух.

–  С этого дня ты мой слуга, – сказал Ярилко. – Это распоряжение вождя.

–  Господин!.. – Глаза Ачейко наполнились слезой. – Я… я за тебя в огонь и воду пойду!

–  Эй, раб! – вдруг раздался чей-то голос. – Почему не работаешь? Плетей захотел?

Вилк обернулся и увидел, что к ним идет дан в одежде, к которой прилипла стружка. Наверное, он был плотником и строил новое жилище.

–  Теперь он мой, – сказал Ярилко. – Так приказал вождь. Переведи этой дубине, – обратился он к Ачейко.

Но перевода не потребовалось – плотник узнал Вилка.

Он вдруг побледнел, взвалил бревно на плечи и поторопился уйти. Ачейко показал вслед ему язык и весело рассмеялся…

* * *

День незаметно склонился к вечеру, Ачейко куда-то смотался и принес ужин. Вилк честно разделил еду пополам, и оба юноши набросились на нее, как голодные волчата.

–  А скажи мне, Ачейко, что это вождь так милостив ко мне? – спросил Вилк, когда они насытились и принялись за пиво.

Пронырливый кривич добыл целую корчагу пенного напитка – еле приволок.

–  Все очень просто, – понизив голос до шепота и опасливо поглядывая на стены, словно их кто-то мог подслушать, ответил Ачейко. – Ульф, которого ты убил… – При этих словах в глазах юного кривича появился страх, словно перед ним сидел какой-то неведомый зверь, – двоюродный брат Хальфдана.

Он давно метил на место вождя. Его боялись все, в том числе и Хальфдан. Думаю, что после этого похода им пришлось бы выяснять отношения на мечах. Ульф был просто сумасшедший. Он мог избить или убить любого, часто ни за что. А уж зарезать раба для него было просто удовольствием. Когда он шел по селению, все прятались. Так что у Хальфдана не было никаких шансов выстоять против Ульфа.

–  Выходит, я спаситель вождя… – Вилк криво ухмыльнулся. – Тогда получается, что я – его оберег. Вон оно что…

–  Ты не очень на это надейся! – горячо зашептал Ачейко. – Хальфдан очень хитрый. Получается, что теперь вместо Ульфа появился ты. Долго так не может продолжаться. Хальфдан все равно найдет способ, как от тебя избавиться. Тем более что ты чужак.

–  Понял. Спасибо, Ачейко. Теперь до меня кое-что дошло… А чья это хижина?

Глаза у Ачейко округлились и он снова зашептал:

–  Великого воина и охотника Эйрика. По происхождению он стоял даже выше, чем Хальфдан. Говорили, что Эйрик родственник самого Кнута, конунга данов. Потому-то, я думаю, он и не зажился на белом свете. Эйрик не претендовал на место вождя, но Хальфдан все равно его извел.

–  Как?

–  В племени есть колдун, его зовут Торкель. Ему даже Ульф не осмеливался перечить. Но Торкель, мне кажется, на стороне Хальфдана. Хотя трудно понять, что у него на уме. Он очень хитрый. Так вот, однажды в селении начался переполох. Вождь послал утром кого-то из воинов позвать Эйрика, а в его хижине одни мертвецы – он сам, жена, дети… И лица у всех синие. Ужасное зрелище! Конечно, Торкель сказал, что это кара богов – видимо, Эйрик их чем-то прогневил. Только я в это не верю. Был у меня товарищ, Некрас, тоже раб, он прислуживал колдуну. Однажды он пропал, а когда спустя два дня его нашли на берегу фиорда, лицо Некраса было таким же синим, как и у Эйрика.

–  Думаешь, твоего товарища колдун отравил?

–  Уверен! Это он испытывал на нем какой-то новый яд. А спустя месяц случилась беда и с семейством Эйрика.

–  А ты неглупый парнишка… – Вилк заглянул в глаза Ачейко. – Что ж, будем держаться вместе. Ты не волнуйся, я тебя не обижу…

На этом разговоры закончились, и они улеглись спать – Ярилко чересчур устал от всех перипетий, обрушившихся на его голову.

На следующий день Ачейко занялся домашними делами, а Вилк отправился погулять по селению. Вернее, ему хотелось просто выйти на берег фиорда, но так как хижина покойного Эйрика стояла у подножья высокого холма, на окраине селения, то Вилку пришлось прошагать на виду у данов до самой воды. Все, кого он встречал на пути, торопились уступить ему дорогу, а старушки и некоторые женщины бормотали под нос какие-то молитвы и делали рукой знак, отгоняющий нечисть; примерно такой жест существовал и в племени русов.

На берегу Вилк уселся на камень и с тоской уставился на серую воду, один вид которой навевал уныние. То ли дело берега Вендского залива, где вода и голубая, и лазурная, и синяя, словно драгоценный яхонт, да такая чистая, что на дне видны все камешки.

Долго побыть в полном одиночестве ему не дали. Спустя какое-то время на соседнем камне угнездился дан. Тихо высвистывая боевой клич своего племени, – наверное, чтобы позлить руса – он строгал ножом кусок дерева, даже не пытаясь изобразить, что занимается чем-то полезным, и с вызовом поглядывал на Вилка. Юноша понял, что он нарывается на драку. Это можно было понять сразу – по ярости, которая время от времени пробегала по лицу дана, словно тень. Видимо, он хотел отомстить за Ульфа или был другом опозоренного Гуннара.

Возможно, Вилк и поторопился бы уйти от греха подальше, но тут он обратил внимание на нож в руках дана. И почувствовал, как ему в голову ударил хмель ненависти. Это был нож, который подарил ему Беловод! Рисунок на клинке из стали «дамаск» юноша запомнил до мельчайших подробностей, потому что в пути все время любовался ценным подарком.

Он решительно поднялся и подошел к дану.

–  Это мой нож, – с вызовом сказал Вилк. – Отдай.

–  А ты попробуй, отбери, – криво ухмыляясь, ответил тот. Оказалось, что дан знает язык русов.

–  То, что ты вор, и так понятно… – Лицо Вилка стало холодным и отстраненным. Огромным усилием воли он приказал себе успокоиться. – Но ты еще и глупец. Нож мой, и я, если потребуется, заберу его у тебя вместе с твоей поганой жизнью.

–  Нет, вы слышали, что сказал этот раб?! – вскричал дан, обращаясь к нескольким воинам, которые выросли на берегу, словно из-под земли. – Поганец осмелился нанести мне оскорбление!

Похоже, все шло по его задумке. И другие даны не просто так появились как раз к началу ссоры. Но юного руса уже несло, и он даже не думал отступать. Ярилко стоял в окружении данов, словно волк среди собачьей своры.

–  Убей его, Хаген, и дело с концом, – посоветовал кто-то из воинов.

–  Зарежь, его как свинью, брат, – поддержал другой.

–  А может, повесим руса сушиться, как треску?

Даны загоготали. Вилк стоял с непроницаемым видом – изображал, что не понимает о чем идет речь. Но когда Хаген спрятал нож и достал меч, который оказался у него «случайно», юноша с насмешкой сказал:

–  Ты, я вижу, большой воин, который может сражаться только с безоружными.

Лицо Хагена исказилось, он поднял меч, готовясь обрушиться на юношу, но тут неожиданно раздался властный голос Хальфдана:

–  Остановись, Хаген! Убери меч!

–  Он оскорбил меня! – выкрикнул, брызжа слюной, забияка.

–  Возможно. Но это еще не значит, что ты можешь поступать так, как тебе заблагорассудится. Я дал ему свободу, он такой же воин племени, как и ты. Или мое слово для тебя уже ничего не значит?

–  Он нанес мне оскорбление, которое можно смыть только кровью! – не унимался Хаген.

Стоявшие рядом с ним воины неодобрительно заворчали. Это уже было неподчинение вождю, чего хитроумный Хальфдан, конечно же, допустить не мог.

–  В чем оно заключается? – нахмурился ярл.

–  Он сначала хотел забрать нож, который я добыл в бою, а затем начал поносить меня погаными словами.

Хальфдан перевел Вилку слова Хагена и спросил:

–  Так было дело?

–  Почти, – не стал отпираться юноша. – Нож мой, он мне подарен родными. А насчет поганых слов… Я всего лишь сказал ему, что негоже храброму воину нападать на безоружного противника.

–  Врет! Он все врет! – взвился Хаген.

Хальфдан властно поднял руку. Все затихли, в том числе и задира – вождь должен был вынести свое решение.

–  Я не буду обращаться к богам, чтобы выяснить правду, – сказал он сурово. – Есть более простой способ. Тот, на котором настаиваешь ты, Хаген. Но это будет не убийство, а поединок. Верно я говорю? – возвысил он голос, обращаясь к воинам, которых уже набралось немало.

Все одобрительно загудели.

–  Будем драться на мечах! – крикнул Хаген.

–  Ты оскорблен, тебе и оружие выбирать, – миролюбиво ответил вождь. – Я согласен.

–  Но ведь у руса нет своего меча, – сказал кто-то из толпы.

Это была проблема. Мечи считались излюбленным оружием данов. Их нередко наделяли магическими свойствами, они передавались от поколения к поколению. Лучшие мечи доставлялись из королевства франков, и ремесленники данов оснащали их красивыми рукоятками из металла, кости, рога и моржового бивня. Ножны мечей украшались золотом и серебром, а лезвия покрывали рунами. Каждая руна имела свое значение, свой скрытый смысл, известный лишь посвященным. Часто оружию, преданно служившему хозяину, давалось имя, известное людям не меньше, чем имя его обладателя.

Такое дорогое оружие, как меч, в среде викингов было не только оружием или знаком отличия. Мечи ценились как фамильные сокровища. Поэтому отдать свое оружие в чужие рукибыло просто невозможно. Однако вождь быстро нашел выход. Увидев Ачейко, который прибежал на гвалт, он приказал:

–  Сбегай в мой дом и скажи, чтобы тебе дали меч, который я привез из похода.

Это было разумное решение. Воины снова одобрительно зашумели. Чужой меч по поверьям данов не имеет души до тех пор, пока новый хозяин собственноручно не напоит его кровью врага.

Ачейко смотался быстро. Меч, который достался Вилку, был превосходным, это юноша понял сразу. Он отличался не дорогой отделкой, а отличной сталью и хорошей балансировкой. Кроме того, у меча был острый конец. Техника боя данов была примитивной – широкий замах и удар в полную силу. Колющие удары практически не применялись, поэтому мечи часто были закругленными. Такой меч был и у Хагена. Вилк мысленно рассмеялся – что ж, посмотрим, кто кого. Но его боевой задор тут же охладил Ачейко, шепнув:

–  Берегись! Хаген лучший среди данов боец на мечах.

Опять Вилк стал для данов центральной фигурой. На площадь возле столба, где еще совсем недавно юноша сидел на цепи, сбежались почти все жители поселения, за исключением совсем уж немощных стариков и старух и тяжелораненых. Хаген, поигрывая своим превосходным мечом, украшенным позолотой и замысловатыми рунами, ходил вокруг Вилка как тигр вокруг жертвы. Он победно улыбался. У него не было ни малейшего сомнения в том, что бой будет за ним, – еще никто и никогда не мог победить его на мечах.

Вилк был холодным, как лед, и отрешенным. Он снова искал «живу». На этот раз нужное состояние пришло к нему очень быстро. Юноша пристально посмотрел Хагену в глаза, и тот, не выдержав, опустил голову. Что ж, первый удар – невидимый – уже нанесен. И Хаген не смог парировать этот выпад.

Вождь и старейшины заняли свои места, и Хальфдан, немного помедлив, махнул рукой. Затрубил большой рог, и Хаген ринулся к Вилку.

Действительно, дан оказался мастером мечевого боя. Он бил с такой страшной силой, что мог располовинить Вилка до пояса. Но юноша в последний миг менял позицию, и весь запал Хагена пропадал даром. Ярилко лишь защищался, ловко отбивая удары, уклонялся, пригибался и атаковал лишь для того, чтобы понять, как Хаген ведет себя в таких случаях. В конце концов, юноша должен был сознаться самому себе, что если бы не «жива», то он уже давно лежал бы в пыли под ногами дана, выплевывая вместе с кровью остатки своей жизни.

Нужно сказать, что и Хаген был несколько озадачен. Вроде юноша и не бегал, как заяц, туда-сюда, но все равно меч дана обычно рубил пустоту или клинок Вилка ловко менял направление удара. Это не только злило Хагена, но и настораживало. С таким бойцом ему еще не приходилось сражаться.

Что касается толпы, то она ревела от восхищения. Бой получился на загляденье. Даже некоторые из тех, кто желал смерти русу, – понятное дело, таких было большинство – начали поддерживать Вилка ободряющими криками. Однако старые, опытные воины встревожились; они сразу заметили, что нашла коса на камень. Юный рус, казалось, не знал усталости; он будто и не прикладывал больших усилий, чтобы отбить наскоки своего противника. А ведь все знали силу ударов Хагена.

Но вот в ритме схватки что-то изменилось. Никто сначала не понял, почему Хаген перестал атаковать, но бывалые воины принялись сокрушенно покачивать головами, понимая, что ему не до атак – лишь бы отбить очередной удар руса, который словно раздвоился, так быстро начал передвигаться. А затем произошло то, чего никто не ожидал: стоило Хагену неловко оступиться, как Вилк, словно птица, распластался в воздухе, и острый конец его меча вонзился в живот дана. Хаген упал и конвульсивно задергал ногами, а на его губах запузырилась кровавая пена.

Вилк неторопливо подошел к поверженному врагу, резким движением оторвал прицепленные к поясу Хагена ножны с дареным ножом и направился к ярлу. Не доходя двух шагов, он встал на одно колено, протянул меч Хальфдану и сказал:

–  Я возвращаю меч. Благодарю тебя, вождь, за оказанную мне высокую честь, которая заключалась в возможности сражаться этим великолепным оружием.

Хальфдан какое-то время пристально смотрел в глаза руса, а затем угрюмо молвил:

–  Теперь этот меч твой. Ты его заслужил. Только жаль, что ты напоил его кровью Хагена.

С этими словами он круто развернулся и размашистым шагом направился в свой дом. Толпа тоже разошлась, И Вилк буквально кожей чувствовал на себе ненавидящие взгляды данов.

–  Ой, беда… – шептал Ачейко на ходу. – Не простят тебе смерти Хагена, никогда не простят. Это не сумасшедший Ульф. Он был в большой чести у людей.

–  Не я затеял свару! – огрызнулся Вилк. – Что же мне, нужно было безропотно подставить свою голову под удар?!

–  Так-то он так… – сокрушенно вздыхал Ачейко. – Но теперь и тебя, и меня убьют. Это точно.

–  Поживем – увидим.

–  Хотя, с другой стороны… – Кривич почесал в затылке. – А ведь вождь неспроста дал тебе свой меч…

–  Ты это о чем?

–  Он всегда превозносил Хагена, но я-то знаю, что Хальфдан относился к нему с подозрением.

–  Почему?

–  Хаген поддерживал Ульфа. Правда, тайно. И оба ходили в любимчиках у колдуна Торкеля. А это страшный человек. Думаю, с ним ты еще познакомишься… – Ачейко задрожал, словно ему стало холодно.

Вилк почти неделю не выходил из своей хижины. Уже давно похоронили Хагена и справили по нему тризну, но он решил не показываться людям на глаза, пока не улягутся страсти. Юноша не знал, что ему делать. Он победил в честном поединке, но кому это интересно, если убит один из лучших воинов племени? Вождь тоже словно забыл о нем, лишь Ачейко поставлял Вилку свежие новости и еду, которая стала совсем скудной. Ее он получал в общинной каморе, где хранились зерно, мука, мед, вяленое мясо, соленая рыба – те продукты, которые поддерживали данов, когда наступали голодные дни.

Это было одним из мудрых решений Хальфдана – создать запас провизии для непредвиденных обстоятельств. Каждая семья должна была отдавать определенную часть своих заготовок в общинную камору, и благодаря этому племя никогда не голодало, в отличие от других селений данов, где голод был частым явлением.

Все мужчины племени, чтобы прокормить себя и семью, охотились и выходили в море на рыбалку. А женщины и дети собирали ягоды и грибы, искали гнезда диких пчел. Вилку в конечном итоге надоело быть захребетником, к тому же дареная еда его совсем не устраивала, потому что они с Ачейкой были полуголодными, и он решил отправиться на охоту. Теперь у него было отличное оружие – меч и нож, но для охоты нужен был лук и стрелы.

Оказалось, что это не проблема. Ачейка отыскал на полке под самой крышей хижины копье и вполне добротный лук. Там же лежал и колчан со стрелами. Вилку хватило одного взгляда, чтобы признать, что Эйрик и впрямь был отличным охотником, – более тщательно сделанных стрел юноша еще не видел.

Вилк ушел в холмы, где находились охотничьи угодья племени еще затемна – чтобы ни с кем не встречаться. Ачейка показал ему, в какую сторону идти и рассказал, какая живность там водится. Выходило на то, что в холмах и лесах данов обитают такие же звери, как и другом берегу Вендского залива, в землях русов. Эта подсказка приободрила юношу, и он сначала преодолел несколько холмов и холмиков, а затем вступил под сень смешанного леса, где преобладали дубы, буки и хвойные деревья – ели и сосны.

Юный рус шел и терялся в догадках: почему ему дали такую волю? Конечно, он отпущен на свободу, но ведь ему не зазорно и сбежать. К тому же имея оружие. Однако, немного поразмыслив, Вилк тяжело завздыхал – куда тут сбежишь? Ведь племя Хальфдана живет на острове Зеланд, судя по разговорам данов. Значит, без лодки отсюда никуда. А как ее достать? Никак. Уж что-что, а лодки и свои боевые драккары даны охраняли со всем тщанием.

Оказавшись в лесу (он не был очень густым, как в родных краях), Ярилко-Вилк превратился в неслышную тень – так бесшумно он скользил в лесной чащобе, держа лук наготове. Тетиву для него пришлось сплести из конского волоса – это юноша хорошо умел. А сам лук оказался очень тугим и дальнобойным, хотя имел небольшие размеры. Для данов он был необычным – составным. Видимо, Эйрик добыл его в одном из морских походов. Лук был изготовлен из сухожилий и черного дерева, а к внутренней стороне были приклеены роговые пластины. Подобный лук был только у вождя племени русов Рогволда. Он очень им дорожил.

Неожиданно Вилк насторожился. Впереди были какие-то люди – он услышал тихие голоса. Но кто это? Может, какие-нибудь враги данов? А что если это русы? От этого предположения у юноши даже ладони вспотели. Он знал, что русы не раз нападали на прибрежные вражеские селения. Вдруг Всегорд, разозленный потерей дорогих свадебных подарков, упросил отца снарядить на Зеланд отряд воинов, чтобы примерно наказать данов.

Всецело захваченный этой мыслью, невероятной с точки зрения здравого смысла, Вилк начал пробираться сквозь древесный частокол совсем как бесплотное существо – даже трава и прошлогодние листья не шуршали. Вскоре перед ним открылась небольшая поляна в окружении столетних дубов. Под ними почти ничего не росло, поэтому собравшиеся на поляне люди могли не опасаться, что кто-то может подобраться к ним настолько близко, что подслушает их речи.

Это были даны племени Хальфанда. Юноша узнал среди них Гуннара и старейшину, которого звали Харальд. Они все сгрудились возле человека преклонных лет, в котором Вилк без труда узнал собрата по ремеслу, потому что его одежда была увешана разными побрякушками-оберегами, а в руках он держал посох. Скорее всего это был колдун по имени Торкель. Ачейко так его и описывал: длинные седые космы, темное морщинистое лицо, мохнатые брови, почти скрывающие глаза, и небольшой горб на спине. Судя по таинственному виду собравшихся на поляне, они затевали какую-то интригу.

Не долго думая, Вилк пополз вперед, как уж, стараясь держаться за деревьями. Он не спешил, чтобы не выдать своего присутствия шумом, поэтому, когда наконец приблизился настолько, что ему стал слышен разговор, то ему досталась в «награду» лишь концовка речи Торкеля:

–  …Значит, договорились. – Голос колдуна был низким, немного глуховатым. – Ты, Свейн, лучший стрелок. Поэтому убьешь руса-колдуна. От заговоренной мною стрелы ему точно не спастись. А ты, Харальд, на ближайшем пиру подольешь в кубок Хальфдана яд, который я дам тебе. Это будет сделать несложно. Когда все перепьются, людям можно подавать не вино, а прокисшее пиво, они все равно ничего не разберут. Всем ясно?

–  Всем! – раздался нестройный хор.

Но тут отозвался Гуннар:

–  А кого вождем выберем?

–  Ты точно чересчур сильно ударился головой, когда тебя свалил рус! – сердито сказал Торкель. – Вот он, наш новый вождь – Магнус. – Колдун указал на коренастого воина с короткой черной бородой. – Теперь понятно?

Все согласно загудели, а Вилк тут же пополз обратно в чащобу – ему все стало ясно. Оказавшись в глубине леса, он вскочил на ровные ноги и побежал, куда глаза глядят, – лишь бы подальше от сборища заговорщиков.

И надо же было в этот день приключиться нечаянной охотничьей удаче! Так иногда случается в кочевой жизни охотника: часами бродишь по лесам и лугам – и ничего. А присел отдохнуть – и вот она, добыча, сама нарисовалась, только попади. Вилк выскочил на большую поляну – и увидел большого оленя, который спокойно щипал травку. Почему он не услышал юношу, было непонятно. Конечно, Вилк бежал очень тихо, но у оленей сильно развиты слух и обоняние. Скорее всего зверя подвел сильный порыв ветра, который подул с его стороны – зашумели кроны деревьев, заскрипели ветки, зашелестел сухостой.

Вилк мгновенно натянул лук, и стрела полетела в цель.

Но олень уже увидел охотника и вскинулся, чтобы одним прыжком уйти в спасительную лесную глубь, поэтому стрела ударила не в то место, куда целил юноша, и зверь не упал, а только пошатнулся. Но следующая стрела – вдогонку первой – вонзилась точно под лопатку. Олень все-таки совершил свой потрясающий по мощи, отчаянный прыжок, но на землю опустился – вернее, упал – уже издыхающим…

Теперь Вилк не таился; он шагал по главной улице селения с тяжелой ношей на плечах и гордым видом. Некоторые даны даже приветствовали его, потому как знали, что от добычи руса и им кое-что перепадет – когда выпадала такая большая охотничья удача, часть мяса шла в общий котел. Юношу всю дорогу занимала одна мысль: рассказать вождю о заговоре или не нужно? Но тогда Хальфдан узнает, что пленник знает язык данов. А это плохо – в таком случае Вилк потеряет свое преимущество. Ему хотелось, чтобы даны и дальше думали, что он не понимает их речи. Кроме того, Ярилко прекрасно понимал, что станет личным врагом Торкеля, которого, конечно же, никто и пальцем не осмелится тронуть, а значит, жить ему осталось всего ничего; если удастся избежать стрелы Свейна, то от яда колдуна спасения нет.

Об этом он думал и ночью. Но на следующий день ему уже было не до размышлений. В селении данов начался какой-то переполох. Туда-сюда бегали женщины, на улочках появились воины в полном боевом облачении, а на берегу зажгли костер, и жрецы начали свое камлание, вопя дурными голосами и долбя в барабаны и бубны. Ачейко сбегал за новостями, и когда вернулся, то был сильно взволнован.

–  Вождь собирается в поход! – выпалил он одним духом.

Это была скверная новость. Если Хальфдана не будет, то тогда колдун сделает с ним, что захочет.

–  Куда, не знаешь? – спросил Вилк.

–  Будто бы в земли франков. Вчера от них прибыл человек, и они долго о чем-то толковали с вождем.

Вилк немного подумал, а затем начал собираться.

–  Ты куда?! – всполошился Ачейко.

–  Иди за мной, – коротко бросил юный рус и пошел к дому Хальфдана, где собиралась его дружина.

Вождь не сильно удивился, увидев Вилка.

–  Возьми и меня в поход, – сказал юноша. – Я пригожусь.

–  Вольного ветра захотелось? – Хальфдан скупо улыбнулся.

–  Да.

–  Что ж, да будет так. Воин ты хороший. Место твое – в моем драккаре.

–  У меня есть еще одна просьба… – У Вилка был немного виноватый вид.

Хальфдан внимательно посмотрел на него и спросил:

–  Наверное, хочешь забрать с собой и раба?

–  Хочу.

–  Но что ему делать в походе? Он же не воин. Тем более он раб.

–  Вождь, разреши слово молвить! – Ачейко выскочил наперед и встал на колени перед Хальфданом.

–  Говори.

–  Я могу быть стрелком. Я пригожусь!

–  Стрелком? – Хальфдан в задумчивости пожевал ус.

Иногда даны брали в поход стрелков из вольноотпущенников. Но они не играли главной роли в боевых действиях.

Основной тактикой морских разбойников было просто плыть навстречу вражескому кораблю, брать его на абордаж и переходить на следующее судно, отрезая захваченный корабль от остальных. Абордажу предшествовал град копий, кольев с железными наконечниками и камней; каждого гребца защищал воин, отражавший метательные снаряды противника своим щитом. Когда корабли сближались для абордажа, воины держали щиты над головами так близко, что все были хорошо защищены. Излюбленным метательными орудиями викингов, благодаря их ничтожно малой ценности, были колья, которых легко нарубить в лесу, и камни; запас речных и морских окатышей, а также гранитных обломков имелся на каждом корабле.

Наконец вождь принял какое-то решение. При этом в его глазах появился коварный блеск.

–  Я бы взял тебя… но умеешь ли ты стрелять? – спросил он испытующе.

–  Дайте мне лук, и я докажу!

По команде Хальфдана принесли большой тисовый лук и колчан со стрелами. Ачейко внимательно отобрал три стрелы, стал в позицию и молча указал на бревно, к которому совсем недавно был прикован Ярилко. Воины загудели – расстояние до цели было слишком большим. У Вилка сжалось сердце; конечно, он мог бы попасть в столб, но Ачейко… Ведь кривич давно не держал в руках оружия.

Ачейко сначала проверил с помощью гусиного пуха, откуда и как сильно дует ветер, затем примерился к луку – несколько раз натягивал и отпускал тетиву; это было необходимо, чтобы почувствовать оружие. А затем случилось неожиданное: кривич выпустил все три стрелы с такой немыслимой быстротой, что даны ахнуть не успели.

–  Ну-ка, ну-ка… – сказал удивленный вождь, и все пошли к столбу.

Все три стрелы воткнулись рядом, да так близко друг к дружке, что между ними нельзя было и палец протиснуть.

–  Знатный стрелок, – с невольным уважением сказал кто-то из воинов, выразив тем самым общее мнение; даны ценили воинские таланты даже у врагов.

–  Что ж, ты доказал свое право отправиться с нами в поход, – сказал вождь, благосклонно глядя на Ачейко. – Раб будет с тобой, – обернулся он к Вилку; юный рус с благодарностью поклонился.

И все направились к берегу, где уже полным ходом загружались необходимые для дальнего похода припасы. Счастливые глаза Ачейко сияли как звезды. Что касается Вилка, то он радовался не меньше, чем кривич, потому как чувствовал – впереди их ждут интересные приключение, а возможно, и полная свобода.

Глава 13

Коварная интрига

Ги де Лузиньяна принимал в своем дворце бальи[102] города Тир рыцарь Бернар дю Тампль. Король иерусалимский нежился в дворцовом хамаме уже битый час. После непритязательного армейского быта арабская баня казалась ему раем небесным на земле. Вода, в которой плавали лепестки роз, источала удивительно приятный аромат, а искусные руки массажистов буквально воскресили его, и теперь энергия, изрядно растраченная в боях за Акру и на различные интриги, била через край.

Выйдя из сарацинского плена Ги де Лузиньян не стал доказывать своих прав на трон ни Конраду Монферратскому, ни остальному рыцарству, а как первый шаг к возвращению контроля над ситуацией решил начать осаду захваченной сарацинами Акры (или Сен-Жан-д'Акр, как называли город крестоносцы) теми скромными силами, которые имелись в его распоряжении. Акра, выстроенная возле моря, на окраине равнины, была прекрасно укреплена глубокими рвами, высокими стенами и мощными башнями, и взятьее штурмом было совсем не просто. Но это не остановило короля, и он, набрав дополнительное войско в Триполи, подошел к Тиру, чтобы пополнить запасы оружия и продовольствия.

Однако Конрад Монферратский отказался признавать Ги де Лузиньяна королем и не впустил его войска в город. Проявив завидную выдержку, Ги не начал войну против взбунтовавшегося вассала, а бросил все свои силы на достижение главной цели – избавление Иерусалимского королевства от мусульман. С небольшой армией в августе 1189 года он начал успешную осаду Акры, хотя силы противника превосходили его войска в четыре раза.

В октябре 1190 года неожиданно умерли жена Ги – королева Сибилла Анжуйская и две их маленькие дочери – Аликс и Мария. Усмотрев в этом благоприятный момент, Мария Комнина вынудила Изабеллу, дочь бывшего короля Иерусалима Амальриха I, оставить своего мужа Онфруа Торонского, к которому та была очень привязана, и 29 ноября 1190 года между Изабеллой и Конрадом Монферратским был заключен брак. Таким образом у маркграфа оказалось две жены – одна в Константинополе, вторая в Иерусалиме. Но через брак с Изабеллой у притязаний Конрада Монферратского на Иерусалимский трон появилась, по общему мнению, твердая почва.

20 апреля 1191 года в Палестину прибыл французский король Филлип II Август со своими войсками и стал лагерем под Акрой, а вслед за ним к осаде присоединился и его протеже Конрад Монферратский. Положение Ги де Лузиньяна стало очень уязвимым, и сценарий борьбы за иерусалимский престол начал разворачиваться по весьма неблагоприятному для него сценарию.

Король Иерусалима оказался в весьма сложном положении. С одной стороны, несмотря на малочисленность его армии, Акра была уже почти готова к капитуляции. С другой – у него совершенно не оставалось свободных сил, для того чтобы противостоять притязаниям маркграфа Монферратского, которого, к тому же поддерживал французский король со всей своей огромной армией. Перед Ги де Лузиньяном стоял выбор – либо втянуться в междоусобную борьбу за престол и предоставить почти капитулировавшим мусульманам возможность укрепить свои силы и позиции, либо попытаться найти иной выход из сложившейся ситуации.

Поразмыслив, Ги решил привлечь на свою сторону сильного союзника. Им мог быть только английский король Ричард I. Но маркграф Монферратский в своих притязаниях на Иерусалимский престол заручился поддержкой местной знати и короля Франции. Пришлось созывать всеобщий конгресс из представителей местных лордов и духовенства, а также прибывших баронов и рыцарей, на котором обсуждался вопрос: кто имеет больше прав на королевскую корону Иерусалима. Было принято следующее решение: титул короля Иерусалима остается пожизненно за Ги де Лузиньяном, однако доходы от королевства делятся поровну между ним и маркграфом Конрадом Монферратским, которого признали фактическим правителем королевства Иерусалим. И только в том случае, если король Ги де Лузиньян умрет ранее Конрада Монферратского, тот наследует Иерусалимский престол вместе со своей женой, Изабеллой Анжуйской.

Спустя месяц после прибытия Ричарда Плантагенета в Палестину, 12 июля 1191 года, Акра пала. Французский король Филлип II Август вернулся во Францию, сославшись на нездоровье, Ричард продолжил военные действия на Святой земле, а Конрад Монферратский не оставил попытки возложить иерусалимскую корону на свою голову при здравствующем короле. 28 апреля 1192 года маркграф послал к Ричарду I вестников с сообщением о своей коронации. Это был серьезный вызов и королю Англии, и Ги де Лузиньяну. Он понимал, что на Ричарда в этом случае надежды нет; не пойдет же король Англии войной на маркграфа. И сам Ги может оказаться в пиковом положении, если начнет военные действия против Конрада Монферратского.

Оставалось последнее – противопоставить грубой силе хитрость и коварный ум. А этими «достоинствами» Ги де Лузиньян обладал в изобилии…

Стол, который накрыл для короля Иерусалима бальи, поражал изобилием вкусной еды. Бернар дю Тампль, сам немало повоевавший, прекрасно понимал, что Ги де Лузиньян истосковался по нормальной пище, поэтому его повара начали трудиться в поте лице, едва король оказался в пределах Тира.

Конечно, не следует преувеличивать, как это делают эпические песни, великолепие королевских пиршеств в ту эпоху. Роскошные пиры появятся несколько позже. В этот период времени еще не было таких кулинарных изысков, которые появились спустя столетие. Однако обжорство и чревоугодие уже превратились в распространенный порок среди всех слоев аристократического общества, пировавшего один, а то и два дня в неделю. Правда, это не относилось к тем, кто воевал в Святой земле. Суровые рыцари в походных условиях довольствовались малым. И только на отдыхе крестоносцы вспоминали славные обычаи своей родины и наедались-напивались так, будто они были верблюдами, которые копили жир в своих горбах прозапас.

У Бернара дю Тампля все было поставлено на широкую ногу – почти как дома, в его замке. Прислуга, паж и оруженосец были людьми благородного происхождения – все вассалы бальи. Был во дворце и сенешаль, который отвечал за стол, маршал, заведующий конюшнями, камергер, ведающий постелью, а также погребами и кладовыми с винами и пивом.

Ги де Лузиньян еще одевался, когда начали съезжаться гости – в основном рыцари и небольшое количество женщин. Все-таки визит короля Иерусалима – это явление небудничное. Гости были одеты в костюмы, стоившие целого состояния. Некоторые даже позволили себе одеться по-восточному – одежда сарацин постепенно входила в моду. Особенно роскошно выглядели женские пояса; они были усыпаны топазами, агатами и другими драгоценными камнями. Волосы женщин были тщательно причесаны и заплетены в тяжелые косы, перевитые цветными лентами и золотыми нитями. У многих гостей, особенно женского пола, головы украшали золотые обручи, на которых сияли самоцветы.

Король Иерусалима, изрядно отвыкший от такого пестрого великолепия, даже немного смутился. Блеск золота, серебра и драгоценных камней, приятное сочетание цветных тканей, среди которых преобладали синий и красный цвета различных оттенков, создавали яркую, необычайно жизнерадостную картину.

«Однако!» – подумал Ги де Лузиньян, увидев сервированный пиршественный стол. Даже сидя на иерусалимском престоле, еще до сарацинского плена, он не мог себе позволить такую роскошь, как бальи. Каждый прибор состоял из ножа, ложки и золотого или серебряного кубка. Чаши и кубки тоже были золотыми и серебряными.

Для каждого из гостей у его прибора положили белый хлеб, а на столе расставили большие серебряные кувшины с вином, чаши с крышками и без крышек, солонки и соусники. Гости расселись на мягких скамейках по степени знатности; конечно же, во главе стола посадили Ги де Лузиньяна.

На первое был жареный олень. Его разрезали на куски и сильно приправили горячим перцовым соусом. За ним внесли жареных павлинов и лебедей. Пока одни слуги и оруженосцы разносили кушанья, другие обходили стол с кувшинами и наливали в кубки вино, приправленное различными пряностями. Затем начали подавать и другие блюда: колбасы, начиненные мясом каплуна, рагу из оленьего мяса, бараньи ноги, приправленные шафраном, кабанье мясо с изюмом и сливами, зажаренные на вертеле зайцы и кролики, всевозможные птицы, пироги с мясной начинкой… Присутствовала на столе и рыба, жареная, соленая и вяленая – лосось, минога, угорь, щука, даже мясо акулы, которое считалось на Востоке деликатесом. Кроме того, подали яблоки, финики, инжир, виноград, а также пирожные в виде растений, животных и других фигур.

Ги де Лузиньян не стал дожидаться конца пиршества.

Он знал, что потом трудно будет найти момент, чтобы поговорить с бальи наедине. Обычно после пира гости разбредались кто куда. Одни слушали музыкантов, другие устраивали танцы, третьи играли в шашки, кости или шахматы… И обязательно досаждали хозяину, стараясь почаще мелькать перед его глазами, потому что на прощанье он должен был раздать всем подарки. Понятное дело, что каждый из гостей хотел получить подарок подороже.

–  Искренне благодарен тебе за столь щедрый прием, – сказал король Иерусалима, когда они уединились в одной из комнат дворца.

–  Нам ли считаться такими пустяками, – отмахнулся бальи. – Мы с тобой старые боевые товарищи, и разве я мог поступить по-иному?

–  Некоторые поступают… по-свински.

–  Конрад?.. – догадался Бернар дю Тампль.

–  Да. Не буду от тебя скрывать, но я готов вызвать его на поединок.

–  Так он и согласится… И потом, кто даст гарантию, что ты возьмешь верх? Извини, но я говорю прямо. Ты сильнее, чем Конрад, и лучше владеешь оружием, но ведь никто не застрахован от случайностей. Но даже если ты его сразишь, то этим лишь наживешь себе кучу врагов, начиная с короля Франции. Это тебе совсем не нужно.

Несмотря на то, что именно Конрад Монферратский дал ему должность бальи Тира и что Бернар дю Тампль был его вассалом, он больше уважал Ги де Лузиньяна, с которым ему пришлось побывать не в одной битве.

–  Ты прав, – ответил Ги. – Спасибо, добрый друг.

–  За что?

–  За откровенность. Которая натолкнула меня на одну очень интересную мысль… Но тут нужна твоя помощь.

–  Если только она не будет касаться драки с Конрадом, – ответил Бернар дю Тампль. – Я в ваши личные отношения не стану влезать. Уж извини.

–  Ни в коем случае. – Ги де Лузиньян изобразил благодушную улыбку. – Наоборот – ты поможешь Конраду поправить его бедственное положение. Он постоянно нуждается в деньгах, а тут подворачивается удобный случай заполучить целый корабль, набитый под завязку разными ценностями.

–  О каком корабле идет речь?

–  Понятное дело, о сарацинском. Ты же не думаешь, что я предложу ограбить неф, например, короля Ричарда?

–  Ни в коей мере. Корабль… Это интересно. – Бальи испытующе посмотрел на Ги. – Но тебе-то какая от этого выгода?

–  Особой выгоды для себя в этом деле я не вижу. Просто у Конрада больше возможностей, так как судно сарацин будет проходить в том месте, где находятся его корабли. Наконец, для нашего общего дела я жизни не пожалею.

–  Это мне известно. Ведь Акру взяли в основном благодаря тебе и твоим рыцарям. Пойти на штурм такой крепости со столь незначительными силами вряд ли кто решился бы.

–  Вот видишь. Кроме того, если уж быть до конца честным, то и мне с этого дела кое-что должно причитаться…

Бернар дю Тампль с пониманием закивал и облегченно улыбнулся. Он не поверил в добрые намерения Ги де Лузиньяна, но теперь все прояснилось. Действительно, если Конрад Монферратский захватит судно и все сокровища, найденные на нем, отдаст в казну Иерусалима, то половина добычи, за вычетом расходов и налогов, должна будет принадлежать Ги.

–  Только ради всех святых не говори, что это я подкинул такую идею! – сказал Ги де Лузиньян. – Иначе Конрад закусит удила и дело не выгорит. А мне ведь тоже нужно поправить свои дела. Скажешь, про корабль тебе донесли твои шпионы. Ну что, договорились?

–  Договорились!

На этом официальная часть визита была закончена, и Ги де Лузиньян с удовольствием окунулся в изрядно подзабытую атмосферу веселого пиршества. Камень был брошен, и теперь осталось дождаться, пока от него пойдут круги…

На другой день бальи засобирался в гости к Конраду Монферратскому – время поджимало. От Ги де Лузиньяна он узнал, когда выйдет из порта сарацинское судно, где будет плыть, сколько на нем команды, и даже то, что «купца» должны сопровождать минимум два-три быстроходных военных корабля в качестве охраны. Это говорило о том, что груз и впрямь был очень ценным.

Конрад Монферратский встретил Бернара дю Тампля приветливо и с подобающими сану бальи почестями. Он как раз вступил в пору зрелости и был красив той мужественной красотой, которая так нравится женщинам. Можно было понять, почему Изабелла Анжуйская так легко согласилась на брак с ним, хотя и была замужем за Онфруа Торонским – ее муженек не выдерживал никакого сравнения с маркграфом.

Конрад, вернее, Коррадо дель Монферрато, маркграф Монферратский, синьор Тирский, король Иерусалима, сын маркграфа Монферрат Вильгельма V Старого и Юдифи Австрийской, был вначале вассалом германского императора Фридриха Барбароссы. Но в конце сентября 1179 года он возглавил византийскую армию и взял в плен в Анконской марке полководца германского императора Христиана, архиепископа Майнцского. После этого император Фридрих начал считать его своим личным врагом.

Долго в гостях бальи не задержался, сославшись на неотложные дела. Где-то в глубине души Бернар дю Тампль все же чувствовал какой-то подвох. Ну не мог Ги де Лузиньян так просто отдать в руки своего врага столь ценную добычу, не мог! Он без особых усилий захватил бы корабль с ценным грузом сам. Это не было для него такой уж сложной задачей. В крайнем случае можно было нанять пиратов для такого дела, посадить на их суда своих воинов, и когда «купец» спустит флаг, отправить морских разбойников на дно. Такие штуки в свое время проделывал не только Ги, но и сам Бернар дю Тампль, когда еще не был бальи Тира и лагерь его отряда находился на побережье Средиземного моря.

Конечно, о том, что корабли захватывали крестоносцы, оставалось тайной для всех. Потому что и разбойников, и матросов с торговых судов франки отправляли на корм рыбам. Что и посоветовал Конраду Монферратскому на прощанье осторожный бальи. Все-таки Бернар дю Тампль был вассалом короля Иерусалима, и ему не хотелось, чтобы между ними были какие-нибудь осложнения или разногласия…

* * *

К-б-тан большого грузового судна, которое называлось куркурой, был очень обеспокоен. Несмотря на попутный ветер и солидное сопровождение – вместе с ним шли три хорошо вооруженные быстроходные шейти – ему не казалось, что караван в полной безопасности. Тем более что на борту куркуры находились большие ценности, предназначенные для Рашида ас-Синана: слитки серебра, чеканная посуда венецианских мастеров, золотые монеты, ценные ткани, ковры, благовония и оружие – очень дорогие доспехи, а также мечи и сабли, изделия оружейников Дамаска. Старец Горы, как и другие сарацинские шейхи, немного приторговывал, чтобы и сам он в первую голову, и его подданные из горных племен жили в достатке.

Но больше всего ему нужны были деньги для содержания широкой шпионской сети, опутавшей весь Восток.

Все тревоги к-б-тана были сосредоточены на городе Тир, вблизи которого пролегал маршрут куркуры. Там правил бальи Бернар дю Тампль, который считался среди сарацин очень коварным и хитроумным. Может, потому, что долго прожил на Востоке, знал языки и его шпионы были везде – бальи хорошо платил за разные сведения. В этом отношении с ним мог сравниться только Ги де Лузиньян. Что если бальи стало известно про судно Старца Горы и про груз, который оно везет?

Конечно, ас-Синан в данный момент соблюдал нейтралитет и с султаном Салах ад-Дином и с крестоносцами; мало того, в свое время хашишийиа плотно сотрудничали с франками, устраняя по их приказу сарацинских полководцев, а в 1149 году помогали Раймунду Антиохийскому в неудачной битве с войсками тюркской династии Зангидов. В бою тогда погибли и Раймунд, и вождь низаритов Алф ибн-Вафа. Но эти моменты не сильно успокаивали к-б-тана. Он знал, что алчность франков не имеет пределов. И они могут в любой момент нарушить договор.

Тир был необычным городом. Он был построен очень давно, еще финикийцами. Город состоял из двух частей – островной и материковой. Островная часть Тира по-финикийски называлась Цор, то есть «скала», так как остров, где она располагалась, был скалистым. Уже в древние времена Тир поражал своим великолепием. То, что Салах ад-Дин так и не смог город взять приступом, сильно поколебало позиции его армии. Тир был одним из главных городов Востока и играл большую роль в жизни арабов. Балдуину II удалось покорить его в 1124 году только благодаря раздорам среди мусульман и при содействии венецианского флота. Город был богат и славился красивыми стеклянными изделиями, которые были очень дорогими.

Но самым опасным местом в Тире для сарацинских мореплавателей была военная – северная – гавань. Кроме нее была еще и гавань южная, куда заходили торговые суда со всего Средиземноморья и северных стран. Гавани отделялись от моря каменной дамбой, а в середине мола имелся небольшой проход-коридор для кораблей. Вход в каждую гавань был сделан по принципу городских ворот древних крепостей. В этом узком коридоре защитники города могли обстреливать вражеский корабль с двух сторон, и вряд ли он смог бы прорваться в гавань.

В военной гавани всегда стояли наготове дежурные корабли. Едва поступал сигнал, что вблизи появилось сарацинское судно (или флот), как тут же из гавани вылетали, словно гончие, быстрые корабли франков, и беда была тому к-б-тану, который вовремя не ушел мористей, чтобы спастись от абордажа и пленения. Сигналы франки передавали с помощью специальных маяков, разбросанных по всему побережью. Этому способу передачи сведений они научились у сарацин. Как и строить небольшие, но скоростные военные шейти, – несколько больших размеров, чем это делали мусульмане, с двумя-тремя мачтами.

Предчувствие к-б-тана не подвело. Наперерез куркуре непонятно откуда выскочили три шейти. Скорее всего их скрывал небольшой островок, имевший странную особенность – он то появлялся, то исчезал; в основном после очередного землетрясения. Корабли, сопровождавшие грузовое судно, приготовились принять бой, но затем раздались радостные возгласы, и к-б-тан увидел на мачтах шейти зеленые знамена Пророка с изображением черного орла Салах ад-Дина. Да и матросы на этих кораблях были в традиционной одежде мусульман.

Корабли приблизились, и к-б-тан запаниковал – это были переодетые франки! Но потом он вовремя вспомнил, что Салах ад-Дин взял на службу около сотни перебежчиков-кафиров в качестве пиратов, которые грабили суда своих бывших соотечественников, и успокоился. Многие из них даже приняли ислам. Ему уже довелось видеть новообращенных, правда, в порту, год назад.

Шейти кафиров приблизились… и вдруг полетели стрелы, на кораблях, сопровождавших куркуру, началась паника, раздались крики раненых, а затем в воздух полетели веревки с крюками на конце – пираты пошли на абордаж! Не веря своим глазам, к-б-тан пробормотал молитву Аллаху во спасение и приказал приготовиться к сражению. Но какие воины из простых матросов? Да и оружие у них было самым, что ни есть, примитивным – ножи, с десяток копий и примерно столько же луков. Все надежды были на корабли сопровождения, но и они вскоре растаяли как утренний туман.

Выучка франков, пусть и предателей, перебежчиков, была куда лучше, нежели у сарацин. Несмотря на тучу стрел и дротиков, а также множество камней и даже пустых корзин, в которых хранились все те же камни, вываленные на головы пиратов, они исступленно лезли на суда мусульман, и уж на палубах показали, как нужно сражаться. Вскоре бой превратился в резню, потому что пираты никого не щадили и не брали в плен. Похоже, они не первый раз напали на суда мусульман – им было все равно кого грабить. Но если франков они брали в плен, чтобы продать на невольничьем рынке и показать султану свою «доблесть», то сарацин уничтожали всех до единого – чтобы никто не мог рассказать Салах ад-Дину об их «подвигах во славу ислама».

К-б-тан с ужасом ждал момента, когда пираты разберутся с кораблями сопровождения и примутся за куркуру. Ведь его посудина, хоть и имела очень высокие борта и была раза в три больше, чем шейти, все равно не могла ускорить ход, чтобы оторваться от быстрых пиратских кораблей. Он уже дал указание сменить курс, и тяжелая куркура стала разворачиваться в сторону берега. Бедный к-б-тан уже готов был сдаться даже крестоносцам, лишь бы не попасть в руки их кровожадных соотечественников.

Наверное, Аллах услышал его молитвы. К-б-тан, который почти не отрываясь следил за перипетиями боя, в какой-то момент с надеждой посмотрел в сторону Тира – и едва не закричал от радости: оттуда шли боевые суда франков! Они были гораздо больше шейти, вооружены баллистами и на их палубах к-б-тан увидел готовых к бою франков, закованных в броню.

Пираты, в предвкушении знатной добычи, – они точно знали, что никуда куркура от них не денется – чересчур увлеклись избиением мусульман и, когда наконец заметили корабли крестоносцев, это стало для них громом среди ясного неба. Морские разбойники посыпались обратно на свои шейти, чтобы попытаться уйти от расплаты, но было поздно. В воздух взмыли горшки с горючей смесью, посланные баллистами, и все суда пиратов запылали. Это был страшный «греческий огонь» византийцев, от которого нет спасения.

Пираты прыгали в воду, но там их настигали арбалетные болты: арбалетчики крестоносцев хладнокровно и безжалостно расстреливали предателей и отступников от истинной веры.

Но загорелись и суда мусульман. Видимо, франки решили сжечь все шейти. Это было в какой-то мере оправданно, однако то, что произошло потом, показалось к-б-тану кошмаром – стрелки франков начали убивать и мусульман! Это было странно и непонятно; никогда прежде крестоносцы так не делали.

Обычно пленников обменивали на своих товарищей, плененных армией Салах ад-Дина, или превращали в рабов, которые строили крепости и другие укрепления франков.

Вскоре на воде плавали только мертвые тела и догорающие остовы шейти. Оцепеневший от ужаса к-б-тан видел, как суда крестоносцев неторопливо окружают куркуру, словно забойщики скота предназначенного к закланию быка. Он никак не мог поверить, что их тоже убьют. Но вот в воздухе послышался свист и крики раненных матросов – это начался обстрел куркуры. Похоже, франки не хотели рисковать ни единым человеком, поэтому решили расстрелять всю команду грузового судна издали.

Матросы заметались по палубе, пытаясь где-нибудь укрыться. Но куда спрячешься на голой, почти без надстроек, – за исключением небольшой будочки, каюты к-б-тана, – крыше огромного трюма? Арбалетные болты сыпались градом, и хоть стрелки из франков оказались никудышными, – поднялся ветер, и усилилась качка – все равно некоторые из них находили свою цель.

Вместе с матросами пытались спастись и рабы. Их насчитывалось около двух десятков. Они были из разных стран и племен. Рабов держали на куркуре для погрузочно-разгрузочных работ и вообще, как прислугу. Среди них был и гулям-и-руси – раб из далекого северного племени рус. Он один быстро сообразил, как можно защититься от арбалетных болтов. Среди матросов куркуры был повар-толстяк, который терпеть не мог спать на голой палубе. Поэтому он всегда возил с собой тюфяк, набитый ватой. Гулям-и-руси схватил тюфяк, свернул его втрое, и первый же болт, который должен был пронзить раба насквозь, застрял в ватной набивке.

А затем случилось и вовсе невероятное. Гулям-и-руси подобрал брошенный кем-то из матросов лук и колчан со стрелами, и начал стрелять по арбалетчикам франков, корабли которых были уже совсем близко. Он бил так быстро и точно, что спустя небольшое время не менее десятка вражеских стрелков уже валялись на палубе или убитыми или раненными. Вся проблема заключалась в том, что арбалетчики, в отличие от рыцарей, не имели доспехов, поэтому почти каждая стрела гулям-и-руси разила наповал.

Крестоносцы всполошились и усилили обстрел. Но теперь арбалетчиков уже закрыли щитами.

Однако гулям-и-руси не унимался. Хищно ухмыльнувшись, он послал одну за другой три последние стрелы, и трое рыцарей, получив стальной шип в узкую щель между воротником кольчуги и шлемом, отправились на небеса – отчитываться перед Всевышним о своих грехах. А затем, видимо, получив смертельное ранение, – тюфяк повара уже напоминал ежа, так много в нем застряло болтов, – гулям-и-руси зашатался, его повело, и он свалился в воду. Франки радостно закричали, и вскоре куркура была взята на абордаж.

Как ни молили к-б-тан и матросы о пощаде, крестоносцы их даже не захотели слушать. Всю команду перерезали, как баранов, а тех, кто попытался броситься в воду, чтобы спастись, добили арбалетчики. Впрочем, до берега было далековато, и такое расстояние мог преодолеть только хороший пловец, а матросы куркуры, хоть и были родом из Бейрута, все равно плавать не умели, за исключением немногих. Арабы считали, что бултыхаться в воде – это не мужское занятие.

Гулям-и-руси не погиб. Он даже не был ранен, если не считать нескольких царапин. Раб долго плыл под водой, пока не поднырнул под одну из корзин для камней, которых немало плавало вместе с разным мусором и древесными обломками от тонущих шейти. Корзины были сплетены из ивовых прутьев, и гулям-и-руси мог наблюдать за избиением команды куркуры.

Он, как и его бывший хозяин, недоумевал: с какой стати франки убивают всех подряд? Раб видел, как крестоносцы, даже не прибрав мертвые тела с палубы открыли верхний люк и начали перегружать товары на свои суда. Так они добрались до самого нижнего яруса, а затем, оставив куркуру, бросили на нее несколько горшков с горючей смесью, и судно запылало как огромный факел.

Вскоре корабли франков растаяли на горизонте – они почему-то пошли не в Тир, а куда-то не север, и гулям-и-руси, поймав доску, начал плыть по направлению к берегу. Свою спасительницу-корзину он оставил лишь тогда, когда впереди забелели буруны прибоя. Выбравшись на берег, раб первым делом нашел небольшой ручей, падающий со скалы, и вдоволь напился холодной воды. А затем, забравшись в кустарник, уснул сном праведника.

Гулям-и-руси проспал конец дня и всю ночь – так сильно он устал. Первым, что попалось ему на глаза, было тело утопленника, которое морская волна выбросила на берег. Это был один из пиратов. Раб обрадовался: у мертвеца был нож! Он забрал его себе, а потом, немного поразмыслив, снял с пирата и широкий мусульманский пояс. Он был не только широким, но и длинным, поэтому гулям-и-руси не составило большого труда соорудить себе головной убор в стиле бедуинов из Магриба, которые закрывал шею, на которой болтался ошейник раба, и рот, оставляя лишь нос и глаза.

Вскоре гулям-и-руси вышел к какому-то селению. Он плохо знал язык сарацин, но имя ас-Синан, которое часто повторял к-б-тан, раб запомнил накрепко, потому как, судя по разговорам, это был влиятельный человек, возможно, купец, которому принадлежала и куркура, и ее груз. Неизвестно почему, но гулям-и-руси решил рассказать ас-Синану, что случилось с его кораблем и командой и кто виноват в наглом разбое. Может, он принял и неверное решение, но бедному рабу, который не знал ни местности, ни языка живущих здесь людей, просто деваться было некуда.

Это был Ачейко. Видимо, матери кривича какая-то злая колдунья напророчила беду, когда она была на сносях, потому что судьбу ее сына счастливой никак нельзя было назвать. Едва он обрадовался, что идет в поход вместе с Вилком, как Хальфдан продал его торговцу рабами. Все это случилось на одном из привалов. Несколько данов во главе с вождем отправились разжиться съестными припасами и взяли с собой Ачейков качестве мула – якобы для того, чтобы он притащил продукты на своем горбу.

Видимо, все было заранее договорено, потому как Хальфдана уже ждали. Как он умудрился послать весть мусульманину, торговцу живым товаром, и когда, осталось для Ачейко загадкой. Но куш за него вождь получил добрый. Юноша вырос хоть и не очень высоким, но крепким, а кроме того, принадлежал к племени славян, которые особо ценились на Востоке в качестве рабов – были сильными, выносливыми и неприхотливыми.

Ачейко недолго пробыл у торговца. На первом же невольничьем рынке его купил к-б-тан куркуры, которому позарез нужны были такие здоровяки, как гулям-и-руси. Нельзя сказать, что к-б-тан плохо относился к своим рабам; он был хорошим человеком. В этом вопросе Ачейко хоть немного повезло.

Он питался с того же котла, что и команда судна, его никто не бил, а работа хоть и была тяжелой, но у рабов-грузчиков хватало времени хорошо отдохнуть, пока куркура совершала переход по морю.

И вот теперь такое несчастье… Ачейко был в отчаянии.

Он даже не помышлял вернуться в родные края; тут хотя бы жизнь сберечь, но для начала нужно не умереть с голоду. Поэтому, попав в рыбацкое селение, он первым делом начал просить еду, сильно коверкая слова. Однако от него все шарахались, как от прокаженного. Неужели в этих людях нет ни капли сочувствия к несчастному?! Уж не принимают ли его жители селения за шпиона?

Тогда Ачейко вспомнил про ас-Синана. Он принял грозный вид, подошел к кучке рыбаков, живо обсуждавших какие-то новости, и сказал на языке сарацин, ударив себя ладонью в грудь:

–  Ас-Синан! Я хочу есть!

Его слова произвели такое впечатление, будто прямо в рыбаков попала молния. Они даже пригнулись и посмотрели на Ачейко с таким ужасом, словно он был, по меньшей мере, шайтаном – юноша уже знал, что это за зверь. Но дальнейшее развитие событий подтвердило, что его действия совершенно правильные. Солнце еще не успело передвинуть на следующее деление тень от высокого штырька солнечных часов, торчавшего в центре небольшого круга (часы находились на центральной площади селения), как ему со всех сторон понесли еду и даже пиво.

Ачейко не стал есть прямо на людях. Он лишь спросил:

–  Где находится ас-Синан? Куда идти?

Все замахали в направлении единственной дороги, которая вела из селения, и Ачейко, отягощенный узлами с продуктами, потопал по мелкой въедливой пыли к виднеющимся вдалеке горам. Так он шел четыре дня, и во всех селениях, встречавшихся ему на пути, имя ас-Синана приводило дехкан в трепет, и ему не было отказа ни в чем.

Наверное, попроси Ачейко у них коня, ему точно дали бы. Но он постеснялся, потому что это было бы верхом нахальства.

На пятый день с ним приключилось событие, которое очень ему не понравилось. Его догнали три всадника на превосходных арабских скакунах, и один из них спросил:

–  Это тебе нужен ас-Синан?

–  Да, – согласно кивнул Ачейко, с трудом вникнув в смысл сказанных слов.

И это было последним, что он сделал по своей воле. Всадники соскочили с коней, схватили юношу, связали его и, перебросив через круп коня, словно тушу барана, помчались по направлению к горам, которые за четыре дня пути так и не стали ближе. Ачейко уже утратил счет времени, когда его наконец привезли в мрачную крепость. Сняв с юноши путы, Ачейко отвели в подземную тюрьму, дав ему кувшин воды и несколько лепешек. Это была облицованная диким камнем яма с решетчатой крышкой наверху. Хорошо хоть дожди в этой местности шли редко, иначе он утонул бы в яме как крыса.

И потянулось томительное ожидание. Чего? Ачейко не знал этого, да и не мог знать.

Глава 14

Опасное задание

Старец Горы был в ярости. Кто посмел увести у него куркуру с ценнейшим грузом и потопить суда сопровождения?! Это была неслыханная дерзость. Шейх аль-Джабаль ни в коей мере не грешил на Салах ад-Дина. Султан умел держать слово. Тем более что товар, столь ценный для ас-Синана, был для повелителя правоверных всего лишь ничтожной алмазной пылинкой. Салах ад-Дин уж точно не был вором и грабителем, и никогда не убил бы несчастного к-б-тана и матросов. Он даже к врагам проявлял милосердие – не всегда, но часто.

Даже с захваченным Иерусалимом и его жителями-христианами Салах ад-Дин обошелся достаточно мягко, проявив тем самым государственную мудрость. Не было ни бессмысленных жестокостей, ни разрушений, правда, за свою «милость» султан назначил довольно высокую цену. Тем не менее христианам разрешалось в течение сорока дней покинуть Иерусалим, уплатив выкуп: с каждого мужчины – десять золотых, с каждой женщины – пять, с ребенка – один золотой.

Но многие бедняки не смогли собрать выкупных денег. Рыцари ордена Храма и госпитальеры, располагавшие большими средствами, отказались предоставить их для выкупа бедноты, мотивируя свое решение тем, что они не вправе распоряжаться переданными им на хранение чужими деньгами. Только угроза возмущения заставила орденских рыцарей раскошелиться – они все же уплатили четырнадцать тысяч золотых за несколько тысяч бедняков. Но все равно около пятнадцати тысяч человек так и не сумели выкупиться, и были проданы в рабство.

Король Англии? Нет и еще раз нет! Обладая неуемной, буйной натурой, Ричард Плантагенет никогда не ронял свое рыцарское достоинство. В ярости он мог сотворить страшное зло, но только в открытую. Своим бесстрашием английский король вызывал искреннее восхищение даже у Салах ад-Дина. Узнав однажды, что у его противника от жары болит голова, султан отправил ему корзину снега с горных вершин. Восторгаясь поведением английского короля во время штурма Акры, его неукротимостью, поэты, которых немало было в лагере крестоносцев, стали именовать его Ричардом Львиное Сердце.

Однако простые мусульмане относились к нему куда хуже и даже пугали им детей. И на то были причины – он не раз проявлял жестокость к сарацинам. Когда Акра пала, за жизнь горожан франки потребовали двести тысяч безантов, освобождения полутора тысяч пленников-христиан и возвращения Креста Животворящего. Но Салах ад-Дин преднамеренно затягивал с обменом пленных и выплатой репараций, чем вызывал гнев нетерпеливого Ричарда Плантагенета. Тогда прямо у стен поверженного города король Англии предал мечу около трех тысяч пленных мусульман, которые не смогли заплатить выкуп; среди них были женщины и дети.

Мусульмане восприняли эти казни явным нарушением договора, заключенного между Ричардом и Салах ад-Дином. Но франки сочли его действия как необходимую и даже похвальную меру в рамках общепринятых законов войны – ведь султан тоже казнил рыцарей монашеских орденов, захваченных в плен после его победы при Хаттине, но только тех, кто не захотел принять ислам; а таких было большинство. Однако, перед тем как пойти на столь крутые меры, Ричард заручился согласием других христианских принцев и вельмож. К тому же охрана большого количества пленных сковывала основные силы латинян, – несомненно, Салах ад-Дин учитывал это – что сильно мешало продолжению крестового похода.

Тогда кто поднял руку на имущество Старца Горы, имя которого наводило ужас не только на правоверных, но и на франков?! Увы, шейх не мог найти ответ на этот вопрос. Шпионы работали с полной отдачей, ас-Синан поднял все свои связи, но куркуру с экипажем и тремя шейти словно дэв унес. Возможно, рыбаки что-то и видели, но это такой народ, который боится всего: и шторма, и сильного дождя, и сборщиков податей, и гнева Аллаха, а уж тем более – страшного шейха аль-Джабаля. Поэтому рыбаки предпочитали помалкивать. Длинный язык укорачивает шею.

Возле двери, где сидел ас-Синан, уже битый час топтался даи Джават. Ему казалось, что сведения, которые он принес, не были очень важными, поэтому Джават пребывал в сомнениях – беспокоить шейха или не нужно? Даи звезд с неба не хватал, умом не блистал, но отличался отличной памятью, повышенной исполнительностью и скрупулезностью. Если бы понадобилось сделать точный подсчет зернышек кунжута в мешке, то можно было не сомневаться, что Джават справится с заданием быстрее и лучше всех.

Даи был у ас-Синана вроде секретаря халифа. Он помнил мельчайшие детали переговоров, которые происходили в течение месяца, а также многочисленные поручения шейха аль-Джабаля, притом в деталях. Он ничего не упускал из памяти; казалось, что внутри его головы сидит писец и записывает с помощью калама – тростникового пера – все события, вплоть до ничтожно мелких, на первый взгляд не имеющих никакого значения. Тем не менее Джават мог в любой момент обратиться к своей памяти и напомнить шейху то, о чем ас-Синан и думать забыл.

–  Я знаю, что ты стоишь у двери, Джават, – вдруг раздался властный голос шейха. – У меня отличный слух, и я все слышу. Но топчись там, как стадо баранов, входи.

Джават вошел в комнату, осторожно прикрыл дверь за собой и низко поклонился Старцу Горы. Когда он общался с шейхом, его всегда пронизывал священный трепет. Этот страшный человек имел над ним гипнотическую власть. Кроме того, что шейх был знаменит своими познаниями в астрологии и алхимии, а также в магическом искусстве, телепатии и ясновидении, он еще и обладал и даром гинотизера.

Даи особенно врезался в память тот день, когда в Масйаф в гости к ас-Синану приезжал один из крестоносцев, какой-то граф. Когда они осматривали башни, двое хашишинов по знаку шейха аль-Джабаля поразили себя кинжалами в сердце и упали к ногам гостя. Затем Старец Горы приказал еще одному фидаину: «Спрыгни с этой башни!». И тот беспрекословно бросился вниз. После этого шейх аль-Джабаль хладнокровно заметил: «Скажите слово, и по моему знаку все семь человек, которые перед вами, таким же образом падут наземь». Но испуганный граф, потрясенные властью шейха над людьми, поторопился к лестнице, которая вела во внутренние помещения башни. Джават, тогда еще простой фидаин, находился среди этих семерых…

–  У тебя новости? – спросил Старец Горы. – Только если они плохие, оставь их на завтра!

–  Не знаю, что и сказать, о великий… – Джават переминался с ноги на ногу.

Голос внутри даи подсказывало ему, что его известие может быть весьма полезным общему делу, но с другой стороны оно могло показаться ас-Синану плохим, и тогда Джават даже боялся представить, какие громы и молнии загрохочут и засверкают у него над головой.

–  Не мямли! – повысил голос шейх. – Выкладывай, что там у тебя. Да не трясись ты, как овечий хвост!

Джаваи наконец решился:

–  Наши люди привезли раба – гулям-и руси. Он шел от побережья, и все время повторял твое имя, о повелитель.

–  Гулям-и руси… мое имя? – Шейх аль-Джабаль сильно удивился. – Его допросили?

–  Он не знает нашего языка. Бормочет что-то несвязное. Мы разобрали только одно слово – куркура.

–  Куркура?! – Шейх взвился, будто ужаленный шершнем. – Немедленно его ко мне! Но только тогда, когда найдете среди наставников кого-нибудь, владеющего языком племени рус.

Наставником оказался племянник известного путешественника Абу Хамида ал-Гарнати, который вместе с ним путешествовал пор землям северных варваров и знал славянский язык. Его, как и многих других наставников, похитили и заставили преподавать в лагере-крепости, которой управлял даи аль-кирбаль Хуссейн. Пришлось слать гонцов и дожидаться, пока они не привезут этого убеленного сединами ученого. Шейх совсем извелся в ожидании. К нему боялись заходить даже приближенные. Он рвал и метал, чего с ним прежде никогда не случалось.

Наконец настал час, когда Ачейко ввели в комнату замка, где сидел Шейх аль-Джабаль. Помещение было обставлено так себе, но страшные глаза старца смотрели на кривича с таким напором, что юноше едва не стало дурно. И то – его кормили лишь раз в день кашей и черствыми лепешками. Хорошо хоть воды давали напиться вволю.

–  Говори! – приказал шейх. – Я знаю, ты искал меня.

Ачейко рассказал без утайки все, что случилось с куркурой и с ним. По мере перевода лицо шейха стало таким страшным, что Джавату захотелось немедленно превратиться в серую неприметную мышку – как в сказках – и забиться в глубокую норку.

–  Какой флаг был на кораблях франков? Ты не запомнил? – спросил юношу ас-Синан.

–  Запомнил, – ответил Ачейко. – Флаг белый, а на нем был нарисован большой золотой крест и четыре маленьких.

–  Флаг Иерусалимского королевства! – не сдержавшись, воскликнул шейх. – Это все проделки Конрада Монферратского!

Какое-то время в комнате царила тишина – шейх задумался. А затем сказал:

–  Этого юношу отпустите на все четыре стороны. Пусть о нем позаботится его судьба. Но он помог нам, и мы немного поможем этому гулям-и-руси. Он честный и добросовестный человек, поэтому заслужил награду. Дайте ему новую одежду, добрый нож, лук и стрелы, а также продукты в дорогу и деньги. И снимите с него ошейник раба. Я, шейх аль-Джабаль, своей властью дарю ему свободу! – Эта фраза прозвучала торжественно, и все поклонились шейху, в том числе и Ачейко (за компанию), хотя он не понял ни единого слова из речи седого старца. – И отвезите его на караванную тропу. Какой-нибудь сердобольный караван-баши поможет ему добраться до ближайшего города.

На этом расспросы Ачейко закончились и его отвели уже не в зиндан, а в отдельную комнату, где он переоделся во все новое и съел огромное блюдо превосходного мясного плова.

А в комнате для совещаний тем временем собрались все даи, находившиеся в Масйафе, даи аль-кирбаль Заки, которого прочили в наследники шейха, и даи ад-дуат – сам ас-Синан. Комната была гораздо больше других помещений и вдоль стен, вместо потертых ковриков, которыми был застелен пол личных покоев Старца Горы, лежали мягкие подушки.

Они были нужны хотя бы потому, что иногда такие совещания могли затянуться на целый день; долгие разговоры прерывались только для молитв и то не всегда. Все даи представляли собой своего рода высшее сословие исмаилитов и могли не придерживаться законов шариата. Так установил еще Хасан ибн Саббах, и Рашид ас-Синан подтвердил этот неписаный закон.

Обсуждали, как поступить с Конрадом Монферратским. Все понимали, что шейх уже принял решение, но правила нужно соблюдать, поэтому даи спорили, как лучше наказать зарвавшегося короля Иерусалима – короля без короны на голове и столицы. Вместе со всеми сидели и Авар с Хасаном. Теперь они были даи. Ас-Синан выполнил свое обещание, тем более, что операция по устранению сахиба аль-кашф Абд аль-Кадира прошла без сучка-задоринки. Для остальных даи их возвышение было немыслимым; они недоумевали: как такие молодые люди смогли столь быстро подняться к самой вершине?! А даи аль-кирбаль Заки уже начал смотреть на них косо – уж не надумал ли шейх поменять свое решение и выбрать себе в преемники одного из этих двух выскочек?

После своего возвышения Авар и Хасан – уже по отдельности – успели выполнить несколько заданий шейха аль-Джабаля, притом вполне успешно. Только теперь их задачей было не самим лезть под удар, а направлять фидаинов. И один, и другой блестяще планировали свои операции и все их подопечные, выполнив задание, вернулись живыми. Старец Горы начал испытывать к ним большую благосклонность, нежели к другим даи, хотя внешне это никак не проявлялось. Но не нужно было иметь большие познания в физиономистике, чтобы не заметить, как теплели всегда остро жалящие глаза шейха, когда он разговаривал с новоиспеченными даи.

–  Примерно наказать этого негодяя! – сказал даи аль-кирбаль Заки. – Король Иерусалима нарушил наш уговор! Смерть ему!

–  Смерть! Убить его! – поддержали Заки и другие даи, понимая, что этим выражают не только общее мнение, но и подтверждают решение, давно вызревшее в голове у ас-Синана.

Но тут взял слово Хасан. Несмотря на молодые годы он обладал рассудительностью, которая нередко отсутствует у людей преклонного возраста.

–  А что если куркуру ограбили не люди Конрада Монферратского? – задал вопрос Хасан; и сам же на него ответил: – Тогда беда. Убив невиновного в этом преступлении короля Иерусалима, мы тем самым совсем рассоримся с франками. Пока между нами существует нейтралитет, франки не трогают нас, мы – их. Но тот, кто раздувает ветер, пожнет бурю. И тогда нам придется худо – у франков еще слишком много сил. Даже армия султана не в состоянии выгнать кафиров с нашей земли. Вот если мы докажем, что это именно Конрад Монферратский потопил принадлежащие нам суда, вот тогда наши действия будут оправданы.

Даи несогласно зашумели, но властный жест шейха заставил их замолчать.

–  То, что франки убили всех, – веско сказал ас-Синан, – служит доказательством злого умысла против нас. Они точно знали, что это наша куркура, поэтому и пытались спрятать концы в воду. В этом нет сомнений. Я предполагаю, что франки сначала подбросили пиратам сведения о ценном грузе, а когда те захватили наши шейти, они их уничтожили. Благодаря этой хитрости франки свели свои потери к минимуму и заполучили большие ценности. И я уверен, что по базарам Востока вскоре пойдут гулять небылицы, что куркуру ограбили пираты-отступники, которых затем наказал их Бог, – потопил суда вместе с командами. Ведь почти сразу после сражения на море начался шторм.

–  Тем не менее это мог сделать и Ги де Лузиньян, – не сдавался Хасан. – Или кто-то другой, под флагом Иерусалимского королевства.

–  Похвально, что ты так печешься о нашей безопасности, – сказал шейх. – Но тогда предложи, как нам быть дальше?

–  Нужно кому-то из опытных даи поехать в Тир и все разведать, – ответил Хасан. – Если он узнает, что вор все-таки Конрад Монферратский, тогда даи должен передать королю Иерусалима послание, в котором не следует называть вещи своими именами. Надо написать, что мы узнали, будто его люди нечаянно потопили наши суда и если нам вернут весь груз, то мы забудем про эту нелепую ошибку, и наши отношения по-прежнему будут безоблачными. Лишь в том случае, если он наотрез нам откажет, короля Иерусалима нужно отправить в геенну[103]. Точно так же придется действовать, если куркуру захватил кто-то другой.

–  Разумно, разумно… – Шейх с одобрением посмотрел на Хасана. – Что ж, твоя задумка, тебе ее и исполнять. Тебе и Абу. Опыта у вас немного, но я уверен, что вы справитесь. Заки! Дашь им имена наших фидаинов в Тире и тех, кто будет для них прикрытием.

–  Слушаюсь и повинуюсь! – Заки склонил голову.

* * *

Авар и Хасан выехали в Тир на следующий день. За пазухой у Хасана лежало письмо предполагаемому сановному разбойнику, захватившему куркуру. Имя в нем отсутствовало; его нужно было вписать в послание, когда станет известно, кто этот негодяй. Настроение у хашишинов было отвратительным, хотя они и скрывали это от окружающих. Задание, которое дал им ас-Синан, было чрезвычайно опасным. Выполнить его и вернуться в Масйаф живыми, было просто мечтой, скорее всего несбыточной. Оба это отлично понимали. Тем не менее выбора у них не было – приказ есть приказ.

Теперь двух новоиспеченных даи сопровождал большой отряд хорошо вооруженных всадников – соответственно их высокому положению. Молодые люди – юношами Авара и Хасана уже сложно было назвать, так как пребывание среди хашишинов успело наложить на них свой отпечаток – изображали сыновей шейхов, которые ехали в армию Салах ад-Дина. Только возле самого Тира им придется поменять свой аристократический облик на другой, что для них было совсем не сложно.

Авар по-прежнему внимательно наблюдал за Хасаном. Он даже начал немного побаиваться своего товарища. Когда они стали даи, у Хасана вдруг появились манеры, которые были совсем не свойственны недавнему фидаину, выходцу из бедных слоев населения. Глубоко упрятанная властность проявилась на лице Хасана, как вершина горы, прежде укрытая облаками. Теперь они были наставниками, и рядовые фидаи боялись Хасана как огня. В отличие от Авара, который был прост в обращении и не позволял себе третировать своих подопечных.

Но Авар подметил и еще одну особенность Хасана. В какой-то момент ему показалось, что тот не обожает шейха аль-Джабаля, как пытается показать, а ненавидит. Особенно это проявилось при их первой встрече с «живым богом», каким считали ас-Синана забитые дехкане. Хасан на какое-то мгновение потерял над собой контроль, его тело напряглось, словно струна ребаба, и Авар, который уже хорошо изучил нрав и привычки своего напарника, понял, что сейчас он набросится на Старца Горы. Конечно, с оружием к шейху входить запрещалось; стража при входе могла немедленно заколоть любого, кто ослушался приказа повелителя. Но Хасан мог убить ас-Синана и голыми руками. В этом деле он был не хуже Авара.

Авар незаметно схватил Хасана за локоть – они сидели рядом, плечом к плечу – и крепко сжал; а пальцы у него были сильные, словно стальные. Тот даже выражения лица не изменил – смотрел на шейха все так же благоговейно, как на живое воплощение Махди[104], – но тело его расслабилось и дыхание выровнялось.

Они никогда не обсуждали этот случай, но теперь и Хасан начал иногда поглядывать на Авара с подозрением. Что, впрочем, не мешало им четко и с выдумкой выполнять поставленные перед ними задачи.

Но Хасан и его отношение к шейху мало занимали Авара. Он уже давно понял, что его напарник – шкатулка с двойным дном. И ему почему-то совсем не хотелось узнать, что хранится в тайнике. Не исключено, что у Хасана были точно такие же мотивы ненавидеть ас-Синана, как и у Авара.

Теперь, когда Авар стал даи, у него появилась отличная возможность защищать свое родное племя. Все вышло так, как предрекал Азермехр, – его воспитанник пробился к вершинам власти у хашишинов.

Уж неизвестно почему, ношейх аль-Джабаль был очень неравнодушен к «невидимым». Возможно, это была зависть к конкурентам; но ведь кроме хашишинов были талимы, саидиты, карматы и еще много других организаций и кланов, которые, в отличие от «невидимых», защищающих лишь свое племя, занимались убийствами по найму. Или ас-Синан боялся покушения и старался по мере своих возможностей его предотвратить. А уж возможности у шейха были очень серьезными. Это Авар прочувствовал на собственном опыте. Но даже самым лучшим фидаинам было трудно тягаться с «невидимыми» – Азермехр хорошо знал свое дело.

Пока Авар взбирался по ступеням иерархической лестницы, фидаины убили еще двух «невидимых». На этот раз они изображали простых воинов, охранявших караван. Но все дело заключалось в том, что с этим караваном ехал сам Азермехр. Скорее всего, хашишины ас-Синана метили в него. Но уже немолодой Наставник сумел справиться с тремя великолепно обученными убийцами и прислал шейху их засоленные головы.

Этот «подарок» только разозлил шейха аль-Джабаля. Спустя месяц он послал за головой Азермехра еще двух фидаинов – на этот раз рафиков. Но Авар уже поселился в Масйафе и мог контролировать такие «посылки». Рафики были убиты воинами одного из эмиров Салах ад-Дина, которому «невидимые» шепнули на ухо, что это шпионы франков. Рафикам не помогло даже признание под пытками, что они люди Старца Горы. Смелый эмир, который знал, что недавно на султана покушались трое магрибинцев, сказал: «Тогда тем более вы заслуживаете казни!».

Наконец подготовкой наемных убийц для Азермехра занялся сам даи аль-кирбаль Хусейн. Авар знал всех четверых хашишинов в лицо, потому как ему пришлось помогать Хусейну. Для этого Авару на некоторое время перебрался в крепость, где обучались фидаины. Но к тому времени он обладал полной свободой передвижений и мог в любое время дня и ночи передать известие Азермехру через «невидимых», которые несли дежурство на равномерно удаленных друг от друга постах на всем пути следования до места обитания племени Авара.

Четверо хашишинов, среди которых было три рафика и одни даи, – лучшие из лучших – попались как воробей на мякине. По дороге они заехали в новую чайхану, где любезный чайханщик накормили их отменным пловом и такими пушистыми лепешками с медом, что можно было язык проглотить. После этого обеда даи и рафики отправились на небеса спустя час. Они как раз добрались до неглубокой долины, где их и закопали без лишних свидетелей. А новая чайхана, построенная очень быстро и в безлюдном месте, что очень удобно для путешественников, на следующий день исчезла, словно ее вместе с веселым чайханщиком проглотили пески.

Авару уже были известны многие низариты, принадлежавшие к хашишинам, – примкнувшие-ласики, рафики и даи. Многие, но не все. В городах и селениях с давних пор существовала целая сеть шпионов и помощников ордена наемных убийц, о которых знали лишь ас-Синан и даи аль-кирбали Заки и Хусейн.

Время от времени уединяясь в потаенном месте с одним из самых опытных «невидимых», обладающим потрясающей памятью, Авар устно обрисовывал ему внешний вид фидаинов, а также «профессии», под которые их натаскивали. Убийца из Масйафа мог быть сарраджем – шорником, сайядом – охотником, хаддадом – кузнецом, халавийином – торговцем сладостями и даже гулям-и-руси – рабом из племени рус.

Днем фидаины могли жить мирной жизнью добропорядочного купца, ремесленника или дехканина, образцово исповедовать ислам, а иногда – в интересах дела – принимать любую другую веру. Но едва ночь опускалась на затихшие города и сонные селения, они выходили на страшную охоту. Повинуясь приказу шейха аль-Джабаля, его посланцы набрасывали на шею жертве удавку, вонзали нож в сердце или всыпали яд в пищу обреченному. Убийцей мог оказаться любой – старый друг, брат, сосед или возлюбленный. А наутро безжалостный фидаин мирно сидел в мастерской за ткацким станом или стучал молоточком в лавке ювелира.

Слава Старца Горы и хашишинов как наемных убийц без страха и упрека заключалась в одном немаловажном факторе – они всегда выполняли принятый заказ, сколько бы времени, золота и фидаинов на это не пришлось потратить…

* * *

В сопровождении отряда всадников они доехали лишь до Торона. Он был одним из главных замков крестоносцев и находился в горах рядом с дорогой из Тира в Дамаск. Замок Торон де Шевалье был построен Гуго де Сент-Омером, вторым князем Галилеи, для помощи в захвате Тира. Торон принадлежал крестоносцам до 1187 года, когда Салах ад-Дин после битвы при Хаттине захватил и уничтожил его. Теперь от замка остались лишь развалины, в которых ютились бездомные псы и летучие мыши.

Но Авар и Хасан были людьми неприхотливыми и переночевали в Тороне, среди хаотического нагромождения камней, чтобы утром выйти на дорогу уже в обличье ремесленников, которые несли в Тир на плечах нелегкие плоды своего каждодневного труда – железные скобяные изделия. Такой товар они выбрали потому, что различные крючки, засовы, задвижки, дверные петли и прочая хозяйственная необходимость вряд ли могла привлечь внимание и франков, и грабителей.

Все это добро стоило сущий пустяк и в военное время почти не пользовалось спросом, потому что города не строились, а большей частью разрушались. Так что молодые люди фактически были нищими; если, конечно, не считать специальных корсетов на теле, в которых покоились золотые динары. И кошельков, где звенели серебряные дирхемы. Но они тоже были не на виду, как и кинжалы. Другого оружия – если не считать таковым дорожные посохи – они не имели. Впрочем, у фидаинов и палка была грозным оружием.

Хашишины шли по дороге в Тир, а вокруг, как это ни странно, зеленели поля и огороды. Путь Авара и Хасана пролегал среди бесконечных ферм и аккуратных селений; их обитателями были исключительно мусульмане, которые спокойно жили вместе с франками. Авар знал, что они отдавали завоевателям половину урожая, а также платили подушный налог в размере чуть больше одного динара с каждого человека. Помимо этого в жизнь дехкан никто не вмешивался; дома и все имущество находилось в их полном распоряжении.

Однако были и исключения из общего правила. Тирания одного из франков-правителей вызывала возмущение не только у мусульман, но даже среди крестоносцев. Балдуин Ибелинский, бальи Мирабеля, владевший целым рядом селений, брал с каждого двора четыре динара, а если дехкане не платили, то он отрубал им ступни ног. Поэтому мусульмане еще до прихода войск Салах ад-Дина начали нападать на франков, вынудив их спасаться в своих замках.

Стены Тира все еще казались грозными и неприступными, хотя после осады города армией султана во многих местах виднелись дыры разных размеров – у бальи Бернара дю Тампля не хватало ни сил, ни средств, чтобы починить порушенное.

В старые времена Тир поражал своим великолепием. В нем были даже водопровод и канализация. В Тир привозили из Хеврона кипарисы и ливанские кедры для мачт, а из Египта – узорчатые полотна на паруса и ткани голубого и пурпурного цвета. Из стран, граничащих с Понтом Евксинским, Тир получал невольников, медную посуду, из Армении – коней и лошаков, а с берегов Персидского залива и островов доставлялись в Тир слоновая кость и черное дерево. Из Сирии в Тир купцы поставляли кораллы и рубины, из Иудеи везли пшеницу, масло, мед и бальзам, из Дамаска – вино хелбонское[105] и белую шерсть, из Аравии – овец и коз, из Савы и Раемы – дорогие благовония, из Индии – золото и драгоценные камни…

Дома горожан с плоскими крышами представляли собой в основном двухэтажные сооружения, причем нижний этаж был больше верхнего; окна (их называли «тирскими») находились только наверху, и нижняя их часть закрывалась балюстрадой. Строились в Тире и многоэтажные дома – в пять и даже шесть этажей, а улицы города были мощеными. Примерно так город выглядел и до прихода крестоносцев.

Со временем здания и различные сооружения города – в основном римского периода – пришли в упадок, и только новый храм, собор Святого Креста, построенный франками, радовал глаз истинного христианина прямоугольной четырехэтажной башней с крестом на звоннице. Храм был богато украшен двойными и тройными арками, фигурными проемами, которые обрамляли гранитные колонны, и консолями; западная архитектура была непривычной для мусульманского городского ландшафта, и правоверные, проходя мимо собора, втихомолку плевались.

Авара и Хасана город не впечатлил. В отличие от Багдада, за въезд в Тир никакой пошлины не полагалось. Такими послаблениями франки хотели вернуть в Тир тех мусульман, кто отсюда убежал. Стража лишь достаточно небрежно осмотрела содержимое тюков, которые они тащили на горбу, обливаясь потом и ругая себя за перебор в маскировке; они вполне могли изображать мастеров, резчиков по дереву, которые изготавливали деревянные детские игрушки.

На удивление, улицы Тира были гораздо чище улиц Багдада. Но базар гудел и разговаривал разными голосами точно так же, как и в городах правоверных. Особенно бойко шла торговля в рядах, где продавались восточные благовония и пряности. Франки, которые шли отвоевывать у мусульман Святую землю, немного лукавили. Они не столько хотели завоевать Иерусалим, сколько жаждали заполучить себе главную ценность того времени – пряности, без которых ни один уважающий себя государь или рыцарь не мыслил себе пиршества.

Турки-сельджуки, захватив Малую Азию, фактически прервали поток пряностей в Европу. Ответом европейцев стал первый Крестовый поход. Франки кричали на всех перекрестках дорог, что идут на Восток для освобождения Гроба Господня. Однако возвращались они оттуда с награбленными драгоценностями, среди которых немалую часть составляли перец, корица и мускатный орех.

Европейцы долго не знали ни чая, ни кофе, ни какао. Эти напитки им заменяли медовые настои, пиво и вино, сдобренное пряностями. Но последние взять было негде, потому что католическая церковь запрещала европейским купцам вести торговлю с мусульманами, угрожая отлучением от церкви. Лишь трем итальянским городам-республикам удалось получить право на ввоз пряностей, что и объясняет возвышение Венеции, которая монополизировала торговлю пряностями.

В те времена за одну меру перца давали такую же меру золота, а фунт мускатного ореха можно было поменять на корову или четыре овцы. В Европе специи часто заменяли золото в международной торговле, а также при внутренних расчетах. В Генуе наемные солдаты получали в качестве жалованья за год сорок восемь золотых монет и два фунта перца.

Авар и Хасан с интересом и пристальным вниманием рассматривали город – каждый дом, каждую улочку, и даже старинные развалины. Потому что в скором времени Тир должен стать тем местом, где им придется сражаться за собственные жизни, – не выполнить задания они просто не имели права. Хашишины находились в южной части Древнего города и шли по главной улице. Она была очень широкой и вымощенной плитами. Вдоль улицы тянулась изысканная беломраморная колоннада римских времен, которая смотрелась на фоне находившихся неподалеку закопченных стеклодувных мастерских несколько странно.

В северной стороне старого города находились руины жилых кварталов. На остатках стен патрицианских вилл иногда проглядывала великолепная мозаика, блистающая всеми цветами радуги. Там же находилась и развалины театра с большой прямоугольной ареной и пятью ярусами сидений. Когда-тоздесь проходили водные игры. Вокруг театра размещалась целая система цистерн, тоже частично разрушенных.

Они миновали развалины, которые когда-то были знаменитыми римскими банями, где обычно тренировались и смывали пот борцы, и оказались на торговой площади времен поздней римской империи. К удивлению, там оказался совершенно целый восьмиугольный фонтан, который к тому же еще и работал. Видимо, старинный водопровод продолжал функционировать, несмотря на бурные времена, разрушившие город, заслуженно пользующийся мировой славой. Ведь именно Тир был тем местом, где впервые начали использовать деньги – чеканные монеты.

Однако исторические экскурсы мало волновали хашишинов, которые уверенно держали курс по направлению к нужному им человеку. Его звали Сабир. Он был потомственным сайядом – охотником. Но военные действия мало способствовали охотничьему промыслу, и Сабир завел обширную яму, своего рода амфитеатр. По его стенкам рассаживались зрители, чтобы насладиться древним спортивным зрелищем арабов – перепелиными боями, в процессе которых делались ставки на птиц, чтобы выиграть (или проигрывать) несколько медных фульсов или даже серебряный дирхем. Ведь клиентами Сабира в основном были небогатые ремесленники или заезжие дехкане, гости города.

Бойцовых перепелов обычно отбирали из крупных и сильных молодых дикарей, пойманных весной, и они настолько приручались, что не испытывали никакого страха перед людьми. Носили их большей частью в руке с натянутым на голову птицы мешочком из ткани. Бойцовый перепел и жил в этом мешочке, подвешенном где-нибудь в темном углу; так он почти всю жизнь и находился в потемках. Знатоки перепелиного боя утверждали, что перепел, постоянно находящийся в руке, все время потеет, а от этого у него грубеет кожа, которая не дает сильно раниться птице во время боев.

А еще перепелов обкуривали дымом, и, прикасаясь сжатыми губами к голове птицы, издавали очень неприятный дребезжащий звук. Таким способом у бойцовых перепелов развивали злость. Кроме того, перед боем им подтачивали клюв и когти, чтобы они были острее. Все эти сведения Авар получил от Хасана, когда они пешком добирались до Тира. В племени огнепоклонников перепелиные бои не считались ни спортом, ни забавой. Мало того – они были под запретом. Мучить несчастных птиц считалось грехом.

Хасан отреагировал спокойно, когда Авар сказал, что понятия не имеет, как происходят перепелиные бои. Но его выдал пронзительный блеск черных немного раскосых глаз. Авар уже знал это состояние своего напарника. Значит, Хасан насторожился. И ему было известно, по какой причине – мусульманин не может не знать про эту забаву. Хасан даже представить не мог, что Авар специально закинул ему эту наживку…

Авару уже давно надоело играть в прятки со своим другом. А они действительно подружились. Почти подружились – если бы не те тайны, которые каждый из них хранил в глубине своей душе. Авар был совершенно уверен, что Хасан не тот, за кого себя выдает. И что он совсем не питает фанатической преданности к Старцу Горы. Мало того – Хасан ненавидит шейха. Почему? Это был вопрос. И на него нужно ответить как можно раньше. Иначе один из них когда-нибудь убьет другого. Просто из боязни быть раскрытым.

Они попали не на само представление, а на момент, когда происходили расчеты проигравших со счастливчиками, поставившими на перепела-победителя. То тут, то там вспыхивали ссоры, которые в любой момент могли закончиться дракой, но Сабир, довольно крепкий мужчина средних лет, тут же вклинялся между спорщиками и выступал в роли кади – судьи. Ссориться с Сабиром никто не хотел, иначе путь глупцу на перепелиные бои будет заказан. Поэтому вопрос решался миром и спорщики расходились – один в радостном настроении, сжимая в потном кулаке две-три медные монетки, а другой мысленно стенал и соображал, какую историю выдумать для зловредной супруги, чтобы она не пилила его за проигранные деньги.

–  Все, все, бои на сегодня закончены! – замахал руками на молодых людей Сабир. – Приходите завтра после намаза.

Маскировка хашишинов была настолько идеальной, что даже этот опытный в таких делах человек не смог рассмотреть их истинный облик, спрятанный под изрядно прокопченными личинами – кто работает с горячим металлом, того всегда отличает цвет лица.

–  Уважаемый Сабир, – вежливо сказал Хасан, – тебе просил кланяться наш дядюшка Хусейн.

На лице бывшего сайяда не дрогнул ни один мускул.

Он благодушно улыбнулся и ответил:

–  Премного благодарен. Он все так же лепит свои горшки?

–  Да. Но из глины, которую добывает в горах.

Ключевое слово «горы» было сказано, и лицо Сабира сразу стало серьезным. Он с почтением поклонился (как он мог догадаться, что перед ним даи?) и пригласил молодых людей в дом. Там он раскинул цветастый дастархан, на который поставил блюдо с горой свежих лепешек, миску меда и приготовил чай.

–  Нам нужны двое твоих людей, – безо всякого предисловия сказал Хасан, когда они насытились.

В свое время еще Хасан ибн Саббах построил целую систему соглядатаев и укрытий в городах и селениях. Шпионы шейха были разбиты на ячейки по четыре человека; каждую из них возглавлял самый опытный и преданный делу низаритов человек. В большом городе таких ячеек могло насчитываться до двух-трех десятков, но их руководители не знали о существовании друг друга. В случае неудачного покушения, а значит, гибели одной ячейки, вся сеть оставалась целой, и вскоре место казненных занимали другие хашишины.

–  Кто именно? – спросил Сабир.

Хасан и Авар, переглянувшись, дружно улыбнулись. Сабир начинал им нравиться. Бывший сайяд все схватывал на лету; он сразу догадался, что посланникам Старца Горы нужны не просто два фидаина, а какие-то определенные личности.

Он мог бы даже назвать их имена сразу, но промолчал, чтобы егодогадка подтвердилась.

–  Изменившие вере, – ответил Хасан. – Но не общему делу.

Как-то незаметно он взял бразды руководителя в свои руки. Авар не возражал, хотя и Шейх аль-Джабаль, и даи аль-кирбаль отдавали предпочтение ему и всегда назначали старшим. У Хасана привычка повелевать, похоже, была в крови, тогда как Авар предпочитал оставаться на вторых ролях. Он не любил выпячиваться, к тому же, «невидимые» были так обучены: нужно до последнего момента держаться тише воды, ниже травы, чтобы финальное действие для противника оказалось совершенно неожиданным, а когда нужно – и смертоносным.

–  Абд ар-Расул и Абд ан-Наби… – Лицо Сабира закаменело; он понял, что дело предстоит нешуточное. – За них я могу поручиться головой.

–  Верю, – ответил Хасан. – Нам нужно встретиться с ними в каком-нибудь безлюдном месте, где нет чужих глаз и ушей.

–  Будет исполнено. Когда?

–  Завтра. Время пусть сами назначат – как им удобней. Главное, чтобы они своим отсутствием не вызвали ни малейшего подозрения в окружающих.

–  Самое безлюдное и безопасное место в Тире – это старое кладбище. За ним никто не следит, не ухаживает, потому что франки не выделяют денег ни кладбищенским сторожам, ни смотрителям. Заранее – думаю, что лучше сегодня, – найдите там гробницу праведника Мухаммеда ибн Вали аль-Магриби. Она удобно расположена, большая, – за нею легко спрятаться – и к гробнице хорошо просматриваются все подходы.

–  Так мы и сделаем, – сказал Хасан. – А еще порекомендуй нам какой-нибудь недорогой, но более-менее приличный караван-сарай, где обычно останавливаются ремесленники, которые приехали на базар.

–  Вам лучше обосноваться в том, который находится возле рыбацкой гавани. Там всегда много постояльцев, которые часто меняются, поэтому среди них легко затеряться. Да и цены в этом караван-сарае не кусаются… – Сабир остро взглянул на молодых людей и потупился, словно смутившись; уж он-то хорошо знал, что в средствах посланники Старца Горы не ограничены.

Расул и Наби были теми фидаинами, которым предстояло убить Конрада Монферратского. Но не раньше, чем Авар и Хасан доведут его причастность к исчезновению куркуры. Так приказал шейх аль-Джабаль. А пока Расул и Наби должны следить за всеми передвижениями короля Иерусалима, что для них было не очень сложной задачей. Дело в том, что по приказу Старца Горы и один, и другой приняли христианскую веру. Расул даже время от времени прислуживал в соборе Святого Креста. Такую милость он получил благодаря тому, что его крестным отцом был… сам Конрад Монферратский!

Авар и Хасан, намечая план операции, не сговариваясь, выбрали именно этих двух «отступников от истинной веры». О них они узнали от даи аль-кирбаля. Абд ар-Расул и Абд ан-Наби могли спокойно приблизиться к королю Иерусалима в любое время и в любом месте, тем более, что их христианскому рвению мог бы позавидовать любой крестоносец. Это отметил даже епископ Бовэ, его святейшество Филипп де Дрё. Он приехал по делам церкви в Святую землю и ему рассказали о новообращенных христианах, а также продемонстрировали их усердие в вере, когда и один, и другой, стоя на коленях часами, молились Господу, чтобы он отпустил им грехи прежней жизни.

Но одно дело – просто приблизиться, а другое – привести приговор Старца Горы в исполнение. Не исключено, что фидаины могут дрогнуть в последний момент и тогда вся задумка пойдет прахом. Ведь короля Иерусалима всегда окружали телохранители. Для того чтобы все прошло, как должно, и были направлены в Тир два молодых, но предприимчивых даи, которые еще ни разу не испытали горечь поражения. Они должны были подстраховать Расула и Наби, если у них ничего не выйдет.

Спустя неделю хашишины уже точно знали, что захват куркуры – дело людей Конрада Монферратского. Об этом шушукались и в порту, и в чайхане возле караван-сарая, где поселились Авар и Хасан. В конечном итоге они нашли даже того, кто лично принимал участие в грабеже судна низаритов. Это был оруженосец одного из рыцарей, большой любитель хелбонского вина. Но его было мало, потому что виноградники Хелбона совсем оскудели (к тому же мусульмане не пьют вино) и в связи с этим хелбонское вино ценилось очень высоко. Так что оруженосец был просто в восхищении, когда двое его знакомых-сарацин, обращенных в истинную веру (это были Расул и Наби), где-то достали целый кувшин вина из Хелбона, которое не замедлило очутиться в желудке выпивохи; фидаинам досталось совсем немного.

Кровожадный Наби хотел уже отправить франка в мир иной, но Авар не разрешил – лишний шум перед исполнением «заказа» был им ни к чему.

День, когда все решится, был назначен – двадцать второго числа месяца мухаррма[106]. Как узнал Расул, в этот день король Иерусалима должен был нанести визит епископу Филиппу де Дрё, где его ждал роскошный обед. Епископ жил в палатах бывшего раиса – градоначальника Тира. Когда-то это была вилла римского вельможи и к ней вела широкая дорога, но мусульмане понастроили лачуг, крохотных домишек и лавочек, где сидели менялы и продавалась всякая всячина и к раису можно было добраться только по кривым и узким улочкам, что облегчало задачу фидаинам.

Теперь нужно было действовать быстро и безошибочно. Письмо шейха аль-Джабаля, переданное через верных людей Конраду Монферратскому осталось без ответа. Как узнали Авар и Хасан, король Иерусалима лишь посмеялся над «старческими бреднями» ас-Синана. Так они и доложили шейху, послав к нему крылатого гонца – почтового голубя. Спустя суткипришел ответ: «Ля илляха иль-лалла[107]. Решение принято». Это означало, что приговор нужно привести исполнение.

Кладбище и впрямь оказалось местом тихим и безлюдным. А Расул и Наби горели желанием снять с себя позорное пятно отступников, хотя они изменили вере по приказанию самого шейха аль-Джабаля.

Напутствуя фидаинов, Хасан смотрел на них гипнотизирующим взглядом. Различным способам внушения его и Авара научили лишь тогда, когда они стали даи. В этом деле особенно отличался сам ас-Синан. Практически всегда приветливый, добрый, он так обволакивал сладкими речами сознание своего собеседника, что тот начинал вести себя словно баран, приготовленный к закланию на празднике Ид аль-Адха[108]. Авару стоило немало усилий, чтобы не поддаться гипнотической власти шейха.

–  Если вас схватят, – медленно и веско говорил Хасан (его слова были словно капли воды, которые размеренно капали на голову человека), – и будут пытать, вы ничего не скажете врагам истинной веры. Не скажете! Ничего!

–  Не скажем! – повторили за ним Расул и Наби; в их глазах уже зажегся фанатический огонь. – Даже если нас будут резать на кусочки!

–  Но они должны узнать, – должны! – что убийство заказал король Англии Ричард. Запомните – Ричард!

–  Заказал король Англии Ричард! – как сомнамбулы повторили фидаины.

–  А теперь идите и готовьтесь. Вас позовут, когда будет нужно. До этого времени из дому не выходите.

–  Слушаем и повинуемся! – Расул и Наби поклонились и ушли.

Над старым кладбищем снова воцарилась мертвая тишина. Даже птички, казалось, облетали это скорбное место стороной. Покосившиеся надгробия и разрушенные памятники старых времен выглядели жалко, и мраморная гробница шейха Мухаммеда ибн Вали аль-Магриби выглядела среди них как роза в кустах чертополоха. Она давала тень, в которой примостился Авар.

–  Насчет Ричарда, это твоя выдумка? – спросил он Хасана.

–  Моя.

–  Зачем?..

Хасан хищно ухмыльнулся и ответил:

–  Пусть неверные грызутся между собой, как бешеные псы. Даже если никто не поверит, что Конрада Монферратского заказал Ричард Плантагенет, молву в пыточном застенке не удержишь. Пусть потом король Англии попробует доказать обратное – что он в этом деле невиновен. Ведь всем известно, что они с Конрадом враждуют.

–  Умно… – Авар поднялся. – Пора и нам приготовиться к завтрашнему дню как следует. Ты ведь не горишь желанием попробовать каленого железа в подвалах замка бальи Тира?

–  Что самое интересное – не горю, – ответил Хасан. – Мое нынешнее положение меня вполне устраивает.

Переглянувшись, они дружно – хоть и немного грустновато – улыбнулись и отправились восвояси. Когда их и след простыл, неподалеку от гробницы праведного шейха аль-Магриби, из кустов, которыми густо поросло старое кладбище, поднялся человек в одежде франков. Он озадаченно посмотрел вслед двум молодым людям, почесал в затылке, словно пытаясь сообразить, что ему делать дальше, а затем махнул рукой и пошел в другую сторону. Кладбище снова уснуло, и только иногда его покой нарушало жужжание шмелей, которые деловито обследовали те места, где росли цветы-медоносы.

Глава 15

Убийство короля

Человеком, который таился в кустарнике на старом кладбище Тира, был Ярилко-Вилк.

Как иногда причудливо сплетаются нити человеческих судеб! Мог ли еще совсем недавно ученик волхва Морава даже подумать о том, что окажется на Востоке, да еще и среди рыцарей Храма? В настоящее время Вилк жил в командорстве ордена, был сервиентом[109] тамплиеров и личным слугой Великого магистра Робера де Сабле. Он пользовался относительной свободой, когда его не загружали какой-нибудь работой или когда Великий магистр уезжал куда-то по делам.

На старое кладбище Вилк попал случайно. Его молодой мозг впитывал новые впечатления, как губка. Где бы Вилк ни находился, его тянуло все посмотреть и пощупать собственными руками. Он долго бродил по Тиру, с восхищением разглядывая огромные каменные здания, заходил на базар, где можно было оглохнуть от криков зазывал, даже однажды посетил чайхану, где впервые попробовал чай. Напиток ему решительно не понравился, в отличие от свежих лепешек с медом и халвы.

Кладбище поразило его тишиной и каким-то удивительным покоем. На нем, в отличие от городских улиц, везде росли деревья и кусты, и Вилку вдруг показалось, что он вернулся домой. Особенно это чувство усилилось, когда он забрался в кустарник, нашел там поляну и лег на спину. Пахли цветы, жужжали шмели и пчелы, порхали мотыльки и стрекозы, в траве сновали муравьи… – все было так, как дома. Даже небо из кустов выглядело точно таким же, как в родном селении, – не блеклым, с желтоватым оттенком песочной пыли пустынь, а пронзительно голубым и чистым.

С какого-то времени для Ярилко посещения кладбища стали обязательными. Оно подпитывало его веру в то, что когда-нибудь он обязательно вернется домой. Юный рус облюбовал посреди кладбища возле большой гробницы какого-то сарацинского святого крохотную и очень удобную полянку с мягкой травой и погружался в сладкие грезы, перемешанные с воспоминаниями…

* * *

Как Вилк и предчувствовал, Хальфдан имел на него и на Ачейко другие виды. Они приплыли в Средиземное море без особых приключений, но Вилк не мог не заметить взгляды, которые бросали на него даны. В них таились угроза и ненависть. Возможно, их подзуживал Гуннар, который тоже находился в драккаре вождя, но Вилк понимал, что воины данов так и не простили ему смерть Ульфа и Хагена, несмотря на заступничество Хальфдана и его цветистые речи.

Рус был уверен, что такое положение будет сохраняться только до первого боя. В суматохе схватки за противником трудно уследить, а уж за своими – тем более. Коварная стрела, якобы нечаянно сорвавшаяся с тетивы, или удар ножом в спину, и его земной путь закончится. Ведь он никак не сможет в одиночку сражаться со всем отрядом данов.

Вилк за время похода совсем извелся. Он почти не спал. Наверное, такие же чувства испытывал и Ачейко, но поделиться своими мыслями друг с другом было негде – на драккаре они не могли бы найти ни единого свободного места; воины и гребцы спали так тесно, словно сельдь, засоленная в бочки.

Наконец они причалили к берегу. Пожалуй, впервые за всю дорогу. Хальфдан подгонял гребцов, а жрец, которого тоже взяли с собой, постоянно просил у богов попутного ветра.

Из разговоров (Вилк по-прежнему прикидывался, что не понимает речи данов) он понял, что франки предложили вождю большие деньги за сопровождение караванов с грузами для крестоносцев, воюющих с сарацинами. Где-то на полпути к четырем драккарам Хальфдана присоединились еще три боевых корабля соседнего племени, и теперь небольшая флотилия представляла собой грозную силу, ведь на море с данами редко кто мог тягаться на равных.

Первая утрата случилась на берегу небольшого полуострова, где даны остановились на короткий отдых. Вождь взял с собой нескольких воинов, в том числе и Ачейко, и отряд отправился в затрапезный городишко, чтобы закупить на базаре необходимые припасы на дальнейший путь. Возвратились даны и без продуктов, и без Ачейко, притом очень скоро. Все держали оружие обнаженным и оглядывались назад, словно за ними кто-то гнался. Хальфдан приказал немедленно сесть в драккары и выйти в море, что и было исполнено с похвальной слаженностью и быстротой – сказывалась привычка к набегам. На вопрос Вилка, куда девался кривич, ярл скорбно покривился и молча указал на небо. Больше Вилк с расспросами к нему не приставал. Он был сильно опечален; Ачейко мог стать ему добрым другом и верным соратником.

А затем пришел черед и Вилка. Как-то утром на горизонте показались огромные корабли. Даны поначалу забеспокоились и стали готовиться к бою, но затем рассмотрели флаги на мачтах и успокоились. Драккар Хальфдана подошел к флагманскому нефу, и ярл поднялся на палубу корабля франков, где его встретили весьма приветливо, по-дружески. Спустя какое-то время голова вождя показалась над фальшбортом, и он крикнул:

–  Пусть сюда поднимется рус!

Недоумевающий Вилк начал карабкаться по веревочной лестнице на высокий борт нефа, ощущая на своей спине недружелюбные, враждебные взгляды. Наверху его ждал воин в черном плаще с большим красным крестом на груди, который провел юношу в каюту капитана. Там, за накрытым столом, сидели Хальфдан и убеленный сединами рыцарь с печальным лицом и строгими глазами.

–  С этого дня ты раб этого господина, – без обиняков заявил Хальфдан. – Служи ему честно и повинуйся.

–  Ты… продал меня?! – У Вилка появился комок в горле, и он судорожно сглотнул.

–  Да. Но так тебе будет лучше. Или ты не понимаешь, что мои молодцы все равно тебя убьют?

–  Понимаю. Благодарю… за спасение моей жизни.

Вилк сказал это с такой горечью в голосе, что Хальфдан рассердился.

–  Ничего ты не понимаешь! – сказал он грубо. – Потому что дурак. Я бы многое отдал, чтобы ты был из нашего племени. Можно не сомневаться, что в бою ты стоишь пятерых. Но обстоятельства против тебя. А я не хочу терять столь ценное приобретение за так. Скажу честно – мне отвалили за тебя кучу золота. Так что не подведи. Уверен, что ты еще себя покажешь и заработаешь себе свободу. А пока – поди прочь!

Вилк вышел на палубу и сел на связку канатов. Его сердце разрывалось на части. С одной стороны, он понимал, что среди данов ему все равно не жить, но там он был свободным человеком и мог вернуться домой, если подвернется оказия. А как теперь? Кто его господин? Чем он будет заниматься? Неужели на него наденут ошейник, и он будет влачить жалкое существование раба до конца жизни?

Постепенно Вилк успокоился, и когда Хальфдан появился на палубе в сопровождении рыцаря, он уже полностью овладел собой.

–  Прощай, рус, – сказал вождь с легким сожалением; а затем рассмеялся и похлопал рукой по полному кошельку, который висел у пояса. – Сегодня хороший день – мне улыбнулись норны[110].

–  Зря радуешься, вождь, – сказал Вилк на языке данов. – Ты даже не можешь представить, какой будет твоя дальнейшая судьба. Норны не любят людей с раздвоенным языком.

Хальфдана словно обухом хватили по голове. Он уставилсяна Вилка, как на привидение.

–  Ты… ты знаешь наш язык?! – прохрипел ярл.

–  Знаю.

–  Но почему никогда не говорил?!

–  Чтобы узнать все замыслы твоих врагов.

–  Моих врагов? О чем ты говоришь? У меня нет в племени врагов!

–  Ты спас мне жизнь, Хальфдан, и я попытаюсь спасти твою. Я благодарен тебе за все… даже за то, что ты продал меня франкам. Это судьба… Слушай меня, вождь: против тебя готовится заговор.

–  Это неправда!

–  Правда! Мне незачем врать.

Хальфдан какое-то время молчал, пытливо вглядываясь в лицо юноши, а затем глухо спросил:

–  Кто эти заговорщики? Ты знаешь их имена?

–  Знаю. Заговор затеял, я так думаю, колдун Торкель…

При этом имени лицо ярла исказила гримаса ненависти; похоже, он начал верить Вилку.

–  Кроме Торкеля в заговорщики подался и Гуннар. С ними Свейн и Харальд; второй должен был отравить тебя во время пира, налив в твой кубок яд. Других я не знаю. А возглавляет заговор некий Магнус. Торкель назвал его вождем.

–  Нет, нет! – вскричал Хальфдан. – Этого не может быть! Магнус – мой сын! Ты лжешь, лжешь, негодяй! – Он схватился за меч.

–  Не горячись, старый друг… – Рыцарь придержал руку ярла. – Ты, похоже, забыл, что этот юноша – уже моя собственность. И потом, насколько я понял из вашего разговора, он сообщил тебе о заговоре. Так за что же ты хочешь его убить? Он достоин награды.

Хальфдан оставил меч в покое, опустил голову и начал спускаться в драккар. Рассказ Вилка лег на его плечи словно тяжелая каменная плита…

Драккары данов ушли к ближайшему порту, откуда должны были в скором времени отчалить грузовые суда франков, которые Хальфдан должен охранять, а рыцарь позвал Вилка мановением руки за собой и они уединились в его каюте.

–  Хальфдан мне сказал, что ты воин, каких поискать… – Рыцарь смотрел на Вилка оценивающе, с прищуром. – Я почему-то ему верю. Хальфдан никогда мне не лгал. И потом, в свите византийских императоров всегда были русы-телохранители. О них отзывались как о непобедимых воинах. – Он говорил на языке данов, правда, иногда перевирая слова, но юноша легко понимал, о чем идет речь.

Вилк промолчал. А что скажешь? Хвалить себя глупо.

Он должен быть невозмутимым и спокойным, как учил его Морав. Нужно понять, что хочет от него этот рыцарь.

Франк не замедлил с разъяснением ситуации.

–  Я пока не знаю, что ты собой представляешь как воин, – сказал рыцарь. – Поэтому для начала предлагаю тебе пойти ко мне в услужение. Ты будешь свободным человеком… но без права покидать службу. Это можно будет сделать только с моего разрешения. Если согласен, поклянись своими богами.

Ты ведь язычник?

–  Да, – ответил Вилк.

–  Ну и ладно. Я не буду настаивать, чтобы ты перешел в нашу веру. Возможно, когда-нибудь ты сам этого захочешь. А пока – клянись!

Вилк поклялся с легким сердцем. Все-таки слуга – это не раб. И потом, рыцарь, конечно же, не знал, что такая клятва лишь тогда чего-то стоит, когда кровь того, кто клянется, смешают с вином и окропят алтарь Рода.

Так он стал слугой Великого магистра ордена тамплиеров Робера де Сабле. Вскоре неф приплыл в Святую землю и Вилк оказался в орденском замке, который прежде был крепостью сарацин. Здесь все напоминало об их присутствии; даже мечеть, которую тамплиеры переделали в христианский храм.

Но Вилк многого не знал, поэтому больше смотрел, слушал и помалкивал. Его обязанности были несложными – пойди туда, подай то, принеси это, сделай вон ту работу. Руса именовали семифратерсом – полубратом, ведь он не был членом ордена.

Юноша любил помогать конюхам и терпеть не мог работать на поварне. Но туда его посылали редко – скорее для ознакомления, нежели для полноценной работы в качества поваренка. И все это время он жадно изучал язык франков. Это было просто необходимо для выживания в чужой среде. Вскоре он начал понимать, что говорят тамплиеры и слуги, но поговорить ему было не с кем, поэтому Вилк пока не знал, сумеет ли он связать хотя бы несколько слов на чужой речи.

Наконец наступило время испытания. День начался, как обычно, с молитвы. Вилку это было без надобности, поэтому он бесцельно слонялся по ристалищу – просторной площади возле крепостной стены, где обычно происходили конные тренировки рыцарей и бои на мечах, с топорами, булавами, а также стрельбы из лука и арбалета. Для упражнений с копьями выезжали на равнину за городом – там ристалище было значительно просторней. Но туда Вилка не пускали.

Бои на мечах обычно проходили без доспехов, чтобы выработать чувство дистанции. Смертельная опасность – ведь любая неосторожность могла закончиться трагически – дисциплинировала рыцарей, и в настоящем бою они больше полагались на свою выучку, нежели на крепость щитов и панцирей.

После легкого завтрака рыцарско-монашеская братия повалила на площадь, чтобы хорошо размяться. На удивление, к рыцарям присоединился и сам великий магистр. Он редко принимал участие в забавах тамплиеров, – годы брали свое – но все знали, что Робер де Сабле один из лучших в сражении на мечах. Недаром его выбирал в напарники для тренировок сам Ричард Плантагенет, король Англии, непревзойденный рубака.

–  Дайте ему меч и щит! – вдруг сказал Робер де Сабле, указывая на Вилка.

Приказание было тут же исполнено.

–  Схватка будет до первой крови! – громогласно объявил Великий магистр. – Кто первым сразится с этим юношей?

Среди тамплиеров послышались смешки, шевеление, а затем вперед выступил невзрачный монашек с постным выражением на длинном лице с квадратным подбородком. Он так медленно передвигался, что казалось, вот-вот уснет прямо на ходу. Тем не менее лицо Робера де Сабле омрачилось. Это был плохой признак. Вилк интуитивно почувствовал, что рыцарь-монах далеко не так прост, как кажется на первый взгляд. Поэтому он мигом собрался и приготовился отбить атаку.

Монашек не стал мешкать. Едва в его руках появился меч, он преобразился. Тамплиер двигался как тигр, который подкрадывается к добыче. И когда в воздухе сверкнул клинок, Вилк едва успел подставить под удар свой щит.

Удар получился страшным. Юноша даже пошатнулся. Ничего себе монашек! – подумал он, уклоняясь от следующего удара. А затем на него обрушился камнепад, с такой силой рыцарь-монах молотил мечом по щиту Вилка. Тамплиер казался вихрем, обрушивая удары на юного руса со всех сторон. Только хорошая выучка спасала его от ранения. А еще – отменная реакция. Он не стал призывать «живу», в учебном бою она была не нужна, поэтому ему приходилось туго.

Вилк защищался и ждал. Он уже понял, что тамплиеры решили «пошутить» – выставили против него лучшего бойца на мечах. Поэтому юноша ожидал, когда тамплиер хоть на миг раскроется, чтобы преподнести рыцарю-монаху свой сюрприз. Он терпеливо сносил сильные удары противника и присматривался к его технике владения мечом.

Вот оно! Тамплиер немного подался назад, убрал щит и замахнулся. Отшвырнув свой щит, Вилк молнией метнулся вперед, поднырнул под противника и хорошо отработанным приемом уложил его землю, при этом немного придержав, чтобы монашек не сломал себе шею. А затем приставил свой меч к горлу поверженного тамплиера и крикнул «Босеан!»[111] – он уже знал, что это был военный клич рыцарей Храма.

Робер де Сабле благосклонно улыбнулся, а рыцари несколько раз ударили рукоятками мечей о щиты, тем самым выражая свое уважение мастерству Вилка. На удивление, рыцарь-монах, когда его подняли, без всякой злости отсалютовал юноше мечом и удалился. Быть побежденным в учебном бою у тамплиеров не считалось зазорным.

Но Вилк жаждал другого; ему нужно было, что называется, подать товар лицом. Перспектива быть слугой его не устраивала. Он показал три пальца, затем поднял вверх свой меч и сказал на языке франков «Труа!».

–  Ты хочешь сразиться с тремя? – с удивлением спросил Робер де Сабле.

–  Да, мой господин.

–  А не боишься?

–  Нет!

–  Что ж, посмотрим, чего ты стоишь… Вы все поняли? – обратился магистр к рыцарям. – Он хочет сразиться с тремя. Охочие есть?

На этот раз желающих скрестить свой меч с Вилком было хоть отбавляй. Магистр лично отобрал троих и потеха началась. Пока суть да дело, Вилк входил в состояние «живы». Оно пришло очень быстро, вырвалось на свободу, словно скакун, застоявшийся в конюшне.

Битва «один против троих» была обязательной дисциплиной в тренировке рыцарей; это Вилк уже успел подметить. Только в таких случаях тамплиеры сражались в полном боевом облачении. Но на этот раз никто не надел даже кольчуги – ведь Вилк не стал просить себе доспехи, отказался даже от легкой кирасы.

Он победил своих противников настолько быстро, что по окончании сражения какое-то время над площадью стояла полная тишина. Видеть такое «представление» рыцарям еще не доводилось. Уж Вилк постарался… Казалось, что он превратился в ураган. Чтобы легче было двигаться, он оставил щит, но даже оставшись практически без защиты, юный рус нанес три легких царапины своим противникам с легкостью необычайной. Они просто ничего не успели понять. Разве могли знать тамплиеры, что их движения в глазах Вилка выглядели такими медленными, словно они сражались в воде?

На этот раз грохотом щитов не обошлось. Тамплиеры криками выразили свое восхищение мастерством юноши. В завершении он неожиданно выхватил свой нож и, как показалось всем присутствующим на ристалище, метнул его, почти не целясь. Нож пролетел всю площадь до самой стены крепости и вонзился точно в центр щита, который служил мишенью для стрелков.

Это уже было вершиной боевого искусства. Снова раздались восхищенные крики, а Робер де Сабле, пораженный «представлением» не менее других, сказал Вилку:

–  Зайдешь ко мне после обедни…

Он исполнил приказание Великого магистра и вышел из его апартаментов уже в чине сервиента.

Сервиенты, как правило, были выходцами из простонародья. В мирное время они использовались на различных хозяйственных работах, а в бою играли роль оруженосцев или пехотинцев. В отличие от благородных рыцарей, сервиенты носили черные одежды и черные или коричневые плащи. И рыцари, и сервиенты подвязывали платье веревочным шнуром, который символизировал монашескую скромность и целомудрие. Ложась спать, тамплиер также должен был придерживаться определенного регламента. Скромное ложе представляло собой тюфяк, набитый соломой. Спасаясь от холода и мошкары, рыцарь мог накрыться либо суконным, либо шерстяным покрывалом. Это же покрывало должно было служить и попоной для коня в походе. Устав ордена предписывал рыцарям проводить ночь в общей спальне – дортуаре, при зажженных свечах.

Но так уж вышло, что Вилк не мог принять монашеский обет, потому как был язычником, да и не хотел. Это он сразу сказал Роберу де Сабле. Данное обстоятельство несколько смущало законников ордена, но когда они приходили на ристалище и наблюдали, как новоиспеченный сервиент расправляется с бывалыми рубаками, их мнение начинало склоняться к простой истине: в войне с сарацинами все средства хороши. А уж этот молодой язычник точно пригодится. Тем более что Великий магистр позволил многим светским рыцарям встать в ряды воинов-монахов и даже носить красный крест на груди во время сражения, что уже было нарушением устава ордена.

Нужно сказать, что тамплиерам прислуживали и местные, мусульмане. И от этого никаких бед не случалось, потому что все они были люди проверенные. Но на ночь их в крепости не оставляли.

Пренебрежение радостями мира символизировал запрет стричь бороды и усы. Это как раз и смущало Вилка сильнее всего – на его румяном лице пока рос только юношеский пушок. Что касается прически, то ей следовало быть аккуратной и короткой. Кроме того, не приветствовались частые омовения, так как склонность к «излишнему» уходу за своим телом считалась признаком мирской изнеженности.

Этот пункт не понравился Вилку, потому что русы старались держать тело в чистоте при любых условиях, но он быстро нашел выход – стал раз в неделю посещать хамам, сарацинскую баню, благо на него не распространялись монашеские запреты. Бобовая мука, которой мылись мусульмане, хорошо смывала пот и грязь, а листья лотоса – им терли распаренное тело, покрытое пеной из бобовой муки, – были не хуже липового мочала.

Еда тамплиеров Вилка вполне устраивала. Дома он часто не получал и половины того, что полагалось храмовникам. Устав ордена предписывал им скромную, но здоровую пищу, способную поддержать силы воинов. В рацион входило мясо, которое подавалось два раза в неделю; в субботу и воскресенье полагалась двойная порция. В прочие дни рыцари получали рыбу, овощи и хлеб. Как и положено монахам, они должны были вкушать пищу в молчании, под чтение Святого Писания. В отличие от простых монахов, которые за столом и во время службы пользовались специальным языком жестов, храмовники – если возникала необходимость – могли переговариваться шепотом.

Все это Вилк наблюдал со стороны, потому что сервиентам накрывали стол в другом – соседнем – помещении. Правда, кормили их почти так же, как и рыцарей, лишь двойные субботние и воскресные порции для сервиентов исключались.

Устав требовал от храмовников проявлять заботу о бедных и страждущих христианах. Ежедневно десятая часть хлеба со стола отдавалась беднякам. Если рыцарям подавалось мясо, то его следовало отрезать аккуратно, чтобы кусок, отданный нищему, не оскорблял того своим видом. В случае смерти кого-либо из братьев в течение сорока дней за столом кормили бедняка. Часто храмовники раздавали милостыню, жертвовали на строительство храмов. Орден проявлял заботу о пожилых и больных. Им позволялось носить более теплую одежду, полагалось усиленное питание. В случае старости или неизлечимой болезни рыцарь обязан был передать свое оружие и боевого коня молодым и боеспособным товарищам.

Все эти условности были неприхотливому Вилку по душе. Он все больше и больше проникался уважением к монашествующим рыцарям. Им полагалось иметь скромное с виду, но надежное оружие, не допускалось золочение стремян и удил. Рыцарь-тамплиер имел трех боевых коней, а великий магистр мог подарить ему четвертого. Доспехи тамплиеров, ввиду того что орден вел боевые действия на Востоке, в условиях жаркого климата, были легкими и надежными. Броня в основном представляла собой длинную, до колен, кольчугу, к которой полагалась поддевка – стеганая куртка-оплечье. Поверх кольчуги надевался белый плащ с красным восьмиконечным крестом, а голову рыцаря защищал большой шлем с забралом или легкий шлем без бармицы. Этот шлем, пользовавшийся большой популярностью, часто дополнялся кольчужным капюшоном и кожаной набивной шапочкой.

Рыцарь должен был иметь щит, длинный обоюдоострый меч, копье и палицу. Во время похода употреблялись три ножа: боевой кинжал, столовый нож и мизерикорд[112] с узким лезвием, что позволяло использовать его в качестве шила. Рыцарь перевозил свои пожитки в двух мешках: один – для белья, а другой – для доспехов. Большую часть походного груза вез оруженосец, который не следовал за своим сеньором, а ехал впереди него, чтобы тот мог держать слугу в поле зрения. Для ночевки в полевых условиях у рыцаря имелась небольшая палатка.

Все это рассказал Вилку приятель-сервиент, которого звали Жильбер. Это был приветливый и весьма словоохотливый малый. Судя по намекам Жильбера, он попал в орден не по доброй воле, а чтобы спастись от виселицы. Сопоставив все его обмолвки, Вилк решил, что до того, как стать сервиентом тамплиеров, Жильбер был разбойником. Он и в ордене не очень праздновал дисциплину. А так как именно его определили к Вилку в наставники, юному русу не составляло никакого труда отпроситься в город, чтобы сходить в хамам или просто послоняться по улицам. В свою очередь новоиспеченный сервиент прикрывал проделки Жильбера, который был очень охоч до женщин и питал пристрастие к вину.

В данный момент рыцарей и сервиентов в крепости было немного. Большая часть тамплиеров сражалась в войсках короля Ричарда. Роберу де Сабле немало пришлось повоевать, в том числе в битве при Арсуфе, и при снятии осады с Яффы, где великий магистр со своими тамплиерами сражался очень храбро. И теперь, несмотря на преклонный возраст, он по-прежнему рвался в бой, но его цепко держали обязанности. В том числе и неурядицы с Кипром.

Подписав договор с Ричардом Плантагенетом, Робер де Сабле, как и договаривались, сразу же заплатил ему сорок тысяч золотых безантов. К сожалению, Великий магистр не мог оставить большой гарнизон на Кипре, поскольку орден нуждался в людях, чтобы вести войну в Святой земле. Все, что он оставил на Кипре – это четырнадцать рыцарей и сопровождающую их пехоту под командованием Арманда Бочарта.

Однако вскоре на острове началось восстание, которое пришлось подавить силами ордена. Все выходило на то, что такое, на первый взгляд, очень ценное приобретение слишком хлопотное для ордена Храма. И тогда магистр принял решение продать остров, королю Иерусалимского королевства Ги де Лузиньяну. Хитрец Ги, который всегда много обещал, но мало что делал, как и ожидалось, не смог вернуть тамплиерам сорок тысяч безантов. Однако взамен он разрешил сохранить замки и другие укрепления на острове, принадлежащие тамплиерам, тем самым удовлетворив желание ордена поддерживать свое присутствие на Кипре.

Но главная проблема ордена заключалась в том, что ему требовалось много денег. В нее-то и окунулся с головой, помимо своей воли, Робер де Сабле.

Одна только организация бесплатной перевозки тысяч паломников через кишащее опасностями Средиземное море требовала преизрядных средств. Такие доходы, конечно, не могли дать земли тамплиеров; а доброхотные даяния имели препротивное обыкновение быстро иссякать. Поначалу, когда орден Храма был в моде, их несли в изобилии, но постепенно золотая река стала ручьем, да и тот понемногу начал пересыхать.

Немного поразмыслив, Робер де Сабле решил использовать благословение папы и церковный статус, ведь при таких условиях сделать можно было многое. Церковь строго запрещала дачу денег в рост. Недостатка в желающих занять деньги не было, а вот одолжить их решались немногие – церковь в этом вопросе была непреклонна. На тот момент запрет обходили при помощи евреев – им христианский закон был не писан, вот они и давали деньги в долг. Но и евреям приходилось несладко; часто их просто грабили знатные сеньоры, а добиться правосудия удавалось не так уж часто.

Робер де Сабле поднял все свои связи и получил у папы право давать деньги в рост, поскольку прибыль шла на святое дело. И вскоре дело было поставлено на широкую ногу. Ведь отделения ордена были во множестве стран и городов, а подвалы с золотом охранялись и военной силой, и страхом святотатства.

Но главное – при таких условиях тамплиеры могли брать намного меньший процент. Евреи никогда не были уверены, что долг им вообще вернут, поэтому брали грабительские сорок процентов и даже более. Тамплиеры довольствовались ставкой в десять процентов, поэтому неудивительно, что их услуги вскоре стали более чем популярными, и в казну ордена хлынул золотой поток.

Кроме того, тамплиеры изобрели специальные чеки. Именно они решили проблему перевозки денег. Намного удобнее отдать деньги ордену, получить чек, зашить его в одежду и забрать по этому чеку свои деньги или драгоценные металлы в другом условленном месте. Это избавляло путешественников от грабежа разбойников, которых в то время было много. Для удостоверения личности на чек ставили отпечаток пальца вкладчика, а за пользование чеками брали небольшой налог.

Как раз хозяйственными проблемами и был занят Великий магистр по приезде в один из замков ордена, расположенный в Тире. В данный момент тамплиеры возводили крепость Мэтр Жак и укрепляли небольшой замок План близ Рамлы. Кроме того, они строили дороги, которые были намного лучшего качества, чем все другие, притом за проезд по ним не взималась плата. На разных отрезках дорог создавались комтурии, в которых можно было поесть, переночевать и обменять чеки на деньги. Дороги были охраняемые и путешественники, проезжая по ним, чувствовали себя защищенными. Все эти мероприятия требовали больших затрат и опытных строителей. Робер де Сабле очень надеялся на помощь в этом вопросе и бальи города Бернара дю Тампля…

* * *

Покинув кладбище, Вилк направился в сторону базара.

Он уже и думать забыл о четверых сарацинах, которые о чем-то совещались возле большой гробницы. Они были очень похожи на заговорщиков, но он мало что понял из их разговора и его совершенно не волновали проблемы подобного рода. Вилк понял только то, что речь шла о каком-то Конраде и Ричарде. Если второе имя ему было знакомо, – кто же не знал в Святой земле короля Англии? – то кто такой Конрад, он понятия не имел.

Вилку нравилось бывать на базаре. Это было поистине захватывающее зрелище. Среди торговцев и покупателей было столько представителей разных народов, племен и рас, что глаза разбегались. И всех этих людей разного цвета кожи и разных темпераментов юный рус видел впервые. Он удивительно быстро освоил язык франков и начал немного понимать речь сарацин. Правда, не всех, потому что их речи напоминали многоголосое щебетанье птиц на току во время обмолота ржи, где собирались ласточки, воробьи, вороны, голуби и прочие представители пернатых, и каждый вид имел свой особый язык.

Юношу притягивали, как магнит, оружейные ряды. Он, конечно, прошел весь базар, с одного конца в другой, однако его мало волновали и пряности, и благовония, и ювелирные изделия, и великолепные ковры, равным которым нет во всем подлунном мире. Но бродить среди сверкающего и звенящего на все лады воинского снаряжения было для Вилка сродни празднику. Он ничего не покупал, хотя его и поставили на денежное довольствие (юный рус не оставлял мысли когда-нибудь покинуть чужие края и вернуться домой, но без денег это невозможно), только глазел.

А посмотреть в оружейных рядах и впрямь было на что. Базар Тира был куда меньше багдадского сук ас-Сарая (правда, этого Вилк не знал), но его почти весь сделали крытым.

Над улицами были сооружены своды, а на перекрестках искусные сарацинские мастера возвели купола. Свет под купола и своды проникал через небольшие отверстия в кровле, а маленькие ремесленные мастерские были объединены в одно помещение с торговыми лавками, открытыми в сторону улицы. Собственно говоря, каждая улица была торговым рядом, потому что в Тире для большого базара, такого как сук ас-Сарай, просто не было места.

Больше всего Вилку нравился булат. Те сабли и мечи, что продавались на базаре Тира, стоили таких больших денег, что юноша даже при большом желании не смог бы скопить их на своей сервиентской должности и за пять лет. Каких только узоров не было на стали «дамаск»! Если на булате виднелись полосы, состоящие из прямых линий, то это был низший сорт «дамаска». А если рисунок занимал всю ширину клинка, то такая сталь считалась самой лучшей.

Потоптавшись добрых два часа в оружейном ряду, Вилк тяжело вздохнул и направился к выходу из базара – пора было подменять Жильбера. Франк ухаживал за лошадьми, к которым питал слабость; может, потому они и сдружились, так как Вилк тоже любил этих благородных животных. Но в торговом ряду, где продавали разную железную мелочевку, юношу словно кто-то толкнул в грудь. Он поначалу резко остановился, а затем подошел к лавке, где продавались железные предметы лошадиной сбруи и начал прицениваться. В этом не было ничего удивительного для торговцев – франки часто покупали различные принадлежности подобного рода.

Возле соседней лавки двое юношей-мусульман – судя по внешнему виду, они были ремесленниками, – пытались сбыть свой товар оптовому покупателю, владельцу лавки. Они отчаянно торговались, не обращая внимания на окружающих, но это впечатление было обманчивым. Вилк заметил: то один, то второй как бы невзначай оглядывался, и тогда его острый взгляд пробегал по толпе, словно коса по высокой траве.

Казалось бы, что нужно юному русу от каких-то замарашек-мусульман? Но в том-то и дело, что возле соседней лавки стояли двое из тех четверых сарацин, которых он видел на кладбище. И тогда чистое и достаточно дорогое одеяние, в которое они были одеты всего несколько часов назад, совсем не напоминало дорожные халаты ремесленников. Вилку не нужно было долго соображать, почему они так преобразились. Он и сам умел хорошо маскироваться благодаря науке деда Вощаты.

Значит, на кладбище он не ошибся: эти двое и их товарищи затевают какое-то опасное дело. И оно – в этом Вилк почему-то был совершенно уверен – направлено против франков. Может, они хотят убить Великого магистра? Эта мысль показалась ему кощунственной, но сарацины, судя по рассказам Жильбера, на все способны. Но если убьют Робера де Сабле, тогда в его судьбе может случиться еще один поворот, в худшую сторону, – Вилк уже понял, что Великий магистр имеет на него определенные виды, связанные с повышением статуса новоиспеченного сервиента.

Вскоре ремесленники и купец ударили по рукам, довольный лавочник отсчитал им деньги – сущий мизер! – и юноши уныло побрели прочь. А какое настроение должно быть у людей, которые очень хотели поправить на базаре свое финансовое положение, а в итоге не получили и пятой части того, на что надеялись? Тем не менее, Вилк подметил одну характерную особенность этой странной парочки: они лишь изображали уныние и старательно пытались идти помедленней, хотя это давалось им с трудом. Руса, уже достаточно опытного воина, трудно было обмануть; статные фигуры двух ремесленников явно указывали на их принадлежность к людям, которым более привычно работать не в мастерской, а орудовать саблей.

Вилк пошел вслед за ними. Он решил проследить, куда они пойдут, и что будут делать дальше. Это решение возникло само по себе, помимо его воли; в юноше вдруг проснулся охотничий азарт. Так они прошли почти до самого выхода, при этом «ремесленники» несколько раз останавливались возле какой-нибудь лавчонки, но только для того, как понял рус, чтобы заметить, не следит ли кто за ними. Это еще больше укрепило его во мнении, что эти двое – очень опасны, возможно, даже лазутчики самого Салах ад-Дина. Он уже подумывал, а не кликнуть ли ему стражу франков. – пусть они разбираются с этими подозрительными «ремесленниками» – как вдруг откуда-то сбоку послышался радостный крик:

–  Вилк, постой! Стой, говорю тебе! Вилк, Вилк!

Кричали на языке русов! Кто бы это мог быть? Вилк беспомощно затоптался на месте, не зная, что ему делать, – продолжать идти за двумя сарацинами, которые ускорили ход, или обернуться на зов. Но любопытство пересилило, и он с недоумением уставился на оборванца, который бежал к нему, ловко лавируя между покупателями.

–  Ты что, не узнаешь меня? – спросил бродяга, сияющий, как майское солнышко.

–  Ачейко?! – Вилк не поверил своим глазам. – Ты живой?!

–  Живее не бывает. Только сильно голодный…

–  Это дело поправимое. Пойдем в чайхану, я накормлю тебя.

Вилк бросил взгляд в ту сторону, где находились «ремесленники», и тяжело вздохнул: конечно же, их и след простыл…

* * *

В чайхане Ачейко поведал ему свою горестную историю – как его продали работорговцу, как он попал на галеры, а затем к ас-Синану, как скитался по дорогам Востока и едва снова не стал рабом, и только бумага, полученная от страшного Старца Горы, заставила разбойников не просто отпустить его восвояси, но еще и денег дать на дорогу, и как он наконец добрался до Тира, надеясь попасть на корабль, который идет в Европу.

В Тире ему пришлось хуже всего. Ни франки, ни мусульмане не принимали Ачейко за своего, а показывать бумагу с именем ас-Синана было здесь смерти подобно. Теперь он уже разобрался, кто такой его «благодетель», и кто такие ассасины. Ачейко работал где придется, в основном за миску плова (в лучшем случае) или за чайник чая с засушенными лепешками и корзинку подпорченных фруктов. Он так обносился, что стыдно было ходить по городу, но купить обновку не мог. Ночевал Ачейко в развалинах, а работу искал ночную – чтобы его поменьше видели. Лишь сегодня ему немного повезло – один старый горшечник попросил отнести его товар в торговые ряды, посулив за это целый дирхем. Как по расценкам, принятым среди носильщиков, это было слишком много; видимо, старик просто пожалел несчастного юношу из далекой страны кафиров.

–  Что делать дальше, не знаю… – Ачейко, разомлевший от сытной еды, пригорюнился. – Тебе, вижу повезло.

–  Можно и так сказать, – ответил Вилк, усиленно ворочая мозгами.

Он просто обязан был помочь Ачейко, но как это сделать? Наконец, приняв решение, сказал:

–  Вот что, приятель, я попробую устроить тебя к тамплиерам. Им нужны слуги. Ты хоть и не франк, но, я думаю, моего поручительства будет достаточно. Буду просить за тебя самого Великого магистра. Он добрый человек. Но в таком виде, – Вилк наморщил нос, – тебя не примут даже отхожие места чистить. Поэтому, прежде всего, купим тебе новую одежду и сходим в баню. Надеюсь, мой товарищ по службе Жильбер не будет на меня в большой обиде, что я сменю его не вовремя.

–  Вилк! – Глаза Ачейко наполнились слезами. – Если бы ты знал, как я хотел тебя встретить! Я знал, что ты точно мне поможешь. Я буду твоим должником до скончания века. Клянусь в этом!

–  Ты погоди клясться. Может, ничего не выгорит из нашей затеи.

–  Все равно, я очень тебе благодарен.

–  Я тоже рад, что ты жив…

К большой досаде Вилка, Робер де Сабле был занят.

Он принимал всеми уважаемых рыцарей-тамплиеров, – Жильбера Эрраля и Филиппа де Плессье – с которыми находился в дружественных отношениях. Они прибыли с театра военных действий и Великий магистр с интересом слушал последние новости.

Вилку пришлось ожидать долго. Он представил, как томится Ачейко за воротами, – кривича в замок не пустили – и в очередной раз пожалел парня. А что если не получится пристроить его в услужение к тамплиерам? Пропадет ведь.

Наконец рыцари отправились по своим делам, и оруженосец Робера де Сабле впустил Вилка в кабинет Великого магистра. Нужно сказать, что на прием к гроссмейстеру тамплиеров попасть было нелегко. Но оруженосец был еще тем прохвостом; он интуитивно чувствовал, что его господин относится к язычнику с большой теплотой, а это значило, что выскочку-сервиента могут и повысить. Поэтому ему не хотелось терять расположение Вилка, которого даже рыцари начали уважать за его боевое искусство.

Юноше повезло: Роббер де Сабле пребывал в добром расположении духа. Оба рыцаря были его товарищами, и встреча с ними настроила Великого магистра на благоприятный лад. Выслушав просьбу Вилка, он решительно поднялся и сказал:

–  Если этот твой рус и впрямь хороший стрелок, тогда он будет принят в услужение. Зови его и веди на ристалище. Посмотрим, что он умеет.

В новой – европейской – одежде Ачейко выглядел весьма прилично: статный, широкоплечий, но сильно исхудавший. Когда ему дали в руки лук и стрелы, он не мог поначалу преодолеть огромное волнение. Тогда Вилк незаметно с силой ткнул ему кулаком под ребра и прошептал:

–  Успокойся! И сосредоточься. Представь, что ты дома, в своем лесу. Медленно посчитай до десяти и принимайся за дело.

Судорожно вздохнув, Ачейко встал на позицию и на какое-то время прикрыл глаза. А затем начал с такой скоростью выпускать стрелы, что удивил не только рыцарей и оруженосцев, собравшихся поглазеть на испытание будущего пехотинца ордена, но и Вилка. Похоже, Ачейко каким-то образом добился состояния, похожего на «живу».

Все стрелы торчали в центре мишени. Рыцари одобрительно загудели, а Великий магистр доброжелательно улыбнулся. Но Ачейко на этом не успокоился. Увидев, что неподалеку, под стеной здания, стоят метательные дротики, он взял один из них, отнес на дальний конец ристалища и воткнул его в землю. С того места, где должен был находиться стрелок, древко дротика казалось не толще соломинки. На этот раз Ачейко целился долго и тщательно. Все притихли и замерли. А когда стрела воткнулась в дротик, разразились криками восхищения. Так умели стрелять только английские лучники, и то единицы.

–  Что ж, – сказал Великий магистр, – достоин… С этого момента ты принят в услужение. Вилк! Позаботься о своем товарище. Пусть его поставят на довольствие.

Ачейко от радости едва не потерял сознание, но Вилк вовремя подставил ему плечо…

На следующий день Ярилко вместе с оруженосцем Робера де Сабле сопровождал Великого магистра к епископу Филиппу де Дрё. Тот устраивал большой прием и обед в честь Конрада Монферратского, куда были приглашены все знатные рыцари, в том числе Генрих Шампанский, Жильбер Эрраль и Филипп де Плессье. Вилк должен был приглядывать за лошадьми.

Но ему показалось, что Робер де Сабле взял его и по какой-то другой причине. В конечном итоге юноша сообразил, зачем он понадобился Великому магистру.

Им нужно было передвигаться по кривым и узким улочкам Тира, притом без надлежащей охраны, – ехать к епископу с большой свитой не представлялось возможным. Поэтому Вилку отводилась роль телохранителя – Роберу де Сабле хорошо была известна потрясающая реакция юноши. Рус был вооружен мечом и ножом, а оруженосец, кроме всего прочего, держал в руках еще и копье.

Обед затянулся почти до вечера. Все это время Вилк изнывал от скуки и безделья. Кроме того, он был голоден, так как не догадался захватить с собой хотя бы кусок хлеба. Оруженосец Великого магистра ненадолго отлучился и вернулся довольный и весь лоснящийся, как лепешка, испеченная в жиру. Наверное, у него были знакомые на поварне епископа, чем он и воспользовался. Но про Вилка оруженосец даже не подумал. Обиженный рус, чтобы не разговаривать со словоохотливым оруженосцем, демонстративно ушел к лошадям и начал работать скребком, очищая их от пыли и насекомых.

Конрад Монферратский уехал от епископа в изрядном подпитии – веселился и шутил, да так, что от его громкого голоса шарахались не только прохожие, но и коты на крышах домов. Эскорт у него тоже был небольшим. Король Иерусалима возглавлял немногочисленную кавалькаду, а Робер де Сабле находился позади рыцарей Конрада, выражая тем самым монашеское смирение, хотя по своему положению он стоял никак не ниже де Монферрата и должен был ехать бок о бок с ним.

По правде говоря, Великий магистр недолюбливал Конрада за его заносчивость и вздорный нрав. Но никогда не подавал виду. Впрочем, все и так знали, что он протеже Ричарда Плантагенета, который терпеть не мог Конрада Монферратского, любимчика ненавистного ему короля Франции.

Чем дальше они удалялись от дворца епископа, тем острее чувствовал Вилк приближающуюся опасность. Он начал волноваться еще в замке тамплиеров. Предчувствие чего-то нехорошего бередило душу, и Вилк, мигнув оруженосцу, дал шпоры своей лошади и очутился рядом с Робером де Сабле. Похоже, оруженосец понял, что хотел сказать рус, и немедленно повторил его маневр. Великий магистр посмотрел сначала на одного, затем на другого, но промолчал. Видимо, он тоже разделял опасения своих слуг.

Но вот кавалькада втянулась в Улицу Менял. Как и остальные улицы города, она не отличалась шириной. Но что касается многолюдья, то этого у нее было не отнять. По сторонам улицы в палатках разных размеров – большей частью полосатых – ютились менялы. Их тут было так много, что, казалось, «дети арабов»[113] только и делают, что с утра до вечера меняют свои динары на таньга, дирхемы на фульсы, а безанты на денье.

Однако возле палаток большей частью топтались приезжие купцы. По их количеству на Улице Менял можно было предположить, что торговля в Тире процветает, несмотря на то, что город находился под властью франков.

Неожиданно от одной из палаток отделились двое молодых людей и едва не бросились под ноги жеребца Конрада Монферратского. Сопровождавшие его оруженосцы мигом нацелили на них копья, но тут один из них вскричал:

–  Отец, благослови!

–  Э, да это Расул! – воскликнул удивленный король Иерусалима. – Уберите оружие! – приказал он сопровождавшим его рыцарям. – Это мой крестник, – объяснил Конрад оруженосцам. – Расул! Подойди ко мне.

Юноша приблизился к Конраду Монферратскому и тот перекрестил его. Его товарищ тоже беспрепятственно подошел к королю Иерусалима и стал немного в сторонке. Вилк пригляделся к двум сарацинам и едва не ахнул. Это были заговорщики с кладбища! Только не те, которых он упустил на базаре, а двое других.

–  Опасность! – вскричал Вилк. – Защитите короля!

Увы, оруженосцы замешкались, не сразу поняв, почему кричит слуга Великого магистра, а когда до них дошло, уже было поздно. Расул схватил Конрада Монферратского за одежду и нанес ему несколько ударов ножом, спрятанным под халатом. Но сумел только ранить короля. Конрад ударом ноги свалил его на землю, где Расула тут же скрутили оруженосцы.

–  Живым брать, живым! – приказал слабеющим голосом Конрад.

Но тут в воздух, словно птица, взвился Наби. Он незаметно сместился к крупу королевской лошади и когда совершил свой немыслимый прыжок, то очутился заспиной жертвы. Сверкнуло лезвие ножа, и Конрад, схватившись за горло, захрипел – Наби перерезал ему сонную артерию. В тот же момент рыцари подняли его на копья. На землю он упал уже безжизненный – как бесформенная куча тряпья.

Вилк и Робер де Сабле не могли прорваться к умирающему де Монферрату – рыцари окружили его плотной стеной; слишком поздно окружили. Да и чем они могли ему помочь? Юноша беспомощно оглянулся и неожиданно заметил, как ему показалось, знакомые лица. Но они выглядывали из-под монашеских капюшонов – двое монахов смиренно стояли в сторонке, как и остальные зеваки. Заметив пристальный взгляд Вилка, они развернулись и скрылись в узкой улочке.

Это те, кого он упустил на базаре! Вилк не стал вдаваться в объяснения, лишь бросил:

–  Я скоро вернусь!

Соскочив с лошади, потому как проехать по Улице Менял вообще стало невозможно, он бросился вдогонку за заговорщиками. А что это так, Вилк теперь совершенно не сомневался. Видимо, эти двое замаскировались монахами, чтобы в суматохе закончить то, что начали крестник короля Иерусалима и его напарник; если, конечно, у них ничего не вышло бы. Ведь монахи, святые люди, могли подойти к своей жертве беспрепятственно.

Вилк бежал по улочке, которая казалась коридором – фасады домов мусульман не имели окон, а вся жизнь мужской и женской половины дома происходила во внутреннем дворике, скрытом от посторонних глаз. Монахи словно сквозь землю провалились. «Куда они девались?» – недоумевал юноша. Возможно, спрятались в одном из домов, вход в которые представлял собой лишь калитку с молоточком в виде медной руки, закрепленной на шарнире; этой рукой – раскрытой дланью – стучали, чтобы вызвать хозяина.

Но вот наконец дома закончились и пошли остатки древних сооружений. Вилку показалось, что он увидел, как среди развалин мелькнула черная фигура, и бесстрашно ринулся через заросли репейника. Перебравшись через кучу битого камня, юноша очутился на вымощенной плитами дорожке, которая привела его в просторный дворик. Еще на подходе к нему он услышал голоса, поэтому последние несколько шагов передвигался совершенно бесшумно – как учил дед Вощата.

Осторожно выглянув из-за полуразрушенной колонны, Вилк увидел обоих «монахов», которые спешно переодевались в замызганные халаты. Он не стал долго колебаться и размышлять, как поступить. Выхватив меч короткий скрамасакс[114], положенный по уставу ордена сервиентам, Вилк выскочил из своего укрытия и крикнул:

–  Сдавайтесь! Иначе смерть!

Лжемонахи переглянулись – как показалось юноше, с издевкой, – и, вместо того чтобы исполнить приказ, достали внушительные на вид кинжалы и неторопливо начали приближаться к Вилку. Юноша похолодел. Он вдруг вспомнил рассказ Ачейко о его злоключениях, в которых фигурировал ас-Синан, прозванный Старцем Горы, и ассасины, зловещие наемные убийцы, безупречно орудующие любым оружием. Похоже, ему «повезло» – он как раз и наткнулся на них.

«Жива» пришла словно сама по себе, настолько мощным было возбуждение юного руса. Неожиданно для лжемонахов – конечно же, это были Авар и Хасан – он весело улыбнулся, словно ему предстояла не смертельная схватка, а дружеская пирушка. Улыбка озадачила даи; франк вел себя несколько необычно. Они могли в любой момент убежать от него, но он видел их лица, а значит, должен умереть. Иначе на карьере им придется поставить жирную точку – таких промахов шейх аль-Джабаль не прощал. В лучшем случае они будут наставниками фидаинов, а в худшем… об этом оба боялись даже подумать.

Ни первый, ни второй вариант, предполагающие лишение свободы передвижений, а то и жизни, их не устраивал.

Вилк вспомнил слова Ачейко, что ассасины обычно пользуются отравленным оружием, поэтому был предельно осторожен. Лжемонахи напали на него с двух сторон, и завертелась такая схватка, в которой Вилку еще не приходилось участвовать. Ассасины обладали потрясающей выучкой и немыслимой скоростью передвижений. Не будь он в состоянии «живы», Вилка убили бы еще в начале поединка. Ассасины двигались еще быстрее, чем рыцарь-монашек, с кем он скрестил меч, когда его принимали в орден.

Но для Вилка выпады противников все равно казались несколько замедленными, чем он и воспользовался: поймав своим скрамасаксом на встречном ударе кинжал одного из ассасинов, юноша резко и сильно крутанул мечом, и клинок наемного убийцы, сверкнув в воздухе, как большая рыбина чешуей, отлетел в заросли чертополоха. Лжемонахи явно опешили, ведь оружно теперь приходилось драться с Вилком только одному, что сильно снижало их шансы остаться в живых.

Вилк надеялся, что тот, кто потерял кинжал, бросится искать его, и тогда он быстро расправится с другим противником. Но ассасин и не думал оставлять поле боя. Он кружил вокруг руса, стараясь зайти ему за спину. Вилк понял, что тот задумал, и решил позволить ассасину провести какой-то прием.

Он сделал вид, что упустил его из виду, но едва ощутил прикосновение чужих рук, как тут же резко ушел в сторону, захватил руку наемного убийцы, и с силой швырнул его через себя на каменные плиты дворика.

Удивительно, но ассасин не упал, как хотел Вилк; он знал, что после такого броска на камни шанс покалечиться самый вероятный. Или из противника вышибет дух, что тоже хорошо. Но ассасин непостижимым образом извернулся в воздухе и приземлился как кошка – на четыре точки. Тем не менее он все равно был ошеломлен.

–  Последний раз говорю, сдавайтесь, – с неестественным спокойствием сказал Вилк. – В противном случае вам жить осталось совсем немного.

Как раз в этот момент его противник с кинжалом отскочил и помог подняться своему товарищу. Слова и вид франка были последней соломинкой, которая, как известно, сломала хребет тяжело нагруженного верблюда. Переглянувшись, ассасины вдруг развернулись и бросились бежать. Вилк полетел за ними, как на крыльях, все еще под влиянием «живы».

Но погоня длилась недолго. Ассасины добежали до какого-то провала в земле и прыгнули в него. Когда к этой глубокой дыре подскочил Вилк, то услышал лишь журчанье воды и удаляющиеся шлепки торопливых шагов. Присмотревшись, юноша понял, что это древняя канализация. Такая же была и в замке тамплиеров. В нее сливались отходы поварни и грязная вода городских бань. Вилк слышал, что канализация идет под всем городом и представляет собой сложенные из обожженного кирпича и дикого камня подземные ходы высотой в человеческий рост.

Последовать за ассасинами в темень подземелья, откуда к тому же еще и дурно пахло, Вилк не рискнул. Он вернулся в дворик, подобрал монашеские плащи, брошенные ассасинами, и кинжал, и поторопился на Улицу Менял, хотя, по здравому размышлению, его там уже никто не ждал.

Глава 16

Дар великого магистра

Вилк недолго пробыл в Тире. Спустя две недели после смерти Конрада Монферратского от ножей ассасинов Робер де Сабле со всей своей свитой перебрался в отвоеванную у сарацин Акру, за которую пришлось сражаться два года, где находилось второе командорство тамплиеров. А свита у Великого магистра была немалой: капеллан, искусный писец-клирик, в совершенстве владеющий латынью, «сарацинский» писец, знаток арабского языка и письма, двое личных конных слуг из числа членов ордена, рыцарь, исполнявший обязанности ординарца, кузнец-оружейник, ковавший и чинивший доспехи и оружие великого магистра, два конюха, в обязанности которых входил уход за его боевым конем, личный повар, два так называемых «адъюнкта» – орденские рыцари из благороднейших родов, составлявшие ближайший совет великого магистра и два оруженосца-телохранителя, одним из которых был Вилк.

Кроме того, с Робером де Сабле переехал в Акру и сенешаль, заменявший Великого магистра в случае отсутствия его по каким-либо причинам, которому прислуживали два оруженосца, орденский брат из низших чинов, капеллан, писцы и двое пеших слуг. А еще к ним присоединился и маршал – главный полководец Ордена. В военное время все рыцари и услужающие братья состояли под его непосредственным началом.

Великий магистр был чрезвычайно расстроен. Во время допроса с пристрастием ассасина, которого удалось взять живым, он признался, что для убийства короля Иерусалима их нанял… король Англии Ричард Плантагенет! Это было неслыханно! Присутствующий при допросе бальи Тира побелел как полотно. Но он был вассалом де Монферрата, а что тогда говорить о друге английского короля Робере де Сабле… Ему хотелось немедленно провалиться сквозь землю, несмотря на то, что они и так находились в пыточном подвале замка тамплиеров.

Не мог Ричард так поступить, не мог! – немного успокоившись, решил великий магистр. При всем том король Англии был истинным хранителем рыцарских традиций и никогда бы не опустился до столь низменного злодейства.

Так и решили в узком кругу – что о признании ассасина лучше молчать. Его запытали до смерти, а он раз за разом, до последнего вздоха, упрямо повторял, что в смерти Конрада Монферратского повинен король Ричард. И Великий магистр, и Бернар дю Тампль, и другие рыцари, присутствовавшие при допросе ассасина, понимали, что он, скорее всего, лжет, ведь фанатизм сарацин им хорошо был известен. Но почему он назвал именно Ричарда, а не кого-то другого? Какая корысть королю Англии от смерти де Монферрата? И что это дает Старцу Горы, повелителю ассасинов?

На этот вопрос ответа ни у кого не нашлось. Лучшим выходом из создавшейся ситуации все признали молчание. На том и поклялись. Но шила в мешке не утаишь. Уже через неделю неприятная новость неизвестно какими путями вырвалась из подземелья командорского замка и пошла гулять среди крестоносцев со скоростью и разрушительностью самума. Представив, что случится, когда все это дойдет до злейших врагов Ричарда Плантагенета – короля Франции и австрийского герцога Леопольда, Великий магистр даже застонал, словно от зубной боли…

Вилк пошел на повышение. Он рассказал Великому магистру о двух лжемонахах и отдал ему их плащи и кинжал, который, как и следовало ожидать, был отравленным. Юноша честно поведал о том, что не смог ни убить ассасинов, ни задержать, потому как они дрались, словно исчадия ада, и в конечном итоге скрылись в городской канализации. На его удивление, Робер де Сабле не стал его наказывать за неудачу. Мало того – назначил вторым оруженосцем, взамен сервиента, который недавно заболел какой-то неизлечимой болезнью и умер. Так Вилк стал практически телохранителем Великого магистра. В любой поездке по городу он находился рядом с Робером де Сабле; второй оруженосец даже начал ревновать его к Великому магистру и втихомолку возмущался: как можно доверять язычнику?!

Акра была куда больше и красивее Тира. На городе почти не сказалась даже длительная осада. Ну разве что в некоторых местах были порушены стены и сгорело несколько зданий, попробовавших «греческого огня».

Город стоял на берегу моря, был обнесен высокой каменной стеной и построен из квадратных тесаных камней. Высокие и чрезвычайно прочные башни стояли по бокам всех ворот Акры. Улицы внутри города были удивительно чистыми, все дома одинаковой высоты и выстроены из одного и того же тесаного камня. Их украшали стеклянные окна и мозаичные картины, а улицы были затенены навесами из шелковых и иных тканей. Знатные франки ходили и ездили по городу с королевской пышностью, многие с золотыми коронами на голове, со своими рыцарями, свитой, наемниками и слугами. Одежда и боевые кони у крестоносцев были украшены золотом и серебром, один старался перещеголять другого в выдумке, наряжаясь в красивые и дорогие одежды.

Много было в Акре и купцов, которые съехались сюда почти со всех стран Запада и Востока. Кварталы генуэзских, венецианских и пизанских торговцев соседствовали с замками госпитальеров и тамплиеров, а в порту находилось столько кораблей, что вызывало удивление и вопрос: как они там все помещаются? Большой замок, в котором располагалось руководство командорством, и где поселился Робер де Сабле, мало чем отличался от других рыцарских крепостей. В нем находились большой рыцарский зал с высоким сводчатыми потолками, часовня, просторные дортуары, поварня с буфетом, кузница, мастерская шорника, мрачные подземные казематы, конюшни, больничные покои, подземные ходы-лабиринты, ристалище и водосборники – на случай длительной осады.

Но особенно поразил Вилка длинный тоннель, соединявший порт с замком тамплиеров. Он давал возможность очень быстро оказаться под защитой мощных крепостных стен. Нижняя часть тоннеля была выдолблена в скале, а верхняя построена из тесаных камней. По нему можно было проехать даже на лошади. Тоннель заканчивался на берегу, возле маяка, где по ночам и в пасмурные дни зажигался огонь.

Время от времени Вилку удавалось вырваться в город, чтобы накоротке пообщаться с Ачейко, сходить в хамам, к которому он очень привык, и просто пошататься по Акре. Робер де Сабле большей частью отсиживался за стенами замка, – решал какие-то сложные проблемы – поэтому выйти в город не представлялось сложным делом, тем более, что второй оруженосец, которого звали Хуго, даже был рад, когда язычник уступал ему свое дежурство возле двери кабинета Великого магистра. Хугобыл верным псом и не доверял никому, а уж Вилку – тем более.

Ачейко определили в свиту Робера де Сабле – конюхом. Он, как и Вилк, постоянно сопровождал Великого магистра и при этом всегда держал наготове свой лук. Все выходило на то, что второй рус (Вилк не стал говорить, что Ачейко кривич; это было не суть важно) тоже стал телохранителем Робера де Сабле. Действительно, более верных слуг, чем два новичка, у Великого магистра не было, потому что они всецело зависели от него.

–  Домой бы… – с тоской сказал Ачейко, доедая порцию хумуса; это блюдо пришлось по вкусу и ему, и Вилку.

Говорили, что хумус впервые приготовил повар Салах ад-Дина, но этот вопрос мало волновал и одного, и другого. Для них главным было то, что в бараний горох – нут, – из которого готовился хумус, добавили орехов, кунжута, чеснока и приправили различными специями, уксусом, оливковым маслом и ароматными травами, а посредине порции хумуса лежал добрый кусок свежеиспеченной на угольях баранины, что лишь добавляло аппетита. Все-таки еда, которую готовили на поварне замка тамплиеров, была пресноватой.

Вилк и Ачейко сидели в портовой чайхане, под навесом. С высоты помоста, куда им подали заказ (франки обычно ели отдельно от мусульман), было хорошо видно скопище военных и торговых судов в гавани. У причалов шла разгрузка товаров, а недавно прибывший в порт огромный неф окружила целая стая небольших лодок. В них сидели местные жители и наперебой предлагали матросам и пассажирам судна всякую дребедень, которую на базаре даже не увидишь из-за ее сомнительной ценности.

–  Мне почти каждый день снятся родные места, – признался Ярилко-Вилк. – Но отсюда не убежишь…

–  А что если спрятаться в трюме какого-нибудь большого корабля?

–  И куда он нас довезет? – со скепсисом спросил Вилк. – В следующее рабство? Здесь мы, по крайней мере, хоть не носим ошейник раба. Накормлены, напоены, одеты и при деле.

–  Твоя правда… – Ачейко тяжело вздохнул и потупился.

Оба надолго умолкли.

–  Вот если бы купить судно, да набрать команду – тогда другое дело, – спустя какое-то время прервал Вилк затянувшуюся молчанку.

–  Скажешь такое… Это все мечты.

–  Как знать, как знать…

Ачейко внимательно посмотрел на друга и увидел, что в его глазах разгорелся огонь – словно перед боем.

–  Али что придумал? – спросил он с интересом.

–  Есть одна мысль. Кабы нам большие деньги… Да где же их взять?

–  У сарацин, – улыбнулся Ачейко. – Говорят, у них много золота.

–  Есть квас, да не про нас. Вон как ходят знатные франки – в шелках, парче, все в драгоценных каменьях. А кони у них какие, оружие… Вот им и досталось сарацинское золото. Остальным – пригоршня медяков и увечья.

–  Ну, нам и медный фульс как подарок судьбы…

Вилк улыбнулся. Ачейко высказал почти такую же мысль, как и он, только другими словами. Действительно, при великом магистре им живется неплохо. А что если с ним что-нибудь случится? Ведь Робер де Сабле уже далеко не молод. И пошлют тогда двух русов, как скотину на убой, – воевать (притом в первых рядах) за Святую землю, которая не относилась к ним никаким боком.

–  Мы еще над этим подумаем, – сказал Вилк. – Если уж и придется мне умирать, так хочется, чтобы это произошло на родной земле.

–  Согласен. Даже больше, чем согласен. Ты ведь почти не ходил в рабах, а мне довелось и кнутов попробовать, и еду, которую у нас даже свиньям не дали бы. Что с тобой?

–  Сиди смирно, не верти головой и разговаривай! – прошипел на него Вилк. – Или хотя бы делай вид, что занят беседой.

–  Да что случилось-то?!

–  Справа от тебя старая смоковница. Только не смотри туда! Под ней сидит компания сарацин. Они пьют чай и вроде должны бы радоваться отдыху в тени, но вид у них почему-то как у тех, кто провожает покойника на кладбище.

–  Может, что-то случилось…

–  Или должно случиться. Я готов побиться об заклад, что это ассасины.

–  Не может быть!

–  Не дергайся, говорю тебе! У них вид воинов, а не дехкан, под которых они замаскировались. Поверь мне, я теперь наемных убийц за сотню шагов чую.

–  Верю, – ответил Ачейко и покосился на смоковницу.

Благодаря этой смоковнице портовая чайхана пользовалась большим успехом. Это было толстенное высокое дерево с искривленным стволом и такой густой и пышной кроной, что под ней помещались не менее чем полсотни человек. Легкий ветерок, который почти всегда дул с моря, приносил желанную прохладу, и некоторые завсегдатаи чайханы нередко просиживали в тени смоковницы с утра до вечера.

–  Похоже, ты прав… – озадаченно пробормотал кривич. – Что им здесь нужно?

–  Ждут, – коротко ответил Вилк.

–  Кого?

–  Меня.

–  Иди ты! С какой стати?

–  Одного из них я знаю. Когда напали на короля Иерусалима, он был в одежде монаха. Мне пришлось с ним сразиться. Он прячет свое лицо за спинами остальных «дехкан», но я заметил его взгляд, который не спутаешь ни с каким другим.

–  Думаешь, они нападут на нас? – несколько растерянно спросил Ачейко.

–  Непременно. А иначе зачем бы им здесь быть?

–  Но их слишком много для нас двоих!

–  Не волнуйся. В самый раз, – решительно ответил Вилк. – Мы с ними сейчас сыграем в занимательную игру. Она называется «приманить зверя». Ты помнишь двор сгоревшего дома неподалеку от крепостной стены? Мы любовались там кустами роз. Вот уж где красота…

–  Да, припоминаю.

–  Ты сейчас уйдешь и спрячешься в этом доме. Он хоть и без крыши, в завалах, но затаиться там есть где. Выбери такое место, откуда сможешь держать под прицелом весь двор. Лук твой в порядке?

–  Вчера поменял тетиву. И еще одна есть в запасе.

–  Ну, ставить вторую тебе будет недосуг, так что проверь тетиву хорошенько. И стрелы приготовь. Когда будешь уходить, не смотри в сторону ассасинов! Иди прогулочным шагом, что-нибудь насвистывай. Но дальше смотри в оба – чтобы за тобой никто не увязался. Если же все-таки пойдут, то заведи их куда-нибудь и расстреляй. И никакой жалости или промедления!

От этого зависит и твоя, и моя жизни. Понял?

–  Понял.

–  На месте начнешь стрелять только по моей команде. Запомни – по команде! И пусть хранит тебя Род…

Ачейко ушел. А Вилк заказал себе еще чай. Как ни удивительно, но он уже привык к этому напитку сарацин и пил его с удовольствием. Юноша не выпускал из виду компанию «дехкан» ни на миг, но никто из них даже не дернулся, когда Ачейко покинул чайхану. Значит, охота идет на него… Вилк криво ухмыльнулся, допил чай, расплатился и неторопливо направился в город. Как он и предполагал, вскоре сзади показались и «дехкане». Все они тащили хурджины – а как иначе? Без этих мешков крестьянину никуда.

Вилк вошел во двор и тихо засвистел. Услышав ответный свист, он успокоился – значит, Ачейко уже на позиции. Юноша подошел к розовым кустам и стал делать вид, что любуется едва распустившимися бутонами. Услышав за спиной шорох шагов, он обернулся и, увидев знакомое лицо, сказал на языке франков:

–  А может, разойдемся по-доброму?

Ассасин – это был Хасан – несколько опешил. Казалось, что этого странного франка забавляет ситуация: будто перед ним стояли не семеро ассасинов с оружием в руках, а и впрямь простые дехкане.

–  Вряд ли, – ответил Хасан. – Уж извини, нам нельзя оставлять тебя в живых. Ты видел наши лица. – Он тоже говорил на языке франков.

–  Ну и что с того? Вполне приятные физиономии. То, что вы убили короля Иерусалима, мне до этого нет никакого дела. Я простой воин и даже не член ордена тамплиеров.

–  Так кто же ты?

–  Я рус. Слыхал о таких?

–  Да, – ответил Хасан и помрачнел.

О русах он был наслышан от отца. Более храбрых и сильных воинов в армии византийских императоров найти было невозможно.

–  Так что, договорились? Я забуду вас, а вы меня.

–  Нет! – вскричал Хасан, который уже подобрался мелкими, едва заметными шажками почти вплотную к Вилку.

Он ударил отравленным кинжалом, как его учили, – молниеносно, словно змея. Хасан точно знал, что от этого удара спасения нет. И тем не менее клинок пронзил пустоту. А в следующее мгновение он едва увернулся от молнии, в которую превратилась блестящая сталь скрамасакса.

Остальные ассасины тут же последовали примеру даи. Увы, они были обучены гораздо хуже Хасана, поэтому за считанные мгновения двое из них оказались у престола Аллаха, а еще один сидел под стеной и зажимал рукой рану в боку. Тем не менее схватка продолжалась. И Вилк, уже не уповая на «живу», – все-таки ассасинов было слишком много, – крикнул:

–  Ачейко, давай!

Кривич не подвел; его жалящие стрелы били так быстро и точно, что вскоре у Вилка остался только один противник – Хасан. Он мгновенно смекнул, что их завели в западню, и теперь старался держаться так, чтобы рус был для него щитом от засевшего в развалинах стрелка. Хасан действительно был сильным и очень искусным противником. Близость неминуемой смерти добавила ему сил, и он метался по двору как вихрь. И все равно Вилк постепенно рушил его защиту – тяжелый скрамасакс был куда эффективней длинного кинжала.

Неожиданно в развалинах послышался сдавленный крик Ачейко, а вскоре появился и он сам. Его состояние было незавидным: на шее кривича чернела удавка, а позади стоял Авар.

–  Брось меч, иначе я убью его! – резко сказал Авар.

–  Сначала его, а потом я на очереди? – ответил Вилк, отбивая очередной наскок Хасана. – У меня есть другое предложение…

Хасан был ошеломлен – как такое могло случиться?! Этот проклятый рус одним движением выбил из его руки кинжал, а затем, прыгнув, как тигр, очутился позади и приставил клинок скрамасакса к горлу.

–  Готов меняться, – весело скалясь, сказал Вилк. – Обмен равноценен. Как тебе мое предложение, ассасин?

Какое-то время Авар и Хасан переговаривались взглядами. У Авара вдруг возникло желание убить захваченного им франка, чтобы наконец закрыть проблему с Хасаном. А она в последнее время начинала приобретать зловещие очертания. Хотя бы потому, что Хасан перестал ему доверять и, судя по всему, что-то задумал.

–  Если убьешь моего друга, – продолжил Вилк, – то и сам долго не заживешься на этом свете. Наэтот раз я точно догоню тебя и зарежу, как свинью.

–  Хорошо, – наконец ответил Авар. – Отпусти его.

–  Э-э, нет. Вам нельзя верить. У наемного убийцы нет чести. Сначала ты отпускай, потом я.

–  Что ж, пусть будет так. Иди… – Он сильно подтолкнул Ачейко вперед, да так, что тот едва не упал.

–  Вот и ладушки, – сказал Вилк, бросил меч в ножны и тоже толкнул Хасана в спину. – Ступай. Но прежде я хочу вернуться к моему предложению: мы забудем вас, а вы – нас. И чтобы больше никаких засад! Иначе еще одно нападение на меня или моего друга будет для вас последним.

–  Хорошо! – твердо ответил Хасан. – Мы готовы в этом поклясться.

–  Клятв не нужно. Мы люди другой веры и не знаем, как выглядит ваша настоящая клятва. Просто разойдемся и выбросим все из головы. Ничего такого не было, все это сон.

–  Отлично сказано. Но нам нужно позаботиться о своих товарищах… – Хасан указал на мертвых и раненых ассасинов.

–  А это само собой, – ответил Вилк. – Бывайте…

И они ушли.

Хасан подобрал свой кинжал, посмотрел на Авара; тот с пониманием кивнул. Тогда он подошел к раненому ассасину и одним точным ударом клинка прекратил его страдания. Спустя час, когда убитые были зарыты в садике за домом, Хасан задумчиво сказал:

–  И что теперь дальше делать? Шейх не простит нам самоуправства. Эти мертвецы на нашей совести. Мы не имели права использовать их по своему усмотрению.

–  Да, это была ошибка… – Авар огорченно покачал головой. – Нам хотелось прикрыть себя, а получилось, что мы подставили других. Как ни горько это сознавать, эти русы оказались и мне, и тебе не по зубам. Надо продолжить за ними охоту!

–  Ты так торопишься к Аллаху? – Хасан иронично улыбнулся. – Разве ты не заметил, что у этого руса голубые глаза[115]? Это плохой для нас знак. И потом, насколько я узнал тебя, ты никогда не испытывал чрезмерного рвения сложить голову за правое дело.

Авар внимательно посмотрел на него и парировал:

–  То же самое можно сказать и о тебе.

–  Верно, – ответил Хасан. – Вот поэтому я предлагаю больше в Масйаф не возвращаться. Нас там ждет позорная смерть. Не нужно обманываться тем, что ас-Синан относится к нам более чем благосклонно. Мы нарушили давно установленный порядок, а в таком случае ждать пощады не приходится.

–  Мне некуда идти…

–  Ой ли? – Хасан иронично осклабился. – А я вот думаю, что Азермехр уже заждался тебя…

Он не успел закончить фразу – сверкнул кинжал Авара, и Хасан лишь чудом избежал смерти. Авар бросил кинжал молниеносно, но Хасан все же успел слегка уклониться в сторону; похоже, он ждал такой реакции напарника.

Ответ последовал незамедлительно. Однако и Авар оказался на высоте. Он использовал «прием дервиша» – завертелся юлой, и полы халата отразили брошенный кинжал, словно они были сделаны не из толстой хлопковой материи на ватной подбивке, и из металлических колец, как кольчуга.

А затем они сцепились, как мартовские коты, и покатились по земле, награждая друг друга увесистыми тумаками. Конечно, каждый из них знал несколько смертельных ударов, но все они наталкивались на жесткую защиту, поэтому проходили лишь примитивные пинки, которые используют в драке необученный простой люд. В какой-то момент клубок, катавшийся по замусоренным плитам дворика, распался, и запыхавшиеся драчуны стали друг против друга с явным намерением продолжить поединок. В их глазах полыхала злоба, а лица были искажены от ярости.

Первым опомнился Хасан. Он сделал примирительный жест и сказал:

–  Давай поговорим. Я ведь тоже не Хасан. И тебе это, мне кажется, известно.

–  Да, – с трудом выдавил из себя Авар. – Но мне неважно, кто ты. Я все равно тебя убью.

–  Или я тебя. Но зачем? Давай сделаем так: я откроюсь тебе, а ты решай, будем сражаться дальше или разойдемся с миром. Договорились?

Любопытство взяло верх над яростью, и Авар, чуток поколебавшись, все же ответил:

–  Я согласен.

–  Меня зовут Гасан. Я сын Мохаммеда, шейха из Аламута.

Явись сейчас перед Аваром джинн, то и тогда он испытал бы меньшее потрясение. Хасан – это Гасан, сын Старца Горы из Аламута! Невероятно!

–  Удивлен? Или ты думаешь, что только «невидимые» Азермехра подбираются к ас-Синану?

–  Тебя послали… чтобы ты убил его? – наконец прорвало и Авара.

–  Точно так.

–  Тогда почему не выполнил задание? Ты ведь мог это сделать, и не раз.

–  А потому, что именно ты образумил меня. Помнишь нашу первую встречу с ас-Синаном?

–  Как не помнить…

–  Ты придержал меня, когда я готовился разорвать шейху горло. С той поры ты и заподозрил меня, что я не тот, за кого себя выдаю. Верно?

–  Заподозрил раньше. А твердо уверился, когда мы впервые попали к шейху.

–  А почему тогда не поделился своими соображениями хотя бы с даи аль-кирбалем?

–  Меня не волнуют чужие проблемы! – отрезал Авар. – Ты лучше скажи, как узнал, откуда я родом?

–  Все очень просто. Каждое племя имеет свои характерные особенности. Я понял, к какому племени ты принадлежишь, а дальнейшее было делом шпионов отца, которых он выделил мне в помощники. Кстати, мамлюки Салах ад-Дина подтвердили высокий класс вербовщиков Аламута. Ты имел возможность убедиться в этом. Что касается ас-Синана, то я в конечном итоге понял – и мой отец, и он делают одно дело. И распри между ними не вечны. Когда я стану Шейхом аль-Джабалем, – при этих словах Гасан выпрямился во весь рост и стал казаться выше, чем на самом деле, – то прекращу эту глупую вражду.

–  А скажи… – Авар немного поколебался, но все же продолжил: – что тебе известно о «невидимых» и Азермехре?

–  Ну уж, ты хочешь, чтобы я сразу открыл тебе все свои тайны… – несколько высокомерно улыбнулся Гасан. – Но все же признаюсь, что о «невидимых» мы мало что знаем. В этом вопросе Азермехр превзошел даже самого Хасана ибн Саббаха. Что касается личности твоего Наставника, то ты удивишься, но он был даи аль-кирбалем в Масйафе.

–  Не может быть!

–  Еще как может. Только при прежнем шейхе. Что уж там они не поделили, мне неизвестно, но Азермехр бежал из Масйафа, и с той поры за ним идет непрерывная охота. За ним и теперь за его воспитанниками – «невидимыми». Но я думаю, что это большая глупость и ошибка. Азермехр не выдал никаких тайн низаритов, а бороться против «невидимых» – себе дороже. Что и подтверждает живой пример в твоем лице. Кстати, ты назовешь свое настоящее имя?

–  Зачем? Я так понимаю, ты хочешь, чтобы ми разошлись миром…

–  Ты очень догадлив, – криво улыбнулся Гасан. – Да, хочу. Возможно, в будущем мы можем пригодиться друг другу.

–  Поверила лиса змее…

–  И здесь ты прав. Иногда народная мудрость лучше и доходчивей выражает суть проблемы, нежели ученые болтуны. Короче говоря, я предлагаю больше в Масйаф не возвращаться и разойтись по домам. Честно признаюсь, я очень соскучился по отцу.

–  Я принимаю твое предложение. Но мне не хочется, чтобы хашишины продолжали вмешиваться в дела моего племени. И если это будет продолжаться, то они все умрут. Можешь не сомневаться.

–  Уж на этот счет у меня точно нет никаких сомнений. С таким помощником, как ты, Азермехра и «невидимых» никому не достать. Но для Аламута ты теперь друг. В этом порукой мое слово. И я его никогда не нарушу.

–  Хотелось бы верить… Что ж, тогда прощай… Гасан.

–  Прощай Абу. Будь ты моей веры, лучшего первого даи аль-кирбаля, видит Аллах, я бы для Аламута даже желать не хотел…

Двор опустел. Солнце поднялось почти в зенит, и сильное благоухание роз перебило и вонь почерневших от копоти развалин, и запахи соленого человеческого пота, которые никак не хотели подниматься ввысь, где их должен был развеять ветер, и тяжелый дух щедро пролитой на каменные плиты крови, быстро густеющий под жаркими солнечными лучами.

«Аллагу акбар!» – послышался робкий голос муаззина, – франки запретили громкие крики – и правоверные Акры привычно встали на колени. Аллах велик, он милостив, он все видит и все знает…

* * *

После смерти Конрада Монферратского, вняв уговорам баронов, простого люда и увещеваниям своего капеллана, король Ричард решился отложить возвращение в Англию до праздника Пасхи следующего года и еще раз попытался захватить Иерусалим. Крестоносцы покинули Аскалон в конце мая 1192 года и, расположившись лагерем в семи милях к востоку от Иерусалима, в течение месяца не решались пойти на приступ. Вынужденный принять хоть какое-то решение, Ричард созвал совет из пяти тамплиеров, пяти госпитальеров, пяти французских баронов и пяти сирийских баронов, который в течение нескольких дней обсуждал целесообразность штурма Иерусалима.

Несмотря на упорное сопротивление Гуго Капета, совет рыцарей и баронов все же решил вернуться к морскому берегу. Король Англии направился к Бейруту, когда армия Салах ад-Дина, усиленная войсками из Алеппо, Месопотамии и Египта, атаковала Яффу. Султан уже захватил нижний город и вел с патриархом Раулем переговоры о капитуляции цитадели, когда появился флот Ричарда; король во главе войска стремительно высадился на берег и опрокинул армию Салах ад-Дина.

Но христиане и сарацины настолько были утомлены войной, что Салах ад-Дин и король Ричард 2 сентября 1192 года заключили мир на три года и восемь месяцев.

В это время из Англии снова пришли дурные вести. Принц Джон, прозванный Безземельным, воспользовавшись отсутствием брата Ричарда, вел с Филиппом II Августом подозрительные переговоры, поэтому король все же решил срочно ехать домой. Перед этим он встретился Робером де Сабле и сказал ему: «Я хорошо знаю, что у меня много врагов, поэтому как бы мне не попасть туда, где меня могут убить или взять в плен. Я прошу, чтобы твои рыцари проводили меня в Англию».

Великий магистр ордена Храма тут же велел своим верным людям тайно подготовить галеру к дальнему плаванию и посадил на судно сильный отряд. Король распрощался с графом Генрихом Шампанским, тамплиерами и баронами Святой земли и 9 октября 1192 года взошел на свой корабль. В час вечерни, переодевшись в одежду тамплиера, он перешел на галеру ордена, и она поплыла другим путем, несколько изменив всем известный маршрут, а королевская галера продолжила следовать прежним курсом.

Никто не мог видеть, как ранним утром следующего дня, едва начало светать, из королевской галеры вылетел почтовый голубь, который вскоре оказался в руках бальи Тира. Прочитав донесение своего шпиона, Бернар дю Тампль коварно улыбнулся и, написав записку, вложил ее в футлярчик, который привязал к лапке крупного сизаря. Голубь взмыл в голубое безоблачное небо, и улетел на север.

Бернар дю Тампль не мог простить королю Англии смерть Конрада Монферратского. Он хоть и недолюбливал короля Иерусалима, но был его вассалом. Как и многие другие, бальи считал, что ассасины действовали по заказу Ричарда Плантагенета…

* * *

Так уж вышло, что Вилк и Ачейко, совершенно нечаянно, оказались спасителями Робера де Сабле. Великий магистр обязан был присутствовать на совете рыцарей и баронов, который собрал король Ричард, поэтому едва пришло приглашение, выехал из Акры незамедлительно. Охрана у него было небольшая – четыре рыцаря, шесть оруженосцев и пять конюхов. Ехать было недалеко, светлым днем, к тому же дорогу охраняли комтурии ордена, поэтому Роббер де Сабле счел ненужным брать с собой много воинов, которых и так не хватало для защиты замка.

И тамплиеры попали в засаду. Похоже, враги Великого магистра не дремали… Отряд сарацин, количеством не менее полусотни человек, налетел внезапно, как буря. С дикими криками они ударили по флангам, мигом оторвав Робера де Сабле и его оруженосцев от рыцарей и сервиентов. Их отчаянные попытки прийти на помощь Великому магистру пропадали втуне – сарацины дрались отчаянно, не выпуская тамплиеров из жалящего стального кольца.

Не будь в этот день с Робером де Сабле двух русов, его голову принесли бы на блюде Салах ад-Дину. И Вилк, и Ачейко были в кольчугах, только оружие имели разное: рус сражался мечом, а кривич каким-то образом умудрялся управляться с луком, хотя дистанция для стрельбы была совсем неподходящей – сарацины находились совсем рядом, притом не стояли, дожидаясь пока стрела пробьет им грудь, а нападали.

Робер де Сабле был в рыцарском облачении, но в полную силу сражаться не мог. Последнее время он начал часто хворать, сильно ослабел, и его личный лекарь ломал голову, что за болезнь приключилась с его господином. Поэтому Великий магистр лишь изображал сопротивление, и когда один из сарацин – судя по великолепному жеребцу и дорогой одежде, шейх, – налетел на него и замахнулся для удара, Робер де Сабле был не готов к защите.

Дико взвизгнув, Вилк сделал потрясающий трюк – как учил его Морав. Юноша уже не успевал подставить свой меч под саблю шейха, поэтому он просто прыгнул на него со своего коня, как леопард. Они покатились по земле, и здесь Вилк оказался проворней сарацина. Сверкнул его любимый нож, подаренный Беловодом, и тут же раздался горестный вопль сражающихся сарацин – их шейх погиб!

Они тут же забыли про свою главную цель, и, оставив в покое великого магистра, скопом набросились на Вилка. Но не тут-то было. Юноша так быстро очутился в седле своей лошади, что сарацины даже немного опешили – такого потрясающего прыжка, прямо с земли и в седло, им видеть еще не приходилось. А в юношу словно вселился бес. Он начал рубиться с таким азартом, что вскоре три сарацина оказались под копытами своих коней.

Вилк вертелся как белка в колесе. Казалось бы, верный удар саблей находил на том месте, где был Вилк, пустоту. А он, вынырнув из-под брюха своей лошади, вгонял скрамаскас под ребро противника. Защититься против таких коварных ударов было трудно, практически невозможно, и некоторые сарацины начали придерживать коней, не стремясь первыми скрестить оружие с мечом неистового франка.

Тем временем и Ачейко не дремал. Его разящие стрелы по-прежнему находили цель. Теперь ему стало немного легче, потому как не нужно было уворачиваться от разящих клинков сарацин, которые переключились на Вилка.

Неизвестно, чем в конечном итоге закончилась бы эта битва, но тут из-за бархана показались всадники, вкоторых легко было опознать тамплиеров, и с военным кличем «Босеан!» набросились на изрядно потрепанных сарацин. Это были воины одной из придорожных комтурий. Они вмиг разметали сарацин, и вскоре о сражении напоминали лишь мертвые тела на земле да облачка пыли, поднятые копытами быстроногих арабских скакунов…

* * *

Прошел год. Робер де Сабле окончательно слег и делами ордена Храма заправлял в основном сенешаль. Теперь и Вилк, и Ачейко практически не отходили от Великого магистра, всегда были готовы выполнить любое его поручение. После памятной схватки с отрядом сарацин Робер де Сабле еще больше приблизил к себе руса и кривича. Он уже не доверял ни лекарю, ни, тем более, монашеской братии. Только глупец мог не заметить, что его силы подтачивает не болезнь, а какой-то яд. И первым это открыл Вилк.

Однажды Роберу де Сабле принесли кубок подогретого вина со специями. Вилк взял у слуги поднос с кубком и уже открыл дверь опочивальни, как вдруг почуял знакомый запах. Его сильно забивал аромат специй, но нюх у юноши был поистине волчий.

Это был один из ядов его родины, действие которого он изучал под руководством Морава. Если давать его человеку в малых количествах, то спустя какое-то время он уходит в иной мир, и все будут думать, что человек умер естественной смертью.

На это раз кто-то не поскупился, и всыпал в кубок даже не двойную, а тройную дозу. Видимо, врагам Великого магистра надоело ждать, пока он отдаст концы.

Злодея нашли быстро. Это был виночерпий, как оказалось, дальний родственники претендента на место Великого магистра тамплиеров Рено де Вишье. Но поспрашивать его, как следует, не успели – он принял сильнодействующий яд прямо на глазах Робера де Сабле, который пытался вразумить его – чтобы он покаялся в своем злодеянии. После этого Вилк лично проверял всю еду Великого магистра, но разве за всем уследишь? Тем более что лечением Роббера де Сабле занимался лекарь, который поил его разными снадобьями. А кто мог поручиться, что они не вредят больному, а помогают?

Вилк было сунулся со своими советами, – он знал противоядие – но вся беда заключалась в том, что время было упущено, и с его помощью больной мог прожить лишь немного дольше. Однако лекарь решительно отбрил руса, поставив его на свое место, и юноша решил ни во что не вмешиваться. В конце концов, дела франков, воевавших за Святую землю, были такими запутанными, что впору голову сломать в хитросплетениях интриг и заговоров, которые затевались почти каждый день. Рыцарям хотелось много денег и золота, но на всех сокровищ не хватало, поэтому по этой причине они часто грызлись как голодные псы за сахарную кость.

В один из сентябрьских дней Робер де Сабле неожиданно позвал Вилка в свою опочивальню и удалил из нее дежурного рыцаря. В комнате царил полумрак, перед иконами горели свечи, и в этом скудном освещении мертвенно-бледный исхудавший лик великого магистра казался лицом покойника.

–  Мне снился сон… – тихо сказал Робер де Сабле. – Я видел Господа нашего… Значит, мне пора, скоро я умру. Но это не все… Я услышал голос. Кто-то просил за тебя и твоего товарища. Поэтому я просто обязан сделать доброе дело… – Он закашлялся, и Вилк поторопился дать ему освежающее питье. – В нашем уставе записано, что уйти из ордена можно лишь с позволения Великого магистра. Так вот, на столе лежит бумага, в которой написано, что теперь ты со своим другом свободны, как ветер. Возьми ее. Думаю, этот дар для вас будет самым ценным.

–  Сир! Вы так добры к нам! – Вилк упал на колени перед ложем Робера де Сабле и поцеловал ему руку. – У меня не хватает слов, чтобы отблагодарить вашу милость за все то, что вы для нас сделали!

–  Встань. Это мне нужно благодарить вас за верную службу… Рядом с вашей вольной лежит чек. Ты уже знаешь, как им пользоваться. Это мои личные деньги… можете получить их в любой комтурии. К чеку я приложил собственноручно написанную записку – чтобы тебя не обвинили в воровстве. Конечно, вы можете остаться в ордене, но, боюсь, что после моей смерти отношение к вам сильно изменится… и не в лучшую сторону. Я знаю, что вы оба мечтаете добраться до родного дома. Теперь у вас будут деньги, а это уже полдела. А за остальное вам придется драться. Это вы умеете… И уходите, если надумаете, прямо сегодня. Завтра может быть поздно…

После этих слов Робер де Сабле откинулся на подушки и тяжело задышал. Испуганный Вилк схватил ценную бумагу и чек, спрятал это настоящее сокровище на груди, и побежал за лекарем.

Они уехали из Акры тем же вечером, не сказав никому ни слова; так наказал Великий магистр. Огромная радость переполняла молодых людей. Свобода! Полная свобода! На них надеты доспехи, в руках – оружие, они сидят на добрых лошадках, которые могут довезти своих седоков куда угодно, и совесть их чиста – они не дезертиры, а вольноотпущенники. Правда, родные места лежат далековато, но ни Вилк, ни Ачейко совершенно не сомневались, что им удастся решить и эту проблему…

* * *

Большая двухмачтовая шейти пряталась в укромной бухточке, которыми изобиловал берег Средиземного моря. Вечерело. На берегу горел костер, на котором жарились два барашка, а возле костра в причудливых позах и не менее причудливой и пестрой одежде сидели и лежали в ожидании ужина сарацинские пираты. Они были настолько уверены в своих силах и настолько беспечны, что не удосужились выставить даже дозорных.

А напрасно. Едва темень сгустилась настолько, что пиратское судно почти растворилось в сумерках, от мыса, который далеко выдавался в море, по направлению к шейти двинулись четыре небольшие лодки с людьми. Сидевшие на веслах гребли так тихо, что казалось, будто лодки призрачные и они не плывут, а скользят по поверхности воды, тем более что море было спокойным и даже прибой не шумел, как обычно, а тихо шелестел и ластился к берегу словно щенок к своему хозяину.

Никем не замеченные, лодки добрались до шейти, вверх полетели обмотанные тряпками абордажные крюки, и темные фигуры одна за другой начали подниматься на палубу судна. Его охраняли всего четыре человека, да и те сгрудились у противоположного борта, жадно принюхиваясь к аппетитным запахам, доносившимся с берега – пираты ждали свою порцию жаркого. Несколько беззвучных теней скользнули к пиратам, короткий замах, удар ножом, и даже предсмертный хрип не раздался в вечерней тишине, потому что жертвам зажали рты.

Вскоре и остальные, находившиеся в лодках, оказались на палубе; был поднят якорь, и по воде тихо и мерно зашлепали большие весла шейти – судно медленно, но уверенно набирало ход. Пираты не сразу поняли, в чем дело – все они смотрели на огонь, поэтому ничего не видели в темноте. Но кто-то из них все-таки услышал удары весел о воду и поднял тревогу. Все начали кричать, бестолково бегать по берегу, не в состоянии понять, что случилось с их кораблем, какая нечистая сила управляет шейти и кто на веслах.

Наконец к-б-тан пиратов все-таки понял, что судно уводят прямо из-под его носа, и приказал сесть в лодки и отправиться за ним в погоню. Что и было сделано.

–  Догоняют… – с тревогой сказал Ачейко; ему еще не приходилось сражаться на воде.

–  А луки у нас зачем? – спокойно ответил Ярилко-Вилк.

Он был переполнен радостью – получилось! Теперь у них есть судно, на котором они могут, если им помогут боги, добраться до родных берегов!

Получив в комтурии деньги Великого магистра, – это был увесистый мешок с золотыми безантами – Вилк отправился на невольничий рынок, чтобы исполнить задуманное. Он находился в Яффе и полнился разным людом. После подписания мирного договора в Яффу начали привозить своих невольников и крестоносцы, и сарацины – и тем, и другим нужны были деньги. А как они получены, каким путем, этот вопрос волновал торговцев живым товаром меньше всего. Правда, сами крестоносцы не принимали участия в торговле, но они нанимали знающих толк в этом деле людей и невольничий рынок Яффы вскоре стал поистине золотым дном.

Вилк старался покупать русов. Это были люди из других племен, но юношу такие мелочи не смущали. Он подбирал тех, кто знаком с морским делом, кто прежде воевал и умеет обращаться с оружием. В конечном итоге Вилк набрал целый отряд, почти сто человек, которых накормил, одел и вооружил.

Но прежде чем выкупить очередного невольника, Вилк, умудренный нелегким опытом, требовал, чтобы каждый поклялся ему в личной преданности и готовности идти туда, куда он укажет, хоть в ад.

Где находится пиратская бухта, указал один из бывших невольников; он попал на невольничий рынок как раз по милости сарацинских пиратов. Все дальнейшее зависело от терпения. Им пришлось ждать появления шейти почти неделю, скрываясь в невысоком кустарнике, который рос на берегу. Сарацины были довольны, – они возвратились с богатой добычей – поэтому решили прежде всего отпраздновать удачу, которая не любила долго ждать и могла обидеться.

Лодки пиратов приближались.

–  Ну-ка, покажите, чего вы стоите! – сказал Вилк своим лучникам.

Десять бывших невольников встали на корме, и смертоносный дождь жалящих стрел пролился на морских разбойников. Среди стрелков был и Ачейко. Он стрелял с таким азартом и с такой точностью что сарацины не выдержали и повернули обратно. Тем более что поднялся ветер и на шейти начали ставить паруса. Прошло совсем немного времени, и темная ночь проглотила берег, судно, и весь подлунный мир…

* * *

На берегу, неподалеку от селения русов, шло отчаянное сражение. Четыре драккара выплеснули на песок около двух сотен данов, и русы дрались не на жизнь, а насмерть. Они знали, что никакой пощады им не будет. С данами бились даже женщины и подростки – слишком большое войско привел вождь северных разбойников.

Всех так захватило сражение, что никто не заметил, как в бухту вошло большое двухмачтовое судно, с него спустили лодки, и они быстро устремились к берегу. Только когда их днища заскребли по песку и к месту битвы бросились хорошо вооруженные воины в броне, даны, наконец, увидели новую опасность и попытались отбить первый натиск неизвестных. Но высокий плечистый рыцарь в шлеме с забралом и черном плаще что-то скомандовал и в бой вступили лучники. Они стреляли убийственно точно, и за очень небольшой промежуток времени отряд данов не досчитался многих воинов.

Тогда их вождь, мощный, коренастый мужчина с длинными черными волосами, которые выбивались из-под рогатого шлема, прокричал какую-то команду, и даны, сбившись в плотный железный кулак и закрывшись щитами, начали пробиваться к своим драккарам. Но тут опомнились русы. Неожиданная помощь придала им сил, и они начали атаковать данов с таким свирепым напором, что те дрогнули.

А тут еще рыцарь сцепился с вождем данов, которого защищали двое. Но он убил их походя. Вождь оказался более крепким орешком. Его огромный топор вмиг разбил щит рыцаря и уже готов был обрушиться ему на голову, как тот невероятно быстрым движением сместился в сторону, взмахнул мечом, и голова дана в рогатом шлеме покатилась по взрыхленному песку.

Даны яростно вскричали и дружно бросились на рыцаря, горя желанием отомстить за вождя, но тут подоспела вторая волна воинов с большого корабля и сражение превратилось в избиение. И русы, и их спасители были беспощадны. Даны пытались сдаваться в плен, ни их не брали. Вскоре от них осталось всего несколько человек, и тогда рыцарь властно крикнул громовым голосом:

–  Прекратить!

Сражение закончилось, словно по мановению волшебной палочки. Рыцарь подошел к одному из данов, которые бросили оружие, снял шлем, и буднично сказал:

–  Привет, Гуннар. Как поживаешь?

–  Ты?! – Дан в ужасе закрыл лицо руками, словно увидел какое-то чудище.

–  Я. Да не трясись ты, как заячий хвост! Я дарю вам жизнь. Но с одним условием – чтобы вы больше никогда не смели появляться на нашей земле. Иначе я приду в ваши селения, вырежу всех до одного.

–  Д-да… Я так и передам.

–  И скажи Хальфдану, что я не шучу.

Гуннар потупился и глухо ответил:

–  У нас теперь другой вождь. – И тут же поправился: – Был…

–  Не понял… А где Хальфдан?

–  Помер он. Год назад.

–  С какой стати? Он был крепким, нестарым мужчиной.

–  Его отравили.

–  А-а, тогда понятно… Все-таки Хальфдан не поверил мне. И кто же его отравил? Только не говори, что не знаешь!

Ты тоже был в числе заговорщиков.

–  Магнус…

–  Сын отравил отца… Ну у вас и нравы! Что ж, тогда передай мои слова отцеубийце Магнусу. Хотя его вряд ли чем проймешь. Он все равно придет к нам, чтобы отомстить. Но тогда мы сначала встретим вас как следует, а потом и сами заглянем в гости.

–  Некому передавать, – буркнул Гуннар. – Ты только что убил Магнуса.

–  Так это он был в рогатом шлеме с личиной? Что ж, собаке собачья смерть. Теперь, как я понимаю, ты станешь вождем. Другой кандидатуры я не вижу.

–  Ну… наверное.

–  Это хорошо. Ты храбрый воин и не дурак, – польстил Гуннару черный рыцарь. – Ты услышал мои слова и знаешь, что я обязательно сдержу свое обещание. Но я хочу, чтобы наши племена жили в мире. Пока ничего не говори, не клянись, но запомни все хорошенько. А теперь идите. Один драккар – ваш. Только прежде его очистят от оружия и всего, что там есть.

–  Э-э, ты кто такой, что распоряжаешься нашими пленниками?! – вдруг подступил к рыцарю один из русов.

–  Не узнаешь? – Рыцарь стянул из головы кольчужный подшлемник и тряхнул кудрями.

–  Ярилко! – вскричал пораженный рус. – Люди, это наш Ярилко!

–  Вилк, – поправил его рыцарь. – Теперь меня зовут Вилк. И я буду рвать наших врагов как волк.

–  Внучек, это точно ты?! – вдруг раздался до боли знакомый голос.

Вилк глазам своим не поверил – нетвердой походкой к нему приближался дед Вощата! Он был в броне, но получил ранение в предплечье, и теперь кровь медленно капала на песок.

Внук и дед обнялись, и Вощата прослезился. На мокром месте были и глаза внука.

–  А я думал, ты погиб… – бормотал слабеющим голосом дед Вощата. – Не верил Мораву… Он сказал… что ты обязательно вернешься. Откуда знал? Не… понят… но… – Он вдруг подкатил глаза под лоб и начал валиться на землю.

–  Эй, кто-нибудь! – вскричал Вилк, поднимая потерявшего сознание деда на руки. – Помогите! Ему нужно перевязать рану!

Вощатой занялись знахари, а к Вилку подбежала толпа и начала тискать его с такой радостью и такой силой, что у него ребра затрещали. А затем Вилка потащили к носилкам, на которых лежал тяжело раненый Рогволд. За годы, которые прошли с их последней встречи, он сильно сдал – поседел и похудел. Судя по мрачным лицам окружавших его людей, вождь был на пороге смерти.

–  Я знал… Я знал, что ты вернешься, – с усилием выталкивая слова, прохрипел Рогволд. – Это знак свыше. Так было предсказано. Нельзя противиться воле богов… Недавно я потерял сына, но теперь племя приобрело настоящего вождя. Наклонись ко мне!

Вилк встал на одно колено. Ему вдруг стало жаль этого сильного человека.

–  Возьми… – Слабеющей рукой Рогволд отдал ему небольшой бронзовый топорик – знак верховной власти вождя племени. – Слушайте все! Вот ваш новый вождь!

На этом силы покинули Рогволда, и он потерял сознание.

Никто не заметил, что на опушке леса появилась мрачная фигура, одетая во все черное. Это был волхв Морав. Он сразу узнал Вилка. Его лицо прояснилось, он опустился на колени, поднял руки к небу, и древняя молитва, сорвавшаяся с его уст, понеслась в заоблачные выси. Морав благодарил Рода, что он дал племени достойного вождя, который приумножит славу русов и пронесет ее через века.

Примечания

1

Дэвы – в персидской мифологии – злые духи.

2

Ахриман – в персидской мифологии – верховное божество зла.

3

Сафар – август; первый день сафара соответствует 12 августа.

4

Хашишины (хашишийиа, ассасины) – буквально: «употребляющие гашиш», «травоеды», намек на их характерную бледность из-за аскетического образа жизни, – получившие широкую известность в Средние века исмаилиты-низариты (шиитская ветвь ислама). Отличались строгой дисциплиной и совершением многочисленных религиозно и политически мотивированных убийств. Слово «ассасин» вошло во многие европейские языки и понимается как наемный убийца. Кроме ассасинов на Востоке существовали и другие организации, которые также не гнушались убивать из-за угла.

5

Ахурамазда, Ахура Мазда – верховное божество зороастрийского и ахеменидского пантеонов, жрец, творящий мир усилием или посредством мысли.

6

Франками арабы называли всех европейцев.

7

Анка-и-Мугриб – в древних восточных мифах сказочная птица, обитающая на чудесной горе Каф, у подножья Древа Весны. У разных народов она известна также под именами Симург, Зумруд, Зумруд-и-Анка, Тугрул, Хума, Девлет-Кушу и др., а в легендах Запада – как птица Феникс.

8

Фидаи (федави, фидаины) – рядовые наемные убийцы, исполнители смертных приговоров Старца Горы. Спустя какое-то время фидаин становился ласиком (примкнувшим), который мог подняться до следующего звания – рафика (буквально: товарища). Затем следовало более высокое звание – даи (учитель). Через даи передавалась воля даи аль-кирбаля, который подчинялся только скрытому от посторонних глаз даи ад-дуату – шейху аль-Джабалю. Члены двух низших категорий обязаны были слепо подчиняться высшим иерархам. Рафик уже был младшим «офицером». Члены трех высших категорий – даи, даи аль-кирбаль и даи ад-дуат – представляли собой правящую аристократию и даже имели право не соблюдать законы шариата.

9

Хурджин (хурджун) – переметная сума, которую перекидывали через седло верхового животного или через плечо пешехода.

10

Магриб – название, данное средневековыми арабскими географами и историками странам, расположенным к западу от Египта; сохранилось в арабском языке и поныне. До сих пор на арабском языке так называется Марокко.

11

Дувал – широкая глинобитная стена вокруг поселения. Ксар – тип укрепленного поселения, состоящего из пристроенных друг к другу (часто на склоне горы) домов, так что снаружи ксар выглядит как крепость, окруженная стеной.

12

Джафар – начальник(араб.).

13

Хинд (Синд) – Индия(араб.).

14

Намаз – в исламе обязательная ежедневная пятикратная молитва.

15

Низариты – ответвление исмаилитской ветви шиитского ислама. Выделились из среды воинствующих исмаилитов в конце XI века. Низариты считали, что имамом является старший сын фатимидского халифа аль-Мустансира – Абу Мансур Низар.

16

Фарс – так арабы называли Персию. Миср – Египет(араб.).

17

Шам – Сирия(араб.).

18

Салах ад-Дин, Юсуф ибн Айюб Салах ад-Дин (1138–1193) – султан Египта и Сирии, талантливый полководец, мусульманский лидер XII века. Основатель династии Айюбидов, которая в период своего расцвета правила Египтом, Сирией, Ираком, Хиджазом и Йеменом. В Европе известен как Саладин, хотя это не имя. Салах ад-Дин – это «лакаб», почетное прозвище, означающее «благочестие веры». Собственное имя этого правителя – Юсуф ибн Айюб (Юсуф, сын Айюба).

19

Раймунд II (ок. 1115–1152) – граф Триполи в 1137–1152 гг. Стал первой христианской жертвой ассасинов. Раймунд и двое из его рыцарей были убиты прямо в воротах Триполи.

20

Берсерк – воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерк приводил себя в боевой транс. В сражении отличался неистовостью, большой силой, быстрой реакцией, нечувствительностью к боли. Берсерки не признавали щитов и доспехов, сражаясь в одних рубахах или обнаженными по пояс, иногда надевали медвежьи шкуры.

21

Гридень (гридин) – телохранитель у древнерусских князей, член младшей княжьей дружины.

22

Венды (венеты, венеды) – собирательное наименование группы западных славянских племен.

23

Алатырь-камень – янтарь.

24

Мара – у славян богиня, властительница смерти.

25

Перун – бог-громовержец в славянской мифологии, покровитель князя и дружины в древнерусском языческом пантеоне. После распространения христианства на Руси многие элементы образа Перуна были перенесены на образ Ильи Пророка (Ильи Громовника).

26

Купала (Купало) – предполагаемый мифологический персонаж у восточных славян, персонификация праздника летнего солнцестояния – Ивана Купалы. Имя Купала произошло от названия праздника. Купало причисляли к знатнейшим богам. Он почитался третьим после Перуна и вторым после Велеса.

27

Ярило – у славян ежегодно умирающий и воскресающий бог плодородия. Яриле подчиняются дикие животные, духи природы и низшие божества. Зимой Ярило превращается в Мороз и уничтожает то, что родил весной.

28

Мокошь (Макошь) – божество в славянской мифологии, покровительница женского начала, плодородия, брака, родов, домашнего очага. В ее ведении находилось прядение.

29

Науза – ладанка, оберег, талисман. Наузы состояли из различных привязок, надеваемых на шею. Большей частью это были травы, коренья и иные снадобья (уголь, соль, сера, засушенное крыло летучей мыши, змеиная голова и проч.), которым суеверие приписывало целебную силу от той или другой болезни, а также защиту от злых сил.

30

Вилк – волк(старослав.).

31

Род – у славян прародитель богов и творец мира.

32

Неф – торговое и военно-транспортное парусное судно X–XVI вв.

33

Галера венецианская – парусно-гребной военный корабль с одним рядом весел и двумя-тремя мачтами с треугольными и прямыми парусами. Экипаж, включая воинов, составлял до 450 человек.

34

Король-консорт – в признание статуса супруга королевы ее мужу может быть дан формальный титул принц, принц-консорт (принц-супруг) или король-консорт (король-супруг).

35

Сюзерен – в Западной Европе в Средние века – верховный сеньор территории (король, герцог, князь), являвшийся государем по отношению к зависимым от него вассалам.

36

Марка – весовая счетная единица в Западной Европе; на славянских языках называлась гривной. Первоначально она составила 2/3 каролингского фунта, и отсюда идет деление марки на 8 унций, или эре, как называли ее в Скандинавии. Впоследствии вес марки в разных странах был различен.

37

Обол – в XII веке самая мелкая монета Франции, изготовлялась из меди.

38

Фьеф – то же, что и феод; ленное поместье. В Средние века так назывались участки земли, владельцы которых пользовались в своих пределах большой самостоятельностью и имели верховные права по отношению к населению. Взамен этого они считались по отношению к собственнику этого участка вассалами, платили ему дань, обязаны были помогать в войне и проч.

39

Гураби – парусно-гребные галеры длиной до 45 м и водоизмещением до 250 тонн. Экипаж состоял из 200–300 человек, включая 120–180 гребцов. На веслах гураби развивала скорость всего 13–14 км/час.

40

Шейти – парусно-гребное судно, имело длинный узкий корпус, косой треугольный парус и 80 весел. Основное назначение шейти – быть на посылках, что не мешало им принимать участие в боевых действиях в составе флота.

41

Караби – большая парусная лодка с 16–20 гребцами и несколькими лучниками.

42

Хауберк – кольчуга с кольчужными капюшоном и рукавицами; дополнялся кольчужными чулками.

43

Харон – в греческой мифологии перевозчик душ умерших через подземную реку Стикс на границе царства Аида.

44

Кийяма (ма‘ад) – вера в воскресение, Судный день и потусторонний мир.

45

Рубаи – четверостишие; форма лирической поэзии, широко распространенная на Ближнем и Среднем Востоке. В письменном виде рубаи существуют с IX–X вв. По содержанию – лирика с философскими размышлениями.

46

Кяриз – подземное гидротехническое сооружение на Востоке и в Средней Азии, совмещающее водопровод и систему орошения. Представляет собой подземный канал (глиняную горизонтальную штольню), соединяющий место потребления с водоносным слоем.

47

Феллах – фермер или крестьянин в странах Ближнего Востока. На арабском языке слово буквально означает «пахарь» или «землепашец». Дехкан – буквально: землевладелец. В VII–XII веках дехкане – землевладельцы-феодалы из старинной иранской знати, владевшие землей на правах мулька; иногда дехканами называли и крестьян – собственников земли.

48

Руян – сказочный остров Буян; наделен чудесной силой, на нем хранятся волшебные вещи, а также священный Алатырь-камень. Кто сумеет найти этот камень – у того все желания исполняются. В качестве реального прототипа Руяна называют остров Рюген, на котором располагалось святилище славян Аркона, где почитался бог Световит.

49

Сварог – бог-кузнец, сын Рода.

50

Посвист – в славянской мифологии старший ветер, считается богом бури и сильного ветра; сын Стрибога.

51

Славия – племенное княжество новгородских славен с центром в Старой Ладоге, или Новгороде. Как полагают историки, Славия возникла не позже VIII века.

52

Винета – крупный торговый центр славян и викингов в раннем Средневековье, предположительно располагавшийся на острове в низовьях Одера. Адам фон Бремен, знаменитый немецкий географ и летописец XI века, описывал его как крупнейший город Европы.

53

Роба – рабыня, невольница. Могла быть наложницей своего господина, служанкой, кормилицей, ключницей в его доме. Дети робы от господина после его смерти становились свободными вместе с матерью.

54

Обавница – чаровница, способная читать черты и резы (священные надписи).

55

Здесь лежит знаменитый король Артур, похороненный на острове Авалон (староангл.).

56

Лемесос – современный Лимассол.

57

Нама – одно из наиболее древних сладких вин; второе название – коммандария. В античные времена вино называлось «благословенным».

58

Хеландион – шаланда(греч.).

59

Безант сарацинский – арабская золотая монета, чеканенная по стопе византийского солида (вес около 4,5 г).

60

Равдухи исполняли полицейские функции при дворе императора.

61

Катепан – наместник императора, возглавляющий пограничную стражу.

62

Василевс – титул монархов, византийских императоров и правителей. Претензии на высший статус в иерархии государей, выражением которого в греческом языке служил титул василевса, высказывали правители и других стран. Это почти всегда означало конфликт с империей. Титул «василевс ромеев и болгар» принял Симеон Болгарский. Латинские императоры в Константинополе и греческие Комнины в Трапезунде тоже официально титуловались василевсами.

63

Куропалат – начальник охраны дворца, высокий титул; обычно родственник императора, часто синекура.

64

Галея – парусно-гребное судно IX–XVII вв., специально приспособленное для средиземноморских условий плавания. Имело узкий и длинный корпус шириной до 10 м и длиной до 50 м, треугольные паруса и обычно по 26 весел с каждого борта.

65

Денье – французская серебряная, а спустя некоторое время – биллонная и даже медная монета, которая была в обращении во всей Западной Европе со времен Меровингов.

66

Автократор – часть титула византийского императора (полный титул: василевс и автократор арамеев).

67

Даннмарк – Дания.

68

Оммаж – одна из церемоний, оформлявшая заключение вассального договора. Состояла в том, что будущий вассал, безоружный, опустившись на одно колено, с непокрытой головой, вкладывал соединенные ладони в руки сюзерена с просьбой принять его в вассалы. Сюзерен поднимал его, и они обменивались поцелуями. С VIII века оммаж стал сочетаться с клятвой верности – фуа.

69

Дирхем – арабская серебряная монета, введена в конце VII века до н. э. с начальным весом в 3,9 г и стоимостью 1/10 динара. В начале XI века в арабских странах исчерпались источники серебра, что привело к появлению медных дирхемов.

70

Кафир (кяфир) – неверующий, неверный(араб.); слово, используемое мусульманами для названия всех немусульман, а также мусульман, впавших в неверие.

71

Азан – молитвенный призыв(араб.). Муаззин (муэдзин) – в исламе глашатай, призывающий мусульман на молитву(араб.).

72

Карнай – музыкальный инструмент; представляет собой длинную (иногда более двух метров) трубу. По регистру и тембру близок тромбону, обладает мощным и сильным звуком. На карнае характерно исполнение боевых или торжественных сигналов.

73

Саклаби – наемники-славяне.

74

Диван кашф – здесь буквально: тайный сыск, контрразведка.

75

Сук – базар(араб.).

76

Зиндан – кувшин(араб.); традиционная подземная тюрьма-темница в Средней Азии. Это каменный мешок с узким отверстием на поверхности земли, чтобы узники не могли выбраться по его отвесным стенам.

77

Кетмень – старинное ручное орудие типа мотыги для обработки земли. Использовалось также для рытья и очистки арыков и каналов. Состоит из заточенной стальной пластины треугольной формы, насаженной на деревянную рукоятку. Имеет достаточно большой вес.

78

Киккар (талант) – старинная арабская мера массы; равнялась 42,5 кг.

79

Световид (Свентовид, Святовит) – так западные славяне называли Сварога, деда богов. Его главный храм находился в Арконе, на острове Руян. Изваяние Световида представляло собой могучую фигуру с четырьмя головами. Каждый лик, смотрящий в определенную сторону света, имел короткую бороду. В правой руке бог держал окованный металлом культовый рог с медом, а левой упирался в бок. На стенах храма, среди рогов оленей, лосей и туров, висели украшенное самоцветами седло, уздечка и меч с серебряной гравированной рукоятью. В храм могли входить только жрецы-служители в белых одеяниях; при этом они задерживали дыхание, чтобы не осквернить им Световида. Жрецы содержали белых коней, на которых Световид выезжал по ночам, чтобы сокрушить врагов славян.

80

Руны – письменность древних германцев. Употреблялась в I–XII вв. на территории современных Дании, Швеции и Норвегии.

81

Черты, резы – древнеславянские рунические письмена.

82

Корзно – княжеская мантия или плащ вождя племени, который накидывался сверху и застегивался большей частью на правом плече запонкой с петлицами.

83

Свеи – шведы.

84

Вира – древнерусская и древнескандинавская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения. Также вирой именовалось денежное возмещение за другие преступления. Величина виры зависела от знатности и общественной значимости убитого. Со становлением древнерусской государственности вира стала определяться писаным законом («Русскими Правдами») и уплачиваться князю. Постепенно вытесняла обычай кровной мести.

85

Казнь времен викингов, состоявшая в том, что на спине осужденного рассекали ребра, разводили их в стороны наподобие крыльев и вытаскивали наружу легкие.

86

Один – верховный бог в германо-скандинавской мифологии, отец и предводитель асов. Мудрец и шаман, знаток рун и сказов (саг), царь-жрец, вождь-волхв, но в то же время бог войны и победы, покровитель военной аристократии, хозяин Вальхаллы и повелитель валькирий.

87

Вальхалла – буквально: «чертог убитых» (др. – исл.); в скандинавской мифологии находящееся на небе и принадлежащее Одину жилище эйнхериев – павших в бою храбрых воинов.

88

Зурна – духовой музыкальный инструмент; представляет собой деревянную трубку с раструбом и несколькими (обычно 8–9) отверстиями, одно из которых находится на противоположной остальным стороне. Зурна находится в близком родстве с гобоем, имеет такую же двойную трость и считается одним из его предшественников.

89

Мамлюки – буквально: «находящиеся во владении»; военная каста в средневековом исламском Египте, рекрутировавшаяся из юношей-рабов тюркского (кипчаки) и кавказского происхождения (черкесы, абхазы и грузины). Юношей обращали в ислам, обучали арабскому языку и тренировали в закрытых лагерях-интернатах для несения военной службы. Предшественниками мамлюков были гулямы Арабского халифата.

90

Масихин – христианин(араб.).

91

Аль-Джазира – историческая область Верхняя Месопотамия.

92

Хвала Аллаху(араб.).

93

Джихад – понятие в исламе, означающее «усердие на пути Аллаха». Обычно джихад ассоциируется с вооруженной борьбой, однако это понятие значительно шире. Когда объявлен джихад, всем мусульманам необходимо подниматься на вооруженную борьбу против врагов веры.

94

Жумад – июнь; король Ричард прибыл в Святую землю в субботу 8 июня 1191 года, то есть в 13-й день жумада. Значит, 14-й день – это 9 июня.

95

Насвай (нас) – традиционный жевательный табак Востока и Центральной Азии; основными компонентами средневекового насвая являлись табак и зола растений. Кроме того, в состав продукта входило растительное масло и различные приправы. В том числе и с наркотическими свойствами.

96

Териак – универсальное противоядие, которое якобы излечивало все без исключения отравления. В его состав входил опий. Применялся также и для отпугивания кровососущих насекомых.

97

Стратагема – хитроумный план, оригинальный путь к достижению военных, гражданских, политических, экономических или личных целей(др. – греч.).

98

«Магриб» – закатная молитва в исламе, совершаемая после захода солнца. Четвертая по счету из пяти обязательных ежедневных молитв, совершаемых мусульманами.

99

Ребаб (рубаб) – древний арабский одно-, трехструнный инструмент с лукообразным смычком.

100

Фенрир – в германо-скандинавской мифологии громадный волк, сын Локи. В день последней битвы, Рагнарёка, когда погибнет мир, Фенрир поглотит солнце.

101

Кривичи – племенное объединение восточных славян, занимавшее район верховьев рек Западной Двины, Днепра, Волги, южной части Чудского озера. Главными городами были Смоленск, Полоцк, Изборск. Имя «кривичи» соответствует латышскому krievs – русский, восточный славянин. В IX веке кривичи вошли в состав Киевской Руси.

102

Бальи – представитель короля или сеньора, управлявший областью, называемой бальяжем, в которой представлял административную, судебную и военную власть.

103

Геенна – ад у мусульман.

104

Махди – провозвестник близкого конца света, последний преемник пророка Мухаммада, своего рода мессия. Целиком его имя произносится как Махди Сахиб аз-Заман. Первоначально отождествлялся с Иисусом. Потом стал мыслиться как самостоятельный образ обновителя веры. В Средневековье Махди воспринимался в образе ожидаемого правителя, который должен восстановить первоначальную чистоту ислама.

105

Хелбонское вино – вино из сирийского города Хелбон; некоторые исследователи считают, что он тождествен с Алеппо, но другие указывают на местечко под названием Хелбон, недалеко от Дамаска. Это вино славилось в древнем мире. Монархи покупали его у Дамаска только за золото. Порой о богатстве царей можно было судить по тому, в состоянии они или нет купить хелбонское вино.

106

28 апреля.

107

Нет бога, кроме Аллаха(араб.).

108

Ид аль-Адха – мусульманский праздник жертвоприношения(араб.); то же, чтоКурбан-байрам(перс.).

109

Сервиент – сержант; члены ордена Храма подразделялись на рыцарей, капелланов-священников и услужающих братьев-сервиентов. Последние подразделялись на оруженосцев, сопровождавших братьев-рыцарей в военных походах, а также слуг и ремесленников.

110

Норны – в германо-скандинавской мифологии три женщины-волшебницы (Урд, Верд и Скульд), наделенные чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов.

111

Боевой клич рыцарей Храма: «К славе!»

112

Мизерикорд (кинжал милосердия) – кинжал для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов. Появился в Западной Европе в XII веке и представлял собой узкий трехгранный или ромбовидный клинок длиной 20–40 см. Использовался для добивания поверженного врага, избавляя его от мучений и агонии, а также для убийства противника, бесполезного с точки зрения выкупа.

113

Под «арабами» горожане разумели кочевников-бедуинов, называя самих себя детьми арабов.

114

Скрамасакс – короткий меч древних германцев. Длина клинка скрамасакса доходила до полуметра, толщина была свыше 5 мм, заточка односторонняя, конец заостренный. У скандинавского скрамасакса клинок был толщиной 8 мм у обуха. Благодаря весу скрамасакса его колющие удары были страшными по силе; он протыкал и хорошую кольчугу, и кожаный доспех.

115

Арабы считают голубой цвет глаз зловещим признако

Content

Виталий Гладкий
Ассасины

Глава 1 Старец горы

Глава 2 Русы

Глава 3 Пираты

Глава 4 Фидаины

Глава 5 Пророческое видение

Глава 6 Ричард Плантагенет

Глава 7 В Багдаде все спокойно…

Глава 8 Золотая Винета

Глава 9 Салах ад-Дин

Глава 10 Слуги Азраила

Глава 12 Пленник

Глава 13 Коварная интрига

Глава 14 Опасное задание

Глава 15 Убийство короля

Глава 16 Дар великого магистра

Примечания