Вячеслав Коротин

Адмиралъ из будущего. Царьград наш!

В оформлении переплета использована иллюстрация художника А. Заикина

© Коротин В.Ю., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1. Приносящий войну

Синие волны Черного моря покорно расступались перед форштевнем самого грозного в этих водах корабля и, казалось, хотели поскорее убежать с его пути.

Линейный крейсер «Гебен» на восемнадцати узлах спокойно приближался к Севастополю.

Вернее, теперь он официально назывался «Явуз Султан Селим», но по сути своей оставался германским кораблем: экипаж может надеть фески, но турками германцы от этого не станут, на гафель можно поднять флаг с полумесяцем, но «Гебен» все равно останется «Гебеном».

Но это все вторично: прорвавшись из Германии в Стамбул, контр-адмирал Вильгельм Антон Сушон просто за шиворот втащил сомневающуюся Турцию в мировую бойню на стороне Центральных Держав.

Теперь следовало как можно скорее лишить своих потенциальных союзников путей к отступлению. К Одессе отправились миноносцы, чтобы атаковать находящийся там плавучий хлам под Андреевским флагом, к Новороссийску поспешили легкий крейсер «Бреслау» и минный крейсер «Берк», крейсер «Гамидие» атаковал Феодосию, а сам «Гебен», под флагом Сушона, готовился обстрелять главную базу Черноморского флота России – Севастополь.

Причем опасаться практически нечего: имея бортовой залп, превосходящий три тонны, «Гебен» мог совершенно не опасаться линейных сил Черноморского флота, даже если встретит три из пяти броненосцев русских. А если все пять – имея около десяти узлов преимущества в ходе – уйти более чем легко.

– Рихард, – обратился адмирал к командиру корабля, – постарайтесь, чтобы с рассветом мы были милях в двадцати-тридцати южнее главной базы русских, не ближе. А то есть риск вылететь в темноте под прямую наводку их береговых батарей.

– Не беспокойтесь, ваше превосходительство. – Капитан цур зее Аккерман даже слегка обиделся на то, что Сушон мог заподозрить его в недальновидности. – «Гебен» встретит восход в полусотне миль от Севастополя.

– Замечательно! Надеюсь, что у Мадлунга[1] в Одессе все пройдет как надо и он там пощиплет перышки у русских петушков. А с утра и мы атакуем главную базу России на этом море. Я не позволю ни Энвер-паше, ни самому султану дать задний ход и отказаться от участия в войне. Десятки русских дивизий останутся на Кавказе и не смогут присоединиться к своим основным силам на западной границе.

– Всецело разделяю ваши надежды, господин адмирал, – вежливо и уверенно кивнул командир крейсера. – Думаю даже, что если и не в этом году, но в следующем станет вполне возможной десантная операция на проклятую крымскую бородавку.

После наших побед Болгария, а возможно и Румыния, поспешат присоединиться к Центральным Державам.

– Ну-ну, не будем загадывать так далеко, Рихард. Сначала сделаем то, что задумали. Я, пожалуй, уже отправлюсь к себе. Выдался редкий случай поспать хотя бы шесть-семь часов. Вам тоже советую отдохнуть перед завтрашним утром.

– Не премину воспользоваться вашим советом, господин адмирал, но несколько позже.

– Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Спокойная ночь упала на Черное море. К берегам Крыма неумолимо продолжала приближаться громада стали и смерти, рожденная чуть более двух лет назад на верфи «Блом унд Фосс».

«Гебен» являлся действительно самым совершенным и грозным кораблем не только на Черном море, но и на всем театре военных действий вообще: даже средиземноморские эскадры англичан, французов, австрийцев или итальянцев не имели в своем составе корабля, который смог бы соперничать с немецким линейным крейсером. Тот либо легко уходил от всех, кто имел более мощную артиллерию, либо беспощадно громил своими снарядами тех, кто осмелится его догнать… Очень немалыми снарядами – без малого по триста килограммов каждый. В десять стволов.

Конечно, после погони в Средиземном море, когда на хвосте висели два линейных крейсера Владычицы морей, «Индомитебл» и «Инфлексибл»…

Связываться с этой парой, именно «парой», было опасно. Срубившись один на один с любым из них, флагман адмирала Сушона не сильно рисковал, но от двоих приходилось удирать. Во все лопатки. Тем более что основные силы противника поддерживали броненосные крейсера адмирала Трубиджа. Четыре штуки…

Такие гонки не проходят бесследно даже для самого совершенного корабля, особенно для его механизмов. «Гебен», конечно, уже не мог выжимать те двадцать восемь узлов, что показал на испытаниях, но, при необходимости, двадцать четыре выдал бы несомненно.

Хотя на черноморском театре даже это совершенно излишняя роскошь – уйти от шестнадцатиузловых русских броненосцев можно всегда и везде, догнать и уничтожить их бронепалубники, которые еле выдают двадцать один узел, – легко и непринужденно.

В общем: «Трепещите – пришел «Хозяин моря»!»

Погода с утра не очень способствовала точности выхода на запланированную цель – флагман адмирала Сушона слегка промахнулся, вышел несколько севернее Севастополя. И к точке обстрела порта пришлось приближаться под беспорядочным огнем береговых батарей.

«Гебен» немедленно открыл ответный огонь из орудий главного и среднего калибров. До входа в Северную бухту было всего сорок кабельтовых.

Ничего серьезного: несколько снарядов угодило в район госпиталя, несколько – в угольные склады…

Разрушений особых не случилось, а число убитых исчислялось даже не десятками.

Зато с батарей агрессор заполучил три снаряда. Осколки одного из них проникли в кочегарку и вывели из строя один котел…

… – Замкнуть цепь!

Рубильники привели в полную боевую готовность крепостное минное заграждение.

Мириады электронов замерли «на низком старте», готовые рвануться по проводам во взрыватели морских мин, как только их посмеет побеспокоить своим днищем вражеский корабль. И тогда семьдесят пять килограммов пироксилина немедленно, в тысячные доли секунды, превратятся в раскаленный, рвущийся за пределы корпуса мины газ и ударят в подвздошину наглеца, посмевшего влезть на охраняемую акваторию…

«Гебен» встряхнуло взрывом…

Глава 2. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке

– Следующая остановка «Улица Менделеева», конечная, – приятным женским голосом пропело в салоне троллейбуса.

Стало быть, на следующей…

Андрей никогда не бывал в этом районе, хотя и родился именно в Калининграде. Но сюда, на окраину, ни разу не заносило.

А приятный райончик: Андрей шагнул со ступеньки и невольно залюбовался буйством зелени на отшибе древнего города. А еще впечатляли особняки, что отстроили здесь и именно здесь те, кто мог себе подобное позволить.

– Простите, а где улица Сержанта Мишина? – протопав энное количество метров, обратился Юрий на перекрестке к проходящей мимо женщине.

– Да вы на ней и стоите. Какой номер нужен?

– Двадцать девять А.

– Тогда вперед, в горку. Где-то с полкилометра будет.

Испугать Андрея Николаевича Киселева пешими прогулками было нельзя – в походах, с рюкзаком за плечами и по сорок километров в день отмахивали. Причем не по тротуару…

А тут приятный тенек среди августовской жары, красивые дома, сады вокруг них…

Единственно непонятно: за каким чертом заказчику статьи потребовались личная встреча и распечатанный на бумаге текст?

Не могли, что ли, по Интернету его получить? И там же расплатиться.

Так нет: вынь да положь им «бумагу», да еще лично доставленную. Хотя…

Может, это какие-то перспективы?..

Желтый двухэтажный дом. Не то чтобы роскошный, но солидный.

На воротах натуральный представитель охраны очень даже серьезных людей: ни разу не «пельмень», сухощав, но сила чувствуется та еще.

Пара слов в рацию, и открылась «зеленая улица» – Киселева проводили на второй этаж и оставили перед дверью. Явно, что в кабинет.

– Прошу вас! – Дверь открыла женщина весьма нетривиальной наружности. В хорошем смысле нетривиальной: невысокая, миниатюрная… Нет, не то! Изящная.

С копной прекрасно лежащих русых волос. Носик заметный, с легкой горбинкой, но очень гармонично вписывающийся в точеное лицо. Натуральная «аристократка раньших времен».

Более представительную секретаршу Андрей себе и представить не мог.

Оказалось, не секретарша:

– Рада познакомиться с вами лично, уважаемый Андрей Николаевич. Присаживайтесь. – Женщина приглашающе указала на кресло.

– Благодарю вас… – Вопросительный взгляд.

– Ольга.

– Очень приятно. Да! Статья, – Андрей поспешил протянуть собеседнице несколько листов, сложенных в прозрачный конверт.

– Спасибо! Поскучайте с десяток минут, пока я почитаю. Сейчас принесут кофе. Или чай предпочитаете?

– Вы очень любезны. Кофе, если можно.

– Пара минут. – Хозяйка кабинета углубилась в чтение и, казалось, забыла о госте, однако буквально через минуту дверь распахнулась и одетый по самым шикарным «лордским» меркам парень вкатил в кабинет столик…

Мать-перемать: и чайник, и кофейник, и блюда с бутербродами… со всем, что можно представить: от «просто с маслом» до «с серой икрой».

А дама даже ресницами не взмахнула в сторону прислуги.

– Угощайтесь, пожалуйста, – только и бросила она гостю.

Андрей дожевывал уже третий бутерброд с белужьей икрой, запивая эту «снедь богов» восхитительным кофе, когда Ольга, наконец, подняла на него глаза:

– Мы не ошиблись в вас, статья очень хороша. Это именно то, что мы и ожидали. Спасибо!

– Благодарю за лестную оценку.

– Я поняла вашу напряженность: вы ведь ко мне не только за лестной оценкой ехали. Прошу! – Женщина протянула конверт, глядя на разбухшесть которого, можно было подумать, что он набит десятирублевыми купюрами.

Сгорая от стыда, но не в силах удержаться, Андрей приоткрыл конверт и слегка ошалел. Даже не слегка: верхняя денюжка оказалась номиналом в сто евро. Остальные, судя по всему, от нее не отличались.

– Сколько тут? – Пересохший в мгновение ока язык едва ворочался в пересохшей же ротовой полости.

– Десять тысяч. Вас что-то не устраивает?

– Но за статью столь скромного объема… – Андрей стал ощущать, что у него кружится голова. Кажется, что если бы не сидел в кресле, то почти наверняка рухнул на пол.

– Так здесь еще и аванс, с предложением… – Голос собеседницы доносился словно сквозь вату, перед глазами поплыло… Темнота…

– Как клев, Андрей Августович? – раздалось со спины.

Андрей испуганно обернулся – он был уверен, что находится на берегу абсолютно один, а бесшумно спуститься по склонам к этой бухточке было совершенно нереально.

Метрах в десяти спокойно стоял мужчина неприметной внешности в шортах и красной футболке.

– Вы обознались, уважаемый. Меня действительно зовут Андрей, но никак не Августович. И я вас не знаю.

Но визитер нимало не смутился, увидев лицо собеседника. Напротив, он доброжелательно улыбнулся и подошел поближе.

– Ни в коем случае. Андрей Николаевич Киселев еще не родился. А на планете август тысяча девятьсот четырнадцатого года. Вы – командующий Черноморским флотом Андрей Августович Эбергард. И ничего с этим не поделаешь.

Так! Из психушки сбежал, или это какая-то дурацкая шутка?

– Ни то, ни другое, – тут же ответил на мысли Андрея собеседник. – Попробуйте ответить себе на такой простой вопрос: как вы оказались на берегу Черного моря?

Когда приехали из Калининграда? Где тут живете? Как добрались до этой бухты?

Вот черт! А ведь точно. Ни на один вопрос Киселев не мог найти ответа… Гипноз какой-то.

– Не гипноз – сон, – спокойно и слегка грустно произнес мужчина. – Именно сейчас – сон. А проснетесь вы адмиралом Эбергардом. И это будет уже реальность. Навсегда.

Я здесь предупредить вас, чтобы глупостей каких-нибудь в шоке не наделали. Сны обычно забываются, но этот вы запомните во всех подробностях, обещаю.

Всего сразу не скажешь, но мы еще встретимся. Во сне. Тогда поговорим подробнее. А сейчас – вам пора.

Глава 3. С новым телом!

Ощущения были как после длительной рыбалки с лодки: вроде и на кровати лежишь, а все равно кажется, что качает. Солнечный луч вовсю щекотал веки, но открывать их категорически не хотелось. Но придется – спать не хочется, да и…

– Елки! Чего это я отрубился-то? – Киселев вспомнил последние события, и остатки сна немедленно слетели.

Андрей сел на кровати и открыл глаза. Помещение, разумеется, незнакомое: небольшая спальня, причем обставлена в смешении стилей ретро и «марине», если можно так сказать – одно окно в форме иллюминатора чего стоило. Оригинальный народец все-таки в этом домике проживает…

Андрей подошел к окну и выглянул наружу.

Волны. Горизонт. Корабль. Военный…

Не может быть! Ошибиться невозможно – крейсер типа «Богатырь»…

Шиза какая-то!

Щелк!.. Вспомнился сегодняшний сон. Весь. Сразу.

– Бред! – Андрей метнулся к зеркалу, из которого на него глянуло лицо незнакомого пожилого человека.

Киселев-Эбергард отступил от отражения медленно, поэтому кровать не ударила его под колени, а вежливо толкнула, в результате получилось присесть на нее, а не грохнуться.

Статья про альтернативные возможности протекания Великой войны на черноморском театре… Бешеный гонорар… Потеря сознания… Сон…

Рассудок отказывался верить. Рассудок не мог отвергать факты.

Щипать себя глупо и бесполезно – Андрей понял, что вокруг реальность. Пока еще не принял – принять такое за минуты невозможно, сознание будет бунтовать против такой фантасмагории еще долго, но то, что влип конкретно, уже можно не сомневаться.

И что теперь?..

В дверь постучали.

– Войдите! – на полном автомате крикнул адмирал.

– Здравия желаю вашему превосходительству! – донеслось из обеденного зала.

Память Эбергарда услужливо подсказала: вестовой Антон Лысухин.

– Завтрак подавать, ваше превосходительство?

– Через десять минут. – Подкрепиться следует в любом случае.

– Есть! – Дверь в адмиральские апартаменты хлопнула.

Ладно, в салоне все равно не отсидеться. Нужно приводить себя в порядок и нырять в этот не очень-то знакомый мир. Набирать информацию и соображать, что с ней делать. Порефлексировать можно будет позже.

Традиционные утренние дела – благо что при адмиральской спальне имелся и санузел. Совмещенный, конечно.

Сознание прежнего хозяина тела по первому требованию сообщало, где что лежит-висит, и к моменту появления Лысухина с подносом командующий флотом выглядел в полном соответствии с занимаемой должностью. Ленточка на бескозырке матроса свидетельствовала, что все происходит, как и ожидалось, на борту штабного корабля Черноморского флота старого броненосца «Георгий Победоносец».

Завтрак оказался скромным, но вполне добротным: каша с маслом, два яйца всмятку и кофе со свежевыпеченными булочками.

Двадцать минут ушло на трапезу, а после этого организм потребовал традиционную дозу никотина. Сигарет не имелось, но в правом кармане кителя нашелся серебряный портсигар с папиросами.

Кормового балкона на броненосце, к сожалению, не было, и пришлось курить в открытый иллюминатор. Курить и продолжать собираться с мыслями.

Итак: зашвырнуло меня сюда всерьез и надолго. И сделали это «кукловоды» чертовы с вполне определенной целью. Причем если учитывать личность, в которую произошло вселение, то почти наверняка требуется изменить как минимум ход боевых действий на черноморском театре, а может, и вообще течение всей Великой войны.

Зачем они все это затеяли, гадать пока нечего, будем надеяться, что с разъяснениями заявятся ко мне этой же ночью.

Если это так, то что можно сделать? Теперь понятно, что статья о «Севастопольской побудке» и ее возможных вариантах была заказана не случайно, – Андрей уже нисколько не сомневался, что переброс его личности в тело адмирала дело рук очаровательной Ольги и иже с ней.

Ребята решили максимально подготовить «пациента», заставив досконально изучить события в нужное время в нужных местах. Чувствовать себя марионеткой в чужих руках архинеприятно, но нет никакой возможности оказать разумное сопротивление. И саботажем заниматься глупо – теперь это мой мир и вести себя по принципу «назло кондуктору куплю билет, но пойду пешком» нерационально.

Но никаких активных действий предпринимать в ближайшие два месяца нельзя. По двум причинам: во-первых, имеется прямой запрет Петербурга, который всеми силами старается оттянуть вступление Турции в войну, а во-вторых, известны дата атаки, атакуемые базы и силы, которые адмирал Сушон для этого задействует. А кто предупрежден – тот вооружен…

Так что, как ни странно, нужно обеспечить именно спокойное течение истории вплоть до «дня ИКС», чтобы ненароком «бабочку не раздавить». Необходимо, чтобы «Гебен» в то самое утро опять устроил танцы на минном заграждении, но теперь ток к ним будет подключен. Будет!

«Прут» придержим в Ялте, а в Феодосию отправим пару подлодок для организации теплого приема «Гамидие». Жаль, что «моржи» еще не будут боеготовы, тогда и «Бреслау» под Новороссийском можно было бы попытаться приласкать, а старые «нырялки», к сожалению, туда сами не дойдут. Но какую-нибудь пакость немецким туркам и там устроить стоит.

А пока – никаких резких телодвижений, исключительно сплавывать флот и отрабатывать стрельбу эскадры. Но тоже без фанатизма, чтобы стволы излишне не расстрелять…

Ладно. Пора наверх.

Теплый и влажный воздух Крыма, казалось, можно было нарезать ломтями. Именно такая ассоциация возникла у Андрея, когда он по палубе «Георгия Победоносца» следовал на мостик.

– Доброе утро, Андрей Августович! – поприветствовал командующего начальник штаба флота контр-адмирал Плансон.

– Здравствуйте, Константин Антонович. Что-то я припозднился сегодня. Ничего важного не произошло?

– Все спокойно.

– Новостей с фронтов не сообщали?

– Ничего приятного: кажется, операция в Восточной Пруссии закончится еще более плачевно, чем предполагалось в последние дни. С корпусами Самсонова потеряна связь, весьма вероятно, что они окружены и попадут в плен.

Андрей прекрасно знал, что не «весьма вероятно», а совершенно точно. Гинденбург доведет дело до конца, и русская армия потеряет около четверти миллиона человек. Но сделать уже ничего нельзя, да никто и не будет слушать советы адмирала с Черного моря по поводу ведения войны на северо-востоке Польши…

– Наверняка попадут… Ладно! У нас свои проблемы. Господин лейтенант!

– Слушаю, ваше превосходительство! – немедленно подскочил вахтенный офицер.

– Запросите броненосцы и крейсера о готовности выйти в море. А вас, Константин Антонович, попрошу озаботиться переселением штаба флота на «Евстафий». Отныне будем размещаться там. Я направляюсь на него в ближайшие пару часов, а вас… Сколько потребуется времени?

– Около двух дней, – Плансон был слегка удивлен, что командующий вдруг и сразу решил перестроить достаточно спокойную и размеренную жизнь на рейде Севастополя. – Может, больше. Все так неожиданно…

Стали поступать доклады с кораблей. Оказалось, что для выхода в море каждому требуется около двух-трех часов. То есть кому-то два, а кому-то три.

Приемлемо, хотя и не здорово. Война все-таки, хоть флот здесь пока и не ведет боевых действий, но мобильность нужно будет поддерживать на более высоком уровне.

Хотя, с другой стороны, тоже понятно, что махину крейсера или броненосца за полчасика не приведешь в боеготовое состояние непосредственно из того, в котором корабль находится в родном порту – сжигается необходимый для функционирования всех систем уголь и не более. А разогреть котлы так, чтобы тысячи тонн стали тронулись с места и дали ход… Получасика не хватит. А где-то может, и вообще какие-то механизмы на переборке – броненосцы-то не новые.

Поэтому Эбергард-Киселев не стал особо возмущаться задержкой – типа сам виноват: заранее командиров кораблей предупреждать надо, что тебе может вожжа под хвост попасть и срочно возжелается вывести флот в море…

Решив дать командиру «Евстафия» Галанину время прийти в себя перед адмиральским визитом, Андрей для начала напряг своего вестового на предмет «переезда» и сбора всего самого необходимого на первое время, а отход катера от борта «Георгия» назначил через час.

И с удивлением обнаружил, что Эбергард здорово подраспустил матроса, поскольку тот, услышав приказ, не постеснялся пробурчать себе под нос недовольные комментарии по поводу «и чего на месте не сидится…».

Сразу реагировать адекватно на столь явную наглость не стал, но «узелок завязал» – надо будет провести разъяснительную беседу на уровне лексикона мичмана Загоруйко, который на всем Северном флоте считался непревзойденным мастером находить нужные слова, когда Киселев служил срочную на «Адмирале Макарове». До печенок пронимали мичманские слова любого матроса. Причем корней великого и могучего русского языка Загоруйко в таких случаях использовал очень ограниченное количество. Но так мастерски оперировал их сочетаниями с приставками, суффиксами и окончаниями, что его высказывания можно было слушать как произведения искусства. Желательно со стороны, а не глаза в глаза…

Каперанг Галанин встретил адмирала у трапа. Слегка волновался, принимая командующего, но виду старался не показывать.

– Рад приветствовать ваше превосходительство! – голос слегка подрагивал, но только слегка. – Ваши апартаменты практически готовы…

– Здравствуйте, Валерий Иванович, – Эбергард протянул руку командиру броненосца.

На этот раз «встреча» с кукловодом происходила в кабинете. Андрей сидел в кресле и выжидающе смотрел на собеседника. Пришло время объясниться конкретно и окончательно понять, во что угораздило вляпаться.

– Поздравляю с первым днем в новом теле. Дебют прошел успешно.

– Вы сами догадываетесь, куда мне хочется засунуть ваши поздравления, или озвучить?

– Нет необходимости – прекрасно понимаю, что вы хотите сказать как в мой лично адрес, так и в адрес всех тех, кто принимает участие в данном проекте.

Давайте не будем тратить время и энергию на эмоции, а поговорим о вашем будущем.

– О каком еще…

– Стоп, Андрей Николаевич! Не стоит истерить раньше времени. Вы разумный человек, так что сначала получите информацию, потом обдумайте ее, а уже после этого я отвечу на все вопросы, если таковые останутся. Итак?

– Слушаю.

– Вот и хорошо. Первое: вы здесь, и изменить ничего уже нельзя. В принципе нельзя. Сознание Андрея Николаевича Киселева внедрено в мозг адмирала Эбергарда. Все технические нюансы на тему «как?» я опускаю по двум причинам: это уже неважно и я сам понятия не имею, как осуществляется перенос – этим занимались другие люди. Придется это принять и с этим жить. «Спрыгнуть» вы можете, только пустив себе пулю в висок. Собираетесь рассматривать такой вариант?

– Не дождетесь, – угрюмо буркнул Андрей.

– Уже хорошо. Далее: если вас утешит – оригинал спокойно проживает дальше в утраченной вами реальности, он спокойно вернулся домой, так что можете не беспокоиться за семью – там все замечательно, даже лучше, чем было до визита по известному адресу.

– Значит, все-таки там?

– А что, оставались сомнения?

– Практически нет.

– Ну что же – приятно иметь дело с умным человеком. И спешу ответить на вопрос-претензию, который вы стесняетесь озвучить: у вас «украли» восемнадцать лет жизни, что, конечно, не может не напрягать. Не беспокойтесь – телом вы поздоровели и даже слегка помолодели, главное, не позволяйте себя убить. Ни одна болезнь вас не возьмет, если, конечно, не начнете совершенно внаглую вести вопиюще нездоровый образ жизни. Не уничтожайте себя наркотиками, не превращайтесь в алкоголика – в этом случае гарантируется чуть ли не Мафусаилово долголетие.

– Понятно, – Андрей на минуту задумался, а собеседник терпеливо ждал ответной реакции.

– Но зачем все это? С какой целью? Я, честно говоря, чувствую себя пешкой, игрушкой…

– И совершенно напрасно. Это вполне реальный мир, и, если вас утешит, мы, те, кто устроил перенос вашей матрицы, уже никак не можем влиять на течение истории в нем – только наблюдать. Наша беседа, кстати, последняя, я больше не приду.

– Серьезно?

– Абсолютно. Никакой дополнительной информации не будет – выкручивайтесь исходя из тех знаний, коими обладаете. Это понятно?

– Это – да. Но я так и не получил ответа на вопрос «Зачем?».

– А он необходим? Извольте: «Интересно» устроит? Причем смею уверить, что пробить разрешение на это «интересно» было не так просто. Интересно не какой-то конкретной личности, а науке моего времени.

Вы, конечно, не раз читали в фантастических произведениях о параллельных мирах?

– Разумеется.

– Так вот: это реальность. Кстати: мир, в котором жили вы, тоже не первичен – он зародился после «развилки», устроенной во времена правления Екатерины Великой. И это тоже не первая «вариация» в нем.

– Но это… – Андрей просто задохнулся от распиравших его эмоций, – это же унизительно, это…

– А вот давайте не будем поддаваться эмоциям. Что унизительно? Люди этого мира живут. Как и жители всех прочих созданных миров. И подавляющее большинство не испытывает дискомфорта от осознания того, что они созданы неким Богом. Аналогия понятна?

– Более чем…

Киселев хотел возразить, но подходящие для возражений слова в голову почему-то не приходили.

– Засим позвольте откланяться. Совершенно искренне желаю удачи, Андрей Августович…

– Это не мое имя! – вскинулся было Андрей, но, как это часто бывает во снах, сюжет оборвался…

Глава 4. Дела сердечные

С Елизаветой Андрей познакомился через две недели после появления в этом мире. Те, кто отправил его сюда, не обманули: с первых же дней номинально пятидесятивосьмилетний адмирал стал чувствовать себя чуть ли не юношей. Внешне он, конечно, помолодел весьма скромно – разгладились кое-где морщины на лице, пропала некоторая возрастная обрюзглость кожи, но главное, что изменилось общее самочувствие. Уже в свои реальные сорок лет в «том мире» Киселев потихоньку стал ощущать, что не мальчик: то там кольнет, то здесь «скрипнет»… Ну, то есть вообще ощущать периодически, что внутри туловища имеются некоторые внутренние органы. И они не всегда были довольны тем, что съел и выпил хозяин организма. И сколько съел и выпил.

А тут – реально забылось, что вся эта «начинка» вообще существует.

Зато «вспомнилось» другое – что мужчина ты еще совсем не старый (во всяком случае, по самоощущениям), но при этом не женат. С одной стороны, это и к лучшему – мало ли какая «половинка» могла попасться. А ведь будь любезен – знаки внимания оказывай и супружеский долг исполняй… Хотя бы иногда.

Бог миловал от такого «счастья», но проблема оставалась. Практически неразрешимая: он ведь не мичман, и даже не кавторанг, чтобы иметь возможность избавиться от «спермотоксикоза» обычным для моряков способом. Хорош был бы командующий флотом, заявившийся в «веселый дом», чтобы вечерок провести…

Мало того что об этом бы немедленно зашептался весь Севастополь – государь узнал бы на следующее же утро, а он уж такой ревнитель нравов, что можно запросто и должности лишиться.

Да и сам Андрей никогда не являлся сторонником свободного кобелячества. Действительно, было дело, что пару раз сходил налево от жены, но ни разу не ложился с женщиной в постель, не испытывая к ней никаких чувств.

И после «вселения» совершенно не улыбалось просто удовлетворить животные желания и снять напряжение – все-таки хотелось нормальных человеческих отношений с женщиной.

Проблема решилась в середине сентября. Совершенно безо всяких задних мыслей Андрей решил неожиданно проинспектировать Морской госпиталь. Причем распоряжение свернуть в направлении медицинского учреждения было отдано непосредственно во время возвращения с береговых батарей в город. Ошалевший флаг-офицер попытался возразить, что медики не готовы к такой внезапной проверке:

– Ваше превосходительство! Может, не стоит сейчас отвлекаться на подобные посещения? Боевых действий мы не ведем, пациентов в госпитале немного, врачи не готовы вас встретить как подобает…

– Вот и замечательно. Поздно будет решать имеющиеся проблемы, когда начнут поступать десятки и сотни раненых. Лучше узнать о таковых немедленно, чтобы после начала реальной войны можно было не беспокоиться насчет судьбы тех, кто пострадает в бою. Едемте!

Автомобиль скрежетнул тормозами возле главного входа в Морской госпиталь через полчаса. Персонал от неожиданности высокого визита обалдел сразу и дружно. От главного врача до последнего санитара.

Просьба адмирала проводить его по палатам, разумеется, не вызвала абсолютно никакого восторга у руководителя данного заведения доктора Кибера, но деваться Эдуарду Эмильевичу было некуда – пошли делать обход.

Главному из всех врачей Черноморского флота было где-то в районе семидесяти лет. Плюс-минус пять. Но дедок вполне бодрый и, что приятно, к подхалимажу не расположенный. Тем более что, имея чин тайного советника, равный по табели о рангах чину вице-адмирала, которым обладал Эбергард, глава севастопольской медицины вполне мог себе позволить не лебезить перед командующим флотом.

– Я не ждал вашего визита, ваше превосходительство, – начал было Кибер по пути к палатам.

– Прошу прощения и понимания, ваше превосходительство, – попытался снять напряжение Эбергард. – Меня зовут Андрей Августович. Давайте без чинов, хорошо?

И сразу добавил «сладкую пилюлю»:

– Если вам чего-нибудь не хватает, пожалуйста, составьте список необходимого и пошлите мне в штаб. Не обещаю, что выполню все ваши пожелания, но очень постараюсь, даю слово.

– Спасибо! – Эскулап посмотрел на командующего несколько более доброжелательно. – Список будет внушительным, предупреждаю. Но мы пришли – прошу!

И в мирное время медицинские стационары не пустуют – люди все равно болеют и получают травмы. А уж при службе на флоте тем более: то сверзится матрос с какой-нибудь корабельной верхотуры, то получит по голове или другой части организма мешком с углем при погрузке… Да и вообще в машинных отделениях и возле котлов атмосфера далеко не курортная. Кроме того, банальные аппендициты-холециститы случаются среди моряков ничуть не реже, чем у остальных представителей человечества. Так что пациентов у подчиненных доктора Кибера хватало. И надо сказать, что обязанности свои медики выполняли весьма неплохо. Переходя из палаты в палату, адмирал неизменно убеждался в чистоте не только помещений, но и, например, постельного белья. Неистребимый для любой больницы того времени запах карболки величаво царил во всех помещениях, показывая, что всякой заразе здесь поставлен заслон по мере сил и возможностей данной эпохи. Питанием пациенты были довольны, причем чувствовалось, что характеризуют местную кухню они не из страха быть наказанными за длинный язык, а вполне искренне. В общем и целом, если свести все отзывы матросов в одну фразу, то получалось приблизительно: «На корабле, конечно, получше кормят, но на харчи не обижаемся. Только вот чарки здесь не подносят…»

– Спасибо, Эдуард Эмильевич, – Андрей обозначил легкий поклон доктору, – я крайне доволен сегодняшним визитом в ваш госпиталь. Тем более что заявились мы нежданными-незваными. Еще раз обещаю по возможности выполнить все ваши пожелания. Но, увы, только «по возможности».

– Благодарю за лестную оценку нашей работы, – главврач не скрывал, что ему приятна похвала командующего флотом, – а в своих просьбах я буду скромен. Но это пока. Пока не начались боевые действия. Если война коснется и нас, а не надо быть оракулом, чтобы понять, что так оно и будет, то запросы госпиталя возрастут. Потребуется значительно больше как лекарств, так и всего, что вообще связано с медициной.

– А вот тут ничего не могу обещать – основные боевые действия идут на фронтах. Практически уверен, что тамошние медики находятся в значительно более неприятной ситуации, чем вы. И Империя отдаст самое необходимое именно им. В первую очередь. И это, пожалуй, правильно.

– Понимаю…

– А здесь у вас что?

– Перевязочная.

– Позволите?

– Конечно! – Доктор распахнул дверь.

От двери до этих глаз было около трех метров, но Андрей сразу понял, что такой пронзительной синевы он не видел никогда в жизни.

Форма сестры милосердия женщину отнюдь не красит, точнее – напрочь отбивает все греховные мысли. Для того, наверное, и придумана. Глухое темное платье и накидка оставляют на виду лишь кисти рук и овал лица. Но натруженные руки без малейших следов маникюра неспособны воодушевить даже записного казанову, а лицо в обрамлении белой косынки, к которому, минуя иные особенности фигуры, невольно притягивается взгляд, чаще вызывает мысли о Творце и ангелах Его. Но вот когда на лице горят такие глаза… Об эти рифы могут разбиться не только безусые гардемарины.

– Ааа! Полухин, – Кибер немедленно узнал пациента. – Вот, полюбуйтесь, Андрей Августович, к чему приводят ваши угольные авралы – парню мешком сорвало с черепа скальп так, как ни один ирокез не умудрился бы сделать. И это ему еще очень повезло – могло вбить голову прямо в грудную клетку… Здравствуйте, Елизавета Сергеевна!

Командующий флотом все это слышал вполуха. Он смотрел на женщину, и только она в данный момент интересовала адмирала.

Лет тридцать – тридцать пять, хотя кто их, этих женщин, разберет – некоторые и в юности распускают себя так, что при взгляде на них у мужчин никакие рефлексы не срабатывают. А другие умудряются и на шестом десятке выглядеть так, что при встрече с ними головы противоположного пола вцепляются в них глазами и сопровождают взглядом, пока не хрустнут шейные позвонки… Редко, но бывает.

Упомянутая Елизавета Сергеевна была женщиной несколько выше среднего роста, несомненно стройной (даже одежда сестры милосердия не способна скрыть подобное). А лицо… Милое. Никаких там «точеностей» в греко-римском стиле. Просто приятно посмотреть. Почти круглое лицо. Наверное, именно таких называли «луноликая»…

Действительно: светлое, круглое, прекрасное и загадочное. И неповторимое.

Она как раз заканчивала мастерить на голове матроса шапочку Гиппократа и слегка прижала плечо подопечного вниз, когда тот попытался вскочить, увидев орлы на погонах входящего адмирала. Которого и одарила неласковым взглядом тех самых «пронзительно синих»…

– Добрый день, Эдуард Эмильевич.

– Разрешите представить – Елизавета Сергеевна Фролова, наша лучшая из сестер. Адмирал Эбергард.

– Андрей Августович Эбергард, – Киселев мгновенно сориентировался и беспощадно сплагиатил фразу Макарова из своего любимого «Порт-Артура».

Доктор иронически улыбнулся словам моряка, но промолчал.

За «Снежной Королевой», как за глаза называли Фролову в госпитале, не пытался ухаживать очень редкий представитель мужского пола из всех, кто встречал в стенах заведения эту женщину. Чуть ли не все врачи и фельдшеры на первых порах пробовали завоевать ее внимание, не говоря уже об офицерах флота, что пребывали здесь в качестве пациентов. Даже некоторые кондукторы иногда пытались заигрывать с очаровательной сестрой…

Женщина сдержанно поклонилась адмиралу и продолжила перевязку.

– Как же тебя угораздило, братец? – Андрей судорожно искал повод, чтобы задержаться.

– Дык! Ваше превосходительство!.. – Матрос попытался вскочить…

– Сиди и молчи! – неожиданно резко прикрикнула сестра милосердия. – А вас, ваше превосходительство, прошу не мешать. Еще минута, и можете расспросить Тихона о происшествии, но не сейчас.

Голос у нее на удивление приятный. Даже строгий тон его не портил.

– Не советую спорить, Андрей Августович, – весело прошептал на ухо Кибер, – ее даже я побаиваюсь: женщина-кремень.

– Ничего, потерплю, – так же на ухо ответил Эбергард. – Такие женщины могут себе позволять командовать нами, вне зависимости от чинов и должностей.

На самом деле Андрей был несказанно рад появившемуся поводу задержаться. И совершенно не из-за возможности расспросить матроса о подробностях ситуации, когда он получил свою травму. Проблема «штатная» – угольная погрузка всегда «чревата», авральная – тем более. А сам характер травмы являлся, конечно, неординарным, но вполне представляемым: шарахнуло парня по голове вскользь, сорвало кожу с черепа… Хорошо еще, что на затылок пошло, а не на лицо…

– Эдуард Эмильевич, – прервал общение адмирала с раненым голос Фроловой, – моя смена завершилась, так что, если нет ничего срочного, прошу разрешения закончить работу и пойти домой.

– Благодарю вас, Елизавета Сергеевна. Можете быть свободны.

– Сударыня, – не замедлил воспользоваться случаем Андрей. – Позвольте, Черноморский флот, в благодарность за неоценимую помощь, которую вы ему ежедневно оказываете, доставит вас домой на автомобиле?

Что сестра милосердия, что главный врач госпиталя посмотрели на командующего с некоторым изумлением: с каких это пор адмиралы стали подвозить до дома медицинских работников среднего звена?

Киселев в теле Эбергарда слегка смутился, но потом попер вперед по принципу «наглость – второе счастье»…

И вообще: «Жираф большой – ему видней…»

– Так что, Елизавета Сергеевна, не откажете старому моряку в праве оказать небольшую услугу достойному служителю Эскулапа и просто очаровательной женщине?

– Не откажу! – весело ответила Фролова. – С удовольствием прокачусь до дома на автомобиле. А это не скажется на боеспособности нашего флота?

– Ни в коем случае. Машина у главного входа. Сколько вам понадобится времени, чтобы закончить здесь со всеми делами?

– Не более пяти минут.

– Ждем вас.

Пять минут, разумеется, растянулись на все пятнадцать, но дочери Евы всегда являлись и остаются таковыми – если одна из них определяет отрезок времени, через который она обязуется находиться в точке «А» для… Неважно для чего… То это время можно смело множить на три. И это по самым скромным прикидкам…

– Я не заставила вас долго ждать? – лучезарно улыбнулась женщина, подойдя к автомобилю.

– Нисколько, – вежливо отозвался адмирал, – я как раз имел возможность выкурить папиросу – ведь не в вашем же присутствии…

– Благодарю, что об этом подумали.

– Прошу, сударыня, – Андрей указал на распахнутую дверцу авто.

Женщина поднялась и устроилась в кресле слева, Эбергард не замедлил занять свое место, и машина тронулась.

– Вам куда?

Вообще-то этот вопрос выглядел сильно запоздалым, но в данный момент самым логичным.

– А если я живу в Балаклаве? – лукаво посмотрела на адмирала женщина. – Доставите?

– Елизавета Сергеевна, не считайте военных, и меня в их числе, полными дураками. Из Балаклавы вы бы не могли добираться до госпиталя каждый день. И обратно. Может, не стоит продолжать эту пикировку?

– Может, и не стоит…

Автомобили того времени рычали и фырчали так, что можно было не особенно опасаться на предмет того, что флаг-офицер с переднего сиденья сколько-нибудь внятно расслышит разговор на задних…

– Тогда зачем вы об этом?

Андрей почувствовал себя припертым к стене. Соображаловка отказывалась выдать хоть какой-нибудь приемлемый ответ. Но спасение нарисовалось прямо на тротуаре. Вдоль пути следования.

Некий матрос имел наглость прогуливаться с особой женского пола «под ручку».

Да еще и на пути следования командующего флотом…

Эбергард, из глубины подсознания, немедленно долбанул Киселева на предмет вопиющего нарушения устава…

– Останови-ка мотор возле того обормота с барышней, братец, – приказал адмирал шоферу. – Извините, Елизавета Сергеевна, придется самолично сделать внушение разгильдяю…

Егор Мордвинов прекрасно знал, что за хождение с женщиной под руку он мог получить «месяц без берега» или двое суток карцера. Но на данной улочке шанс встретить офицера был минимальным, а очень хотелось продемонстрировать своей зазнобе, что ради нее он может и на устав поплевывать. Нормальное, в общем, явление для любого добивающегося внимания особы прекрасного пола.

Звук подъезжающего со спины автомобиля, хоть и не сразу, донес до извилин матроса информацию о надвигающейся опасности, но было уже поздно.

А когда из скрипнувшей тормозами машины поднялся аж целый адмирал… Да не просто адмирал, а командующий флотом…

Душа не просто ушла в пятки – провалилась до центра Земли.

– Кто таков?

– Гальванер крейсера «Память Меркурия» Мордвинов, ваше превосходительство.

– Какой год служишь?

– Третий, ваше превосходительство.

Андрей видел, что у нарушителя устава стали подрагивать коленки.

Черт! Ведь сам Киселев не видел ничего предосудительного в поступке матроса – ну «клеит телку» молодой парень, лишенный страной женского общества в самом что ни на есть соответствующем возрасте. Как тут отказаться от возможности лишний раз хоть прикоснуться к представительнице противоположного пола?

Но и просто проехать мимо было нельзя – тот же флаг-офицер бы не понял такого попустительства разгильдяйству со стороны адмирала.

А с другой стороны, не хотелось выглядеть этаким держимордой на глазах у женщины, которая… Понравилась, в общем.

– Ладно уж. Проводи девицу, а потом сразу на крейсер. И передай старшему офицеру – две недели без берега. От моего имени. А уж сколько он тебе, курицыну сыну, лично от себя добавит – его воля. Все понял?

– Так точно, ваше превосходительство! – Матрос даже не поверил, что так легко отделался. – Премного благодарен!

– Ступай уже.

– Поехали! – Это, разумеется, к шоферу.

– А вы суровы, – Фролова не смела вмешиваться в разборки моряков, но высказать свое мнение по их завершении не преминула. – За что так строго?

– Сударыня, устав есть устав. На самом деле, только ваше присутствие спасло этого раздолбая от значительно более серьезного взыскания.

– Ну, тогда я не зря согласилась на ваше предложение отвезти меня домой. Кстати, Андрей Августович, а почему вы позволили себе пригласить меня на эту поездку? Я произвожу соответствующее впечатление?

Андрей на задворках своего подсознания понял, что в очередной раз попалился. Но выкрутился мгновенно:

– Знаете, Елизавета Сергеевна, мне одного взгляда на вас хватило, чтобы понять, что вы человек передовых взглядов и не особенно скованы условностями светского общества.

– И что же создало у вас такую уверенность? – удивленно приподняла брови женщина.

– А никакой уверенности нет и не было. Была попытка…

Очень хотелось закончить фразу: «и она завершилась успехом…», но Эбергард себе такой наглости не позволил. Добился своего – радуйся. И не наглей – спугнешь…

– Объяснить логически я ничего не в состоянии, но… Может, я и ошибся…

– А мы уже приехали, – оборвала Эбергарда спутница. – Вот мой дом недалеко. Попросите своего шофера остановиться сейчас – мне еще в лавку заглянуть надо.

Машина адмирала подвезла женщину аккурат к самым дверям бакалейной лавки. Андрей вышел тоже и подал руку даме:

– Надеюсь, мы еще увидимся.

– Не обещаю, но ничего не имею против. Спасибо!

– Всего доброго, сударыня!

– До свидания!

Глядя вслед удаляющейся Фроловой, Андрей, несмотря на скрывавшее фигуру платье сестры милосердия, понял – точно длинноногая. Достаточно высоко затянутый пояс тут был ни при чем. Само движение безошибочно подсказывало, что фигура у женщины практически идеальная. По меркам конца двадцатого – начала двадцать первого века, конечно. Здесь иная мода пока – Кшесинская с короткими и толстыми ногами пользовалась бешеным успехом и, можно сказать, задавала тон на оценку красоты женской фигуры.

Хотя… Главное все-таки не только получить данное тело от матушки Природы и родителей, главное – «научиться им пользоваться». Зачастую и в начале того самого двадцать первого женщины, которым от рождения достались ножки покороче, двигаются с такой неповторимой грацией, так ладны и гармоничны, что от мужиков при первом же взгляде на таковую искры сыпаться начинают…

И наоборот: вся из себя модель, вроде придраться не к чему, а в душе или несколько ниже вообще ничего не шелохнется… Манекен – он и есть манекен, даже если вполне одушевленный…

Весь вечер у Андрея из головы не шел образ очаровательной сестры милосердия. И, как ни пытался адмирал сосредоточиться на планировании грядущих боевых действий, ни черта не получалось. Еще и в постели проворочался где-то до часу ночи…

И уснуть смог, только признавшись самому себе, что «приплыл». Что его конкретно переклинило на Лизе. С первого взгляда переклинило…

Глава 5. Ждем-с!

– Ох и лют сегодня адмирал, а, Тимоха? – Сигнальщик «Евстафия» Гузанов вопросительно посмотрел на своего товарища, поднимая очередной набор флагов с очередным «фитилем».

– И не говори, давно, видать, с женой не спал – все на эскадре да на эскадре…

– Неженатый он, хотя ты, наверное, прав – бабу бы ему, может, тогда звереть и перестанет.

– Это точно! Чуть ли не ежедневно броненосцы в море вытаскивает…

– Сигнальные! – донеслось с мостика. – Передать на «Кагул»: «Командующий выражает неудовольствие».

– Снова-здорово, – пробурчал Гузанов, подбирая соответствующие флаги…

Эбергард-Киселев действительно был сегодня не в духе. Это мягко говоря.

Мало того что состоявшееся общение в мире Гипноса ни разу не способствовало хорошему настроению, так еще и реальные корабли категорически не хотели вести себя на море так же послушно, как их модельки на экране монитора в компьютерных баталиях.

В виртуальных игрушках, конечно, тоже зачастую появлялись вводные о внезапных проблемах с машинами, например. Но там, если кораблю указано «повернуть на энное количество румбов», то это, как правило, происходило без проблем. А тут…

Тяжко. А что делать? Нужно перестраивать данный мир для максимально комфортного в нем пребывания. А уж грядущие через три года революция и развал Империи никак не способствуют оному.

Понятно, что все самое главное происходит и будет происходить на «сухопутье», но неужели кардинальное изменение ситуации на Черном море не повлияет на общий расклад?

Да и эту самую ситуацию нужно еще суметь изменить. Сто раз проконтролировать, чтобы ток к крепостному минному заграждению был подведен в нужный момент. Сто раз проверить, что ток именно ПОДВЕДЕН, а не кто-то просто замкнул рубильник.

Приготовить линейные силы флота для быстрого удара по поврежденному (будем надеяться) «Гебену». Вероятно, стоит вывести броненосцы в Казачью бухту заблаговременно…

В Одессе просто предупредить на предмет бдительности: пусть комендоры возле пушек ночь проведут…

Феодосия… «Гамидие», конечно, калоша та еще, но грохнуть ее стоит. До кучи. Чтобы эти самые турки вообще забыли о существовании такого водоема, как Черное море.

Ох, как не хватает сейчас «ластоногих» – подводных лодок типа «Морж». Придется обойтись старьем: «Карпа» и «Карася» «прислонить» к пирсам Феодосии и атаковать наглую турецкую лоханку, когда она посмеет выпендриваться возле крымских берегов.

«Бреслау»… Вот что с этой заразой делать? Может, все-таки удастся ввести в строй «Нерпу» за полтора месяца? Если снять с «Моржа» и «Тюленя» всех рабочих, все силы сосредоточить на одной лодке?

Глава 6. Ну, понеслось!…

Первые выстрелы в войне на Черном море раздались все-таки не под Севастополем, а на рейде Одессы.

Турецкие эсминцы «Гайрет-и-Ватание» и «Муавенет-и-Миллие», под общим командованием старшего офицера «Гебена», фрегаттен-капитана Мадлунга, нахально, под ходовыми огнями, вошли на акваторию порта. Два парохода, выходящие из порта, подсказали немецкому офицеру эту идею – возможно, примут за своих…

И действительно – все выглядело спокойно и благопристойно. Луч портового прожектора скользнул по силуэтам проходящих мимо мола миноносцев, но не задержался на них.

– Нас не ждут. Слава Господу, – выдохнул Мадлунг. – Вон у окончания мола их канонерская лодка. Атакуем торпедами. Вернее, с такого расстояния и одной хватит…

Их ждали.

Внезапно с канлодки (это был «Донец») к «Гайрету» протянулся луч прожектора, и борт русского корабля разукрасился цепочками выстрелов.

А расстояние-то для морского боя совершенно смешное – менее кабельтова. Это просто прямая наводка не только для пушек «Донца», но и для его пулеметов. Даже ночью.

Промахов просто не было. Первая же пара фугасных снарядов растерзала турецкий эсминец так, что ему уже не суждено было вернуться к своим берегам – если тонуть этот корабль пока не собирался, то здоровенная пробоина по ватерлинии в носовой части, сбитая труба и разорванные паропроводы превращали переход через все море в ненаучную фантастику. Пушки помельче тоже внесли свою лепту, компенсируя свой скромный калибр скорострельностью.

К чести минеров «Гайрета» нужно отметить, что они не растерялись и успели выстрелить торпедой в «Донца». И не промахнулись.

Но от начала боя и до того момента, когда рвануло взрывом в носовой части канлодки и та стала быстро заваливаться на левый борт, прошло почти три минуты, а за это время русские комендоры успели превратить один из четырех лучших эсминцев Турции в чудом держащиеся на воде ошметки.

Командир «Муавенета» даже не стал пытаться спасать кого-то с пылающего корабля-товарища. Было совершенно очевидно, что не помочь уже ни «Гайрету», ни кому-нибудь из его экипажа. Проблема стояла более серьезная: унести ноги подобру-поздорову.

Огонь «Кубанца» получился не столь эффективным, как у собрата, но один шестидюймовый снаряд и два стодвадцатимиллиметровых второй турецкий эсминец тоже словил. И это не считая града «мелочи» от трех дюймов и меньше.

Вопрос стоял уже о том, чтобы дотянуть до ожидающего южнее угольщика и, на его буксире, добраться до Босфора.

Не вышло…

Вернее, до ждущего эсминцы «Ирмингарда» «Муавенет» все-таки дотянул, но заделать здоровенную дырищу в корме у самого руля и винтов в открытом море, да еще и абсолютно неспокойном поздней осенью, не представлялось возможным…

Пару часов экипаж еще пытался как-то бороться с повреждениями, но и эта пробоина была не единственной. Командир миноносца приказал команде перейти на пароход.

«Муавенет» затопили через кингстоны в открытом море. Турция за эту ночь лишилась половины своих самых современных эсминцев.

В Севастополь уже пришла радиограмма: «Неприятель атаковал Одесский порт, один его большой миноносец потоплен, другой ушел с повреждениями. Торпедирована лодка «Донец». Других потерь в порту нет».

Вот хоть плачь, хоть матерись!

Именно такие мысли владели командующим флотом, когда его разбудили в третьем часу ночи и зачитали радиограмму.

Предупреждали же ведь придурков, что ожидается атака миноносцами на порт! Неужели нельзя было какой-нибудь баржой или бонами с сетями заградиться?

Фиг с ним, что «Донец» калоша старая и ни на что в масштабах флота не годная…

Ладно! Потом разберусь…

Ну и ложиться спать по новой смысла уже не было: пока полчасика с боку на бок повертишься, пока уснешь…

Тем более вот-вот должны были поступить сведения из-под Феодосии и Новороссийска, где подлодки и «Кагул» с миноносцами тоже ожидали гостей. Тех, что «хуже татарина». Да и к Севастополю ожидался САМ.

Андрей приказал вызвать Лысухина – нечего вестовому дрыхнуть, когда адмирал бодрствует, и напряг вестового приготовлением кофе в гомерических количествах.

В половине шестого с мыса Сарыч доложили, что на юго-западе наблюдают в море свет прожекторов…

Началось!

Эскадре был отдан приказ снятся с якорей и приготовиться к движению.

Загрохотали выбираемые цепи на «Евстафии», «Иоанне Златоусте», «Пантелеймоне», «Трех святителях», «Ростиславе», «Памяти Меркурия», «Алмазе» и миноносцах. Флот готовился идти в бой.

Еще через полчаса наблюдательный пост на мысе Лукулл доложил, что видит двухтрубный корабль, идущий к Севастополю.

Эбергард лично и пренастырно потребовал подтверждения у начальства крепости, что ток к заграждениям возле порта подключен…

Да подключен!

Подполковник Ширгородский, командир минных рот Севастополя, был уже настолько задерган командующим флотом, что просто жил у рубильника, подключающего электричество к заграждению.

– Начать движение!

Громады броненосцев стали вытягиваться из Казачьей. Головным пошел «Евстафий», за ним двинулся однотипный «Иоанн Златоуст», а потом «Пантелеймон» – бывший «Князь Потемкин». Именно на нем держал свой флаг командующий дивизией линкоров Черного моря, контр-адмирал Новицкий.

Эти три корабля вполне могли выдержать бой с «Гебеном», если бы тот его принял: дюжина двенадцатидюймовых орудий представляла собой вполне солидный контраргумент десяти одиннадцатидюймовым пушкам линейного крейсера.

Козырями немца, без сомнения, являлись его большая боевая устойчивость, более удобное управление огнем и, разумеется, скорость, но «русская тройка» имела все шансы в драке с ним.

К тому же ее поддерживала вторая бригада линейных сил под флагом контр-адмирала князя Путятина. Более пожилой броненосец «Три святителя» уступал своим «коллегам» в скорости, но нес все те же четыре двенадцатидюймовки, а «Ростислав» имел хоть и более скромный главный калибр в десять дюймов, но сбрасывать четверку таких орудий со счетов не стоило.

«Шестидюймовый пулемет» из трех десятков стволов соответствующего калибра, которые русские могли обеспечить с одного борта (да еще и четыре восьмидюймовки «Евстафия» и «Иоанна»), разумеется, не угрожал немцу опасными повреждениями, но шквал пятидесятикилограммовых снарядов предполагал пожары, повреждения стволов больших пушек и всевозможные прочие неприятности…

Эбергард-Киселев мог чувствовать себя вполне уверенно перед предстоящим боем, но тем не менее мандраж его слегка поколачивал: «Золотой снаряд» – он и в Африке «золотой снаряд» – влепят прямиком в боевую рубку, и потом объясняй апостолу Петру, что сражение ты практически выиграл…

– «Гебен» обстреливает порт! – поступил доклад из радиорубки.

– Иметь ход четырнадцать узлов! – мрачно бросил адмирал, искренне надеясь, что этого хватит.

Хватит… Для чего хватит? Если сушоновский линейщик не нахватает минных пробоин, то черта с два мы его на наших узлах принудим к бою…

Андрей вдруг поймал себя на том, что грызет усы.

Даже долговременный бой не гарантирует успеха – в прошлой реальности «Гебен» показал, что его артиллеристы не пальцем деланные: у мыса Сарыч «Евстафий» получил значительно сильнее, чем немец, и по количеству попаданий, и по убитым-раненым…

Остается надеяться, что все предыдущие стрельбы не прошли даром, что на этот раз с определением дистанции не оплошают и «тройка» отстреляется более согласованно – адмирал изначально рассматривал корабли Путятина как резерв, а не реальных участников боя.

Но для этого, чтобы все стало хоть теоретически возможным, нужно как минимум сбить ход паразиту! И здорово сбить.

– Ваше превосходительство! – подскочил к Эбергарду минный офицер броненосца. – С «Георгия» передают: «Наблюдаем подрыв вражеского корабля на мине».

Адмирал присоединился к ликованию офицеров на мостике, обозначив улыбку и кивнув головой.

Мало для этого монстра, мало! Но уже приятно понимать, что цепи замкнуты.

А с минного поля просто так уже не выбраться! Раз уж вляпался со всей своей двадцатитрехтысячетонной махиной на пятнадцати как минимум узлах…

Глава 7. Дебюты бывают разные…

Сушона подбросило как в прямом, так и в переносном смысле: в прямом – реально здорово тряхнуло, а в переносном – ну совсем не ожидалось… «Гебен» ведь следовал за тралами миноносцев «Ташос» и «Самсун». Как они умудрились пропустить мину на пути флагмана?

Но факт оставался фактом – рвануло. Под самой кормой рвануло…

Как эта мина не попала в тралы, действительно непонятно, но работа винтов линейного крейсера подтянула ее к борту, и она таки взорвалась…

С правого вала сорвало винт. Вроде бы и не так страшно – винтов на «Гебене» четыре…

Турбина, лишившись сопротивления, которое этот самый винт давал, немедленно «взбесилась» и выдала такие обороты, что, прежде чем регулятор автоматически остановил подачу пара, оторвался зубчатый агрегат устройства проворачивания турбины, не выдержавший непредусмотренных нагрузок.

Не просто оторвался – пробил и выходящую за борт трубу подачи воды, раздолбал несколько трубопроводов… Много чего натворил этот сорвавшийся кусок железа…

Если кратко резюмировать результаты, то ко всему прочему флагман турецкого флота заглотил еще и почти полторы тысячи тонн морской воды в свою утробу. Немало: можно считать, что в его нутро засунули дополнительно целую канонерскую лодку.

По отсекам флагмана турецкого флота немедленно загремело: «Задраить водонепроницаемые переборки. Всем оставаться на своих боевых постах!»

Аккерман, разумеется, запросил «низы» о характере повреждений, но времени дожидаться ответа не было, нужно немедленно принимать решение…

Реверс? Но двадцатитрехтысячную махину на пятнадцати узлах мгновенно не остановить. Чудовищная инерция потащит корабль вперед даже при «полном назад» еще немало.

Поворот влево? Вроде бы логично, исходя из направления движения. Но это по направлению к Севастополю, и большая степень вероятности дальше двигаться по минам.

Вправо? Да, это шанс. Возможно, что заскочили только на край минного поля. Если отвернуть от русского порта, то имеется вероятность выскочить без дополнительных «травм» и уйти – о продолжении операции уже и думать нечего…

Но в этом случае путь по сомнительному району чуть ли не вдвое более длинный, чем при отвороте влево. Но зато слегка приподнимется над водой поврежденный борт…

А решать необходимо немедленно…

– Право руля!

Сушон не вмешивался. Руководить кораблем, тем более в экстремальной ситуации, должен его командир. В любой ситуации – командир. Адмирал командует эскадрой или операцией, но на корабле единственный «Первый после бога». Он один ответственен за все. И его приказы должны выполняться беспрекословно. Кроме одного: приказа спустить флаг и сдаться. Вот тут даже распоследний юнга имеет право и должен взбунтоваться и командира арестовать, или даже застрелить…

Но пока речь о сдаче не шла, «Гебен» разворачивало вправо, чему, кстати, способствовало отсутствие крайнего правого винта; линейный крейсер уже почти выскочил с крепостного заграждения…

Рвануло еще раз. Вторая мина оказалась не столь эффективна, как первая: Взрыв прогнул противоторпедную переборку левого борта, порвал обшивку, флагман Сушона принял еще двести тонн воды – не фатально. Но, в дополнение к первому повреждению, – немало…

– Сколько узлов мы можем дать, Рихард? – наконец обратился адмирал к капитану цур-зее.

– Предварительно – не более двенадцати. И то не гарантирую.

– С зюйда дымы! – донеслось от сигнальщика. – Русские броненосцы!

Из устья Казачьей бухты один за другим появлялись «Евстафий», «Иоанн Златоуст» и «Пантелеймон». Корабли второй бригады несколько поотстали, но «русская тройка» уже в самое ближайшее время грозила выйти на дистанцию открытия огня. Вернее, снаряды добросить можно было уже сейчас – «Гебен» и головной броненосец разделяли всего семьдесят кабельтовых, но на «Иоанне», который являлся центром управления огнем бригады, произошла заминка с определением расстояния.

А вот немцы ждать не стали.

Корветен-капитана Книспеля мало волновало происходящее в низах корабля, у него были свои заботы – пушки. В перископ с пятнадцатикратным увеличением старший артиллерист «Гебена» следил за надвигающимися кораблями противника, через наушники поступала информация с дальномеров о скорости и курсе своего крейсера, доклады из башен и все прочее, что необходимо «дирижеру артиллерийского оркестра».

Наконец в микрофон прозвучало: «Прицел четырнадцать тысяч метров. Залп!»

Все пять башен содрогнулись от выстрелов, и каждая послала во врага по одиннадцатидюймовому снаряду.

Первые две серии легли перелетами, а вот следующая «взорвала воду» совсем недалеко от борта «Евстафия». Прямых попаданий не случилось, но осколками броненосец обсыпало здорово.

Наконец стали отвечать и русские.

Сначала недолеты… Но вскоре один из снарядов русского флагмана взломал шестидюймовую броню порта каземата на линейном крейсере и взорвался внутри. При этом сдетонировало еще три снаряда и загорелись шестнадцать зарядов приготовленных к стрельбе; газ, пламя и дым проникли в пороховой погреб, из которого подавали боезапас к орудиям противоминной артиллерии, но взрыва не последовало. Одна пушка вышла из строя, убито тринадцать германских моряков, но разве это сколько-нибудь существенно не только для войны вообще, а даже для боеспособности такой махины, как «Гебен»?

Не вернутся к своим матерям, женам, детям еще тринадцать сыновей, мужей, отцов… Какая это мелочевка для бога Марса!

Кстати, германец практически тут же отомстил. Сторицей: мало того что без разрыва прошило первую трубу на «Евстафии», так еще один снаряд угодил в левый носовой каземат шестидюймовой батареи. Он оставил идеальное круглое отверстие в броне, но вот внутри натворил таких дел, что… В общем, не выжил никто…

Однако черноморцы с некоторым удивлением наблюдали, что не только настигают агрессора, даже обгоняют. Три русских линейных корабля уверенно отсекали «Гебена» от открытого моря. То есть пока еще нет, но тенденция наблюдалась именно такая. Да и флагман князя Путятина, «Три святителя», явно прибавил оборотов, чтобы поскорее присоединиться к битве. Более медленный «Ростислав» пока отставал, но при имеющейся ситуации тоже скоро должен был выйти на дистанцию, позволяющую дотянуться своими пушками до немца.

А соперники пока обменялись еще несколькими попаданиями: «Евстафий» получил в броневой пояс и под среднюю трубу, а «Иоанн Златоуст» и «Пантелеймон» отметились соответственно по одной из средних башен линейного крейсера и попаданием в носовую часть. Именно эта пара снарядов с бывшего «Князя Таврического» оказалась фатальной для германцев. Хотя последствия попадания стали проявляться существенно позже. Этот удар пришелся ниже главного броневого пояса, в «ахиллесову пяту» любого из германских линейных крейсеров – там не было противоторпедной переборки. Большинство отсеков впереди первой башни «Гебена» оказались затопленными.

А тут еще и подоспевший «Три святителя» «добавил огоньку», угодив с запредельной, можно считать, дистанции в палубу юта немецкого корабля. Ничего существенного, конечно, – просто пылает кают-компания и еще десяток жизней алчно забрал себе бог войны…

Противники сблизились до пятидесяти кабельтовых, и Эбергард приказал задействовать восьми-шестидюймовые орудия – дистанция вполне уже позволяла обрушить на врага град снарядов среднего калибра.

Наконец-то! Закончилось томительное ожидание всех тех, кто в страшном напряжении жил возле своих пушек в последние полчаса… Можно!

Зазвякали указатели приборов управления стрельбой, натужно заныли элеваторы подачи снарядов, поднимая наверх беседки, щелкнули своими «челюстями» замки орудий…

Залп! Корпуса броненосцев в очередной раз содрогнулись, дернулись в машинных стрелки манометров, зазвенели по палубам плутонгов выплюнутые пушками гильзы, и зазвучало по казематам: «Второе готово!», «Четвертое готово!», «Шестое готово!», «Готово!», «Готово!!», «Готово!!!»…

Залп!..

Снаряды, конечно, «игрушечные» по сравнению с главным калибром, но «курочка по зернышку клюет»: там в ствол орудия угодят своими почти пятьюдесятью килограммами, здесь небронированный борт пробьют и пожар устроят, да и просто лес водяных всплесков от недолетов здорово затруднит противнику эффективную стрельбу.

Сушон прекрасно понимал то, что в погребах «Гебена» достаточно ограниченный боезапас – по восемьдесят выстрелов на орудие главного калибра, что ведение огня с максимальной скорострельностью меньше чем через час сделает крейсер совершенно «беззубым». Но сейчас, именно в этот момент необходимо оторваться от русских любой ценой!

И Книспель, получив соответствующий приказ, зарычал в сторону русских броненосцев из всех четырех боеспособных башен и батареи противоминной артиллерии.

Получилось. В «Евстафий», на протяжении пяти минут угодили полные горсти одиннадцатидюймовых «подарков». Не считая близких разрывов в воде, которые гидравлическим ударом тоже контузили подводную часть корпуса…

– Кормовая башня временно выведена из строя!

– Попадание в каземат восьмого шестидюймового!

– Попадание в корму, пожар в кают-компании! Пожар…

Подобные доклады поступали в боевую рубку «Евстафия» один за другим…

Эбергард и так понимал, что броненосцу долго такого огня не выдержать…

Но адмиралы в бой не посылают – адмиралы в бой ведут. Это вам не «сухопутье»…

И тем не менее…

– «Евстафию» покинуть линию!

– Ваше превосходительство, а вы не торопитесь? – попытался возразить Галанин. – Никаких фатальных повреждений у броненосца нет, тринадцать узлов держать можем…

– Валерий Иванович, – прищурился на каперанга Эбергард, – все необходимые пояснения я дам вам несколько позже, хоть и не обязан этого делать, а сейчас потрудитесь отдать соответствующий приказ и отсигнальте на «Иоанна», чтобы он возглавил кильватер.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Командир «Евстафия» посмотрел на командующего без особого восторга, но перечить, разумеется, не стал.

Флагманский корабль Черноморского флота повалило, согласно приказу, влево, а вот до следующего мателота приказ «Возглавить линию!» не дошел – очередной град снарядов с «Гебена» снес грот-мачту, а радио не действовало на «Евстафии» уже давно. То есть действовало, но исключительно на прием…

Однако командир «Иоанна Златоуста», капитан первого ранга Винтер, и без всякого приказа понял, что флагман покинул строй не от хорошей жизни, что возглавлять эскадру теперь необходимо его броненосцу.

Неуютно, но долг есть долг… Вот уже первый пристрелочный залп германского корабля вздыбил море совсем неподалеку от борта…

… – А ведь, может, и выскочим, Рихард! – Сушон с довольным выражением лица посмотрел на Аккермана. – Если выбьем и второго, то уже наверняка. Остальные точно отстанут.

– Будем надеяться, мой адмирал. – Командир корабля совсем не разделял радужных надежд своего начальника. – Но состояние «Гебена» угрожающее, а нам ведь предстоит дойти до Босфора. И я не поручусь, что с такими повреждениями, которые уже имеем, это возможно.

– Больше оптимизма! Прикажи своим артиллеристам усилить огонь.

– Орудия и так бьют на пределе скорострельности. Тем более что нужно было менять цель, из-за этого и задержка… К тому же… – Капитан цур-зее слегка замялся, но, плюнув на свои опасения, вдруг откровенно стал высказывать сомнения командующему: – Видите эти большие миноносцы? Теперь уже при самом благоприятном для нас исходе боя они сядут на хвост и непременно атакуют в открытом море, как только спустятся сумерки. Совершенно не уверен, что у нас к тому времени найдется достаточно прожекторов и пушек, чтобы отбиться.

Адмирал не верил своим ушам. Чтобы Аккерман начал паниковать? Это было совершенно невообразимо.

– Так что ты предлагаешь? Спустить флаг?

– Застрелю любого, кто посмеет отдать подобный приказ или вообще заговорит об этом. Я просто трезво смотрю на ситуацию. Драться необходимо до конца…

Шарах! Русский снаряд угодил совсем рядом с боевой рубкой, взрывом здорово тряханув все ее содержимое. Как приборы, так и людей.

Но такое чудище, как «Гебен», вывести из строя одним попаданием, разумеется, нереально. Даже самым удачным.

Ну да: тактическое управление кораблем было на несколько минут потеряно, однако пушки продолжали стрелять, крейсер оставался на курсе, кочегары, как и прежде, швыряли в огненные пасти топок уголь, заделывались пробоины, тушились пожары…

А тут еще дал прикурить подобравшийся к своим «Ростислав»: залепил сразу двумя десятидюймовыми снарядами под корму. В рубку поступил доклад, что противоторпедные сети перебиты и висят над левым винтом. Необходимо их убрать, а для этого требуется остановить машины. Необходимо срочно принимать решение. При всем том, что Аккерман только что поднял с палубы и надел фуражку на ошеломленную предыдущим взрывом голову…

Остановиться? Превратиться на пятнадцать-двадцать минут в неподвижную мишень для русских? Инерция еще какое-то время протащит крейсер по волнам, но это несерьезно. За такой промежуток вражеские броненосцы нафаршируют «Гебен» своими снарядами так, что ни о каком Босфоре думать не придется…

Рискнуть? С огромной вероятностью намотать сети на винт… Тогда – все. При самой неимоверной везучести просто не хватит снарядов, чтобы утопить все русские корабли. И тогда уже самый распоследний из них подползет и прикончит… Да и не «распоследним» он будет, честно говоря, – не будут русские рисковать своими линейными силами, достаточно той армады миноносцев, что у них имеется…

А решение принимать нужно…

На помощь командиру корабля пришел адмирал:

– Останови машины, Рихард, может, хоть так позже сумеем отойти подальше в море…

Сушон понял, что проиграл. Категорически проиграл. И его целью стало лишь не сделать свой флагман трофеем для русских. Только затопиться подальше от Севастополя на как можно большей глубине. А еще желательно прихватить с собой на дно хоть одну из российских калош…

– И прикажи усилить огонь. Пусть о запасе снарядов не беспокоятся…

Усилить огонь было можно, но результаты не воспоследовали: шквал шестидюймовых фугасных с русской эскадры не мог, конечно, всерьез повредить такого монстра, как «Гебен», но вот проблем создал немало – подавляющее большинство дальномеров на линейном крейсере вышло из строя. А Винтер, чтобы не попасть под сокрушающий огонь германского главного калибра, регулярно менял курс своего «Иоанна» и данное маневрирование вполне приносило свои плоды – броненосец получил только четыре попадания с того момента, как возглавил кильватер.

А «Пантелеймон», «Три святителя» с присоединившимся «Ростиславом» не обстреливались вообще и действовали практически в полигонных условиях. В результате их удары с почти убойных сорока кабельтовых все сильнее и сильнее сказывались на состоянии вражеского корабля.

– А ведь, кажется, получилось! – Эбергард с нескрываемым удовольствием смотрел в бинокль на горящий линейный крейсер, который ко всему вдобавок еле-еле полз по волнам. – Не уйдет! Не может уйти, не должен!..

– Ваше превосходительство! – доложил Галанин. – Пожары ликвидированы, «Евстафий» может вернуться в общий строй.

– Замечательно, Валерий Иванович. Что кормовая?

– Стрелять пока не может, требуется еще около получаса.

– Хорошо. Держите за «Ростиславом».

– Слушаюсь!

Броненосец стал догонять основную линию, и еще издали носовая башня стала посылать снаряды в практически приговоренного «Гебена». Безрезультатно сначала, но все равно было заметно, что спесивым тевтонцам сегодня никуда дальше морского дна не уйти – линейный крейсер уже здорово сел носом, ход давал ничтожный, а русские снаряды продолжали ломать и крушить крупповскую броню. Флагман Сушона огрызался только из двух орудийных башен…

Но и русским досталось здорово. Как ни берег Винтер своего «Иоанна Златоуста», но и тот вынужден был оставить кильватер – объятый пожарами корабль стал вываливаться из строя, причем в сторону противника. Перекрывая идущим сзади товарищам сектор стрельбы и обеспечивая небольшую передышку противнику. Да и сам схлопотал при этом пару дополнительных одиннадцатидюймовых снарядов.

Надо сказать, что принятая в пробоины вода даже позволила несколько спрямить уже имевшийся крен, но, само собой, увеличила осадку на дополнительных полметра. Только близость базы позволяла надеяться, что броненосец выживет и продолжит войну – о продолжении данного боя речь уже не шла.

А «Гебен» уже просто рвался подальше на глубину, чтобы затопиться там, где его не смогут поднять и ввести в строй под вражеским флагом. У Сушона возникала мысль спустить турецкий флаг – не германский все-таки, но он отмел такую перспективу сразу и бесповоротно: под этим флагом крейсер вступил в бой, под ним же и пойдет ко дну, пусть из-за этого и погибнут лишние десятки, а то и сотни немцев – честь есть честь…

Книпсель же продолжал азартно руководить стрельбой вверенной ему артиллерии. Пусть под его началом оставались лишь две башни, причем в носовой могла действовать только одна пушка, и противоминная батарея, которая тоже была здорово подвыбита, но огня корабль не прекращал до последней минуты, до самого получения приказа «Спасаться по способности!».

Нет, «Гебен» еще совсем не получил таких повреждений, которые грозили ему немедленным опрокидыванием и гибелью. Еще минут с двадцать под ураганным огнем русских броненосцев он бы продержался. Только зачем? Всем, от адмирала и до последнего матроса, что видел сложившуюся ситуацию, было ясно – не уйти…

Только машинные команды линейного крейсера, не знавшие, что происходит выше броневой палубы, продолжали верить, что их самый лучший адмирал вывернется и спасет их…

И слава богу, что находящиеся в низах кораблей верили, верят и будут верить, что их адмирал (командир) самый лучший. Иначе очень трудно становится грести лопатой уголь, обливаясь потом, нести его к пышущей жаром топке, швырять в нее содержимое лопаты, зажмурившись от жара, и снова возвращаться к этой куче черного ужаса, который таскать – не перетаскать. Особенно, когда регулярно ощущаешь, как содрогается корпус от новых и новых попаданий…

– Отдавай приказ открывать кингстоны, Рихард.

– Я это уже понял, Вильгельм. – Командир крейсера впервые осмелился назвать адмирала по имени. – У меня с собой фляжка…

– Давай не будем дышать на тех, кто возьмет нас в плен, алкоголем.

– В плен?.. – Аккерман даже задохнулся от возмущения.

– В плен. Хочешь пойти на дно с кораблем? Я тебе это запрещаю.

– Запрещаете умереть за честь Германии? – Командир «Гебена» посмотрел на адмирала как на предателя.

– Успокойся. Я просто приказываю… ПРИКАЗЫВАЮ жить во имя Германии, во имя ее будущего. – Сушон повысил голос. – Нет времени на споры, а пока выполняйте приказ адмирала, капитан цур-зее! И озаботьтесь тем, чтобы как можно большее количество ваших подчиненных осталось сегодня живыми. Из плена возвращаются, а со дна моря – никогда. Германии еще понадобятся ее сыны. Действуйте!

Аккерману очень хотелось сказать кое-что нелицеприятное «его превосходительству», но впитанная с молоком матери привычка подчиняться своему начальнику победила…

Адмирал остался на мостике один, и ему чертовски хотелось, чтобы именно сюда прилетел русский снаряд и поставил крест на его сомнениях.

Легко умереть в бою… То есть не легко, конечно, но там просто живешь сражением – вспышка – и тебя больше нет… Понятно, что этой «вспышки» боишься до жути, а еще больше боишься, что она будет не «концом», а осколком, вспоровшим живот… Или чем-то подобным. Что она, эта «вспышка», просто обожжет твое тело так, что потом несколько часов ты будешь молить НЕБО о смерти, чтобы избавиться от этой адской боли. Это тебе еще очень здорово повезет, если рядом окажутся санитары и отволокут в лазарет – там есть шанс получить укол морфия и умереть не в мучениях…

«Гебен» тонул на относительно ровном киле, но с серьезным дифферентом на нос – сказывалось попадание той пары двенадцатидюймовых, что он получил в почти самом дебюте сражения. Хоть корабль и продолжал жадно заглатывать соленую воду через кингстоны, но равномерного погружения не ожидалось – винты уже показались над волнами Черного моря, и в любой момент мог наступить вполне внезапный «опрокидон». Аккерман приказал немедленно спустить единственный уцелевший катер с ранеными, а остальным немедленно прыгать в воду с подручными средствами и отплывать подальше от борта – он прекрасно понимал, что двадцатитрехтысячетонная туша линейного крейсера при погружении закрутит такой водоворот, что затянет на глубину всех, кто будет находиться хоть сколько-нибудь поблизости…

– Идиоты! Что они делают! – Сушон уже тоже подошел к борту, намереваясь вверить свою дальнейшую судьбу капризам Нептуна, но увидел, что два сопровождавших «Гебена» малых миноносца идут к тонущему кораблю, явно собираясь заняться спасательными работами. Дураку же понятно – вон они, русские эсминцы, что догонят эти доисторические калоши за час-другой и либо утопят вместе со спасенными, либо, что еще хуже, заставят сдаться. Но уже некому подать сигнал… Уже даже некому выстрелить в их сторону из пушки, чтобы там образумились и прекратили ломать из себя «рыцарей благородного образа»…

К вящему удовольствию адмирала, положение спасли как раз русские: «Беспокойный», ведущий за собой «Гневного», грохнул из баковой пушки, доступно разъяснив наглецам, что спасением (пленением) немецких моряков намерен заняться исключительно флот Российской империи.

На турецких миноносцах намек поняли правильно, но поздно. Они-то, конечно, отвернули и на полной скорости направились к родным берегам, но отпускать даже такую ничтожную по сравнению с «Гебеном» добычу никто не собирался.

Черноморские «новики» имели как минимум семиузловое превосходство в скорости и «раздавляющее» в артиллерии.

Командир «Беспокойного», разумеется, не стал заморачиваться спасательными работами, а повел свой эсминец вдогон вражеским.

Сорока минут погони хватило, чтобы снаряды лучших в мире кораблей своего класса стали ломать и крушить корпуса тех достаточно слабеньких миноносцев, что пришли под Севастополь, надеясь на защиту «Большого дядьки».

«Дядьки» не стало. И теперь никто их не защитит…

Стодвухмиллиметровые снаряды русских рвали вдребезги и пополам борта «Ташоса» и «Самсуна», так что надолго этих корабликов не хватило: сначала стал заваливаться на борт один, потом погружаться кормой второй…

Глава 8. И прочие «неприятности»…

Спасать моряков «Гебена» было поручено крейсеру «Память Меркурия». Но и он не спешил к месту гибели германца, пока тот все-таки не перевернулся, оседая в пучину.

«Память Меркурия» и «Алмаз», как только пропала опасность получить дурной снаряд от ненормального вражеского комендора-фанатика, дружно пошли к месту затопления, на ходу готовя шлюпки к спуску.

Во время спасательных работ пришли и известия из-под Феодосии: «Карасю» удалось-таки всадить торпеду под клюзы «Гамидие».

Крейсер, подойдя к городу, отправил на берег немецкого и турецкого офицеров, чтобы сообщить о начале военных действий, и они даже дали два часа отсрочки перед началом обстрела порта, чтобы жители успели эвакуироваться из опасной зоны. Но дежурившие в море подводные лодки «Карп» и «Карась» не стали ждать так долго.

«Гамидие» встал на якорь всего в двух милях от позиции «Карася», и лодка не замедлила воспользоваться столь завидным шансом, как стрельба по неподвижной мишени. Подкравшись на три кабельтовых, субмарина залепила аккурат в то же место, куда попал несколько лет назад болгарский миноносец «Дерзкий» – в носовую часть. Но тогда до Босфора было недалеко, и крейсер, севший в воду по самую палубу бака, смог дотащиться до родных берегов. И в этот раз попытался. Тщетно. Уже на расстоянии тридцати миль от крымского побережья стало понятно, что корабль может взять уже только один курс – вниз. Благо что перед этим не состоялось артиллерийского боя и все катера и шлюпки находились в исправном состоянии. Почти весь экипаж спасся, и большинство из турецких моряков добрались в конце концов до Синопа.

Новость сообщил командующему сам Плансон.

– Неужели все-таки воевать научились, а, Андрей Августович? После Цусимы. – Лицо начальника штаба просто сияло. – Ведь со времен Екатерины ни одного линейного корабля в артиллерийском бою не топили. А тут… Вроде мы первые, кто угробил дредноут. А тут еще и крейсер… Вряд ли дотянет до Турции… Несколько миноносцев… Давненько наш флот так не радовал Россию викториями!

– Да уж, Константин Антонович – врезали мы сегодня тевтонам, – улыбнулся Андрей контр-адмиралу. – Но ликовать пока рано, Турция после такой оплеухи наверняка вступит в войну. Так что можно ожидать из Ставки не только орденов, но и отставки, извините за каламбур.

– Да бросьте! Какой вы пессимист! Я, конечно, помню телеграммы, запрещающие нам любые активные действия, но ведь сегодня напали именно на нас…

– Пока это дойдет до Верховного, великий князь вполне может напринимать решений на эмоциях, а потом из упрямства и нежелания признать свою неправоту… Ну, вы понимаете? К тому же подождем вестей из-под Новороссийска.

– Вот, кстати, Андрей Августович, я признаю, что вы три раза угадали с тем, где появится противник: Севастополь – само собой, Одесса – вполне вероятно, но Феодосия и Новороссийск? Почему не Ялта и Сухум, например? Ладно, с Феодосией опять попали в цель, хоть и не понимаю как, но с какой стати вы так уверены на предмет Новороссийска?

«Нда, – подумалось Киселеву, – «Штирлиц понял, что был на грани провала…» Палево конкретное…»

– Ну то, что Керченский пролив забросать минами – первое дело для противника, вам объяснять не надо, надеюсь? Причем сделать это должен наиболее быстроходный корабль. И сильный. Так что заодно и ближайший наш порт в негодность привести весьма кстати будет. Я где-то ошибаюсь?

«Бреслау» действительно ставил мины в проливе. Забегая вперед, можно отметить, что на этом заграждении в первые же сутки подорвались два русских парохода: «Ялта» и «Казбек».

После постановки крейсер фрегаттен-капитана Кеттнера направился именно к Новороссийску, на поддержку минного крейсера «Берк», который должен был уже обстреливать порт…

Однако «поддерживать» было уже некого: «Берк» подошел на место операции на рассвете, и его командир сразу понял, что угодил в ловушку, из которой не уйти.

Из гавани навстречу показались четыре русских миноносца типа «Капитан Сакен», а вслед за ними и большой крейсер. Таких у России на Черном море имелось только два, и любой из них имел полную возможность не только раздавить артиллерией гибрид миноносца и канлодки, каковым турецкий минный крейсер являлся, но и догнать его в открытом море. А тут еще и миноносцы…

«Берк» принял бы с такими бой один на один, но против четырех, да еще и при приближающемся крейсере, шансов не было никаких.

«Лейтенант Шестаков» и «Капитан Сакен» достаточно быстро нагнали турецкий корабль и стали исколачивать его снарядами, «Капитан-лейтенант Баранов» присоединился к товарищам через четверть часа, а вскоре подоспел и «Кагул» (бывший «Очаков»). Тут уже счет пошел на минуты – шестидюймовые пушки крейсера очень быстро разломали захромавший «Берк», и, когда «Бреслау» подходил к месту боя, все уже было кончено: русские миноносцы подбирали из волн последних турецких моряков.

Ввязываться в поединок с русским шеститысячником для немецкого легкого крейсера было верхом наглости и самонадеянности – на девяносто шесть килограммов бортового залпа германца «Кагул» отвечал более чем тремястами из своих шестидюймовок. И это только из шестидюймовок. Еще имелись шесть семидесятипятимиллиметровых пушек на борт…

Кеттнер благоразумно предпочел не испытывать судьбу со столь грозным противником. Благо что скорость новейшего немецкого крейсера позволяла не только оторваться от погони, но и даже обойти преследователя по достаточно большой дуге.

«Бреслау» ушел.

Он оказался единственным германо-турецким кораблем, уцелевшим в сегодняшней операции…

Глава 9. Похмелье после драки

«… – Только не дайте себя убить…» – всплыло в голове Андрея, когда эскадра возвращалась в Северную бухту. – Типа «я – эльф». Не совсем, конечно, но гарантирована беспроблемная в плане здоровья жизнь на протяжении нескольких десятков лет…

И вот тут начинаешь понимать тех самых эльфов, что сторонились людских проблем в классической фэнтези…

И себя понимать начинаешь. Причем в этом понимании нет ничего принципиально нового со времен Адама: жить хочется, умирать не хочется. Но иногда приходится.

Однако, когда знаешь, что смерть неизбежность, все-таки как-то легче принять ее и в бою, а вот когда тебе, как и эльфам, гарантирована если и не вечная, то, во всяком случае, долгая жизнь… Рвешься в бой уже не с таким геройским настроением – тебе есть что терять. Вернее – ты потеряешь значительно больше остальных…

К чести Киселева, надо сказать, что подобные мысли посетили его только после боя. Но и даже после этого мурашки дружными рядами промаршировали по спине. В горячке сражения не особо пришлось задумываться, что мог натворить дурной снаряд, прилетевший достаточно удачно. Для немцев удачно… Брр!..

– Ваше превосходительство! – прервал мысли адмирала подошедший флаг-капитан Кетлинский. – С крейсеров передали, что из воды принято более четырехсот немцев. Точное количество будет известно позже.

– Спасибо, Казимир Филиппович, подумайте пока, куда мы пристроим пленных в Севастополе. – Еще не закончив фразу, Андрей уже понял, что спорол очередной косяк…

– Но, – сделал круглые глаза каперанг, – уместно ли будет мне вторгаться в сферу ответственности командира порта? Сдадим их вице-адмиралу Маньковскому, а там уж пусть его подчиненные решают, кого в госпиталь, кого на гауптвахту…

– А вы уверены, – стал выкручиваться Андрей, – что у них есть достаточные возможности, чтобы разместить сразу такое количество взятых в плен? Поэтому и предлагаю подумать над резервным вариантом сейчас – на берегу будет некогда. И, разумеется, разговаривать с Николаем Степановичем в этом случае я буду сам.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Кетлинский с видимым облегчением перевел дух. Герой Фиумского инцидента характер имел крутой, и задевать его не хотелось совершенно, да и не по чину. – Да! Покровский сообщил, что в числе принятых на борт сам адмирал Сушон. Возможно, вы захотите с ним встретиться?

– Давайте сначала вернемся в Севастополь, – слегка раздраженно ответил Эбергард, – узнаем о состоянии здоровья немецкого адмирала… Да и то не в первую очередь. Нам еще со Ставкой связываться, отчитываться перед ней о событиях сегодняшних ночи и утра… Так что отставить заботу о пленных – вы мне сегодня понадобитесь как раз по самым злободневным вопросам…

Броненосцы втянулись в Северную бухту под громыхание салюта, которым не преминули одарить победителей как брандвахтенный «Георгий Победоносец», так и береговые батареи. Слава богу, что на берегу хватило ума отрубить ток на крепостном заграждении и эскадра вернулась домой без сюрпризов в виде минных пробоин. «Евстафию» и «Иоанну Златоусту» и так путь был только один – в док. По нескольку дырок ниже ватерлинии за время боя оба первых мателота бригады схлопотали.

Да и раненых на борту у того и другого хватало. И позаботиться в первую очередь следовало о них, а не о вынутых из воды тевтонах. Русское гостеприимство тоже свои пределы имеет.

Так что госпитали в первую очередь примут своих, а если кто из немцев «не дотерпит» – значит, не повезло…

Но Андрея волновало сейчас не это. Вернее, это, конечно, тоже волновало, но в первую очередь, когда прошла горячка боя, думалось все-таки о НЕЙ.

Ждет ли она сейчас у Графской пристани вместе с половиной населения Севастополя? Ждет. Не может быть иначе.

А теперь появился и повод лишний раз увидеться: виктория все-таки! Сам бог велел если и не бал, то серьезный прием в Морском Собрании устроить. Ну и пригласительный послать…

Хотя для этого, конечно, нужно для начала с должности не вылететь…

– Здравствуйте! Как ваше здоровье, господин адмирал? – Эбергард, разумеется, не мог не посетить Сушона в госпитале.

– Благодарю. Сносно. Жарок около тридцати восьми, кашель… Но это не страшно. Что с моими людьми?

«Ну да – не страшно… – подумал про себя Андрей, – если воспаление легких получил, то это практически приговор – пенициллина пока еще не придумали, сульфаниламидов – тоже».

– Все в порядке: тяжелораненые здесь, в госпитале, легкие – на нашем госпитальном судне «Петр Великий», остальные сданы гарнизону. Не беспокойтесь – кормят их вполне прилично и никаким репрессиям за вашу акцию они не подвергаются. Прошу принять мои уверения в полном уважении вам и вашим подчиненным: вы бились достойно. Но удача на этот раз оказалась на нашей стороне.

– Я понял, – скривился немецкий адмирал. – Набор дежурных фраз перед поверженным противником.

– Вы совершенно напрасно считаете меня неискренним, ваше превосходительство. И зря пытаетесь оскорбить. Тем более что с больничной койки это делать несложно. Что, недовольны тем, что повержены? Не ожидали? Рассчитывали, что этих глупых славян можно так запросто?..

– Вы не славянин.

– Да, у меня немецкие корни, но я русский. У вас тоже предостаточно офицеров и солдат, которые по происхождению поляки или даже французы. И что? Вы не считаете их немцами? А, кроме того, ваш «Гебен» утопил не я. Это сделали мои матросы и офицеры. И я горжусь, что командую такими людьми. Могу добавить: в Одессе нами уничтожен как минимум один ваш большой миноносец, под Феодосией – торпедирован крейсер, у Новороссийска потоплен минный крейсер…

– Вы пришли, чтобы похвастаться? – Сушон еще до конца не переварил всю ту информацию, что вывалил на него командующий Черноморским флотом, но ему очень хотелось прекратить общение с Эбергардом и обдумать все то, что он услышал. – Господин Эбергард, еще один вопрос: Турция вступила в войну?

– Пока неизвестно. Официальных решений еще не опубликовано. Но думаю, что могу вас утешить – вступит. После всего того, что вы натворили у наших берегов, турки смогут компенсировать моей Родине результаты вашего нахальства только ценой таких унижений в политическом плане, на которые вряд ли пойдет столь гордый народ…

– Значит, все было не зря. – Сушон прикрыл глаза и почувствовал легкую эйфорию. – Даже «Гебен» погиб не зря…

– Если под «не зря», ваше превосходительство, вы подразумеваете лишние миллионы убитых людей и проклятье народов, что падет на головы немцев в результате той авантюры, что вы устроили, то не ошиблись, – с досадой ответил Андрей и хотел добавить: «В остальном же ваша грязная провокация не принесет Германии ничего, кроме вреда. Рейх уже упустил возможность быстрой победы, не сумев взять Париж с ходу, а в долгой позиционной войне у него нет шансов и, по-хорошему, кайзеру пора выбирать момент для почетного мира. Но вступление Турции в войну на вашей стороне создаст видимость наличия еще одного союзника и ляжет на чашу весов, занимаемую его болезненным самолюбием, что лишь затянет агонию страны, угодившей в трясину войны на два фронта».

Но, взглянув на самодовольное лицо германского адмирала, гордого сознанием исполненного долга, хотя сей «долг» велел обманом кинуть в костер войны еще несколько народов, Эбергард внезапно понял, что все слова напрасны – тот ничего не услышит и не поймет. И еще ему подумалось, что если бы состоялся аналог «Нюрнбергского трибунала» после Первой мировой, то Сушону петли было бы не избежать.

– Кроме того, я пришел вам сообщить, что семнадцать ваших людей, к моему глубочайшему сожалению, все-таки умерли от ран, завтра состоится погребение. Думал, что вы захотите присутствовать…

– Я непременно буду. – Немец приподнялся с койки.

– Вряд ли доктора позволят.

– Да плевать на докторов! – Лицо Сушона и так было красным, а теперь почти мгновенно налилось угрожающим малиновым цветом. – Я обязан там присутствовать!

– Осмелюсь напомнить, что ваше превосходительство все же в плену. И вы не имеете возможности руководствоваться своими желаниями. Смею уверить, что погребены ваши моряки будут со всеми воинскими почестями. Желаю скорейшего выздоровления. Честь имею!

– Постойте! Офицеры среди умерших есть?

– Только матросы. И один кондуктор. Всего доброго!

Эбергард вышел из палаты немецкого адмирала и направился в кабинет Кибера – благо что было совсем недалеко.

Глава 10. А в это время…

– Вас ожидают!

Представитель моряков в Ставке Верховного Главнокомандующего капитан второго ранга Александр Дмитриевич Бубнов до жути не хотел переступать порог кабинета великого князя. Тот свою нелюбовь к кораблям и всем тем, кто на них находится, не скрывал никогда… А тут такое…

– Здравия желаю вашему императорскому высочеству! Срочная телеграмма из Севастополя.

– Давайте!

Командующий вооруженными силами Российской империи находился отнюдь не в самом лучшем настроении: вести с фронтов никак не прибавляли оптимизма по поводу перспектив идущей войны. Войск не хватало, винтовок не хватало, пушек тоже, а снарядов к ним…

А тут такое… Еще и Турция!..

Ведь этому Эбергарду русским языком было приказано: «Воздерживаться от любых агрессивных действий относительно Турции!»

А теперь все – турки наверняка вступят в войну и Кавказская армия под ударом. Теперь оттуда не только дивизии – роты не снять, чтобы отправить на Западный фронт… Да еще, вполне вероятно, придется на Кавказ подкрепления отправлять. И пушки… И снаряды, черт побери!

– Ваш адмирал совсем с ума сошел! Ему же было приказано не открывать военных действий против Турции!

– Ваше императорское высочество, – ошалел Бубнов, – так ведь военные действия начали именно турки. В телеграмме же сказано, что они атаковали Одессу, Севастополь, Феодосию и Новороссийск… Везде отбиты с большими потерями в кораблях…

– Да плевать я хотел на «потери в кораблях»! – Николай Николаевич являлся в данный момент классическим примером психа-самовзвода. – Вы понимаете, господин капитан второго ранга, что из-за нескольких потопленных флотом турецких жестянок нам придется задействовать несколько корпусов на войну с османами?

Кавторанг, разумеется, оставил все матерные комментарии, которые родились благодаря истерике Главнокомандующего, при себе. Но мысли о том, что руководят армией Империи истерики и идиоты, в его сознании поселилась.

– Ваше императорское высочество, – терпеливо попытался убедить Главковерха Бубнов, – напали на наши порты. Одержаны победы, каковых не было со времен Синопа и Наварина…

– Да плевать я хотел на ваши морские победы! Армии от них на данный момент никакого проку. А вот вред ощутимый. Турки ударят на Кавказе, а у нас там сил едва-едва хватит, чтобы их армию удержать. И то не уверен… И это при том, что на западе фронт трещит по всем швам. Я позже передам вам мой ответ Эбергарду. Ступайте!

Бубнов чувствовал себя оплеванным. И не только себя – всех моряков. Вполне можно было представить себе и ответ Главковерха командующему Черноморским флотом – наверняка этот самодур императорских кровей найдет такие слова, что Эбергард и застрелиться может…

Кавторанг заранее отправился к начальнику штаба генералу Янушкевичу, чтобы уговорить того повлиять на великого князя, когда он будет составлять телеграмму в Севастополь.

Янушкевич пришел в ужас. В ужас от того, что какой-то морской штаб-офицер смеет сомневаться по поводу решений самого великого князя. Бубнову был дан от ворот поворот, и Александр Дмитриевич рискнул самолично связаться с контр-адмиралом Ниловым – с тем самым, что регулярно выпивал с самим императором.

Результаты воспоследовали.

На фоне череды поражений громкая победа русского оружия была просто подарком для руководства Империи.

Телеграмма на Черное море из Ставки, конечно, успела уйти, да еще такая…

Эбергард, разумеется, стреляться не стал. И правильно, ибо на следующий же день все газеты запестрели победными репортажами, восхваляющими подвиги моряков-черноморцев.

Собственно, из Петрограда пролился натуральный «золотой дождь»: кресты сыпались на мундиры моряков Черноморского флота просто с небывалой щедростью.

Сам Эбергард получил и чин полного адмирала и орден Александра Невского с мечами, и «Георгия». Причем сразу третьей степени – на шею.

«Георгия» непосредственно за сражение под Севастополем, а «Невского» – за организацию побед над противником по всему побережью.

В Турции, кстати, разыгрались события весьма схожие по сюжету с теми, что происходили и в русской Ставке: морской министр Турции Джемаль-паша узнал о произошедшем в ресторане. И не замедлил отреагировать на авантюру немецкого адмирала и ее результаты предельно матерно: «Проклятая свинья Сушон все-таки сделал это!»

Был немедленно отослан запрос в германскую военную миссию, но ее глава, Лиман фон Сандерс, тут же отозвался, что ему не было известно о подготовке атаки русских портов.

В турецком парламенте Джемаль пытался убедить коллег, что война совершенно бесперспективна, что флот не в состоянии теперь обеспечить снабжение Кавказской армии по морю, а сколько-нибудь серьезных дорог в Анатолии для этого не имеется.

Все было тщетно – парламент пятнадцатью голосами против двенадцати проголосовал за войну.

Великий визирь Саид-Халим подал в отставку, но Энвер-паша уговорил его вернуться.

Турция вступила в войну на стороне Центральных Держав.

Джемаль пытался взывать к разуму своих коллег, пытался объяснить, что флот не будет в состоянии обеспечить армию на Кавказе продовольствием и топливом, что грядет зима, что сотни тысяч солдат в Закавказье должны что-то есть, не должны неделями спать при минусовой температуре на голой земле… Тщетно. Играть на национальных чувствах – самое перспективное дело для политика.

Твоему народу живется плохо? Ты не можешь ничего с этим поделать? Покажи ему врага! Желательно другой национальности. И все! Ты уже победил в политике! Ты уже «на коне»! Тебе остается только указывать: «Вон они, «чужие», это они во всем виноваты! Ату их!»

И народ послушно рванет в указанную сторону. Причем не потому, что это «плохой народ». Любой поведется… Любой!

А надо сказать, что практически все страны, вступившие в Мировую войну с самого начала, совершенно искренне рассчитывали на скорую победу своей коалиции и победные парады во вражеских столицах.

И те же самые турки не сомневались, что сомнут силы Российской империи на Кавказе, что там вспыхнут восстания мусульманских народов и наконец-то удастся добиться решительной победы над страной, которая регулярно била Османскую империю на протяжении двух веков. Тем более деньги за это Турции были заплачены Германией еще в июле. Несмотря на то что даже султан Махмуд был в ужасе от предстоящей войны с Россией, государством заправлял уже не он. Власть его стала чисто номинальной – всем заправляла младотурецкая партия «Единство и прогресс», имевшая большинство в парламенте. И возглавлял ее как раз Энвер-паша, военный министр и ставленник Берлина. А единственная реальная сила в стране – армия – как раз и была в его руках. К тому же еще и в руках германских инструкторов, во главе с фон Сандерсом…

И турки ударили. Ударили, да так, что помощник главнокомандующего на Кавказе по военным делам генерал Мышлаевский пал духом и, бросив порученные ему войска, срочно отъехал в тыл. Мало того, он еще и отдал приказ отступать всей Кавказской армии.

Как жаждал этого отступления Энвер! Он прекрасно чувствовал ситуацию и сказал: «Если русские отступят, они погибли!»

Действительно: отступление в горы в двадцатиградусный мороз, без продовольствия, боеприпасов и медикаментов было для русских смерти подобно… Но иногда и в русской армии находится военачальник, действующий по принципу «Делай, что должно, и будь, что будет!».

Начальник штаба Мышлаевского генерал Юденич не только запретил отступление, но и приказал контратаковать противника…

Из воспоминаний Н.Н. Юденича

Тридцатого октября соединенная турецко-германская эскадра под командованием немецкого адмирала Сушона пыталась обстрелять русские порты, но наткнулась на отпор Черноморского флота и понесла потери. В ответ на враждебные военные акции со стороны Турции второго ноября Россия объявила ей войну. И теперь войска империи разворачивались на всем семисотверстном фронте. Но не это по-настоящему тревожило меня. Развертывание шло в полном соответствии с предвоенными планами, турки после оглушительного разгрома флота сидели тихо, как мышь под веником. Поэтому даже задержка с передислокацией Второго Туркестанского корпуса не особенно волновала. Терзало нервы другое – непонятная интрига с моим назначением на должность, ломавшая все устоявшиеся предвоенные планы. Конечно, назначение командующим Кавказским фронтом графа Воронцова-Дашкова было бы актом чисто номинальным. Хороший администратор и опытный царедворец не имел ни военного таланта, ни желания бывать в действующих войсках, фактически с первого дня войны все управление Кавказской армией должно было лечь на начальника штаба. Большого секрета это ни для кого не представляло. Даже просто почтенный возраст царского наместника не позволял ему командовать подчиненными войсками. Но все равно, неожиданный царский рескрипт с моим назначением на должность командующего даже не армией, а фронтом, да еще «с правом отстранения от исполнения должности лиц, которые ему благоугодно будет счесть не подходящими для дела», был беспрецедентным и неожиданным. И это настораживало. Как и полученная из Ставки оценка противостоящих сил турецкой армии. Только сегодня я получил очередную справку о состоянии дел в турецких войсках. Я протянул руку и взял документ со стола, чтобы еще раз убедиться в правильном прочтении: «Третья турецкая армия, непосредственно противостоящая нам, состоит из трех корпусов (9-го, 10-го и 11-го), в составе каждого по три пехотные дивизии, а также отдельной кавалерийской дивизии и четырех конных курдских дивизий. Основные ее силы сосредоточены в районе Эрзурума. Десятый корпус развернут у Самсуна. На днях из Месопотамии начала перегруппировку пехотная дивизия Тринадцатого корпуса. Всего в армии насчитывается около 130 батальонов, почти 160 эскадронов и курдских конных сотен, а также 270–300 орудий. Армию возглавляет Гасан-Изет-паша, начальник штаба – немецкий генерал Бронзарт фон Шеллендорф. Мы полагаем, что это турецкое объединение имеет пока оборонительные задачи…»

А моя… да, теперь уже моя армия пока имеет всего 120 батальонов, часть из которых не до конца отмобилизована, и 127 казачьих сотен и эскадронов при 304 орудиях. Силы равные, если исходить из данных разведки.

Вот только откуда Ставка взяла свои цифры? 100 батальонов и 70 эскадронов и сотен. Превосходство в силах, особенно с учетом того, что, по всем сведениям, один корпус турок, а именно Девятый, находится в Самсуне для отражения возможного десанта. Интересно, как разведке удалось подсунуть турецкому командующему эту рениксу.

«Исходя из имеющегося соотношения сил и средств, учитывая горный театр войны и условия погоды, – подумал я, – в ближайшее время придется ограничиться активной обороной и ведением вдоль границы боевой разведки. Одновременно необходимо завершить отмобилизование и формирование резервов и готовить наступательную операцию. На Сарыкамыш, как и планировалось».

За три недели Сарыкамышского сражения русская армия практически уничтожила почти все силы турок, что ей противостояли. А их было в полтора раза больше.

Невозможно поверить в те массовые подвиги, что свершали бойцы армии, ведомой генералом Юденичем: полки переходили в декабрьский мороз горные реки по грудь в ледяной воде, километрами шли на врага в снегу выше человеческого роста, кавалерия атаковала по обледенелым кручам…

Но и противник был достойным. Как вспоминал генерал Масловский: «Турки оказывали упорное сопротивление. Полузамерзшие, с черными отмороженными ногами, они тем не менее принимали наш удар в штыки и выпускали последнюю пулю, когда наши части врывались в окопы».

Русский Кавказ смог вздохнуть спокойно, и армия Юденича имела возможность привести себя в порядок и готовиться уже к переносу военных действий на территорию противника.

А тому приходилось ох как несладко: Черноморский флот практически полностью блокировал подвоз угля и керосина к турецким корпусам на данном театре военных действий. В отсутствии «Гебена» и «Гамидие» османы даже нос высунуть в Черное море опасались. У них оставались только два древних броненосца – «Торгут Рейс» и «Хайреддин Барбаросса», каждый из которых уступал по огневой мощи любому русскому кроме «Ростислава», а ход они имели совсем скромный. Новейший «Мидилли» («Бреслау») являлся хорошим «ходоком», но был слабее любого из российских крейсеров, не говоря уже про линейные корабли, которые если и не могли его догнать, то вполне способны подождать у входа в Босфор по возвращении – а деваться-то больше некуда…

«Меджидие» – совсем уже средний крейсерок – ни уйти, ни отбиться от своих «коллег по классу». Минные силы турецкого флота вообще практически ополовинены…

Так что «Сидеть и не рыпаться!».

А армии нужно поставлять топливо, провизию, медикаменты, боеприпасы… А железной дороги на Кавказ нет. Так что только морем. Черным. На котором господствует русский флот…

Глава 11. Это наше море!

К тому же корабли Эбергарда отнюдь не собирались отсиживаться в Севастополе. Уже через неделю флот вышел к Босфору и завалил минами все подходы к нему. Благо что в нынешней реальности вместе с потопленным тогда «Гебеном» «Прутом» не затонуло семь сотен мин. Теперь они использовались по прямому назначению.

Эсминцы, выбежав вперед, обеспечили скрытность постановки, а заградители «Прут», «Алексей» и «Ксения» насажали такие густые и продуманные «грядки», что за первую же неделю на выходе в Черное море подорвались и затонули миноносец «Кютахья», канонерская лодка «Иса-Рейс» и пять пароходов. Еще три судна после подрывов сумели дотянуть до родного берега.

Джемаль уже конкретно «вопил» в Берлин: «Кораблей! Турция не способна воевать при полном господстве русских на морском театре военных действий».

Что мог ответить кайзер? Даже если сойти с ума и отправить в Черное море «Мольтке» или «Фон-дер-Танн»… Совершенная авантюра: можно даже предположить, что он пройдет Северным морем. Ла-Маншем… Но через Гибралтар… А потом еще все Средиземное море, где французы и английская армада броненосцев на Мальте…

В Стамбул полетели телеграммы с обещаниями поставить малые подводные лодки и попробовать уговорить Франца-Иосифа отправить в прорыв к Дарданеллам хоть один свой новый дредноут. Из Вены немедленно последовал категорический отказ. Что и понятно – пытаться пробиться из Адриатики к проливам силами одного линкора представлялось форменным самоубийством, чем и являлось на самом деле. Смешно рассчитывать, что какой-нибудь «Тегетгоф» или «Принц Ойген» сумеет в одиночку «просочиться» без боя мимо флота Антанты, который безраздельно владел Средиземноморьем. Те же французы еще в августе показали, что шутить не собираются, и, ворвавшись в Адриатическое море своими дредноутами, утопили хоть и старенький, но все-таки крейсер под австрийским флагом.

А англичане совсем недавно продемонстрировали свой флаг у греческих берегов: броненосцы «Лорд Нельсон», «Агамемнон», «Куин» и «Иррезистибл» продефилировали рядом с Салониками, недвусмысленно намекая, что Владычица морей держит руку на пульсе… И, в случае чего, способна предпринять необходимые меры.

Эта акция, кстати, очень здорово помогла австрийцам в качестве контраргумента на чуть ли не ультиматум Турции, которая грозилась вообще выйти из войны. Энвер-паша обещал даже двинуть целый пехотный корпус из Румелии на помощь австрийцам в обмен на дредноут, который доберется до Дарданелл, но торг окончился безрезультатно.

А тут еще Черноморский флот напомнил о своем существовании…

… – С «Беспокойного» передают: «Три дыма по курсу»!

– Принять влево два румба! Атакуем!

Русские эсминцы, неожиданно вылетев из дождевого заряда прямо навстречу турецкому конвою, смело вклинились между берегом и пароходами.

Опасаться дивизиону из трех «новиков» в этих водах было совершенно некого: даже «Бреслау», если бы он набрался наглости и вылез из Босфора, уступал в весе бортового залпа тройке «Беспокойный», «Гневный» и «Дерзкий».

Но командир «Беспокойного», кавторанг Зарудный, прекрасно видел, что ведет за собой отряд в атаку на беззащитные транспорты. Из Зонгудлака в Трапезунд турки пытались поставить как топливо, так и вооружение…

Не удалось.

Вот спрашивается: на что надеялись капитаны пароходов «Безми Ален», «Мехти-паша» и «Бахри Ахмед», когда увидели, что их собираются атаковать три русских эсминца?

Турецкие суда попытались прижаться к берегу и хотя бы затопиться там, где их позже можно будет поднять и, возможно, сохранить свои грузы для Турции. Хотя бы частично…

Номер не прошел: русский дивизион, обладая подавляющим превосходством в скорости, сократил дистанцию до жалкого десятка кабельтовых и демонстративно нацелил на турок все стволы, недвусмысленно дав понять, что разорится и на снаряды, и даже на торпеды, но не допустит того нехитрого трюка, что собирались осуществить вражеские суда.

– Дайте головному турку под нос из баковой, Николай Степанович, – попросил командир «Дерзкого», подошедшего к транспортам ближе всех, кавторанг Молос своего старшего артиллериста.

Орудие послушно рявкнуло в сторону парохода, и фонтан всплеска от падения снаряда вырос в четверти кабельтова по курсу «Безми Алена».

Оказывать сопротивление трем новейшим эсминцам Черноморского флота, да и вообще одним из лучших представителей этого класса боевых кораблей во всем мире из своих малокалиберных пукалок турки, разумеется, не стали и мгновенно застопорили ход. Но и белого флага не выкинули. Впрочем, с мостиков неспешно приближающихся российских кораблей и так было хорошо видно, что команды транспортов спешно покидают свои суда, спуская шлюпки еще до полной остановки и, словно на гонках, гребут к недалекому уже берегу. И лишь когда призовые команды были на полпути к опустевшим транспортам, стала понятна причина торопливости турок. Ход-то они застопорили, но на всех трех судах сначала обозначился легкий дымок, потом серьезный дым, а чуть позже выбросило и языки пламени. Турки подожгли свои корабли, благо запас керосина имелся на каждом, и теперь, справедливо опасаясь гнева победителей, старались убраться подальше до того, как станет понятна их хитрость. А борта оставленных ими судов постепенно садились все ниже и вместе с ними уходили в море надежды командиров эсминцев на трофеи в первом же рейде к вражеским берегам.

Вместе с пароходами ко дну шли не только тысячи тонн угля, но и сотня тысяч комплектов зимнего обмундирования для Кавказской армии, снаряды и патроны для нее же, четыре разобранных аэроплана. И продовольствие. Солдаты Энвер-паши этого уже не получат, что здорово скажется на боеспособности турецких войск, выставивших штыки против дивизий Юденича.

Но желательно было бы устроить так, чтобы не только грузы, но и сами суда стали неподъемными. Молос вспомнил рекомендации командующего флотом перед операцией:

– Вы, в случае чего, торпед не жалейте. Рекомендую попробовать пострелять ими залпом. Всем дивизионом…

… – Второй и третий аппараты «Товьсь!», – загремело на всех трех «новиках».

Двухтрубные торпедные аппараты развернулись в сторону практически беззащитных турецких пароходов. Каждая из десяти торпед (на самом «Дерзком» задействовали только один аппарат), что приготовились прыгнуть в волны, стоила около четырех тысяч рублей (для сравнения – корова всего пятьдесят), но на войне не экономят…

– Пли!

Торпеды одна за другой плюхнулись в воду, забурлило море от лопастей их винтов, и десятки килограммов взрывчатки понеслись к бортам и так обреченных пароходов.

Десять начиненных смертью рыбин, сотни килограммов тринитротолуола, более тридцати тысяч рублей отправились на встречу с бортами турецких судов…

Три прошли мимо, одна вообще развернулась и чуть не угодила в борт «Гневного», другая, ткнувшись в борт «Мехти-паши», не соизволила взорваться, но остальные четыре сработали исправно: рвануло на всех трех судах, а на «Бахри Ахмеде» даже дважды.

А ведь русские только начали «творить безобразия» возле Анатолийского побережья…

Поскольку опасаться «Гебена» в данной реальности не приходилось, то крейсера под Андреевским флагом чувствовали себя у турецкого побережья вполне спокойно и комфортно. И максимально «шестидюймово» обозначили, что ходить привычными маршрутами вражеским судам очень даже опасно.

Транспорт «Ак-Дениз» с двумя батальонами пехоты на борту и под конвоем «Бреслау» нарвался на весь русский крейсерский отряд: «Память Меркурия», «Кагул» и «Алмаз».

Оба шеститысячника немедленно погнали немецкий крейсер к Босфору, а «Алмаз» стал методично разносить в щепки войсковой транспорт – благо что стодвадцатимиллиметровых орудий атакующего корабля для этого было достаточно с избытком. Турок попытался опять же выброситься на берег, но снаряды с русского крейсера в считанные минуты лишили его хода и привели в состояние, «не совместимое с жизнью».

«Ак-Дениз» горел и тонул. Причем тонул с таким креном, что спустить шлюпки являлось возможным только с одного борта. Однако судно было набито людьми, как долма фаршем – два батальона плюс экипаж – около полутора тысяч душ. Совершенно очевидно, что даже если удастся благополучно спустить на воду имеющиеся плавсредства, места в них всем не хватит. Поэтому пехотинцы стали прыгать за борт десятками, прихватив с собой хоть какой-нибудь предмет, что помог бы удержаться на воде. Рассчитывать на свое умение плавать солдатам султана не приходилось – подавляющее большинство всю жизнь проживало в местности, где отсутствовали водоемы достаточного для обучения этому размера.

Мужества у турок не отнимешь, умения воевать – тоже. Они доказали это и в реальной истории, когда громили войска Антанты в Европе и Азии, и в той Великой войне османских дивизий боялись даже больше, чем кадровых германских. И сейчас, на Кавказе, солдаты Энвер-паши показали, что умеют биться с противником даже тогда, когда никаких шансов на победу не имеется.

Однако сегодня их врагом был не вражеский солдат, а холодные и темные волны, которые ни застрелить из винтовки, ни ткнуть штыком, ни рубануть саблей…

Пучина равнодушно сглотнет любого героя, если тот не умеет плавать.

И это прекрасно понимали на борту тонущего «Ак-Дениза», а потому за каждый предмет, имевший плотность меньше, чем у воды, начиналась натуральная драка. Ведь таковых на борту имелось значительно меньше числа жаждущих ими завладеть.

И Ахмед выдирал из рук Мустафы спасательный круг, Гаффар лупил Абдуллу, чтобы завладеть свернутой матросской койкой, Джамиль отпихивал Сауда, чтобы влезть в спускаемую шлюпку…

В общем, паника – она и есть паника…

Шлюпки с «Алмаза» уже спешили к месту гибели парохода, но было очевидно, что за один раз они не способны принять всех турок, что еще держались на волнах, поэтому командир крейсера, капитан второго ранга Зарин приказал подойти на расстояние кабельтова от места, где уже шли спасательные работы.

А русским морякам в шлюпках приходилось ой как нелегко: обезумевшие от ужаса солдаты султана, пытаясь поскорее вырваться из объятий холодной пучины, карабкались на борт в таких количествах, что могли запросто перевернуть и утопить свою последнюю надежду на спасение. Пришлось отплывать подальше и забрасывать концы в кашу из плавающих голов, а потом подтаскивать на них грозди из нескольких человек, которых за шкирку уже и вытаскивали из моря…

– Это черт знает что, Александр Сергеевич, – обратился к командиру старший офицер, наблюдая данную картину, – куда мы денем такую прорву пленных на борту? Во что их переоденем?

– Думаю, что паниковать не стоит, они к нам ненадолго – час-другой, и вернутся из погони «Кагул» и «Память Меркурия». Мы непременно поделимся своими гостями с этими двумя кораблями.

– Да нас за это время турки сами в плен возьмут, когда обсохнут и в себя придут, посмотрите, сколько их уже везут на борт, а сколько еще плавает…

Крейсер успел принять на борт восемьсот сорок три человека. Моряки «Ак-Дениза» спаслись почти все, а вот среди солдат, по указанным выше причинам, процент уцелевших был куда ниже. Выжил и капитан парохода, который был немедленно представлен Зарину.

– Рад, что вы не погибли, Фарух-бей.

– Благодарю за добрые слова, господин капитан, – хмуро приветствовал Зарина турок. – Хотя позволю себе усомниться в их искренности. Вы только что убили несколько сотен людей, находившихся на борту моего судна, а теперь радуетесь моему спасению?

– Радуюсь. – Кавторанг прекрасно понимал, что собеседник пока еще находится в не совсем вменяемом состоянии, и оставался хладнокровным. – Вам достаточно было подчиниться моему сигналу застопорить ход. Я прекрасно понимаю, что вы вряд ли отдали бы свое судно как приз, но нужно уметь проигрывать – вы рискнули и проиграли. Зачем было пытаться уйти от моего крейсера?

Турок угрюмо молчал.

– Так зачем? – упрямо повторил Зарин.

– Надеялись подойти поближе к берегу. Тогда часть солдат смогла бы добраться до него…

– И я, по-вашему, должен был спокойно на это реагировать? Допустить, чтобы у Турции, каковая, осмелюсь напомнить, воюет с моей Родиной, прибавилось несколько сотен штыков, которые вы направите в сторону русских?

И вообще, мне непонятно, что за иллюзии у вас были: вы всерьез рассчитывали уйти от боевого корабля к своему берегу? Вы надеялись на помощь? Какую? Самый сильный крейсер вашего флота хорошо, если уйдет от преследования. И вы это прекрасно видели, не могли не понимать, что ожидать помощи от «Бреслау»…

– Он называется «Мидилли», – заносчиво задрал подбородок турецкий капитан.

– Да хоть «горшком» назовите… – сорвалось с губ Зарина. – Это сути не меняет – прикрывающий вас крейсер благоразумно удрал. И вы, повторяю, это видели. Вы моряк, сударь, и прекрасно понимали, что от нас уйти невозможно. Зачем?..

Фарух-бей слегка замялся:

– Миралай[2]…

– Что?

– Я не идиот, господин капитан! – Турка, наконец, прорвало на эмоции – губы задрожали, кулаки сжались. – Я прекрасно понимал, что не уйти, но миралай с несколькими офицерами пришли на мостик и приказали отворачивать к берегу. Приказали дать полный ход, вплоть до посадки «Ак-Дениза» на камни.

Зарин прекрасно понял, что «первый после бога» не смел распоряжаться на своем судне в присутствии командующего «грузом»…

– А где ваш полковник?

– Думаю, что уже перед Аллахом. Надеюсь, что тот будет милостлив…

– Ладно, ступайте. Отдельной каюты вам не могу предоставить, но сухую одежду гарантирую.

– А моим людям?

– Кого имеете в виду? – командир «Алмаза» стал слегка злиться. – Экипаж своего судна или всех «пассажиров»? Так мы не рассчитывали принять на борт такое количество пленных. Не прикажете ли моим матросам раздеться и отдать свою одежду солдатам, которых вы везли? Отведите капитана, дайте ему одежду, и в трюм, где посуше.

– Будет исполнено, ваше высокоблагородие, – немедленно отозвался боцман, и Фарух-бея увели.

Вынутые из воды турецкие солдаты не причинили никакого вреда русским матросам, а потому, хоть и являлись военнослужащими вражеской страны, принимались со всей широтой русской души: промокших и продрогших до костей турок матросы «Алмаза» весьма заботливо провожали в низы корабля, где можно было отогреться и обсушиться…

На мостике «Памяти Меркурия» стояли ровесники: командир корабля Остроградский и контр-адмирал Покровский.

Вообще-то Покровский являлся начальником минной дивизии Черноморского флота, но в море выходил обычно на крейсерах. И сейчас, когда подчиненные ему эсминцы с грохотом разносили в щепки вражеские транспорты, их непосредственное начальство руководило преследованием «Бреслау».

– Уйдет, Михал Михалыч, – адмирал тревожно посмотрел на своего однокашника по Морскому училищу. – Давай уже, открывай огонь!

– Пятьдесят кабельтовых, Андрей Георгиевич. И видимость препоганая – зря снаряды разбросаем…

– Так меньше не будет. Командуй открытие огня! Не время сейчас булавки считать!

Прозвучал соответствующий приказ, и через несколько секунд казематная шестидюймовка номер три грохнула первым пристрелочным выстрелом. Снаряд лег с серьезным недолетом. Два следующих выстрела ложились все ближе и ближе к корме немецко-турецкого крейсера, поэтому, сделав необходимую поправку, старший артиллерист «Памяти Меркурия» отдал приказ бить и из носовой башни.

Три всплеска вздыбились уже у самого борта «Бреслау».

Слегка отставший «Кагул» поспешил присоединить свой «голос» к флагману, и дальнейшую партию русские крейсера исполняли дуэтом.

Что, с одной стороны, как бы увеличивало вероятность поражения противника, а с другой – совсем наоборот: количество всплесков увеличилось вдвое, и теперь черта с два разберешь, где твои, а где твоего «коллеги» по погоне… Оставалось только надеяться, что закон больших чисел сработает на стороне русских, и удвоенное количество снарядов хотя бы в полтора раза увеличат вероятность попадания в удирающий на всех парах «Мидилли-Бреслау».

Немецкий турок (или «турецкий немец») немедленно стал отвечать. Снаряды его легких «соток» не могли, конечно, представлять серьезной опасности русским большим крейсерам, но мешали изрядно. В первую очередь пушки «Бреслау» были более скорострельны. Особенно по сравнению с башенными установками на «Памяти Меркурия» и «Кагуле». Так что, хоть германец имел возможность отвечать только из четырех стволов, но по количеству выпущенных в единицу времени снарядов даже слегка превосходил своих преследователей.

Однако чем тяжелей выпущенный из пушки боеприпас, тем по более стабильной траектории он летит – инерция есть инерция. И тем точнее попадает на данной дистанции.

Шестидюймовый фугас ударил аккурат между парой ютовых орудий немецкого крейсера. Установки пострадали не сильно, а вот их прислугу осколки выкосили чуть ли не полностью. Если кого из комендоров и не поразил летящий с неимоверной скоростью кусок стали, то ударило взрывной волной или опалило пламенем. Обе пушки замолчали…

Спасли «Бреслау» только машины. Все-таки это был один из самых современных и совершенных легких крейсеров своего времени. Русские уступали ему в скорости около четырех узлов, и расстояние между ним и преследователями неумолимо увеличивалось. А значит, и падала эффективность огня.

«Бреслау» уходил. Не удалось сбить ему скорость удачным попаданием…

– Не получилось… Уходит, гад! – В сердцах Остроградский добавил еще пару предложений, которые, в связи с содержащимися в них некоторыми словами приводить не будем.

– А вы всерьез надеялись на иной результат погони, Михаил Михайлович? – Покровский с легким удивлением посмотрел на каперанга. – Я – нет. Это все равно что ожидать полный флеш-рояль на первой сдаче. У немца минимум четыре узла преимущества. А надеяться всадить ему первый же залп под винты или сбить трубу… Несерьезно. Отпугнули паразита, показали, что его «конвоирование» гроша ломаного не стоит – и то ладно… Прекратить огонь! Давайте уже поворачивать обратно к «Алмазу».

– Слушаюсь, Андрей Георгиевич. – Командир крейсера отдал соответствующие распоряжения, и на мачты взлетели флажные сигналы. «Кагул» послушно стал разворачиваться и лег на обратный курс. «Память Меркурия» последовал за ним.

К месту, где «Алмаз» «вычерпывал» из моря последних турок, остальные два крейсера и эсминцы подошли практически одновременно.

Зарин не преминул втюхать на борта пришедших кораблей две трети своих «трофеев», после чего отряд взял курс на Севастополь.

Глава 12. Встреча победителей

Андрей черной икрой так до сих пор и не отъелся. Азовское море рядом, осетровых там ловят исправно. Поэтому данный деликатес был даже более доступным, чем, например, говядина или свинина, которые по всей России в промышленных масштабах превращали в тушенку и отправляли консервы на фронт. Тем более что командующий флотом мог позволить себе самые изощренные пожелания в плане ежедневного меню. А предпочитал он именно рыбу. Так что никаких проблем с выполнением заказов адмирала не возникало: местные рыбаки поставляли в неимоверных количествах скумбрию и кефаль (благо что крымским рыболовам совершенно не приходилось опасаться турецкого флота), с Азовского моря без особых проблем шли на эскадру осетрина и селедка…

Эбергард в очередной раз получал удовольствие от завтрака. Овсянка (противно, но надо, чтобы «смазать желудок»), глазунья из двух яиц, кофе и пара бутербродов с икрой…

– Ваше высокопревосходительство! – прервал утреннюю трапезу начальства вестовой. – Отряд адмирала Покровского подходит к Севастополю.

«Дьявол бы его побрал! – чертыхнулся про себя Андрей. – Вот как будто специально время подгадывал, чтобы мне утреннюю, блин, «трапезу» испортить!»

– Катер?

– Уже вызван, ваше высокопревосходительство.

– Хорошо, сейчас буду… Авто?

– У подъезда, ваше высокопревосходительство.

– Иду. – Адмирал торопливо выглотал кофе, цапнул зубами бутерброд и поднялся из-за стола. Китель застегивал уже на ходу, в коридоре.

Казалось бы: какая, на фиг, разница, когда встретить вернувшиеся с боевой операции корабли – ведь они вообще только показались в зоне видимости. Пока подойдут к Севастополю, пока втянутся на внутренний рейд – времени доехать до порта, перейти в катер и встретить их в море более чем достаточно.

Оказалось – в самый раз. На полпути автомобиль встал. Бес знает, что случилось в его металлических потрохах, но в районе Камышовой бухты техника вдруг категорически отказалась работать.

Андрей понимал, что никакими приказами и матюками заставить двигаться «чудо» начала двадцатого века невозможно. И самые совершенные «Мерседесы» в начале века следующего иногда себе такое же позволяли.

Так что пока шофер, он же механик, не разберется в причинах поломки и не устранит их, можно либо загорать, либо продолжать шлепать вперед пешкодралом…

Командующий флотом, плюнув на понты, выбрал второе – пять верст не так уж и далеко, за часок до Графской можно добраться. К тому же вряд ли придется передвигаться на своих двоих всю дорогу:

– Вальтер Рудольфович, – обратился Эбергард к своему флаг-офицеру, – отправьте кого-нибудь из конвоя в город за экипажем, а мы пока прогуляемся ему навстречу.

Лейтенант Шен, козырнув, поспешил немедленно выполнить распоряжение командующего, и через несколько секунд один из казаков галопом скакал на своем рыжем жеребце в Севастополь.

Мысль отправиться верхом самому в голову Андрея даже не приходила – как и подавляющее большинство моряков, он сидел в седле как собака на заборе. А лишний раз вызывать усмешку у донцов, которые со своими лошадьми составляли практически единое целое, категорически не хотелось.

И думалось Киселеву всегда лучше всего именно на ходу, причем не на прогулке, а когда идешь куда-нибудь с конкретной целью из «пункта А» в «пункт Б». То есть и дойти надо, и скучно по дороге. Вот и находишь тему для того, чтобы чем-то занять свои «маленькие серые клеточки», как говорил Эркюль Пуаро…

Вот и сейчас в очередной раз пришли мысли о том, что делать с имеющейся «победой». Ну да – «Гебена» угробили, это, конечно, здорово, однако Турция все же в войну вступила. И ее быстро не свалить, несмотря на господство на морском театре. Жизнь османам на Кавказе осложнить можно и должно, но главные события все-таки происходят на западных фронтах. И повлиять на эти события Черноморскому флоту можно, либо взяв Проливы, что в ближайшей перспективе является полной утопией ввиду отсутствия свободных дивизий для десантирования у Босфора – на суше и так не хватает ни людей, ни вооружений… Либо опять же, обеспечив десанты в восточной части черноморского побережья Турции, чтобы ударить по тылам их Кавказской армии. А на это опять же требуются дивизии и дивизии. Которых нет. В смысле свободных…

Так что как ни крути, а ничего, кроме пресечения снабжения противника по морю, в ближайший год и планировать нечего.

Там, где ты ничего не можешь сделать, ты не должен ничего хотеть…

Так что нашим кавказским войскам пока можно помогать только опосредованно – сделав Черное море совершенно несудоходным для любого корыта под турецким флагом.

И начать, пожалуй, стоит именно с Зонгулдака. То есть, разумеется, десантироваться и штурмовать его нечем и незачем, но заблокировать выход из порта брандерами и минами очень даже стоит…

К городу успели подойти приблизительно на километр, когда показался экипаж, стремительно мчащийся навстречу. И, судя по скачущему впереди казаку, было ясно, что направляется он из Севастополя не по каким-то посторонним делам, а следует непосредственно за адмиралом.

Извозчиком оказался мужик лет тридцати пяти – сорока. Глянув на его лицо, Андрей невольно улыбнулся, вспомнив песенку из мультика: «Рыжий, рыжий, конопатый…» Да уж – очень яркий представитель огневолосого племени попался, в прямом смысле «яркий».

Когда коляска остановилась возле адмирала, «водитель кобылы» немедленно соскочил с козел и вытянулся перед командующим флотом:

– Здравия желаю вашему высокопревосходительству! – Рука отработанным до конца жизни движением метнулась к картузу.

Выправка чувствовалась.

– Здравствуй, братец! Служил?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Отставной комендор броненосца «Чесма» Павлов.

– Зовут-то как?

– Герасимом, ваше высокопревосходительство.

– Вот что, Герасим, мне как можно скорее на Графскую нужно, а авто сломалось. Извини, что пришлось тебя от работы оторвать, но внакладе не будешь – держи пять рублей, только чтобы поскорее.

– Не могу принять, ваше высокопревосходительство, – на лице возницы нарисовалась даже некоторая обида, – мы тоже понимание имеем. Сейчас развернусь и – милости просим. Даром довезу за-для победы Отечества.

Конвой, скакавший впереди, заранее разгонял все встречающиеся по дороге экипажи и телеги, а бывший матрос оказался лихим извозчиком, пробок и светофоров на городских улицах не имелось, так что менее чем через четверть часа коляска остановилась возле коллонады на Графской пристани.

– Спасибо тебе, Герасим Павлов, – Андрей протянул слегка обалдевшему вознице руку, которую тот пожал с легкой робостью.

– Рады стараться, ваше высокопревосходительство.

– Денег ты брать не хочешь, так позволь сделать тебе небольшой подарок в память об услуге, которую оказал мне и флоту. Держи! – адмирал вытащил из кармана портсигар и вложил его в ладонь мужика.

– Так ведь… – экс-комендор «Чесмы» совершенно ошалел, – он же еще дороже пяти рублев стоит…

– Это не плата, это подарок, а значит, цены у него нет вообще, – улыбнулся командующий. – Бери, владей. Даст бог, еще свидимся. Спасибо.

– Ваше высокопревосходительство, – флаг-офицер уже успел сбегать по ступенькам пристани и вниз, и вверх, – катер готов отваливать.

– Добро! Идемте, Вальтер Рудольфович. Что корабли Покровского?

– На подходе к бухте. Думаю, что через полчаса начнут становиться на якорь.

– Попробуем успеть встретить их в море…

Однако, когда катер под адмиральским флагом приблизился к выходу из Северной, в нее уже втягивался «Память Меркурия». Чтобы не путаться «под ногами» у входящих кораблей, Эбергард приказал отвернуть от прохода и сопровождать флагман начальника минной дивизии к месту стоянки.

– Покровский передает: уничтожено четыре транспорта противника, на борту отряда около тысячи пленных, – доложил лейтенант Шен.

– Вижу, вижу. – Адмирал, разумеется, и сам разобрал флажный сигнал с крейсера. – Снова дармоеды на нашу голову. Явно войсковой транспорт угробили. Организуйте, пожалуйста, чтобы пленных как можно скорее отправили в Россию, а то их скоро станет больше, чем солдат в севастопольском гарнизоне.

– Будет исполнено, ваше высокопревосходительство.

Рулевой катера мастерски подвинтил к самому трапу, спущенному с борта «Памяти Меркурия» с первого раза, и командующий с неожиданной для своего возраста ловкостью и легкостью буквально взлетел на палубу.

– Ну что же, Александр Георгиевич, – произнес Эбергард, пожимая руку Покровского после обмена уставными приветствиями, – поздравляю вас и благодарю за блестяще проведенную операцию. Чуть позже надеюсь услышать подробности.

– Разумеется, Андрей Августович. А сейчас – команда построена.

– Конечно. Идемте.

Как всегда в подобных случаях, офицеры и матросы корабля были выстроены на шканцах.

– Здорово, братцы! Спасибо за службу молодецкую! – гаркнул командующий, когда отгремели звуки корабельного оркестра.

– Здравь-желам-ваш-высок-превосходит-во! – дружно грохнул в ответ строй.

– Благодарю за потопленные турецкие транспорты. Не только от себя. От ваших братьев-солдат Кавказского фронта огромное вам спасибо! Еще не знаю, что они везли, но наверняка что-то очень важное и нужное туркам на Кавказе. А значит, нашим врагам там придется худо.

Не стоит жалеть, что упустили «Бреслау», – никуда он от нас не денется. Или просто будет сидеть в Босфоре, как крыса в норе.

А наша главная задача сейчас – разрушить турецкие коммуникации. Железной дороги у них нет, все поставки для армии – морем. Каждый патрон, каждый снаряд, каждый мешок муки или угля везутся на фронт на бортах торговых судов. Если мы сможем сделать подвоз всего этого невозможным, то до полной и окончательной победы будет недалеко. Наши войска без особого труда разобьют османов, которых скрючит от голода, холода и отсутствия боеприпасов.

Так что знайте: даже каждая потопленная вами парусная фелюга – немалая помощь тем, кто стоит, выставив штыки против турок, на горных перевалах.

И помните: за Богом молитва, а за царем служба никогда не пропадут!

Ура героям-черноморцам!

– Уррааа! – дружно отозвался экипаж крейсера.

Глава 13. В это время в Турции…

Адмирал – слово арабское: «Владыка моря»… Были времена, когда турецкие адмиралы держали под контролем своих парусных армад практически всю акваторию Черного и Средиземного морей. Но в восемнадцатом веке сначала эскадра графа Орлова-Чесменского раздраконила флот османов, а позже Федор Федорович Ушаков, которого можно назвать «морским Суворовым России», так регулярно чихвостил турок в сражениях, что к началу века девятнадцатого флот султана уже не очень «котировался» на морях. А потом врезали горделивым османам и при Наварине, и при Синопе…

После, в войну, называемую «Освобождением Болгарии», турки снова огребли от жалких и ничтожных сил русского флота, который после Восточной войны много лет не имел права строить военные корабли на Черном море. Вооруженных наспех пароходов и минных катеров хватило, чтобы парировать операции кораблей под красным флагом с полумесяцем…

В начале двадцатого века – очередные оплеухи: то балканские славяне наваляют, то итальянцы…

Реальных адмиралов в Османской империи не осталось.

Морским министром являлся ГЕНЕРАЛ Джемаль-паша, которого сегодня пригласил побеседовать министр военный – Энвер. (Тоже «паша», разумеется.)

– Ты уже знаешь, что русские утопили четыре транспорта?

– Разумеется. Ты ведь получил данные из моего штаба. К чему вопрос?

– Чтобы начать разговор, – слегка смутился Энвер, но только слегка. – Факт есть факт… Что можно сделать в дальнейшем, чтобы подобного не происходило?

– Издеваешься? – начал слегка звереть Джемаль. – Какого черта?! Ты сам не понимаешь, что после гибели «Явуз Селима» русские могут ходить по этому морю где хотят и как хотят? И топить наши суда там, где их встретят. А они будут ходить вдоль берегов Анатолии, и сил у них для этого предостаточно. Дальше будет хуже – как только войдет в строй их «Императрица Мария», а это скоро, – нам соваться дальше пятидесяти миль из устья Босфора вообще нельзя.

– Думается – ты сгущаешь краски. Делай что хочешь, но снабжение Кавказской армии должно быть восстановлено.

– Да? – Морской министр просто перешел на откровенно издевательский тон. – И как ты себе это представляешь? Перевозить грузы и солдат для твоей армии на «Ядигаре», «Нумуние» и «Мидилли»? Это единственные корабли нашего флота, которые способны уйти от русских крейсеров. Но не способны оторваться от их новых миноносцев. Крейсер в этом случае, может, и отобьется, и то не факт… И машины наших даже самых современных кораблей будут убиты весьма скоро…

– Идет война, Джемаль. – Глава турецкой армии попытался напустить пафоса. – Империя в нее вошла, шайтан побери!..

– А кто втянул нас в эту войну? – немедленно парировал Джемаль. – Не ты ли вместе с этим немецким мерзавцем Сушоном?

– Прекрасно знаешь, что за наше участие было заплачено еще летом. Немецким золотом…

– Так пусть твои солдаты на Кавказе и едят это золото, пусть топят им свои печки, чтобы не околеть нынешней зимой.

– Извини, – благодаря этому ты получил под свое командование два современных корабля, у русских ничего подобного…

– Что я получил? – перебил Энвера взбешенный «адмирал». – Я имел возможность хоть сколько-нибудь распоряжаться прибывшими «Гебеном» и «Бреслау»? Нет! Твой ставленник Сушон повел их на авантюру. Да еще взял с собой наши корабли. И угробил почти их все.

– Поздно все это обсуждать и осуждать. Надо решить, что делать дальше…

– Заключать мир!..

– Ты с ума сошел! Какой мир?! Еще одно слово на эту тему, и я прикажу тебя арестовать…

– Не уверен, что это у тебя получится – «партия войны» уже показала себя. Из-за вашего желания побряцать оружием за германские деньги Турция уже бита и на суше, и на море. А перспективы еще более унылые…

Впрочем, не беспокойся, я прекрасно понимаю, что из войны так просто не выйти. Но и на победу в ней рассчитывать глупо. Разве что молить Аллаха, чтобы войска кайзера и австрийского императора поскорее разбили гяуров. Сами мы ничего уже сделать не способны. Или у тебя имеется некий гениальный план, как без поставок по морю наши войска на Кавказе могут пережить эту зиму и отсидеться хотя бы в обороне?

– Разумеется, нет. Без снабжения армия не выживет. Поэтому придумывай что хочешь, но уголь, продовольствие и подкрепления должны поставляться на Кавказ.

– Энвер, ты ведь неглупый человек. Почему считаешь глупым меня? Я ведь прекрасно понимаю, что ты хочешь проблемы, которые возникли у вас, авантюристов, втащивших империю в войну, переложить на меня и на флот… Повторяю: любые поставки для армии Черным морем весьма и весьма рискованны. И чем дальше, тем опаснее будет становиться каждый рейс любого судна вплоть до парусной фелюги вдоль Анатолийского побережья. Мне нечем прикрыть наши коммуникации, понимаешь? НЕЧЕМ!

– Подожди, – Энвер все-таки пытался сохранить хорошую мину при плохой игре, – есть все-таки броненосцы, «Меджидие»…

– Слушай, – нетерпеливо перебил Джемаль, – ты не перед парламентом выступаешь. Кого и в чем хочешь обмануть? Меня? Тебе подробно расписать, что произойдет с нашими старыми утюгами-броненосцами, если на них навалятся хотя бы два линейных корабля Эбергарда? А в том случае, если «Хайреддин» и «Торгут-Рейс» будут сопровождать конвой, то и одного русского хватит, чтобы связать их боем. И в это время их миноносцы или крейсера разобьют наши транспорты в пух и прах. Да дело даже не в этом. Я удивляюсь, что Эбергард еще не завалил минами подходы к Зонгулдаку. Или не затопил на выходе из порта несколько брандеров. А поскольку глупым его считать не следует, нужно ожидать подобной операции в самое ближайшее время. Скажи лучше, удалось договориться с австрийцами хоть о какой-то помощи нашему флоту?

– Возможно, несколько субмарин, не более. Они крайне опасаются отправлять мимо Мальты надводные корабли. К тому же Италия все еще может выступить на стороне наших врагов.

– Скорее всего, так и произойдет. Русские здорово набили морду цесарцам в Галиции, и ослаблять свой флот в Адриатике те не рискнут. Так что все опасения по поводу англо-французского флота – просто отговорка. При желании проскочить вокруг Греции в Дарданеллы из-под «каблука итальянского сапога» можно так быстро, что на Мальте даже якорей поднять не успеют.

– Согласен с тобой. Так что приходится рассчитывать только на свои силы…

– А я уже в который раз повторяю, что «своими силами» я совершенно не гарантирую безопасность судов, идущих с грузами в Трапезунд или Самсун. Больше скажу: предрекаю, что большинство этих грузов и кораблей, их перевозящих, будет уничтожено русскими. И очень скоро возить станет нечего и нечем. А через пару месяцев очередные подкрепления, которым ты прикажешь отправляться на Кавказ, а реально на дно морское, проследуют не на борт парохода-смертника, а сюда, к тебе, и просто поднимут тебя на штыки.

– У тебя есть конкретные предложения? – Сказать, что лицо Энвера выражало просто неприязнь к своему коллеге, – ничего не сказать.

– Есть. И ты о них знаешь – начать переговоры с Россией о мире. Да, придется многим пожертвовать, но пока можно будет обойтись «малой кровью». Гарантируем свободный проход всем их транспортным судам через проливы, отдадим какую-нибудь малость на Кавказе…

– А если они потребуют проливы не только для торговых судов?

– Да ради Аллаха! Если русские сойдут с ума и направят свои боевые корабли в Средиземное море из Черного – возрадуемся. А какой линейный корабль, крейсер или миноносец они имеют возможность направить в Севастополь с других морских театров? Ты не интересовался этим вопросом? Информирую – никакой. То есть теоретически – крейсера их Сибирской флотилии. Вернее, крейсер, «Жемчуг» потоплен «Эмденом» в Пенанге – остался только «Аскольд». И следовать к нам ему далеко и очень долго. За время перехода война наверняка уже закончится.

– А если нет?

– А если нет, то мы всегда имеем возможность дезавуировать любой договор по поводу проливов в одностороннем порядке, что и делали уже неоднократно на протяжении двух последних веков. И снова вступить в войну, если появится серьезная перспектива победы Центральных Держав. Если увидим, что Россия готова рухнуть под напором тевтонов, поможем ей это сделать – подтолкнем…

– Умный, да? – Военный министр презрительно посмотрел на своего визави. – Думаешь, русские этого не понимают? Не попытаются иметь гарантий на тот случай, если мы поступим именно так, как ты предполагаешь? Это во-первых. Во-вторых, у них есть союзники. Которые тоже будут участвовать в переговорах. А они не удовлетворятся мелочными уступками царю Николаю и затребуют свою долю. И эта «доля» окажется немалой. Я не прав?

Джемаль угрюмо молчал.

– Я прав. Англичане с французами растреплют империю на клочки, оставив нам самую малость…

– А вот теперь ты забыл, что есть еще и Россия, – вдруг улыбнулся морской министр. – И есть Англия. Первая уже который век мечтает о Босфоре и Дарданеллах, а вторая все это время старается русских сюда не пустить. И британцам это регулярно удавалось. Вспомни последнюю войну с русскими. Значит, можно не опасаться присутствия их гарнизонов по берегам проливов – англичане не позволят. Так что рекомендую тебе серьезно подумать над моим предложением.

– Ты прекрасно понимаешь, что я один ничего не решаю, – хмуро бросил Энвер. – Подумать, конечно, стоит, обсудить – тоже…

– Несомненно. Только не слишком затягивайте. Еще одно-два поражения наших войск, и как сам султан, так и народ потребуют мира. А для того чтобы противник поверил в искренность Турции на мирных переговорах, потребуется предъявить ему, так сказать, «на блюде» несколько голов лидеров «Партии Войны». И почти наверняка среди них должна будет иметься твоя…

– Ты смеешь мне угрожать?! – Энвера просто подбросило с кресла.

Его собеседник остался невозмутимым.

– Я предлагаю тебе подумать. Клянусь Аллахом, я не плету никаких интриг против тебя и твоих единомышленников, но думать мне не возбраняется. Я поделился с тобой мыслями. Где-то ошибся? Был нелогичным? Пойми ты: если бы я участвовал в каком-нибудь заговоре или знал о таковом, то зачем мне делиться с тобой своими мыслями? Зачем рисковать своей головой, которой очень дорожу? Подумай, Энвер, подумай. Об империи подумай – нужно спасать ее, а не Германию с Австрией. И не беспокойся о том, что нашу страну растерзают после войны: пока Россия мечтает о Босфоре и Дарданеллах, а Британия старается не допустить туда русских, Турция может не волноваться – проливы останутся турецкими. И еще: за флот тоже не тревожься – моряки сделают все, что в их силах, но не рассчитывай на чудо, силы эти совсем не велики. Не тяни с решением. Я тебе объяснил почему.

Глава 14. Повесить замок на врата Зонгулдака

– Итак, господа, – начал совещание Эбергард, – я собрал вас для того, чтобы сообщить…

Прямо с языка чуть не сорвалось классическое «пренеприятнейшее известие».

– …Что в ближайшее время Севастополь посетит его императорское величество Николай Александрович. О цели визита мне морской министр не сообщил, но, я думаю, стоит встретить государя приятными новостями. Предлагаю провести операцию по блокированию Зонгулдака на две недели раньше, чем планировалось. Адмирал Плансон подготовил для вас необходимую информацию. Прошу, Константин Антонович!

– Надеюсь, господа адмиралы, – поднялся начальник штаба флота, – никому из вас не требуется объяснять значение такого порта, как Зонгулдак, для снабжения как турецкой Кавказской армии, так и Турции вообще. Захватить и удержать его не представляется возможным, минирование подходов представляет собой меру временную, поэтому решено затопить на входе брандеры. Для этой цели выделены старые и изношенные пароходы «Атос», «Олег», «Эрна» и «Исток». Как только их механизмы будут приведены в подобающее состояние, мы начинаем операцию. (Андрей прекрасно помнил, что в реальной истории именно проблемы с машинами брандеров привели к срыву попытки закупорить вход в турецкий порт, а потому отдал соответствующие распоряжения заранее. И не зря.)

– Простите, Константин Антонович, – прервал докладывающего князь Путятин. – А зачем тратить время и средства на ремонт этих старых калош? Неужели они не способны совершить один свой последний переход с нынешним состоянием машин?

– Может, и способны, ваше сиятельство, – Плансон был готов к подобным вопросам, – а может, и нет. Нельзя ставить под удар судьбу всей операции из-за самых маловероятных проблем, если их можно избежать заранее. Я продолжу: для прикрытия этих четырех судов будет задействован практически весь флот. «Евстафий» пока в ремонте, так что линейные силы составят две бригады по два броненосца. Три крейсера, дивизион новых эсминцев, Шестой дивизион. Заградители в это же время выполнят новую постановку в устье Босфора. Прикрытие – Третий дивизион эсминцев. Начальникам всех участвующих в операции соединений будут вручены пакеты с боевой задачей. Прошу вопросы, господа.

– Разрешите? – поднялся начальник дивизии линейных кораблей флота контр-адмирал Новицкий.

– Слушаем вас, Павел Иванович.

– Я не совсем понимаю, для чего используются все силы флота. Чтобы сопроводить четыре брандера? Ясно, что они нуждаются в прикрытии, но не четырьмя же броненосцами, тремя крейсерами и восьмеркой эсминцев. При том, что минные заградители в случае чего могут стать легкой добычей турок. У них, осмелюсь напомнить, имеются еще три броненосца и два неплохих крейсера.

– Вопрос ясен. Спасибо. Так вот: несомненно, постановка мин у входа в пролив будет прикрыта не только миноносцами, но конкретную задачу начальник каждого отряда получит непосредственно в море. Надеюсь, мне не надо объяснять почему. А по поводу брандеров – необходимо, чтобы они затопились в точно указанных местах, а этому может помешать даже батарея полевых пушек, установленных на берегу. Не говоря уже о том, что наш противник вполне мог уже поставить настоящие береговые батареи в районе Зонгулдака. И их будет необходимо подавить в кратчайшие сроки. Поэтому присутствие наших линейных кораблей и крейсеров в данном районе обязательно. Кроме того, господа адмиралы, должен сообщить неприятную новость: от разведки получены сведения о прибытии в проливы трех германских подводных лодок. А эти кораблики уже показали, что с ними стоит считаться в войне на море. Не факт, что они уже держат позицию в Черном море, но учитывать эту возможность необходимо. Но есть и приятные известия: во-первых, англичане уничтожили эскадру адмирала Шпее. Потоплены «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Лейпциг» и «Нюрнберг»… Но это хоть и радостно, однако касается нас в меньшей степени, чем вторая новость. Так вот, Павел Иванович, у турок уже не три броненосца, а два: английской субмариной в Дарданеллах атакован и потоплен «Мессудие». Так что нам становится воевать еще хоть чуточку, но легче.

– Да не чуточку, Константин Антонович, – прервал начальника штаба Покровский. – Большое спасибо за столь приятное известие. Этот утюг хоть и послабее двух оставшихся, но самый скоростной из них. Был.

– Да уж, – подал голос Путятин. – Такое впечатление, что сам Аллах проклял Джемаля-пашу. К нашей радости…

– Это, – продолжил Плансон, – лишний раз подтверждает, что к подводным лодкам необходимо относиться со всей серьезностью. Уже создается оружие против них. Надеюсь, что испытания его пройдут в самое ближайшее время…

Андрею без особого труда удалось организовать производство глубинных бомб: торпедный удар из-под воды буквально вогнал в состояние шока флоты всего мира, когда в самом начале войны англичане и немцы сначала «обменялись любезностями», утопив подводными лодками по одному легкому крейсеру друг у друга. Особого значения данному факту не придали.

Но вот когда Отто Веддигену посчастливилось за один раз пустить ко дну сразу три британских броненосных крейсера: «Абукир», «Хог» и «Кресси», а чуть позже утопить еще один – «Хок»… В довесок на Балтике был торпедирован и погиб со всем экипажем «Паллада», а в Средиземном море французский «Леон-Гамбетта»…

Маленькие и, как казалось многим маститым флотоводцам, «несерьезные» кораблики на весь мир заявили о своих претензиях на господство в морях и океанах. И флоты всего мира судорожно стали искать эффективное «противоядие» от практически неуязвимой смерти из глубин…

– Идея проста как блин, Виктор Николаевич. – Командующий флотом решил «нагрузить» своего флагманского минера. – Обычная жестяная бочка, набитая взрывчаткой. Тонет. С каждым метром погружения вода все сильнее давит на мембрану и, в конце концов, активирует взрыватель.

– Думаете, что все так просто, Андрей Августович? – недоверчиво посмотрел на адмирала кавторанг Борсук. – Просто отрегулировать мембрану по глубине, и все?..

– Ни в коем случае! Не просто. Но работать в этом направлении необходимо. И даже не столько для нас самих, хотя подводная угроза возникнет вскорости и на Черном море, сколько для наших друзей-балтийцев. И для наших союзников – англичан.

– Нам ли заботиться об англичанах? – слегка скривился флагмин.

– Нам, Виктор Николаевич, нам! Я прекрасно помню обо всех тех пакостях, что подданные короля Эдуарда нам устраивали, очень хорошо понимаю, что никаких симпатий со стороны туманного Альбиона ждать не приходится. Но сейчас мы с ними «в одной лодке». Если станет чуть легче воевать англичанам, то и нам от этого немалая польза – враг у нас один.

– Понимаю. Но ведь… Неблагодарный они народ, эти британцы… – Кавторанг слегка замялся, подыскивая нужные для продолжения мысли слова.

– Полностью с вами согласен. Но данные работы необходимы в первую очередь для нас самих. В случае успеха просто передадим союзникам чертежи – от нас не убудет. Разве не так? Но главное – постараться создать ситуацию для прибывших на Черное море германских подлодок (а появятся они обязательно), чтобы их командиры боялись даже перископ из воды выставить, заслышав шумы винтов наших кораблей.

– Приложу все старания, Андрей Августович, можете не сомневаться.

– И не сомневаюсь, – улыбнулся адмирал. – Желаю удачи! Держите меня в курсе хода работ. Можете идти.

– Честь имею! – Минер поднялся из кресла, обозначил кивок командующему флотом, развернулся и вышел. Каблуками не щелкал – не принято это у моряков, шпор они никогда не носили…

– Охохоюшки! – Андрей встал и начал расхаживать по салону – думалось ему всегда лучше на ногах, чем сидя или лежа…

Идея с мембранами, конечно, перспективная… Но от самой идеи до ее практического воплощения ой как далеко. Наверняка возникнет столько технических и прочих проблем, что раньше чем через полгода ожидать приемлемых результатов не стоит. А то и позже, делая скидку на всевременной российский бардак…

Это в тетрадке легко написать уравнение реакции синтеза, например, аммиака, а вот осуществить данный синтез на практике… Габеру[3] не просто так Нобелевскую премию за это присудили, чтоб он сдох, гад этот…

Так что ожидать в ближайшее время рождение эффективной глубинной бомбы не приходится. К гадалке не ходи – скоро возникнут проблемы, причем зачастую «на ровном месте»…

А с англичанами «делиться», разумеется, придется. Будем надеяться, что не в одностороннем порядке. Хотя за это пусть голова у морского министра болит, но Григорович человек ухватистый и хозяйственный, сумеет отжать у союзников что-нибудь соответствующее взамен…

Этот разговор произошел еще в сентябре, а сейчас эсминцы Шестого дивизиона уже вовсю экспериментировали на предмет практического применения глубинных бомб.

Результаты были обнадеживающими: хоть «Свирепого» и здорово «контузило» от разрывов одной из них, но это только свидетельствовало о мощности удара «гидравлического молота» по достаточно хрупкой конструкции кораблей не очень серьезного водоизмещения.

В случае чего идти на таран и гарантированно корежить свой корпус эсминцам теперь было не обязательно – достаточно пройти рядом с перископом и сбросить парочку бочек с пироксилином или тротилом метрах в десяти от вражеской субмарины…

Глава 15. Зонгулдак

– Да-да, войдите!

– Ваше высокопревосходительство, – зашел вестовой Лысухин, – его высокоблагородие, командир броненосца, просют вас на мостик подняться…

– Иду.

Андрей специально поднял свой флаг на «Пантелеймоне» (бывшем «Князе Потемкине-Таврическом»), чтобы не стеснять контр-адмирала Новицкого – начальника дивизии линкоров, который остался на «Иоанне Златоусте», возглавлявшем кильватер.

А операцией можно руководить с любого корабля – была бы связь налажена. С этим как раз дела обстояли вполне пристойно, но командир «Пантелеймона», капитан первого ранга Каськов, здорово нервничал по поводу наличия командующего на борту и регулярно спрашивал у адмирала советов по вопросам, решить которые было вполне в компетенции «первого после бога».

Однако на этот раз вызов на мостик оказался совершенно по делу.

– Что случилось, Митрофан Иванович? – Голос Эбергарда прозвучал весьма неласково, совершенно недвусмысленно давая понять, что если его опять подняли, дав поспать менее часа из-за того, что радио с отряда заградителей приходят с искажениями, как произошло два часа назад, то каперанг рискует услышать немало нелестных слов в свой адрес.

– С «Кагула», ваше высокопревосходительство, передали, что наблюдают на норде три дыма курсом на ост. Просят инструкций.

«Вот-те нате – хрен в томате!» – С Андрея моментально слетели остатки сна. Три дыма – это почти наверняка боевой отряд. Неужели турки настолько обнаглели, что послали «Бреслау» и еще кого-то выполнять некую операцию в Черном море при полном господстве русского флота в его акватории?

Или наоборот: отправили конвой из транспортов не под самым берегом Анатолии, а через середину… Надеясь, что морские просторы укроют их «шапкой-невидимкой»…

В любом случае, реагировать нужно было немедленно.

– Передайте на «Кагул», чтобы он «сбегал» к дымам и выяснил, кто это так нахально разгуливает по театру военных действий. Передавайте открыто, без шифровки – время дорого.

– Есть! – вскинул руку к козырьку фуражки Каськов, на его лице нарисовалось совершенно явное облегчение – наконец-то ответственность с себя снята…

Каперанг быстро набросал на листке текст радиограммы и отправил его с матросом к передатчику.

– Кофе не желаете, ваше…

– Давайте без чинов, Митрофан Иванович. Время дорого, чтобы сейчас его на эту трескотню с титулованием терять. А кофе – с удовольствием. И хорошо бы – покрепче.

В ожидании «допинга» Андрей осмотрел с мостика эскадру. Вернее, ту ее часть, которая не была скрыта легким туманом.

«Иоанн Златоуст» вел за собой «Пантелеймона», который уверенно держался в кильватере переднего мателота. Легкий зюйд-ост относил в сторону дым из труб флагмана контр-адмирала Новицкого, и поэтому следующий за ним броненосец не испытывал проблем как с удерживанием в струе головного, так и с наблюдением по всему горизонту…

Справа шли пароходы-брандеры; бесшабашные лейтенанты, стоящие на их мостиках, приняв командование над этими старыми калошами в первый и последний раз, вели свои суда к месту «последней стоянки» (вернее – «лежанки»). На дно морское. Но в нужном месте. И если эти лоханки затонут именно там, где им предписано планом операции или хотя бы где-то рядом, то это будет поважнее, чем уничтожить десяток турецких транспортов. Или даже броненосец утопить – заблокировать Зонгулдак, это, конечно, не выиграть войну на Кавказе, но очень серьезный шаг к победе там.

Трюмы «смертников» до самого последнего возможного предела загрузили булыжниками и обломками старых бетонных плит. Чтобы максимально затруднить работы по расчистке фарватера турецким (читай – «немецким») водолазам. Для этой же цели в трюмах возле бортов на пароходах установлено по несколько подрывных зарядов, которые проделают серьезные пробоины в корпусах брандеров…

Так что, просто заткнув мелкие отверстия и накачав затопленные суда воздухом, поднять их на поверхность у турок не получится…

Чуть поотстав от брандеров, дымил «Император Николай Первый» – гидроавиатранспорт, наспех введенный в состав флота. Он нес на своем борту «глаза» готовящейся операции – четыре летающие лодки. Авиация Черноморского флота впервые собиралась принять участие в боевых действиях.

Андрей прекрасно знал, что будущее войны на море – это удары с воздуха и из-под воды, но пока «исполнители» данной стратегии являлись почти «экспериментальными» образцами, и всерьез надеяться на их решающее воздействие на противника не приходилось. Однако в предстоящей операции гидросамолеты с «Николая» могли принести немалую пользу в качестве корректировщиков огня эскадры. Да и несколько десятков бомб, которые были на бортах аэропланов, никак не помешали бы атаке на ворота Зонгулдака. Пусть и не попадут куда хотелось бы, но помогут «создать настроение» у турок.

Слева шли в кильватере «Памяти Меркурия», «новики». Четыре штуки: «Беспокойный», «Дерзкий», «Гневный» и «Быстрый» – «силы быстрого реагирования». Эти «ребята» вместе могли «завалить» даже «Бреслау» – последний козырь турецкого флота на этом море, если тот обнаглеет настолько, что посмеет испытывать судьбу в стычках с русскими эсминцами последнего поколения.

Надо сказать, что «новики» являлись редким исключением из правила: «Россия может сделать все, что угодно, лучшее в мире, но в единственном экземпляре…»

Никто не посмел бы спорить, что новые русские «большие миноносцы» превосходят своих визави из любой страны мира по всем основным параметрам. ПО ВСЕМ!

Скорость, артиллерийское вооружение, торпедное. Дальность плавания, живучесть…

На планете не существовало эскадренного миноносца, который посмел бы попытаться сравниться с гордостью русского флота.

А вот по правому борту вспарывали своими форштевнями миноносцы, можно сказать, «игрушечные». Систершипы тех, кто воевал и погибал под Порт-Артуром. Созданные по образу и подобию «Стерегущего» и «Страшного», потопленных там, на Тихом океане…

Но здесь, на Черном море, даже эти, самые слабые миноносцы сейчас могли опасаться только трех кораблей турецкого флота: «Бреслау» и двух эсминцев: «Ядигар» и «Нумуние». Причем два последних превосходили «соколов» только при бое один на один (или два на два).

Вся остальная турецко-германская шелупонь рвалась вдребезги и пополам, а от более мощных кораблей противника даже эти русские миноносцы уходили легко и непринужденно…

– Радио с «Кагула», Андрей Августович, – прервал мысли командующего командир броненосца.

– Что там?

– «Бреслау» с миноносцами.

Значит, все-таки эти… Какого дьявола им понадобилось сейчас в море? Что за пакость задумали? О готовящейся закупорке Зонгулдака чуть ли не на севастопольском рынке болтали, и не знать о начале операции турки не могли. Зачем же так рискуют?..

– Погуляев начал преследование, – продолжил Каськов.

– Отставить! Радируйте на крейсер: «Немедленно вернуться к эскадре!»

Каперангу осталось только пожать плечами и исполнить приказ командующего.

– Я не понимаю, что происходит, Митрофан Иванович, – пояснил свое распоряжение Эбергард, – но вижу, что нас просто приглашают погоняться за своими кораблями. А значит, мы этого делать не будем. Даже если османы окончательно сойдут с ума и поманят нас в сторону от Зонгулдака своими антикварными броненосцами, операция будет продолжена. Пока брандеры не лягут на дно перед воротами порта, на все остальное – плевать.

Хотя кошки скребли в душе командующего флотом очень даже здорово. Андрей совершенно не понимал, зачем германо-турецкое командование подвергает такой опасности свои самые ценные корабли, которые хотя бы пока еще могут представлять угрозу для некоторых отрядов Черноморского флота. Не станет «Бреслау» и этих двух эсминцев… (Эбергард совершенно не сомневался, что речь идет именно о собратьях «Гайрета» и «Муавенета», погибших при атаке Одесского порта.)

Ну, вот что они могут сделать в данный момент? Все воинские перевозки временно прекращены… Набросать «фрикаделек» в окрестностях какого-нибудь порта? Произвести артналет на него?

Беспокойство зазубренным гвоздем засело в мозгу адмирала, но прекращать или даже просто корректировать план атаки подходов к главному турецкому порту на Черном море Эбергард не стал.

Хотя… Ливадия!

Турки наверняка в курсе, что скоро сам государь император посетит Крым, и, если первой же новостью для него будет известие о том, что его «база отдыха», его «Летний дворец», разгромлена вражеским флотом, то растяпа-адмирал, такое допустивший, слетает с должности запросто. Даже наверняка. Будь он хоть растрижды герой.

Андрей в «прошлой» жизни немало читал о привычке Николая сегодня мило и корректно побеседовать с каким-нибудь высокопоставленным государственным лицом, а назавтра тому приходило письмо с уведомлением об отставке…

И если фрегаттен-капитан Кеттнер размолотит императорскую резиденцию в Крыму, то адмиралу Эбергарду мало не покажется. Даже если всего один снарядик во дворце разорвется…

– Митрофан Иванович! – Командующий даже не пытался скрывать волнения. – Немедленно радируйте в Севастополь: «Георгию Победоносцу» и эсминцам Четвертого дивизиона весьма срочно выйти в район Ливадии. Ожидать атаки турецкого флота на императорский дворец».

– Андрей Августович, – подал наконец голос все это время находившийся на мостике Плансон, – а не проще ли вернуть в преследование «Кагула»?

«Развелось, блин, умников, задним умом крепких! – Андрей чуть не озвучил эту мысль… – Хорош адмирал, который отдает приказ, а через несколько минут его отменяет!»

– А почему же вы раньше не высказались, Константин Антонович? – Командующий повернулся к своему начальнику штаба.

– Но вы же приняли решение, как я мог… – Плансон искренне не понимал претензий Эбергарда.

«А вот на хрена ты мне здесь вообще такой красивый сплющился?.. – так и рвалось с губ Андрея… – Жираф большой – ему видней!»

– А зачем мне тогда вообще штаб? – командующий стал заводиться. – Зачем флагманские специалисты, зачем вы, в конце концов? Если я сам «непогрешим»? И любое мое решение является безошибочным. А я ведь тоже человек, Константин Антонович, мне «свойственно заблуждаться». И очень вас прошу на будущее не соглашаться со мной во всем, а критиковать мои действия, предметно критиковать, а ни в коем случае не соглашаться с любым моим решением.

– А разве вы спрашивали моего совета? – Плансон явно обиделся на необоснованный «наезд». – Вы, Андрей Августович, отдавали приказ. И я не посчитал и не считаю для себя возможным вмешиваться в ваши распоряжения на этой стадии…

В общем «умыл» начальник штаба своего командующего по полной программе. И тот понял, что «Сам ты дурак!». Возражать нечего. Только извиняться…

– Прости, Константин Антонович, не прав я был, – Андрей перешел с формального «вы» в общении на более привычное в общении с Плансоном «ты». – Действительно стоило с тобой посоветоваться… Теперь «Кагул» возвращать поздно. Отправим ему навстречу «Дерзкого» и «Гневного», как считаешь? Пусть повисят у немцев на корме, понервируют. И наши силы из Севастополя сориентируют следующим утром…

– Пожалуй, да… Если колбасники на самом деле следуют к Ливадии, то и подразнить их нашими эсминцами стоит, и встретить у берегов Крыма так, чтобы и дорогу туда забыли.

– Вот именно. Митрофан Иванович, – обернулся командующий к Каськову, который не смел до этого влезть со своим мнением в диалог адмиралов. – Скомандуйте своим сигнальщикам поднять…

Сигнальные флаги взлетели до места, и через минуту два из четырех «новиков», следовавших в кильватере «Памяти Меркурия», вышли из строя и направились на север.

– Андрей Августович, шел бы ты отдыхать, – Плансон совершенно искренне желал своему начальнику действительно отдохнуть. – До завтрашнего утра, когда будем на месте, нужно набраться сил. А их у тебя уже воробей начихал. Иди спать, а?

– А ты?

– А я выспался. И вполне способен отследить по радио и то, что будет происходить на норде, и следование судов к Зонгулдаку. Ты, в конце концов, не единственный адмирал на эскадре. Нечего стремиться быть невестой на каждой свадьбе и покойником на всех похоронах.

Корабли сейчас не бой ведут, а здоровья, чтобы по нескольку суток на ногах проводить, даже у мичманов не хватит. Не беспокойся – все будет в порядке. Договорились?

– Ладно, уболтал, – Андрей совершенно конкретно чувствовал, что скоро может стать «Вием», в смысле: веки без посторонней помощи будет не поднять. – Пойду, вздремну часика четыре…

– Не четыре, а все семь. А то и восемь, – отрезал Плансон. – Ты можешь понять, что завтра флоту понадобится бодрый и здоровый командующий, а не полусонное его подобие? Иди уже в каюту и ни о чем не беспокойся. Если что-то срочное – разумеется, разбудят…

– Иду, о мой грозный повелитель! – устало улыбнулся Эбергард и покинул мостик.

Спускаясь в салон, Андрей просто физически ощутил, что его организм узнал, что получил право на отдых: тело стремительно расслаблялось и заявляло о готовности немедленно принять горизонтальное положение. Пренастойчиво заявляло об этой готовности. Пренастырно заявляло…

Адмиралу стоило немалого труда дотащить свое туловище до кровати, раздеться и рухнуть в нее…

Проснулся сам, никакой «побудки» со стороны вестового не потребовалось. Мало того, пришлось посылать за ним первого же матроса, что встретился в коридоре броненосца.

В иллюминаторы было заметно, что уже рассветает, но Андрей на место командования флотом не торопился – раз не будили, значит, и незачем. Значит, можно спокойно позавтракать.

«Смазав» желудок овсянкой и выпив кофе, адмирал поднялся на мостик, где из офицеров застал только вахтенного лейтенанта.

– Здравия желаю вашему высокопре… – начал было вахтенный начальник.

– Оставьте, лейтенант. Доброе утро! – отмахнулся командующий. – Где адмирал Плансон и командир?

– Его превосходительство только что отошел переодеться, а командир, несомненно, будет к подъему флага, – выпучив глаза, отрапортовал лейтенант.

– Добро. Какая-то информация с «Гневного» есть?

– Так точно! До заката сопровождали противника в сторону Крыма. С темнотой потеряли и пошли к Ливадии…

– Доброго утра, ваше высокопревосходительство! – послышался со спины голос Плансона.

– Здравствуйте, Константин Антонович! – В присутствии лейтенанта Андрей решил не «тыкать» своему начальнику штаба. – Какая информация с норда?

– Почти никакой. Что приятно. Несмотря на то что «Гневный» и «Дерзкий» ночью потеряли контакт с противником (а это, надо сказать, ожидалось), но следовали немцы именно в том направлении, что и можно было ожидать. Радио в Севастополе получили своевременно и отреагировали весьма быстро: «Георгий Победоносец» с шестью эсминцами уже у берегов Ливадии.

– И что?

– По последним данным – ничего. Не появлялся в зоне видимости «Бреслау» или даже подходящий дым…

– И ладно. Не до них сейчас… Лейтенант, до Зонгулдака сколько осталось?

– Около двадцати миль. Через два часа должен открыться, ваше высокопревосходительство. Если, конечно, тумана у берега не будет.

Ну да, метеослужба еще и через век будет монетку подбрасывать на предмет «может, дождик, может, снег, может, будет, может, нет…».

Учитывая данные со спутников. Компьютерами обработанные.

С неизменно тем же результатом. То есть имея примерно такую же точность прогноза, как и старики с их болями в коленях.

– Передайте на «Николая», чтобы был готов через час спускать аэропланы на воду.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! – Вахтенный немедленно передал приказ командующего сигнальщикам, и те занялись его передачей.

Через минуту на мостик поднялся Каськов. Поприветствовав адмирала, каперанг попросил разрешения свистать к завтраку раньше урочного времени.

– Разумеется, Митрофан Иванович, – кивнул адмирал. – Кормите матросов, чтобы они пораньше были готовы к бою. И передайте это от меня по эскадре. Денек предстоит, чую, нелегкий – не такие дураки турки, чтобы не ожидать нашего визита и не постараться подготовиться к нему. На то расстояние, где они могли бы поставить мины, мы, конечно, подходить не будем, но сейчас важнее брандеры. Пусть Шестой дивизион идет вперед и начинает…

И «рабочие лошадки» Черноморского флота, которых использовали в любой ипостаси (миноносец, тральщик, опытный корабль, эскортный корабль…) отправились выполнять приказ. А что там – жалеть их как бы и нечего, морально устаревшие кораблики, а на вновь строящиеся «новики» требовались экипажи. Так что «Свирепый», «Строгий», «Стремительный» и «Сметливый» отослали заранее тралить подходы к Зонгулдаку и вызывать на себя огонь батарей, которые там наверняка должны были теперь иметься. Чтобы зафиксировать оный огонь и сообщить предполагаемые координаты вражеских пушек. А там уже летающие лодки с «Императора Николая» и уточнят местоположение турецких орудий, и, возможно, отбомбятся по ним. Сегодня было важнее сберечь четыре старых корыта, которые вел капитан второго ранга Евдокимов, чем весь дивизион черноморских «соколов». Для результатов войны было значительно более серьезно, где лягут на дно «Олег», «Атос», «Исток» и «Эрна», чем жизнь или смерть маленьких эсминцев.

Тралы минрепов не зацепили, но четыре батареи не преминули обстрелять русские миноносцы, которые попытались внаглую действовать у турецких берегов. Стодвадцатимиллиметровые снаряды с берега не попали в эсминцы Шестого дивизиона, но черноморские «соколы» поспешили отскочить мористее и тут же затрещали своими радиостанциями в эфир о месторасположении данных береговых батарей…

Заревели моторы летающих лодок, и четыре гидроплана стали разгоняться по волнам. Правда, взлететь смогли только три – один подняться не смог. Молодые лейтенанты и мичманы повели свои машины к турецкому берегу, одновременно набирая высоту. Высоту, достаточную для того, чтобы не пострадать от винтовочного и пулеметного огня. А заодно разглядеть точное расположение вражеских батарей, сообщить об этом на эскадру и, если повезет, удачно уронить на них бомбу-другую…

– Четыре батареи, – Андрей повернулся к Плансону. – Как считаешь, это все или имеются «тузы в рукаве»?

– Вряд ли. Не те у турок сейчас возможности, я удивлен, что и эти стволы у них нашлись.

– Я тоже не ожидал такого количества береговых орудий здесь. Но они есть. И палят. К тому же, уверен, это не полевые пушки.

– Нас ждали.

– Так нужно быть идиотом, чтобы не ждать. Поэтому бить по батареям будем с тридцати кабельтовых – здесь такие глубины, что мин можно не опасаться. Подождем указаний с небес…

Указания с небес не замедлили последовать: русские авиаторы отметили расположение турецких батарей взрывами сброшенных бомб и, главное, дымовых шашек с цветными дымами.

Конечно, целеуказание для начала было весьма условным, но хотя бы приблизительное место установки вражеских пушек стало понятным. Эбергард распределил четыре цели между «Иоанном Златоустом», «Пантелеймоном», «Кагулом» и «Памятью Меркурия», и русские корабли первого ранга стали деловито перемешивать с землей турецких артиллеристов и их орудия. Да, давно известная истина: «пушка на берегу стоит десяти на корабле», ведь ее не качает, она не меняет своего местоположения… Конечно, со времен Нахимова, автора этой фразы, многое на флоте изменилось в лучшую сторону, но тем не менее стрелять с берега до сих пор было комфортней, чем с борта. Тем более что орудия на берегу можно и нужно замаскировать, а корабль на водной глади виден прекрасно.

Все это так, но черноморская эскадра многократно подавляла противника калибром и количеством стволов. Восемь двенадцати-, две восьми– и тридцать шестидюймовых пушек противостояли восемнадцати стодвадцатимиллиметровым орудиям. Плюс ко всему, летчики продолжали периодически сыпать бомбами с неба, и для того, чтобы не путать их взрывы с результатами собственного огня, корабли периодически прекращали стрельбу, и аэропланы имели возможность лишний раз скорректировать обстрел….

Стало понятно, что подобная тактика малоэффективна, к тому же росла опасность пострадать от разрывов снарядов со своей эскадры или ружейного огня турецкой пехоты. А с больших высот точность бомбометания была крайне низкой. Лейтенант Вирен, старший в авиагруппе, принял решение использовать запасной вариант атаки.

Аэропланы, пытаясь держать подобие строя, раз за разом стали заходить на одну из батарей, сбрасывая в ее тылах свои небольшие, но смертельно опасные бомбы. Взрывы их, по сравнению со столбами земли и огня, поднимаемыми снарядами корабельных орудий, выглядели совсем нестрашными, но вреда наносили не меньше. Все же летчики видели, куда наносят удары и, не имея возможности причинить серьезный ущерб прикрытым каменными брустверами орудиям, щедрой рукой скидывали гостинцы на тылы врага, стараясь – и небезуспешно – поразить орудийную прислугу и склады боеприпасов. Со вторым как-то не заладилось, зато турецкие артиллеристы уже после второй атаки начали рыбками нырять в первые попавшиеся ямки, едва заслышав шум мотора. Как следствие, потери среди турок были невелики, зато темп стрельбы их орудий заметно снизился.

Да, их легкие снаряды и так не представляли особой опасности для русских броненосцев и крейсеров, а вот огонь с моря сказывался на состоянии батарей все сильнее. Конечно, процент попаданий собственно на территорию укреплений был не особо велик, но поскольку вообще все окрестности становились лунным пейзажем, то и турецкие укрепления не могли избежать общей участи ландшафта.

Сначала полностью замолчала батарея, которую обстреливал «Иоанн». Броненосец под флагом Новицкого дал еще несколько «контрольных» очередей по цели и перенес свой огонь в помощь «Пантелеймону». В результате, через четверть часа еще от одной турецкой артиллерийской позиции остались одни воспоминания…

– Сергей Владимирович! С «Пантелеймона» приказ: «Начинать»…

Евдокимов оглянулся на своего помощника и кивнул.

– Передать на отряд: «Следуем строем фронта, скорость восемь узлов, места затопления по плану».

– Есть!

Пока броненосцы и крейсера не давали поднять головы артиллеристам двух еще не до конца раздолбанных турецких батарей, брандеры стали разворачиваться и брать курс к местам своей последней «стоянки». Но если «Олег», «Исток» и «Эрна» уверенно выполнили маневр, то «Атос» вдруг категорически отказался подчиняться управлению и не поворачивал на ворота порта. Около десяти минут его командир, лейтенант Четверухин стимулировал своих подчиненных к скорейшему устранению так некстати случившейся неисправности. Стимулирование проводилось в устной форме, причем в основном на тему вариаций интимной жизни матросов и кондукторов парохода и их ближайших родственников.

Указанного времени оказалось достаточно для восстановления управления, и «Атос» поспешил вслед за своими «коллегами», которые, разумеется, не стали его дожидаться.

Вместе с пароходами пошел вездесущий Шестой дивизион, чтобы и от возможной атаки из порта их прикрыть, и от обстрела с берега, и команды снять.

Пара слабеньких турецких канонерок благоразумно не стала выходить из Зонгулдака, что и понятно – они только увеличили бы своими корпусами количество брандеров, затопленных в воротах.

Поэтому в расчетное время суда-смертники начали отдавать якоря в соответствующих местах. Были активированы подрывные патроны в трюмах, и экипажи обреченных пароходов стали перебираться на миноносцы. Только по нескольку человек во главе с командирами оставались на бортах вплоть до момента срабатывания зарядов.

Когда рядом с бортами брандеров взметнулись фонтаны взрывов и они стали медленно погружаться возле выхода из Зонгулдака, намертво блокируя порт, Андрей, наблюдающий эту картину с мостика «Пантелеймона», внутренне «выдохнул»: «Все! Еще одно дело сделано. Теперь осталось только присобачить «щит к вратам Царьграда…».

Хотя батареи Босфора – это вам не Зонгулдак. Три десятка батарей, причем значительно более мощных, чем здесь. А как умеют воевать турецкие артиллеристы, Эбергард-Киселев прекрасно помнил из своей исторической реальности: значительно более мощная, чем Черноморский флот, союзная эскадра убралась из Дарданелл не солоно хлебавши, понеся огромные потери. И это при том, что у них имелись еще и несколько дивизий пехоты в качестве десанта. А сейчас Россия не имеет возможности снимать с Западного фронта ни одного полка. С Кавказского – тоже.

Так что повторить «подвиг» Вещего Олега в обозримом будущем малореально.

Но все не зря: весьма вероятно, что теперь Болгария не посмеет вступить в войну на стороне Центральных Держав, а это уже немало. Италия и Румыния могут и поспешить выступить на стороне Антанты. А может, и Греция. Турецкую армию на Кавказе без подвоза по морю скрючит от дистрофии, и Юденичу будет значительно легче ее разбить…

– Андрей Августович! – вернул командующего в настоящее время начальник штаба. – Радио от Путятина.

– И что?

– Мины поставлены. Обстреляны батареи Эльмас и Рива Калоси.

– С каким успехом?

– Без подробностей. Вот, – Плансон протянул Эбергарду радиограмму.

На бумаге имелась ровно та информация, которую и озвучил контр-адмирал.

– Ладно. Из-под Ливадии никаких вестей?

– Увы.

– Распорядитесь, пожалуйста, вызвать «Георгия» и «Гневного». Если «племянник»[4] себя нигде не обнаружил, то это будет нас здорово нервировать – совершенно непонятно, что за пакость затеяли колбасники… А такое всегда раздражает…

– Вызовем, конечно. Однако будь у них какие-нибудь новости – они сами бы вышли на связь. С вашего разрешения, я пойду, подготовлю тексты радиограмм.

– Разумеется.

Для того чтобы взять курс к берегам Крыма, оставалось принять на борт «Императора Николая» гидросамолеты.

Одна за другой машины касались поплавками волн и, стрекоча моторами, тянулись к своей авиаматке. Для их подъема на борт требовалось около получаса, и приходилось еще немного поскучать.

Андрей еще раз посмотрел в сторону ворот Зонгулдака. «Исток» не до конца погрузился в воду – торчала труба, а остальных волны скрыли полностью. Ну, то есть небольшие парусники и пароходики имеют шансы выбраться из порта (если на трубу не налетят), а вот серьезные транспорты здорово рискуют. Конечно, возможно, что кое-где остались узенькие и весьма рискованные проходы между затопленными судами, но протиснуться по ним точно будет весьма непросто, а скоро в строй войдет подводный заградитель «Краб», и первый его боевой выход будет именно сюда: если кто «просочится» через брандеры, то напорется на мины и, в идеале, еще и своим корпусом усилит блокаду турецкого порта…

То есть здесь все прошло весьма и весьма удачно. Но предстояло выдержать еще один «бой». На днях в Севастополь прибывает сам император. И хотя все на Черноморском флоте обстояло более чем благополучно, особенно на фоне происходящего на других военных театрах, но характер у Николая был непредсказуемый…

Глава 16. Высокий визит

Разговор с Его Императорским Величеством был недолгим, но насыщенным. Андрей знал, что Николай Второй быстро утомляется при долгих докладах и неодобрительно относится к тем, кто заваливает его фактами. К тому же приходилось тщательно выбирать выражения, чтобы у императора не создалось впечатления, что на него давят. Этого российский самодержец вообще не переносил категорически.

Сначала, разумеется, царя встретили на севастопольском железнодорожном вокзале. С большой помпой встретили. После отправились на молебен, и только после обеда государь пригласил командующего флотом для краткого доклада и обсуждения дальнейших планов.

Хотя «пригласил» – не совсем подходящее слово: беседовали на борту «Георгия Победоносца» – штабного корабля флота. Но «Хозяин Земли Русской» – везде «хозяин»…

– Спасибо, Андрей Августович! Я весьма доволен действиями подчиненных вам сил. Надо сказать, мало с какого из военных театров столь регулярно поступают доклады о наших успешных операциях.

– Благодарю, ваше величество! От всего флота благодарю!! Черноморцы будут счастливы узнать, что вы столь высоко оценили их вклад в будущую победу России.

– Ну, до победы еще далеко, – многозначительно посмотрел на Эбергарда император. – Думаю, что война может продлиться еще год, а то и полтора…

«Размечтался! – Это, разумеется, Андрей проговорил мысленно. – Там что, еще и в Генеральном штабе не поняли, что война будет затяжной, или берегут от подобной информации нежные извилины самодержца всероссийского?..»

– И каковы ваши дальнейшие планы? – продолжил Николай.

– Ваше величество, задачи первого этапа войны выполнены, господство на море завоевано. Германо-турецкие силы теперь способны только на эпизодические вылазочные операции. Причем сопряженные с огромным риском для себя. Тем более что в ближайшее время флот пополнится несколькими большими эсминцами и новыми подводными лодками. Летом, я надеюсь, вступит в строй дредноут «Императрица Мария». «Бреслау» не посмеет выходить в Черное море, ибо мы просто заблокируем его возвращение в Босфор, а больше базироваться ему некуда. Основными задачами флота на ближайшую перспективу считаю поддержку приморского фланга нашей армии Юденича и жесткую блокаду поставок по морю для турецкой армии на Кавказе.

– А в дальнейшем? – пытливо посмотрел царь на адмирала.

– С постройкой специальных судов типа «Эльпидифор» – провести десантную операцию в Трапезунде…

– И только? О захвате Босфора не задумывались?

Вот оно! Любимая «цацка»… Сейчас нужно пройти по лезвию бритвы: и не «лишить мечты» (и, как следствие, не лишиться должности), и не поддержать авантюру. Безнадежную авантюру…

– Ваше величество, Черноморский флот, несомненно, выполнит любой приказ Ставки, но осуществление столь масштабной десантной операции вне компетенции моего штаба. Тем более что я, зная о положении на Юго-Западном фронте, даже не смел надеяться, что оттуда могут быть сняты наши корпуса для захвата Босфора.

– Но речь, разумеется, идет не о завтрашнем дне, адмирал, – довольно благожелательно махнул ресницами в сторону Эбергарда император. – Где-то через полгода, к осени…

– Ваше величество, повторюсь: Черноморский флот исполнит любые приказы Ставки. Однако, ваше величество, смею надеяться, что к осени мы с генералом Юденичем выбьем Турцию из войны и без столь затратной и кровавой операции, как десант в Босфор и Константинополь. При этом ни один полк Юго-Западного фронта не будет стронут со своих позиций. Я прекрасно понимаю, что судьба этой войны решается на суше… Но представьте: наши войска возьмут Эрзерум…

– Вы говорите об этом так, как будто это достаточно легкая задача…

– Ни в коем случае. Но я верю в военный талант Николая Николаевича Юденича. Он уже продемонстрировал его под Саракамышем и при дальнейших действиях. Кроме того, повторяю, мы поможем ему с моря – турки на Кавказе будут сидеть на голодном пайке. Ни топлива, ни провизии, ни боеприпасов, ни подкреплений они по морю не получат. А если еще и англичане высадят свои колониальные корпуса в Месопотамии, то мы зажмем османов с двух сторон. Они не могут не запросить сепаратного мира…

– Вы очень убедительны, Андрей Августович, но я не могу быть уверен, что все пойдет именно так, как вы предполагаете… – На лице императора была написана смесь сомнения и надежды.

– А я и не прошу верить мне безоглядно. Просто не торопиться с принятием решений… Ваше величество, Босфор – очень крепкий орешек, поверьте, мы можем потерять чуть ли не весь флот, огромное количество солдат без всякой гарантии успеха. Еще раз высказываю свое мнение: Турцию нужно задушить на Кавказе. И все предпосылки для этого имеются… Тогда она выйдет из войны на самых выгодных для нас условиях.

– Я вас понял, адмирал. Подумаю над вашими словами. Это все, что вы хотели мне сообщить?

– Нет, ваше величество. Прошу меня простить, но я получил из Ставки некое «пожелание» заменить некоторых адмиралов и офицеров на их должностях. В том числе моего начальника штаба и флаг-капитана… Я вполне доволен контр-адмиралом Плансоном и капитаном первого ранга Кетлинским. Если у Ставки есть претензии по действиям флота вообще или штаба флота в частности, то и за первое, и за второе отвечаю лично я…

– Не будьте столь эмоциональны, – улыбнулся император. – Это какое-то недоразумение. Я непременно побеседую об этом с Григоровичем, а вы можете быть совершенно спокойны: пока Черноморский флот воюет так, как воевал до этого, все кадровые вопросы полностью в вашей компетенции. И все планирование боевых операций. Можете не сомневаться в моей к вам благосклонности и, в особых случаях, разрешаю обращаться ко мне непосредственно.

– Покорно благодарю, ваше величество! – поклонился Андрей. – А могу я в таком случае обратиться к вам с личной просьбой?

– Буду рад ее исполнить, – с удивлением и уже легким пренебрежением посмотрел император в глаза адмиралу.

Наверняка царь подумал, что сейчас начнется выпрашивание… Непонятно чего, но именно «выпрашивание»…

– Ваше величество, – Эбергард реально был смущен, – я уже немолодой человек… Образ жизни моряка не способствует созданию семьи… В общем… Прошу разрешения на вступление в брак.

Андрей и сам понимал, что прозвучало все глупо и по-дурацки, но он все равно почувствовал облегчение, выдавив из себя эти слова, слова, которые так долго держал в себе, слова, которые уже давно «перебродили» внутри и рвались наружу, как углекислый газ из бутылки шампанского…

А царь, услышав столь странную просьбу, удивленно изогнул бровь, но посмотрел на адмирала вполне доброжелательно: давно было известно, что Николай считает семью вообще и брак в частности одними из главных основ человеческого существования.

– Неожиданно, Андрей Августович. Никак бы не подумал, что… – Император слегка замялся. – Хотя, несмотря на возраст, выглядите вы очень и очень неплохо. И кто ваша избранница? Надеюсь, никакого мезальянса?

– Благодарю за комплименты в мой адрес, ваше величество. А моя невеста женщина весьма достойная: потомственная дворянка, вдова, муж погиб в Порт-Артуре, ныне она работает сестрой милосердия в Севастопольском госпитале. Фролова Елизавета Сергеевна. Тридцать четыре года.

– А вам?

– Пятьдесят восемь… – Андрей про себя еще раз матюкнул «благодетелей», которые вселили его в столь возрастное тело.

– Ну что же. Не вижу препятствий… – начал было царь, но в дверь постучали.

Должно было произойти нечто весьма неординарное, если посмели помешать беседе императора с командующим флотом.

Глава 17. Наказать наглеца!

– Ваше императорское величество, – заскочил в салон флаг-капитан Кетлинский, – разрешите доложить обстановку командующему флотом?!

– Разумеется. Надеюсь, я не помешаю?

– Ни в коем случае, – посмел прервать монарха адмирал. – Докладывайте, Казимир Филиппович!

– Только что пришла телеграмма из Феодосии: «Бреслау» обстрелял город…

– Результаты?

– Предварительно: минимальные – несколько раненых.

– Понятно…

Андрей судорожно начал прокручивать события последних дней: «Бреслау» с эсминцами просочился в акваторию Черного моря. Свое присутствие нигде не обозначил. Хотя наверняка имел цель…

Во время Зонгулдагской операции попытался оттянуть на себя часть флота… Хотя не факт…

Пропал после этого на неделю – явно отдыхал и бункеровался в Трапезунде или Синопе.

Теперь решил…

– Ваше величество, – Андрей решил, что наглость – второе счастье. – Немцы специально решили устроить «салют» в честь вашего визита в Крым…

– Это я понял, Андрей Августович, – улыбнулся император. – Как отреагируете?

– Осмелюсь доложить, ваше императорское величество, – снова влез в диалог Кетлинский, – я уже отдал распоряжения «Кагулу», который дежурил около Ливадии, лечь на курс предполагаемого перехвата к Босфору. Туда же предлагаю…

– Туда же немедленно отправить «Память Меркурия», – перебил своего флаг-капитана Эбергард. – То есть не туда же, не к Ливадии, а на перехват того самого предполагаемого курса к Босфору. Первому и Четвертому дивизионам та же задача. Но каждый ищет самостоятельно. «Новикам», если обнаружат противника, постараться связать его боем до подхода крейсеров, а эсминцы Четвертого пусть только сидят на хвосте у «Бреслау» и наводят на него остальных. Все ясно?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Разрешите выполнять?

– Разумеется.

Кетлинский вышел, а Эбергард повернулся к императору:

– Ваше величество, прошу простить, но я должен отправиться на мостик. Желаете пройти со мной?

– Не хочу вас стеснять своим присутствием. Ступайте выполнять свой долг перед Россией, Андрей Августович. Я вернусь на берег. Провожать меня не надо. И да поможет вам Бог! Ступайте!

С мостика «Георгия Победоносца» было видно, что на назначенных в погоню кораблях спешно разводили пары.

– Какую готовность доложили с «Памяти Меркурия» и эсминцев? – немедленно спросил Кетлинского с юношеской проворностью взлетевший вверх по трапу адмирал.

– Остроградский обещал выйти в море через полчаса, дивизионы – через пятнадцать-двадцать минут. «Гневный» готов дать ход прямо сейчас.

– Пусть снимается с якоря. Остальные догонят. Дорога каждая минута. Только бы зацепиться за этих чертовых колбасников, а там, даст бог, не упустим…

Как только на эсминце разобрали сигнал со штабного «Георгия», корабль уже через несколько минут снялся с якоря и, набирая ход, двинулся в море. В столь быстром выходе не было особой заслуги экипажа и командира – Андрей с самого начала войны распорядился, чтобы один из четырех скороходов-«новиков» постоянно находился под парами на случай экстренной необходимости. Вот сейчас это и пригодилось.

Но, даже учитывая то, что «Гневный» имел некоторую фору по сравнению со своими собратьями по дивизиону, сработано было в высшей степени оперативно.

– Браво, Черкасов! – не удержался командующий. – Передайте, что я выражаю им особое удовольствие за быстрый выход.

Через пять минут в море проследовал «Дерзкий» кавторанга Молоса, а еще через пять – «Беспокойный» и «Пронзительный», которыми командовали Зарудный и Борсук. «Гончие» еще не набрали своих рекордных скоростей, но по тому, как они ускорялись, было достаточно ясно, что весьма скоро стрелки их лагов подойдут к тридцатиузловой отметке.

Через некоторое время вслед за «нефтяными» эсминцами порт покинули и «угольщики»: «Лейтенант Пущин», «Жаркий», «Жуткий», «Живой» и «Живучий». Скорость они имели значительно более скромную: двадцать четыре – двадцать пять узлов, но им ставилась соответствующая задача: обнаружить супостата (если повезет), прилипнуть к нему как банный лист и звать через эфир тех, кто способен дать бой германо-турецкому крейсеру.

Последним, как и ожидалось, выбрал якоря «Память Меркурия». Теперь все корабли, назначенные в погоню, вышли в открытое море. Гончие спущены… Оставалось только ждать…

– Ваше высокопревосходительство, – на мостик поднялся Шеен, – радио с «Кагула».

– Читайте.

– «Наблюдаю дым на траверзе Ливадии приблизительно в сорока милях от берега и пятнадцати от себя. Предположительный курс зюйд-вест. Полным ходом иду на сближение».

– Добро. Передайте это миноносцам и Остроградскому. Неизвестно, те ли это, кто нам нужен, но хоть какая-то зацепка… И на «Кагул»: докладывать обстановку каждые десять минут.

– Есть! – откозырял лейтенант и помчался в радиорубку.

Через полчаса всякие сомнения исчезли: русскому крейсеру никак не удавалось приблизиться к подозрительному дыму. Это значило только одно – обнаружен именно «Бреслау». Ни один другой большой корабль в Черном море не мог ходить с такой скоростью. Охота началась…

… – Как дела, Карл? – окликнул вахтенного офицера командир «Бреслау» – «Мидилли» Пауль Кеттнер, поднимаясь на мостик.

– Горизонт чист, господин фрегаттен-капитан, – немедленно отозвался вахтенный офицер лейтенант Денниц, – держим восемнадцать узлов, никаких происшествий не было.

– Хорошо. Будем надеяться, что все хорошо и закончится…

Однако, несмотря на эти слова, лицо командира явно выражало, что настроение у него отнюдь не является хорошим.

– Как оцениваешь прошедшую операцию, Карл?

– По-моему, все прошло прекрасно – как раз во время визита русского царя в Крым мы показали, что русские портовые города не могут чувствовать себя в безопасности, – недоуменно посмотрел молодой офицер на Кеттнера.

«Мальчишка, – подумал про себя фрегаттен-капитан. – Хотя ничего удивительного – двадцать три года, лишь бы повоевать… А то, что самый ценный корабль германо-турецкого флота подвергается нешуточному риску только ради того, чтобы пострелять по безоружному городу, по его мирному населению, в голову молодому лейтенанту не приходит…»

– С кормового мостика передают: на правом траверзе дым, – доложил сигнальщик.

Оба офицера немедленно метнулись на соответствующее крыло мостика. Вдали действительно можно было различить далекий дымок.

– Как думаешь, сколько до него?

– Миль двадцать, вероятно.

– Вряд ли. Пятнадцать, не более… Увеличить ход до двадцати двух узлов.

Приказ был немедленно передан в машину.

– Аларм? – Лейтенант ждал очередных распоряжений командира.

– Пока не требуется. Не на крыльях же они летят. А через два часа стемнеет. Так что в любом случае на дистанцию открытия огня им не выйти.

– Тогда, может, увеличить ход еще? Чтобы оторваться поскорее.

– Не стоит. Не стоит насиловать машины и машинистов ради пары не так уж и необходимых сейчас узлов[5]. Капризная штука эти механизмы, а нам сейчас только какой-нибудь аварии не хватало…

– Два силуэта прямо по курсу!.. Третий! – резануло криком сигнальщика.

Находящиеся на мостике дружно развернулись к носовым румбам. Офицеры вскинули к глазам бинокли.

– Дьявол! – ругнулся Дениц. – Почти нет дыма…

– Да, – отозвался Кеттнер. – Можно себя не обманывать – это большие русские миноносцы. На нефтяном топливе. Больше некому. Объявляйте тревогу!

Отсеки крейсера наполнились режущим барабанные перепонки звоном, палубы загудели от топота матросских ботинок – экипаж стал разбегаться по местам, предписанным боевым расписанием. Один за другим появлялись немецкие моряки возле орудий, дальномеров, элеваторов, машинных механизмов и так далее…

– Четвертый корабль! – неумолимо прозвучал голос сигнальщика на мостике.

– Поворот влево на двадцать градусов! – Фрегаттен-капитан делал попытку оттянуть момент боевого контакта с «новиками».

Встреча с одним или двумя русскими эсминцами не представляла для «Бреслау» серьезной опасности: крейсер обладал значительно более серьезным артиллерийским вооружением, чуть ли не впятеро превосходил каждый корабль Первого дивизиона по водоизмещению, а значит, имел большую боевую устойчивость и являлся более стабильной артиллерийской платформой. Борт прикрыт броневым поясом, что тоже немаловажно.

Но четверка… Суммарный бортовой залп этих больших миноносцев противника превосходил оный у «Бреслау» более чем вдвое, мишенями они являлись значительно меньшими и скоростными. К тому же вести нормальный огонь имелась возможность только по двоим из четверых, остальные будут стрелять по кораблю Кеттнера совершенно безо всяких помех… А еще и крейсер на хвосте…

Вражескому дивизиону совершенно необязательно топить противника – достаточно только сбить ход, зажечь пожары на палубе… И тогда не спасет даже ночь…

… – Горизонт чист! – в очередной раз отозвался сигнальщик на запрос командира. – Нагоняет «Дерзкий».

– Пропустим. – Это Черкасов сказал уже своему старшему офицеру.

Хоть догоняющий эсминец в этот раз и не нес брейд-вымпела командира дивизиона князя Трубецкого (слишком быстро пришлось сниматься с якоря, и капитан первого ранга не успел прибыть с берега), но «Дерзкий» уже пообвык ходить головным, так что не стоило нарушать привычный строй.

– Да уж, Василий Нилович, – продолжил старшой, – это вам не прошлая война – там нам постоянно удирать приходилось, а теперь сами супостатов гоняем…

– Ничего удивительного, Сергей Николаевич. Как говаривал Наполеон: «Бог всегда на стороне больших батальонов»[6]. Есть чем гонять – вот и гоняем. Только сначала найти этого «Бреслау» надо, тогда и нагоняемся.

Хотя, чего там скрывать, на душе у Черкасова было действительно радостно: вспомнился Порт-Артур, где он служил старшим артиллеристом на броненосце «Пересвет», вспомнилось, как постоянно торчали в порту, опасаясь встретить в море превосходящие силы японцев (а адмирал Того действительно имел подавляющее превосходство), вспомнил то единственное сражение с вражеским флотом, когда победа была так близка, но «золотой снаряд» вывел из строя русский флагманский броненосец и пришлось возвращаться в осажденный Артур, где «Пересвет» вместе остальными нашел себе временную могилу, а потом снова воскрес, но уже под японским флагом…

Сейчас все было по-иному. Теперь русский Черноморский флот безраздельно господствовал на море, и сегодня, если повезет, может, удастся вколотить очередной гвоздь в гроб врагов России…

– Дым на левом крамболе!

На других эсминцах это тоже заметили, и через минуту с «Дерзкого» просигналили к повороту. В том, что начинается атака на немецкий крейсер, никто на дивизионе почти не сомневался.

Русский отряд двигался на цель с запада, в лучах заходящего солнца, слепивших немецких сигнальщиков, дыма «новики» почти не давали, поэтому удалось сблизиться с крейсером до девяноста кабельтовых, прежде чем на нем заметили опасность и «Бреслау» стал отворачивать с прежнего курса.

– С «Дерзкого» сигналят: «Самый полный ход!»

– Разумно, – кивнул головой командир «Гневного». – Передайте в машину.

Действительно, больше не было никакой необходимости скрывать свое присутствие, и из труб эсминцев все сильнее и сильнее повалил дым, а стрелки на лагах стали приближаться к тридцатиузловой отметке. Стремительные «борзые» Черноморского флота легко вспарывали воду форштевнями, и не оставалось сомнений, что до темноты они настигнут того, за кем гонятся.

– Сколько до захода солнца? – обратился Черкасов к штурману.

– Час сорок, Василий Нилович.

– На дальномере!

– Семьдесят два кабельтова.

– Не успеваем, черт побери! Особенно, если немцы покажут нам корму…

– Пока идут прежним курсом, вероятно, с оста их поджимает «Кагул». В принципе уже сейчас можно попытаться добросить снаряд из баковой пушки до их борта, хотя вероятность попасть, конечно, на таком расстоянии ничтожна.

– Не будем зря расстреливать боезапас, Сергей Николаевич, – шансы добиться попадания нулевые. Подождем еще хотя бы с полчаса.

– Могли бы и поужинать в это время, – попытался пошутить старший артиллерист Политковский.

– А вот про ужин забудьте, Валериан Станиславович, – хмуро ответил старший офицер. – Во всяком случае, до Севастополя считайте, что кают-кампании на корабле нет.

– А в чем дело?

– Опрокинулась банка с медом. Вероятно, при резком изменении курса. Подогрелась грелками парового отопления… Запах пренеприятнейший. Да и мебель на этой смазке вальсирует по всему помещению, размазывая мед по палубе… Несколько часов отдраивать придется, а сейчас совсем не до этого. Так что придется удовлетвориться сухим пайком с чаем. И то, когда колбасники позволят…

– «Дерзкий» открыл огонь! – Крик сигнальщика слился с долетевшим звуком выстрела.

– Ну что же, начнем и мы, – посуровел Черкасов. – Господа, прошу разойтись по своим местам. Начинайте, Валериан Станиславович. И, пожалуй, накиньте с пяток кабельтовых относительно показаний дальномера.

– Есть!

Через полминуты промычал ревун, и носовое орудие эсминца рявкнуло выстрелом.

Офицеры на мостике вскинули к глазам бинокли.

– Все равно недолет.

Теоретически стодвухмиллиметровое орудие било более чем на восемьдесят кабельтовых, но на практике, да еще с постоянно «кивающего» носа корабля на таких дистанциях рассеивание снарядов было огромным, так что ни о какой прицельной стрельбе речи идти не могло, надеяться можно было только на удачу.

Сзади один за другим грохнули своими пушками «Беспокойный» и «Пронзительный». Тоже безрезультатно.

В дальнейшем эсминцы не торопились со стрельбой, открывая огонь строго по очереди, после падения снаряда своего собрата по дивизиону. Прошло четверть часа, но ни одного попадания так и не наблюдалось. А «Бреслау» открыл ответный огонь всем бортом. Тоже безуспешно, но всплески его снарядов, во-первых, действовали на нервы русских моряков, а во-вторых, несколько осложняли наводку.

– Давайте уже бить просто на максимальную дистанцию, – обратился Черкасов к артиллеристу. – Глядишь, хоть трубу или мачту зацепим. И дайте очередь из трех выстрелов, а там уже посмотрим на результаты.

Орудие дало три выстрела с интервалом в десять секунд.

– Есть, господа! Есть!!! – не сдержал своего ликования Черкасов, когда на третьей трубе крейсера блеснуло огнем разрыва. – Лейтенант! Еще серию!

Приказ был выполнен, баковая исправно послала еще три снаряда в сторону неприятеля, но на этот раз безрезультатно.

Ничего удивительного: на таких дистанциях ведется фактически стрельба по площадям, ни о каком прицельном огне из такой «скромной» пушки, как те, что имелись на эсминцах, речи быть не может. И снаряды не идеально одинаковы, и пороховые заряды в гильзах хоть чуть-чуть да отличаются по массе, корабль, а значит, и ствол орудия, пусть и немного, но валяет с борта на борт и пошатывает с носа на корму. При расстоянии до цели более чем в шесть с половиной миль это вызывает такое рассеивание… Не говоря уже о том, что бой ведется не на параллельных курсах, а на сходящихся под достаточно острым углом.

Но пушки дивизиона продолжали исправно стучать выстрелами вслед германскому крейсеру, и вскоре было замечено еще одно попадание в его корму.

Правда, и «Бреслау» отметился близким разрывом у борта «Гневного». В результате русский эскадренный миноносец получил несколько осколочных пробоин в борту и ранило матроса, стоявшего на подаче снарядов у носовой пушки.

Но это был единственный успех немецких комендоров – лучи заходящего солнца били в глаза, что никак не способствовало точности их стрельбы.

– Сколько до захода солнца? – снова спросил у штурмана Черкасов.

– Чуть больше часа.

– Зараза!.. Дальномер!

– Шестьдесят три с половиной кабельтова.

– Василий Нилович! – обратился к командиру Политковский. – С кормового плутонга передают, что скоро могут открыть огонь.

– Добро! Пусть начинают без команды, как только посчитают возможным… И вот еще: передайте в погреба баковой – пусть готовят зажигательные. Где-то через полчаса начнем стрелять ими. Кровь из носа нужно подпалить эту германскую лоханку до темноты, иначе потеряем и вряд ли ночью отыщем.

– Зажигательными можно стрелять не более чем на тридцать кабельтовых, – возразил артиллерист. – Вряд ли мы успеем за оставшееся время подобраться так близко.

– И тем не менее. Если вдруг повезет – потом локти себе изгрызем, что вовремя не подсуетились…

С кормы ударило выстрелами. Значит, еще две артустановки присоединились к обстрелу, не опасаясь зацепить снарядами конструкции собственного корабля или контузить оные дульными газами. Через минуту «Дерзкий» также заработал по цели всей своей артиллерией. Еще через три и «Беспокойный» последовал примеру впереди идущих собратьев по строю. Результаты не замедлили сказаться: сначала блеснуло огнем на борту «Бреслау», а потом наблюдался явный разрыв в районе кормовой надстройки. Но все это были лишь комариные укусы для крейсера – хода он не убавил и продолжал интенсивно огрызаться огнем.

Однако плотность огня русских миноносцев увеличилась в два с половиной раза, что не могло не сказаться на результатах: рвануло на первой трубе, затем в районе баковых орудий, под кормой…

– Молодец Нечипоренко! – азартно выкрикнул сигнальный кондуктор прямо под ухом командира «Гневного». – Так их! Бей в самую говядину!!

Черкасов только усмехнулся в усы и не стал одергивать азартного сверхсрочника. К тому же кавторанг и сам почти не сомневался, что граду попаданий в «Бреслау» дивизион обязан именно наводчику второго орудия его эсминца.

Если человека, представляющего одно целое с лошадью, можно назвать кентавром, то как назвать комендора, слившегося со своей пушкой? А Остап Нечипоренко являлся, казалось, именно таким существом. Из своей четырехдюймовки он лупил в цель так же точно, как сибирский охотник из ружья…

– Кажется, наш визави слегка сбавляет ход, – неуверенно произнес старший офицер «Гневного».

– Сплюньте, Сергей Николаевич! – Черкасов боялся поверить в удачу раньше времени.

– До крейсера пятьдесят восемь кабельтовых, – донеслось с дальномера в ответ на сомнения командира.

– «Беспокойный»!!!

Все, кто находился на мостике, немедленно оглянулись на следующий в строю корабль.

А тот, сильно паря, отворачивал в сторону с генерального курса. Можно было не сомневаться – перебит паропровод. Это и подтвердил через минуту сигнал с поврежденного эсминца. «Беспокойный» вывалился из погони, на его помощь рассчитывать уже не приходилось.

– Все-таки картонные у нас кораблики, господа, – с горечью произнес Черкасов, – одно попадание, и…

– Всегда приходится чем-то жертвовать, Василий Нилович, – отозвался старший офицер. – В том числе и за нашу рекордную скорость. Да и просто повезло колбасникам с попаданием.

– Да понимаю я, Сергей Николаевич. Бывает… Помните, сам Нахимов сказал: «Не каждая пуля в лоб…» И тут же был убит именно пулей в лоб…

– «Бреслау» отвечает из четырех орудий! – обратил внимание остальных офицеров Политковский.

В самом деле: в бинокли было несложно рассмотреть, что на борту вражеского крейсера при каждом залпе вспыхивает на один огонек меньше, чем раньше. То есть одно из бортовых орудий противника хотя бы временно вышло из строя.

Тем временем «Пронзительный» занял место покинувшего строй собрата и работал уже всей своей артиллерией.

То есть на четыре выстрела с германского корабля русские отвечали девятью, а если учесть, что артсистемы эсминцев более скорострельны, выпускают снаряды, которые хоть чуть-чуть и уступают немецким по калибру, но на полтора килограмма тяжелее и содержат больше взрывчатого вещества…

С постоянным уменьшением дистанции все больше увеличивался относительный ущерб, который наносился «Бреслау» по сравнению с преследователями. На баке «Дерзкого» полыхнуло взрывом, и его носовое орудие замолчало на несколько минут. Но в отместку Первый дивизион «наградил» противника пятью попаданиями. На крейсере разгорелся сильный пожар в корме, вышла из строя еще одна пушка стреляющего борта, пробило первую трубу, что сразу вызвало потерю еще полутора узлов хода.

– Клаус! На лаге только двадцать один узел, – почти кричал в машину Кеттнер. – Делай что хочешь, но прибавь оборотов!

– Я не бог, Пауль, – донесся в ответ усталый голос из утробы корабля. – Первая кочегарка задымлена так, что находиться в ней невозможно – уже пятерых кочегаров унесли в лазарет без сознания. Люди падают от усталости. Пришли два десятка матросов на подмену, тогда, может, еще узел выжмем…

– Где я тебе людей возьму? Снаряды подносить некому, пожары тушить… Отдохнем в могиле, дружище. И постарайся объяснить своим кочегарам, что сейчас она к нам очень близка. Не стоит торопиться на встречу с ней.

– Пауль, – на мостик поднялся старший офицер крейсера корветтен-капитан Кемпке, – в кают-кампании пожар. Сильный пожар. Тушить некому. Предварительно двадцать семь человек убито. Сорок раненых…

– Зачем ты все это мне говоришь? – огрызнулся Кеттнер. – Мы ведем бой, потери неизбежны. Что-то хорошее скажешь?..

– Русский крейсер открыл огонь! – прервал общение офицеров крик сигнальщика.

– Дьявольщина! – ругнулся командир. – Этого нам еще недоставало! Какая дистанция?

– Девяносто кабельтовых, – ответили с дальномера.

Два водяных столба от падения шестидюймовых снарядов выросли приблизительно в трехстах метрах от борта «Бреслау».

– Пока недолет, – прокомментировал Кемпке. – Но для пристрелочного залпа очень неплохо.

– До захода солнца сорок минут. Вполне может успеть зацепить нас парой своих снарядов.

– Знаешь, Пауль, когда я служил в африканских колониях, местные охотники говорили, что четыре гиены могут одолеть льва. Теперь я в этом убеждаюсь…

– Если принять твою аналогию, то сейчас на помощь гиенам спешит еще и буйвол…

В этот момент очередной снаряд с эсминцев разорвался на баке. Несколько осколков провизжали вокруг тех, кто находился на мостике.

– Думаю, что стоит перейти в боевую рубку.

– Согласен, нечего бравировать напрасно.

Пока спускались в рубку, были отмечены еще два попадания в крейсер – действенность огня с неумолимо приближающихся эсминцев становилась все более эффективной. Причем один из снарядов угодил во вторую трубу, здорово ее раздраконив. Ход «Бреслау» упал до девятнадцати узлов. Ко всему вдобавок, очередной залп носовой башни «Кагула» лег под самым бортом, засыпав палубу осколками.

– Открыть огонь левым бортом по крейсеру, – распорядился Кеттнер.

– Далеко, господин фрегаттен-капитан, – отозвался старший артиллерист. – До противника восемьдесят пять кабельтовых, он за пределами досягаемости нашего огня.

– Я знаю. Но бейте на пределе, хотя бы своими всплесками сбивайте ему наводку, сейчас не та ситуация, чтобы экономить снаряды.

Пять орудий левого борта послушно загрохотали выстрелами в сторону самого грозного из преследователей. Без данных с дальномеров, которые были задействованы в перестрелке с миноносцами, просто на пределе своей дальнобойности пушки «Бреслау» посылали сталь и взрывчатку навстречу приближающемуся врагу. Без надежды попасть в него только ради того, чтобы помешать попасть в себя…

– К черту! – опять чертыхнулся Кеттнер. – Поворот тридцать градусов влево. Привести русские миноносцы за корму. До темноты двадцать минут; или она успеет нас накрыть, или мы прокляты. Если повезет – успеем к утру добраться до Самсуна.

– Там же нет угля.

– Лучше без угля ржаветь в турецком порту, чем на дне моря…

… – До «Бреслау» тридцать кабельтовых! – прокричал сигнальщик «Гневного».

– Ну вот, не зря зажигательные готовили. Валериан Станиславович, прикажите подавать к носовой хлопушке именно их.

К германскому крейсеру, с дискретностью в десять секунд, понеслись снаряды, снаряженные термитной смесью. Они не давали осколков, не контузили врагов взрывной волной, но их начинка, смесь алюминиевого порошка с окисью железа, при попадании давала такой страшный жар, что воспламенялась не только древесина палубы или краска на металлических конструкциях – термит прожигал и стальную палубу. А провалившись сквозь нее, находил, как правило, предостаточно «пищи» для того, чтобы вскормить зарождающийся пожар.

Именно такой подарок упал на ют спасающегося бегством германского крейсера. Проплавив палубу, он свалился в офицерскую каюту, где воспламенил все, что имело органическое происхождение, но этим не ограничился и «спустился» еще на один этаж – в кладовку…

Еще одну «зажигалку» матросы пожарного дивизиона «Бреслау» просто сбили за борт мощной струей из бранспойта, и тот, полыхнув на прощание пламенем выделившегося в результате реакции раскаленного алюминия с водой водорода, исчез в волнах, но дым от пожара на корме здорово затруднил стрельбу паре ютовых орудий крейсера. А отбиваться от наседавших русских эсминцев могли на данный момент только они. То есть теперь уже не могли…

Хотя сбить «Дерзкий» с атакующего курса успели: немецкий снаряд взорвался под самой скулой головного корабля дивизиона, гидравлическим молотом выбило немалую пробоину в борту, и своим тридцатиузловым ходом эсминец просто насадил носовую переборку на страшный напор воды ударившей в нее. Пришлось срочно сбрасывать ход и отворачивать с курса. Преследовали немца уже только «Гневный» и «Пронзительный». Но и этого было достаточно. Хоть багровый диск солнца уже коснулся горизонта, грозные преследователи уже приблизились на пятнадцать кабельтовых, теперь они уже не потеряют в ночи свою жертву…

А оставшаяся боеспособной пара русских эсминцев склонилась вправо от прежнего курса: уже пора было готовить к бою их главное оружие – торпеды. А уж этого добра на черноморских «новиках» имелось больше, чем на любом корабле данного класса во всем мире: по пять двухтрубных аппаратов на каждом. И командующий флотом несколько месяцев натаскивал именно Первый дивизион на предмет залповой стрельбы самодвижущимися минами.

– Ай да «Кагул»! Ай да браво!! – не сдержал эмоций Черкасов, когда увидел два взрыва на преследуемом крейсере. Два взрыва, явно соответствующих более крупным, чем посылали во врага эсминцы, снарядов. – С такой дистанции и все-таки попал!

На «Бреслау» раскорежило вторую трубу и занялся еще один пожар.

Это был первый и последний в данном бою успех русского крейсера, в дальнейшем обошлись без него, но как же удачно, как вовремя достал германца «Кагул» своими попаданиями…

– До крейсера десять кабельтовых!

– Готовьте первый, второй и третий аппараты, Николай Алексеевич, – передал Черкасов своему минному офицеру.

Задействовать в атаке еще два, те, которые находились рядом со стреляющим кормовым плутонгом, командир «Гневного» пока не хотел. Ну и надо было оставить резерв на случай, если первый торпедный залп окажется безрезультатным.

Шесть торпедных труб стали разворачиваться на левый борт, торпедисты пока еще не приникли к прицелам, но изготовились сделать это по первой же команде. Дело было достаточно привычным: Первый дивизион посвятил много времени тренировкам залповой стрельбы торпедами. И результаты не замедлили воспоследовать – минеры черноморских «новиков» стали вполне уверенно попадать своими грозными снарядами по учебным целям.

Но сейчас цель никак не учебная – огрызающийся огнем вражеский крейсер… И если его снаряд попадет в готовый к стрельбе торпедный аппарат…

– Стрелять с четырех кабельтовых! – отдал приказ Черкасов.

– Так и собирались, Василий Нилович, – немедленно ответил старший минер.

На «Бреслау» маневр русских эсминцев не явился сюрпризом. Немецкие офицеры были достаточно грамотными специалистами, чтобы понять цели противника в финале сегодняшнего боя.

– Две оставшиеся гиены все-таки убьют льва, – мрачно произнес Кемпке.

– Не обманывай себя, Эдмунд, – отозвался Кеттнер. – Это они «львы». Русские. Напрасно наши адмиралы считали, что придется иметь дело с теми, кого японцы разгромили при Цусиме. И они уже это показали под Севастополем. Под Феодосией. В Одесском порту. У Новороссийска, в конце концов… Нам с тобой уже не выжить… Поэтому я не боюсь адресовать проклятья в адрес тех, кто послал нас в эту идиотскую авантюру.

– Лево руль! Лево!! – командир «Бреслау» увидел, как блеснули вспышки минных выстрелов на борту приблизившегося «Гневного».

Крейсер торопился развернуться кормой к залпу, но шесть торпед на тридцатиузловой скорости неумолимо пожирали разделяющее борта эсминца и крейсера пространство…

Одна прошла под кормой, вторая…

Третья угодила прямо под винты, и своим взрывом напрочь лишила крейсер возможности передвигаться.

Еще две прошли мимо, одна затонула на полдороге, но главное было сделано – «Бреслау» стреножен. Он продолжал еще огрызаться из пары действующих на правый борт пушек, но судьба последней надежды германо-турецкого флота на Черном море уже решилась. На рубеж атаки выходил «Пронзительный», и его торпедный залп поставил жирную точку в данном сражении: еще два взрыва окончательно доломали немца, крейсер стремительно завалился на правый борт. Победители стали спускать шлюпки, чтобы отнять у пучины жизни своих недавних врагов…

Солнце, ярко блеснув последней искрой на горизонте, утонуло в море. Эсминцы вонзили в волны бивни уцелевших в бою прожекторов, издали стал подсвечивать подходящий «Кагул», приблизился и залатавший пробоину в носу «Дерзкий». Русские моряки прикладывали все силы, чтобы вырвать из костлявых рук смерти тех, кого еще совсем недавно желали убить. И никакого противоречия в этом нет – сейчас перед ними были не вооруженные враги, а люди. Люди, жизни которых стремилась забрать равнодушная и холодная глубина Черного моря. Пусть они и старались еще несколько минут назад вычеркнуть тебя из списка живущих на этой планете, пусть им тогда удалось убить твоего друга… Пусть!..

Это война. На войне убивают врага. Вооруженного врага, а не беспомощно барахтающегося в воде человека. Который просто исполнял приказ, который ему дала Родина. Как и ты.

И военные моряки всего мира всегда спасали, спасают и, я надеюсь, будут спасать из воды своих поверженных в данном сражении коллег.

И да не оскотинятся они до такой степени, что этого делать не будут!

Хотя и бывали прецеденты в мировой истории… Особенно во время Второй мировой отличались бесчеловечным отношением к экипажам потопленных судов немецкие подводники, воспитанники гросс-адмирала Деница. Того самого Деница, которого сейчас за шкирку втаскивали из холодной воды в свою шлюпку матросы с «Пронзительного».

Всего на четыре русских корабля приняли двести семьдесят немцев и турок. Темнота помешала отнять у смерти больше. Командира «Бреслау» среди спасенных не оказалось.

Глава 18. Встреча победителей

– Ваше высокопревосходительство, Андрей Августович! – Ворвавшийся в салон Кетлинский не скрывал ликования. – Потопили!

– Поменьше эмоций, Казимир Филиппович! – слегка одернул своего флаг-капитана Эбергард. – «Бреслау» потоплен?

– Так точно! После двухчасового преследования Первым дивизионом потоплен торпедным залпом.

– Наши потери?

– «Беспокойный» идет на буксире – перебит паропровод. У остальных – несерьезно.

– Добро. Государю сообщили?

– Я сообщил дежурному генерал-адъютанту. Дальше пусть он решает, беспокоить его императорское величество или нет.

– Скорее всего, побеспокоит. Спать еще рано. Что крейсера и Третий дивизион?

– Возвращаются. «Кагул» тоже поучаствовал в перестрелке, остальные противника не видели.

– Хорошо. Спасибо за добрые вести. Когда корабли вернутся, тогда и узнаем подробности.

– Какие будут распоряжения?

– Да какие могут быть распоряжения? Нам остается только ждать. Единственно, о чем попрошу: спать пока не ложитесь. На всякий случай. Понимаю, что день был напряженный, но вы мне можете еще понадобиться.

– И не собирался, Андрей Августович, – улыбнулся каперанг. – А после таких новостей вряд ли и ночью усну.

– Ну, вот и славно. Можете идти.

Когда флаг-капитан вышел, Андрей затребовал себе кофе с ромом и приготовился коротать время до прихода эсминцев и крейсеров в составлении текстов общения с его, мать-перемать, императорским величеством.

Не получилось: задребезжал телефон, и дежурный матрос на коммутаторе бодрым голосом сообщил, что с адмиралом желает побеседовать как раз этот самый «мать-перемать». Отмазки уровня «заболел», «умер», «в туалет пошел» явно не проходили…

– Здравия желаю вашему императорскому величеству!

– Добрый вечер, Андрей Августович! – пробежал по проводам адмиралу в ухо благожелательный баритон. – Позвольте поздравить Черноморский флот со славной победой. И примите мою личную благодарность вам.

– Премного благодарен, ваше императорское величество, но я лично сегодня не выходил в море.

– Не скромничайте, победа ваших подчиненных – ваша победа. А завтра, после благодарственного молебна, я намерен вместе с вами посетить вернувшиеся с моря суда и поблагодарить героев-черноморцев.

– Это большая честь для всего флота, ваше величество, – дежурно поблагодарил командующий.

– Честь для меня и для Империи, что у нас есть такие сыны, – так же без души отозвался Николай. – Я еще не придумал, как наградить отличившихся, но не беспокойтесь: За Богом молитва, а за царем служба никогда не пропадут. Подумайте пока о том, какие возможности дает сегодняшний успех, как его можно использовать. Спокойной ночи!..

– Спокойной ночи, ваше императорское величество! – Эбергард прекрасно понимал, что трубка на противоположном конце провода уже повешена, но поскольку имелся хоть ничтожнейший шанс того, что государь ждет ответа, не следовало дополнительно зарабатывать у него «отрицательные очки» – их и при завтрашнем общении ожидалось немало…

К гадалке не ходи – начнет обсуждать возможности взятия «Царьграда». Это у него бзик. Да и не только у него, среди императорской фамилии – семейная мания…

Нет, конечно, гарантированный контроль за Босфором и Дарданеллами стал бы «вторыми легкими» российской экономики, снял бы огромное количество проблем на случай любой войны, ведомой Россией…

Но сейчас…

Сейчас на фронтах снарядный голод. Пусть за предыдущую кампанию выпалили «всего» около трети довоенных запасов, но основная часть оставшегося находится в снарядных парках в разобранном, небоеспособном состоянии, и для приведения всей этой груды металла и взрывчатки в состояние боеготовности требуются месяцы. Причем не два и не три – от полугода.

Инженерные части и ополченцы вооружаются доисторическими винтовками Бердана, с патронами тоже напряженка, ничтожное количество пулеметов…

И при всем этом у командования бзик по поводу захвата «географических объектов», а не уничтожения живой силы противника. И все это очень скоро аукнется. Сотнями тысяч жизней наших солдат, ошеломляющими ударами противника и прорывами вглубь нашей обороны…

И ничего не сделать! Кто будет слушать прогнозы моряка на сухопутье?

Андрей слегка засомневался: а может, еще не поздно разыграть из себя блаженного, которого направляют высшие силы?

Несерьезно. Чтобы занять место Гришки Распутина, нет ни времени, ни соответствующего таланта. Ни желания.

Да и предсказание, например, горлицкого прорыва вызовет, скорее, только пристальный интерес контрразведки и дополнительную неприязнь руководства Ставки по поводу «больно умного» выскочки.

Упор нужно делать на Кавказскую армию, на Юденича. И в первую очередь выделить в Батум отдельный отряд для поддержки приморского фланга его войск. Чтобы турки даже приблизиться к побережью боялись.

Ведь обстрел с моря – это всегда истинный ужас для сухопутных сил, находящихся в зоне обстрела. Скорострельные корабельные орудия, для обеспечения стрельбы которых используются электричество и прочие технические усовершенствования, имеют возможность поддерживать такой бешеный темп стрельбы, что «беглый» кажется на берегу даже не «ураганным» – это какой-то сумасшедший смерч, смертельный вихрь, гуляющий по позициям.

Трех-шестидюймовые орудия способны давать более десяти выстрелов в минуту на ствол, поэтому если броненосец или крейсер начнет обрабатывать определенный квадрат, то очень скоро какое-нибудь поле становится совершенно изрытым и покрытым сплошными глубокими ямами. Если же поток снарядов обрушивается на лес, то он превращается в филиал ада на Земле: рвутся снаряды, трещат падающие деревья, свистят летящие осколки и камни – все это сливается в один дикий протяжный вой и порождает безумный ужас.

Обстрелы с моря зачастую наводят на противника такую панику, что, бросив все, он разбегается в стороны, как стайка рыбьей мелочи, в которую ворвался прожорливый хищник.

И теперь, когда на Черном море завоевано окончательное господство и опасаться практически нечего, вполне можно было выделить для помощи воюющей на Кавказе армии достаточно солидные силы.

Андрей решил ввести в состав батумского отряда «Три святителя», «Ростислав», «Синоп», канонерские лодки и Пятый дивизион эсминцев. Для контроля Анатолийского побережья и прочих операций оставшихся сил вполне хватало. Если же командование все-таки настоит на штурме Босфора, то времени для объединения сил будет предостаточно.

До возвращения кораблей с моря спать адмирал не ложился. А потом и вовсе стало не до того – в половине третьего на рейд вошел «Кагул», а вслед за ним, на протяжении получаса, и весь Первый дивизион.

Эбергард отправился сразу к «Беспокойному» – самому пострадавшему из участвовавших в бою.

– Благодарю, Александр Викторович, – протянул Андрей руку командиру эсминца по завершении доклада. – Спасибо вам, вашим офицерам и матросам. Не ваша вина, что случайный снаряд фатально повредил именно ваш корабль.

– Благодарю за понимание, ваше высокопревосходительство, – поклонился Зарудный. – Но мой механик обещает, что через два-три дня «Беспокойный» снова вернется в строй. Тогда и реабилитируем себя полностью.

– Не стоит торопиться. На ближайшее время противника у нас на Черном море просто нет.

«Кроме того, который завтра начнет шастать по вернувшимся из боя кораблям и к визиту которого придется «драить медяшку», – зло подумал про себя Эбергард…

– Подходит катер с «Петра Великого»! – прервал мысли адмирала вахтенный.

– Раненых на палубу! – немедленно отреагировал командир эсминца.

– Сколько отправите, Александр Викторович? Я помню, что вы говорили о семерых…

– А всех, Андрей Августович. Хоть у троих всего лишь скользящие раны «по мясу», но пусть уж наши мудрые эскулапы сами посмотрят – нужно «штопать» или можно обойтись просто перевязками. Отправят обратно – ну и слава богу, но моя совесть будет чиста.

– Полностью поддерживаю вашу позицию. Экипаж нужно беречь елико возможно. Матросы «Беспокойного» пострадали в бою за Отечество, и теперь оно должно позаботиться о своих сынах.

Зарудный удивленно взглянул на адмирала, и Андрей понял, что перегнул палку с пафосом своего «изречения»…

– Я хотел бы поговорить с ранеными, – постарался выйти из не совсем удобной ситуации командующий флотом.

– Прошу!

Катер с плавучего госпиталя находился еще в паре десятков метров, когда Эбергард подошел к носилкам и группе матросов, уставное обмундирование которых дополнялось окровавленными бинтами.

На носилках лежали трое: один находился без сознания, и было совершенно понятно – не жилец. Лицо пострадавшего представляло сплошной волдырь, явно парень оказался на пути вырвавшегося из перебитой магистрали пара. Не у самого места разрыва трубы, конечно, – перегретый пар под давлением более чем десять атмосфер убил бы матроса мгновенно, но и того, что случилось, оказалось достаточно для получения смертельных ожогов.

Еще один получил осколок в живот, и теперь все было в руках хирургов плавучего госпиталя. И тоже шансы невелики – даже если удастся операция, отсутствие антибиотиков и прочих сульфаниламидов, с большой степенью вероятности, может привести к печальному исходу.

Третьему осколок раздробил колено. Скорее всего выживет, но почти наверняка станет калекой – если ногу и оставят, то все равно… Даже для начала двадцать первого века восстановить подвижность конечности было бы проблемно…

– Как зовут?

– Минер Степан Останевич, ваше высокопревосходительство! – Матрос даже попытался приподняться.

– Лежи, лежи, – успокоил Андрей раненого. – Это я перед тобой навытяжку стоять должен. Выздоравливай поскорее, братец. И мы вместе еще набьем морду и туркам, и германцам. Помогай тебе Господь!

– Обязательно набьем, ваше высокопревосходительство! – Лицо матроса слегка посветлело, и он на несколько секунд даже забыл об адской боли, хоть и несколько приглушенной морфием.

– Александр Викторович, – обернулся адмирал к Зарудному. – Когда будете делать представления к «Георгиям», этого – непременно. Я не знаю, что за подвиг он совершил или не совершил, но с крестом он и на одной ноге какую-никакую должность-работу получит.

Тем более – минер. Значит, парень грамотный, не только арифметикой владеет. А Георгиевского кавалера, да еще и неглупого мужика, себе в качестве служащего многие из представителей «малого и среднего бизнеса» заполучить захотят…

Удачи тебе, Степан Останевич!..

Еще четверо матросов, с ранениями не столь серьезной тяжести, уныло переступали с ноги на ногу по соседству. И, можно спорить, молились про себя Господу, чтобы он избавил их от общения с адмиралом. Страх перед орлами на погонах почти у любого матроса практически в крови.

Но катер с «Петра Великого» еще только готовился подать концы на борт, так что времени у Эбергарда хватало.

– Здорово, братцы! Спасибо за службу геройскую! И от меня спасибо, и от государя нашего, и от Отечества!

– Рады стараться, ваше высокопревосходительство! – попытались стройно выдохнуть раненые. Получилось не очень «стройно».

– Да перестаньте, ребята! Даже обижаете меня, старика. А то я не вижу, что вы в бою за Россию пострадали и приветствовать аж целого адмирала по уставу не можете. Это я вам обязан в ноги поклониться за то, что вашими стараниями у Империи теперь нет противника на Черном море. На нашем море! И мы выметем с него всех врагов России поганой метлой! Сегодня вы уничтожили последнюю надежду турок и германцев здесь. Честь вам и слава! И раны ваши случились не напрасными. Спасибо, братцы! – Андрей не посчитал для себя унизительным поклониться раненым. Ну не до земли (палубы), конечно… Но для матросов и этого выражения благодарности хватило.

Адмиральский катер отвалил от борта «Беспокойного» практически одновременно с госпитальным. На остальных эсминцах дела с убитыми-ранеными обстояли похуже. Это и понятно – «Гневный», «Дерзкий» и «Пронзительный» преследовали «Бреслау» значительно дольше, чем получивший повреждения в машине корабль Зарудного.

Особенно пострадали в этом плане «Гневный» и «Пронзительный», которые выходили на дистанцию торпедного выстрела.

Хоть по ним работали на этом расстоянии всего две пушки обреченного германского крейсера, но с четырех кабельтовых и они натворили дел.

Катер доставил адмирала к уцелевшему трапу «Пронзительного». Весь левый борт в надводной части был иссечен осколками, крупных пробоин глаз отметил две, сквозную – возле якорных клюзов и в борту под кормовым торпедным аппаратом почти на уровне палубы.

Встретивший у трапа командир с забинтованной кистью руки поразил бледностью и отсутствием фуражки. Верхняя палуба и надстройки носили следы приборки учиненного неприятельским огнем погрома. Рваным металлом встречала средняя надстройка, на которой сохранилась только одна шлюпка. Грот-мачту срезало у самого основания, кормовая пушка задрала свой ствол неестественно высоко, стены надстройки носили следы пожара. Палуба у кормового торпедного аппарата оказалась деформированной, из-за чего аппарат так и остался развернутым на борт.

– Вам к доктору необходимо, Виктор Николаевич…

– Как только раненых заберут, ваше высокопревосходительство!

– Много?

– Преизрядно. На верхней палубе, – Борсук задумался на несколько мгновений, – почти все. Кто не погиб. Весьма жарко было, осмелюсь вам доложить, ваше высокопревосходительство. Убыль в личном составе основательная. Погиб артиллерийский офицер, заменивший вышедшего из строя дальномерщика. Нижние чины: радиотелеграфист, наводчики первого и второго орудий, подносчики второго орудия, кок. Вышли из строя совершенно первое орудие и пятый минный аппарат. Третье орудие исправно, но ввиду деформации основания из него невозможно вести огонь по целям ближе четырех миль. Разрушены радиорубка и камбуз, часть офицерских кают, моя в их числе. Разбиты корабельные плавсредства, кроме одной четверки. Список мелких повреждений составляется. По механической части корабль неисправностей не имеет.

В общей сложности на трех эсминцах было убито двадцать восемь человек, из них пятеро офицеров. И тридцать один получили ранения различной степени тяжести. Из командиров пострадал только Борсук, ему оторвало осколком два пальца на левой руке.

Когда Андрей узнал об этом, ему вспомнился адмирал Ямомото, который получил аналогичную травму в Цусимском сражении и потом пользовался двадцатипроцентной скидкой на маникюр…

Эбергард уже трижды проклял свои понты и приказ разбудить себя к подъему флага, в результате после адского нервного напряжения прошедших вечера и ночи удалось урвать всего три часа сна. Кто, спрашивается, мешал отдохнуть хотя бы до десяти утра? Кто бы осудил?

А теперь, во время благодарственного молебна «Об одолении супостата», глаза проявляли совершенно однозначную тенденцию к «задраиванию», зевоту удавалось сдерживать с огромным трудом, и вообще спать хотелось зверски. (Более подошел бы термин «дьявольски», но не в храме же Божьем…)

Государь был, разумеется, свеж и бодр, и с благоговением слушал протоиерея Адмиралтейского собора. Свита его императорского величества тоже внимала с максимальным благочестием. Морской министр Григорович чинно сопел в свою роскошную бороду, контр-адмирал Нилов, несмотря на достаточно явно доносившееся от него амбре от вчерашнего употребления горячительного, также выглядел вполне пристойно и даже набожно. Да и остальные члены походного штаба Николая Александровича чувствовали себя весьма комфортно, что и показывали всем своим видом.

А вот искоса поглядывая на своих офицеров, Андрей совершенно явственно наблюдал у них с трудом скрываемую жуткую усталость и так же тщательно маскируемое желание поскорее выбраться из храма и добраться до койки. Хоть и матросской…

А ведь день молебном не заканчивался, государь непременно захочет лично побывать на кораблях, участвовавших во вчерашнем бою. Что и осуществит. И придется таскаться с ним, хотя имеется еще чертова уйма неотложных дел на эскадре.

И с Лизой сегодня увидеться не удастся… Богослужение в присутствии самого царя все-таки – абы кого не пустят. Ни в храм, ни в окрестности.

Понятно, что нынешнюю «службу безопасности» сделали бы на раз террористы конца двадцатого – начала двадцать первого века. И уничтожили бы как самого императора, так и штаб Черноморского флота, что доставил столь значительное количество неприятностей «просвещенному германскому миру».

Уж «сочинить» и внедрить в толпу какого-нибудь «шахида» с несколькими килограммами взрывчатки на пузе при мастерстве работы германской разведки особых проблем не представляло бы…

Или из винтовки снять с ближайшей крыши, что монарха, что командующего флотом – тоже не вопрос для приличного стрелка. (Память подсказала Андрею, что нечто подобное уже случалось где-то в Мексике, но всемирный терроризм пока еще не взял этот метод на вооружение. Пока пытались бороться с неугодным «начальством» самопальными бомбами и стрельбой в упор из револьверов.)

Молебен, наконец, закончился, и присутствовавшие стали выходить из собора.

Император не преминул, под магниевыми вспышками фотографов и стрекотанье камер пары кинооператоров, немедленно подойти к командующему флотом и пожать тому руку:

– Приношу благодарность от всей России и от себя лично за столь блестящую победу, адмирал!

– Премного благодарен, ваше императорское величество! – поклонился в ответ Эбергард. – Можете не сомневаться, и я, и весь Черноморский флот выполним свой долг перед вами и Отечеством со всем возможным рвением.

Андрею было достаточно противно выговаривать эти пустые и бессмысленные слова, но протокол требовал именно чего-то подобного.

– Я хочу побывать на кораблях, побывавших во вчерашнем бою. Понимаю, что вы чрезвычайно утомлены событиями прошедших вечера и ночи, но, если вас не затруднит сопроводить меня…

– Полностью к услугам вашего величества, – поспешил заверить самодержца адмирал.

Хотя про себя, в очередной раз, матернул «надежду и опору империи»: вот какого хрена ты сегодня мундир капитана первого ранга нацепил? В церкви постоять?

Понятно, что собрался почтить визитами вернувшиеся из боя корабли. Так чего спрашивать: «Не составите ли компанию?..»

Нет, блин! Типа отвечу: «Уж больно спать хочется… Извините, ваше императорское величество, но я бы в койку… А вы уж тут без меня флот проинспектируйте…»

– Тогда на рейд? – Император подарил лучезарную улыбку адмиралу.

– Авто ждут, ваше величество. А у Графской пристани уже наготове катера.

– Благодарю вас, Андрей Августович, за распорядительность! Едемте!

Никаких накладок по дороге не случилось – автомобили перед данной короткой поездкой были проверены даже более тщательно, чем космический корабль, стартующий на земную орбиту во времена Киселева.

Катер под императорским штандартом отвалил от Графской, даже не дожидаясь адмиральского. Никакой обиды по этому поводу у Андрея не зародилось. Он вообще бы предпочел избежать какого-либо общения с государем именно сегодня. Хоть сказать и было чего, но нужно для начала привести организм в «общабельное» состояние…

Но ведет себя монарх все-таки по-хамски: катер под желто-черным штандартом направился к «Дерзкому». Нет, император, конечно, везде ХОЗЯИН, но ведь можно было бы посоветоваться с «хозяином пространства»…

Однако то ли Григорович, то ли Нилов, или еще кто из флотских, находящихся на катере вместе с Николаем Александровичем, вероятно, дали понять самодержцу, что командующий флотом должен принять его на борту, а не вскарабкаться на корабль после высочайшего восхождения на оный самодержца всероссийского.

Императорский катер вдруг заложил вираж влево и явно собирался пристроиться в кильватер катера под флагом Эбергарда.

Андрей понял и принял любезность императора. Приказав быстро пришвартоваться к «Дерзкому», адмирал взлетел на его борт по трапу, отдал честь флагу эсминца и пожал руку командиру корабля.

– Ну, как у вас? Готовы?

– Вроде да, ваше высокопревосходительство. – Голос Молоса слегка подрагивал. – Что могли – сделали, но времени мало…

– Ладно, что есть – то есть. Только ночью из боя вернулись все-таки. Не вибрируйте раньше времени, надеюсь, что и сам государь, и министр со свитой поймут…

– Катер подходит, – меланхолично бросил кавторанг.

– Ну и ладно. Бог не выдаст, император не съест. – Адмирал попытался внести толику юмора в предстоящее мероприятие, но удивленно приподнятые брови командира «Дерзкого» показали, что шутка не удалась.

Вообще-то да: засинонимить монарха со свиньей из поговорки весьма рискованная попытка юморить с человеком, «на государевой службе состоящим»…

Катер ошвартовался, и государь Великой, Малой, Белой, Червонной и прочих «русей» поднялся на борт. Вместе с еще двенадцатью «паразитами», увешенными эполетами и аксельбантами, которые вот уже который месяц из Ставки мешали России воевать…

Торжественно поздоровавшись с командующим флотом и командиром корабля, император, сопровождаемый свитой, чинно проследовал вдоль строя матросов и офицеров эсминца.

Экипаж корабля во время этого процесса не просто «ел глазами», как предписывалось уставом, – просто пожирал своими органами зрения шествовавшего мимо них монарха. Казалось, что до конца строя дойдет только скелет императора в мундире…

Флот продолжал любить царя. И царь это чувствовал. И не преминул закрепить данное чувство в своих далеко не самых последних верноподданных:

– Спасибо, братцы! Низкий вам поклон от всей России за сегодняшний бой!! – Николай не погнушался действительно отвесить поклон перед строем матросов. В пояс. До палубы рукой дотронулся…

– Благодаря вам у России теперь нет противника на Черном море! Пусть дрожит Турция, пусть содрогается Германия…

Ну и так далее в том же духе…

А Андрей уже начинал жалеть о том, что «Бреслау» на дне. Нет, конечно, теперь самый занюханный дивизион миноносцев способен закошмарить любое корыто под турецким флагом, что сунется в Черное море. И этого вполне достаточно, чтобы где-то на протяжении полугода поставить Османскую империю на колени и заставить выйти из войны. А значит, и не допустить вступления в идущую мировую бойню Болгарии, что тоже кардинально скажется в положении на фронтах. Потерпеть… Не соваться в Босфор, где можно огрести так же, как и англичане с французами в Дарданеллах в реальной истории… Там турки с берега раздолбали союзный флот, многократно превосходивший по силам нынешний Черноморский, в пух и прах. Спрашивается: какого черта нужно превращать огромным трудом достигнутые победы в весьма вероятное поражение? И в победу Турции. Которая после этого заключать мир торопиться не будет…

А Николай Александрович уже закончил свою речь и пошел чуть ли не панибратствовать с матросами – вытащил из строя явного запасника и начал общаться с ним «за жизнь». На публику, конечно. Чисто пиар-акция…

– Как зовут?

– Гальванер Михаил Гуляев, ваше императорское величество, – испуганно выдохнул оторванный от строя матрос. – Призван из запаса в сентябре прошлого года.

– Семья есть?

Ну, и так далее: «задушевная беседа императора с простым матросом»…

С вопросами о семье, детях и прочем, касающемся крестьянского быта.

Что характерно – все то же самое повторилось и на «Гневном», и на «Беспокойном», и на «Пронзительном».

Особо умилил Андрея очередной поясной поклон правителя Всея Руси матросам последнего эсминца – ночью им командующий флотом кланялся, днем – сам император. Этак скоро нижние чины начнут считать поклон от адмирала и выше аналогом отдания чести, а штаб– и обер-офицеры таки просто перед ними на колени будут обязаны падать после успешного боя…

Закончилось «мероприятие» на «Кагуле». Все повторилось, но пришло еще и время обеда.

И государь пожелал разделить его с командой крейсера.

Слегка охреневший Остроградский распорядился подать пробу.

Понятно, что в тарелку постарались начерпать побольше мясца со дна котла, что поснимали с поверхности того же котла побольше жирка…

Николай Александрович погрузил ложку в миску, слегка перемешал, зачерпнул варево и, отправив в рот, принялся жевать. Кагульский кок с напряжением и потенциальным ужасом смотрел на монарха…

– Борщ хорош, братец, – наконец произнес самодержец. – Но вот только лаврового листа жалеешь. Не чувствую. Но к раздаче обед одобряю.

«Ах, ты ж, мать твою, Марию Федоровну, чтобы жить ей долго и счастливо… – Это Андрей озвучить, конечно, не посмел. – Миллионы солдат в окопах чечевичной похлебке рады, а он тут, понимаешь, жопу морщит: «Лаврового листа в борще не чувствую…»

Захотелось, чтобы кок ответил фразой из старого анекдота: «Да клал я им раньше этого лаврового листу, ваше величество, – все равно ведь не едят, в тарелках оставляют…»

Но ошалевший от ужаса корабельный кулинар только испуганно лепетал:

– Прощения просим… Обещаю: в будущем не пожалею…

Не хватало только: «Не вели казнить, царь-батюшка!..»

Но «царь-батюшка» в ответ улыбнулся и покровительственно похлопал кагульского кока по плечу:

– Не тушуйся, братец, у любого ошибки по службе случаются. А обед ты добрый приготовил. Держи червонец, – и император, выудив из кармана золотой империал, вложил его в руку полуживого судового повара.

Учитывая, что простой матрос получал от казны два рубля в месяц (а в мирное время – рубль с ничтожным «хвостиком»), то подарок был действительно «царским».

И, главное, на глазах у почти всего экипажа крейсера.

Большая глупость. Все земные поклоны, что сегодня отбил император перед «матросней», пропали даром. Теперь весь флот узнает, что бывшим в бою, раненым в нем государь не отжалел ни копейки, а корабельному коку пожаловал целый червонец перед строем. За простое исполнение своих должностных обязанностей.

Облажались императорские «пиарщики» по полной.

Андрей подумал о том, как исправлять монаршую глупость ему.

Придется найти финансовые резервы и реально, рублем отблагодарить матросов, участвовавших в бою. И не только матросов, кстати – офицеры тоже своими жизнями рисковали.

Стоит подсказать императору идею о материальной благодарности воюющим россиянам за их ратные подвиги.

Даже в совершенно «бессеребряном» в этом плане СССР полагались немалые денежные премии за каждый уничтоженный вражеский объект. За самолет, за танк, за транспортное судно, за миноносец, подводную лодку… Больше всего – за линкор. Но последняя позиция осталась невостребованной – линкоров у Германии тогда было немного, и достались они на зуб союзникам…

Но «здесь» – не «там». Здесь наши моряки-черноморцы уничтожили оба самых современных корабля вражеского флота. Так что «вынь да положь», ваше императорское величество, хоть какое-нибудь материальное выражение своей благодарности…

Отобедать на крейсере государь вежливо отказался, сославшись на неотложные дела. Даже позволил себе пошутить: «Матросикам больше достанется».

Катера под императорским штандартом и флагом командующего отвалили от борта «Кагула» и направились в сторону штабного «Георгия Победоносца».

Ветерок, гулявший по рейду, давно уже сбил с Андрея остатки сонливости, но чувство адской усталости так и не оставляло адмирала. Совершенно явственно ощущалось, что как только измученное напряжением последних суток сознание поймет, что нет особой необходимости находиться в состоянии сверхнагрузок, последует конкретный «отрубон». Часов этак на десять. Это как минимум. А скорее всего просто до следующего утра…

Глава 19. Планы, планы, планы…

На этот раз беседа о планировании дальнейших действий Черноморского флота происходила не с глазу на глаз с царем, а в присутствии морского министра. Причем не столько «в присутствии», сколько под его руководством.

– Андрей Августович, – начал это «совещание в узком кругу» Григорович, – союзники, по нашей просьбе, скоро начнут операцию в Дарданеллах. Как только Ройял Нэви соберут свой старый хлам в виде броненосцев к проливу с всевозможных дальних станций, – начнут. Силы ожидаются весьма внушительные – около двух десятков только линейных кораблей. Причем возглавит эту армаду новейший сверхдредноут англичан «Куин Элизабет». Наша и в основном ваша задача – одновременно или почти одновременно атаковать Босфор. Это заставит турок разбросать свои силы, и у нас появляются прекрасные перспективы захватить не только сам Босфор, но и Константинополь.

– Что скажете? – император вопросительно посмотрел на командующего флотом.

– Пока мне сказать нечего, ваше величество. Я должен знать сроки и, главное, силы, которыми располагаю для данной операции. Одним флотом Босфора не взять…

– Англичане как раз собираются взять Дарданеллы практически только силами флота, – встрял Григорович.

– Если так, Иван Константинович, то они, несомненно, потерпят поражение. Вспомните Порт-Артур. Без блокады с суши крепость могла бы держаться бесконечно долго, разве не так?

– Вам-то мы такого не предлагаем, – парировал Григорович. – Черноморскому флоту как раз и надлежит обеспечить то, что смогли сделать японцы, высадившие десанты в Бицзыво. Причем подвергаясь значительно большей опасности – артурская эскадра была тогда значительно боеспособней, чем турецкий флот в данный момент. Не так ли?

А ведь срезал так срезал…

– Несомненно. Но что требуется от меня, от флота? Подавить несколько имеющихся у противника на черноморском побережье батарей? – Извольте, сделаем. С огромным расходом снарядов, конечно… Обеспечить проводку к турецким берегам транспортов с войсками? – Обеспечим. С минимальным риском. Расчистить коридоры в минных заграждениях? – Расчистим…

– Вы очень эмоциональны, Андрей Августович, – встрял в беседу адмиралов царь. – У вас самого есть конкретные предложения по дальнейшему ведению войны здесь, на Черном море?

– Есть, ваше величество.

– Мы вас слушаем.

Ну что, ныряем в омут с головой…

– Ваше величество, Иван Константинович, – Андрей встал и обозначил поклоны императору и министру. – Я прекрасно понимаю, что для России жизненно важен контроль над проливами как вообще, так и в данной войне. Но необходимо учитывать и сложившуюся ситуацию – на фронтах огромное напряжение. Напряжение, готовое вот-вот взорваться. В такой момент снимать с Юго-Западного фронта или отводить из резервов, для него предназначенных, целый корпус (а меньшими силами десантироваться на турецкое побережье нет никакого смысла) весьма и весьма опасно. Кроме того, захват Босфора, пусть даже вместе с Константинополем, решит проблему проливов лишь частично, закрыв дверь для чужих флотов, но не открывая дорогу для своего. Чтобы обеспечить себе действительно прочный выход из Черного моря, России необходимо захватить контроль и над Дарданеллами, и над западным побережьем Малоазиатского побережья хотя бы с теми островами, что пока остаются под контролем Турции. Я считаю эту задачу решаемой, но она потребует проведения операции стратегического масштаба, далеко выходящей за пределы моей компетенции, и флот там будет играть не самую главную роль. В первой фазе десантной операции потребуется высаживать войска на неподготовленный берег, и я не уверен, что простые пехотные части справятся с этой задачей без предварительных учений, а нынешняя численность Гвардейского экипажа явно недостаточна. По моему мнению, для гарантии успеха первой фазы операции необходимо сформировать полноценную дивизию морской пехоты.

Николай и Григорович смотрели на Эбергарда с практически одинаковыми выражениями лиц, а именно – с весьма скептическими выражениями. Но пока не перебивали.

– И еще… Я очень опасаюсь неудачи, ваше величество. Даже не самой неудачи как таковой – просто она, эта самая неудача, может привести кого-нибудь к решению, которое пока еще не принято…

– Например?.. – не выдержал государь.

– Например, царь Фердинанд все-таки решит выступить на стороне Германии в этой войне.

– Болгария? – презрительно скривился Николай Александрович.

Император подержал паузу, и Эдергард попытался ею воспользоваться:

– Да, Болгария, ваше императорское величество! Не буду касаться сухопутного фронта, хотя эта страна способна выставить до полумиллиона бойцов. Отменнейших бойцов. Лучших на Балканах. И они это доказали в последней войне, когда сражались с пятью, – Андрей с трудом сдержался от перехода на крик, – государствами[7]. И нам не стоит пренебрежительно относиться к их полкам. Гораздо больше меня беспокоит то, что Варна и еще пара портов Болгарии – прекрасные места базирования для германских подводных лодок, которые немцы немедленно направят сюда, на Черное море. И наше безоговорочное господство в этих водах будет утрачено.

– Вы боитесь этих «нырялок», Андрей Августович? – Григорович посмотрел на командующего Черноморским флотом слегка иронически.

– Нет, я не боюсь субмарин, в умеренном количестве, конечно, но их наличие значительно осложнит действие флота и все морские перевозки. Ведь доставить к берегам Турции предстоит никак не менее корпуса, не так ли? С соответствующим, и даже, я надеюсь, большим количеством артиллерии. С лошадьми, с пищевыми запасами, со всем полагающимся инженерным обеспечением, вплоть до палаток и шанцевого инструмента… Мы предоставим необходимое количество судов для этого. Но имеющихся миноносцев категорически не хватит, чтобы обеспечить такой армаде небоевых судов эффективное противолодочное прикрытие.

– Но при чем тут Болгария?

– Во-первых, туда значительно легче доставлять малые подлодки по железной дороге и потом собирать их на месте. Во-вторых, устье Босфора уже и сейчас представляет собой «суп с фрикадельками». «Фрикадельками» являются наши мины. И выбраться оттуда на просторы Черного моря – весьма непростая задача для вражеских кораблей. Тем более что теперь, при отсутствии у противника сил, которые могут представлять для нас реальную опасность, очень легко контролировать данный район и не допускать возможности его траления. Одного дивизиона миноносцев вполне достаточно, чтобы контролировать как и сам Босфор, так и ворота Зонгулдака, где турки, конечно, попытаются поднять с морского дна наши брандеры. А имеется пять таких дивизионов. Первый, правда, на данный момент нуждается в серьезном ремонте, но пока будут приводить в порядок героев сегодняшней ночи, остальные вполне способны держать под контролем как угольный район, так и выход из Босфора…

– Достаточно, – прервал эмоциональную речь Эбергарда Николай, – это я понял. Подводные лодки, конечно, представляют известную опасность. Но Болгария в войну пока еще не вступила. И в обозримом будущем не вступит, поверьте мне.

– Не смею сомневаться в ваших словах, ваше величество, – встал и лишний раз поклонился Андрей.

– Сядьте, Андрей Августович. Но неужели вы с вашим штабом вообще до сих пор не рассматривали возможностей и перспектив «Босфорской операции»?

– Разумеется, рассматривали, ваше величество. Разрешите пригласить начальника моего штаба, адмирала Плансона, и мы вам расскажем о планах и перспективах.

– Думаю, не стоит пока. Опишите вкратце…

– Извольте, ваше величество, вкратце. Начать рекомендуется где-то в конце июля – начале августа. Когда англичане и французы оттянут на Галлиполи основные силы турок…

– Не понял, – встрял Григорович. – Откуда вы знаете, когда это произойдет?

– Я предполагаю, Иван Константинович. Но дело даже не в этом: операция в принципе возможна только тогда, когда противник отведет большую часть своих резервов от Босфора. К чему, я очень надеюсь, приложит руку и наша Кавказская армия. Мы очень хорошо ладим с генералом Юденичем с самого начала войны, и я уверен, что он сумеет к лету подготовить удар по туркам на Кавказе. А уж «приморский фланг» наш флот ему «обеспечит»…

– Вернемся к Босфору, Андрей Августович, – прервал адмирала император. – Так что вы предлагаете?

– Прошу прощения у вашего величества за то, что отвлекся. Итак: Первая дивизия линкоров бомбардирует вражеские батареи Эльмас и Рива-Калеси. Вторая действует по европейскому побережью, по орудиям на мысе Узуньяр. Но это будет только демонстрацией. Высадка десанта произойдет на азиатском берегу. На мой взгляд, разумнее всего это сделать в рыбацком порту Шиле. Флот обеспечит прикрытие силами крейсеров и миноносцев. Первая волна высадившихся захватывает городок и порт, и на этот плацдарм десантируются уже основные силы. Они же позже атакуют с тыла батареи анатолийского побережья Босфора…

– А противодействия со стороны турок вы не опасаетесь?

– Разумеется, следует учесть и это. Но не думаю, что у противника в данном районе имеются достаточные силы. Почти уверен, что серьезный резерв они будут держать именно в Румелии, а перебрасывать войска через пролив или Мраморное море задача непростая и не может быть осуществлена за небольшой промежуток времени.

– А как вы видите дальнейшие действия нашего флота?

– Почти не вижу, ваше величество. Только подавление батарей на морском побережье. Если, как я надеюсь, уже войдет в строй «Императрица Мария» – можно попробовать пострелять по укреплениям Юм-Бурну и Пайрас, но только при наличии качественной корректировки огня.

– В собственно пролив входить не планируете? – вмешался в диалог Григорович.

– Ни в коем случае. Длинноствольные корабельные пушки, даже при стрельбе уменьшенными зарядами, никак не подходят для обстрела замаскированных, спрятанных в складках гористого ландшафта батарей. Морские артиллерийские системы созданы для стрельбы по ясно видимой цели. К тому же минная опасность… Даже если мы успеем перевооружить, например», «Синоп» и «Георгий Победоносец» мортирами, обучить расчеты навесной стрельбе, – все равно в пролив входить нельзя. Тем более, повторяю: мины!

– Их вытралить можно…

– Нельзя, Иван Константинович. Босфор – не внешний рейд Порт-Артура. Это там наш тралящий караван находился под защитой своих береговых батарей. А вот от Черного моря и до Константинополя наши тральщики будут обстреливаться как раз вражескими. И мы не имеем возможности их прикрыть огнем. Даже если захватим укрепления восточного побережья. Да и тральщиков у меня практически нет.

Андрей ожидал, что министр тут же вскинется, что и произошло:

– То есть как «нет»?

– А вот так. Есть только мобилизованные шаланды. Да, они способны под прикрытием огня «больших дядек» тралить побережье, подходы к нему… Но соваться этими лоханками в пролив, где они еле-еле смогут управляться, находясь в его течении, – самоубийство. У меня пока есть только три тральщика специальной постройки. «Альбатрос», «Баклан» и «Чайка». Есть еще и Шестой дивизион миноносцев, что обучен тралению. Но это все, что мы можем ввести в устье Босфора, чтобы расчистить проход главным силам флота. Даже при обстреле только с румелийского побережья – это закончится полным крахом.

– То есть, адмирал, – император, как обычно, не нервничал – выглядел милым и приветливым, – вы категорически отрицаете возможность захвата нашими войсками Константинополя?

Вот, блин!

– Не категорически, ваше величество. Но потребуются силы куда более корпуса. Склонить Турцию на мир, это одно. И для этого я готов приложить все силы – и свои, и флота. На самый выгодный для нас мир. Я обещаю обеспечить высадку наших войск на побережье противника, обещаю обеспечить их снабжение на этом плацдарме. Но я – моряк. Я не могу воевать вдали от побережья. Как действовать десанту дальше – должна решить Ставка. Одно обещаю твердо: в пролив я корабли не поведу и не пошлю. Если получу прямой приказ это сделать – подам в отставку. Прошу меня понять и простить, ваше величество…

– Отставка ваша принята не будет, Андрей Августович. – Государь продолжал смотреть весьма благожелательно на распсиховавшегося адмирала. – И не надо так нервничать. Нам с Иваном Константиновичем просто нужно узнать и ваше мнение о возможности захвата Босфора, и оно, несомненно, будет учтено. Вам сообщат, когда будет нужно направить в Ставку доверенного офицера, который и примет участие в разработке операции. Так что начинайте со своим штабом работать в этом направлении.

Андрей молча поклонился.

– А что планирует делать флот в ближайшее время? – продолжил император.

– Ваше величество, уничтожение «Бреслау» серьезно изменило обстановку на Черном море. Мы еще не успели обсудить открывшиеся перед нами новые возможности. Только если очень начерно…

– Прошу, прошу…

– Во-первых, и это было бы в любом случае, обеспечить переход в Севастополь «Императрицы Марии», которая почти уже готова вступить в строй, чтобы никаких сюрпризов вроде атаки подводной лодкой…

– У турок уже имеются субмарины?

– Не знаю, ваше величество, но теоретически они могли пройти Дарданеллы, раз в Средиземном море германские лодки имеются. Я обязан допускать самое худшее.

– Хорошо, слушаю дальше.

– Во-вторых, планируется активная поддержка приморского фланга нашей Кавказской армии. Я думаю выделить в Батум два-три броненосца, канонерки и дивизион эсминцев. Кроме того, на протяжении нескольких месяцев ожидается серьезное усиление флота новыми судами: четырьмя эсминцами типа «Новик» и тремя подводными лодками типа «Морж». Это, вместе с имеющимися силами, позволит постоянно контролировать побережье противника и фактически полностью парализовать его судоходство. Особенно подвоз любых грузов на Кавказский фронт и угля в Константинополь. Если такой огромный город останется без топлива, то там встанет вся промышленность. А Босфор… Давайте подождем атаки союзников на Дарданеллы. Уверен – вся их армада броненосцев сумеет одержать победу только в обстреле устья. Как только они посмеют сунуться в собственно пролив, до захвата десантом турецких батарей, им гарантировано сокрушительное поражение. Босфор же, в плане объекта атаки, значительно более крепкий орешек: он довольно узок местами, длина у него по фарватеру около четырнадцати миль. Причем фарватера не прямого, а с рядом крутых поворотов с сильными местными течениями. И перекрыть его минами – совершенно не представляет проблем для противника. Как и не давать тральщикам их тралить, установив обычные полевые батареи в районе мыса Кандилли – самого узкого места с крутым поворотом и очень сильным свальным течением. Босфор – это капкан. И если в него влезть, то уже можно не вылезти. Дарданеллы в этом плане гораздо безопаснее. Но, повторюсь, даже их союзникам не взять, если действовать одним флотом. Даже флотом значительно более сильным, чем Черноморский.

– Ну что же, Андрей Августович, – стало заметно, что царю наскучили нравоучения от командующего флотом, – мы сообщим ваши соображения в Лондон. Пусть уж просвещенные мореплаватели сами решают, стоит ли им прислушиваться к мнению из России. А затем позвольте откланяться. Я вижу, что вы очень утомлены и нуждаетесь в отдыхе. Еще раз благодарю вас и весь Черноморский флот от лица всей империи. Проводите нас с Иваном Константиновичем до катера, если не трудно, и отправляйтесь отдыхать. Это приказ. Если мало приказа – моя монаршая воля. Немедленно спать. Если к завтрашнему вечеру, когда я намерен покинуть Севастополь, не будете чувствовать себя достаточно бодрым, – я не обижусь, если не сможете проводить.

– Благодарю за заботу, ваше величество, – вежливо поклонился Эбергард. – Но завтра днем мне в любом случае необходимо быть в городе. Так что, если не возражаете, я прибуду на вокзал…

Катер под императорским штандартом отвалил от борта «Георгия Победоносца» и Андрей наконец-то вздохнул с облегчением.

Зверски хотелось как спать, так и есть, но после недолгих колебаний было решено сначала удовлетворить требующий немедленного наполнения желудок.

Придя к себе в салон, адмирал немедленно вызвал вестового:

– Вот что, братец, отправляйся поскорее на камбуз и попроси яичницу с ветчиной, чая и бутербродов. Чем скорее, тем лучше.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! – Матрос уже почти развернулся, чтобы броситься выполнять распоряжение командующего.

– Погоди! Сначала разыщи капитана первого ранга Кетлинского и попроси его немедленно зайти ко мне. Вот теперь ступай.

– Есть! – Вестовой немедленно вылетел в дверь.

Флаг-капитан прибыл раньше ужина.

– Разрешите, ваше высокопревосходительство?

– Проходите, Казимир Филиппович, присаживайтесь.

После того как каперанг устроился в кресле, адмирал продолжил:

– Казимир Филиппович, у меня вот-вот задраятся иллюминаторы[8]. Вероятно, надолго. Поэтому я вас попрошу о следующем: передайте начальнику штаба, чтобы пока «порулил» за меня. Далее: «геройскому дивизиону»[9] готовиться выйти послезавтра с рассветом в район Зонгулдак – Босфор. Пусть посмотрят, что там турки предпринимают по поводу разблокирования порта. Если что – пресечь огнем любые работы по подъему брандеров… Пригласите ко мне, пожалуйста, на завтра к четырнадцати часам командира дивизиона Кузнецова.

Кетлинский сосредоточенно записывал распоряжения Эбергарда.

– Далее: командиров достраивающихся лодок «Морж», «Нерпа» и «Тюлень» также пригласите ко мне завтра… Черт! Не знаю точно, когда отбудет император… На послезавтра в полдень.

– Я понял, Андрей Августович. Можете не беспокоиться, отдыхайте…

В двери постучали, а после разрешения войти появился и ужин. Вестовой внес поднос, от которого поднимался ароматный пар, и Кетлинский поспешил откланяться.

Яичница-глазунья… Казалось бы: что может быть проще? Почти любой холостяк сумеет приготовить… Конечно, бывают и такие представители мужского пола (а теперь уже и не только мужского), что способны сдохнуть от голода рядом с полным холодильником, если в нем нет колбасы и прочих продуктов, не требующих термической обработки.

И тем не менее поджарить себе яичницу сможет практически каждый. Но как!

Чтобы желтки оставались жидкими, а белок свернулся полностью. Чтобы при этом снизу не подгорело совершенно. Чтобы жарившийся вместе с яйцами бекон остался сочным, но уже не был сырым…

Офицерский кок «Георгия Победоносца» так умел. Что и лишний раз продемонстрировал: яичница для адмирала, к тому же в обрамлении свеженарезанных овощей и прочей зелени, выглядела весьма аппетитно, пахла соответственно, и ее вкус не разочаровал.

Андрей не собирался усугублять алкоголем свое желание выспаться, но под такую роскошь граммов сто «Шустовского» употребил.

И все.

Раздеться, и в койку…

Глава 20. Инструкции, проводы и личная жизнь

Выспаться удалось. Причем до отвращения к себе. То есть продравший глаза Андрей чувствовал, что вокруг уже вовсю «происходит» новый день, а он, командующий Черноморским флотом, медленно и степенно проплывает мимо событий.

Встал. Принял ванну. Оделся. Вызвал вестового:

– Завтрак.

– Будет исполнено, ваше высокопревосходительство! Как обычно?

– Да, – адмирал был немногословен.

И через пятнадцать минут на столе адмиральского салона нарисовались кофейник, бутерброды с черной икрой и тарелка овсянки.

С отвращением, но с сознанием необходимости употребления Андрей стрескал «поридж», после чего с гораздо большим удовольствием выпил кофе с бутербродами. В общем: здоровое питание – одно, а удовольствие – совсем другое. Крайне редко они идут рука об руку. «Вкусно» и «полезно», как правило, антагонисты…

Хотя Андрей неоднократно слышал о всяких «завернутых» на вегетарианстве и даже сыроядении, с некоторыми даже общался, но так и не смог понять, как можно обходиться свеженатертыми свеклой и морковкой, пророщенным зерном и прочей мурой и воротить нос от хорошего куска мяса. Причем «гуманизм» и сопли по бедненьким убитым на прожор «трупоедам» животным среди большинства вышеупомянутых не имели логического обоснования – меха и кожаные изделия они носить почему-то не гнушались…

Балкон на «Георгии» хоть и адмиральский, но погода все равно февральская: не то чтобы холодно – Крым все-таки, но мерзко.

Словосочетание «свинцовое небо» уже давно затаскано и банально, но как это еще назвать? Темно-серое и ДАВИТ… И цвет, и психологический «вес», как у старого рыбацкого грузила…

Опять захотелось курить, но Андрей уже твердо решил, что больше никогда не возьмет в рот «палочку-убийцу». Хоть ему и обещали здоровье при любых вывертах судьбы, кроме смерти от серьезного ранения, но местное курево было просто «невкусным». Сигар он никогда не любил и не понимал, а папиросы в этом времени – натуральная дрянь.

До жути хотелось вернуться в теплый салон, раздеться и посибаритствовать еще парочку часов под теплым одеялом, которое, казалось, может защитить от всего этого враждебного, холодного и мокрого мира…

Андрей заставил себя надеть пальто и выйти на верхнюю палубу броненосца. А потом и на мостик.

А дальше – рутина: как идет ремонт эсминцев Первого дивизиона, телеграммы из Новороссийска и Батума, во сколько конкретно отбывает из Севастополя его императорское величество…

В общем, Андрей очень обрадовался, когда доложили, что прибыл командир Третьего дивизиона Кузнецов.

– Заходите, Иван Семенович, рад вас видеть!

– Здравия желаю вашему высокопревосходительству! – вытянулся в дверях каперанг.

– Проходите. Присаживайтесь. – Командующий флотом сделал приглашающий жест в сторону кресла, находящегося напротив него…

… – И ни одна шаланда, ни один парусник, который следует вдоль берегов Анатолии, не должен добраться ни до Босфора, ни до Трапезунда. – Андрей объяснял очень эмоционально, но ему до жути хотелось вколотить, зазубренными гвоздями вколотить командующему дивизионом, что задача его эсминцев – полностью парализовать турецкое судоходство на Черном море. – Любое корыто, которое не несет над собой русский флаг, а там таковых быть не может, должно быть либо утоплено, либо захвачено и приведено в Севастополь в качестве приза.

– Но автономность… – Лицо командира дивизиона отнюдь не лучилось оптимизмом и верой в то, что четыре весьма «пожилых», по нынешним меркам, эсминца смогут легко и непринужденно «поугнетать» турецкое судоходство достаточно долго. – По самым оптимистическим расчетам, нам необходимо вернуться в Севастополь через шесть дней после выхода на операцию.

– А я с вас большего и не прошу. К тому же вам наверняка там встретятся суда с углем. Так не топите их сразу – грузитесь топливом, а потом уже отправляйте их на рандеву с Нептуном. Но главная ваша задача даже не в этом: вы должны показать османам, что Черное море для них теперь запретная акватория. Если возле Зонгдлака не ведутся подъемные работы – не страшно. Ну не потренируются лишний раз ваши комендоры… Но чтобы турки поняли, что по выходе в НАШЕ море им не нужны уже ни штурманы, ни компасы, курс у них может быть только один – ВНИЗ. А на смену вашему дивизиону, не беспокойтесь, придут «зоркие» – «звонкие» – «жуткие». Да и крейсера, отдохнув, присоединятся.

Кажется, Кузнецов проникся идеями командующего, и адмирал с каперангом простились, вполне понимая друг друга…

…Лязг вагонов, тронувшихся в путь от перрона Севастопольского вокзала, казалось, совпал со звуком падения булыжника на этот самый перрон. Это с души командующего Черноморским флотом свалился камень. Его императорское величество наконец-то покинуло Севастополь.

Сразу задышалось легче. Не то чтобы самодержец давил на Эбергарда, не то чтобы доставал какими-нибудь придирками, но даже просто его присутствие в главной базе флота создавало нервозную и совсем не способствующую нормальной и спокойной жизни обстановку.

Но, прощаясь, Хозяин Земли Русской наговорил Андрею столько любезностей, что тот не преминул воспользоваться благоволением монарха в самое ближайшее время.

– Эдуард Эмильевич, – подошел адмирал к доктору Киберу, который также присутствовал при проводах государя, – предлагаю доставить вас в госпиталь на моем авто.

– А в чем причина столь неожиданной любезности, Андрей Августович? – хитро прищурился руководитель севастопольского госпиталя, прекрасно понимая, «в чем причина».

– Не буду скрывать – я намерен похитить у вас Елизавету Сергеевну. Причем надолго. Минимум – на неделю. И это не обсуждается. Кстати, прошу вас присутствовать при нашем с ней венчании. Послезавтра.

– Ну что же… Никто и никогда не посмеет сказать, что Эдуард Кибер препятствовал любви и браку, – весело посмотрел доктор на адмирала. – От всей души поздравляю вас и очень рад за Елизавету. Идемте в ваш мотор. Обещаю отпустить лучшую сестру госпиталя немедленно. Даже если она на операции…

– Здравствуй, Лиза!

Женщина, только что корпевшая над казенными бумагами, немедленно обернулась на голос… На голос, который успела полюбить. Вместе с тем, кто этим голосом говорил.

И нет в этом ничего удивительного: любовь и страсть – прерогатива не только юных, далеко не только юных…

А мезальянсы… Да сколько угодно примеров, когда люди, достаточно отличающиеся по возрасту, искренне любили друг друга.

Это когда ему сорок, а ей двадцать (или наоборот), союз смотрится противоестественным. А чем дальше по дороге в «прекрасное далеко», тем меньше арифметическая разница в возрасте кажется «пугающей». Здесь, скорее, начинает работать «алгебра» – отношение возрастов. А оно с каждым годом стремится к единице…

У Андрея с Елизаветой эта самая разница составляла около двадцати процентов. Вполне нормально по тем временам (да и по нынешним тоже). Тем более что «засыланцы» сдержали свое слово – Эбергард молодел просто на глазах. До разумного предела, конечно. А если учесть то, что свою окладистую бороду Андрей категорически переделал в «имитацию» оной «а-ля Рожественский», то смотрелся командующий флотом очень и очень даже ничего…

– Я тебя похищаю. Венчание послезавтра.

– А государь?

– Государь благословил. И даже выразил желание быть крестным нашего ребенка.

– Не может быть!

– Клянусь! Сказал: «Сожалею, что не смогу присутствовать при вашем венчании, но когда будете ждать наследника – обязательно сообщите…» Так что сейчас заедем к тебе, захватишь самое необходимое на первое время, и на виллу.

– Но, Андрей, мне же надо будет еще…

– Завтра. Завтра прокатишься по магазинам, выберешь то, что требуется еще. В твоем распоряжении будут экипаж и расторопный матрос. Ну и в финансовом отношении можешь не сильно стесняться – я могу себе позволить удовлетворить несколько капризов моей любимой невесты.

– Ты с ума сошел! – «Дочери Евы» всегда «дочери Евы», и Елизавета не являлась исключением, несмотря на всю свою современность, эмансипированность и соответствие просвещенному двадцатому веку. – За один день? Платье для венчания?

– Лизонька, – не полез в карман за словом адмирал, – идет война. Ты представляешь собой стратегически важного человека. Женщину, которая обеспечит душевное спокойствие и душевный же комфорт аж для целого командующего флотом.

– Прекрати придуриваться, – приняла шутливый тон молодая женщина, – а то вообще передумаю выходить за тебя замуж. Ишь – я уже «вещью» стала!

– И думать не смей! Ты себе представляешь, что будет с Россией, если командующий флотом во время войны станет заботиться не о том, как топить вражеские корабли, а о том, как вернуть потерянную любовь?!

Так, весело пикируясь, адмирал со своей невестой спустились к авто, а еще через час Елизавета Сергеевна уже осматривала дом, в котором ей предстояло в самом ближайшем будущем стать полноправной хозяйкой.

Белокаменное здание, даже с колоннами, внутри отличалось почти спартанской обстановкой. Нет, конечно, без крайностей: и паркет присутствовал, и мебель выглядела вполне достойно, но никакого подобия роскоши, ожидаемой в доме практически первого человека в Крыму и не только, не имелось. И вообще: просто физически ощущалось, что это дом, в котором живет мужчина. Не «холостяцкая квартира», нет – именно дом. Дом, в коем проживает человек, для которого важнее функциональность каждого предмета, чем ощущение общего уюта. Хотя… Для многих мужчин именно это и есть «уют»…

– Лиза, а вот второй спальни у меня нет…

– Так и знала! Коварный соблазнитель заманил несчастную девушку в свой замок и лишил ее последнего шанса сберечь свою невинность. Я в ужасе! – Фролова (пока еще Фролова) весело посмотрела на жениха. – Андрей, я похожа на дуру? Или на жеманную ханжу, которая до венчания не позволит прикоснуться к себе жениху? Думаешь, я не знала, куда и зачем мы едем?

Эбергард физически ощущал, как багровеет его лицо. Действительно, ляпнул он глупость, ведет себя как последний лох, и никакие отмазки по поводу «не хотел обидеть любимую…» не проходят.

– Так что я намерена немедленно осмотреть нашу спальню, – продолжила невеста.

У влюбленных, особенно у молодых, как правило, главная проблема: «Где?!» Дома – родители, на природе – дискомфорт от подсознательного ожидания какого-нибудь грибника-рыбака, случайно проходящего мимо, – не способствует подобное раскрепощенности, столь необходимой для концентрации внимания именно друг на друге…

А в холодное или даже «прохладное» время года, так вообще деваться некуда, если у кого-нибудь из двоих родители в какую-нибудь относительно длительную поездку не укатили.

Наши молодожены были «готовы» уже давно, и Андрей давно чувствовал, целуя любимую женщину по завершении очередного свидания, как мало ей этого поцелуя, чувствовал, как она всем телом подавалась навстречу в этот момент…

Но несмотря на то что и у нее была квартира, и у него вилла, да и сдаваемых апартаментов в Севастополе – завались… Мешала как раз именно должность командующего – слишком известным и публичным человеком являлся адмирал Эбергард в этом конкретном городе Российской империи, чтобы позволить себе явно компрометировать достойную и уважаемую женщину…

Осязание в ряду наших пяти чувств считается обычно последним по важности. Но не в таких ситуациях… В «таких» хочется вообще утратить все остальные, практически бесполезные в данный момент органы контакта с окружающим миром и стать только кожей. Чтобы максимально полно ощущать нежность и хрупкость обнаженного женского тела, которое обнимаешь.

Хотя… Слышать это возбужденное дыхание тоже хочется и необходимо, ощущать вкус губ и ее кожи – обязательно, видеть родное лицо, ощущать запах этого любимого тела, которое именно так пахнет только сейчас… Нет, конечно, ничего лишнего из органов чувств у нас не имеется даже для такого конкретного момента, но все равно – главное удовольствие дарит именно контакт телами. Причем не те несколько секунд животного наслаждения, что заложены матушкой-природой в тело любого самца животного мира, а именно ощущение единения «в один организм» двух любящих друг друга людей.

– Хочу в «ракушку», – делано-капризно прошептала на ухо Лиза.

Шептать не было никакой необходимости, ну ведь не подслушивают же слуги под дверью.

Андрей, «отдышавшись» от очередного единения тел и сердец, послушно и с удовольствием изобразил «ракушку». «Ракушку», в которой являлся «створками», а «устрицей» была Лиза. То есть обхватил любимую и руками, и ногами, прижался всем телом, и очень жалел, что этого «тела» так мало. До жути хотелось превратиться в амебу, которая может полностью обволакивать свою жертву… Так хотелось, чтобы ни один квадратный сантиметр этого восхитительного тела не «скучал» сейчас без восприятия той любви, которой хотелось его напоить…

– Так! – Невеста удивленно посмотрела на своего суженого. – Я выхожу замуж за адмирала или за мичмана? Что за шевеления у вас там?

– Солнышко, ну я не всегда властен над собой…

– И тем не менее – прекратите. Дайте бедной девушке отдохнуть и накопить невинности к свадьбе. Ну, или хотя бы к утру. Давай спать, Андрюш.

Обладая наготой Лизы вечером, проведя рядом с этой наготой всю ночь, ощущая ее каждой клеточкой своей кожи, Андрей увидел эту наготу только утром. И в очередной раз пришел в восхищение от своей избранницы: столько женственности в каждом движении, столько грациозности, настолько ладной и гармоничной выглядела Елизавета, что просто хотелось бросить и отдать все, лишь бы быть рядом со столь фантастически красивой женщиной…

– Лиза, а как тебя за эти годы женихи на части не разорвали?

– А я под сестринским платьем от них пряталась. – Женщина повернулась к своему жениху, лучи зимнего солнца осветили ее с ног до головы, и Андрей еще раз смог полюбоваться на свою любимую. О – натюрель.

Причем Елизавета нисколько не стеснялась демонстрировать свое тело тому, кто уже завтра станет ее мужем.

– Я тебя ждала, Андрей. Не адмирала – человека. Ты меня действительно любишь, я чувствую.

– Еще как! Иди ко мне!

– Нет! Отправляйся на свои броненосцы.

Глава 21. Только инструкции

Пришлось подчиниться и действительно отправиться по делам службы. Причем адмирал опередил вызванных им же старших лейтенантов всего на полчаса. Вернее не опередил; командиры готовых войти в строй новых подводных лодок уже ждали командующего на борту «Георгия Победоносца».

– Проходите, господа, – пригласил офицеров в салон Кетлинский. – Командующий ждет.

Беляев, командир «Моржа», Соловьев («Нерпа») и Бачманов («Тюлень») прошли в роскошное помещение, где командующий флотом обычно принимал своих подчиненных.

– Прибыли по вашему приказанию, ваше высокопревосходительство! – отрапортовал за всех Беляев, старший из присутствующих старлеев по времени производства в чин.

– Садитесь, господа! – указал на кресла Эбергард.

Офицеры «приземлились» на указанные им места и приготовились внимать человеку, которого уважали и практически боготворили.

Даже к самому Макарову в Порт-Артуре экипажи кораблей не относились с таким пиететом и уважением, как к командующему Черноморским флотом, несмотря на его немецкую фамилию.

Хотя… Командующий Балтфлотом, Николай Оттович фон Эссен, тоже не отличался «русскостью» своей фамилии, но мало кого практически все российские военные моряки так уважали за ум и храбрость, как этого «шведа», семья которого исправно служила России уже не первый век.

А Эбергард за несколько месяцев успел принести Империи такие громкие победы, подобных которым русский флот не знал со времен Нахимова…

– Господа, – обратился адмирал к молодым офицерам, – вы являетесь командирами самых совершенных и грозных кораблей флота. Да, да, я не шучу.

Старлеи слегка обалдели от столь высокой оценки их субмарин, но возражать не посмели.

– Будущее морской войны – это удары из-под воды и с воздуха, – продолжил Эбергард. – И это уже частично доказали успехи как немецких, английских, так и наших подводников. Но я вас разочарую, господа. Задача подводной лодки не уничтожать боевые корабли противника – она должна, в первую очередь, топить вражеские транспорты. Боевых целей вам мы не оставили. Ну не посмеют же еле ползающие «Бранденбурги» или «Меджидие» сунуть свои форштевни в Черное море? Но судьба войны решается на суше. Солдатами, сидящими в окопах. И наша с вами задача – препятствовать подвозу каждого куска угля, каждой банки керосина, каждого мешка муки… Поэтому каждую дрянную фелюгу считайте вражеским кораблем и беспощадно сжигайте. Сняв людей, конечно.

Разумеется, – командующий слегка перевел дух после своей тирады, – если в поле зрения ваших перископов появится какой-нибудь боевой корабль противника – атакуйте, благословляю. Но, честно говоря, мне в это слабо верится.

– Простите, ваше высоко превосходительство, – осмелился перебить адмирала Бачманов. – Атаковать торпедами?

– Именно торпедами, и именно из-под воды. Можете наплевать в таком случае на стоимость этой самой торпеды. Я, господа, должен, раз уж разговор коснулся данной темы раньше, чем ожидалось, сообщить вам о самой главной задаче: «Учиться воевать». Учиться воевать этим новым, не до конца освоенным, но, я уверен, грозным оружием грядущих войн, каковым, несомненно, станет подводная лодка. И, как мне представляется, она страшна крейсерам и дредноутам, а, главное, торговому флоту противника не лихостью, храбростью и умом отдельного командира субмарины, а массовым и взаимосвязанным применением соединений подлодок. Самостоятельных соединений. Поэтому главным для ваших совместных операций, когда все три лодки войдут в строй, будет даже не уничтожение турецких каботажников, а отработка связи и координации совместных действий.

Старшие лейтенанты восприняли спич Эбергарда достаточно уныло.

– Ваше высокопревосходительство, – встал старший лейтенант Соловьев, – разрешите уточнить?

– Слушаю вас.

– Рекомендуется использовать торпеды даже против деревянных фелюг? Я правильно понял?

– Ни в коем случае! Поняли вы меня категорически неправильно. Расходовать торпеду на такую шелупонь, как упомянутые плавающие деревяшки, нельзя ни в коем случае. Только по боевым кораблям, учитывая их водоизмещение, боевую ценность и, главное, осадку. Или по относительно крупным транспортам. Шхуны и им подобное будете жечь артиллерийским огнем, подрывными патронами или просто парой банок керосина. Тем более что у вас в аппаратах всего четыре торпеды: две в носовых и две в кормовых. Расходовать их только по боевым судам противника либо по транспортам солидного водоизмещения. От тысячи тонн. Не менее.

Старшие лейтенанты переглянулись, но промолчали.

А командующий не преминул «подогнать» еще одну «горькую пилюлю»:

– И еще, господа, в свой первый поход каждая из ваших лодок выйдет без торпед в аппаратах Джевецкого. Только две в носовых и две в кормовых. А в дальнейшем и сами внешние аппараты будут демонтированы. Нечего торпедам ржаветь без дела – лучше их смелее использовать в боевых действиях. Да и нырнуть с ними, установленными открыто, вы не сможете более чем на двадцать метров без риска того, что эти самые самодвижущиеся мины не будут повреждены и, в случае необходимости, не поведут себя как капризные кокотки… Это вопрос решенный, господа.

Лица командиров подлодок вытянулись и поскучнели. Шутка ли – эти достаточно молодые офицеры были уверены, что получают под свою команду самые грозные субмарины в мире. Хоть и формально САМЫЕ. Ведь двенадцать торпедных аппаратов ни одна субмарина на всей планете не имела – только их «Морж», «Нерпа» и «Тюлень». Ну и еще почти однотипные «барсы» на Балтике.

Но мальчишки всегда оставались и будут оставаться мальчишками. Даже когда у них на плечах появятся погоны. И когда эти погоны из офицерских превратятся в адмиральские или генеральские, ничего не изменится – все тот же мальчишка будет хотеть ПОБЕДИТЬ. И чтобы на груди его покачивались самые почетные ордена, и чтобы именно ему поручили командовать чем-то самым-пресамым лучшим…

И плевать, что две трети этих самых аппаратов – просто бесполезный и даже вредный балласт на лодке, плевать, что просто нет даже теоретической необходимости стрелять четырехторпедными залпами – просто отсутствуют и уже не ожидаются достойные цели. Что «Гебен», что «Бреслау» уже ржавеют на дне Черного моря, а старые германские броненосцы, совершенно очевидно, не посмеют и носа высунуть из Босфора…

Так нет! Подай им, понимаешь, субмарину, у которой больше всего торпедных аппаратов!

А Андрей прекрасно помнил, что в первых же походах «моржей» выяснилась очевидная нерациональность помещения аппаратов Джевецкого в бортовых вырезах. Благодаря последним даже при спокойной погоде волны заливали верхнюю палубу лодки и не давали возможности держать открытыми входные люки.

А уж если дул «свежак», то приходилось беспокоиться и за сохранность самих торпед.

Поэтому в реальной истории количество внешних аппаратов сначала уменьшили до четырех, а потом избавились от них и вовсе.

Ушли командиры подлодок не особо довольными. Даже напоминание адмирала, что до двадцати процентов реальной стоимости захваченных ими грузов будут призовыми деньгами для их команд, не особо улучшило настроение лейтенантов. Сложилось даже впечатление, что они рассчитывали на значительно большую часть от реализации трофеев. Но вслух высказывать свое мнение не посмели. И правильно сделали: Эбергарду не пришлось объяснять офицерам, что командуют они не пиратскими бригами, а кораблями, которые дала им ДЕРЖАВА, и она же содержит экипажи этих кораблей. Безотносительно их военных успехов. И топливом снабжает, и провиантом, и денежным довольствием… А уж сами офицеры, мол, вообще «вякать» не должны, ибо целый народ горбатился и платил налоги, содержал их, чтобы, когда страна потребует, они отдали за нее все, вплоть до жизни…

Все это Андрей до жути хотел высказать командирам «моржей», вообще всем офицерам Черноморского флота: «Одумайтесь, коллеги! Поймите, что мы сами выбрали свой путь в жизни и не смеем роптать, когда волны начнут захлестывать в глотку.

Уважайте же своих подчиненных, которые разделяют вашу судьбу, хотя их просто насильно оторвали от семьи, поселили на корабль и платят рубль с копейками в месяц!»

В свое время Киселев не особо интересовался такой, вроде бы и не важной, составляющей силы и готовности флота, как денежное содержание его личного состава. Его, как и всех «заклепкометристов», интересовали миллиметры орудий главного калибра, узлы, которые мог выжимать корабль, и миллиметры брони на его бортах, щитах и рубках. Во вторую очередь – электротехническое обеспечение и радио… А люди – да они ведь просто приложение к сотням или тысячам тонн железа, на котором служат.

И именно в российском кораблестроении в последние годы условиям обитания экипажа на корабле отводилось последнее место при его, корабля, проектировании. В более спартанских условиях обитали, пожалуй, только японские моряки – там на кораблях некоторых проектов вообще часть экипажа имела спальные места в подвесных гамаках на верхней палубе… Ну так то японцы – эти, судя по ходу последней войны, вообще могли спать стоя на одной ноге и питаться глиной…[10]

Когда командиры «ластоногих» ушли, Эбергард заглянул к Плансону, поставил задачу готовить батумский отряд для поддержки приморского фланга армии Юденича.

Оба адмирала согласились, что достаточно будет отрядить на восточное побережье «Три святителя», «Ростислав», канонерки и Четвертый дивизион эсминцев. Плюс корабли обеспечения, конечно. Включая авиатранспорт «Император Александр Первый» – пусть и летчики пока потренируются корректировать огонь с моря…

Андрей предложил присоединить к отряду «Синоп» – броненосец совсем уже старый, в морском бою не представляющий никакой ценности ввиду его крайне малой скорости, но по берегу своими новыми восьми-шестидюймовками может поработать очень качественно. Так что чем брандвахтой в Севастополе торчать – пусть повоюет…

Закончилась беседа, разумеется, приглашением на завтрашнее венчание, и командующий флотом отбыл к своей невесте.

Черт его знает, как они это умеют… В смысле – женщины.

Никаких рюшечек, зановесочек, статуэточек и тому подобной фигни в доме не появилось, но, тем не менее, стало уютней, теплей, «домашней»… Что-то переставила Елизавета, что-то переложила, что-то переложила и переставила…

И «набор помещений» стал ДОМОМ. Домом, в который хотелось приходить. Приходить, чтобы в нем отдохнуть.

Главное «украшение» дома примеряла обновки.

– Ну, как тебе? – развернулась Лиза к жениху, демонстрируя, как сидит на ней новое платье.

– Замечательно.

– Не слышу энтузиазма в голосе, – делано обиженно надула губки невеста.

– Солнышко, – попытался отшутиться Андрей, – честное слово, меня значительно больше интересует содержимое твоего платья, чем оно само…

– Ну и кто ты после этого? Я два с лишним часа выбирала… Угадай, для кого…

– Лизонька, – адмирал шагнул вперед и обнял уже начинавшую всерьез сердиться женщину, – ну что ты, в самом деле? Ты восхитительна в любом платье. Это несколько более нарядное… Ты в нем великолепна. Я и не ждал, что будут куплены какие-нибудь лохмотья…

Внезапно Андрею вспомнился весьма остроумный и, по сути, правильный клип из прошлого будущего (или будущего прошлого). Группа «Звери»: на протяжении всей песни парень и девушка долго и придирчиво выбирают наряды для свидания, а при встрече сдирают друг с друга одежду за секунды…

И, кажется, этот сценарий имел шанс реализоваться в данный момент.

– Ай! Ты что удумал, варвар? Немедленно прекрати приставать к девушке в подвенечном платье! Ты наказан! Отправляйся в свой кабинет, и до ужина я тебя видеть не хочу.

Пришлось подчиниться.

Конечно, если бы венчание командующего флотом происходило в мирное время, то возле собора Покрова Пресвятой Богородицы собрался бы почти весь Севастополь. Но война есть война – все проходило весьма скромно, Эбергард пригласил очень ограниченное количество адмиралов и офицеров. Как оказалось, не зря.

Когда новобрачные вышли из храма и к ним стали подходить с поздравлениями, Кетлинский, поздравив командующего, тут же сообщил:

– Радио от Кузнецова, ваше высокопревосходительство: «Из Босфора вышел конвой в двенадцать больших транспортов. В охранении «Меджидие», «Пейк» и еще пять миноносцев».

Ни Андрей, ни Елизавета, конечно, не рассчитывали не только на медовый месяц, но и на «медовую неделю», но чтобы так…

– Извини, дорогая, – война, – печально улыбнулся адмирал. – Домой тебя отвезут. Не скучай пока.

– Чего-чего ожидала, но чтобы жених сбежал из-под венца… – Нельзя сказать, что лицо госпожи Эбергард выражало скорбь и возмущение, но, конечно, радости на нем было мало. – Придется побыть Пенелопой с первых минут семейной жизни. Ступай. Жду.

– Какого черта делают наши агенты в Турции, если выход такого конвоя мы узнаем постфактум? – бесился адмирал по дороге к Графской пристани.

– Андрей Августович, – попытался успокоить командующего Плансон, который вместе с Кетлинским ехал в авто Эбергарда, – имеем то, что имеем…

– Да уж конечно!.. Если я не ошибаюсь, в море из Первого дивизиона могут выйти пока только «Гневный» и «Дерзкий»?

– Так точно.

– Немедленно по прибытии в гавань сигнальте им отправляться на перехват. За ними или вместе с ними пусть сразу выходят крейсера. А потом и мы с Первой дивизией.

– Простите, ваше высокопревосходительство, – (Плансон, в присутствии подчиненных, разумно решил общаться с командующим со всем подобающим титулованием), – но зачем выходить броненосцам? «Память Меркурия» и «Кагул», да еще и с «новиками», и с Третьим дивизионом, разнесут весь конвой так, что черепков не останется.

– Почти во всем согласен, но если турки обнаглели настолько, что сунулись в НАШЕ море с конвоем, то могут, убедившись, что обнаружены, вызвать и те германские утюги для прикрытия: «Хайреддин Барбаросса» и «Торгут Рейс». И тогда нашим крейсерам будет уже не сунуться к их транспортам. А так – проводят до подхода наших броненосцев, а уж потом мы устроим османам массовое кровопускание. Как пароходы с грузами перебьем, так и все оставшиеся боевые суда. А если я ошибаюсь – просто проведем дополнительную демонстрацию у вражеских берегов. Постреляем по Зонгулдаку, чтобы султан и его советники поняли, что все всерьез и надолго…

Рановато они ввели, вернее, пытаются ввести систему конвоев, думал Андрей, трясясь в авто по дороге к Графской пристани. Но пресекать такое необходимо на корню. Кровь из носа – нужно устроить образцово-показательную порку. Достаточно понятно, что на Кавказ следуют подкрепления, боеприпасы и провизия. И ни то, ни другое, ни третье туда попасть не должно. Пусть те, кто стоит против армии Юденича, свои подметки в котлах варят и из пальца стреляют. Тогда Николай Николаевич имеет все шансы уже этим летом взять Эрзерум…

Ни в коем случае нельзя упустить конвой!

Уже сама собой сочинялась радиограмма Третьему дивизиону, что если силы поддержки не успевают – идти в самоубийственную атаку. В конце концов, «Меджидие» один – прикрыть двенадцать транспортов одновременно он не способен, а остальную шваль «Шестаковы» расшвыряют по сторонам, если эти турецкие недомерки посмеют вклиниться между русскими эсминцами и целью…

Хотя… А куда они денутся? «Новики», и даже крейсера, если, конечно, не будет серьезных поломок в машине, успеют присоединиться к дивизиону Кузнецова еще до того, как конвой дошлепает до Синопа. А уж к Трапезунду и севастопольские броненосцы поспеют раньше, чем турки. Больше по дороге у этого стада транспортов просто нет портов, в которые все они смогут поместиться и не быть расстрелянными Первой дивизией линкоров Черноморского флота. Даже если со страху начнут рассовывать по одному-два судна во все встречные порты – не принципиально: придем и уничтожим. Так что в голове командующего стал рисоваться приказ дивизиону Кузнецова, совершенно обратный тому, который Эбергард хотел продиктовать изначально: «Третьему дивизиону. Наблюдать действия противника. Докладывать изменения обстановки немедленно. В навязываемый противником бой не вступать, уклониться маневром. При подходе конвоя к порту назначения прибытие транспортов в порт не допустить. На огонь боевых кораблей противника отвечать категорически запрещаю. Повторяю. На огонь боевых кораблей противника отвечать категорически запрещаю. Не отвлекаясь на эти цели, атаковать исключительно транспорты любым способом».

Вице-адмирал Новицкий, которому командующий временно перепоручил свои обязанности, как оказалось, времени зря не терял. Встречавший Эбергарда на ступенях Графской пристани флаг-офицер лейтенант Рябинин доложил, что «Кагул» и «Память Меркурия» разводят пары. «Гневный» и «Пронзительный» уже готовы выйти в море.

– Добро, – кивнул Андрей. – Просигнальте, чтобы снимались с якоря. Князь Трубецкой на этот раз успел?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Брейд-вымпел на «Гневном».

«Да уж, – усмехнулся про себя адмирал, – после того случая, когда Первый дивизион вышел на перехват «Бреслау» без своего начальника, каперанг Трубецкой просто поселился на борту «Гневного» и практически не съезжал на берег, чтобы подобный афронт не повторился».

– На «Евстафий», – кратко бросил Рябинину командующий, зайдя на борт катера.

Еще по пути к борту флагманского броненосца Эбергард увидел, как задрожал воздух над трубами обоих боеготовых «новиков» и они вспороли форштевнями волны Северной бухты.

«Успеют. Не могут не успеть, – Андрей напряженно смотрел вслед уходящим эсминцам. – Даже на семнадцати узлах наверняка перехватят конвой до Синопа. Если, конечно, какой-нибудь шторм не нарисуется… А тогда, вместе с «Шестаковыми», уже и своими силами способны растерзать сборище турецких транспортов, даже если их охраняет и крейсер…»

Глава 22. А вам же говорили: «это наше море!»

Командир «Меджидие», корветтен-капитан Эрнст Бюхсель был совсем не в восторге от корабля, который пришелся под его начало. Как и от поставленной начальством задачи: любой ценой привести в Трапезунд конвой из двенадцати больших транспортов и шести малых.

Сам крейсер был той еще развалиной. Хоть и относительно молодой развалиной. Построили его двенадцать лет назад в Соединенных Штатах, но, оснащенный капризными котлами Никлосса, на данный момент он не мог выдавать не то что свои паспортные двадцать два узла – с трудом выжимал восемнадцать. Относительно грозные два шестидюймовых орудия были расстреляны в войне с Италией и в обеих Балканских войнах.

То есть боевая единица, называемая бронепалубным крейсером, есть, но выполнять обязанности в соответствии со своим рангом не способна. А придется!

Приданные для охраны конвоя корабли оптимизма не прибавляли: торпедная канонерка «Пейк-и-Шевкет», эсминцы «Ядигар-и-Миллет» и «Нумуне-Хамийет» являлись еще относительно современными кораблями, но «Драч», «Мусул» и «Акхисар», малые миноносцы водоизмещением всего в сто шестьдесят пять тонн с абсолютно смешным вооружением, для прикрытия транспортов, в случае их атаки русскими, не воспринимались всерьез абсолютно.

А довести транспорты необходимо: два полка пехоты из состава Румелийской армии, сорок орудий, снаряды, патроны, провизия, керосин, пять аэропланов…

Бюхселя перед выходом инструктировал сам фон Сандерс:

– Грузы должны дойти обязательно. В этом не только судьба Турции в нынешней войне, но и судьба Германии. Мы не можем позволить себе лишиться такого союзника, а османы уже готовы запросить «Аман» у русских[11]. Можете потерять все силы эскорта, погибнуть сами, но транспорты обязаны прибыть в Трапезунд…

Ну да! Командир «Меджидие» мысленно выматерился по адресу «умников» в штабах, когда ему доложили, что с норда наблюдаются два дыма. Не предусмотренных дыма.

«Ядигар» был немедленно отправлен в разведку и вернулся с неутешительной информацией: четыре двухтрубных миноносца.

А тут и гадать не надо – двухтрубными в русском флоте на Черном море были только эсминцы типа «Лейтенант Шестаков». Те самые, которые несли по два стодвадцатимиллимеровых орудия. То есть – хуже не придумаешь. Даже великолепные большие эсминцы русских, которые, если верить разведке, сейчас стояли на ремонте после боя с «Бреслау», для «Меджидие» со товарищи явились бы более удобным и менее грозным противником.

И непонятно, что предпринимать: атаковать русских крейсером и миноносцами – уйдут легко и непринужденно. В смысле – от крейсера, а миноносцы, способные их догнать, дивизиону «Шестаковых» на один зуб, уничтожат весело и с прибаутками. И тогда уже точно растерзают потом транспорты – не способны будут «Меджидие» и «Пейк» вдвоем прикрыть от атак такое количество пароходов – точно раздраконят.

Просто следовать дальше, прикрывая конвой всеми имеющимися силами? – Так наверняка русские успеют подтянуть из Севастополя дополнительные силы, вплоть до крейсеров. И тогда – полный «Армагеддец» и транспортам, и прикрывающим их военным кораблям.

«Рассовывать» некоторые из конвоируемых судов по ближайшим мелким портам, уменьшив количество прикрываемых? – Грузы не дойдут до Кавказской армии. Во всяком случае, в срок.

Вызвать из Босфора два последних броненосца Турецкого флота? – Так те еле-еле девять узлов выжимают…

Плюнуть на все и развернуть конвой обратно? – Ой как стыдно будет: все начнут пальцами показывать, что испугался, имея крейсер, минный крейсер и пять миноносцев против четырех миноносцев противника, и показал им корму…

Но не «размазать» эти силы равномерно по всей длине каравана, обязательно или здесь, или там прикрытие окажется слишком «тонким». А где тонко – там и рвется. И противнику издали будет очень хорошо заметно, в каком месте эта самая слабина – подальше от «Меджидие» и от «Пейк-и Шевкета», а как только начальник конвоя развернет свой крейсер на прикрытие опасного направления, немедленно перенацелят удар на обнажившийся участок…

Просто цугцванг какой-то: любой твой ход только ухудшает ситуацию на шахматной доске Черного моря.

Но, в конце концов…

– Пауль, – повернулся корветтен-капитан к вахтенному офицеру, – пишите.

Лейтенант проворно выхватил карандаш и выжидательно посмотрел на командира.

«Конвой открыт четырьмя русскими большими миноносцами. Даже при таком соотношении сил не уверен в том, что эскорт достаточен для защиты всех транспортов. Предполагаю увеличение сил противника в ближайшие десять – двенадцать часов. Тогда имеется очень большой риск полного уничтожения судов и грузов. Прошу: во-первых, разрешения вернуться со всеми кораблями в Босфор, во-вторых, выслать навстречу дополнительные силы прикрытия для транспортов. Если в течение часа не получу ответ, беру курс на Босфор». Немедленно зашифровать и отправить. Идите.

… – Разворачиваются, Иван Семенович! – обеспокоенно посмотрел командир «Лейтенанта Шестакова» Клыков на начальника дивизиона.

– А вы чего ожидали, Александр Михайлович? Что после нашего обнаружения они, как бараны, спокойно пойдут на заклание? Нетрудно догадаться, что мы вызвали подкрепления и транспорты где-то на траверзе Синопа или Самсуна перехватили бы наши крейсера… Штурман!

– Слушаю, господин капитан первого ранга!

– Сколько до Босфора?

– Около ста семидесяти миль.

– До отряда Трубецкого?

– Трудно сказать. Два часа назад был в двухстах пятидесяти милях от нас. Сейчас ближе, конечно. Около двухсот двадцати…

– Ясно. Передать князю: «Конвой развернулся на Босфор. Рекомендую следовать туда возможно полным ходом. Постараюсь атаковать противника». На связь с Первым дивизионом выходить каждые двадцать минут.

– Крейсер и канонерка разворачиваются на нас! – крикнул сигнальщик.

Хотя его сообщение было и излишним – офицеры и так смотрели только на противника.

– Понятное дело, – хмыкнул Кузнецов, – даже для боевой эскадры такой разворот, да еще с почти наверняка перестроением, это не так уж и просто, а с этими калошами – минимум час уйдет. И то, если не мешать… А мы уж постараемся добавить веселья в данный процесс. Поднять сигнал дивизиону: «Больше ход. Выйти в голову отряда противника».

Русские эсминцы дружно откликнулись выбросом огненных факелов из труб и рванули к головным судам конвоя. Конечно, им приходилось идти по дуге большего радиуса, чем силам турецкого эскорта, но у «Меджидие» была значительно большая инерция, и он не мог так стремительно разгоняться.

Бюхсель, получив «добро» на возвращение и сообщение, что навстречу выходят «Ярхиссар» и «Басра», слегка воспрянул духом: появлялся шанс хотя бы вернуться без потерь в конвоируемых транспортах. Но было необходимо уменьшить длину обороняемого кильватера.

На мачту «Меджидие» взлетел сигнал «Перестроиться в две колонны. Головными «Родосто» и «Эресос».

«Родосто» после разворота шел первым, а «Эресос» – седьмым, так что было логично не устраивать чехарду с перестроением и перетасовкой пароходов на ходу, а просто вытянуть две половины конвоя в параллельные линии. Защищать их со стороны моря было бы уже значительно сподручнее…

Причем в этом случае три из четырех транспортов, везущих собственно войска, находились ближе к берегу и, в случае чего, имели неплохие шансы выброситься на него и потерять минимальное количество своего «груза».

Но для перестроения требовались и время, и пространство. Для отвоевания последнего командир крейсера приказал обозначить атаку на русские эсминцы.

А те атаки не приняли – они просто уходили вперед, совершенно конкретно угрожая разнести вдребезги и пополам те транспорты, что шли в голове конвоя.

На защиту атакоопасного направления немедленно рванули «Ядигар» и «Нумуние», туда же поспешил «Пейк». Но все они вместе взятые вряд ли были способны остановить атакующий порыв Третьего дивизиона. А «Меджидие», даже двигаясь по дуге меньшего радиуса, чем русские, не успевал. Тем более что концевой миноносец русских вдруг отвернул от направления общей атаки и взял курс на хвост конвоя.

У командира «Меджидие» достало фантазии, чтобы представить, что способен натворить большой миноносец класса «Лейтенант Шестаков», ворвавшись в толпу беззащитных транспортов…

Но главный корабль эскорта имел не только самое сильное вооружение среди всех участников разворачивающихся событий, но и самое большое водоизмещение, что не всегда плюс. А в данный момент очень серьезный минус: чтобы развернуться на обратный курс, ему требовалось прочертить по морю дугу с значительно большим радиусом, чем легкому русскому эсминцу.

«Лейтенант Зацаренный» уже проходил траверз «Меджидие», когда тот всего лишь на три четверти развернулся с курса конвоя.

– До противника сорок пять кабельтовых, – доложили с дальномера.

– Баковая – огонь! Вторая – огонь! – Бюхсель понимал, что ожидать попадания на такой дистанции и при такой скорости цели наивно, но обозначить угрозу для дерзкого русского миноносца было необходимо.

Носовая шестидюймовка и ближайшая к баку стодвадцатимиллиметровая пушка выпалили почти одновременно. Офицеры крейсера напряженно наблюдали в бинокли результаты стрельбы. Всплески от падения снарядов выросли достаточно далеко от борта русского эсминца. А он стал отвечать.

Плеснуло двумя вспышками на носу и на корме, и, через пару десятков секунд, снаряды с «Зацаренного» вспороли волны Черного моря всего в полукабельтове от борта крейсера.

А потом обе стороны перешли на беглый огонь.

Казалось бы: эсминец вшестеро уступает крейсеру по водоизмещению, где-то вчетверо в вооружении… Какие шансы?..

Очень неплохие. Особенно если учесть, что эсминец совсем не собирается топить крейсер, а совсем наоборот – старается максимально быстро разорвать с ним контакт и обрушить всю свою ярость артиллерийского и торпедного огня на транспорты.

При этом учтем, что миноносец (для комендоров «Меджидие») цель малая и скоростная, а для тех матросов, что сейчас стоят у пушек «Лейтенанта Зацаренного», крейсер – цель достаточно большая и при этом относительно малоподвижная.

Так что количество стволов не всегда является решающим фактором.

При данном боевом столкновении попадания добился как раз русский кораблик. Попадания не фатального: стодвадцатимиллиметровый снаряд ударил в первую трубу, прилично ее раздраконил, осколки и обломки посыпались в первое машинное… Тяга упала… И ход «Меджидие» упал. Уже до пятнадцати узлов.

«Лейтенантом Зацаренным» командовал капитан второго ранга Подъямпольский. И как ни странно при такой фамилии – Иван Иванович. Честный и добросовестный службист тридцати восьми лет от роду. Не трус и не герой. В общем – идеальный исполнитель приказов. Но война людей меняет. И в этом конкретном бою кавторанг позволил себе не выполнять приказ командира дивизиона буквально.

– Ну, что, атакуем минами концевого? – Глаза старшего офицера эсминца Виноградского так и горели азартом.

– Отставить, Николай Георгиевич, – спокойно осадил лейтенанта командир. – Аппаратам: «Дробь!», оставаться на прежнем курсе. Приготовиться к развороту на обратный.

– Как же так, Иван Иванович? Приказ атаковать…

– Важнее уничтожить конвой. Не «откусить» концевого, а отправить на дно всех. Вы же шахматист и должны знать, что угроза зачастую эффективнее, чем атака. Атакуя транспорт, мы очень здорово рискуем получить попадание с крейсера. И одному господу известно, куда оно придется. Весьма вероятно, что придем в небоеспособное состояние. И тогда нас либо добьют, либо поспешат на помощь той мелюзге в голове каравана, которую, я очень надеюсь, уже начали громить остальные наши эсминцы. А вот пока мы висим на хвосте, турок не посмеет оставить свои транспорты без защиты. Так что мы тихо и спокойно пойдем за конвоем и, как говорят в Одессе, будем делать нервы этому «Меджидие». А вот когда подойдет Трубецкой со своими «нефтяниками», вместе с ними растерзаем этот караван. А может, даже и крейсеров дождемся. До Шиле туркам спрятаться негде. Так что не будем торопиться…

… – Эрнст, мы действительно ничего не можем сделать. – Старший офицер «Меджидие» пытался хоть как-то успокоить своего командира. – Только оставаться при концевых транспортах и молиться, чтобы русские не перетопили наши миноносцы в голове каравана.

– Понимаю. Прекрасно понимаю, что сделать мы ничего не можем, – Бюхсель еще раз с ненавистью глянул в сторону дымящего на кормовых румбах «Зацаренного». – Но до жути противно ощущать, что ты ничего не можешь сделать, чтобы выполнить полученный приказ. Каким бы идиотом ни был тот, кто этот приказ отдал.

– Увы. Наше начальство, кажется, так и не научилось уважать русских, хотя те уже не раз показали нам, что умеют воевать. Во всяком случае, здесь, на Черном море. А теперь…

– А теперь у нас очень призрачный шанс дотянуть до ближайшего порта, спрятаться там и как можно скорее разгружать суда. Ибо я не столь наивен, чтобы считать противника дураком, – следующим же утром возле Шиле будут русские броненосцы, и уж они-то размолотят все, что находится в акватории порта. Транспорты уже не спасти – хотя бы грузы…

Русский миноносец тем временем уже достаточно далеко удалился за корму последнего из транспортов и принял к берегу. То есть спрятался от огня кормового орудия крейсера за силуэтами концевых судов конвоя, но при этом не прекратил угрожать им немедленной атакой, если «Меджидие» вдруг посмеет оставить хвост колонны без прикрытия своими пушками.

А от головы конвоя уже донеслись звуки первых выстрелов.

– Иван Семенович! – взлетел на мостик «Шестакова» минный офицер. – Радио с «Зацаренного».

– Читайте.

– «Имел перестрелку с крейсером, повреждений не имею, наблюдал разрыв на его первой трубе. Крейсер сбавил ход. Занимаю позицию в кильватере конвоя. Крейсер меня сторожит. Вперед не идет».

– Все?

– Все!

– Молодец Подъямпольский! Умница! Связал эту лоханку, что могла нам помешать! – Кузнецов даже не скрывал своего, может, и слишком преждевременного ликования. – Ну что, теперь и нам не грех попытать счастья… Где Трубецкой?

– В ста десяти милях к норду. Идут к Шиле на двадцати узлах. Крейсера Покровского отстают на тридцать миль. Курс тот же.

– До Шиле от нас?

– Чуть больше сорока миль.

– Могут не успеть. Радируйте князю, что я рекомендую ему увеличить скорость хотя бы до двадцати пяти узлов, иначе есть риск упустить конвой. Ну а мы, – каперанг повернулся к Клыкову, – попытаемся тормознуть эту компанию. Поднять сигнал дивизиону «Приготовиться к атаке!».

– На транспорты? – удивился командир миноносца.

– Именно на эскорт. Даст бог, мы сумеем здорово побить эти корабли. И тогда «новикам» уже почти ничто не сможет помешать разнести эту свору в щепки. Я помню приказ командующего, но был бы он сейчас на моем месте – сам бы свой приказ и нарушил…

«Пейки-Шевкет», «Ядигар» и «Нумуне» шли на правом крамболе конвоя, ожидая атаки русских на грузовые суда с носовых румбов и будучи готовыми эти атаки отразить. «Отразить», конечно, сильно сказано: шести стодвадцатимиллиметровым орудиям Третьего дивизиона турки могли противопоставить две стопятки на «Пейке» и четыре трехдюймовки на эсминцах. То есть бой вырисовывался три на три, но вес бортового залпа русских превышал таковой у турок более чем в два раза.

Но, во-первых, никто не отменил приказа защищать транспорты любой ценой. Даже ценой своей жизни и жизни корабля, на котором ты отправился выполнять боевую задачу. Вряд ли турецкие и немецкие моряки знали о приказе, который отдал своим полкам в далеком восемьсот двенадцатом году русский генерал Остерман-Толстой, когда ему доложили, что войска несут огромные потери от вражеской картечи. «Что делать?» – спросили графа. «Ничего не делать. Стоять и умирать!»…

Неважно. Они были военными моряками. Они были военными. И никто не посмеет утверждать, что турецким или немецким солдатам и матросам в ту войну недоставало мужества…

А во-вторых, никто не отменял «золотого снаряда», попадания, которое могло в корне изменить ход почти любого боя. Иначе и воевать смысла не было: просто посчитать количество пушек и штыков перед началом любого сражения и признать того, у кого этого добра побольше, победителем.

И никому не нужно было бы тонуть, сгорать в казематах, истекать кровью…

Но в бой шли. Шли меньшими силами на большие. Творили чудеса и, в конце концов, побеждали!

Так что экипажи турецких миноносцев смертниками себя отнюдь не ощущали. Тем более они знали, что им на помощь готовы прийти три малых миноносца. Хоть пушечки на тех стояли и совсем «игрушечные», но торпедные аппараты имелись. А от Босфора на всех парах спешили «Ярхиссар» и «Басра» – тоже не особо сильные корабли, но в данной ситуации и они очень пригодятся… Если успеют…

Третий дивизион (без «Зацаренного») мог себе позволить потратить время на перестроение, и организованный из трех эсминцев кильватер обозначил курс на сближение с силами эскорта. Головным шел, разумеется, «Лейтенант Шестаков», за ним «Капитан Сакен» и замыкающим «Капитан-лейтенант Баранов».

На этот раз чуда не произошло. Русские комендоры имели лучшую выучку, их пушки были большего калибра (а значит, и точнее). Так что первое попадание пришлось в «Пейк». Рвануло как раз у кормового орудия, которое и вышло из строя. Навсегда…

Прилетело и «Ядигару» во вторую трубу, у «Нумуне» полыхнуло пожаром на баке. Турки для начала отметились попаданием трехдюймового снаряда в кормовой мостик «Сакена», а потом… А никакого «потом» и не было. Для кораблей эскорта. Их просто стали исколачивать снарядами. Организовалась некая «мини-Цусима»: чем сильнее тебя бьют сейчас, тем сильнее будут бить с каждой новой минутой. И с каждой новой минутой ты будешь отвечать из все меньшего количества стволов. И число боеспособных пушек не перестанет неумолимо уменьшаться…

Да! «Лейтенант Шестаков» горел, его кормовая пушка замолчала, «Капитан Сакен» слегка сел носом, «Баранов» пока заметных повреждений не имел, но турецкие корабли прикрытия вообще превратились в пылающие руины: «Пейк» сел носом по самые клюзы, «Ядигар» пылал от носа до кормы, его артиллерия молчала, «Нумуне», лишившись обеих труб и имея серьезный крен на правый борт, отползал к малым миноносцам…

Бюхсель понял, что конвой, во всяком случае, основную его часть, не спасти. На мачты «Меджидие» взлетел сигнал транспортам: «Выбрасываться на берег!», и крейсер поспешил на помощь избиваемым кораблям прикрытия.

Видя надвигающийся крейсер, Кузнецов благоразумно отвел свой дивизион к норду, а вот Подъямпольский как раз не преминул воспользоваться представившейся возможностью – его «Лейтенант Зацаренный» густо задымил из обеих труб и пошел атаковать отворачивающий к берегу пароход, везущий (вернее теперь – везший) в Трапезунд два батальона из состава Румелийской армии.

– Оба аппарата: «Товьсь!» – Подъямпольский хищно смотрел на наплывающий борт турецкого судна.

– Десять кабельтовых. Рано, – Виноградский здорово нервничал.

– Доложите, когда будет пять!

Минуты тянулись как часы, транспорт совершенно конкретно нацелил свой форштевень в сторону берега…

– Пли!

Вспыхнули пороховые заряды в аппаратах, торпеды нырнули в воду и пошли… Промахнуться было практически невозможно. Борт парохода вспороло взрывом… Вторым…

Судно буквально за пару минут легло на борт, продержалось в таком состоянии еще минуту, показало киль и… И все.

Над поверхностью Черного моря обозначилось около пары сотен голов…

Заниматься спасением тонущих было некогда, в этом случае не стали бы спасать даже своих: вражеский конвой стал дружно разворачиваться в сторону берега, и стало совершенно понятно, что турки хотят спасти от полного разгрома хоть что-то…

И необходимо постараться, чтобы это «что-то» оказалось минимальным. До берега должно добраться как можно меньшее количество вражеских судов, чтобы они успели спасти наименьшее количество перевозимых ими грузов.

«Лейтенант Зацаренный» разрядил оба своих торпедных аппарата в предыдущую цель, заряжание в них новых самодвижущихся мин требовало времени и хотя бы частично спокойной обстановки, но ни того, ни другого в наличии не имелось, поэтому следующего турка эсминец атаковал артиллерией.

В открытом море такому судну, как «Кармен», хватило бы двух-трех попаданий с русского эсминца, чтобы он гарантированно не добрался до берега, но тут было не открытое море – вот оно, побережье Анатолийского полуострова. Меньше мили.

Поэтому «Зацаренный» открыл ураганный огонь из обоих своих орудий, чтобы не допустить спасения транспортом груза, который он вез.

На борту парохода один за другим разгорались пожары, разрывы русских попаданий рвали левый борт, и один из снарядов угодил-таки в машинное отделение. Вода, хлещущая через пробоины, стала подбираться к котлам. И механики, поняв, что их «Кармен» получила смертельную рану, стали срочно травить пар. Над морем пронесся рев умирающего судна. До берега ни ему, ни углю, которое оно везло, дойти уже было не суждено…

– Радио от Кузнецова: «Вернуться к дивизиону».

Но командиром эсминца овладел азарт боя:

– Сейчас. У нас еще одна мина в кормовом, и пять кабельтовых до еще одного жирного «хряка». Отстреляемся по нему – тогда можно будет и возвращаться. Баковая! Огонь по ближайшему транспорту! Полный ход на него!

Комендоры носового орудия работали просто на пистолетной дистанции, на стремящемся к берегу турке буквально за минуту заполыхал пожар во всю корму, а выпущенная с трех кабельтовых торпеда просто не могла промазать… Она и не промазала. Практически под винтом парохода встал водяной столб взрыва, и судно, здорово притормозив, потихоньку начало задирать форштевень над волнами.

Третий из турецких транспортов отправлялся на дно вместе с мукой, горохом и консервами. «Запас калорий», который мог поддерживать силы целого корпуса турецкой армии на Кавказе около месяца, опускался на дно Черного моря.

Бюхсель понял, что конвой погиб. Погиб окончательно и бесповоротно. А если продолжать защищать отданные под охрану транспорты, то погибли и силы прикрытия.

Можно не сомневаться, что солнце взойдет на востоке.

Можно не сомневаться, что утром придут русские крейсера. И тогда они размолотят своим калибром как грузовые суда, так и «Меджидие» с ошметками минных кораблей прикрытия…

Нужно спасти хотя бы боевые корабли.

– Передать по радио, дублировать фонарями, флагами: «Выбрасываться на берег, спасаться по возможности, поджигать или подрывать суда по эвакуации экипажа».

На самом деле, приказ выбрасываться на берег был излишним – капитаны турецких судов и так взяли курс на отмели.

И заскрежетало сталью днищ по камням дна. Обшивка пропарывалась легко, и вода радостно устремлялась в трюмы. Но это было уже неважно. Главным на данный момент являлось спасти перевозимых солдат и экипажи. А все «неодушевленные» грузы предать огню или уничтожить любым другим способом.

Если отметить место, где происходила данная драма, на карте, – просто точка. Точка на бумаге, и все…

Но реально участок самоубийства конвоя представлял собой около восьми миль по берегу. И это уже не «точка».

А русские эсминцы разошлись так, что «Меджидие» не мог прикрыть все направления их предполагаемых атак – не хватало ни пушек, ни скорости… Ничего не хватало!

И времена, когда побежденному противнику строили «золотой мост», то есть давали возможность беспрепятственно отступить, давно прошли. Если враг, которого ты сейчас можешь убить, уйдет, – завтра он убьет тебя. Или твоего товарища…

На войне не убивают людей – там уничтожают врагов. И совершенно неважно, что человек, в которого ты направил свою винтовку (пушку, пулемет, шпагу, копье…), сам по себе очень хороший человек. Что у него есть родители, жена, дети, друзья…

Ты должен его убить, если он не бросил оружие и не поднял руки!

Это ВОЙНА, БУДЬ ОНА ПРОКЛЯТА!

И Третий дивизион начал деловито разбрасывать из своих пушек над местом высадки совсем недавно принятые на эсминцы шрапнели. В небе одно за другим вспухали комки разрывов и пули, которыми были заполнены снаряды, стали собирать свою кровавую жатву среди ошалевших от ужаса турецких солдат и матросов.

«Меджидие» метался вдоль берега, отгоняя нахальные русские кораблики огнем, но, во-первых, количество орудий на нем имелось весьма ограниченное, к тому же вышла из строя носовая шестидюймовка, а во-вторых, он физически не мог прикрыть столь длинную береговую линию, на которую повыбрасывались конвоируемые суда.

Львы или даже гиены, нападая стаей, вполне способны убить слоненка, охраняемого матерью, – они просто постоянно атакуют с разных сторон, дробят внимание огромного и мощного животного, отвлекают на себя, отскакивают в случае атаки, а в это время другие охотники наносят детенышу рану за раной, пока тот не истекает кровью…

Аналогично действовали и корабли Кузнецова: «Лейтенант Шестаков» и «Капитан-лейтенант Баранов» угрожали западной оконечности места «высадки», а «Капитан Сакен» и «Лейтенант Зацаренный» – восточной. Видя приближающийся крейсер, немедленно прекращали обстрел и отходили, а в это время открывали огонь их коллеги по дивизиону.

Когда загрохотали взрывы на транспортах, когда на них стали разгораться пожары, командир «Меджидие» и конвоя понял, что уже имеет моральное и юридическое право отводить на запад приданные ему силы эскорта. Иначе к Босфору не придет никто.

Захромали на запад «Пейк»., «Ядигар», «Нумуние» и совсем уже ничтожная мелочь, которая сегодня не посмела даже вмешаться в бой.

На Черное море стремительно падала ночь. Именно «стремительно»: здесь вам не средняя полоса России, и уж тем более не Балтика – ничего постепенного в смене дня и ночи… Солнце не закатывается за горизонт, а ныряет за него…

Стемнело резко. Кузнецов не стал преследовать уходящие боевые корабли турок – он и так выполнил свою задачу: на побережье пылали девять вражеских транспортов. Кавказская армия турок не получит ни подкреплений, ни провизии, ни топлива, ни снарядов, ни пушек, – все это горит и тонет здесь и сейчас.

Задача была выполнена. Причем с минимальными потерями на «Геройском» дивизионе.

А вот у Бюхселя рисовались проблемы: довести корабли эскорта до Босфора и не напороться при этом на русские крейсера – та еще задачка…

Поэтому «Нумуние», который не был способен держать даже семь узлов, при прохождении траверза Шиле, немедленно отправили в эту рыбацкую гавань, чтобы он хотя бы не висел гирей на остальном отряде.

На следующий же день его нашли во время рекогносцировки «Гневный» и «Пронзительный», которые ночью промахнулись мимо основных сил прикрытия конвоя. Нашли. И, не заходя в гавань, если таковой можно назвать пляж, отгороженный от моря цепочкой мелких островов и рифов, испепелили третий из четырех современных эсминцев турецкого флота.

А вот остальным силам Бюхселя повезло: ночью случилась авария на «Кагуле», да и «Память Меркурия» стал сдавать – все-таки паспортные узлы в «молодости» – это одно, а вот рваться практически через все море на пределе возможностей – совсем другое. Не выдерживают ни люди, ни механизмы…

В общем: крейсера Покровского, подходя к Босфору, увидели только дымы входящих в него кораблей…

Но собственно операция, можно сказать, завершилась успешно: все турецкие транспорты и один боевой корабль уничтожены, практически все перевозимые ими грузы – тоже, так что Черноморский флот имел право отпраздновать еще одну победу.

Глава 23. Дарданеллы

А еще через неделю в строй вошли подводные лодки «Тюлень» и «Нерпа». После наскоро проведенных испытаний обе отправили к устью Босфора, чтобы турки убедились, что теперь на Черном море существует опасность и подводная…

А вдоль Анатолийского побережья уже патрулировал дивизион «Ж»: «Жуткий», «Жаркий», «Живой» и «Живучий». Не зря патрулировал: пусть ни одного крупного парохода на зуб эсминцам и не попалось, но пытающихся прорваться с грузами к кавказским портам шхун они угробили четырнадцать экземпляров.

А еще три подлодки. И одну шхуну «Тюлень» приволок на буксире в Севастополь. Вместе с грузом табака, который она везла.

А когда в начале апреля в состав Черноморского флота вошли «Счастливый», «Быстрый» и «Громкий», а до этого отремонтировали «Дерзкий» и «Беспокойный», то для Андрея вообще исчезла проблема в плане контроля выхода из Босфора в Черное море.

Проблема обозначилась совсем в другом месте: флот Антанты начал бомбардировку Дарданелл…

К устью пролива собрали шесть английских и четыре французских броненосца, линейный крейсер «Инфлексибл» и супердредноут «Куин Элизабет» – последний явно для того, чтобы англичане смогли проверить хоть в каком-то бою свои новые пятнадцатидюймовые пушки. Еще имелись четыре легких крейсера, шестнадцать эсминцев и подводные лодки в количестве семи штук. Кроме того, в состав эскадры адмирала Кардена входил авиатранспорт «Арк Ройял» с семью аэропланами на борту. Авиация, понятное дело, предназначалась для корректировки стрельбы с линейных кораблей.

Первый выстрел прозвучал с линейного корабля (броненосца) «Корнуолис» по форту Оркание…

Дарданелльская операция англо-французского флота началась…

Сначала англичане решили, что и тройки броненосцев достаточно, чтобы разгромить турецкие батареи с их практически допотопными пушками. Форты действительно замолчали. И аэропланы доложили об эффективности стрельбы. Однако, когда «Вендженс» подошел поближе, чтобы присмотреться к фортам, Кум-Кале, Оркание и Седд-эль-бахир немедленно ожили. Чуть позже к ним присоединился форт Хеллес.

То есть шестичасовая бомбардировка так и не сломила огневого сопротивления фортов. Со спустившимися сумерками огонь союзного флота был прекращен.

Еще пять дней обстрел турецких позиций не производился из-за дурной погоды, но впоследствии англо-французские корабли взялись за батареи всерьез: четыре броненосца обрушили шквал снарядов, стреляя на ходу, а еще три плюс сам «Куин Элизабет» били с якоря, с дальней дистанции.

После того как по фортам были выпущены около полутора сотен двенадцатидюймовых снарядов и, вдобавок, три десятка пятнадцатидюймовых, артиллерия турок замолчала, и началось траление у входа в пролив. Однако собственно перед входом в Дарданеллы мин обнаружено не было, и флот адмирала Кардена осмелел: на следующий день броненосцы «Маджестик» и «Альбион» начали расстреливать оставленные форты с близкой дистанции, но все карты англичанам спутала подошедшая полевая тяжелая артиллерия противника. Необнаружимая, с близкой дистанции, она засыпала корабли англичан таким плотным градом снарядов, что те вынуждены были прекратить обстрел и отойти.

Кроме полевых батарей, к месту боевых действий подошла и собственно турецкая пехота. Она не напрягаясь вышвырнула немногочисленные английские десанты, которые по мелочи пытались напакостить на батареях, но пакости успели получиться исключительно мелкие.

Стало понятно, что одним флотом захватить Дарданеллы не получится. Кроме того, крайне желательно синхронизировать атаки южного и северного проливов…

Из Уайт-холла в Петербург полетели телеграммы. Из Петербурга в Севастополь…

Вице-адмирал Плансон с еще несколькими офицерами штаба отбыли в Ставку, чтобы представить планы действий Черноморского флота в предстоящей операции…

А адмирал Карден все-таки согласился с необходимостью привлечения войск для взаимодействия с флотом. Но теперь приходилось сделать паузу, подождать подхода корпусов из английских колоний и из метрополии.

Хотя из последней обещали выслать только королевскую морскую дивизию в одиннадцать тысяч штыков, но ее можно было использовать в качестве «наконечника копья» для всего остального десанта, числом более шестидесяти тысяч человек…

Глава 24. К Босфору!

Андрей прекрасно помнил, чем кончится попытка союзных эскадр сунуться в Дарданеллы. Нет, нет, никакого пиетета к союзникам, которые внаглую использовали Россию и русские войска в той войне для решения собственных проблем, он не испытывал, но ситуацию, несомненно, нужно было использовать.

Своей властью командующий Черноморским флотом издал приказ о мобилизации всех судов, которые были пригодны для перевозки десантников и выброски солдат на берег. Не на любой, конечно. Но в окрестностях Босфора имелось немало пляжей, куда десантироваться и удобно, и несложно. И любые полевые батареи в такой местности подавить не проблема, а «стационарные» форты – вообще «орешки на один зуб». То есть те, которые прикрывали предполагаемое место высадки десанта, – в устье Босфора батареи стояли совсем другие, сами вполне «зубастые». Так что решаться все должно было на суше, силами десанта. И успех операции зависел в первую очередь от того, какие силы сможет оторвать от себя армия, чтобы высадка смогла состояться.

Плансон удивил телеграммой, что Государь своей властью приказал отменить наступление в Галиции и направил аж целый корпус в Одессу. Туда же должен был прибыть Гвардейский экипаж.

Командующий флотом уже много раз про себя матернулся, что морской пехоты не только еще нет, но и уже нет. И очень удивлялся, что даже опыт русско-японской войны не заставил ни одну армию мира задуматься о создании столь необходимого вида вооруженных сил. Конечно, Эбергард не мечтал о полках лихих морпехов своего времени, но почему были упразднены морские полки в русской пехоте около восьмидесяти лет назад? Неужели Великой Державе не требовались солдаты, которые умели не только сражаться в поле, но и обученные бросаться в бой, спрыгнув с палубы корабля?

Но имеем то, что имеем… Придется выбрасывать на «берег турецкий» вчерашних крестьян, большинство из которых не видели в своей жизни водоема крупнее речки возле родной деревеньки. Имелась проблема и с артиллерией. С десантной. Без пушек не повоюешь ни на море, ни на суше. А в армии уже давно царствовал снарядный голод. И орудийный, кстати, тоже. Но тем не менее ограбить армейцев все равно придется. Как на предмет собственно пушек, так и на предмет боеприпасов – флотом Босфор не взять, только с берега.

И с авиацией рисовались проблемы – можно было использовать исключительно гидросамолеты с авиаматок, то есть до захвата существенного плацдарма на Анатолийском побережье можно рассчитывать максимум на полтора десятка крылатых машин, что, учитывая масштабы предстоящей операции, весьма немного. Да и проигрывали летающие лодки своим сухопутным собратьям чуть ли не по всем летным характеристикам.

Чтобы хоть как-то подготовить своих комендоров к стрельбе по босфорским фортам, Эбергард вывел флот на бомбардировку Трапезунда. Стратегического значения на данный конкретный момент операция не имела, но лучше потренироваться в стрельбе по вражескому порту, чем гвоздить снарядами по собственному побережью. Прошло все без особых проблем, но и без таковых же успехов, на которые, впрочем, командующий Черноморским флотом и не рассчитывал. Отстрелялись пристойно, наблюдались пожары на складах в порту, утоплен плавучий кран, пара батарей при порте достаточно быстро была подавлена огнем.

На обратном пути заглянули к Зонгулдаку, убедились, что серьезных попыток разблокировать ворота порта не предпринимается, постреляли средним калибром по порту и вернулись в Севастополь.

Как раз в это время прибыл из ставки Плансон.

Передал Эбергарду все околоматерные комментарии сухопутных генералов по поводу того, что их наступление на Венгерской равнине сорвал какой-то «водоплавающий»…

Но поскольку сам император присутствовал на совещании, то он повелел выделить на операцию по захвату Босфора не один пехотный корпус, а еще и «старую гвардию» – Преображенский и Семеновский полки.

Все назначенные войска должны были прибыть в Одессу и Херсон в течение трех месяцев. Надлежало должным образом подготовить их транспортировку к турецкому берегу.

Однако пришлось отвлечься на незапланированную операцию.

Англо-французский флот предпринял еще одну попытку форсировать Дарданеллы и потерпел сокрушительное поражение: в устье пролива союзные броненосцы встретил такой плотный огонь, что у кораблей не оказалось никакой возможности встать на якорь для организации обстрела берега. Корабли заметались по бухте Эренкиой, где турки заранее выставили заграждения. Эта пляска на минах закончилась так, как и должна была закончиться: подорвались и затонули английские линейные корабли «Иррезистибл», «Альбион», «Оушен» и французский «Буве». Еще несколько получили повреждения различной степени тяжести.

Флот поспешил отойти к месту базирования – острову Тенедос.

Турция, терпевшая до этого поражение за поражением как на суше, так и на море, отвесила наконец-то смачную оплеуху самой Владычице морей и воспряла духом. Необходимо было срочно погасить этот разгорающийся во всех слоях Османской империи оптимистический порыв, и Черноморский флот получил приказ в ближайшее время обстрелять укрепления Босфора.

Сама идея бомбардировки фортов Босфора у Эбергарда неприятия не вызывала – потренироваться, тем более почти ничем не рискуя, было совсем не вредно, но имелись два «но»: во-первых, турки наверняка учтут результаты обстрела, сделают выводы и примут меры. И штурмовать после этого вражеские укрепления вторично станет неизмеримо сложнее…

А во-вторых… «Императрица Мария» готовилась вступить в строй. Дредноут, который своей мощью подавлял все, что могло появиться в Черном море. Кроме разве что «Куин Элизабет», если этот сверхдредноут вдруг просочился бы через проливы и решил бы повоевать против своих союзников…

Но на «Марию» следовало, для начала, установить ту самую дюжину двенадцатидюймовых пятидесятидвухкалиберных пушек Обуховского завода, которые прибыли в Севастополь.

Конечно, несмотря на свою «тонкую броневую шкурку», самую, наверное, тонкую среди всех дредноутов мира, не считая своих балтийских собратьев типа «Севастополь», «Мария» смогла бы отбиться от любого агрессора на этом море исключительно из своего противоминного калибра – великолепных стотридцаток, которых у нее имелось преизрядное количество.

А появления вражеских подводных лодок пока не наблюдалось ни разу.

Тем не менее – присоединение к флоту корабля, который один был мощнее и ценнее, чем вся Первая дивизия линкоров, следовало провести в достаточно торжественной обстановке. Чтобы каждый матрос увидел эту непререкаемую мощь и подумал: «Ну, теперь мы этим сукам покажем!..»

Однако вступление дредноута в строй ожидалось не ранее середины мая, а из Ставки приказывали обозначить атаку укреплений Босфора практически немедленно. Оставалось только подчиниться. Благо что Эбергард заранее озаботил своего начальника штаба составлением плана этого «мероприятия».

«Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон» и отозванный из Батумского отряда «Три святителя» вспороли своими форштевнями волны и пошли из Севастополя к проливу. К тому, что является границей между Европой и Азией. Не одни пошли, конечно: «Кагул», «Память Меркурия» и «Алмаз», разумеется, сопровождали свои линкоры. В стороне рысил Первый дивизион эсминцев в количестве четырех вымпелов, а замыкали ордер еще несколько истребителей – дивизион «З»: «Заветный», «Зоркий», «Звонкий», «Завидный» и «Лейтенант Пущин».

Эсминцы Кузнецова сопровождали шедшие отдельно гидроавиатранспорты «Александр» и «Николай», к скорейшему вводу в строй которых командующий флотом приложил в свое время все силы. В результате черноморцы получили авианесущие корабли почти на год раньше, чем в покинутой Андреем истории. А летающие лодки с «Николая» успели уже и приобрести некоторый боевой опыт в Зонгулдакской операции.

Тральщики с собой не брали – в случае чего, эту работу можно было взвалить на дивизион «соколов» – серую скотинку войны на Черном море. Эти устаревшие кораблики являлись одновременно и самыми универсально используемыми: и противолодочной обороне наиболее активно обучались, и тралению, и от «эсминцевских» обязанностей их никто не освобождал…

– Ох, и валяет наших недомерков, Андрей Августович. – В голосе командира «Евстафия» смешивались и тревога, и легкое пренебрежение. – Не ровен час, перевернется кто.

Неласковая ранневесенняя волна действительно кренила узкие корпуса легких миноносцев так, что со стороны это выглядело просто угрожающе.

– Разве были доклады с дивизиона Мордвинова о каких-то проблемах?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство! – почему-то перешел на официальное титулование Галанин. Видно, лицо адмирала выразило его мысли по поводу попытки каперанга порисоваться.

– Тогда и вибрировать раньше времени нечего.

Эбергард, конечно, и не планировал производить траления, и миноносцы Шестого ему особо и не были нужны в данной операции, но чем черт не шутит – может, турки умудрились поставить минные банки на почти запредельных глубинах…

Радовать противника победами еще и у Босфора никак не следовало.

На мостик поднялся Плансон. На шее у него теперь поблескивал белой эмалью «Георгий» третьей степени. Государь, после визита в Севастополь, весьма щедро отблагодарил черноморских моряков. Кресты сыпались на мундиры как из рога изобилия. Как адмиралам и офицерам, так и нижним чинам. Практически все представления на награждения удовлетворялись. Черноморский флот стал самым «крестоносным» соединением вооруженных сил России.

Эбергарду были пожалованы мечи к Владимиру третьей степени, что превращало орден «за выслугу лет» в почетную боевую награду. Но это Эбергарда-Киселева особо не грело. Именно потому, что эти ордена не соответствовали лично сделанному Андреем в последнее время – ведь с самой Зонгулдакской операции лично он ни в одном бою не участвовал: и потопление «Бреслау», и разгром конвоя осуществляли легкие силы флота, а командующий из Севастополя этим практически даже не руководил. Да и грядущий обстрел босфорских укреплений явно славы не прибавит.

– С какого места начнем обстрел, Андрей Августович? – поинтересовался у адмирала начальник штаба.

– А сам как считаешь наиболее разумным?

– Думаю, что стоит ударить по укреплениям на мысе Эльмас, чтобы максимально привести их в негодность. Именно они будут представлять наибольшую помеху при десантировании в следующий раз.

– Вот именно поэтому мы так поступать и не будем…

Лицо Плансона немедленно выразило немой вопрос.

– Понимаешь, Константин Антонович, во-первых, у турок будет уйма времени, чтобы восстановить форты, а во-вторых, если мы обозначим направление нашего будущего удара, то они стянут именно туда как свою пехоту, так и полевую артиллерию, а ее уже нашими длинными морскими пушками из складок местности выковыривать крайне затруднительно.

– Предлагаешь атаковать румелийское побережье?

– Именно. В этот раз ударим по европейскому берегу пролива. И то не в полную силу – не хватало еще, чтобы османы стали перебрасывать силы из Дарданелл сюда.

– Но союзники…

– О себе думать надо! – отрезал Эбергард. – Наша задача приложить все силы, чтобы летняя десантная операция увенчалась успехом. Русский солдат, умываясь кровью на штурмах и в окопах, сделал уже немало, чтобы сначала спасти Париж, а потом удерживать на фронтах миллионы колбасников. Если Турция будет выбита из войны, то польза всем нам. И французам с англичанами тоже.

– Хорошо, – покладисто кивнул головой начальник штаба, – с чего тогда начнем?

– Думаю, что с укрепления Килия. А потом возьмемся за мыс Узуньяр. Кстати, о будущем, – неожиданно сменил тему командующий, – что с перевооружением «Синопа» и «Георгия»?

– Кетлинский докладывал, что из Керчи прибыли шесть одиннадцатидюймовых мортир. Думаю, что установка их на наши старые утюги займет около двух недель.

– Добро.

– Четыре шестидюймовых уже на «Донце» и «Кубанце». Дней десять – и можно будет провести пробные стрельбы с канонерок.

– Ладно, об этом после… Валерий Иванович! – окликнул Андрей командира броненосца.

– Слушаю, ваше высокопревосходительство! – немедленно подлетел каперанг.

– Передайте своему штурману, чтобы он вывел эскадру к рассвету миль на двадцать к весту от Килии. И прикажите просигналить общее направление на остальные корабли.

– Есть! – Галанин козырнул и немедленно начал выполнять указания адмирала.

Ну, то есть не бросился, конечно, самолично скакать по трапам, отыскивая штурманского офицера, – просто отдал приказ передать оному явиться на мостик.

Флагманский штурман, старший лейтенант Свирский, перед самым походом слег с какой-то «инфлюэнцей». Каковая была совсем не редким явлением и в начале века двадцатого – грипп не дожидался, пока его соответственно назовут. Но Черное море отнюдь не какой-нибудь экзотический архипелаг и даже не балтийские шхеры – береговая линия и глубины давно известны, лоции составлены, так что даже юный мичманец способен вычислить курс «из пункта А в пункт Б». А уж на старшего штурмана «Евстафия» можно было положиться почти как на самого господа бога.

Да и все штурманы, и командиры кораблей эскадры, получив соответствующие указания, нисколько не смутились и спокойно проложили курс. Оставалось лишь уберечься в темное время от столкновений.

А вот с этим вышло не очень гладко: «Свирепый» не то чтобы протаранил, но весьма чувствительно боднул носом борт «Императора Александра Первого». Вскользь «боднул». Но если здоровенному пароходу это стоило совершенно незначительных повреждений обшивки, то небольшой миноносец свернул себе форштевень набок весьма серьезно.

Казалось бы: с чего это маленький и низкий миноносец не разглядел, пусть даже в ночи, достаточно солидный пароход? Да еще и влетел в него носом…

Черное море и летом иногда капризничает, а уж ранней весной – только успевай удивляться его сюрпризам…

Перед закатом солнца имелась нормальная высокая облачность, а вот через пару часов после «падения темноты» эскадра вошла в пелену сплошного и весьма сильного дождя. Завеса из мириадов водяных капель сделала видимость совершенно околонулевой. Вот и вписался эсминец вместо морских просторов в борт гидрокрейсера…

Когда Эбергарда разбудили и сообщили о происшествии, адмирал смог подобрать то минимальное количество нематерных выражений, чтобы выразить свою мысль о том, что «Свирепого» должно буксировать в Севастополь, и займется этим, например, «Завидный».

Почему «Завидный»? Да ни почему. Просто сонный адмирал, которому сообщили, что его эскадра несет потери еще до вступления в боевое соприкосновение с противником, распсиховался. Не то чтобы впал в истерику, а просто решил, что раз данная боевая единица больше не способна выполнять свои функции, то соединение должно от нее избавиться. Но сам «Свирепый» мог и не догрести до главной базы флота (а ближе никаких других и не имелось). Хотя, конечно, «неизбежные на море случайности» многократно встречались на любом флоте мира, но старшему лейтенанту Дорожинскому (командиру «Свирепого»), а также вахтенному офицеру и рулевому пострадавшего миноносца в Севастополе грозил суд…

Глава 25. Смерть с земли, с воды и с неба

Первые лучи солнца, пробившие слегка подтаявшие облака, увидели приблизительно там, где и планировалось, – до укреплений Килии было около двадцати пяти миль.

Сведения об этой батарее имелись весьма приблизительные: ну наблюдали с моря уже давно, что здесь имеется форт, но аэропланы на разведку не летали, агентурные данные имелись весьма скудные, так что какие орудия установлены за валами, каково их количество, можно было только догадываться. Поэтому первый ход в сегодняшней партии делала авиация. С «Императора Николая» спустили на воду пару гидросамолетов, и те, застрекотав моторами, стали разгоняться по волнам. Оторвались от поверхности оба, и оба стали набирать высоту. На этот раз на каждом из них уже имелась хоть и дохленькая, но радиостанция, так что воздушная разведка теперь могла оказывать реальную и быструю помощь флоту.

– О любой информации с воздуха докладывать немедленно, – непонятно зачем напомнил Галанину Эбергард.

– Не извольте беспокоиться, Андрей Августович, – удивленно глянул на адмирала командир «Евстафия», – как только примем первое сообщение, вы тут же его прочитаете. Надеюсь, хоть какую-то пользу эти тарахтелки все-таки принесут.

– А почему так пренебрежительно? Авиация ведь еще только вырвалась из колыбели. И уже немало для войны делает. А будущее, несомненно, именно за ними.

– Никогда не поверю! Нет, понимаю, что с аэропланов можно сбрасывать и бомбы, и, если пофантазировать, даже торпеды, но ведь как средство доставки снаряда к борту вражеского корабля они уступают пушке по всем показателям, кроме одного – дальнобойности.

– Не скажите, Валерий Иванович, подводные лодки два десятка лет назад тоже почти никто всерьез не воспринимал, а вот поди ж ты – топят многотысячетонные боевые корабли один за другим. А эти, – адмирал показал на уменьшившиеся до размеров мух гидропланы, – встанут на крыло в гораздо меньшие сроки. И будут потомки наших «Александра» и «Николая» самыми грозными кораблями во всех морях и океанах…

– Радио от поручика Таубе! – взлетел на мостик минный офицер флагманского броненосца.

– Читайте.

– Шесть орудий среднего калибра.

– Все?

– Все.

«А чего ты, собственно, ожидал? – спросил сам себя Андрей. – Что пилоты в жерла пушек заглядывать будут и их калибр на лету измерить успеют?»

– Возвращаются, ваше высокопревосходительство! – вытянул вперед руку вахтенный офицер. – Обратно идут.

– Вижу, лейтенант, – буркнул в ответ командующий и стал наблюдать, как кружившие вдали «комары» стали потихоньку превращаться в «мух», потом в «чаек», ну а еще через некоторое время, в них уже можно стало опознать аэропланы.

За это время Андрей уже успел мысленно обматерить косноязычного лейтенанта. Ну, вот если ты уже вякнул: «Возвращаются!», то какого черта уточнять: «Обратно идут!»? А куда еще??

А ведь как часто говорят и пишут: «Поднял наверх…», «Опустил вниз…»…

А куда еще можно «поднять»? Вниз? Влево? Вправо?..

– Один летун явно идет к нам, ваше высокопревосходительство. – В голосе Галанина проскальзывало некое беспокойство.

– Да, кажется, к нам… Валерий Иванович, прикажите приготовить катер к спуску.

Один из гидросамолетов действительно взял курс не к родной авиаматке, а к флагманскому броненосцу. Приводнился он на довольно приличном удалении, но после этого, стрекоча винтами, развернулся и пошел прямо на «Евстафий».

Катер с флагмана уже спешил ему навстречу. Бинокли всех офицеров на мостике были нацелены в сторону сближавшихся летающей лодки и просто лодки с мотором…

Катер аккуратно подошел сзади, пристроился к крылу, и летчик-наблюдатель через минуту сноровисто подцепил на протянутый багор свою планшетку.

– Рисковые ребята! – Кетлинский оторвал оптику от лица и повернулся к командующему. – Могли ведь и борт аэроплана проломить.

– Стоимость ремонта оплатил бы командующий катером офицер, – мрачно буркнул в ответ адмирал, продолжавший наблюдать, как расходятся «плавсредства».

Гидросамолет снова запустил винт и побежал к своей авиаматке, а катер повернул к борту родного броненосца. Через четверть часа юный мичман, которому так и не пришлось из своего скромного жалованья оплачивать ремонт повреждений летающей лодки ввиду отсутствия таковых, протянул Эбергарду то, что передали с гидросамолета.

– Благодарю за службу! – Командующий принял из рук молодого офицера «информацию к размышлению» и, возможно, руководство к действию в сегодняшнем обстреле вражеского берега. – И… Возвращайтесь на катер – вполне вероятно, что ваша помощь сегодня еще понадобится. Кто пилотировал данный аэроплан, спросить догадались?

– Пилот – лейтенант Таубе, наблюдатель – прапорщик Пономарев, ваше высокопревосходительство.

– Спасибо! Ступайте.

– Ну что, Константин Антонович, – повернулся командующий к Плансону, – пойдем, посмотрим, что нам нарисовал этот прапор.

– Разумеется. Казимир Филиппович, – начальник штаба подозвал Кетлинского, – распорядитесь прислать четырех писарей в салон.

– Совершенно верно, – кивнул Эбергард, – необходимо будет в кратчайшие сроки изготовить максимальное количество копий с этой схемы и передать их на корабли и аэропланы. Кстати, Валерий Иванович, передайте мой приказ на «Николая»: отправить еще одну пару гидросамолетов к укреплениям мыса Узуньяр с той же самой целью – составить план фортов с расположением орудий и строений за бруствером. По возможности сделать фотографии. «Александру» – пару к Шиле. Там фотографии обязательны. Пусть даже кинокамеру захватят – не зря же я ее выбивал на флот. Десант должен иметь максимальную информацию о месте высадки. Да! И пусть захватят по паре бомб и по ящику стрел. Чтобы турки почувствовали, что на них не просто полюбоваться прилетели.

Адмиралы за разговорами уже спустились в салон «Евстафия», но в ожидании главной причины, которая заставила уйти их с мостика флагманского броненосца, спор продолжили:

– Данный план, набросанный от руки, все равно особой пользы нам не принесет.

– Почти согласен с тобой, Константин Антонович; понимаю, что при нашей настильности стрельбы, попаданий за бруствер укрепления будет хрен да ни хрена. И совершенно не важно, в какую турецкую пушку мы попадем. Важно то, что наши моряки, от каперанга и до распоследнего матроса чувствуют, что они воюют за свою Родину… Хотя если и у нас, и у летчиков будет единая схема Килии, то они смогут нам хотя бы точно передать, что «горит строение номер два» или «уничтожено орудие номер четыре»… Лиха беда начало. Флоту необходимо учиться взаимодействовать с авиацией, и лучше это начать как можно раньше.

– Согласен. Но давай уже карту посмотрим. Что там наши летуны на ней нарисовали…

На карте мыса карандашом был вычерчен незамкнутый пятиугольник, внутри его периметра имелось шесть черточек, которые, несомненно, обозначали турецкие пушки, и два прямоугольника – один из них явно казарма, а на предмет второго можно было гадать. Но уж точно не склад боеприпасов – не настолько сошли с ума османы, чтобы размещать взрывоопасные предметы под прикрытием легких стен и крыши, – наверняка для подобных целей у них выдолблено соответствующее помещение в ближайшей скале.

– Ну, как бы все, что и ожидалось, – после минутного изучения плана молвил Плансон. – Пронумеруем пушки и строения, и можно отправлять на копирование.

– Так и сделаем.

С данной задачей адмиралы справились за минуту, ибо расставление номеров на орудиях и строениях не имело никакого принципиального значения: «прицепили» данному стволу номер, например, третий – будет третьим, и ничего от этого не изменится, главное, чтобы и летчики, и моряки знали, какой из шести называется у них «третьим». Что тоже совершенно непринципиально – ни о каком прицельном огне с моря через бетонный бруствер форта речи быть не могло.

– Думаю, что можно начинать. Пойдем на мостик…

Фок-мачта «Евстафия» расцвела сигнальными флагами, с «Николая» и «Александра» стартовали гидросамолеты, а крейсера контр-адмирала Покровского пошли на сближение с Килией. «Стремительный» и «Сметливый» следовали с тралами впереди: минные заграждения здесь вряд ли могли иметься, но береженого бог бережет…

Когда расстояние до турецкого укрепления составило пять миль, «Кагул» и «Память Меркурия» начали обстрел.

… – Четыре броненосца, два крейсера, полтора десятка миноносцев, – доложили командующему укреплением Джамилю, как только он выскочил из своей комнаты, услышав сигнал тревоги.

– Транспорты?

– Два парохода, но, похоже, это гидрокрейсеры…

– То есть десанта не ожидается… Ладно, обстрел выдержим, да будет на то воля Аллаха… Командованию сообщили?

– Как только обнаружили противника.

Хоть русские корабли находились еще достаточно далеко, расчеты орудий на батарее заняли свои предписанные места, и с дальномера стали исправно поступать данные о русской эскадре. Пока было далековато для открытия огня, но ни Джамиль, ни его подчиненные и не ожидали, что гяуры сразу дуриком начнут атаковать.

Произошло вполне предсказуемое: над фортом появились два аэроплана, причем на приличной высоте, так что не было смысла приказывать артиллеристам бежать за винтовками и пытаться сбить наглых авиаторов.

А тем вполне хватило двадцати минут, после которых они взяли курс к своему флоту.

Джамиль-бей наконец-то разрешил своим подчиненным позавтракать.

Но через полчаса доложили, что два русских крейсера в сопровождении эсминцев приближаются к батарее. Началось…

С дальномера исправно докладывали:

– Пятьдесят семь кабельтовых… Пятьдесят четыре… Пятьдесят три…

По бортам крейсеров пробежали цепочки вспышек, а над головой снова зажужжали два аэроплана.

Залп вздыбил волны под самым берегом – недолет, причем серьезный.

– Огонь! – скомандовал Джамиль своей батарее, и все шесть пушек дисциплинированно выплюнули смерть в сторону русских крейсеров.

Хотя… Какая там «смерть»? Первым же залпом попасть в маневрирующий корабль на расстоянии более чем в пять миль? – Фантастика!

Контр-адмирал Покровский с неудовольствием пронаблюдал, как лег первый залп с «Памяти Меркурия» по турецкому берегу.

– Михаил Михайлович, прикажите прибавить несколько делений вашему артиллеристу…

– Так точно, ваше превосходительство. – Командир крейсера Остроградский мысленно матернулся по поводу реплики начальника отряда: «А то я сам не вижу, что явный недолет…»

Но приказа отдать не успел. Неподалеку от борта стали вырастать фонтаны всплесков от вражеских снарядов. На относительно безопасной дистанции – в ста-двухстах метрах…

Шарах!!!

Шестидюймовый фугасный не просто попал в крейсер – попал в самый что ни на есть мостик. И исправно взорвался. Сила взрыва и летящие осколки добросовестно выкосили все живое, что в данный момент на мостике находилось: адмирала, командира корабля, трех офицеров и семерых матросов. Этот снаряд оказался буквально «золотым».

– Смотрите, «Память Меркурия»! – Непонятно кто из находившихся на мостике «Евстафия» попытался привлечь внимание остальных к взрыву на флагмане Покровского, но было это совершенно излишним – все и так смотрели на крейсера.

– Что за черт! Так не бывает!! Первым же залпом!!! – Командующий не скрывал своего недоумения. – Запросите о потерях и повреждениях. Явно что-то случилось – отворачивают с курса.

Прошло не менее двух минут, прежде чем пораженный корабль ответил.

– Ваше высокопревосходительство, передают, что убиты контр-адмирал Покровский, командир крейсера и еще десять человек. В командование вступил старший офицер Тихменев. Особых повреждений нет, управление перенесено в боевую рубку.

– Дьявольщина! – Эбергард в сердцах чуть не грохнул биноклем по ограждению. – Какого лешего они вообще на мостике делали? На вальдшнепов поохотиться прибыли?

– Ну, кто же ожидал этого шального снаряда, Андрей Августович, – попытался успокоить начинающего уже раздражаться командующего Плансон. – Андрей Георгиевич уже заплатил за свою неосмотрительность по самой высокой цене. Что произошло – то произошло… Как действуем?

– Курс к берегу, то есть к крейсерам. Пусть они еще немного постреляют, а потом сменим. Нужно размолотить это наглое укрепление в пыль…

– Юпитер, ты сердишься…

– Да, черт побери! Но дело не в этом – у турок не должно появиться даже иллюзии, что они здесь одержали хоть малюсенькую победу, так что на месте этой батареи необходимо оставить лунный пейзаж. Не считаясь с расходом снарядов.

… – Юзбаши! Мы попали!!

– Одним снарядом, причем остальные легли с большим недолетом. – Джамиль не испытывал эйфории. – Орудиям! По выстрелу с интервалом в десять секунд на том же прицеле! Первое, огонь!

Пушка немедленно отозвалась грохотом, за ней вторая, третья…

Командир батареи прекрасно понимал, что на каком-то из орудий, на счастье, напутали с дистанцией, и хотел выяснить, на каком именно.

Первые три выстрела дали, как и в прошлый раз, далекие от русских всплески, а вот четвертое положило снаряд почти под самый борт крейсера. Оставалось только установить соответствующий прицел всей батарее…

– Аэропланы!

На батарею действительно заходила сверху одна из летающих лодок с «Императора Александра», вторая закладывала поворот в небесах, поотстав километра на полтора, причем в заходе первой чувствовалась определенная агрессия, а не просто желание понаблюдать за падениями снарядов со своей эскадры…

Кстати, «Кагул» обстрел форта продолжил и положил очередную серию уже непосредственно перед бруствером. Пока никто не пострадал, но землей и камнями турецких артиллеристов посыпало здорово.

Самолет того времени скорость имел относительно скромную… Но достаточно приличную, а если учесть, что классическое ускорение свободного падения с каждой секундой будет все сильнее разгонять сброшенную с него стальную стрелку (флештту), то можно представить, какую скорость наберет она перед самым падением на землю… Но звук все равно быстрее…

Турецкие артиллеристы, услышав, что в облаках «многоголосо засвистело», стали испуганно задирать головы к небесам. Казалось, что какой-то хор ангелов глубоко вдохнул и стал исполнять на одной звенящей ноте унылую, но грозную мелодию…

А потом застучало стрелками по земле и по брустверу, зазвенело по железу орудий и лафетов, из груди стоявшего рядом с Джамилем дальномерщика с фырканьем и струей крови вырвалась очередная флештта, и тот, взмахнув руками, ничком рухнул на песок.

Всего убило пятерых на всей батарее. Из шестидесяти человек, находившихся у пушек, но главное было не это, а тот ужас, который родился среди артиллеристов форта перед неотразимой атакой с небес. И когда в нее вышел второй русский аэроплан, когда снова засвистело сверху, расчеты без команды бросились в снарядные погреба. Но входы туда были достаточно узкими и не могли мгновенно пропустить под защиту бетонных сводов всех желающих спастись от стального ливня – тела еще семерых турецких артиллеристов прошило стрелами, когда они пытались укрыться от смерти, пришедшей из облаков[12].

Когда же юзбаши удалось вернуть своих подчиненных к пушкам, уже начали пристрелку русские броненосцы. Сначала рядом с бруствером падали и взрывались единичные шестидюймовые снаряды, а чуть позже главные силы Черноморского флота загрохотали всем бортом. И словно открылись врата ада.

Процент попаданий был относительно невелик, но каждый шести-, восьми– или двенадцатидюймовый снаряд, упавший и взорвавшийся внутри периметра форта, сеял вокруг смерть и разрушение в невероятных масштабах.

… – Ваше высокопревосходительство, с аэропланов передают, что турки огонь прекратили…

– Я и сам вижу, что прекратили. Что еще?

– Около полутора десятков человек уходят из форта.

– Прекратить огонь! Аэропланам вернуться на «Николая». Берем курс к мысу Узуньяр.

Броненосцы стали последовательно поворачивать за «Евстафием», и имелось еще около часа до вступления в огневой контакт с последними укреплениями, защищавшими вход в Босфор с севера.

– Как думаешь, Константин Андреевич, кого ставить на место Покровского, упокой Господи его душу?

– Можно и не думать – не нам решать. Я, когда был в Ставке, поговорил с Ниловым. Так вот: на Балтике просто очередь организовалась перевестись к нам, на Черноморский. Негласная, конечно, но реальная – все жмут на все педали влияния своих родственников и друзей, чтобы попасть к нам, за орденами, черт побери! И им до Петрограда ближе… Так что уж на место начальника минной дивизии желающие наверняка найдутся…

– Да? Неудобно перед Николаем Оттовичем – всегда его уважал, а тут получается, что я его лучших офицеров переманиваю.

– Эссен разумный человек и прекрасный адмирал – уж он-то поймет, что это не ты строишь интриги…

– Разрешите доложить, ваше высокопревосходительство! – К беседующим адмиралам подошел флагманский артиллерист Колечицкий.

– Слушаем вас, Дмитрий Борисович.

– Радио из Севастополя: «Испытания бомбы «Василиск» прошли. Результаты превосходные». – Старший лейтенант просто лучился от удовольствия.

Плансон удивленно посмотрел на командующего.

– Благодарю вас, можете быть свободны, – отпустил командующий флагарта. А своему начальнику штаба скупо бросил: – Позже!

Андрей не был химиком, но пиротехника и любые ярко горящие процессы или процессы, протекающие со взрывами, всегда завораживают сердце почти любого мальчишки. Хоть на время. Юный Киселев исключением не являлся и, конечно, интересовался составами различных «смертоубийственных» смесей. В том числе и знаменитым напалмом. Все необходимое для его получения имелось, да и никакой специфической химической экзотики не требовалось, так что изготовление «липкого огня» произошло без особых проблем. Чуть больше пришлось провозиться с изготовлением подходящей бомбы-носителя, причем, разумеется, все работы проводились в обстановке строжайшей секретности: из штаба командующего только флагманский артиллерист был посвящен в суть вопроса. Даже своего начальника штаба и флаг-капитана Андрей посчитал информировать излишним и ненужным.

Но теперь, когда испытания прошли, можно было ознакомить с идеей зажигательных бомб и своего ближайшего помощника. Заняло это совсем немного времени – получаса, пока флот следовал от Килии к мысу Узуньяр, вполне хватило. Плансон слушал своего начальника внимательно и особого воодушевления по поводу свежеузнанной информации не испытывал.

– Позволю себе усомниться в большой полезности данного нового боеприпаса конкретно для флота. Вероятно, будет разумно переслать рецептуру и чертежи в Ставку. Думаю, что в сухопутных сражениях, и особенно при осадах крепостей, эти бомбы окажутся как нельзя кстати.

– Вот как раз этого мы делать не будем. В полевых боях необходимо массовое применение подобных «зажигалок», а у России для этого не имеется достаточного количества аэропланов. Пока. Но любая неразорвавшаяся бомба немедленно окажется в руках великолепных немецких химиков, и со своим промышленным потенциалом уже Германия зальет огнем с неба наши войска. А так – мы слегка… – с языка Андрея чуть не сорвалось «покошмарим», – испугаем артиллеристов султана и создадим на босфорских батареях и фортах нужное настроение… Однако мы подходим… Приготовиться к открытию огня!

И в недрах бронированных махин снова натужно завыли механизмы, подающие снаряды и заряды к пушкам, снова тела комендоров и офицеров свело напряжением ожидания первого выстрела…

Над турецкими фортами уже, словно шершни, жужжали моторами летающие лодки с «Александра Первого», когда «Иоанн Златоуст» жахнул первым пристрелочным выстрелом. Еще несколько снарядов с него, и весь линейный флот, получив информацию о дистанции, загрохотал по вражеской позиции. Но продолжалось это недолго, от силы полчаса. Эбергард, видя пожары на фортах и получая подтверждения от летчиков о немалой эффективности огня, приказал оный прекратить и брать курс на Севастополь – главное было сделано…

До жути хотелось поднять на мачты «Евстафия» сигнал: «Спасибо, ребята! Идем домой!»… Нельзя! Не те времена, черт побери…

– Флоту взять курс на Севастополь! Передайте мое удовольствие всем кораблям, участвовавшим в операции.

Глава 26. Лабиринты и закоулки власти

Николай Николаевич привычно соскочил с лошади, придерживая ее поводьями, дождался, чтобы подбежавший солдат, исполняющий обязанности конюха, набросит попону. Дождавшись, потрепал лошадиную морду и, получив от того же солдата кусочек черного просоленного хлеба, скормил его с ладони. Но все эти обыденные и привычные действия он проделывал на автомате, думая совершенно о другом.

«Турция, и особенно Проливы с Константинополем… Эта заветная мечта многих русских патриотов сейчас мешала выполнению его, великого князя и Главнокомандующего Российской Императорской Армией, планов. Продуманных и почти утвержденных, но отправившихся в долгий ящик из-за невероятного стечения обстоятельств. Эти водоплавающие, те, кого иначе как «цусимские самотопы» в приличном обществе и не называли за глаза, конечно, ухитрились втянуть Россию в войну с Турцией. И пусть немецкие адмиралы и ссамовольничали, обстреляв наши порты, но была, наверняка была возможность как-то уладить дело миром. А наши самоуверенные мореманы взяли и утопили немецкий линейный крейсер и еще несколько судов. И захватили в плен самого адмирала. И теперь племянник требует взять Проливы, забывая, что главные враги Империи не там. Главные враги – австрийцы и германцы. Которых можно было добить в этом году, стоило только одолеть отроги Карпат и спуститься на Венгерскую равнину. Сейчас же придется копить резервы для ничего в общем раскладе не решающей операции, держать войска на Кавказском фронте. Войска и огнеприпасы, столь необходимые здесь, на главном фронте. А propos[13], если резервы взять и сосредоточить за Юго-Западным фронтом? Может быть, к тому времени, когда погодные условия позволят заняться десантом, обстановка изменится или его августейший племянник переменит свое мнение. И можно будет начать столь тщательно спланированное победоносное наступление на Вену. А оттуда, сквозь «мягкое подбрюшье» Германской империи – на Силезию и Берлин. Лишь бы хватило запасов…»

Великий князь Николай Николаевич поражал всех, впервые его видевших, прежде всего своей выдающейся внешностью, которая производила небывалое впечатление. Чрезвычайно высокого роста, стройный и гибкий, как стебель, с длинными конечностями и горделиво посаженной головой, он резко выделялся над окружавшей его толпой, как бы значительна она ни была. Тонкие, точно выгравированные, черты его лица, обрамленные небольшой седеющей бородкой клинышком, дополняли его характерную фигуру. Князь привычно пригнулся, чтобы не удариться о притолоку, на которой специально была наклеена белая бумажка. Высокий рост, позволявший ему смотреть на окружающих свысока, часто помогал его императорскому высочеству в спорах с Николаем Вторым, но был очень обременителен в повседневной жизни.

– Петр Иванович, – попросил он подошедшего дежурного офицера, – вызовите мне в кабинет генерала Данилова.

– Есть, ваше императорское Высочество! – Козырнув, дежурный офицер скрылся в караулке, а Николай Николаевич привычно прошел по коридору в рабочий кабинет, кланяясь всем встречным дверям.

Через четверть часа генерал-квартирмейстер Ставки, генерал от инфантерии Юрий Никифорович Данилов стоял в большом рабочем кабинете Главнокомандующего и внимательно смотрел на карту, стараясь проанализировать внезапно пришедшую в голову его начальника мысль. Честный, усидчивый, чрезвычайно трудолюбивый, он, однако, был лишен того «огонька», который знаменует печать особого божьего избрания. Это был весьма серьезный работник, но могущий быть полезным и, может быть, даже трудно заменимым на вторых ролях, где требуется собирание подготовленного материала, разработка уже готовой, данной идеи. Но вести огромную армию он не мог, идти за ним всей армии было небезопасно. Большое упрямство, большая, чем нужно, уверенность в себе при недостаточной общительности с людьми и неумение выбрать и использовать талантливых помощников дополняли уже отмеченные особенности характера этого генерала.

Но сейчас от Юрия Никифоровича не требовалось ни гениальности, ни даже особого напряжения ума. Действительно, в сложившейся ситуации план по созданию резервов для «десанта в Константинополь» напрашивался сам собой. Как и возможность их последующего использования для наступления на австрийцев.

– Великолепно, ваше императорское высочество. Мне такая хитрая задумка в голову прийти не смогла, – польстил одновременно и начальнику и себе генерал. – Заодно можно и министру шпильку подпустить. Потребовать под это дело увеличения снабжения огнеприпасами, особенно снарядами для артиллерии. Из войск уже нехорошие доклады идут, что снарядов не хватает, винтовок и патронов в обрез.

– Ничего, Суворов с одними штыками всю Швейцарию прошел, – отшутился Николай Николаевич, но тут же серьезно добавил: – Предоставьте мне к завтрашнему дню доклад на эту тему. Буду просить высочайшей аудиенции. – Он скупо улыбнулся, представив, как будет оправдываться перед племянником ненавидимый им Сухомлинов. «Снять бы его, но Никки отчего-то хорошо относится к этому лизоблюду, завалившему всю подготовку к войне. Боевые действия уже начались, а нехватка чувствуется во всем, начиная от сапог и кончая пушками и снарядами. Уже 21 сентября 1914 года он лично писал племяннику: «…Около двух недель ощущается недостаток артиллерийских патронов, что мною заявлено было с просьбой ускорить доставку. Сейчас генерал-адъютант Иванов доносит, что должен приостановить операции на Перемышле и на всем фронте, пока патроны не будут доведены на местных парках хотя бы до ста на орудие. Теперь имеется только по двадцать пять. Это вынуждает меня просить Ваше Величество повелеть ускорить доставку патронов». И никакого решения не последовало!»[14]

– Значит, жду вашего доклада. А места сосредоточения резервов подберите сами. Так, чтобы для любого случая можно было использовать, – отпустил подчиненного князь.

Глава 27. «Подковерные» дела

Через неделю после возвращения от Босфора пришла телеграмма из Петербурга, что для командования минными силами Черноморского флота направляется контр-адмирал Колчак.

«Вот этого «АДМИРАЛЪа» мне здесь, конечно, остро не хватало! – почти выматерился про себя Андрей. – Он ведь со своими амбициями запросто начнет в бутылку лезть и орган зрения на ягодицы натягивать… И как его Эссен отпустил? Такой ценный кадр…»

Ну да – мастер минных постановок, но на Черном море они уже не особо актуальны – устье Босфора давно заблокировано почти наглухо, сколько-нибудь крупные корабли оттуда пытаются проскочить в единичных случаях.

– Как считаешь, Андрей Августович, – Плансон словно прочитал мысли своего начальника, – почему именно Колчак?

– Понятия не имею.

– Но ты ведь его раньше знал. Так?

– Нет. Встречались пару раз в Порт-Артуре, но мельком. Знаю, что полярник, гидрограф, Николай Оттович Эссен о нем отзывается весьма благожелательно. Офицер, конечно, очень достойный, но почему нам не позволили назначить на место покойного Покровского кого-то из черноморцев – не понимаю.

– Разрешите, ваше высокопревосходительство? – В салон зашел Кетлинский.

– Слушаю вас, Казимир Филиппович.

– Авиаторы сообщили, что готовы продемонстрировать действие новых бомб.

– Спасибо! Выезжаем через пятнадцать минут. Прикажите подать мотор к Графской.

Через час командующий прибыл на полигон, и летающие лодки с «Алмаза» начали свой бенефис.

В качестве мишени соорудили земляной периметр, по форме и размерам повторявший среднестатистический турецкий форт в устье пролива, и именно по нему отрабатывали русские морские летчики.

Пикированием это, конечно, назвать было нельзя, но атаковали «алмазные» гидросамолеты не с горизонтального полета, а под углом градусов в двадцать к горизонту.

Внутрь «укрепления» попало около двух третей зажигательных бомб, но и этого хватило, чтобы понять: за двадцать минут бомбардировки внутри уже не могло оставаться ничего живого.

– Ну что, поедем, полюбуемся. – Эбергард первым направился к авто.

Издали «форт» действительно выглядел как филиал ада на Земле, но когда подъехали поближе и заглянули за бруствер, то обнаружили, что на площади приблизительно в гектар сиротливо пылают восемь «луж» огня. Не внушало… Хоть «лужи» были и приличного размера…

– Но копоти много, – мрачно бросил Плансон.

– Да уж… Подобные бомбы оружие – скорее психологическое… Дмитрий Борисович, – повернулся Андрей к флагарту, – попробуйте на эти зажигалки хотя бы свистульки какие-нибудь пристроить, чтобы выли в полете как-то по-особенному. На предмет того, чтобы наши визави, османские батарейцы, уже заранее морально готовились к огненному подарку.

Колечицкому до жути хотелось объяснить адмиралу, что у него и с артиллерийскими вопросами проблем предостаточно, но когда у тебя на погоне один просвет, а у оппонента аж три орла, особо не поспоришь.

– Есть, ваше высокопревосходительство!

Эбергард по выражению лица своего главного артиллериста понял, что сморозил полную чушь, что на предмет «свистулек» следовало договариваться с «летунами», но не отменять же свой приказ! Не поймут-с… Но категоричность стоит убрать:

– В первую очередь, Дмитрий Борисович, занимайтесь, конечно, артиллерией флота. Но именно вам я хочу поручить общение с авиацией по этому вопросу.

– Будет исполнено, ваше высокопревосходительство! – боднул воздух головой старший лейтенант.

– Благодарю! Можете идти! Константин Антонович, – обернулся адмирал к Плансону, – не возражаешь, если я тебя на сегодняшний вечер покину? Моя благоверная уже, наверное, забыла, как выглядит ее муж.

– О чем речь! Когда тебя ждать на эскадре?

– Завтра к подъему флага буду на Графской. Если что, конечно, – вызывайте в любое время дня и ночи.

– Надеюсь, что никакого «если что» не произойдет, а вот для Елизаветы Сергеевны я уже почти стал главным врагом семьи, – улыбнулся начштаба. – Еще недельку домой не придешь, так она и меня больше вообще никогда на порог не пустит. Пару дней можешь смело отдыхать. И передавай мой поклон своей очаровательной супруге.

Обнимать любимую, даже если не виделся с ней всего несколько дней (да даже, если несколько часов или минут) – непередаваемое блаженство. Так и хочется просто «растереть» по своему телу эту нежную и хрупкую плоть, нырнуть в нее и не выныривать никогда…

– Ну что, мой адмирал, – поинтересовалась Елизавета, как только прервался первый поцелуй, – как сплавали?

– Моряки не «плавают», а «ходят», – не преминул заметить командующий Черноморским флотом своей жене. – Жена адмирала таких гаффов допускать не должна.

– Ну да, ну да, – она должна лишь терпеливо ждать на берегу… – Ужинать будешь?

– А чем угощаешь?

– Гречей с тушеной свининой.

– Пойдет!

– Ты что, совсем дурак?

Слово «дурак» прозвучало в данный момент и в данном контексте совсем не обидно.

– Разумеется, запекли индейку. Оранжерей у нас не имеется, так что просто кислой капусты натушили. Я что, по-твоему, не знаю, что муженек домой вот-вот пожалует?..

– Все, все, родная, – потчуй своего благоверного тем, что приготовила, а потом пошли уже спать ложиться.

– Как тут тебя, соблазнить во время моего отсутствия не пробовали? – попытался пошутить за ужином Андрей.

– Будешь смеяться, мой адмирал, – приняла шутливый тон мужа Елизавета, – пробовали.

– Не понял… – набычился Эбергард.

– А тут и понимать нечего. Только не начинай Отелло из себя разыгрывать. Не я ему нужна, а ты. Хотя «подъехать» собирался именно через меня. Какой шикарный гарнитур из рубинов он пытался мне всучить, чтобы только побеседовать с тобой! – Лиза лукаво посмотрела на мужа.

– И что ты?

– Ответила, что в дела своего супруга не вмешиваюсь. Тип премерзкий. Даже внешне: такое впечатление… Ну, я не знаю – «выплюннотости»… Скользкий, гладкий, улыбка гадкая. А ведь он меня пытался ею «очаровать». Ничего, что я максимально ограничила время нашего общения и послала его вон? Вежливо послала. Вот его визитка, – жена подала адмиралу картонный прямоугольник.

– «Попугайцев Михаил Исаакович»… Кто это? И что за фамилия отвратительная? Какого дьявола ему от меня надо?.. Извини!

Андрей встал из-за стола и, дожевывая кусок индюшатины, направился в кабинет.

– Соедините с ротмистром Автамоновым! Немедленно!

Начальник контрразведки отреагировал именно «немедленно»:

– Здравия желаю вашему высокопревосходительству!

– К моей жене вчера приходил некто Попугайцев.

– Мы в курсе, ваше высокопревосходительство.

– Да оставьте вы титулование! Кто это такой и что ему может быть нужно от меня?

– Он давно у нас в разработке. Тип подозрительный, но пока брать его не за что. Следим. Занимается игрой на бирже.

– А если я вас попрошу избавить от его внимания меня и мою семью?

– Ваше высокопревосходительство…

– Я же просил!..

– Простите! Но я бы вас тоже очень попросил все-таки принять этого Попугайцева…

– Что-о-о?

– В присутствии нашего офицера. За ширмой, конечно.

– Черт с вами. Завтра в десять.

… – Здравия желаю вашему высокопревосходительству! – В девять часов утра в кабинет командующего флотом шагнул достаточно возрастной поручик. – Поручик Леонидов. Честь имею!

Офицер контрразведки выглядел… Никак. То есть описать его внешность, в случае чего, было бы серьезной проблемой: среднего роста, лицо… никакое. Усы и борода отсутствуют…

– Здравствуйте, поручик, – адмирал пожал руку офицера. – Распоряжайтесь, пока у нас есть время.

– Если не возражаете, ваше высокопревосходительство…

Андрей кивнул, что не возражает.

Контрразведчик, поймав согласие адмирала, хищно задвигался по кабинету: «Здесь что?», «А это куда?», «Что за дверь?»…

В конце концов решил разместиться за дверью, ведущей в спальню.

– Ваше высокопревосходительство, – в непонятно уже какой раз повторил поручик, – умоляю вас не сорваться до того момента, когда я сочту нужным появиться. До тех пор постарайтесь быть максимально… если не любезным, то терпимым. Это очень важно!..

Попугайцев действительно выглядел мерзко: он как будто реально стремился соответствовать своей фамилии – был плешив, но хохолок из нескольких десятков волосинок над голой кожей головы сохранил. В обрамлении «волосиков» вокруг черепа.

Кожа на лице была как будто натянута с затылка упирающимся в позвоночник «палачом» – иного слова не подберешь. Скулы торчат, улыбка готова проглотить собственные уши, морда красная… А выражение этой морды просто обещает все, что даже просто невозможно – вплоть до «жены и дочери на ваше ложе…».

– Что вам угодно, сударь?

– Ваше высокопревосходительство, – залебезил вошедший, – прошу прощения, но при входе в ваш дом меня обыскали и отобрали все, что я нес с собой. В том числе и небольшой презент для вашего высокопревосходительства…

– Что вам угодно, сударь? – с каменным лицом повторил Эбергард. – Я согласен выделить на беседу с вами четверть часа, но ни секундой более.

– Все понимаю, ваше высокопревосходительство, – государственные дела. Соблаговолите ознакомиться. – Визитер протянул адмиралу листок бумаги, на котором плясали корявые буквы:

АНДРЕЙ ДАРАГОЙ ПОМОГИ МИШЕ ОН ХОРОШИЙ. БОГУ ЗА ТЕБЯ ПОМАЛЮСЬ. ДА.

ГРЕГОРИЙ.

– Что это значит? – Эбергард сам понял, что задал дурацкий вопрос, но слова уже сорвались с его губ.

– Сам Григорий Ефимыч ходатайствует за меня. И, честно говоря, без его рекомендации я не посмел бы тревожить ваше высокопревосходительство.

Андрей сел в кресло, но гостю присесть не предложил – нефиг. Записка от Распутина сделала Попугайцева еще более неприятной личностью в глазах адмирала.

– В третий раз повторяю: что вам угодно?

– Видите ли, ваше высокопревосходительство, – проситель явно удивился, что ходатайство возжигателя царских лампад не произвело ожидаемого действия на командующего Черноморским флотом, – я играю на бирже. А в военное время ставки там могут стремительно взлетать и падать в зависимости от событий на фронтах и флотах. И своевременное владение информацией об этих событиях дает совершенно фантастические возможности в финансовом плане. Так что подобная информация будет щедро, чрезвычайно щедро вознаграждена.

Андрей сразу понял, чего добивается этот мерзкий мужчинка, но решил прикинуться дурачком и заставить его самолично озвучить просьбу.

– Еще раз, господин Попугайцев: какую информацию вы рассчитываете получить от меня?

– О планируемых операциях флота, – удивленно посмотрел биржевик на адмирала. – И эти сведенья, ваше высокопревосходительство, смею вас уверить, будут очень щедро оплачены.

– Вы с ума сошли? – Андрей просто удивлялся своему долготерпению. Если бы не поручик за дверью, то наглец давно бы закувыркался по полу. Весьма вероятно, что со сломанной челюстью. – Вы просите, чтобы я делился с вами оперативными планами флота?

– Клянусь честью, ваше высокопревосходительство, сведенья эти будут использованы исключительно в коммерческих целях!

– Честью он клянется, урод! – возмущение Эбергарда требовало немедленного выхода. Желательно, в виде пинания ногами совершенно обнаглевшего и зарвавшегося «финансиста», но контрразведка просила потерпеть…

– И какие, позвольте полюбопытствовать, сведенья вас могут интересовать?

– О! Самые разные, – расплылся в улыбке Попугайцев. – Например, нам известно, что планируется десантная операция на берега Босфора…

– Да что вы говорите! И откуда у финансиста такая информация?

– Ваше высокопревосходительство… – Визитер даже не пытался изобразить стеснение. – Ну, вы же взрослый человек и должны понимать, что, кроме вашего штаба, есть еще и Ставка, где тоже имеются наши люди…

– Так что вам нужно конкретно?

– Дата десантной операции. Хотя бы приблизительно. Вы представляете, как можно будет сыграть на турецких, германских, австрийских и российских акциях, если своевременно узнать о времени вашей атаки на Босфор? Это же совершенно непредставимые деньги! И вы, разумеется, получите весьма солидную премию.

– Сколько? – Андрей решил, что имеет смысл разговорить визитера.

– Только за приблизительную дату начала десантной операции – двадцать тысяч рублей… Ладно – двадцать пять.

– Что-то не особо много вы предлагаете.

– Так это только за один раз. За приблизительную дату. – Биржевой маклер подумал, что ему удалось-таки подцепить на крючок адмирала. – Но вы ведь еще и соотносите свои действия с Николаем Николаевичем Юденичем. Сведенья о действиях Кавказской армии будут оплачиваться отдельно. Информация о вводе в строй «Императрицы Марии» – тоже.

– И откуда вы возьмете столько денег? Глядя на вас, не скажешь, что ворочаете миллионами, – Эбергард иронически посмотрел на раздухарившегося просителя.

– Неужели вы могли подумать, что я один обладаю такими возможностями, ваше высокопревосходительство? Я представитель компании финансистов…

– И кто еще входит в эту компанию?

– Этого я вам сказать не могу. Не имею права…

– Скажешь, гнида… – Даже сам Эбергард не услышал и не заметил того момента, когда в кабинете появился Леонидов.

– Я не понимаю… – Попугайцев попытался изобразить удивленное негодование…

– Поймешь. – Поручик скупо хлестанул коммерсанта по физиономии. Удар выглядел совершенно неэффектным, но биржевика весьма качественно приложило о стену.

– Поручик, – прикрикнул Андрей, поняв психологию действий контрразведчика, – попрошу не пачкать кровью обстановку моего кабинета. У себя там можете ему хоть кишки на шомпол наматывать, но не в моем доме.

– Прошу прощения, ваше высокопревосходительство. – Легкая улыбка Леонидова дала понять адмиралу, что он понял и оценил… Еще один удар в правый бок заставил Попугайцева схватиться за печень и завыть.

«Правильно, – подумал Эбергард, – молодец поручик – совершенно никаких эмоций не выказывает, пусть эта тварь почувствует себя просто куском мяса, который равнодушно разделают на антрекоты, – за счастье сочтет возможность выговориться…»

Леонидов тем временем распахнул дверь в кабинет и призывно махнул кому-то рукой, затянутой в перчатку.

Нарисовались двое в штатском и проворно сгребли ошалевшего «пациента» под руки. Тот, слегка придя в себя после совершенно неожиданного контакта организма с кулаками поручика, пытался оглядываться на адмирала, все еще надеясь, что произошло какое-то недоразумение…

– Ваше высокопревосходительство! – донесся жалобный голос из-за поворота коридора. – Как же так?! Ведь сам Григорий Ефимыч…

– Премного благодарен, ваше высокопревосходительство, – щелкнул каблуками Леонидов. – Очень жаль, что вы не сочли возможным притвориться согласным на его предложения – открывались великолепные возможности поставить противнику дезинформацию.

– Вы не забыли, поручик, что мне еще и флотом надлежит командовать? И это занятие, смею вас уверить, занимает немало времени. Так что участвовать в ваших играх «плаща и кинжала» мне категорически некогда.

– Прекрасно понимаю, ваше высокопревосходительство. – Это словосочетание уже здорово било Андрея по ушам, но не предложишь же поручику или тому же самому Попугайцеву общаться «без чинов»?

– Надеюсь, что если контрразведка на допросах этого человека выяснит что-то важное для флота, то мой штаб будет извещен?

– Можете не сомневаться, ваше высокопревосходительство! Разрешите идти?

– Ступайте! Всего доброго!

– Честь имею! – Леонидов развернулся на каблуках и покинул кабинет Эбергарда.

Андрей даже не успел собрать мысли в кучу после столь насыщенного событиями и эмоциями вечера, как затрезвонил телефонный аппарат.

– Слушаю.

– Андрей Августович, это Плансон, – представление было совсем не лишним, ибо узнать человека по телефону в те времена являлось возможным далеко не всегда.

– Слушаю, Константин Антонович!

– Юденич начал!

– Что «начал»? – откровенно «сту́пил» Андрей.

– Штурм Эрзерума!..

Глава 28. Эрзерум

Генерал Юденич пребывал в том состоянии, которое обычно вызывало у подчиненных желание оказаться где-нибудь подальше от начальства. Победой под Сарыкамышем Кавказ был надежно и надолго защищен от вражеского нашествия. Кавказская армия смогла получить заслуженный отдых и приступить к своему устройству. Но поступившие из Ставки распоряжения требовали наступления, причем сразу по нескольким направлениям, что при выделенных силах и снабжении было очень рискованно. Конечно, флот сделал все, чтобы затруднить доставку грузов и пополнений турецким войскам по морю, но сушу перекрыть он не мог, и турки, пусть и с трудом, но восстанавливали свою армию. А у его войск не хватало патронов и снарядов, орудий и пулеметов. Дошло до того, что добровольческие армянские дружины пришлось вооружать трофейными турецкими винтовками.

Но указания Ставки просто так не проигнорируешь, пусть даже это не прямой приказ, а просьба. Поэтому надо решать и решать быстро…

В столовой штаба армии собрались начальники отделов и управлений: Калитин, Воробьев, Вадин и остальные… Генерал Юденич обедал, иногда перекидываясь словами, совершенно не относящимся к предстоящему совещанию. Как только все закончили обедать, командующий Кавказской армией молча поднялся из-за стола и, встав напротив висящей на стене карты района боевых действий, открыл совещание:

– Ну, господа, к делу.

Все насторожились и, по-видимому, приготовились к длительному обсуждению. Ходили всяческие слухи о дальнейших планах Ставки, десантах в Трабзоне, Самсуне и даже Константинополе, о возможном наступлении на Австро-Венгрию и передаче части войск с Кавказа на Юго-Западный фронт. Так что морально присутствовавшие были готовы услышать любое неожиданное известие, но услышанное превосходило все самые невероятные предположения.

– Получено указание Ставки начать одновременно два наступления – для освобождения Батума и в направлении на Эрзерум.

Гробовое молчание. Очевидно, такого не ждал никто. Наконец генерал Калитин зашевелился и стал резко просить об отсрочке, указывая на неготовность, отсутствие достаточного количества сил и запасов, трудности снабжения войск в горной, лишенной нормальных дорог местности.

К его словам присоединился генерал Вадин. Их поддержали еще несколько человек. Только генерал Воробьев не произнес ни слова, демонстрируя выдержку и спокойствие.

– Хорошо, господа, откладываю начало операции на неделю. К этому сроку подготовить все.

Что и говорить, – отсрочка знаменитая, от такого решения командующего у многих стало нехорошо на душе[15]. Начальники осмелели и стали настаивать еще более.

Юденич тряс головою:

– Нет, нет, нельзя, имеем сведения – из Константинополя и с Сиваса идут подкрепления; ни одного дня больше.

Генерал Вадин встал и разрешился докладом. Начиналось так: «Я, по опыту Порт-Артура, по опыту действий под крепостями…» – и многословно продолжил под одобрительные реплики некоторых начальников. Он стоял несколько сзади и не видел лица генерала Юденича. Но сидящие приготовились к «грозе», ибо видели своего командующего «с фронта». А на этом лице рисовалось нетерпение, столь знакомое подчиненным. Николай Николаевич даже пальцами правой руки забарабанил по столу.

– Ну, думаю, хватит сейчас, – не удержавшись, шепотом заметил полковник Квинитадзе.

– У нас тоже есть опыт боевых действий, – прервал доклад Юденич и потом резко добавил: – Будете воевать – отлично, не будете – обойдемся без вас.

Наступило молчание. Просьбы об отсрочке сразу прекратились.

…Русские войска перешли в наступление неожиданно для турок, предполагавших, что известные им затруднения со снабжением не позволят гяурам начать атаковать ранее лета. К этому сроку Третья турецкая армия должна была получить многочисленные подкрепления из состава Первой и Второй Константинопольских и Четвертой Сирийской армий. Пока же большая часть подкреплений маршевыми колоннами, таща за собой обозы, пылила по дорогам от ближайших станций и отдаленных гарнизонов, неторопливо приближаясь к линии фронта. Весьма неторопливо.

А на этой линии затишье вскоре сменилось бурей. Не беспокоясь за левый фланг, где дислоцированные в Персии казаки Азербайджанского отряда генерала Чернозубова оккупировали всю Северную Персию, что усиливало престиж России и подрывало германское влияние в этой стране. Главнокомандующий, однако, не мог игнорировать положение на правом фланге. Взамен получившего назначение на австро-германский фронт генерала Елыпина командовать Приморским отрядом Юденич назначил генерала Ляхова. Заявив ему, что никаких подкреплений не будет, поэтому освобождать Чорохский край от турок и мятежных аджарцев ему придется имеющимися силами. Выбор оказался верным – Ляхов медленно, но верно продвигался вперед.

Двинулись вперед и войска центрального отряда. Особое внимание командиров было обращено на экипировку и снабжение солдат – все они получили собранную в тылу теплую одежду, попечением местных армянских мастерских были изготовлены тысячи специальных очков, защищавших глаза бойцов от снежного блеска, в частях и ближнем тылу были созданы запасы дров, которые подвозили на трофейных ослах и мулах. И лишь одно не могло обеспечить командование в достаточном количестве – огнеприпасов. Если с патронами к стрелковому оружию дело обстояло более-менее нормально, то для артиллерии был установлен ежедневный лимит. И такое положение, казалось, оправдывало скептическое отношение генерала Вадина и его сторонников к предстоящему наступлению. Если не учитывать того, что у турок дела со снабжением обстояли еще хуже. К тому же начатое наступление на Чорхский край дезориентировало турецкое командование, посчитавшее, что у русских просто не хватит сил на одновременный удар по двум направлениям.

Но оно сильно ошиблось…

Ранним утром подполковник Пирумов, командовавший Сто пятьдесят третьим пехотным Бакинским Его Императорского Высочества Великого Князя Сергея Михайловича полком, вместе с полковым адъютантом и несколькими посыльными стоял в передовых окопах Первого батальона, наблюдая в бинокль за просыпающимися позициями турок. Рядом с ним расположился командир поддерживающей полк скорострельной батареи подполковник Гаршин.

– Павел Петрович, как батарея?

– Батарея готова. – Гаршин опустил бинокль, в который рассматривал те же надоевшие всем господам офицерам турецкие позиции. – Вот только еще не видать ни черта.

Он уже пристроился на бровке бруствера, усадив у ног телефониста, молоденького шустрого паренька в новенькой шинельке. Из-за борта шинели комбата торчал уголок блокнота и таблицы стрельбы с заложенным в них карандашом. Никаких артприборов у Иванова не было, пристрелку, как всегда, он вел глазомерно, обходясь стареньким, обшарпанным биноклем.

– Да, еще темновато, – взглянув на горы в бинокль, подтвердил Пирумов. – Но ждать мы не можем.

– А у меня нет лишних снарядов, господин полковник, чтобы ими разбрасываться. Вблизи видать, а даль вся в потемках. Куда же стрелять? Разрыва не увидишь.

– Понимаю вас, Павел Петрович, но приказ…

– Приказ отдавали в штабе, а там местных условий не видно, – огрызнулся фрондерствующий артиллерист. И тут же приказал: – Евграшин, связь.

Несколько мгновений, пока связист громко кричал в телефон, устанавливая связь, все молчали. В это время загрохотало где-то справа, чуть позднее подала голос мортирная батарея. Над головами прошелестел первый гаубичный снаряд, гулко разорвавшись где-то среди окопов. Гаршин замысловато выругался. «Покидают снаряды зазря», – пояснил он свою ругань Пирумову. Тот молча махнул рукой, потом, наклонившись к артиллеристу, проговорил, поднимая голос, чтобы пробиться сквозь нарастающий грохот работы артиллерии.

– Видишь окончание траншеи, самый ее нижний отросток? Там, похоже, позиция пулемета.

– Да, вижу. Вчера еще мои засекли.

– Далее на изломе траншеи, у самой вершины, еще пулемет, ночью обнаружил сам. Этот самый опасный, на два склона работает.

– Вот его мы и прихлопнем, – уверенно бросил Гаршин. – В первую очередь.

– Далее все по траншее. Надо накрыть.

– Попробуем. Ну, с богом! – артиллерист начал быстро-быстро передавать команды дублирующему их в телефонную трубку связисту. Гаубицы, выпустив по пять-шесть снарядов, замолчали, не нанеся противнику никакого видимого ущерба. Продолжали бить лишь дивизионные трехдюймовки и горные пушки. Среди их огня терялись редкие разрывы снарядов гаршинской батареи, но Пирумов был уверен, что его-то выстрелы попадают точно в цель. Наконец, недолгая канонада смолкла, лишь пушки Пирумова изредка били куда-то по самой вершине горы.

– Черевиченко, ракету!

Полковой адъютант был наготове и, хрустнув курком немецкой ракетницы, вскинул ее над головой. Пирумову показалось, что зеленая гроздь ракеты упорхнула вверх мгновением раньше, чем хлопнул выстрел, и красиво распустилась в небесно-голубой высоте.

Громовое «Ура!» потрясло, как казалось, окрестные горы. Нижние чины торопливо повыскакивали из окопчиков и, пригибаясь, с затаенным до поры опасением на лицах бежали, громко крича от возбуждения, вперед. Турецкие окопчики опоясались вспышками выстрелов, но оба пулемета молчали. В бинокль было видно, что и второй батальон движется столь же быстро вперед. Вслед за первыми цепями из окопов уже поднимались поддержки, а за ними – цепи третьего и четвертого эшелонов.

Пирумов крикнул ближайшему посыльному, жадно следившему за бежавшими и изредка падавшими в снег фигурками, первые из которых, одолев подъем, уже скрылись в турецких окопах.

– Давай в штаб. Доложишь, что наступление началось, меняю командный пункт, выдвигаюсь на высоту пятьсот.

– Есть, вашбродь! – Путаясь в полах шинели, посыльный вылез из окопа и побежал назад, в тыл, смешно размахивая руками и посверкивая на солнце штыком трехлинейки.

– Не рано, Илья Фомич? – поинтересовался Гаршин, опустив бинокль.

– В самый раз, – азартно отрезал Пирумов. – И ты своих сворачивай, пусть сразу за нами идут.

– Понял, – улыбнулся Гаршин и наклонился к телефонисту…

Так началось изумительное приступ-наступление, одно из славнейших дел русского оружия в Мировую войну – дело, подобно которому не имеет и не будет иметь ни одна армия в мире. Неистовые атаки кавказских и туркестанских полков встречали яростное сопротивление. Турки не раз переходили в бешеные контратаки, но взятое русскими с бою назад не отдавалось. Когда же Четвертая Кавказская дивизия преодолела Каргабазарское плато, зимой недоступное даже для коз, это ошеломило командование и войска Третьей турецкой армии и ознаменовало выигрыш Эрзерумского сражения. Войска двинулись вперед.

Около полудня четвертого дня наступления в штаб армии срочно прибыл командир единственного приданного армии авиаотряда военный летчик поручик Мейер. Он только что вернулся с воздушной разведки и так спешил, что ворвался в штаб, даже не переодевшись, в кожаном костюме и шлеме. От пережитого волнения его лицо передергивалось нервной судорогой. Его аппарат в морозном воздухе с трудом перелетел через гребень Деве-Бойну, чуть не касаясь его крыльями. В самолете позже насчитали более двадцати пулевых пробоин. Мейер доложил, что он заметил необычное движение на улицах Эрзерума и некоторое количество повозок, тянувшихся по дороге от Эрзерума на запад. У него сложилось впечатление, что начинается эвакуация тыловых учреждений.

Генерал Юденич сразу понял, что наступила минута кризиса, и немедленно отдал приказ об атаке по всему фронту. Все произошло именно так, как и предполагал командующий. Турки уже начинали оттягивать свои войска, и теперь русские полки один за другим врывались на плечах врага в неприступные форты. Но и османы не сдавались, предпринимая иногда самые бешеные усилия, чтобы отбить захваченные позиции. Попал в такую ситуацию и подполковник Пирумов, с азартом влетевший с передовым отрядом полка в форт Далангез, единственный форт Эрзерума, взятый русскими войсками в войну 1877 года, и как раз тоже бакинцами. Шесть рот бакинцев повторили на Далангезе подвиг горталовского батальона, отбив штыками, немногочисленными гранатами и камнями восемь атак турецких аскеров. И лишь известие, что русские уже на улицах города, заставило турок поспешно отступать. Но далеко они не ушли, Сибирская казачья бригада конной атакой добила остатки уходящего полка.

Не задерживаясь, Юденич погнал дальше, вглубь Анатолии, расстроенного и ошеломленного неприятеля. Преследование – в метель, стужу и без дорог длилось еще пять дней. После второго сокрушительного поражения остатки Третьей армии можно было свести в неполную дивизию. Тысячи дезертиров скитались по окрестностям, стараясь уйти подальше от опасностей фронта. Если бы не усталость солдат и критическое состояние с боеприпасами, Кавказский фронт мог бы захватить и саму древнюю столицу осман Ангору (Анкару). Но наступление выдохлось, упершись не в стойкость обороняющихся, а в недостаток снабжения. К тому же на германо-австрийском фронте началось крупное наступление противника, заставившее бросить все резервы на его отражение.

Через неделю в Эрзерум прибыл граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, наместник Кавказа. Подойдя к выстроенным войскам, он снял с головы папаху, повернулся к Юденичу и поклонился ему до земли, а затем обернулся к войскам и крикнул: «Герою Эрзерума генералу Юденичу – ура!»

Дружное «ура!» огласило захваченную турецкую крепость.

Из Эрзерума Илларион Иванович телеграфом сообщил Императору Николаю II свое мнение о генерале Юдениче: «Заслуга его велика перед Вами и Россиею. Господь Бог с поразительной ясностью являл нам особую помощь. Но, с другой стороны – все, что от человека зависимо, было сделано. Деве-Бойна и Эрзерум пали благодаря искусному маневру в сочетании со штурмом по местности, признанной непроходимой. По трудности во всех отношениях и по результатам, взятие Эрзерума по своему значению не менее важно, чем операции, за которые генерал-адъютант Иванов и генерал-адъютант Рузский были удостоены пожалованием им ордена Святого Георгия Второй степени. Моя священная обязанность доложить об этом Вашему Императорскому Величеству. Просить не имею права…»

Ответная телеграмма гласила: «Очень благодарю за письмо. Ожидал вашего почина. Награждаю Командующего Кавказской Армией генерала Юденича орденом Святого Георгия Второй степени. Николай». Официальное сообщение, отредактированное генералом Алексеевым, пришло еще через неделю:

«Государь Император Всемилостивейше изволил пожаловать командующему Кавказской Армиею Генералу от Инфантерии Николаю Юденичу орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия Второй степени, в воздаяние отличного выполнения при исключительной обстановке боевой операции, завершившейся взятием штурмом Деве-Бойнской позиции и крепости Эрзерум».

Глава 29. АДМИРАЛЪ

– Вот черт его знает, чем для нас это может обернуться. С одной стороны – Николай Николаевич молодец. Просто второй Котляревский – никто, кроме них двоих, так не гонял врагов по Кавказу и так их там не бил… Но как отреагируют турки? Решат восстановить статус-кво и двинут резервы на Юденича, что нам здорово поможет, или совсем наоборот: плюнут на Кавказ, и все, что способно сражаться, подтянут к Босфору.

– Тут ты прав, Андрей Августович… – начал начальник штаба.

– Разрешите, ваше высокопревосходительство? – В салон зашел Кетлинский.

– Что случилось? – Эбергард даже не скрывал своего недовольства.

– Телеграмма от адмирала Колчака.

– Ах вот в чем дело… И что там?

– Прибывает завтра. Ориентировочно – в два часа пополудни.

– Понятно. Казимир Филиппович, попрошу вас его встретить и проводить ко мне на «Евстафий». Заранее благодарю.

– Есть!

– Возьмите мое авто! – вдогонку удаляющемуся каперангу крикнул адмирал.

– Есть! – Кетлинский обернулся и еще раз откозырял.

Адмиралы продолжили обсуждение предстоявшей и ставшей уже неизбежной Босфорской операции, а флаг-капитан отправился организовывать встречу свежеиспеченного начальника минных сил Черноморского флота. Нельзя сказать, что с воодушевлением и энтузиазмом. И его нетрудно понять: и он, и Колчак начали войну «флажками» у командующих флотов. Причем флот Черноморский преуспел по ходу боевых действий значительно больше. Почему же орла на погоны и должность командующего минными силами получил офицер с Балтики, а не он, знающий театр военных действий, местных командиров и офицеров?..

Но с решением начальства не поспоришь, особенно когда решение принимали не здесь, в Севастополе, а на уровне Ставки…

– Честь имею представиться вашему высокопревосходительству! Контр-адмирал Колчак Александр Васильевич. Назначен к вам в качестве начальника минных сил флота.

Колчак выглядел приблизительно так же, как на всех своих многочисленных фотографиях. Из характерного сразу бросались в глаза крупный нос и отсутствие усов, что для офицеров флота являлось практически исключением – носить это «украшение» на лице считалось чуть ли не обязанностью русских моряков того времени. Киношного Хабенского, с чьим обликом ассоциируется лицо героя нашумевшего в двадцать первом веке фильма, «настоящий» адмирал напоминал весьма отдаленно. То есть ни разу не напоминал.

Из всех своих наград Колчак оставил при представлении только Владимира 3-й степени с мечами, что разумно, его, как и «Георгия», положено «носить не снимая», а все остальное, включая врученный самим Пуанкаре орден Почетного Легиона, только в особо торжественных случаях.

– Здравствуйте, Александр Васильевич, – Эбергард шагнул навстречу и протянул руку для рукопожатия. – Устроились уже?

– Пока нет. То есть супруга с сыном и багаж отправились на квартиру, а я сразу к вам. Своего жилища еще не видел.

– Придется потерпеть до вечера – мне нужно еще представить вас вашим подчиненным, да и обсудить кое-что потребуется.

– Полностью к услугам вашего высокопревосходительства, – Колчак явно старался понравиться своему новому начальству.

– Меня зовут Андрей Августович. Попрошу вас при личном общении обходиться без титулования. Так вот: пока в качестве штабного корабля можете располагать «Памятью Меркурия», но после ввода в строй «Императрицы Марии» буду вынужден вас оттуда «выселить» – крейсер вместе с дредноутом составят отдельную оперативную группу. Так что пока присматривайте в качестве флагмана один из эсминцев.

– Прекрасно понимаю. На ближайшее время для подчиненных мне сил планируются какие-либо операции?

– В самое ближайшее. Во-первых, потому, что только что в строй вошли новые эсминцы: «Счастливый», «Быстрый» и «Громкий» – им нужно приобрести боевой опыт, а во-вторых, на днях из Николаева в Севастополь пойдет «Императрица Мария», и нужно, чтобы германо-турки в это время даже и подумать не смели сунуться из Босфора в Черное море. Тем более что имеются сведения, непроверенные, правда, о прибытии в Мраморное море нескольких германских субмарин. Так что вам, Александр Васильевич, предстоит не только реально обозначить в устье пролива наше присутствие, но еще и добавить там несколько минных банок. Я знаю – в этом деле вы непревзойденный мастер, и очень на вас надеюсь.

– Благодарю за лестные слова, Андрей Августович, – Колчак стал очень серьезным, – но я пока не изучил должным образом ни глубин в устье Босфора, ни карты уже имеющихся там заграждений. Боюсь, что в ближайшее время подчиненные мне силы не способны будут осуществить качественные минные постановки.

– Я и не прошу у вас ничего немедленного, Александр Васильевич. – Андрей пытался выглядеть максимально благожелательным. – У вас будет несколько суток, чтобы ознакомиться с лоциями, картами поставленных заграждений, обнаруженных заграждений противника. Я не требую от вас немедленных результатов, понимаю – все мы люди, вас против воли вырвали с привычного, изученного почти полностью Балтийского моря сюда, на Черное… Не понимаю даже, как Николай Оттович отпустил такого ценного специалиста.

– Спасибо за лестный отзыв, но на Балтике достаточно специалистов моего профиля.

– И таких же прекрасных специалистов?

– Андрей Августович, не мне судить о мастерстве и компетентности коллег, которые остались там, откуда я прибыл. Назначение к вам произошло помимо моей воли. Но, повторюсь: нисколько об этом не жалею. Счастлив принести России максимальную пользу там, где укажут Отечество и Государь.

– Нимало не сомневаюсь, Александр Васильевич, – Андрей понял, что доверительной беседы не состоится. – Но все-таки хотелось бы узнать о том, что происходит в Балтийском море не только из сухой информации от министерства, но от человека, который только что прибыл оттуда.

– Прошу извинить, Андрей Августович, но рассказчик из меня никакой. Что вам рассказать? Что «Магдебург» погиб на камнях? Что «Фридрих Карл» и «Бремен» утонули после подрывов на минах? Что «Россия» на этот раз утопила «Мюнхен», нахально подставившийся под ее пушки?

– Про это я и так знаю. – Андрей реально чувствовал, что «АДМИРАЛЪ» борзеет сверх всякой наглости, но ставить его на место, исходя из своего положения, тоже не особо улыбалось. К тому же что-то в его словах слегка напрягло, но сообразить, что именно, не получалось. – Мне хотелось бы услышать о настроениях среди экипажей на Балтике.

– Разные настроения. В минной дивизии – боевые, на крейсерах – чуть поспокойнее, а за линейных – вообще не поручусь…

– Понятно. Чем больше воюют, тем меньше времени размышлять о политике.

– Что поделать – рядом Петроград, а в нем начальников как блох на барбоске. Николая Оттовича уже не раз хватали за хлястик, когда он пытался вывести дредноуты за пределы Финского залива. Да что дредноуты – даже набеговую операцию эсминцами к шведским берегам разрешили всего однажды. Ну, утопили четыре парохода с рудой и два траулера охранения, но с тех пор не было ни одного выхода в тот район сколько-нибудь значительными силами.

Лицо Колчака порозовело, и на нем стали наконец-то отражаться эмоции.

– Флот в основном ставит мины, активно, надо сказать, ставит. И вблизи германских берегов в том числе. Небезуспешно, надо сказать…

– Ваше высокопревосходительство, – заглянул в салон флаг-офицер лейтенант Шен, – разрешите?

– Что такое?

– Прибыли Тихменев и начальники дивизионов.

– Добро, – кивнул адмирал и снова повернулся к Колчаку. – Ну что, Александр Васильевич, позвольте представить вас непосредственным подчиненным.

– Разумеется, ваше высокопревосходительство. Почту за честь быть представленным непосредственно вами.

– Замечательно. Лейтенант, пригласите, пожалуйста, прибывших.

В салон проследовали несколько офицеров.

– Господа! – начал Эбергард. – Позвольте вам представить вашего нового непосредственного начальника, контр-адмирала Александра Васильевича Колчака.

Далее последовала стандартная процедура:

– Александр Иванович Тихменев – командир вашего флагмана.

Колчак и командир «Памяти Меркурия» церемонно пожимают друг другу руки.

– Командир Первого дивизиона, капитан первого ранга Василий Нилович Черкасов.

Аналогичная сцена.

Ну и так далее вплоть до:

– Командир Шестого дивизиона, капитан второго ранга Мордвинов…

– Старший лейтенант Николя, – последним представился флагманский минер, единственный из выживших офицеров штаба Покровского.

– Рад знакомству с вами, господа! – Непроницаемое лицо Колчака никак не подтверждало и не опровергало того, что он действительно «рад знакомству». – В ближайшее время я прибуду на подчиненные вам корабли, а пока можете вернуться к исполнению своих обязанностей. Александр Иванович, вас попрошу задержаться на «Евстафии» и чуть позже сопровождать меня на крейсер.

Офицеры откланялись и вышли из салона.

– Я вас тоже не задерживаю, Александр Васильевич, отправляйтесь на «Память Меркурия», устраивайтесь, съездите посмотреть, как дела у вашей супруги и сына, а завтра в полдень жду вас здесь для обсуждения предстоящей операции… Постойте! А как здоровье многоуважаемого Николая Оттовича?

Андрей только сейчас вспомнил, что именно весной пятнадцатого Эссен простудился, и пневмония свела в могилу одного из самых талантливых адмиралов российского флота.

– Когда я уезжал, было в порядке, – слегка удивился контр-адмирал неожиданному в данный момент вопросу. – Легкая простуда, но это весной на Балтике обычное дело.

– Спасибо! Можете идти.

– Вот черт! – Когда начмин оставил салон, Эбергард стал заниматься интеллигентским рефлексированием, то есть доколупываться до собственного сознания, что оно сделало для того, чтобы спасти из костлявых лап «курносой» еще одного замечательного человека.

– А что я мог сделать? Отправить Эссену телеграмму: «Дорогой Николай Оттович, застегивайте пальто поплотнее, когда выходите в море. И вообще в море выходите пореже, а то простудитесь, заболеете и умрете» или: «Убедительно прошу вас без всякого промедления добро пропариться в бане. Это чрезвычайно важно. Объяснюсь непременно при личной встрече. С глубоким уважением к вам. Эбергард»? Идиотизм.

Оставалось надеяться, что «раздавленная бабочка» изменила ход истории так, что командующий Балтфлотом может и не заболеть на данной ветке исторических событий.

На следующий день, в назначенный час, Колчак, разумеется, явился к командующему флотом.

– Ваша задача, Александр Васильевич, в первую очередь поставить несколько минных банок вблизи устья Босфора. Там и так уже до черта наших мин – сплошной «суп с фрикадельками». Но турки периодически тралят проходы. Где и как, мы знаем очень приблизительно. Так что вы должны, во-первых, завалить минами наиболее «перспективные» участки следования турецких каботажников, во-вторых, топить все, что следует вблизи устья Босфора не под российским флагом, а значит – ТОПИТЬ ВСЕ, что там встретите, ибо под нашим флагом ничего там идти не может. А нейтралам там делать нечего. Кроме того, загляните к Зонгулдаку; если турки ведут подъемные работы с целью освобождения ворот – прекратите.

Андрей хмыкнул про себя, поняв, что последнюю фразу выдал в стиле незабвенного Модеста Матвеевича Камноедова[16].

– Понятно. А bon chat, bon rat, – бросил Колчак. Совершенно по-выбегалловски получилось.

– Простите, – слегка ошалел Андрей. Он что, Стругацких читал? Ни черта себе совпадения!

– Это по-французски: «Хорошему коту – хорошую крысу».

– Это я понял. Только к чему это вы?

– Показалось, что эта поговорка будет кстати. Наверное, ошибся. Прошу прощения.

– Ладно, вернемся к делу: Там недавно работал Четвертый дивизион, но нужно, чтобы османы понимали, что пытаться поднять со дна наши брандеры затея не только безнадежная, но и опасная.

– Понятно. Какими силами я могу располагать?

– «Память Меркурия» и Второй дивизион: «Счастливый», «Быстрый» и «Громкий». Эсминцы только что вошли в строй, и необходимо, чтобы их экипажи сплавались, получили боевой опыт… Надеюсь, что вы меня понимаете. Кроме того, можете взять с собой любой другой дивизион на ваше усмотрение. Кроме Первого, который необходим для встречи «Императрицы Марии», и Четвертого, недавно вернувшегося из похода. Еще вопросы имеются?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, – поднялся из-за стола Колчак.

– Тогда получайте мины и послезавтра выходите в море.

– Слушаюсь!.. Ваше высокопревосходительство…

– Что-то еще?

– Точно так, – Колчак выглядел слегка смущенным. – Я уже решил, что возьму с собой дивизион Кузнецова, но просил бы вас предоставить в мое распоряжение на время данной операции еще и «Алмаз». Очень бы пригодились его аэропланы для ближней разведки побережья. Да и штабу флота пригодятся свежие сведенья о состоянии турецких батарей вблизи Босфора.

«Ишь ты – ну просто на ходу подметки режет, – усмехнулся про себя Эбергард. – Просек, с какой стороны масло на бутерброде, сделал выводы о перспективах авиации на море… Ладно, пусть заложит еще один кирпичик в фундамент более серьезного отношения к войне в небесах».

– Не возражаю, Александр Васильевич, но гидросамолеты разрешаю использовать только в качестве разведчиков-наблюдателей. Никаких атак с воздуха на неприятельские позиции. И вот еще что: разведку разрешаю исключительно над румелийским побережьем, к западу от устья Босфора. Разочек можно слетать к Шиле, посмотреть на близлежащие батареи, но не более чем разок. Причем лучше это сделать, когда будете возвращаться от Зонгулдака. Еще вопросы есть?

– Никак нет!

– Тогда ступайте. И помогай вам Господь!

Глава 30. Успешный дебют

«Счастливый» и «Громкий» уже вывалили за борт свой груз мин, и оставалось поставить очередную банку с «Быстрого». Эсминец приступил к постановке в предназначенном районе, когда на мостике «Памяти Меркурия» резануло по ушам криком сигнальщика:

– Перископ слева двадцать градусов! Около двенадцати кабельтовых…

– Поворот вправо на восемь румбов, – немедленно отреагировал Тихменев…

– Передать на «Счастливого» и «Громкого»: «Атаковать вражескую подводную лодку!» «Быстрому»: «Продолжать постановку!» – Колчак был невозмутим. – Александр Иванович, а мы сами можем уже открыть огонь по лодке?

– На циркуляции – бессмысленно. Подождем несколько минут…

Минута заминки, связанной с временем получения приказа, и два «новика» стали разгоняться в сторону буруна, который оставлял за собой перископ германской подводной лодки. Сосредоточенно захлопали выстрелами их носовые плутонги.

Думаете, что перископ субмарины просто приподнят над поверхностью воды? А ничего, что эта самая лодка сейчас идет со скоростью… Ну хотя бы в пять узлов. Быстрее, значительно быстрее, чем вы идете спорым шагом… Не поднимет ли труба перископа за собой шлейф? Весьма заметный шлейф…

Так что у баковых пушек только что вступивших в строй черноморских эсминцев имелся ориентир, по которому следовало вести огонь. Конечно, полутораметровый «фонтан» из морской пены цель далеко не самая удобная, но ведь и особой точности не требовалось – разрыв стодвухмиллиметрового снаряда в воде мог гидравлическим ударом контузить вражескую субмарину до состояния потери плавучести с весьма приличного расстояния…

Капитан-лейтенант Конрад Ганссер, получив приказ из Адмиралштаба следовать со своей «U-33» в Черное море, нимало не удивился – было понятно, что необходимо поставить на место этих русских. Русских, которые возомнили о себе больше, чем допускала мировая политика и вообще здравый смысл. Да и потопленные «Гебен» и «Бреслау» взывали к отмщению. Но в первую очередь следовало показать туркам, которые после череды разгромов на суше и на море уже практически готовились вывалиться из этой войны, что еще не все потеряно. Что Германская империя еще способна поддержать друзей и покарать врагов.

Командир еще не старой, всего-то четырнадцатого года постройки, но увы, морально уже устаревшей немецкой подводной лодки «U-33» внимательно обозревал окрестности в перископ. Позади остался захватывающий переход через Средиземное море, с его азартом и победами. Боевой счет его лодки насчитывает уже более двадцати судов. Чем черт не шутит; если на новом месте дела пойдут не хуже, то к концу этой, без сомнения победоносной, войны можно будет изрядно приподняться в чинах. Ведь за подводным флотом будущее, он видит это собственными глазами. Капитан цур-зее – звучит, а? Губы подводника чуть дрогнули от этой приятной мысли.

Бравый подводник и впрямь размечтался. Впрочем, плох тот солдат…

Переход через Босфор не был простым. Узкий пролив, сильное встречное течение и минные заграждения русских на выходе… Что ж, они преодолели эти опасности. Что судьба приготовит им теперь? Конрад не собирался недооценивать русских. Он был действительно хорошим командиром. Да и острое осознание собственной уязвимости никак не способствует… Не способствует, в общем. Если лодка получит повреждение или произойдет поломка, то вернуться обратно на базу будет не просто. Пусть и чуть легче, чем добраться сюда. Театр военных действий нов для «U-33». На помощь турок надежды нет. Но приказ есть приказ.

Труднее всего было пробраться в Дарданеллы – в устье пролива было, образно говоря, не протолкнуться от британских и французских кораблей. К тому же имелся серьезный риск наткнуться на турецкие мины…

Обошлось – как только втянулись внутрь и прошли полторы мили, всплыли. Почти сразу заметили турецкий миноносец, который и проводил субмарину в Мраморное море. А уже оттуда, слегка подремонтировавшись, заправившись топливом и провиантом, лодка Ганссера вышла в море Черное. А значит, осторожность и еще раз осторожность. Конечно, заманчиво было бы в первый же выход подловить русский броненосец. И, черт побери, если русские предоставят ему такую возможность, он, Конрад Ганссер, уцепится за нее обеими руками. Но все-таки в свой первый поход «U-33» выходила больше для разведки и ознакомления, чем для настоящей охоты. И все-таки им повезло. Судьба благоволит отважным. И вот сейчас субмарина медленно подкрадывалась к группе русских военных кораблей, судя по всему, осуществлявших очередную минную постановку. Цели неподвижны, ах, если бы не светлое время суток… Даже в случае удачи уходить придется очень быстро. Крейсер и три эсминца. И еще четверка истребителей поодаль… Так притягательно, так опасно. Губы Конрада разошлись в улыбке. Подводному флоту – рисковать!

– Ну что, Вальтер, – командир «U-33» оторвался от перископа и весело посмотрел на своего старшего офицера, – подвига Веддигена нам не повторить, но есть шанс сделать значительно больше в стратегическом плане. Если удастся потопить этот русский крейсер, то наши турецкие друзья серьезно воспрянут духом.

– Согласен. Осталось всего ничего: попасть торпедой в эту лоханку.

– Все в наших руках. Приготовить носовые! Ааа, черт!

– Что такое?

– Нас, кажется, обнаружили – крейсер разворачивается.

– А эсминцы?

– Да подожди ты, я что, весь горизонт в перископ вижу?.. – Ганссер развернул цейсовскую оптику в соответствующую сторону. – Пока вроде не отреагировали… А, нет – пошли в нашу сторону. Атаке – дробь! Ныряем! Тридцать метров. После погружения поворот вправо на пятнадцать градусов.

Перископ заскользил внутрь подлодки, но фугасные снаряды с русских «новиков» успели выстегать погружающуюся подводную лодку хоть и не фатально, но весьма неприятно для оной.

– Из четвертого отсека передают: «Заслезилась обшивка». – Нельзя сказать, что старший офицер «U-33» был особенно обеспокоен…

– Нормально, – стиснув зубы, отреагировал Ганссер, – уйдем. Жаль, что ни одну их калошу не потопили. Но показали, что теперь на этом море существует подводная угроза. И с ней придется считаться.

Лодка интенсивно заглатывала воду в свои цистерны и готовилась лечь на назначенный командиром курс. На курс, ведущий прямо к минной банке, поставленной пару часов назад «Счастливым»…

Три десятка мин ждали свою жертву. Только погни корпусом свинцовый рожок, сразу серная кислота прольется из треснувшей ампулы и замкнет контакты. Электрический разряд инициирует взрыв детонатора, а за ним вослед превратятся в газ несколько пудов тринитротолуола…

– Взять мористее. Поворот влево на сорок градусов!

– Конрад, там русские миноносцы, – обеспокоенно подал голос старший офицер подлодки.

– А они тут не цветы сажали. От греха подальше уйдем на большие глубины.

Решение разумное, но на море имеются и «неизбежные случайности»…

По левому борту лодки заскрежетало.

– Минреп по левому борту! – озвучил старпом и так уже всем очевидную опасность.

– Пять градусов вправо, – сквозь стиснутые зубы выдавил Ганссер. – Остается надеяться, что мы зацепили самую крайнюю мину из этой банки.

Надежды командира «U-33» оправдались – мина действительно была самой последней из поставленных «Счастливым». Отклонившись в сторону от минрепа, германская субмарина уходила на то пространство, где глубины не позволяли ставить минные поля. Уходила…

Именно в этот момент «Память Меркурия» открыл огонь шестидюймовыми снарядами по тому месту, где уже уходил под воду перископ.

Шесть килограммов тротила, что нес в себе снаряд с крейсера, конечно, не могли всерьез повредить корпус субмарины. Взорвавшись метрах в десяти от нее… А вот заставить сработать морскую мину – запросто. И дело не в том, что от этой самой мины до кормы лодки было всего семь метров, а в том, что содержала эта самая мина… Уже сто килограммов взрывчатки, которые в мгновение ока превратились в горячий, стремительно расширяющийся газ. Газ, оказывающий давление на окружающую среду, каковой в данный момент являлась вода Черного моря, а вода практически несжимаема. Поэтому, согласно закону Паскаля, давление (и немалое давление) передалось во всех направлениях от эпицентра взрыва мины. Лодке вломило здорово.

– Электромоторный передает: пробоина.

– Какая? Насколько серьезно? – Командир подлодки уже оторвался от ненужного теперь перископа и повернулся к своему старшему офицеру.

– Связи уже нет, Конрад. Во всяком случае, обратной. Может, они нас и слышат, если живы, но мы их – нет.

«U-33» в момент взрыва мины находилась на глубине около двадцати метров, и внутрь электромоторного отсека через пробоину вонзилась струя воды под давлением в две атмосферы. Если бы на ее пути встретился какой-нибудь немецкий матрос – был бы выведен из строя немедленно. Обошлось. Но отсек неумолимо затапливался, соленая (очень соленая) вода Черного моря неумолимо подбиралась к электромоторам…

– Курс к берегу, пока есть ход.

Лодка заложила вираж, новых мин на пути не встретилось, и субмарина уверенно заскользила к Анатолийскому побережью…

– Какой грунт?

– Да он здесь везде одинаковый – камни. Будем ложиться на дно?

– А есть выбор? Или всплыть и сдаться предлагаешь?

– Ты командир – тебе решать. Но если прикажешь всплыть и сдаться – застрелю, – мрачно процедил сквозь зубы старший офицер.

– Ты не психуй, а контролируй курс. Куда наш нос на данный момент смотрит?

– Извини. До полного разворота на берег еще двадцать градусов.

Снаряды с эсминцев рвались уже далеко за кормой. Субмарина почти выжила – до дна Анатолийского побережья оставалось совсем немного…

Электромоторы уже не работали – отсек умер как в прямом, так и в переносном смысле, но инерция продолжала тащить лодку вперед, и вскоре ее днище заскрежетало по камням дна морского. Обошлось без течи… Доклады из отсеков были обнадеживающими.

– Глубина?

– Около пятнадцати метров. Что дальше, командир?

– Лежим, пока они не уйдут. Потом всплываем и пытаемся добраться до берега.

– Электромоторный не отвечает – можно считать его затопленным полностью. Воздуха на всплытие почти наверняка не хватит. – Старпом держал себя в руках, но чувствовалось, что и он готов сорваться на истерику. – И как ты планируешь догрести до берега без моторов?

– Руками, черт побери! – огрызнулся Ганссер. – Вплавь. А ты на что надеялся? Закончат русские скрежетать своими винтами, подождем часок-другой, отдадим подкильный балласт, и весь воздух на продутие… И дай нам Господь возможность выбраться на поверхность!..

… – Ого! – На мостике «Памяти Меркурия» увидели, как вспухло море на месте свежевыставленного заграждения, и все, кто там находился, вскинули к глазам бинокли.

– Неужели лодка подорвалась? – с надеждой посмотрел на адмирала Тихменев.

– Это вряд ли, – мрачно процедил сквозь зубы Колчак. – Скорее всего, это мы своим обстрелом начали банку разминировать. Прикажите прекратить огонь.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Шестидюймовки крейсера стали замолкать одна за другой.

– И передайте на «Алмаз», Александр Иванович: «Поднять еще два аэроплана, чтобы поискали лодку в близлежащих окрестностях». Маловероятно, что заметят, конечно, но чем черт не шутит…

Как ни странно, но с одного «кертиса» вскоре передали: «Видим под водой темный силуэт вблизи берега. Не движется…»

– Не может быть какая-нибудь старая турецкая шаланда? – напряженно поинтересовался Колчак у командира крейсера.

– Все может быть, но вряд ли так можно перепутать: субмарина – как лезвие, а шаланда… Она и есть шаланда.

– Тогда сбросить на предполагаемый объект буйки. Вероятно, легли на дно… Дивизиону Кузнецова – атаковать глубинными бомбами!

Из всех эсминцев Третьего по четыре глубинные бомбы имелись только на «Капитане Сакене» и «Лейтенанте Зацаренном». Получив приказ от флагмана, оба корабля взяли курс к точке, над которой кружила пара летающих лодок…

– Установить глубину десять метров! – проорали своим минерам офицеры заходящих на бомбометание миноносцев. – То-о-овьсь!

«Сакен» приближался к красному бую, отмечавшему местоположение сомнительного объекта…

– Сброс! – махнул рукой минный офицер.

– Первая пошла! Вторая пошла!

Две бочки, полные тротила, устремились ко дну. На заданной глубине исправно сработали взрыватели, и «U-33» получила два серьезных удара. Свет вырубился по всей лодке, из отсеков стали поступать доклады о слезящейся воде…

Но это было уже не существенным – уже погружались бомбы с «Лейтенанта Зацаренного». И одна из них рванула совсем рядом с лодкой. Корпус взломало, вода немедленно пошла выгонять воздух из нутра корабля… Не выжил никто.

– «Лейтенант Шестаков» передает: «На месте бомбометания наблюдаю масляное пятно».

– Они там что, химический анализ успели провести? – скептически хмыкнул Колчак.

– Крайне маловероятно, ваше превосходительство, что это всплывает оливковое масло древних эллинов, – вежливо улыбнулся Тихменев. – И позвольте вас поздравить с первой победой на Черном море!

– Оставьте! О победах будем судить после войны. Курс на Севастополь!

Глава 31. Туман войны развеял ветер

Сегодня Николай Николаевич (младший) пребывал в более благодушном настроении, чем пару дней назад. И даже был готов признать принародно, что «водоплавающие» не даром едят свой хлеб. Особенно эти, с Черного моря, на которых он столь несправедливо, как сейчас выяснилось, злился еще полгода назад. Оказалось, что даже их дикие планы, вроде десанта на Константинополь, могут принести неожиданную, совсем непредусмотренную пользу. Корпуса и огнеприпасы, накопленные в тылу в период вынужденного, пусть и ненавистного ему перехода к обороне, весьма пригодились в настоящее время. Переход к обороне на Западном и Юго-Западном фронтах, казалось, подтвердил предположение работников его штаба, что у германцев и австрийцев просто нет сил для наступления. Несколько месяцев прошли спокойно, а затем на Юго-Западном фронте едва не произошла катастрофа.

«Германцы все-таки решились помочь одновременно своим австрийским и турецким союзникам. Наша разведка сосредоточение войск обнаружила, но как-то случайно эти сведения на стол Главнокомандующего попали в самый последний момент. Если бы не имеющиеся резервы, фронт русской армии был бы легко прорван.

Одиннадцатая германская армия, специально созданная для проведения главного стратегического наступления, включала не менее трех ударных германских корпусов, не считая австрийских частей. Как доносила русская разведка, командовал ею один из лучших полководцев противника, генерал фон Макензен, а части состояли из опытных бойцов, точно усвоивших на французском фронте новые приемы ведения войны. Которые, впрочем, особой новинкой не являлись, будучи лишь адаптацией приемов осадной войны для полевого сражения. Стопудовые снаряды по полевым окопам… Грубо, но действенно, пока не приходится передвигать орудие на новую позицию».

Николай Николаевич нахмурился, припомнив, как ему пришлось растолковывать, что восьми-двенадцатидюймовые орудия не полевые пушки и за полчаса огневую позицию не меняют. «Как удачно сложилось, что он как раз недавно на эту тему побеседовал с генералом Барсуковым. А то многие начальники хотели просто заставить солдат сидеть и ждать, когда германец стрелять перестанет. Глупость или предательство? И где обещанные снаряды, тоже ничего не понятно. Вон, лежит у него на столе бумага, в которой расписано, когда и сколько их поставят. А где сами снаряды – черт не разберет! Отписал племяннику, а тот не нашел ничего лучше, как к министру отослать. Пришлось немного потревожить телеграфистов. После четверти часа переписки добился таки снятия Сухомлинова и утверждения Шуваева на его месте. Генерал опытный, ему в товарищи (заместители) Маниковского выторговал. Но пока они наведут порядок в заказах, придется бороться, чем есть. А значит, и оставшиеся корпуса вместо наступления на оборону кидать. Только не в окопах сидеть и героически под огнем двенадцатидюймовок гибнуть, глядя, как участок фронта в лунный пейзаж превращается, а как японцы под Сандепу – подвижными отрядами. А со снарядами, даст бог, решим».

Наступление, на которое немецко-австрийские союзники делали столь большую ставку, окончилось к середине лета, не принеся им особых выгод. Оборона русских нигде прорвана полностью не была. Наступающие далеко не продвинулись, поскольку за время непрерывной немецкой артподготовки русские войска наскоро сооружали в десятке верст от переднего края, то есть в тылу перемалываемых в пыль укреплений, новую линию обороны. И снова встречали противника огнем. А пока австро-германцы подтягивали орудия, русские либо наносили удары во фланг, либо контратаковали. Но накоротке, не давая времени как следует развернуть артиллерию. Их полевые пушки весьма успешно боролись с семидесятисемимиллиметровками и легкими гаубицами. Не всегда, но когда у них было достаточно снарядов, что к середине лета стало обычным явлением. Тогда же на фронте стало появляться все больше и больше русской тяжелой артиллерии.

В итоге русскую армию удалось отодвинуть на сотню-другую километров на восток, и то не по всей линии фронта. Потери при этом были ощутимые, а туркам это помогло мало. На Кавказе русские снова разгромили их Третью армию и взяли крепость Эрзерум, а потом начали перемалывать прибывающие по частям турецкие подкрепления. Кроме того, в войну вступила Италия. После вступления в войну итальянское командование начало мощное наступление в глубь территории Австрии с целью захватить ряд важнейших городов, и пришлось поспешно перебрасывать австрийские подкрепления на вновь образовавшийся фронт. В довершение неблагоприятных для Центральных Держав событий, в Болгарии под воздействием успехов русских на Черном море произошел переворот. Наследник престола Борис, не желающий вступления своей страны в войну на стороне союзников Турции, к чему толкали царя Фердинанда Первого австрийские и германские посланники, неожиданно собрал своих сторонников и с их помощью сверг отца. Вместо сторонника Германии Радославова премьер-министром стал Стамболийский. Болгария очередной раз объявила о нейтралитете, в то же время в Софию приехали делегации стран Антанты. В случае выступления Болгарии против Османской империи ей гарантировали возвращение Восточной Фракии в состав Болгарского царства. На этом обещания гарантированных территориальных приращений заканчивались. Союзники также заявляли о том, что начнут переговоры с сербским правительством о передаче некоторой части Вардарской Македонии и обязуются вступить в переговоры с греческим и румынским правительствами для урегулирования вопросов об Эгейской Македонии и Южной Добрудже. На этой стадии переговоры замерли, особенно после неудач англо-французов в Галлиполи.

Замерли и фронты, как на западе, так и на востоке. Все застыло в неустойчивом равновесии.

Глава 32. Царьград, отвори ворота!

Под железный звон кольчуги, под железный звон кольчуги,

На коня верхом садясь,

Ярославне в час разлуки, Ярославне в час разлуки,

Говорил, наверно, князь…

Именно эта песня звенела в голове Андрея, когда он прощался с Лизой у ступеней Графской. Причем именно в исполнении Малинина из «Старых песен о главном»…

– Ну, что… Жди нас с победой, жена адмирала! – Хотелось съюморить, но получалось достаточно плоско.

– Да ладно тебе. – Глаза «первой леди Севастополя» явственно повлажнели. – Себя там сбереги, возвращайся целым, а без этого мне и победа не нужна.

– Это уж как получится, солнышко, генералы солдат в бой посылают, а адмиралы – ведут. Могу обещать только без необходимости из боевой рубки в виду неприятеля не высовываться.

– Ну, хоть так. Жду. Люблю. – Руки женщины сплелись на шее Эбергарда, и… Прощальный поцелуй получился таким, что Андрею до жути захотелось плюнуть на всю эту войну и срочно вернуться в свой особняк…

Адмиральский катер устремился к борту на днях вступившей в строй «Императрицы Марии».

Когда подошли к громаде дредноута и поднялись по трапу на палубу, командующего встретил командир корабля Трубецкой:

– Ваше высокопревосходительство, линейный корабль «Императрица Мария» готов сняться с якоря.

– Благодарю, Владимир Владимирович. Снимаемся. Просигнальте на «Память Меркурия» и Первый дивизион: «Сняться с якоря всем вдруг». С «Георгия» и «Синопа» вестей нет?

– Регулярно. Поход проходит нормально.

– Значит, часов через пять нагоним, даст бог.

Загрохотали цепи, и якоря, оторвавшись от дна Северной бухты, заскользили к клюзам. Черноморский флот двинулся к берегам Босфора, чтобы если и не поставить точку в этой войне, то хотя бы прежирнющую запятую…

Броненосцы Новицкого и Путятина, вместе с авиатранспортами и почти всеми эсминцами Колчака ушли к Одессе – конвоировать транспорты с десантом первого эшелона. С ними же ушла и партия траления: три тральщика специальной постройки, переделанные в тральщики миноносцы типа «Пернов» и несколько мобилизованных для этой цели гражданских судов. Как ни странно, но именно незначительное количество этих небольших, слабых и невзрачных корабликов беспокоило командующего больше всего: линейные силы и крейсера почти наверняка обеспечат своими калибрами огневую поддержку высаживающемуся десанту. Эсминцы оберегут транспортные суда от атак из-под воды, если, конечно, у противника имеются на Черном море еще подводные лодки. Почти два десятка аэропланов вполне достаточно для разведки и корректировки стрельбы… Но вот если у турок окажутся в нужном месте достаточно плотные минные заграждения, прикрытые серьезным количеством стволов с берега, – тральщиков может оказаться недостаточно. Оставалось надеяться, что предыдущий обстрел Босфора был не зря и османы уделят особое внимание именно европейскому берегу. Так что есть неплохой шанс, что особая Черноморская дивизия полковника Свечина, которую сейчас конвоировал почти весь флот, сможет стать тем самым наконечником копья, которое пронзит сердце Османской империи. Что русские солдаты захватят плацдарм на Анатолийском побережье и с него можно будет уже развивать наступление на Константинополь.

«Императрица Мария», самый мощный и совершенный корабль российского флота, уверенно раздвигала форштевнем волны Черного моря. Ничто не могло остановить в этих водах уверенный напор гиганта. Только сверхудачное попадание торпеды с подводной лодки, каковых здесь не водилось. К тому же Первый дивизион, которым командовал теперь Черкасов, бдительно следил за окружающей флагмана флота акваторией. Да и шла маневренная группа, на всякий случай, противолодочным зигзагом.

– Такими темпами, Андрей Августович, «Георгий» с «Синопом» доберутся до Турции раньше нас, – попытался испортить настроение командующему Плансон.

– Очень сомневаюсь. А даже если и так? Ничего принципиального – все равно необходимо будет ждать армаду из Одессы – без авиации и тральщиков начинать не будем.

– Дождемся утра, там посмотрим, кто и когда окажется в намеченном планом месте, – миролюбиво предложил начальник штаба.

Утро, как известно, вечера мудренее. Первая маневренная группа Эбергарда встретила рассвет в двадцати милях севернее Шиле. С норда подходили «Синоп» и «Георгий Победоносец», которых все-таки обогнали ночью.

Новицкий радировал, что будет через три часа, Колчак с миноносцами ожидался чуть раньше…

– Так долго мы ждать не будем, – напряженно выдавил сквозь зубы Андрей. – Передайте на «Николая» и «Александра», чтобы выслали по три аэроплана. С зажигательными бомбами.

– Почему именно с зажигательными? – удивился Плансон.

– А у них дым черный и обильный, не помните? Хоть какой-то ориентир при стрельбе будет. Особенно, если турки полевые батареи подтянули.

– Согласен. Ну что, пока ожидаем авиацию и тральщики, есть время спокойно позавтракать.

– Полностью с тобой согласен. Пусть матросы и офицеры подкрепятся основательно (так и хотелось добавить классическую фразу Евгения Леонова из «Джентльменов удачи»: «Ракета до обеда на Землю не вернется!»…) Да и нам подзаправиться невредно.

Нормально закончить утреннюю трапезу не удалось, кофе адмиралам подавали уже на мостик в связи с докладом: «Аэропланы прошли к берегу».

От «взгляда из-под небес» сейчас зависело многое. В первую очередь, работа «пахарей моря» – тральщиков. Именно они должны были расчистить путь десантным судам к месту высадки, а «Георгию Победоносцу» и «Синопу» с их одиннадцатидюймовыми мортирами – возможность подойти поближе к берегу.

– Идет первая тройка, ваше высокопревосходительство, – Трубецкой вытянул руку в направлении северо-запада.

На фоне неба действительно виднелись три «комара», с каждой секундой все более напоминавшие «мух».

– Владимир Владимирович, я вас очень прошу отставить титулование в бою, – слегка раздраженно бросил Эбергард командиру «Марии». – В современной войне важны зачастую секунды. Так что не тратьте их на слова, не несущие важной информации.

– Еще тройка! – Кетлинский услышал выговор командующего своему коллеге и лишним текстом перегружать информацию не стал.

– Передайте первой тройке, что она может начать бомбометание по фортам Эльмас и Рива-Калеси. Второй – пока только разведка района высадки.

– Подозреваю, что на должном уровне нам разведку произвести не дадут – у турок тоже аэропланы имеются, – мрачно молвил Плансон.

– На войне, как на войне, Константин Антонович. Пусть хоть из револьверов отстреливаются, но дадут необходимую информацию… Алярм! Приготовиться к открытию огня! Подойти на сорок кабельтовых к линии побережья!

Дредноут повернул согласно приказу адмирала и стал приближаться к берегу Анатолии. Орудийные башни, которые Андрей прозвал про себя «Горынычами» (по числу стволов-голов), разворачивались в сторону предполагаемого места нахождения вражеских батарей. Но огня пока не открывали – был нужен ориентир на берегу…

– Есть! – азартно выкрикнул сигнальщик. – Есть дым! Еще!!

Действительно, в складках гор «помазало» черным. Ну что же – хоть какой-то ориентир есть, дело за мощью двенадцатидюймовых снарядов…

– Открывайте огонь! – Эбергард оперся об ограждение мостика и напряженно стал вглядываться в «берег турецкий», хотя чего там вглядываться? – Ни одна пушка «Императрицы Марии» еще не выстрелила.

Наконец промычал ревун и вторая башня грохнула выстрелом. Все, кто находился на мостике, тут же вскинули к глазам бинокли.

– Чуток недобросили, – с сожалением молвил Трубецкой, увидев, как разрыв вспух у подножия холма, на котором располагалось турецкое укрепление.

– А вы чего хотели? Чтобы первый же пристрелочный выстрел дал накрытие? – весело посмотрел на командира дредноута командующий. – Думаю, что еще два-три пристрелочных выстрела, и можно будет переходить на залповый огонь. Ваш старший артиллерист справится…

Выстрел – снова недолет.

Выстрел – небольшой перелет.

– Залповый огонь!

Башни «Марии» стали равномерно изрыгать смерть. Залп – по одному выстрелу из каждой башни, потом еще по одному, потом еще… А теперь уже и первую пушку перезарядили: залп!

В результате непрерывная «огневая струя» накрыла укрепление Эльмас так, что турецкие артиллеристы просто не имели возможности открыть ответный огонь. Пусть далеко не каждый русский фугасный снаряд, весом почти полтонны и содержавший почти шестьдесят килограммов тротила, падал на территорию форта – для того, чтобы прекратить его существование, оказалось достаточно пяти. Плюс несколько близких разрывов…

Позже приблизительно то же самое сотворили с Рива-Калеси…

– С аэропланов передали, что в районе Шиле полевая батарея. Шесть орудий.

– С моря, вероятно, не просматривается, раз Черкасов молчит, – насупился Эбергард. – Где тральщики?

– Номерные на подходе. Идут самым полным, ваше высокопревосходительство. С ними Шестой дивизион, – тут же отозвался Кетлинский. – Уже видны дымы. А где-то через час подойдут Новицкий с князем Путятиным.

– А вот этого не надо. Пусть берут курс к румелийскому берегу и размолотят там батареи мыса Узуньяр, если османы успели их восстановить. Могут прихватить «Алмаз» с его аэропланами. Третий и Четвертый дивизионы – тоже. А также «Альбатроса» и «Баклана» – остальные тральщики и Колчак пусть следуют сюда. С транспортами.

Тральщики так и не зацепили ни одной мины на путях предполагаемого следования транспортов с десантом, что, надо сказать, не особо удивляло. Не было у турок ни реальных средств для новых минных постановок, ни реальных возможностей. Не зря уже несколько месяцев русские эсминцы патрулировали данный и прилегающие районы, прозрачно намекая: «Только суньтесь в НАШЕ море!»

Следующий ход был за «пенсионерами» Черноморского флота – «Георгий Победоносец» и «Синоп» приблизились к берегу на десять кабельтовых и в восемь одиннадцатидюймовых стволов принялись разносить в пыль вражескую полевую батарею, местоположение которой летающие лодки с «Императора Александра» также отметили черными дымами зажигательных бомб.

Мортиры, снятые с керченских батарей и установленные на броненосцы, исправно отправляли смерть и разрушение на турецкий берег. Сорока минут обстрела хватило для того, чтобы вся полевая артиллерия, предназначенная для отражения высадки русского десанта, перестала существовать…

…Полковник Пирумов снова почувствовал легкий приступ «морской болезни». Пришлось поспешно покинуть каюту и подняться на палубу. На свежем воздухе стало полегче. Легкий ветерок обвевал лицо, палуба, казалось, раскачивается не столь резко, как пол каюты.

– Не спится, Илья Фомич? – стоящий у борта Гаршин повернулся. – Слышу, вроде шаги знакомые…

– Не спится, Павел Петрович, – подтвердил Пирумов. – Вам тоже?

– Виной тому отвратное состояние нашего снабжения. Вспомните, как мы брали Трапезунд и Эрзерум, думая, как бы сберечь последние патроны. А сейчас? Почти ничего не изменилось.

– Знаете, – подойдя к фальшборту, Пирумов слегка приподнял голову, разглядывая светлеющее в восточном направлении небо. – Разговаривал я тут недавно со своим старым другом, полковником Кузьминым. Он сейчас в инспекторах ГАУ служит, у генерала Маниковского. Так вот, со снарядами интересный казус получается. Они посчитали, и выяснилось, что всего истрачено не более трети запаса, с учетом поступления с заводов. С патронами почти так же… – Он помолчал, глядя на идущие рядом корабли охранения. – Так что сейчас разбираются, кто у нас такой умный, из-за чего снаряды не поступали.

– Прав был, видимо, генералиссимус Суворов, – усмехнулся Гаршин, – любого интенданта после года службы можно смело вешать без суда и следствия.

– Похоже, хотя не пойму, зачем им снаряды-то нужны, – кивнул Пирумов и тут же вскинул руку. – Началось?

Солнце в это мгновение выскочило из-за горизонта и одновременно откуда-то спереди донесся отдаленный звук, похожий на отзвук залпа главного калибра.

– Да, линкоры открыли огонь.

– Пойду вниз, к своим, готовиться.

Хотя на гребнях турецкого берега и возвышались укрепления, издали казавшиеся неприступными, но даже издали видны были недостатки в их размещении, запустение и отсутствие защитников. Сражение за Дарданеллы обескровило турецкие армии, дислоцированные в Проливах, целых два корпуса, усиленные и набранные из самых боеспособных частей, недавно перебросили на западную границу, к Эдирне, против мобилизующейся болгарской армии. Кавказская армия давила с востока, уничтожая посланные ранее подкрепления и угрожая безопасности центральных провинций со стороны Малой Азии…

Высадка началась по плану. Передовой отряд, батальон кубанских пластунов, «выпрыгнул» из транспорта в считанные минуты. Дозоры турок даже не успели предупредить стоящую в поселке роту о десанте и легли прямо на пляже, даже не выстрелив ни разу в сбегающих по трапам вылезшего на берег носом судна. А потом… Потом началось то, о чем так переживал опытный полковник. Одно дело – тренировки в спокойной обстановке и другое – реальный бой. Пока пластуны добивали роту турок и продвигались вперед, первый батальон бакинцев начал погрузку в шлюпки. Вдоль борта судна сбросили грузовую сеть и по ней, медленно, словно забыв все тренировки, под аккомпанемент ругани фельдфебелей солдаты спускались в качающиеся на волне плавсредства. Приклады винтовок то и дело застревали в ячейках сети, вызывая дополнительные задержки.

Полковник молча смотрел на все это безобразие, изредка жестами подгоняя субалтерн-офицеров и машинально жуя мундштук с вставленной в него папиросой. Казалось, еще немного и он просто взорвется, но Пирумов героическим усилиями сдерживал себя.

Тем временем на берегу разгорался бой. Продвинувшиеся вперед кубанцы столкнулись со спешащими к укреплениям турками, расквартированными вдали от берега, силой до батальона. Прозвучал недружный обоюдный залп, после чего и те и другие дружно, словно сговорившись, бросились в штыки.

Шлюпки одна за другой отходили от выпуклого борта судна. Волна подбрасывала их, из-за чего у нескольких солдат сразу же начался приступ морской болезни. Высунув язык и старательно глотая слюну, они тщетно пытались освободиться от подступавшего к горлу неприятного ощущения.

– Разрешите обратиться? Как вы думаете, вашбродь, мы вовремя высадимся? – спросил ротный фельдфебель, худощавый мужик с лицом весьма озабоченного чем-то человека, у сидящего рядом с Пирумовым командира роты, капитана Дымова.

– Никоим образом, Никита Иванович, – ответил Дымов. – Но войны на наш век хватит. Что предлагаешь?

– Так зарядить винтовки сразу, вашбродь. А то вдруг кубанцев сомнут. А мы и без штыков, и ружья пустые.

Капитан привстал, слегка качнув лодку и вызвав укоризненный взгляд сидящего на весле матроса.

– А пожалуй, пора. Разрешите, господин полковник? – неожиданно вспомнив, что с ними плывет командир полка, и слегка покраснев от неловкости, уточнил он.

– Заряжайте, – приказал полковник и негромко добавил: – Сами командуйте, капитан. До берега я лишь пассажир.

– Зарядить винтовки! Поставить на предохранитель! – Илья Фомич наблюдал, как солдаты взвода долго и неумело вставляли обоймы. Из-за качки некоторые едва держались на ногах, винтовки стукались друг о друга. «Этот прием надо было хорошенько отрепетировать», – подумал он.

Лодка ударилась носом в песок, пара матросов выскочила и удерживала ее на месте. Старшина рулевой поднял руку вверх. В грохоте прибоя раздался крик капитана Дымова, сдублированный фельдфебелем.

– Все на берег! – громко крикнули они. – Выбирайтесь на берег!

Солдаты, негромко ругаясь, начали выскакивать на песок и разворачиваться в цепь, на ходу доставая и примыкая штыки к винтовкам. Полковник огляделся. Три шлюпки уже выгрузились и сейчас направлялись к привезшему их сюда судну. Еще три разгружались. От одной из них спешили полковой адъютант и пара вестовых. Капитан, уже не обращая внимания на Пирумова, вовсю наводил порядок в роте, собирая высадившихся в разное время и из разных шлюпок людей. Становилось ясно, что пока командиру полка здесь делать нечего, и он неторопливо побрел навстречу Черевиченко.

Турки уже торжествовали победу, отбросив левый фланг кубанцев к побережью, и постепенно добивали центр, когда на них обрушились сразу две роты бакинцев. Они с ревом «Ура!» врезались в потерявшую всякий боевой порядок, беспорядочно режущуюся толпу турок и русских… и турки побежали, словно сломавшись. Русские, вперемешку кубанцы и пехотинцы, гнались за ними почти полверсты. С трудом командиры сумели остановить этот беспорядочный бег и начать наводить порядок в предвидении новых атак турок.

В это время на берегу полковник Пирумов, вспоминая то малый петровский, то большой боцманский загиб и после этого грязно ругаясь по-русски, по-французски и по-турецки, наводил порядок на месте высадки, командовал формированием боеспособных отрядов и занятием ими участков обороны.

Бессистемная стрельба шла по всему фронту. Взвыли турецкие сигнальные рожки, вспыхнули смоляные шесты, затрещали телеграфные аппараты, оповещая гарнизоны о русском десанте. Послышался сильный шум и в Ешильвади, где стояла вражеская артиллерия. Турки спешно собирали таборы, намереваясь уничтожить немногочисленный русский десант.

Но пока царила сумятица: как выяснилось позднее, пластуны сумели-таки просочиться за линию турецких охранений и частично перерезали телеграфную связь. Пользуясь темнотой и суматохой, Пирумов без единого выстрела занял деревню Кызылджа, развернул бакинцев в жидкую цепь фронтом на юг и отчаянной штыковой атакой, поддержанной стрельбой взвода коротких пушек из батареи Гаршина, встретил первые турецкие подкрепления, спешно брошенные в атаку.

Благополучно переправился на берег и командир первого эшелона полковник Свечин. Теперь со штабными офицерами он сидел в домике на берегу, рассылал посыльных и терзал телефоны. Руководить боем в такой неразберихе было немыслимо, но упрямый полковник, один из лучших офицеров русского Генштаба, не сдавался…

Однако к вечеру, с помощью обычных русских помощников – авось, небось и такой-то матери, положение наладилось. Батальоны и роты непрерывно высаживались на берег, расширяя захваченный плацдарм. Уже и батарея Гаршина приступила к обычной работе, подавляя позиции артиллерии турок, а затем помогая своей пехоте.

К ночи плацдарм, расширившийся до десяти верст в глубину и почти тридцати по фронту, занимали уже не только войска первого эшелона, но несколько полков из состава второго. Турки, прекратив атаки, поспешно подтягивали подкрепления. Русские же тем временем выгружали не только пехоту, но и артиллерию. А на передовых линиях уже окапывались и расставляли и пристреливали пулеметы, готовясь на всякий случай к ночным атакам.

Бои за плацдарм у Шиле сковали примерно полтора корпуса турецких войск. Снять же подкрепления с болгарской границы помешало объявление болгарами войны Высокой Порте и начавшиеся атаки на андрианопольском (Эдирне) направлении. В результате, когда еще один корпус русских высадился на европейском берегу, ему противостояла только одна дивизия редифа (ополчения).

Немцы попытались сковать резервы русских наступлением на Ковно.

Германское командование, усилив свою Десятую армию резервами, начало наступление в стык Пятой и Десятой русских армий. Эти действия получили название Ковенского прорыва. С севера и юга Десятую германскую армию поддерживали Неманская и Восьмая армии. Германским войскам удалось прорвать русскую оборону. В прорыв была брошена кавалерийская группа генерала Гарнье (четыре кавалерийские дивизии, а затем еще две), которая отбросила находившуюся здесь немногочисленную российскую конницу и устремилась в русские тылы. Однако продвижение германской конницы было остановлено переброшенными на этот участок фронта русскими кавалерийскими дивизиями. Затем русские нанесли контрудар, окончательно разгромив остатки германской кавалерии и ликвидировав прорыв.

Ситуация на Восточном фронте, пусть первоначально и весьма тяжелая для русских, не сказалась на положении в Турции. В дополнение к десанту перешла в наступление Кавказская армия; англичане вернули часть ранее эвакуированных войск на Галлиполи и провели несколько атак, впрочем, закончившихся неудачно. И десантники Российской империи продвигались и продвигались вперед. Полностью подавить оборону Босфора смогли только с помощью войск, ударивших с азиатского и европейского плацдармов в тыл фортам и береговым батареям.

Впрочем, сразу после подавления последних батарей и окончания траления фарватера Босфора в Мраморное море вошел Черноморский флот. На этом сопротивление турок практически закончилось. Русские войска подошли к стенам Стамбула, а флот – в пролив. Двенадцатидюймовые орудия, нацеленные на Стамбул, привели в шок турецкое правительство и султана Мехмеда V. Они бежали в Силиври, откуда турецкие миноносцы переправили их на азиатский берег.

В Бурсу срочно прибыл герой Галлиполи Гази Мустафа Кемаль-паша (в нашей реальности получивший прозвище Ататюрк), спешно произведенный в генералы и лично возглавивший войска, перед которыми была поставлена совершенно невыполнимая задача вернуть Стамбул. А через месяц после того, как был отдан приказ о начале Босфорской десантной операции, вся Россия с ликованием узнала, что Константинополь пал.

После захвата Стамбула события помчались вскачь. Англичане и французы попытались ввести свои эскадры в Мраморное море, но задержались, протраливая фарватеры. И у выхода из Дарданелл, почти на траверзе Гелиболу они встретили эскадру Черноморского флота во главе с дредноутом «Императрица Мария», несущим флаг командующего.

Война продолжалась еще чуть больше года. Вступление на стороне Антанты Болгарии подтолкнуло к аналогичному решению и румын. Однако их армия не сумела в одиночку справиться даже с выделенными против них отнюдь не лучшими австро-венгерским войсками и, если бы не помощь болгарских и российских войск, была бы обязательно разбита.

Наступление французов и англичан в шестнадцатом году закончилось неудачей, зато русская армия вновь отличилась. Юго-Западный фронт под командованием Брусилова и Румынский под командованием Юденича прорвались на Венгерскую равнину. После чего Дунайская монархия агонизировала еще полгода. Ее капитуляция закономерно привела к заключению сначала перемирия, а потом и мира с Германией. Подписание его происходило на нейтральной территории, в Стокгольме.

Франция получила Эльзас-Лотарингию и некоторые немецкие колонии, Великобритания – новые колонии в Азии, включая Палестину, и Африке, Россия – Проливы, Ванский пашалык, Болгария – Адрианополь и Южную Добруджу, Румыния – Трансильванию и Буковину. Польша была объявлена независимым государством в личной унии с Российской империей, что вызвало напряженность в отношениях союзников по Антанте.

Стокгольмский мир, заключенный в начале 1917 года, при всех его достоинствах оказался всего лишь перемирием на тридцать лет…

Но это уже совершенно другая история.

Эпилог. Отгремели салюты, отзвенели награды… Прямо хоть песню сочиняй…

Андрей смотрел на Андрея Первозванного с мечами – красивая цацка и более чем почетная. Учитывая еще и «Георгия» второй степени, что он получил за взятие Босфора, – просто самый титулованный моряк Российской империи всех времен.

– Ваше высокопревосходительство, – побеспокоил командующего вестовой. – Вице-адмирал Колчак прибыли-с. Просют принять.

«И вот какого рожна этому АДМИРАЛЪу так срочно занадобилось? – подумал про себя Эбергард. – Но раз приперся, не давать же от ворот поворот…»

– Проси!

– Извините за поздний визит, ваше высокопревосходительство, – Колчак, входя, совсем не выглядел смущенным, – но меня привело к вам неотложное дело.

– Что случилось? – поднялся из кресла Андрей.

– Мы одни? – С виду визитер был совершенно спокоен, а значит, действительно можно надеяться, что ничего фатального на флоте не стряслось.

– Совершенно.

– Тогда, Андрей Николаевич, у меня к вам пара вопросов, – улыбнулся начальник Минной дивизии.

– Та-а-ак! – Нельзя сказать, что Киселев был ошарашен полностью и окончательно: из глубин памяти всплыло и «никакой», и вовремя вставленная практически цитата из Стругацких… Но такого не ожидал точно…

– Вы ничего не перепутали, Александр Васильевич? – на всякий случай переспросил Киселев.

– Меня зовут Александр Сергеевич, – улыбнулся в ответ «Колчак», – как Пушкина и Грибоедова.

– Ясно, – напрягся Андрей. – Так что вы имеете мне сообщить?

– Все просто: «смена караула». Прибыл «рулить» вместо вас. Вы прекрасно справились со своей задачей. Но далее вы некомпетентны. Согласны?

– Подождите! – Лицо Киселева-Эбергарда выражало полное недоумение. – А я?

– А вы можете вернуться «домой», – улыбнулся собеседник.

– Но ведь ваш… представитель говорил, что я здесь навсегда…

– Пришлось слегка слукавить, ведь если бы вы ощущали себя в этом мире гостем, то вряд ли напрягались бы с полной выкладкой – просто отбывали бы номер и ждали возвращения. Я не прав?

Андрею до жути захотелось приказать вздернуть Лже-Колчака на рее, а потом все-таки вернуться в будущее, добраться до того самого домика на Сержанта Мишина и с особой жестокостью и цинизмом вырезать всех его обитателей…

– Вознаграждение, которое вас там ожидает, поверьте, более чем солидное, – продолжал начмин…

– Подождите! – прервал его командующий. – А вы уверены, что я хочу вернуться?

– Что? – «Сменщик» явно никак не ожидал такого поворота. – Вы серьезно? Не хотите вернуться к семье, телевидению, Интернету и прочим благам цивилизации?..

– У меня, осмелюсь напомнить, здесь тоже имеется семья. Это во-первых. А во-вторых – терпеть не могу, когда решение принимается за меня. Один раз ваша компания так уже поступила…

– Простите, Андрей Николаевич, вы что, всерьез хотите остаться? – Колчак не скрывал изумления.

– Да не знаю я! – Андрей начал слегка психовать. – Вы всерьез считаете, что возможно определиться мгновенно в таком вопросе, за такое время, находясь в таком состоянии, как я сейчас?

– Да, действительно. Извините…

– Какое время у меня имеется для принятия решения?

– Ну… Трех дней будет достаточно?

– Скорее всего – да.

– Договорились. А если вы вдруг решите остаться – буду несказанно рад. В вашем лице я приобрету весьма мощный рычаг влияния на ситуацию…

– А вот не надо делать меня «инструментом», Александр Сергеевич, – набычился Киселев.

– Что вы, что вы! Прошу прощения – неудачно выразился…

– Оставьте! – прервал Андрей собеседника. – И прошу вас уйти. Мне надо побыть одному. Думаю, что отвечу вам раньше назначенного срока. Ступайте. Всего доброго.

– Понимаю, – кивнул «Колчак». – Выбор, судя по всему, непростой. Честь имею!

После убытия гостя Андрей смачно шарахнул кулаком по столу и сложносочиненно выматерился.

Нет, ну надо же устроить такую подляну! Ведь что ни реши – потом неоднократно пожалеешь. Конечно, «там» огромное количество всевозможных плюсов и преимуществ, а тут только один… Вернее – ОДНА…

– Мотор к подъезду! – рявкнул командующий флотом в телефон.

… – А я тебя сегодня и не ждала, – Елизавета слегка удивилась возвращению мужа.

– Не значит ли это, что мне стоит поискать под кроватью или в шкафу счастливого соперника? – улыбнулся Андрей, обнимая жену.

И именно в этот момент, когда ощутил нежность и хрупкость ее тела, вкус ее губ, аромат кожи, он окончательно понял, что три дня – совершенно излишний срок для размышлений, что двадцать первый век обойдется без него, а он без двадцать первого века…

– Ужинать будешь? А потом можешь и под кровать, и в шкафы заглянуть.

– А давай! Только потом я хочу смотреть не на содержимое шкафов, а на содержимое твоего платья и в васильки твоих глаз.

– Подчиняюсь, мой адмирал. И не скажу, что без удовольствия…

Примечания

1

Фрегатен-капитан Мадлунг – старший офицер «Гебена», которому было поручено возглавить атаку на Одессу силами двух миноносцев: «Муавенет» и «Гайрет».

2

Миралай – полковник в турецкой армии.

3

Фриц Габер, кроме того, что был выдающимся ученым, являлся еще и «отцом химического оружия». Он лично руководил первой химической атакой на Ипре, а впоследствии разрабатывал рецептуру новых боевых отравляющих веществ.

4

Черноморцы в той войне называли «Гебен» «дядей», а «Бреслау» – «племянником».

5

Паспортная скорость «Бреслау» – 27 узлов, но из-за обрастания днища и отсутствия надлежащего ремонта машин крейсер реально развивал скорость не более 24 уже осенью 1914 года. Позже реальная скорость была еще ниже.

6

На самом деле фраза принадлежит французскому маршалу Жаку д’Эстамп де ла Ферте.

7

Эбергард имеет в виду Вторую Балканскую войну 1913 г. В ней против Болгарии выступили Сербия, Черногория, Греция (союзники Болгарии в Первой Балканской войне), Турция и Румыния.

8

Закроются глаза, адмирал заснет.

9

«Геройским» на Черноморском флоте называли дивизион эсминцев, названных в честь героев-моряков прошедших войн: «Капитан Сакен», «Капитан-лейтенант Баранов», «Лейтенант Шестаков» и «Лейтенант Зацаренный». Не считая «новиков», они были самыми сильными и совершенными эсминцами на Черном море.

10

Ни в коем случае не хочу унизить японцев – как раз восхищаюсь неприхотливостью и мужеством этой нации.

11

Попросить пощады.

12

Авиационная «стрела» в то время – железный стержень, заостренный с одного конца и с оперением на другом. Пусть уважаемый читатель представит, что он сбросил на пол такую штуковину просто с высоты своего роста. Представили? А с десяти метров? А с четырехсот? Сила притяжения матушки-земли разгоняет стрелу так, что она пробивает навылет всадника вместе с лошадью. Так что оказаться под таким стальным «ливнем» с небес весьма чревато для любых наземных подразделений.

13

Кстати (фр).

14

Однако, отлично зная всю остроту нехватки снарядов в артиллерии, всю маломощность отечественной промышленности, великий князь продолжает проводить в жизнь свой замысел «глубокого вторжения в Германию». Ранней весной 1915 года начинается штурм Карпат и новое вторжение в Восточную Пруссию. Эти операции, независимо от того, что одна из них завершилась блестящим русским успехом, а вторая неудачей, привели к растрате последних запасов артиллерийского парка, и в реальности лето 1915 года Россия встретила фактически без боеприпасов для тяжелой артиллерии. Мультатули П.В. «Господь да благословит решение мое…» (СПб. Сатисъ, 2002.)

15

В данном случае Юденич оказался весьма щедр. В реальной истории он согласился отсрочить начало операции аж на целых полчаса.

16

Персонаж романа Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Профессор Выбегалло, в стиле которого выражается Колчак, – еще один персонаж того же романа.

Content

Вячеслав Коротин
Адмиралъ из будущего. Царьград наш!

Глава 1. Приносящий войну

Глава 2. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке

Глава 3. С новым телом!

Глава 4. Дела сердечные

Глава 5. Ждем-с!

Глава 6. Ну, понеслось!…

Глава 7. Дебюты бывают разные…

Глава 8. И прочие «неприятности»…

Глава 9. Похмелье после драки

Глава 10. А в это время…

Глава 11. Это наше море!

Глава 12. Встреча победителей

Глава 13. В это время в Турции…

Глава 14. Повесить замок на врата Зонгулдака

Глава 15. Зонгулдак

Глава 16. Высокий визит

Глава 17. Наказать наглеца!

Глава 18. Встреча победителей

Глава 19. Планы, планы, планы…

Глава 20. Инструкции, проводы и личная жизнь

Глава 21. Только инструкции

Глава 22. А вам же говорили: «это наше море!»

Глава 23. Дарданеллы

Глава 24. К Босфору!

Глава 25. Смерть с земли, с воды и с неба

Глава 26. Лабиринты и закоулки власти

Глава 27. «Подковерные» дела

Глава 28. Эрзерум

Глава 29. АДМИРАЛЪ

Глава 30. Успешный дебют

Глава 31. Туман войны развеял ветер

Глава 32. Царьград, отвори ворота!

Примечания