Тяпаев Анатолий

Соседи

Анатолий ТЯПАЕВ

СОСЕДИ

ДВА ДОМА У ЛЕСА

В деревушке Поюнал живут всего-навсего две семьи — Шумбасовы и Офтины. Их фамилии произошли от мордовских слов «шумбас», что означает — заяц, и «офта» — медведь. По-русски фамилии звучали бы так: Зайцевы и Медведевы. Семья Шумбасовых состоит из длиннорукого Семена да черноглазого Сашки, его сына. Офтиных тоже двое: тетя Анюта — смуглолицая средних лет женщина, которая то всем мило улыбается, то смотрит грустно и задумчиво, и ее дочка Маша, очень похожая на мать.

Когда-то в деревушке было девять домов, а ребятишек — уйма! Выбегут они на улицу — целая футбольная команда. Футбольный мяч гоняли, конечно, одни лишь мальчишки. Но и девчонки не скучали, играли то в прятки, то в догонялки.

Весело жилось в Поюнале!

А ныне опустела деревушка. Взрослые и дети в село Ковляй подались. Там центральная усадьба колхоза «Заря» с Домом культуры и универмагом в центре. А на краю села — пекарня, где хлеб да булки выпекают. Что и говорить, завлекательное название у села — Ковляй! «Ков» по-мордовски — луна, а «ляй» — долина. Лунная долина! Это тебе не какой-то там Поюнал, что по-русски означает — Осиновка.

Лишь две семьи не успели переехать из маленького Поюнала в большой Ковляй. Но им сказали, что скоро и их туда перевезут.

Когда ничего не ждешь, слово «скоро» тебя нисколечко не волнует. А когда знаешь, что в Ковляй каждый месяц приезжают из города артисты, а в Доме культуры там открыт кружок баянистов, тогда другое дело. Тогда слово «скоро» кажется тебе веревкой, начало которой на Кавказской горе, а конец на Камчатке.

Ждать, пожалуй, было бы еще терпимо, если бы не бесконечные ссоры. Между Шумбасовыми и Офтиными словно гадюка проползла. Не ладили они — и только!

Все началось однажды утром, когда на небе не было ни одной тучки, а радио известило: температура воздуха двадцать шесть градусов и дождя не ожидается. Маша своими ушами слышала. Проснулась она в то утро рано, убрала постель и вышла на крыльцо делать зарядку. Потом собралась было пробежаться вдоль огорода в сторону леса и вдруг увидела такое, отчего настроение сразу упало. На огородной грядке петух Шумбасовых, по прозвищу Толонь Сельме, что означает Огненные Глаза, клевал самую большую красную помидорину.

Маша схватила палку и — на петуха. Тот напугался, стал орать, будто его режут.

А в эту пору Сашка-черные глаза у себя на крыльце появился. Он тоже по утрам зарядкой занимается. Не только руками-ногами машет, но и, случается, на голове стоит. Увидел он драку Маши с петухом да как закричит:

— Папа! Машка нашего петуха убивает!

Семён, небритый и лохматый, выбежал из дома и схватил прут. Маша догадалась, для чего прут, и, как коза, бросилась бежать. Наверное Семен догнал бы Машу, но тут появилась ее мать. Он остановился. Лицо потное и красное, будто Семен только что из бани выскочил.

— Змеюги, — грозно ворчал он. — Еще раз тронете петуха, пеняйте на себя!

— А ежели на мою дочь еще раз прутом замахнешься, в милицию отправлю. Так и знай! — пообещала тетя Анюта Офтина.

Вот с той поры и пошел разлад между дядей Семеном и тетей Анютой. Повстречаются на тропинке — взгляд в разные стороны отводят, будто не знакомы. А когда Семен под вечер приходит домой хмельной, то почем зря начинает поносить Офтиных. Кулаком даже грозит.

Косятся друг на друга и Сашка с Машей. За ягодами и грибами в лес ходят не вместе, как прежде, а в одиночку: Сашка в одну сторону, Маша — в другую.

Тяжело так жить. Ой как тяжело!

И время проводят каждый сам по себе: Маша свой телевизор смотрит, Сашка — свой. Они с отцом особенно любят смотреть по телевизору футбол и хоккей. Когда в чьи-нибудь ворота забивают гол, Семен ликует до того громко, что оконные стекла звенят.

Сашка тоже во все горло орет.

Что ни говори, а Маше от их криков веселья мало. Выключит она телевизор и смотрит на пустой экран — скукота.

Эх, будь он неладен, этот петух! Все дело испортил. Не надо было бросать в него палкой. Оставить бы его в покое — пусть себе на здоровье клюет самую большую красную помидорину!

Помидоры ведь быстро растут.

А вражда, ох, долго не проходит.

ШТАНЫ С ДЫРКОЙ

Маша своего отца не помнит. Как рассказывает мать, он оставил их и уехал с другой женщиной куда-то на север. Однажды пятьдесят рублей прислал. А Маша с матерью обратно их отправили: не нужны, мол, своими деньгами обойдемся!

У Сашки мать умерла три года тому назад. Он хорошо запомнил, что случилось это в разгар лета. Тогда только-только клубника поспела. Очень любила мать клубнику, считала ее самой лучшей ягодой. Саша собрал по оврагу кувшин клубники и принес домой. «Ешь! — сказал он матери. — Ешь! А я еще наберу». — «Спасибо, сынок, спасибо…» — ответила мать, а у самой глаза потухшие. Через день и умерла.

И живет Сашка без матери.

А Маша растет без отца.

Маша уверена, без отца еще полбеды. Нужно тебе, скажем, сшить новое платье или что-нибудь другое, мать на своей машинке быстро настрочит. А отец разве смог бы? Вот Сашка и ходит в драных штанах. Когда случается пройти мимо Маши, дырку рукой закрывает. А у Маши глаз, что ли, нет? Увидит Сашкино голое колено и давай смеяться…

Рассказала как-то Маша об этом матери, а та в ответ:

— Не смейся, доченька, над бедой. Без матери не сладко. Семен разве усмотрит за мальчишкой, будь он неладен. О себе только думает, как бы горло промочить… — Мать задумчиво посмотрела в окно в сторону Шумбасовых и вдруг спросила: — А ты, доченька, не знаешь, где ночью Сашка спит?

— Знаю. В сарайчике. Как тепло стало, там и спит, — ответила Маша, хотя и не поняла, для чего об этом спрашивает мать.

— Вот и хорошо, доченька. Сейчас мы с тобой все обмозгуем…

В это самое время, ни о чем не подозревая, Сашка на лужайке играл со своей собакой в футбол. Ворота изображала веревка, натянутая между двумя соснами. Игра проходила с явным преимуществом Сашки. Йондол — так звали собаку, что означает «молния», — защищал ворота яростно, как настоящий вратарь, бросался на мяч. Но Сашка не сдавался, усиливал натиск. И вот уже забит первый гол. Йондол недовольно зарычал и, когда Сашка снова стал угрожать воротам, схватил его за штанину и изо всех сил потянул назад. И все же Сашка ухитрился вырваться и снова загнал мяч в ворота. Собака сердито заскулила. И тут вдруг увидела на крыше дома ворону и, решив, что это судья, громко залаяла на нее, выражая свою злость и обиду.

Но, как известно, судьи не любят, когда на них повышают голос. Ворона каркнула и улетела, оставив футболистам право самим решать свой спор. И тогда Сашка, сжалившись над Йондолом, сам встал на защиту ворот. Собака взвизгнула радостно и бросилась на мяч, лапами и мордой погнала его по полю.

Игра продолжалась до позднего вечера.

Когда земля погрузилась в темноту, словно ее накрыли медвежьей шубой, Сашка отправился спать. И тогда Маша тихо вышла из дома. Открыв калитку, она, как тень, проскользнула во двор к Шумбасовым. Вдруг из темноты выбежал Йондол. Девочка кинула ему кусок хлеба, сама же на цыпочках юркнула в сарайчик. Вскоре Маша снова вышла во двор, неся под мышкой Сашкины штаны. Йондол уже съел хлеб и миролюбиво смотрел на девочку. Лаять ему расхотелось.

Машина мать налаживала машинку, когда возвратилась дочь. Мать взяла у нее Сашкины штаны, осмотрела их и покачала головой:

— На всех гвоздях забора, наверно, посидел…

Теперь и Маша увидела, что штаны порваны не только в коленке. Полно дырок и сзади. Взять бы их да выбросить. А в чем Сашка из дома выйдет?

Мать подставила под иголку штанину, покрутила ручку машинки, приторачивая заплату. И вот уже дырка на колене зашита, да так, что хоть снова на любой забор лезь — выдержит. Маша вдела в иголку белую нитку, подала матери.

— Давай и гвоздевые дырки залатаем!

— Эх ты, портниха! Кто же черные штаны белыми нитками шьет! Увидят люди, засмеют мальчонку.

— И пусть засмеют. Не будет больше наших кур пугать. Проучить надо хулигана!

— Этим не проучишь, доченька. — Мать взяла из рук Маши иголку, продела в нее черную нитку. — Спросят еще, что за глупец шил белой ниткой по черному? Стыдно будет.

— Кому — стыдно?

— Нам с тобой.

Маша не совсем поняла, почему из-за Сашкиных штанов ей будет стыдно. Ведь не она их будет носить, а Сашка.

Но вот мать закончила штопку. Черные нитки на черных штанах почти незаметны. Прогладила штаны утюгом, они как новенькие стали.

— На, отнеси, да тихонько, чтобы не слышал…

Утром, выгоняя корову на лесную лужайку, Маша встретила Сашку. Он посмотрел на нее, как и прежде, недружелюбно. Хотел по привычке прикрыть рукой дырку в штанине. Глянул вниз и от удивления даже рот разинул. Дырки на коленке как не бывало.

БЛИНЫ

Походив немного по лесу, Сашка повернул к дому. Гулять одному было скучно. Пожалел, что не остановился, не заговорил с Машей, когда увидел ее утром. Но что поделаешь, если отец не разрешает водиться с Офтиными. Они, говорит, змеи, того и гляди — ужалят. Неужели тетя Анюта на змею похожа? Сам Сашка никогда бы этого не подумал. Походка у нее прямая и быстрая, глаза улыбчивые. А Маша, ее дочь, какая змея? Да она сама как огня змей боится. Вспомнил Сашка, как прошлым летом принес за пазухой ужа. Захотелось ему тогда удивить Машу, неожиданно вытащил ужа, а Маша так напугалась — замерла вся, словно окаменела. Потом как закричит да как даст стрекача… Не змея, а трусиха!

Неинтересно жить, когда поговорить не с кем. Всё молчком да молчком. Онеметь можно.

Сашка подошел к калитке и увидел, как из трубы дома Офтиных дымок поднимается. Чем-то вкусным запахло. Не иначе, тетя Анюта блины печет. Должно быть, они румяные, поджаристые, хрустящие по краям. Маша, наверно, уже дома, за столом сидит и эти румяные блины уплетает, молоком запивает. У Сашки слюнки потекли. Конечно, он не голодный, в лесу ягод наелся. Но ягода, она ягода и есть, а блины — это блины. Блины съешь, целый день сыт будешь.

Посмотрел Сашка на свой дом, на трубу. Нет, не дымит их труба. Сидит на ней ворона и зорко озирается. А на трубу Офтиных ворона не сядет. Сразу задохнется от дыма.

Навстречу с крыльца сошел отец. С топором. Отец у Сашки плотник. В колхозе коровник строят, там он и работает. Это когда нормальный, то есть не выпивший. А сейчас не разберешь, вроде твердо стоит, не качается. Только глаза чего-то моргают. Когда мать была жива, Сашка почти никогда не видел отца пьяным. А после смерти жены он нередко приходит домой, как будто на костылях. Бутылки из магазина с собой приносит. Жалко, говорит, Пелагею мою, вот и хочу сердце свое успокоить.

Семен немного постоял у крыльца, словно раздумывая, идти на работу или не идти. Затем, обернувшись к сыну, бросил:

— Картошка в погребе. Свари сам. Мне некогда…

И, вскинув на плечо топор, шагнул к тропинке.

— Папа! — крикнул Сашка. — А ты не мои штаны надел?

Остановившись, Семен посмотрел на свои изрядно потрепанные брюки, недовольно буркнул:

— Чего зря болтаешь! В твои штаны разве влезу?!

Проводил Сашка отца и задумался. Картошку сварить. Не хочется. Может, лучше блины затеять?

В чулане стояла кадушка, открыл ее — пшеничной муки едва-едва на донышке. Старательно выгреб ее в тарелку, принес на кухню.

Первым делом Сашка скинул рубашку. Чтобы рукавами муку не растрясти. И так мало. Затем взял большую миску, осторожно пересыпал в нее муку, налил воды. Помешал деревянной мешалкой — густо. Еще добавил воды. И когда тесто стало жидким, решил, что готово. Теперь — развести огонь. Но где? Затопить печь — много возни. Был бы, как в Ковляе, газ, повернул бы ручку, поднес спичку — и вари, пеки сколько хочешь!

Побежал Сашка к лесу, набрал сухих веток, запалил на опушке костер. Вскоре костер заполыхал так, что жарко стало. Налил Сашка на сковородку немного теста и — к огню. Благо ручка у сковородки длинная. Сашка у огня стоит — держит сковороду с блином. Тесто начинает шипеть, вздуваются пупырышки. Тесто постепенно желтеет, потом принимает цвет не то железа, не то чугуна.

— Кашу, что ли, варишь? — послышался позади звонкий голос.

Оглянулся Сашка и увидел рядом Машу. Не отвечая ей, снова принялся за свое дело.

— Хватит уж держать на огне, почернела твоя каша, — опять вмешалась Маша.

«Откуда она взялась тут?» — подумал Сашка и, бросив презрительный взгляд на девчонку, зло сказал:

— Учи кого-нибудь другого, как варить кашу! А я сам испеку… Без тебя… И не кашу вовсе…

— А что ты печешь?

— Блин! Или не видишь?

— Вижу. Да что-то на блин не похож.

— Ну и пусть! А твое какое дело?

— Как какое! Я, может, хочу научиться от тебя, как вкусную еду готовить. Тесто с вечера, что ли, замесил?

— Зачем вечером? Утром. Только что.

— Эх, ты! Кто же утром затевает блины?

— Отойди отсюда, не мешай! — сердито оттолкнул ее Сашка, ставя на землю сковороду. Он вынул из кармана небольшой ножичек, попытался снять блин. А он прилип к сковородке — топором не отдерешь.

— Маслом нужно было смазать сковороду. Тогда блин легко бы снялся, — сказала Маша и присела на корточки рядом с Сашкой. — А если замешивать тесто вечером, то нужно дрожжи класть.

— Какие еще дрожжи?

— Обыкновенные. Чтобы тесто поднялось. И тогда твои блины были бы пышными, вкусными, а не такие…

Маша с трудом выковырнула кусок из почерневшего кома, что лежал на сковороде. Откусила, скривила рот:

— Тьфу! Разве это блин! Железо. И не соленое.

— Сама ты железо, — рассердился Сашка и, назло ей, тоже отодрал от сковороды часть своего печения, сунул в рот. Не то от голода, не то из желания показать этой задаваке, что он умеет печь блины, Сашка съел весь кусок и от удовольствия даже губами причмокнул.

Но Машу не проведешь. Она знала, что Сашка притворяется. Так, чего доброго, без завтрака останется.

— Давай лучше картошки сварим, — предложила она. — Есть у вас картошка? А я молока принесу.

— Не надо мне вашего молока.

— Как не надо! У вас ведь коровы нет. А в молоке витамины. Они для мозгов очень полезны.

— Для мозгов?

— Ну да!..

Как ни отказывался Сашка от молока, Маша настояла на своем: принесла целую литровую банку. Здесь же, на костре, сварили они чугунок картошки. Саша ел картошку, запивал ее молоком и вспомнил про свою корову Пеструшку. Чуть не по ведру молока давала она в день. Хорошо! Пей молока вдоволь! А умерла мать — с Пеструшкой пришлось расстаться. Не стала отдавать молоко мужчинам. Ни Сашке, ни отцу. Лишь начнешь тянуть ее за соски, так брыкнет ногой — куда твое ведро полетит. Или возьмет да убежит. Тогда отец придумал другой способ дойки. Привяжет Пеструшку к столбу. Одной рукой гладит ее по боку, а другой — доит. Наладилось было дело. Да комары все испортили. Во время сенокоса это случилось. Пришел отец вечером домой, привязал Пеструшку, как обычно. А к хвосту прикрепил чурбак, чтобы лишний раз не махала. Присел на корточки, начал доить. А комары лютуют! Набросились на Пеструшку со всех сторон и ну шпарят ее. А отгонять-то чем? Подняла кое-как хвост с чурбаком да как стукнет Сашкиного отца по голове, тот и ноги кверху. Ой, что тут было! Какими только словами отец не ругался! Даже грозился прирезать Пеструшку на мясо. Три дня с забинтованной головой ходил. А на четвертый повел Пеструшку в Ковляй на базар и продал.

Вспоминая все это, Сашка задумчиво нахмурил лоб.

— Ты на кого сердишься? — спросила Маша.

— На комаров.

— На каких комаров?

— Которые заставили продать нашу корову.

Маша расхохоталась, она никак не могла взять в толк, как это комары могут заставить продать корову!

И Сашка рассказал ей, как налетели комары на их Пеструшку и как досталось отцу чурбаком по голове.

НА БЕРЕГУ ПАРЦЫ

Маша сидела дома и рассматривала новенькие учебники, купленные мамой недавно в Ковляе. Очень хотелось Маше показать свои учебники Сашке. Он ведь тоже в шестой пойдет этой осеныо. Но Сашка по-прежнему не подходит к Маше. Даже после того, как она угостила его молоком. Гордый уж очень. И, наверное, воображала. А чего воображать? Лучше зашел бы, и Маша опять накормила бы его. А то небось голодный ходит. Вон какой хмурый стал, нелюдимый. А ведь зимой, когда еще не поссорились их родители, они вместе в Ковляй в школу ходили. Сашка рогатку при себе носил. Против волка или дикого кабана рогатка, конечно, не оружие. Но все же…

Ах, если бы Сашка сам догадался зайти к Маше! А то сидит она одна, читает учебники. Читает и читает. А в школе что делать, если заранее все заучишь? Была бы дома мать, веселее было бы. А то и ее нет. Она на колхозной ферме дояркой работает. Скоро, наверное, на обеденную дойку с женщинами пойдет. На берег Парцы. Ой, как там хорошо, на Парце! Вот бы побежать туда! Да далековато одной. А Сашка и не подумает, что ей нужно на Парцу. Какой недогадливый!

И тут Маша вспомнила про долину трех берез. Не удержалась — выскочила из дома. Давно уж не ходила она в ту долину, соскучилась. А это совсем недалеко от дома. Петух трех раз не успеет прокукарекать, а она уж там будет. «Как-то мои березы поживают?» — думала Маша, проходя мимо дома Шумбасовых и заглядывая в окно. Нет, не видать Сашки. Придется одной идти.

Лес встретил ее трепетом листьев, легким шорохом сучьев под ногами. Где-то в глубине стучал дятел. Взад-вперед порхали красногрудые синицы, пели свои песни. Маша гладила протянувшиеся навстречу ветви, глубоко вдыхала ароматный воздух. Легко шагалось по лесу. Недавно прошел небольшой дождик, и капельки воды сверкали на листьях, как бусинки. Тронешь ветку, и посыплется на тебя дождевая радуга. Маша знает в лесу каждую тропинку, каждое дерево, с закрытыми глазами нашла бы дорогу.

Она прошла сквозь заросли, миновала овраг. И тут открылась взору живописная поляна. На земле лежал сотканный из разных цветов и трав ковер. Слева поляну сторожили осинки, тонкие и высокие. Пронесся ветерок, и листья их залопотали, будто приветствуя появление девочки. Справа к поляне подступили клены. Скоро осень, и причудливые кленовые листья станут багряными, заполыхают огнем. И когда они начнут падать на землю. Маша соберет их и принесет в школу свой гербарий. Но сейчас еще лето, и темно-зеленые листья кленов крепко держатся на ветках.

Среди деревьев особенно приметны три березы. Они растут в конце поляны и похожи на трех девушек, взявшихся за руки. В белых платьях и зеленых косынках они горделиво стоят, залитые солнцем. Любуясь березками, Маша подошла к ним, притронулась к одной, другой, заговорила тихо:

— Березы вы мои хорошие! О чем вы только шепчетесь? А знаете, что я вам скажу? В лесу вы у меня самые лучшие подружки. — И еще тише добавила: — А угрюмый Сашка не дружит со мной. Не разговаривает. Один ходит. Разве он товарищ, когда смотрит, как коза, которая забодать хочет? Ему отец не велит водиться со мной. А почему?.. Вы ведь знаете: у меня тоже отец есть. Далеко-далеко. Вчера мама получила от него телеграмму. С днем рождения ее поздравляет. А мама почему-то плакала… Я спросила почему, она промолчала, ничего мне не захотела рассказать про отца. А мне так хочется знать, где он, какой он, как теперь живет без нас. Вспоминает ли…

Маша долго молчала, а потом стала рассказывать березам про геометрию, которую будет изучать в шестом классе.

Сзади затрещали сухие ветки. Из-за кустов выскочил Йондол. А следом за ним появился и Сашка с только что срезанной палкой в руке. Удивленно посмотрел на Машу:

— Ты с кем тут разговариваешь?

— А тебе какое дело?

— Интересно. Никого поблизости нет, а ты разговариваешь. Не с березами же?

— А хотя бы и с березами. Тебе-то что? Ты, может, с осинами разговариваешь.

— Вот еще! Очень надо с деревьями! — сказал Сашка и посмотрел на свою собаку, — Я говорю с зайцами, с ежами, вот с Йондолом… А деревья разве понимают?

— Понимают! — уверенно сказала Маша. — Деревья ведь живые. Вот ты ножом срезал ветку, а у нее, смотри, слеза… Больно ей.

— Дереву — больно?! — расхохотался Сашка и срезал конец палки, который тут же оказался в зубах Йондола. — Смотри, дерево ничего не чувствует, хоть режь его, хоть пили. А собака чувствует… — Сашка своей палкой чуть дотронулся до Йондола. Тот взвизгнул, поджал хвост. — Слышишь, что говорит? Не трогай, говорит.

— А моя мама сейчас на ферме, — неожиданно сказала Маша. — А в обед доярки поедут на дойку на Парцу! Там у реки стадо пасется. Пойдем туда?

— Чего я там не видел?

— Искупаемся.

— Я вчера купался.

— То было вчера, а то сегодня. Каждый день будешь купаться, никакая болезнь не пристанет. Закалишься.

— Ну ладно, пойдем! — согласился Сашка.

Когда Сашка с Машей пришли к реке, солнце поднялось уже к зениту и жарило так, будто блины пекло.

В воде плескалось много ребятишек. На приречном лугу паслись колхозные коровы. С ними были пастухи. Но доярки еще не пришли. Маша разделась и с ходу бултыхнулась в воду. Она поплыла свободно и легко, как рыба.

Сашка с Йондолом перебрались на другой берег. Там в воде, под крутым обрывом, жили раки. Сашка нырял, извиваясь как вьюн, долго не всплывал, а когда появлялся, в его руке трепетал рак. Сашка перебрасывал его через реку к Маше. Два раза он не рассчитал свои силы, и раки, не достигнув берега, шлепнулись в воду. Остальные благополучно приземлились на другом берегу поблизости от Маши.

Потом Сашка развел костер и сварил раков. Он ел их с удовольствием, извлекая из клешней и раковой шейки нежное вкусное мясо. А Маша едва попробовала и отказалась.

— А я люблю раков! — признался Сашка.

Наевшись вдоволь, он собрал оставшихся раков в кучку.

— Это для папы, — сказал он.

— А твой отец ест раков?

— О-о, еще как!

И Сашка стал складывать раков за пазуху.

— Ой, какие большие жуки! — послышался поблизости голос.

Это был голос тети Анюты.

Сашка с Машей так увлеклись своим делом, что не заметили, как появились доярки.

— Это не жуки, а раки, — пояснил Сашка. — Попробуйте, тетя Анюта. Вкусные…

Анюта Офтина замахала обеими руками и попятилась.

— Ты одурел, что ли? Такую пакость есть…

— А мы ели с Машей.

Тетя Анюта с неодобрением посмотрела на дочь.

— Маша, это правда, и ты ела?

— Мама, я только попробовала. А раки — не дрянь. Сашкин отец тоже их ест.

Это совсем вывело из себя Офтину.

— Сашкин отец, поди, и змею слопает. И ты, на него глядя, будешь? Не смей больше дотрагиваться до них. Слышишь?

Йондолу, наверно, не понравилось, что тетя Анюта повышает голос. Он залаял на нее, будто хотел сказать: «Перестаньте ругаться».

А Сашка шлепнул собаку по спине, позвал:

— Пойдем, Йондол, папу раками угостим…

БЕДА

Стропила недостроенного коровника, точно чьи-то гигантские ребра, показались издалека. Чуть поодаль кучкой стояли плотники, о чем-то разговаривали. Когда Сашка приблизился к ним, они замолчали.

— А мой папа где? — спросил Сашка невысокого седовласого старика. Он знал его. Когда Сашка приходил к отцу, тот всегда просил подать ему какой-нибудь плотничий инструмент.

— Да недавно был здесь… — старик хотел что-то еще сказать, но, посмотрев на товарищей, смолк.

— Это дело не скроешь, Митрий Петрович, — сказал один из плотников, придерживая в руке топор. — Говори правду.

Дед Митрий подошел к Сашке, озабоченно молвил:

— Понимаешь, заболел твой отец. В ковляйскую больницу отвезли его на машине…

— Как заболел? — не понял Сашка. — Когда утром из дома уходил, он здоров был.

— Дома не болел, а здесь вот случилось… — Старик положил руку на плечо мальчишки, сказал серьезно: — Вот что, Саша, ты уже не маленький, буду с тобой откровенен. С крыши коровника упал твой отец, сломал ногу. Вот такие, брат, дела. Долго придется ему лежать в больнице.

Сашка остолбенел. Отец упал с крыши коровника, сломал ногу? Как же он упал? Сколько раз на крышах работал — никогда не падал. А теперь… Что же делать?

Дед Митрий по-отечески похлопал его по плечу и стал успокаивать:

— Не горюй. Вылечат. А тебя одного не оставим. Так мы всей бригадой решили. Хочешь, со мной будешь жить? Дом у меня просторный. Места хватит. Телевизор хороший — «Чайка». Скучать не будешь. С внуком моим подружишься. Тебе, надеюсь, он понравится. Пойдем! Вот дела закончим — и айда ко мне!

— Я из своего дома никуда не уйду, — сказал Сашка и нежно посмотрел на Йондола. Тот будто понял, о чем он говорит, одобрительно заюлил хвостом, положил лапы Сашке на грудь.

— Одному и в своем доме не сладко, — не сдавался дед Митрий. — А кто тебе варить будет? Сам? Ой-ли?!

И, будто все решено, старик хлопнул Сашку по плечу:

— Не хочешь сейчас идти со мной, приходи позже. В Ковляе с краю второй дом. Спросишь, где дед Митрий живет, любой покажет. Лады?

— Спасибо, дед Митя… — Сашка опустил голову, помолчал, потом сказал рассудительно: — Из дома уходить мне никак нельзя. Хозяйство ведь не бросишь.

— Какое хозяйство? Закрой дом на замок, и все хозяйство!

— Нельзя, дед Митя. Во дворе куры у нас.

— И много их?

— Восемь кур и три петуха.

— Ох, эти куры да петухи! — вздохнул дед Митрий и развел руками. — Отпусти их на волю, пусть гуляют по лесу.

— Ага, отпусти. Отец за это… — Мальчишка не досказал, но дед Митрий и сам понял: своими курами Семен дорожит, как самой большой ценностью.

Сашка потрогал руками раков, что были за пазухой, позвал собаку:

— Йондол, вперед!

Собака гавкнула и помчалась галопом, затем, подождав Сашку, затрусила рядом.

Их путь лежал в больницу. Сашка торопился проведать отца. Он молчал. Собака тоже. Лишь дойдя до моста, Йондол остановился, увидев свое отражение в реке, и зарычал.

— Идем, Йондол, идем! — позвал Сашка.

Когда собака прибежала, спросил:

— Ты как думаешь, Йондол, отчего папа с крыши полетел? А! Ты сегодня утром не видел его, когда он собирался на работу? Из бутылки ничего не наливал? Налил? Ну тогда больше не о чем толковать. Понятно, почему свалился с крыши. А тебе, Йондол, жалко моего отца? Эх, Йондол, Йондол, и почему ты не зарычал на него, когда он за бутылку взялся? Рявкнуть нужно было, может, и не налил бы. Тогда бы горькая вода в голову не ударила и ногу не сломал бы. Ты не знаешь, что такое горькая вода? В бутылках ее держат. Как мать умерла, папа их часто покупает и приносит домой. А ты, Йондол, помнишь мою маму? Помнишь, какая она была хорошая, добрая? Молодец, ты никого не забываешь. А помнишь, как мы с тобой в лес за клубникой для нее ходили? Кувшин доверху набрали. Я тогда тебе дал немного клубники, а ты не стал есть, отказался. Весь кувшин целиком мы моей маме принесли. Она очень болела. Помнишь?

Так и шли Сашка и Йондол до Ковляя. Сашка то молчал, то снова принимался что-то горячо доказывать псу.

Больница находилась в центре Ковляя. Это было белое кирпичное здание, огороженное дощатой изгородью. Во дворе росли яблони и вишни.

— Ты здесь подожди, а я войду, — приказал Сашка собаке и открыл дверь.

Но Йондол, всегда послушный и исполнительный, на этот раз почему-то проявил своеволие. Юркнув между ногами Сашки, он оказался в больничном коридоре раньше своего хозяина.

Сашка рассердился на Йондола. Хотел его выгнать, да чуть самого не выгнали. Откуда ни возьмись, появился сердитый мужчина с метлой в руках. Он так огрел Йондола, что тот, взвизгнув, подскочил и вылетел, как ошпаренный, на улицу.

— Зачем собаку в больницу привел? — спросил сердитый мужчина.

Саша напугался, как бы ему самому метлой не попало. Сбивчиво стал объяснять, что он пришел к отцу, что у того нога сломана.

Дали Сашке халат до пят. Сказали, куда идти.

В большой светлой палате четыре койки. На одной из них у окна лежит отец. Лицо бледное, посуровевшее. Нога в гипсе, приподнята. Бревно, а не нога. На сына глянул исподлобья, застонал.

— Папа… — еле слышно сказал Сашка.

Семен не ответил.

— Больно? — спросил сын.

Отец кивнул: больно.

Он сжал в большой своей руке Сашкину руку, посмотрел на него подобревшим взглядом. Тяжело вздыхал, говорил мало. Сыпались только наказы:

— От дома далеко не отходи. Пойдешь — дверь на замок закрой. Ружье никому не отдавай. За курами присматривай. Понял?

— Понял, папа.

— То-то.

Вошла сестра в белом халате, напомнила Сашке, что пора уходить. Мальчишка встал и, повернувшись спиной к строгой тете, полез за пазуху.

— Это чего? — с удивлением спросил Семен, когда сын стал торопливо совать ему что-то под подушку.

— Раки… — прошептал Сашка. — Сам ловил. Ешь, папа… — И, взглянув еще раз на отца, вышел из палаты.

САШКА НЕ ОДИН

Пастух, пригнавший на обеденную дойку стадо, рассказал дояркам, что случилось с плотником Семеном. Женщины сочувственно завздыхали: вот несчастье! С переломом ноги скоро не встанешь. Ах, Семен, Семен!

— Доктора вылечат, — сказала Анюта Офтина. Она только что пристроилась доить Буренушку, но краем уха слушала, о чем говорил пастух, о чем галдели доярки. — Меньше будет пить. А то сверх нормы частенько пригубляет.

— А что, если ногу отнимут? — сказал пастух, — И ведь могут.

— Не будет бегать за вонючей водой.

Маша слушала разговор взрослых, и ей было жалко соседа Семена. Он хоть и грозил ей прутом, но все-таки ведь человек. Как же будет на одной ноге, если вторую отрежут? На костылях быстро не побежишь.

— А его сына Сашку плотники хотят взять в Ковляй, пока отец в больнице… — продолжал пастух, поправляя висевший через плечо транзистор. — Мальчишка-то один остался. Без присмотру.

— Как это — Сашку в Ковляй? — строго переспросила Анюта Офтина.

— Сам слышал. Бригадир плотников, дед Митрий, хочет его к себе устроить…

Старшей Офтиной от этих слов стало не по себе. «Нашлись опекуны! К себе возьмут Сашку, — рассуждала она, шагая домой. — Да что же они думают? Разве он один-одинешенек? В лесу, что ли, живет? А мы кто? Или не соседи?»

Маша шла рядом с матерью, задумчивая и невеселая. Если Сашку заберут в Ковляй, совсем ей не с кем поговорить будет. Мать целый день на ферме. Каково дома одной? Пусть хоть бараном смотрит на нее Сашка, а все-таки с ним легче. Да и парень он не такой уж плохой. Вот и сегодня раками угощал.

Пришла домой Анюта Офтина и сразу же послала дочь к Шумбасовым:

— Узнай, дома ли Сашка. Если нет, заприметь — открыт ли у них сарайчик.

Маша вернулась скоро, сообщила: Сашки нет, а сарайчик открыт.

— Пойдем со мной! — решительно спросила мать.

Скоро кровать и другое немудреное имущество Сашки разместились в небольшой комнатушке Офтиных. Анюта нашла где-то матрас, постелила на койку, покрыла его белой простыней.

Вечером в дверь постучали. Маша выглянула в окно и увидела Сашку. Он стоял, опустив голову, часто моргал глазами.

Вышла мать Маши:

— Заходи, Саша! Давно ждем…

Мальчишка вдруг заплакал, рукавом смахивая слезы.

— Кро-о-ова-а-а-ть мою у-укра-али-и…

— Найдется твоя кровать. Не плачь. Заходи, располагайся.

— Откуда найдется?! — еще громче заревел Сашка. — И те-епе-ерь, ко-огда у-ута-ащили-и. Папа при-идет, за-адаст мне…

Хозяйка ласково взяла Сашку за плечо, повела в маленькую комнатку.

— Вот твоя кровать.

Мальчишка от удивления вытаращил глаза. Пощупал рукой железную спинку кровати, осмотрел облупившиеся никелированные ножки. Убедившись, наконец, что кровать не чья-нибудь, а именно его, настороженно посмотрел на тетю Анюту.

— А кто ее сюда притащил?

— Кто притащил — неважно. Теперь будешь здесь спать. У нас поживешь, пока твой отец из больницы не придет.

Сашка попятился:

— Я из своего дома не уйду.

— И не надо уходить, — сказала соседка. — Днем будешь у себя, а ночевать у нас.

— Я у себя и ночевать буду.

— Возле леса одному в доме страшновато ночью. Вдруг кто-нибудь напугает…

— Медведь или волк, тогда что? — застращала Маша.

Но Сашка заупрямился:

— Медведь в окно не влезет. Медведь большой. А если волк близко подойдет, из ружья в него бабахну!..

Сашку, пожалуй, трудно было уговорить, но тетя Анюта сказала, что если он не перейдет к ней, то плотники все равно возьмут его к себе, в Ковляй. Тогда и огород зарастет травой, и куры одичают. И Сашка согласился. Перевез на маленькой тележке к Офтиным из дома все ценное: телевизор, отцовское ружье, свой желтый портфель, в котором хранил пока единственный учебник для шестого класса — «Зоологию».

Когда Сашка вывозил это добро из дома, куры, вылупив глаза, смотрели на него. Но он объяснил им, что оставляет их не насовсем, что переезжает всего на сто метров от дома, к соседям. А Йондол, умница, все понял. Он шел за тележкой и помахивал хвостом.

Наутро в Поюнал на мотоцикле прикатил дед Митрий. Он привез с собой топор. Сашка понял: отцовский. Узнав, что Сашку взяла к себе Анюта, старик нахмурился. Стал уговаривать его переехать в Ковляй. Там лучше: река за огородами, и к тому же на днях в село приезжает кукольный театр.

Это известие взволновало Сашку. Как играют на сцене куклы, он видел только по телевизору. А тут, в Доме культуры, смотри — не хочу! Но из-за кукол не бросишь ведь хозяйство. Он не какая-нибудь девчонка, а мужчина! И Сашка твердо заявил, что остается в своем Поюнале.

Дед Митрий не стал больше настаивать.

— Ну что ж, парень, оставайся здесь, — сказал он. — В лесу тоже неплохо жить. А если что нужно будет, приходи — всегда поможем… — И отдал Сашке отцовский топор. — На, да не потеряй!

Укладываясь на ночь спать у соседей, Шумбасов-младший повесил на стену отцовское ружье. А топор положил под кровать. Словом, вооружился до зубов — на всякий случай.

Прежде отец никогда не разрешал сыну брать свой плотницкий топор. Лезвие, говорит, затупишь. А теперь вот он, топор, в его руках, что хочешь, то и делай с ним. И над ружьем Сашка хозяин. Вот снимет со стены, выйдет во двор да ка-а-к бабахнет! Тетя Анюта с дочкой испугаются: «Кто стрелял?» А Сашка войдет спокойно с ружьем в дом и скажет: «Не бойтесь. Я стрелял. Разбойник-волк хотел залезть к нам. Я его и шуганул».

Да и топор, не исключено, может пригодиться. Чего не случается, когда лес — рядом…

С этими мыслями Сашка заснул. Что ему только не снилось в эту ночь! Кукушка человеческим голосом разговаривала с Сашкой. А белка сидела на дереве и грызла золотые орехи. Куда-то бежали волки. Глаза у них горели голодным злым огнем, а зубы клацали, словно волки собирались кого-то съесть.

КАК СТАТЬ МУЖЧИНОЙ

Сашка взялся хозяйничать дома, как отец, когда был в настроении. Отремонтировал ограду палисадника, вбил вместо сломанных новые колышки. Чтобы куры не забирались в огород. Построил для Йондола новый домик. С окошечком, чтобы Йондол мог голову высунуть и все-все увидеть.

Но этого ему показалось мало. Хотелось какого-то большого, настоящего дела.

«А что, если взять отцовский топор да пойти поработать к плотникам?» — задумался однажды Сашка.

Вытащил он из-под кровати топор, попробовал лезвие — острое. Лишь в одном месте зазубрина. «Ничего, — подумал Сашка, — у плотников точило имеется. Наточу — как бритва будет».

Плотно позавтракав, Сашка вскинул на плечо топор, как делают настоящие мужчины, и хотел уж отправиться в путь, но тетя Анюта остановила его:

— Ты куда, Саша?

— В бригаду, к плотникам!

Хозяйка с удивлением посмотрела на парня, переспросила:

— К плотникам? И что ты там будешь делать? Не коровник ли строить?

— Коровник! — ответил Сашка таким голосом, словно дело привычное, ничего привычнее нет, и он каждый день отправляется вот так на колхозную стройку.

— Без тебя построят. Сиди уж. Какой из тебя строитель!

Но тетя Анюта тут же спохватилась — не надо было говорить эти слова.

Сашка нахмурился, как туча, взглянул исподлобья. Если в тебя не верят, улыбаться ведь не будешь. Обидно, коль за мужчину не считают.

И Офтина Анюта поспешила найти слова помягче:

— Я не то хотела сказать. Я хотела сказать, что не примут плотники тебя. Годков-то еще маловато.

— Годков хватит, двенадцать уже! Примут!

— Кто сказал, примут?

— Сам дед Митрий говорил, бригадир плотников, — соврал Сашка. — Приходи, говорит, работа будет…

Тетя Анюта вроде поверила. Попросила только Сашку задержаться. Ушла на кухню и вскоре вернулась с целлофановым мешочком в руках.

— Вот тебе обед: хлеб, огурцы, яйца. А это — для отца… — хозяйка сунула в мешочек что-то завернутое в чистую бумагу.

— Зайдешь небось к нему?

Держа в одной руке мешочек с едой, а в другой топор, Саша вышел на улицу. На землю падали длинные утренние тени. Лучи солнца сверкали между деревьями, зажигали в высоких травах росинки-фонарики. Йондол гонялся за бабочкой, но, увидев Сашку, бросился к нему, облапил, будто просил: «Возьми меня с собой».

— Ладно, пошли, — разрешил Сашка.

Собака запрыгала от радости. Сашка спросил:

— Йондол, как ты спал в своем новом домике? Не спал? Почему? Кур стерег? Молодец! Эх, Йондол, ты не знаешь, куда иду? Не знаешь? Видишь на плече топор? То-то. Коровник строить иду. Вместо отца работать буду. Думаешь, не примут плотники? А почему не примут? Разве плохой домик я тебе построил? А? С крыльцом твой домик. А на крыше флюгер. Всегда покажет, откуда и куда ветер дует. Я думаю, возьмут меня плотники. Их бригадира, Митрия Петровича, попрошу. Не знаешь его? Да он недавно к нам приезжал на мотоцикле. Хотел меня к себе в Ковляй забрать. А ты на него залаял. Эх, Йондол, не надо было лаять на деда Митрия. Вернись-ка домой лучше. Увидит тебя — не возьмет меня в свою бригаду.

Возвращаться домой Йондол и не думал. Он бежал чуть впереди Сашки, то останавливаясь, то снова бросаясь вприпрыжку по дороге.

Деда Митрия около коровника не оказалось. Рыжий мужчина в заломленной кепке, к которому обратился Сашка, сказал, что бригадир уехал за стройматериалом, а когда вернется обратно — знает лишь аллах. Тогда Сашка спросил рыжего, где аллах. Тот так расхохотался, чуть кепка не подпрыгнула на голове. Насмеявшись вдоволь, он взял Сашку за плечо и показал рукой куда-то вдаль.

— Видишь там, далеко на бугре, дома? Это татарское село Юнки. У них был аллах, а теперь никто не знает, куда он сбежал.

— Почему сбежал?

— Потому что верить в него перестали.

— А кем он работал, этот аллах?

— В том-то и дело, что он не работал, а сидел где-то на небе, как наш мордовский бог, и на него молились.

Сашка только теперь понял, что рыжий дядька в заломленной кепке очень любит шутить, и не обиделся на него. Сашка даже осмелел и сказал ему, что пришел работать.

— Правильно, сынок, — похвалил тот Сашку. — Если бы люди надеялись лишь на бога или аллаха, то дело было бы дрянь. Не только заводы и всякие космические корабли, но даже вот такой деревянный коровник не смогли бы построить… А насчет работы… Тут мы тебе что-нибудь придумаем.

И, обратившись к подошедшим плотникам, он сказал:

— Надо бы нам парня пристроить. Работать к нам просится.

— Ты, Самсоныч, сейчас вроде заместо бригадира. Ты и пристраивай. А придет Митрий Петрович, задаст тебе перцу за то, что малолетних на стройку допускаешь.

Это сказал один из плотников, круглолицый и коренастый, недоверчиво посматривавший на Сашку. Он, конечно, не знал, какой хороший домик для Йондола построил Сашка. Если бы знал, то не сказал бы так. Сашка все еще держал в одной руке мешочек с обедом, а в другой сжимал топор. Слово «малолетних» сильно его задело, и он решил объяснить круглолицему все до конца.

— Я, дяденька, вместо отца пришел работать. Он в больнице… И я совсем не малолетний. Уже тринадцатый пошел!

— Так это же сын Семена! — обрадованно воскликнул рыжий дядька в заломленной кепке. — Это же свой человек!

От таких слов у Сашки потеплело на сердце, и он уже стал присматриваться, куда положить мешочек с обедом.

В это время на дороге показалась грузовая машина с прицепом. Подъехала она к коровнику, и Сашка увидел, что машина привезла какие-то длинные жерди. Грузовик остановился. Из кабины раньше шофера вышел дед Митрий. Он был в сапогах, в рубашке, подпоясанной ремешком. Занятый делами, старик не заметил стоявшего в сторонке Сашку. Он приказал рабочим разгрузить машину. Те тут же открыли борта, раскрутили крепления, и жерди одна за другой с грохотом полетели на землю.

Когда машина была полностью высвобождена от груза, плотники разошлись по своим рабочим местам. Однако веселый человек Самсоныч задержался. Вместе с Сашкой он подошел к бригадиру:

— Митрий Петрович, вот парень на работу просится…

— A-а, Сашка! — Дед Митрий подал ему, как взрослому, руку. — Здравствуй, друг! И что же ты хотел бы делать у нас?

— Плотничать, дед Митрий. Возьмите меня. На крыше коровника хочу работать. На стропилах, как отец.

Сашка, изловчившись, изо всей силы всадил свой топор в лежащее рядом бревно. Неужели и теперь не поверят в его силу и сноровку?

— Вот что, Сашка, — сказал после некоторого раздумья бригадир, — на стропила опытные мастера полезут. А ты давай-ка становись вот сюда, к жердям. Будешь кору с них соскабливать. А то, если с корой пускать их в дело, толку мало. Скоро сгниют. Вот тебе и работа, дружок.

Конечно, чистить жерди — это тебе не на верхотуре работать, где топор до самых облаков достать можег. Но что поделаешь! И на земле кому-то делать дело надо. Да и дед Митрий знает, куда кого послать. Ведь дисциплина везде нужна. Если не слушаться командира, что тогда получится? Например, каждый мальчишка, Сашка это точно знает, хотел бы в космос полететь. А внизу, на земле, кто будет работать? Кто пахать, сеять будет? Без хлеба-то, пожалуй, не полетишь. Хоть в тюбиках она, еда космонавтов, а выращена на земле.

Дед Митрий помог Сашке наточить топор, а мешочек с едой велел положить в пустое ведро и опустить в колодец. Там, говорит, студено, как в холодильнике, — не испортятся. Потом откатили несколько жердей, и Сашка приступил к работе. Перед ним лежали прямые длинные осины, только что срубленные. Ударив несколько раз по одной из них топором, Сашка попытался отодрать кору. Но вместо этого от дерева отхватывались целые куски.

— Так всю жердь искромсаешь, а толку не будет! — остановил Сашку дед Митрий и взял у него топор. — Вот смотри, как нужно делать. — И, зацепив лезвием кору, легко и свободно стал сдирать ее с жерди.

Потом и Сашка наловчился, и вскоре он снял кору с трех огромных жердин. Стук топоров не прекращался ни внизу, ни на крыше коровника. Как перья, летели во все стороны щенки. Сашка вдруг почувствовал себя настоящим плотником. Ведь ошкуренные его руками жерди скоро лягут на стропила. А потом крышу покроют шифером. И живите себе, коровушки, в тепле, отдавайте людям свое витаминное молочко!

Когда солнце поднялось высоко-высоко, на стройку приехала машина. Плотники отнесли в кладовку свои инструменты и один за другим стали залезать в кузов, рассаживаться на скамейках.

— Хватит работать, поедем обедать в колхозную столовую! — позвал Сашку дед Митрий. — Садись побыстрей!

— A y меня обод с собой, — отозвался Сашка.

— Теперь ты с нами в коллективе. Вместе и обедать будем.

Сашка сбегал в кладовку, положил топор. Вытащил из колодца свой мешочек. Нужно ведь в больницу затем зайти к отцу.

Рыжий плотник подал Сашке руку, и он оказался в кузове. Последним подошел бригадир. Он еще раз посмотрел, все ли уселись, и лишь после этого велел шоферу трогаться.

Колхозная столовая размещалась в центре Ковляя, в длинном одноэтажном здании. Зимой Сашка каждый день проходил мимо него в школу, но ни разу еще не заглядывал в столовую. В школе свой буфет имеется. Если сильно проголодаешься, можно пирожок купить, можно и конфеты.

В большом зале, куда вошли плотники, было светло и уютно. За некоторыми столиками уже обедали. С левой стороны виднелась кухня. Оттуда струился вкусный запах. Женщина-повар в белом колпаке подавала через окно дымящиеся тарелки. Подошла сюда и бригада Митрия Петровича. Получая из рук повара тарелки с едой, мужчины быстро отходили. За столом Сашка оказался между бригадиром и рыжим Самсонычем, который своим аллахом утром чуть не сбил его с толку. Теперь, положив на колени потрепанную кепку, рыжий хлебал щи. Сашка хотел вытащить из своего мешочка угощение, но все дружно запротестовали: куда же тогда обед девать? Сашка вскоре и сам понял, что припасенное тетей Анютой здесь не понадобится. После вкусных щей с мясом на стол принесли котлеты. А потом появились яблоки и, наконец, горячий кофе. Плотники обедали дружно и весело. Сашка старался не отставать от них.

На улицу он выходил вместе с бригадиром.

— Мне в больницу, дед Митрий. Надо отца проведать. — И Сашка крепче прижал к себе целлофановый мешочек.

Старик о чем-то задумался и вдруг позвал к себе всю бригаду.

— Вот что, друзья, пойдемте-ка и мы в больницу, к Семену. Как он там? Время до конца перерыва у нас еще есть.

Мужчины взяли в столовой яблоки, накупили в магазине конфет и печенья и двинулись всей бригадой в сторону больницы. Ах, если бы в это время выглянул из окна отец! Он бы своими глазами увидел, как его сын вместе с плотниками идет.

Когда в палату и белых халатах пошла вся бригада, Семен от удивления замер. Глаза засверкали радостным огнем.

— Эх, мужики! — только и произнес.

Гостинцы положили на тумбочку, сами расселись перед кроватью на стулья, кто-то стоял.

— Скоро ли поправишься, Семен?

— Не надоело лежать?

— Как не надоело! Давно бы сбежал, да нога мешает, — и он шевельнул затянутой в гипс ногой, болезненно сморщился.

Плотники, перебивая друг друга, рассказали Семену про то, как дела идут на строительстве коровника. Еще каких-нибудь пять денечков осталось, и коровник будет готов!

Семен слушал, чуть-чуть задумавшись, иногда он чему-то улыбался. Наверное, и ему хотелось туда, на колхозную стройку, к своим товарищам.

— Выздоравливай, Семен, — сказал, поднимаясь, дед Митрий. — А за сына не беспокойся. Он — настоящий мужчина! Сегодня, видишь, помогать нам прибежал. Сколько мозолей на руках, ну-ка покажи! — обратился к Сашке. — Одна? Ну это еще терпимо.

Когда плотники ушли, Сашка вытащил из мешочка огурцы и яйца. И тут вспомнил о свертке тети Анюты. Развернул — жареная курица!

Семен удивленно вскинул брови.

— Это еще зачем?

— Как зачем! Тебе…

— В больнице не кормят, что ли?

— Кормят. Но больше будешь есть, быстрей нога заживет.

Семен все еще смотрел недоверчиво:

— Сам зарезал курицу?

— Нет… Тетя Анюта Офтина дала.

Семен озабоченно нахмурил лоб. Промолчал. Потом притянул сына к себе, посадил на койку.

— Вот что, Сашка… Придешь домой, посмотри, нет ли среди кур клушки. Ну, которая покоя не знает, все время кудахчет. Если есть, собери штук двадцать яиц и посади ее на них. Пусть цыплят выводит. Понял?

Сашка почесал затылок.

— Понял, папа. Сделаю. Если б раньше сказал, посадил бы уже. Одна курица сильно глотку драла. Я ее даже в кадушке искупал. Я ведь не знал, что ей надо цыплят выводить. Теперь я посажу, коли не перестала кудахтать.

— Смотри же!

Отец дал Сашке еще множество указаний, так что, выйдя из больницы, тот даже голову пощупал — целы ли отцовские советы, как бы не вылетели. Растеряешь — худо будет.

МАРСИАНЕ

В огороде Офтиных виднелись две согнутые женские фигуры. Мать вырывала сорную траву в грядках голыми руками, а Маша работала в старых перчатках. Без перчаток с осокой трудно справиться, все руки будут в ссадинах.

Пропололи уже всю картошку, грядки огурцов, а мать домой не спешила. Зачем-то зашла в огород к Шумбасовым и там принялась сорняки выпалывать.

— Мама, ты что делаешь?

Старшая Офтина разогнула спину и откинула к плетню охапку осоки.

— Земля ведь, дочка, не виновата, что хозяин болен. Очистить нужно ее от сорной травы. Смотри, как лезет, губит все доброе.

Маша посмотрела на соседский огород и удивленно всплеснула руками: ну и раздолье сорнякам — овощей не видно! Чего там только не растет. И осока колючая, и длинный зеленый вьюн, прозванный почему-то мышиной веревкой, и даже крапива — вон какая вымахала! А на грядках, где посажены не то помидоры, не то огурцы, выскочили лопухи. И вот мать выпалывает шумбасовские сорняки, да так старательно работает, словно собственный огород обихаживает! Маша недоумевала — зачем мать это делает? Неужели забыла, как длиннорукий Семен ей грозился, ругался почем зря, а она за его огородом ухаживает! Тут работы — край непочатый, заросло все вокруг сорняками.

Вот пусть Семенов сынок, Сашка, и пропалывает. А то ишь как запустил свой участок.

Мать продолжала полоть.

— Ты чего стоишь? — обернулась она к Маше. — Принеси-ка мне большие варежки. Сорняк-то, видишь, какой. Колючий да упорный. Голыми руками не возьмешь.

Маша сбегала домой, принесла большие матерчатые варежки. В них мать, помнится, зимой дрова таскала. И вот теперь, надев варежки, она словно почувствовала облегчение и стала работать быстрее прежнего. А когда мать работает, Маше неудобно без дела стоять. Последовала ее примеру, взялась дергать осоку в Сашкином огороде. Дергала так, что сорняк взлетал выше Машиной головы! Злость брала — то ли на осоку, то ли на Сашку. Потом с таким же ожесточением принялась мышиную веревку вытаскивать. Столько ее, этой сорной «веревки», все растения словно паутиной опутала!

Когда мать с дочерью уходили из соседского огорода, Маше вдруг почудилось: им вслед смотрят чистыми глазами малюсенькие огурчики и помидоры, машут на прощанье тоненькие стебельки укропа. Освободившись от объятий сорняков, растения будто воспрянули духом и, казалось, кричали радостно: «Теперь-то и мы будем расти!» Лишь бедная картошка все еще задыхалась под пыреем и осокой. Не успели прополоть картошку. Пусть потерпит немножко. Маша с мамой обязательно возвратятся сюда и освободят ее!

Сашка пришел домой к вечеру. Маша видела, как он ходит около крыльца и все что-то считает на пальцах. Он, наверное, и не заметил, что половина огорода прополота. И Маша не удержалась, встряла:

— Ты зачем своих кур пересчитываешь? Или пропала какая-нибудь?

Сашкины уши покраснели, он выпрямил пальцы на руках.

— Я не пересчитываю. Я их повадки изучаю.

— Какие еще повадки?

— Не знаешь, какие? Одна курица — «кыт, кыт, кыт» — кричит. По-куриному это — хочу яйцо снести. А другая — «кот, кот, кот» — горло дерет. Целый день будет донимать: «Посади на яйца. Цыпляток выведу!» Мне нужна та, которая «кот, кот, кот» кричит.

— Клушка! — подсказала Маша.

— Нет, не клушка, а наседка.

— Это потом наседка будет, когда яйца высиживать станет. А вначале она клушка.

Пусть будет клушка. Машу трудно переубедить. Начнет еще по-научному доказывать, как в книжке написано. Или мудреные слова своего дяди приведет. Он в городе живет. Кандидат наук. Вот, мол, как мой дядя об этом думает! Припрет к стенке — сам рад не будешь! Лучше не связываться.

Вдруг Сашке показалось, что одна из кур, сизоголовая, заквохтала. Он бросился к ней и, падая, схватил за хвост, но впустую. В руках остались только перья. Куры с кудахтаньем бросились врассыпную. Сашка встал, отряхнулся. Надо же — такая неудача, да еще при девчонке! Неловко стало. Всегда, когда с ним что-либо случается, она тут как тут, во все дела сует свой девчачий нос.

Желая как-то замять свою оплошность, Сашка достал с чердака отцовский сачок для ловли рыбы и с ним стал гоняться по двору за курами. Чуть было не накрыл одну. Но она, хитрющая, успела вывернуться и — прямиком в лес. Возле дома не осталось ни единой курицы.

— В темноте изловишь, когда на насест заберутся, — сказала Маша назидательным тоном, будто только она одна знает, что надо делать Сашке.

Он отмахнулся от нее, но на душе по-прежнему было скверно. Выходит, снова перед девчонкой оскандалился. А что поделаешь, если не даются в руки эти бестолковые куры? Наверное, без присмотра совсем одичали. Первобытными стали. Из ружья бы пальнуть, да нельзя. Нужна живая курица, а не убитая. Какой прок от убитой клушки!

Удрученный Сашка направился к себе в дом. Маша удержала его:

— Ты на свой огород смотрел?

— А чего смотреть на огород? Вот он.

— Взгляни все-таки. Да подойди вот сюда.

Маша подвела его к грядкам.

Сашка от удивления глаза вытаращил:

— Надо же! Кто-то наш огород прополол…

— Пока тебя не было дома, на землю марсиане опускались. «Где, спрашивают, хозяин этого заброшенного огорода? Хотим с ним воспитательную беседу провести на тему: «Что такое сорняк и как с ним бороться». Долго ждали. А потом рассердились и сами пропололи грядки. Видишь, какие чистые! Даже крапиву повыдергивали. «Был бы, говорят, дома хозяин, мы бы его крапивой, крапивой!» А картошку марсиане отказались пропалывать. Очень уж, говорят, заросла она сорняком, не поймешь: то ли картошка растет, то ли сплошная осока и пырей. Пусть, говорят, Сашка сам разбирается. Разберешься?

— Я все могу! — самоуверенно сказал Сашка. — Только ты, Маша, честно скажи: соврала насчет марсиан?

— Зачем врать! А кто же грядки прополол? Не марсиане, что ли?

Сашка захлопал глазами. Но, увидев, как Маша прячет улыбку и готова вот-вот расхохотаться, догадался, в чем дело. Не марсиане приземлялись на их огород, а «марсианки».

Когда совсем стемнело, у Шумбасовых дико заголосили куры. Маша глянула: Сашки дома в постели еще не было. Все понятно…

Утром, выходя на зарядку, Маша увидела, как в соседском огороде кто-то косит. Без майки. В одних трусах. И в больших сапогах. Так это же Сашка! Тоже зарядкой занимается. Быстро картошку «прополол». Ни сорняков, ни ботвы не осталось. Чисто и гладко!

СПОРТИВНЫЕ КУРЫ

— Маша, ты слышала?

— Что, мама?

— С вечера к Шумбасовым кто-то в курятник лазил. Такое кудахтанье было — будто кур режут. Или лисица забралась, или еще какой зверь. Я два раза выходила. А Сашка, наверное, в это время уже спал. Не решилась будить его.

Маша расхохоталась. Даже слезы выступили на глазах. Мать осердилась:

— Ты чего заливаешься? Я, может быть, всю ночь не спала. А ей смех! Как тебе, Маша, не стыдно!

— Так это же Сашка сам и взбаламутил курятник. Он клушку ловил. Эх, мама, мама!

— Какую клушку?

— Такую, которую на яйца сажают. Сашкин отец велел ему изловить, чтобы цыплят вывести…

— Тьфу! — возмутилась мать. — Вот несуразный, нагнал на меня страху! И чего это ему вздумалось на ночь глядя? Или днем не смог изловить!

— Не смог. Я сама видела. Куры от него бегали — на мотоцикле не догонишь. Спортивные у них куры!

Мать недоуменно покачала головой.

— Какие еще спортивные? Вот городит. Нy-ка, что он там натворил — проверю.

Тетка Анюта слов на ветер не бросала. Она действительно решила посмотреть, что задумал Сашка. Если уж наседку сажать, то нужно было это раньше. Ну, в мае или июне. Но не в конце же июля. Разве успеют цыплята к зиме подрасти? Одно горе будет, а не цыплята. А Семен тоже хорош! Надоумил ребенка. Разве будет смотреть он за наседкой! Мальчишка и есть мальчишка.

Так думала Анюта, входя к Шумбасовым в сени. На притолоке нашла ключ, открыла дверь, прошла в переднюю. То, что она увидела, сильно озадачило женщину. Посреди комнаты стоял длинноногий петух и одичало смотрел по сторонам. Заметив вошедшую, он загоготал и хотел шагнуть к ней, но веревка, привязанная одним концом к ноге, а другим к ножке деревянной кровати, сильно дернула его. Петух отпрянул назад. В следующее мгновение он снова рванулся вперед и, если б хватило сил, потащил бы за собой и кровать. Но где взять новые силы? И бедняге ничего не оставалось делать, как подчиниться злополучной веревке.

Офтина глянула под кропать. В корзине, наполненной сухой травой, лежали яйца. Они были холодные, но пригретые теплым телом наседки. И, вспомнив вчерашний переполох в шумбасовском курятнике, женщина ясно представила себе, как попал сюда длинноногий петух вопреки своей воле, как Сашка насильно хотел заставить его высиживать яйца. Тетя Анюта тут же отвязала веревку и выпустила петуха во двор.

— Иди гуляй… Свою клушку придется принести. Не пропадать же яйцам!

ГОВОРЯЩИЕ КУКЛЫ

Дед Митрий говорил правду: в Ковляй в самом деле приехал кукольный театр. Сашке рассказали об этом ребята, когда ходил на речку. Он хотел уже идти в Ковляй, да вспомнил: нужно взять с собой Машу.

Она ведь тоже, наверное, не знает, как играют настоящие куклы. Пусть посмотрит. И пусть увидит, что Сашка тоже умеет отвечать добром на добро, что не забыл он о «марсианской» помощи в огороде.

Маша обрадовалась приглашению. Надела новые туфли, которые доставала из шкафа только по праздникам. Стала вертеться перед зеркалом. Ох, эти девчонки! Просто умора. Другое дело — мальчишка. Никакой канители. Да и не любит Сашка в зеркало глядеться. Как-то один раз засмотрелся — семнадцать веснушек на лице насчитал. С той поры больше не подходит к зеркалу. Ну его! Вот, правда, чуб не мешало б поправить. Непослушный у Сашки чуб. Торчком торчит. Будто корова лизнула. Послюнявил пальцы, пригладил чуб, уложил на голове. Потом посмотрел на ботинки. Один ботинок скоро каши запросит. Ну ничего! Можно еще поэксплуатировать. А девчонки есть девчонки. Сашка в этом еще раз убедился, когда пошел с Машей через лес в Ковляй. Увидит она одинокое дерево и начнет: «Ах, клен, ты мой клен, не скучно ли тебе одному?..» Выдумает же! Скучно! И так без конца крутится возле каждого дерева. А в лесу деревьев столько, за целый день не пересчитаешь. Ну, сказала бы: «Здравствуй, друг!» — и все! А то целый разговор заведет. С этими разговорами чуть не опоздали в кукольный театр. Ребятня уже в Дом культуры хлынула. И пожилые идут. Всем хочется посмотреть. Когда были маленькие, они ведь тоже в куклы играли.

И тут Сашка неожиданно увидел деда Митрия. Он был одет в серый костюм, ворот рубашки вышит мордовским орнаментом с кубиками посередине. Рядом со стариком стоял какой-то мальчишка, наверное внук. Он глазел по сторонам и чему-то улыбался. Как показалось Сашке, мальчишка был повыше его ростом, хотя в плечах, пожалуй, Сашка ему не уступал. Вот парень повернулся к деду и что-то сказал ему. Дед Митрий заулыбался. С того дня, как плотницкая бригада закончила коровник и перешла на другой объект («объект» — это так бригадир говорил), Сашка больше не ходил туда на работу и старика не видел. Потому и обрадовался встрече.

— Здравствуйте, дед Митрий! — сказал он.

— A-а, друг мой, плотник! Здорово! — радостно приветствовал его старик. — Как живешь-поживаешь? На кукольников пришел полюбоваться? А это что за голубоглазое диво с тобой? Дочка Офтиной, говоришь? А я сразу-то и не признал. Вон какая вымахала! Любо-дорого! Ну что же мы стоим?! Пойдемте! А это — мой внук, Павлик… Познакомьтесь!

Ребята вошли в зал и уселись рядом с дедом Митрием. Разговорились. Оказалось, Павлик будет учиться тоже в шестом классе. Он умеет играть на баяне. Ему и баян купили. А еще у него есть кролики. И уж что совсем сразило Сашку с Машей: этим летом он ездил с дедушкой в Саранск. Ходили там в картинную галерею, смотрели скульптуры Эрьзи. И по правде сказать, про Эрьзю ни Сашка, ни Маша ничего не слыхали, и Павлик рассказал им, что Эрьзя — это знаменитый мордовский скульптор. Долго жил он в чужих странах. А больше всего в Аргентине. И нашел в этой самой Аргентине такие деревья, твердые, как камень, — квебрахо и альгоробо. Из них-то и вырезал свои скульптуры. Лица, лица, много разных человеческих лиц, и все они будто живые. Кричат, радуются, ужасаются. Даже шепот изобразил Эрьзя.

— А как может дерево шептать? — недоуменно спросил Сашка.

— Дерево шептать не может, да скульптор его заставит, — пояснил Павлик и посмотрел на деда, словно ожидая от него поддержки. — Скульптор резцом его обработает тонко-тонко, и дерево сразу повеселеет.

— Это точно, — подхватила Маша. — Из дерева все делают: и балалайки и гитары. Играй на них хоть громко, хоть шепотом.

Но Павлик не поддержал Машу.

— Балалайка — не скульптура. Балалайка только бренчит струнами. А скульптура, если долго смотреть на нее, будто начинает с тобой разговаривать, как человек. И почему ей больно — расскажет, и почему радостно. Только у Эрьзи мало радостных лиц. Больше всего задумчивых и грустных.

— А почему — задумчивых и грустных?

— А потому, что он долго в чужих странах жил. И тосковал по дому. По России.

— А потом?

— Что потом?

— Так и тосковал?

— Ну, нет. Потом домой вернулся. В СССР. Тоска, она туда зовет, где человек родился.

Разговор ребят прервал артист с голубым галстуком. Он вышел на сцену, весело посмотрел в зал и объявил:

— Начинаем спектакль Мордовского кукольного театра «Аннушка»…

И рассказал, что спектакль этот подготовлен по народной сказке, действие которой происходит в давние-давние времена. Сказка дошла до нас из старины глубокой и до сих пор преподносит добрым молодцам урок, учит жить.

Открылся занавес, и ребята увидели игрушечную комнату. На стуле сидела толстая кукла-тетка в юбке. Глаза сердитые, а нос длинный. Напротив на трех кроватях спали ее толстощекие дочери. А сбоку, опустив голову, стояла худенькая девочка с челкой надо лбом. Это была Аннушка — сиротка. За кусок хлеба Аннушку заставляли таскать дрова, стирать белье, мыть посуду. А чтобы быстрее работала, били. Вот злая хозяйка приказывает ей соткать за одну ночь своим ленивым дочерям шерстяные платки. Аннушка плачет. Как за одну ночь сделать это? Но ей помогают добрые звери. В другой раз хозяйка приказала за ночь сшить три платья, а потом — три шубы. Звери сделали и эту работу, но здорово рассердились на злую хозяйку и помогли Аннушке бежать от нее. Пусть ее толстые дочери сами работают!

Куклы неуклюже, по-чудному передвигались по сцене, будто не шли, а плыли, размахивая руками. А когда какая-нибудь из них раскрывала рот, то слышался человеческий голос. Куклы разговаривали. Все это было так необычно и интересно, что ребята сидели словно завороженные.

Машу возмущало поведение злой хозяйки. Какое право она имела бить беззащитную девчонку? Будь это в наше время, злюку сразу привели бы в сельский Совет. А то и в суд. Отвечай за свои злые дела! Но это ведь сказка. А что, разве не бывает бессовестных людей в жизни? Конечно, бывают. Хоть бы Сашкиного отца взять. Сына за уши дерет? Дерет. За Машей с прутом гнался? Гнался. Из-за своей несознательности и в больницу попал. Выпьет, и смотрите: «Я герой!» Полез на коровник и — бац оттуда. Жалко, конечно, особенно из-за Сашки. Как-никак отец он ему…

Спектакль закончился, и артисты, водившие кукол, появились на сцене. Зрители захлопали в ладоши. А Павлик даже ногами затопал. Чтобы больше шума было. Дед Митрий посмотрел на него неодобрительно. И вот уже все встают, уходят. А Павлику не хочется уходить. Он подошел к сцене и спросил артиста с голубым галстуком:

— Скажите, пожалуйста, а бабочки как летали? Они ведь не настоящие…

Это Павлик вспомнил, как на сцене Аннушка шла по лугу, а над ней летали красивые бабочки. Не только Павлик, но и Маша тогда подумала, как это они летают? Но спросить об этом артиста она бы никогда не посмела. А Павлик, вон он какой: «Скажите, пожалуйста…»

Артист с голубым галстуком взял со стола что-то невидимое и стал дергать рукой. Вверх тут же взлетели бабочки: красные, желтые, белые.

Сашка с Машей поняли: у артиста в руках ниточки, а к ним привязаны бабочки. Вот и летают. Перестал дергать ниточки — бабочки перестали летать.

— И я сделаю такие! — похвалился Павлик своим новым друзьям, когда они выходили из Дома культуры. — Пойдемте к нам. Я сейчас вам покажу.

Дед Митрий пошел куда-то по своим делам, а Сашка и Маша отправились с Павликом. День был в разгаре. Солнце еще не село на колодезный журавль. А вот когда оно по этому журавлю вниз покатится, тогда ребятам пора будет домой.

Шагая по улице, Маша с Сашкой глазели по сторонам — в Ковляе появилось много нового. Недалеко от колодезного журавля, что вскинул свое крыло вверх, стояла водопроводная колонка. Павлик нажал на железную ручку колонки, и из нее хлынула вода. Сашка не успел отойти в сторону, ботинки его сразу наполнились водой. Прошли немного — еще колонка. Первым подбежал к ней Сашка. Нажимая на ручку, он прикрыл ладонью отверстие, и струя воды через пальцы взметнулась вверх и окатила Павлика и Машу.

Маша надула губы. А Павлик ничего, отряхнулся, будто после купания, и сказал:

— А у нас перед домом тоже колонка есть. Недавно сделали. Как в городе.

И Павлик стал рассказывать о том, что в Ковляе скоро построят новые двухэтажные дома, в которых все будет по-городскому. И водопровод, и ванная, и всякое такое.

— Подумаешь, двухэтажные! А мой дядя в девятиэтажном живет! — объявила вдруг Маша и косо глянула на Сашку. — И лифт у них есть. Это кабина такая. Войдешь в нее, нажмешь кнопку и поднимет на любой этаж. И песик у него есть, такой маленький-маленький, лохматый-лохматый. А он — кандидат наук.

— Кто кандидат наук? Песик? — засмеялся Павлик.

— Мой дядя… Кто же еще?

— А что такое кандидат наук? — спросил Сашка и прибавил шагу, чтобы не отстать от товарищей.

У Маши еще не прошла обида на Сашку, но под горячими лучами солнца ее платье почти уже высохло, и она решила не дуться понапрасну.

— Кандидат наук… Ну, это, как бы тебе сказать… Ну, человек, у которого в квартире полно книг. И машинка на столе всегда. Пишущей называется. Сунешь в нее бумагу и — жми на клавиши. Печатными буквами настучит, что захочешь. Сама видела. Я в прошлом году у дяди была. С мамой.

— А стихотворение можно стучать? — допытывался Сашка, он всерьез заинтересовался дядей Маши и его чудесной машинкой.

— А почему нельзя! Сочиняй, только если ты поэт. А дядя мой — кандидат наук. Это такой человек, ну, как бы тебе сказать…

— Ученый… — подсказал Павлик.

Ученый! А может быть, кандидат наук выше ученого. В другое время Маша непременно стала бы доказывать это. Но теперь Павлик вел ее и Сашку к себе в гости, и она не стала спорить. Вот и конец улицы. Дорога сворачивает влево, невдалеке виднеется поле. Оттуда доносится рокот машин.

— А тут я живу! — Павлик повел друзей к дому с резными наличниками и карнизами.

Над каждым окном, на наличнике, разинув клюв, сидел деревянный дрозд. «Вот если бы механизм внутрь вставить, чтобы еще и пели эти деревянные птицы», — подумал Саша и, остановившись, прислушался — не запоют ли? А что? Дед Митрий мог бы и не такое смастерить!

Во дворе Павлик показал своих кроликов. Они смешно таращили на ребят свои любопытные глаза-пуговки. Войдя в большую светлую комнату, ребята увидели на тумбочке блестящий баян.

— Сыграй, — дружно запросили Сашка и Маша.

Павлик взял баян, склонил голову к мехам, и полилась веселая разудалая «барыня». Хорошо играл Павлик!

Потом принялись мастерить бабочек. Ребята делали их из бумаги, привязывали к ним ниточки, но, как Павлик ни дергал за эти ниточки, бабочки не взлетали. Тогда он поднял их вверх и просто выпустил. Бабочки стремительно полетели вниз, не проявляя ни малейшего желания удержаться в воздухе.

— Нужно из тонкой бумаги делать, а не на такой… — посоветовала Маша. — Видели, как легко поднимались бабочки, когда их артист дергал.

— Дергать-то и я дергаю, а какой толк?

— А может быть, не к ниточкам их привязывать надо, а к тонкой проволоке, — высказался и Сашка.

Павлик раздобыл на кухне бумагу и проволоку. Нарезав большими ножницами новых бабочек и привязав их к проволочкам, снова стал испытывать в полете. Бабочки, хоть плачь, не хотели взлетать. Но Павлик — парень упорный. Сложив в кучу всю бумагу и проволоку, он сказал:

— У нас дядя Егор летчиком был. На «илах» летал. Нужно его спросить, в чем тут секрет.

ГАДЮКА

Маша по глазам видела — мать довольна, что Сашка живет у них. Она заботится о нем, как о родном сыне. Новые брюки для него сшила. Только однажды мать нахмурилась. Это когда Сашка объявил, что отец скоро домой придет.

— Опять начнет из кожи лезть, скандалить, — в сердцах сказала тетя Анюта.

— Не будет! — возразил Сашка, и лицо его стало серьезным, даже веснушки на лбу сдвинулись ближе друг к другу. — А если будет вылазить, то обратно в свою кожу залезть заставлю.

Маша рассмеялась, потому что представила себе, как Сашкин отец влезает в свою кожу.

Мать задумалась о чем-то. А потом вдруг стряхнула с себя заботу и сказала весело:

— Пойдемте-ка, ребятишки, сегодня за грибами. Погода чудесная, а у меня выходной как раз.

И верно ведь. При такой погоде разве дома усидишь! Зовет к себе лес птичьими голосами, шорохом листьев, запахами трав и цветов. И белесые облака на дальнем горизонте, будто корабли, плывут куда-то. И хочется шагать за ними. А если идти долго-долго, то можно, наверное, и к Черному морю выйти, где настоящие корабли плавают. Маша не видела настоящих кораблей, знает о них только по картинкам и книгам. Может быть, когда-нибудь увидит. Но для этого нужно прежде всего видеть море. Лес — это тебе не море. Сколько ни ходи по лесу, корабля не встретишь. Но почему же так улыбается Сашка, неся за спиной корзину для грибов? Смотрит на вершины деревьев, на облака и улыбается. А может, он тоже о настоящих кораблях думает? И почудилось Маше, что Сашка не за грибами идет, а шагает в далекую даль, к синему морю. Йондол забегает сбоку и заглядывает в Сашкины глаза. Провожает. Далеко идти Сашке. К самому Черному морю. И еще почудилось, что Сашкина корзина не пустая, а аккуратно сложены в ней паруса. Дойдет он до моря, развернет их на корабле и скажет: «До свидания, Маша! Не поминай лихом. Вернусь не скоро».

— Пойдемте до Волчьего лога, там, говорят, белые грибы есть, — предложил Сашка, когда они вышли на широкую поляну.

Эти слова вернули Машу с берегов Черного моря в родные мордовские леса. А Сашка из капитана корабля превратился в обыкновенного мальчишку, которого можно даже подразнить:

— А ты и не знаешь, где Волчий лог.

— Я-то не знаю?! Как бы не так! Идите за мной!

Сашка свернул с дороги на узкую тропинку, уходящую в чащобу. Тетя Анюта несколько мгновений постояла в нерешительности, словно раздумывала — шагать за Сашкой или нет. Но шумбасовский сын, она это уже знала, не только настойчивый и упрямый, но и обидчивый, ничего не поделаешь, пришлось идти следом. Пусть ведет. А может, и вправду знает грибные места.

Сашке хотелось показать тете Анюте и ее дочери, что в лесу он как дома. До того же Волчьего лога по дороге, например, не меньше трех километров. А Сашка знает тропинку, по которой и двух километров не будет.

И вот они шагают то густыми зарослями, то оврагами, то вдруг выходят на ясные поляны, залитые солнцем. Тетя Анюта с дочкой еле поспевают за Сашкой и его собакой, которая то и дело бросается вперед или неожиданно выскакивает из-за кустов, пугая их. Устав, наконец, от такого марш-броска, тетя Анюта спросила:

— Ты, Сашка, случаем не на Кавказские горы нас ведешь?

— Нет, тетя Анюта, не на Кавказские.

— Где же твой Волчий лог?

— Скоро придем. Сейчас будет небольшой овражек. Потом — ельник. А там и Волчий лог.

— В поле и волки есть? — спросила встревоженно Маша.

— Это только так называется, — успокоил ее Сашка. — Волков там нет. Да и какой днем волк! Если только ночью…

Когда добрались, наконец, до урочища Волчий лог, поросшего белыми березами и могучими дубами, изрядно устали. Мать и дочь сели отдохнуть на лужайку, а Сашка с Йондолом отправились в разведку.

Первый белый гриб был найден совсем недалеко от места привала. Трудно сказать, кто увидел его сначала: Сашка или Йондол. Гриб стоял под ветвистой березой, как крепенький бочонок с коричневой шляпкой-крышкой. Собака и мальчишка бросились к нему одновременно. Сашка осторожно срезал ножку и бегом назад.

— Тетя Анюта, смотри, какой гриб!

Она взяла из Сашкиных рук находку и долго не могла на нее наглядеться. Прибежала Маша, увидела гриб и всплеснула руками.

— У-у… какой!

Теперь все двинулись в глубь леса. Шли на небольшом расстоянии друг от друга, а когда кто-нибудь терялся из виду, ему кричали. Чем дальше шли, тем больше попадалось белых грибов-бочонков. Попадались, конечно, и волнушки, и лисички, но Сашка их не брал. Белых хватает. Росли белые не скопом, как, например, грузди или волнушки, а по одному, на почтительном расстоянии друг от друга. Наверное, потому, что в кучке им было бы тесновато. Вон какие они толстенные!

Наткнувшись на очередной гриб, Сашка сначала любовался им, гладил шляпку и лишь после этого срезал. Корзина его уже заполнилась до половины. Но грибы то и дело выглядывали из-за деревьев, лезли в глаза — один краше другого.

Вдруг в лесу раздался пронзительный женский крик.

Сашка и Йондол бросились на голос. Когда прибежали, тетя Анюта махала руками и пятилась от чего-то, что привело ее в такой испуг. И тут Сашка увидел впереди черную гадюку. Змея лежала на траве, изогнутая и страшная, готовая в любой момент кинуться и ужалить. Сашка не растерялся, схватил рогатину, прижал голову гадюки к земле. Желая освободиться, змея извивалась и била хвостом. Йондол угрожающе зарычал.

К месту происшествия прибежала Маша:

— Что случилось?

Тетя Анюта, чуть оправившись от испуга, рассказала:

— Иду, ни о чем не думаю… и вдруг смотрю — прямо на меня ползет. Корзину даже уронила с грибами. А она ползет и ползет…

— Отбежать надо было, — сказал Сашка.

— Куда бежать, если с места не могла сдвинуться…

— А она может еще ужалить? — спросила Маша и брезгливо посмотрела на змею. — Представляешь, мама, что бы могло случиться, если бы не подоспели вовремя Сашка с Йондолом…

— Теперь не ужалит! — успокоил Сашка и, подцепив гадюку палкой, изо всех сил швырнул ее в овраг.

Йондол вслед сердито тявкнул, словно хотел сказать: «Так ее, так!»

РУЖЬЕ

Летние дни летят незаметно, и вот уже Сашка готовится к возвращению отца из больницы. В первую очередь он навел порядок в доме, выбросил из шкафа бутылку, из которой отец выпил в то утро, когда с крыши коровника свалился. Потом на тележке привез от соседей телевизор. Разобрал и по частям вместе с Машей перетащил обратно свою кровать.

Он нес за спиной отцовское ружье, когда на тропинке заметил Павлика. Тот шел, весело подпрыгивая и подсекая на ходу палкой лопухи. Павлик так был занят этим делом, что чуть не врезался в Сашку. Увидев его, удивился, будто встретил самого Штирлица — смелого героя из телефильма «Семнадцать мгновений весны».

— О-о-о, у тебя ружье!

Сашка поправил на плече ремень, покрепче прижал ружье к себе.

— Стрелять умеешь? — спросил Павлик.

— А то как же! Отец научил. Он скоро из больницы выписывается.

— Патроны есть?

— Тридцать штук, дробью заряжены, — сказал шепотом Сашка и почему-то оглянулся по сторонам.

Пошарил по карманам и тут же спохватился: патроны остались у тети Анюты.

— А ты хоть раз стрелял из ружья? — спросил он Павлика.

— Нет, ни разу…

Ему стало жаль своего товарища. Ростом выше его, руки вон какие длинные, ноги тоже, а порохового дыма не нюхал. Такого и в армию не примут.

— На, держи, — протянул Павлику ружье, — а я сейчас… — и побежал к соседям.

Павлик держал в руках ружье так осторожно, будто оно было стеклянным. Погладил ложе. Прищурив один глаз и затаив дыхание, осмотрел ствол. Блестит! Перекинул ружье через плечо — настоящий охотник!

— Вот они, патроны! — вернувшись к Павлику, крикнул Сашка и показал оттопыренные карманы. — Пойдем бабахнем!

Он взял из рук товарища ружье и повел Павлика по лесной тропинке.

На дне большого оврага, где голоса перекатываются эхом, Сашка подошел к громадному чурбаку. Обросший мхом, он походил на лежащего медведя. Но самым примечательным был срез чурбака, напоминавший большой гладкий блин с черными прожилками годовых колец. Лучшей мишени ищи — не найдешь. Отмерив от чурбака шагов двадцать, Сашка остановился.

— Отсюда и стрелять будем, — сказал он и, деловито сняв с плеча ружье, загнал в него патрон.

Павлик смотрел на товарища с замиранием сердца, с завистью. Как умело обращается Сашка с оружием, как ловко заряжает его! Павлик с тайной надеждой ждал, что Сашка первым даст выстрелить ему. Но тот, видимо, решил вначале попробовать сам. Вот он опустился напротив чурбака на одно колено, приставил ружье к плечу, прицелился…

Павлик пальцами заткнул уши.

Из ствола грохнул огонь.

Голова у Павлика загудела. Он вынул из ушей пальцы — ничего не слышит. Только постепенно стал различать: где-то невдалеке хлопнула крыльями птица. Над головой зашумели листья деревьев.

— Теперь дай я стрельну, — попросил Павлик, протягивая руку за ружьем.

Сашка не торопился вручать Павлику оружие. Он повел его к чурбаку. Они осмотрели круглый срез и обнаружили там три дробинки. Это не очень обрадовало Сашку. Он сказал, что может поразить цель лучше, что однажды всадил в мишень девятнадцать штук. Правду говорил Сашка или нет, это Павлика, признаться, мало сейчас интересовало. Ему хотелось самому поскорей выстрелить. Что же Сашка медлит, что так долго толкует о своем умении стрелять?

Сашка, наверное, понял нетерпение товарища и отдал ему ружье.

Павлик тоже хотел стрелять с колена, но Сашка сказал, что с колена ему пока нельзя. Опыта нет. Может задрожать нога — и все смажется. Тоже ведь скажет — задрожит нога. Как бы не так! И все же Павлику пришлось лечь на живот. А под ружье Сашка подсунул ему для упора обломок дерева.

Стараясь унять волнение, Павлик долго целился. Наконец, не выдержал и резко нажал на спусковой крючок.

По оврагу прокатился гром.

Павлик еще некоторое время лежал на земле, словно не верил, что выстрелил, потом тихо встал, взялся за плечо.

— Вдарило? — спросил сочувственно Сашка. — Нужно было покрепче прижать ружье к плечу. Эх, ты! Это ведь ружье, а не какой-нибудь пугач.

Лишь одна дробинка Павлика врезалась в мишень, и то сбоку. Но Павлик не унывал, он был рад и такой удаче. Сашка дал ему еще один патрон.

— Когда целишься, не шевелись, — объяснял он. — На спусковой крючок нажимай плавно. Понял?

Павлик выстрелил еще раз и достиг цели уже четырьмя дробинками. Это вселило в него такую уверенность, что он захотел тут же получить третий патрон. Но Сашка сказал, что подряд три раза не положено. Сам стрельнул — дай пострелять товарищу.

Когда оба выстрелили ровно по четыре раза и срез чурбака сплошь стал рябым, Сашка объявил:

— Хватит! Всего пять патронов осталось. Это — для отца. Ребята, довольные стрельбой, хотели уж уходить из оврага, но тут Павлик нашел большую консервную банку, и глаза его загорелись. Павлик повертел в руках пустую банку, показал Сашке. И сердце Сашки словно раскололось пополам. Одна половина тянет домой, а другая — назад, к мишени. Что делать? Если израсходовать все патроны, попадет от отца. Оставить ему? Но что он будет с ними делать? Соседскую скотину пугать? И Сашка зарядил ружье.

Овраг опять наполнился бешеным громом. При каждом выстреле консервная банка с грохотом летела с чурбака куда-то в кусты. Ее находили и ставили на свое место. Когда был истрачен последний патрон, банка стала такой дырявой, что можно было прикрепить ее к лейке и поливать через нее огурцы.

ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ

Павлик, уходя от Сашки, сообщил, что на новой улице Ковляя заканчивают строить два дома. Кирпичные. Двухэтажные. Если забраться на крыши этих домов, то можно за семь километров все вокруг увидеть. И даже дальше. А бригада дедушки в новых домах настилает полы и вставляет оконцы рамы с резными наличниками.

Сашка уж хотел пойти в Ковляй вместе с Павликом, но тут вдруг из-под отцовой кровати, еле держась на слабеньких ножках, стали выходить желторотые цыплята. Малюсенькие, пушистые, забавные. Они пытались бежать, падали, вставали и снова падали. Разве их оставишь одних!

Вспомнилось, как мать кормила маленьких цыплят. Она стелила на пол тряпку и на нее насыпала пшено, чтобы клювики свои слабенькие цыплята об пол не повредили. Сашка сделал так же. Но цыплята почему-то не подходили к пшену. Тогда Сашка стал ловить их, чтобы поднести ближе к еде.

Тут наседка как выскочит из-под кровати да как набросится на Сашку! Так клюнула в ногу, что он чуть не упал. Отбиваясь руками и ногами, стремительно забрался на печь и оттуда погрозил кулаком. Разъяренная курица встревоженно кружилась перед своими цыплятами, зло поглядывала на мальчишку. Несколько раз клюнула пшено, будто пробуя, можно ли его есть.

На печке Сашка обулся в старые валенки, надел отцовский полушубок, на голову напялил малахай. Так дедом-морозом и спустился на пол. Попробуй клюнь! Наседка, наверное, поняла, что против Сашки бороться теперь трудно, и, недовольная, отошла в сторону. Она взобралась на подоконник, постучала клювом по стеклу. Воспользовавшись этим, Сашка заглянул в корзину с оставшимися яйцами. То, что он там увидел, сильно взволновало его. Один желтенький цыпленок, наполовину выбравшись из скорлупы, вытягивал головку, трепетал, пытаясь освободиться совсем. «Помоги!» — будто просил он. Сашка осторожно снял оставшуюся скорлупу с цыпленка и взял в руки хрупкое существо. Цыпленок был еще мокрый и очень слабенький. Сашка стал дуть на него, а немного погодя сунул новорожденного в теплую печурку и прикрыл малахаем.

— Обсохни, а потом накормлю…

Через два дня вернулся домой отец. Когда он с палкой перешагнул через порог, Сашке показалось, что отец будто стал ниже ростом. Сашка в эту минуту помогал освободиться от скорлупы еще одному, последнему цыпленку.

— Ты чего так оделся? Или замерз летом-то? — спросил Семен сына. — Полушубок, валенки. Не по сезону.

— Попробуй не оденься! Так накинется!..

— Кто накинется?

Сердитый голос Семена, наверное, не понравился наседке, она выскочила из-за голландки и, растопырив крылья, прикрыла своих цыплят: не подходите!

Семен, прихрамывая, прошел к столу. Садясь на скамейку, спросил:

— Сколько вывела?

— Пятнадцать.

— А яиц сколько клал?

— Двадцать, как ты говорил.

— А почему не все высидела?

— Три яйца испорченные были, а два склевала сама наседка.

Семен нахмурился. Ему захотелось схватить дрянную курицу и выбросить на улицу. Но рядом стоял сын. И Семен обратил свой гнев на него:

— Это ты во всем виноват! Небось голодной держал наседку. Потому и слопала яйца. Что я тебе говорил? Сиди дома, занимайся хозяйством. А ты, поди, и не показывался домой-то. Шатался где ни попадя. Обрадовался: отца нету, некому уши надрать. Обожди, возьмусь за тебя!

— Отец! — громко сказал Сашка и сам не узнал своего голоса, он стал каким-то другим, твердым и решительным.

Глаза Семена от неожиданности расширились.

— Ну, говори!

У Сашки дрогнули губы, но он не заплакал. Сказал, сдерживая обиду:

— Отец, ты только ругать умеешь, а больше ничего!

Семен оторопел. Глядя исподлобья на сына, он не узнавал его. Так разговаривать с отцом! Или забыл, как доставалось на орехи? Можно напомнить. И вдруг Семен Шумбасов увидел в глазах сына два яростных, непримиримых огонька. И горели эти огоньки, и жгли сердце Семена. Уже хотел было схватиться за ремень, чтобы потушить их, да что-то вдруг дрогнуло в душе. Жалость пронзила, и рука не дотронулась до ремня. Семен почему-то даже обрадовался этому. И посмотрел на Сашку совсем не зло. Встал со скамейки, подошел к сыну, тронул за плечо.

— Ну, ладно… ладно… Я разве ругаю? Я учу тебя. Отцовская учеба, любая, только впрок идет. Слыхал: за одного битого двух небитых дают. То-то… Да сними полушубок-то. И валенки тоже. Не бойся, не набросится наседка. Теперь-то мы вдвоем с тобой.

Отец, Сашка и Йондол пошли осматривать хозяйство. Сашка показывал, что сделано. Семен обо всем расспрашивал. Понравился ему домик, который Сашка соорудил для собаки. А когда зашли в огород и Шумбасов-старший увидел увесистые огурцы, даже похвалил сына:

— Молодец! Сам поливал?

— Поливал-то сам, а вот пропололи марсиане.

Семен непонимающе заморгал, покачал головой.

— Начитался своих книжек. Жди, прополют марсиане твои грядки, если сам руки не приложишь! Ты лучше бы поумнее книжки брал. Ну, хоть бы про агрономию. А то — марсиане… — Отец тронул палкой свисающий с грядки огурец. — Я когда лежал в больнице, радио наслушался. Знаешь, о чем рассказывали? О том, чего люди вскорости достигнут. Ну, например, посеешь пшеницу. И вырастет на каждом стебле, как в сказке, не один колос, а семь или десять. Да, да, так и сказали: семь или десять. Столько зерна будет, что элеваторов не хватит ссыпать. То-то. А в твоей голове — марсиане. Никаких марсиан нет, я точно тебе говорю. Это писатели выдумали. На Венере, может быть, еще кто-нибудь и живет. Слыхал ведь, недавно новый спутник туда запустили. Вот он и разведает, что там имеется.

— На Венере очень жарко, — сказал Сашка и погладил Йондола по спине. — На Венере зажаришься.

— Там, конечно, изжаришься, — согласился отец. — Железную рубашку надо надевать или другую какую особую, тогда, может, ничего…

Побывав в мечтах на Марсе и Венере, отец и Сашка спустились на землю, а если сказать точнее, подошли к тому месту, где у Шумбасовых была посажена картошка. Семен посмотрел вокруг на голые гряды и остолбенел.

— Кто скосил ботву?

— Я, — ответил Сашка.

— Кто тебя научил?

— Никто. Я сам. Картошка не росла — сорняки заели. А где ботва, где сорняк, узнать было невозможно, все заросло. Вот я и скосил все вместе.

— Мало я тебя драл, — сказал отец и, покачав головой, пошел скорыми шагами с пустого картофельного участка.

НА НОВОЙ УЛИЦЕ

Она, эта Новая улица, проходит в Ковляе вдоль Парцы. Здесь же, недалеко от крайних домов, и Черный омут находится. Рассказывают, что в том омуте видели пребольшущего сома. Усы — по метру длиной, а голова — что тот чурбак на дне оврага. Видел его будто один мальчишка лет десяти и, удирая, удочки от страха оставил. А когда вернулся со старшим братом — ни сома, ни удочек. Одни говорят — какой-то пацан их утащил, а другие — это, мол, великан сом пустил удочки по течению.

Вот в каком страшном месте застраивается Новая улица в Ковляе!

Кроме пребольшущего сома, в Парце водится и мелкая рыба: окунь, пескарь, ерш. А вечерами купаются в реке звезды и луна. Если кто-то запоет на Новой улице песню, то голос его по воде так и несется, так и несется. Когда очень тихо, в другой деревне даже слышат.

Вот в каком веселом месте застраивается Новая улица в Ковляе!

Сюда, на берег Парцы, в новые дома переедут жить колхозники из маленьких селений колхоза «Заря».

Здесь, на Новой улице, в один из дней встретил Сашка Павлика. Павлик вертелся среди строителей: подавал, подносил, словом, помогал, как мог.

— Смотри, какие дворцы строим! — воскликнул он. — Пойдем, покажу… — И повел Сашку к двухэтажному кирпичному дому, перед которым виднелась гора свежеоструганных досок. Дворец не дворец, а дом был хороший, кирпичный.

Митрий Петрович вставлял в оконный проем раму. Он стоял на скамейке, осторожно постукивал молотком, подгоняя раму. Заметив ребят, слез со скамейки, посмотрел еще раз на дело рук своих и, убедившись, что сработано добротно, поздоровался.

— Ну, как отец? — обратился он к Сашке.

— Немного еще хромает, дед Митрий.

— Немного, говоришь? Ну, это пройдет. Выздоровеет.

Пока дед разговаривал с Сашкой, Павлик взял гвоздь и стал вбивать его, укрепляя раму.

— Ты что там делаешь? А ну-ка слезь! — приказал Митрий Петрович.

— Обожди, дед. Гвоздь вколочу. А то упадет рама.

— Ах ты, неслух! — закипятился Митрий Петрович. — Разве в кирпич загонишь гвоздь? Мало тебе — давеча стекло разбил. Еще хочешь? Слезай, тебе говорю!

Павлик нехотя слез со скамейки, насупился. А дед, положив в карман несколько длинных гвоздей, занялся своим делом. Но ему, наверное, не хотелось, чтобы в такое солнечное утро, когда так хорошо работается, внук его был чем-то недоволен. Старик посмотрел на веселое солнце и миролюбиво сказал мальчишкам:

— Не обижайтесь, и для вас дело найдется. А ну-ка берите плинтуса и тащите на второй этаж. Помогите плотникам!

Сашка не знал, что такое плинтусы. Но Павлик тут же нашел их за кучей досок. Это были гладкие трехгранные рейки, красиво выточенные по краям.

Ухватив по нескольку реек, Павлик и Сашка внесли их на второй этаж. Там работали плотники. В одной из квартир они настилали полы, а соседняя была уже готова. Туда и велели занести плинтусы. Один из плотников сразу узнал Сашку и дружески хлопнул его по плечу.

Это был рыжеголовый плотник, с которым Сашка познакомился на строительстве коровника.

— Опять работать пришел? — спросил он.

Сашка утвердительно кивнул головой и стал с Павликом прилаживать плинтус вдоль стены. Вначале дело не клеилось, но рыжеголовый помог приложить рейку так ровно и плотно, что мальчишкам осталось лишь приколотить ее. Они до того увлеклись этой работой, что даже не заметили, как вошел высокий человек в шляпе. Вытерев пот со лба, он поздоровался таким громким голосом, что комната загудела.

— Здравствуй, Иван Семеныч! — ответили плотники дружно. — Проходи, садись.

— Долго сидеть некогда, — ответил человек в шляпе. — В поле направляюсь. Да вот решил по дороге вас проведать.

Сашка и Павлик молча слушали разговор взрослых.

Появился дед Митрий. Иван Семенович стал спрашивать, как дела, что еще нужно сделать, чем помочь, чтобы люди поскорее вселились в новый дом. Он сиял с головы шляпу, поискал глазами, куда бы ее повесить, и, не найдя ничего, улыбнулся.

— Смотрю, у вас еще и вешалок нет. А без них как новоселье справлять?

— За вешалками дело не станет, Иван Семеныч, — сказал дед Митрий. — Вешалки сделаем…

Мужчина, все еще держа в руке шляпу, поговорил с плотниками, затем подошел к мальчишкам, придирчиво осмотрел их работу.

— Митрий Петрович, — обратился он к бригадиру, — а помощники твои не испортят пол?

Дед Митрий улыбчиво глянул на Сашку и Павлика:

— Так ведь под нашим надзором работают, Иван Семеныч. Подскажем, если что не так, поможем.

— Ну-ну…

Высокий мужчина надел шляпу и, кивнув головой, вышел.

Павлик толкнул в бок Сашку.

— Знаешь, кто это был? Сам председатель колхоза Иван Семеныч! Да ты не бойся его. Иван Семеныч только спервоначалу кажется сердитым, а так добрый. Сердится, когда увидит, что работаешь спустя рукава. А так засучишь да дело ладом пойдет, добрее его нет. На прошлой неделе на «Волге» меня прокатил до колхозного тока.

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

После работы Павлик зазвал Сашку к себе домой, угостил вишневым вареньем. А потом ребята взяли удочки и пошли на реку рыбачить.

На берегу Парцы Павлик нашел тихую заводь. Сели на старый внушительный чурбак, закинули удочки. Сначала на наживку стали попадаться ерши. А потом и пескари один за одним засверкали над головами мальчишек. Каждую рыбешку они клали в кувшин с водой. Плавай, рыбка, большая и маленькая, в кувшине!

Павлик, оставив свои удочки, неожиданно куда-то исчез. Сашка уже было забеспокоился, как вдруг видит: его товарищ плывет к нему на плоту. Откуда он взял плот?!

— Садись на «Альбатроса»! — Павлик ловко подгонял плот к заводи. — Давай на тот берег переправимся. Там у обрыва окуни хорошо ловятся.

«Альбатрос» был сбит из бревен и наскоро перевязан проволокой. Сооружение шаткое и небезопасное. Павлик, стоя на нем, клонился то в одну сторону, то в другую.

Но Сашка долго не раздумывал. Взял кувшин с рыбой. Удилища привязал к деревянной перекладине плота. Вместо весла в руках у Павлика была длинная палка. Когда его товарищ уселся, он оттолкнулся ею от берега.

Плыли вначале медленно. Но на середине реки шест не стал доставать до дна, и их понесло течением. Павлик изо всех сил старался держать равновесие и направлять «Альбатроса» точно по маршруту, но «корабль» повиновался плохо.

Павлик на миг отпустил шест — наверно, устали руки, и вдруг плот завертело.

— Дай я! — крикнул Сашка и уж хотел было отдать товарищу кувшин с рыбой, чтобы взять у него шест. Но нога не удержалась, соскользнула на край плота, и конец их посудины оказался вместе с Сашкой в воде. Не устоял и Павлик, тоже плюхнулся в воду.

Плот перевернулся и, освободившись от груза, стремительно понесся вниз по течению.

Ребята отчаянно барахтались в воде, правя к берегу. Вот он вроде совсем недалеко, но плыть неудобно: мокрая одежда прилипла к телу, мешала движениям, ботинки тянули вниз, будто гири. Временами казалось: не доплывут. Ребята напрягали последние силы, и берег потихоньку приближался.

Когда они наконец, тяжело дыша, вышли из воды, «Альбатрос» был уже далеко. Беги не беги — не догонишь. Да и в мокрой одежде далеко не убежишь. Солнце то выглядывало из-за туч, то опять надолго скрывалось. Задувал холодный ветер, становилось зябко. Ребята разделись, выжали и повесили одежду на кустах.

И только теперь Сашка обнаружил, что, упав с плота в воду, он выронил кувшин с рыбой. Где теперь его искать? Наверное, утонул. Павлик так жалел кувшин: ведь он бабушкин. Еще, чего доброго, попадет ему за пропажу. А рыб, которые утонули вместе с кувшином, мальчишки не жалели. В свою родную водную стихию попали пескари и ерши — пусть плавают!

Сашка взглянул на то место, где они потерпели кораблекрушение, и замер от удивления: по реке плыло что-то похожее на черный чурбак. Несколько мгновений «оно» продержалось на воде, и вот уже ничего не видно, наверно, ушло под воду.

— Павлик, а это не сом перевернул «Альбатрос»? — спросил вдруг Сашка, все еще глядя на то место, где скрылся под водой черный предмет. — Кто-то снизу вроде подтолкнул наш плот…

ХРАБРЫЙ ЗАЯЦ

В то время, когда мальчишки сушили на берегу Парцы свою одежду, Сашкин отец бродил по лесу. Скучно дома одному сидеть. Хотел пойти в свою плотницкую бригаду, да еще сильно хромает — не дойдет. Ходил он по лесу, опираясь на палочку. Ходил и смотрел на деревья, на траву, прислушивался. Тихо вокруг. Птицы уже не поют. Осень чуют.

У опушки леса заприметил зайца. Стоял косой под березой, навострив уши. Такой глазастый — просто загляденье! Семен даже дышать перестал, стал пятиться, боясь вспугнуть зайца. Косой, однако, почуял человека и дал стрекача.

«Улизнул! — с сожалением покачал головой Семен и погрозил пальцем в ту сторону, куда скрылся беглец. — Счастье твое — нет у меня с собой ружья». Но не успел Семен пройти и сотни шагов, как тот же ушастый снова стоял перед ним. Вылупил глаза и смотрит.

Прихрамывая, Семен побежал домой. Сиял со стены ружье. Стал искать патроны. Куда же они подевались? Открыл стол — нет. Переворошил в шифоньере все содержимое — нет.

— Сашка! — крикнул Семен и только теперь вспомнил, что сына дома нет.

Шумбасов-старший разозлился не на шутку. Первым делом попало клушке. Схватил ее за крыло и выбросил на улицу. Нечего зря глотку драть!

Затем вызвал на допрос Йондола:

— Где патроны?

«Гав! Гав!» — ответила собака.

— Не знаешь? А кто же знает? Вот и доверь вам с Сашком охрану дома! Кто стащил патроны?

Йондол заскулил, поджав хвост, закрутился на одном месте и вдруг, присмирев, посмотрел прямо в глаза хозяину.

Семен дал собаке понюхать ствол ружья. И, открыв дверь, попытался вытолкнуть пса из дома.

Но собака не послушалась. Она забегала взад-вперед и затем кинулась к печке, встала на задние лапы, нюхая воздух.

Семен залез на печку. Патроны были завернуты в тряпку и лежали в углу у стены. Но это были уже не патроны, а пустые гильзы. По обожженным краям Семен понял, что стреляли совсем недавно. И он разозлился пуще прежнего. Чтобы как-то успокоиться, открыл шкафчик, хотел глотнуть из длинношеей бутылки, но ее не было. Это окончательно вывело из себя Семена. Он схватил кочергу и хотел огреть ею Йондола, но тот быстро понял, чем дело пахнет, и юркнул в открытое окно.

«Это они, соседи, натравили Сашку против меня, — думал Семен, гневно сжимая кулаки. — Обождите, я проучу вас, проучу…» Постояв немного, он закрыл шкаф и отправился к соседям.

Анюта Офтина была дома, сидела за машинкой, что-то шила. Дочка ее Маша на диване читала книжку.

Не поздоровавшись, Семен сердито бросил:

— Не вы ли это научили моего Сашку патроны попусту транжирить? А? Меня дома нет, так вам все можно?! На огороде вон картофельную ботву скосил. Всю подчистую! Это вы надоумили? Сашке не пришло бы в голову… Чего смеетесь? Как только положили меня в больницу, стали командовать парнишкой. Не позволю! Понятно?

— Семен Григорьич, вначале поздоровался бы. А ты сразу ругаться, — сказала Анюта Офтина, оставив машинку. — Сядь, Семен Григорьич. И давай говорить спокойно. Без крику.

Шумбасов-старший растерялся. Не знал, куда девать свои большущие руки. Опустил их вдоль туловища, как провинившийся ученик. Сколько помнит он себя, все называли его просто Семеном. А тут, смотри-ка: «Семен Григорьич!» И кто так сказал? Та самая соседка, которой он столько злых слов наговорил!

Семен недвижно стоял посреди комнаты, а соседка рассказывала ему, как Сашка жил у них, пока он лежал в больнице. По ее словам выходило: мальчишка ничего плохого не сделал и против отца его никто не настраивал. А о патронах она ничего не знает.

Маше не нравилось, что Сашкин отец так грубо разговаривал с матерью. Хотела за это обозвать Семена Бармалеем, да сдержалась и сказала, как и мать:

— Семен Григорьич, Сашка сам пострелял патроны. Никто его не заставлял. С каким-то парнем в овраге бабахали.

— С каким парнем?

— Не знаю я его. Должно быть, Сашкин дружок.

Мать и дочь Офтины не ругали Сашку, но и не хвалили за озорство. Они согласились с Семеном Григорьевичем, что, мол, напрасно Сашка картофельную ботву скосил, да и патроны без разрешения отца не следовало бы расходовать.

Семен пришел домой растроенный. Когда появился Сашка, набросился на него, стал ругать и за патроны, и за то, что он выбросил его бутылку. А еще сказал, чтобы поменьше слушался чужих людей, таких, как соседка Анюта. Раньше, пожалуй, он задал бы сыну трепку, а теперь ругать ругал, а рукам воли не давал. Изменился Сашка. Смотрит строго, глаза сверкают. Видно, там внутри у него все перечит отцу.

— Папа, прошу тебя, тетю Анюту не трогай, — говорит, — она хорошая. А если обижать будешь, то…

— То — что?

Сын не ответил. Но Шумбасов-старший понял, что с нынешнего дня с соседкой ему бороться придется одному.

После крутого разговора с сыном Семен вышел из дома хмурый и злой и, прихрамывая, зашагал куда-то по тропинке. А к вечеру вернулся пьяным. Подходя к дому, погрозил кулаком в сторону Офтиных.

ОДНАЖДЫ УТРОМ

Сашка во дворе учил своего Йондола ходить на задних лапах, а Маша в это время сидела дома за столом и пила молоко. Поэтому Сашка первым увидел машины. Впереди шла «Волга», а за ней грузовик. Машины остановились у дома Анюты Офтиной, из «Волги» вышли двое мужчин. Один из них был дед Митрий, а второй — Сашка сразу узнал — был председатель колхоза Иван Семенович. Из кабины грузовой машины вылез Павлик.

Маша выскочила на крыльцо.

— Мать дома? — спросил Иван Семенович.

— Дома…

— Позови-ка ее!

Анюта Офтина вышла и с удивлением посмотрела на приехавших.

— Заходите, заходите! Чего на улице стоите?

— Вот что, Анна Даниловна, — сказал председатель и снял шляпу, хотя на улице и не было жарко. — Мы не в гости приехали, мы приехали за вами. Собирайтесь…

— Куда собираться?! — еще больше удивилась Офтина.

— В Ковляй. В новом доме будете жить.

— Как это в новом доме?

— А вот так, собирайте вещи…

— Поможем вам погрузиться… — вмешался в разговор дед Митрий. — Барахло ваше быстро перетаскаем.

Пока мать раздумывала, Маша сбегала домой за учебниками. Сашка и Павлик вынесли к машине ее пальто и картину «Аленушка и Серый волк».

Семен появился, когда на грузовую машину уже поднимали шифоньер Анюты Офтиной. Шумбасов-старший отсутствовал с самого утра и вот теперь, придя домой, никак не мог понять, что происходит у соседей.

— Помоги же! — крикнул дед Митрий.

Семен схватился за шифоньер, помог водрузить его в кузов, но продолжал смотреть на всех с недоумением.

— Прощай, Семен Григорьич, — сказала ему Анюта Офтина, проходя мимо. Она несла к машине какой-то узел.

— Как прощай? — не понял Шумбасов.

Ему ответил председатель:

— На центральную усадьбу Анну Даниловну забираем. Там жить будет. Ты тоже с сыном собирайся, скоро переселяться будете. Дом готов…

Семен запротивился:

— Я никуда отсюда не уеду.

Иван Семенович усмехнулся:

— Не можем вас одних оставить. Куда все — туда и ты должен. Радоваться нужно: в новом доме и водопровод и газ. Короче, завтра ваш черед. Будьте наготове.

Семен ничего не ответил.

Сашка поехал провожать соседей. Он вместе с Павликом сидел в кузове грузовой машины, среди вещей семьи Офтиных. А впереди ехала «Волга», в которой были председатель Иван Семенович и доярка тетя Анюта с дочерью Машей. Маша грустно махала вслед родному старому дому, деревьям, которые убегали от нее все дальше и дальше назад, шептала про себя: «Прощайте, когда-то теперь увидимся с вами».

В НОВОМ ДОМЕ

В новом доме для Маши все было непривычно. На землю смотри сверху, со второго этажа. На улицу выходи только через дверь. Через окно нельзя, а то полетишь. А как дядя Виктор Петрович в городе на седьмом этаже живет? Пожалуй, и птица не всегда долетит до седьмого. Здесь вот ласточки так и кружатся, так и кружатся перед окнами. А вот чья-то коза по улице идет. Если с седьмого этажа на козу посмотреть, пожалуй, не больше таракана показалась бы. А со второго коза как коза. Что ни говори, а второй этаж лучше — он ближе к земле. Две лесенки перебежишь, и дома, в своей квартире. Комнаты не сравнить с деревенскими. В одной на стенах обои синего цвета, в другой — зеленого. А кухня — просто чудо! Повернешь ручку плиты, поднесешь спичку, синий огонек вспыхнет. Кипяти, вари чего хочешь! Вымыться нужно — включай газовую колонку и лезь в ванну. Горячая вода как родник зажурчит.

А купаться Маша на Парцу ходит. Только не к Черному омуту, где большущий сом ребятишек пугает, а к песчаной косе, где плавать и загорать хорошо. С ковлянскими девчонками подружилась Маша. Вот еще бы сюда и Сашку! С ним куда угодно можно пойти, не заблудишься.

Четвертый день уже идет, как переехала Маша с матерью в Ковляй. Сашка, конечно, проводил их, вещи помог перетащить из машины в квартиру. А когда стал уходить, черные его глаза сделались печальными. «Маша, я буду приходить в Ковляй, — сказал он. — Пять километров пустяк». И ушел быстро-быстро, один раз только оглянулся.

«Буду приходить»! А сам больше и не показывается. Наверное, отец не отпускает.

На речке Маша встретила Павлика, и тот рассказал, что он утром ходил в Поюнал к Сашке, а дом у них, оказалось, закрыт на замок. Куда-то ушел с отцом.

— А зачем ходил? — спросила Маша.

— А так. Соскучился.

Маше хотелось сказать: «Я тоже соскучилась по Сашке», но прикусила язык. Скажешь, а Павлик что подумает? Пусть уж сама только об этом знает. А может быть, и не соскучилась еще? Всего три дня прошло, как расстались. Не три года. Но одна мысль не давала покоя Маше. А что, если Семен с сыном в другое село жить уедут? Или даже в город? Семен всякое может учудить. Если Сашка с отцом куда-нибудь насовсем перебрался, то Маше без него придется и в школу ходить. В шестом классе Ковляйской школы одним учеником меньше станет. А не хотелось бы… О чем только думает председатель Иван Семенович? Зачем оставил Шумбасовых одних в лесу? Сразу, не откладывая, надо было бы и их захватить.

Маша думала и думала о Сашке. Павлик стал рядом и рассказывал об африканских страусах, о том, какой длины у них ноги и крылья, чего они едят. Павлик всегда такой. Начнет говорить о ком-либо из знакомых, и вдруг переходит к лягушкам, к птицам, к ужам. Маша так не может. Если уж речь зашла о Сашке, то разве можно думать и говорить о каких-то страусах? Человек есть человек. Когда думаешь о человеке, то хочется его видеть. Хорошо бы сейчас, немедленно побежать в Поюнал и самой убедиться, дома Сашка или нет. А может, Павлик наврал? Может, что-то перепутал? И Маша учинила допрос:

— Сашкина собака дома?

— Собаки нет.

— А куры?

— Кур я не видел.

«Значит — все-таки уехали…» — подумала Маша, и глаза ее стали грустными. Нет, она должна немедленно сама во всем убедиться.

Расставаясь с Павликом, Маша побежала домой, вместо туфель надела на ноги легкие босоножки и сразу же отправилась в Поюнал.

Дойдя до леса, Маша замедлила шаг. Одной как-то страшновато в лесу. Кто защитит тебя, если зверя встретишь? Вся надежда — на себя. Нашла сухую дубовую палку: как-никак оружие!

Шагает Маша по лесной тропинке, здоровается с каждым деревом. И о страхе позабыла. Особенно березы привлекают ее внимание. Засмотришься на их стволы и, кажется, видишь на бересте всякие фигурки: то медведь лежит, то заяц удирает, то еще какой зверь… Вроде кто черным по белому рисовал!

Где-то впереди кукует кукушка. Шагает Маша в сторону кукушки, но ее голос уже доносится из другого места. А что, если на каждом дереве по кукушке?! Одна перестала куковать, начала другая.

Не заметила Маша, как кукушки до Поюнала ее довели. Довели и перестали куковать. А может быть, устали? И отдохнуть ведь нужно!

Подошла Маша к дому Шумбасовых — дверь на замке. Неужели и правда насовсем уехал Сашка с отцом? А сарайчик закрыть забыли. Заглянула внутрь — ни собаки, ни кур. Выходит, Павлик не соврал.

Со двора Шумбасовых Маша пошла к своему дому. Три дня уже прошло, как сошла она с этого вот крыльца, а все вокруг такое же, ничуть не изменилось. Так же смотрят на Машу глазастые окна. Так же спят, прижавшись друг к другу, бревна старых стен. Спят и не знают, что хозяевам они больше не нужны, у хозяев имеется другой дом. Стены того дома сложены из кирпича, и они никогда не сгниют. Ах, если бы знал старый дом, что скоро его разломают на дрова, сожгут в печке, и останется от него лишь зола…

Старый дом этого не знал и поэтому стоял спокойно. Маша знала, и по ее лицу катилась слеза. Три дня тому назад, когда она уезжала в Ковляй, ей вовсе не жалко было оставлять свой старый дом. Теперь же, усевшись на знакомое резное крыльцо, она вдруг загрустила. Вспомнила, сколько раз на этом крыльце встречала летние вечера! Сколько раз отсюда смотрела на небо и считала звезды!

И еще вспомнилось Маше, как была она совсем маленькой. Лет двух, не больше. Посадила мать ее на лужайку перед домом и сказала: «Поиграй, доченька, со своей куклой, а я с грядок огурцов нарву». Ушла мать в огород, а Маша кукле и говорит: «Пойдем в лес, ягодок поищем». Кукла молчит, лишь глаза таращит. Взяла ее Маша за руку, а у куклы ножки не идут, как будто прилипли к земле. «Ах, ты не хочешь! Ну и оставайся!»

И отправилась Маша одна в лес искать землянику. Что найдет — в рот. Сладка ягода! Чем дальше, тем больше ее. Лишь поспевай собирать. А когда вдоволь наелась, про мать вспомнила. Где она? И куклы нет. Куда ни повернется Маша, всюду одни деревья. Заплакала она, стала звать: «Ма-а-м-а». И впервые тогда услышала голос леса. Шумел лес, будто выкликал: «Маша! Где ты?» Не успела она слезы на щеках вытереть, как видит, мать бежит. Схватила Машу и обнимает, целует. Успокоилась Маша и спрашивает ее: «Мама, а кто это кричал: «Маша, где ты?» — «Зайчик, доченька, кричал. Зайчик». — «А почему кричал?» — «Зайчонка своего потерял, доченька. Любимого зайчонка».

Маше стало жалко зайчонка, которого потеряла мама-зайчиха.

Когда повзрослела Маша, стала понимать, что звери не умеют кричать. Но стоило ей лишь вспомнить тот день, и перед глазами вмиг возникал несчастный зайчонок. Чудилось, будто по лесу бегает его мама, ищет сыночка и кричит: «Эй, где ты?»

Сколько ни сиди на любимом крылечке, а домой идти надо. «Прощай!» — сказала Маша старому дому и отправилась обратно в Ковляй. Не успела она выйти на тропинку, как навстречу — одна за другой — три курицы. Одна — с куцым хвостом. Сразу угадала: шумбасовские.

— Где ваши хозяева? — спросила Маша кур.

Куры, косо поглядывая на девчонку, прошмыгнули мимо, даже не кудахтнули в ответ.

И тогда Маша пошла в долину трех берез. Березы, как всегда, встретили ее шепотом своих листьев, светились на солнце их белые стволы, ярко зеленели макушки. Но, заметила Маша, некоторые листочки уже стали покрываться желтизной, золотиться. Скоро, скоро осень придет!

— Березы мои, березы, — сказала Маша, — я теперь живу в Ковляе, далеко от вас. Но вы не горюйте, я буду приходить к вам. Там, в Ковляе, все не так, как здесь, и нам с мамой приходится привыкать. Это трудно — привыкать…

Потом Маша спросила у берез, не видели ли они Сашку, того черноглазого мальчишку, отец которого не хочет переселяться в Ковляй. Рассказала Маша березам и о том, что ее мать получила от отца письмо:

— Папа зовет, чтобы мы ехали к нему насовсем туда, где земля покрыта вечными льдами. «Я, — пишет, — теперь живу один». Мама и меня спрашивает: «Поедешь, дочка?» Я сказала — не поеду. Он нас обманул. «И я, — говорит мама, — не поеду». Вот так-то, березки…

ОТШЕЛЬНИКИ

Председатель Иван Семенович не забыл своего слова и на второй день после переезда Офтиных послал две машины за Шумбасовыми. Сашка, увидев машины, обрадовался и стал собирать вещи, а отец заупрямился. Не поеду — и все! Здесь, говорит, родился я, здесь и проживу свой век. Вот ведь какой человек!

Услышал про это председатель Ивам Семенович и здорово обиделся. Он назвал Сашкиного отца отшельником, который не хочет жить вместе с народом, а хочет один в своей скорлупе существовать, А еще переживал председатель, что порожняком гоняли машины, бензин впустую жгли.

Стыдно Сашке за отца, да что делать? Не поведешь ведь его, как бычка, на веревочке в Ковляй. Уехать одному. Но как бросить отца?

Ходит Сашка вокруг своего дома, ходит, будто что-то потерял.

— Чего ищешь? — спрашивает отец.

— «Карабалу».

— Это еще кто такой?

— Книжка так — «Карабала» — называется. Казахский писатель написал.

— А почему вокруг дома ищешь? Или ноги завелись у книжки?

Часом позже Сашка спрашивает у отца:

— А ты чего потерял?

— Я ничего не потерял.

— Зачем тогда ходишь по тропинке? Семь раз уже прошел взад-вперед.

— Что за мной следишь? — рассердился отец. — Или делать нечего? Если так, я найду тебе дело. Пойдем-ка…

Семен быстро вошел в сени и тут же вернулся с пилой в руках. Кряхтя, поднял тяжеленное бревно, положил на «козла».

— Давай пилить. А то чем зимой топить будем? Да и сидеть без дела толку мало. Труд создал человека. Слыхал ведь об этом? Без работы человеком не станешь…

Пила врезалась в бревно, прошила дерево своими зубьями, образуя ровные срезы. Чурки отваливались и падали на землю, как бочонки. Семен отшвыривал их в сторону, клал на «козла» новое бревно. Хорошо пилить острой пилой! Но руки все-таки не железные, все равно устают. Через некоторое время, сев на чурбак отдохнуть, Сашка спросил:

— Папа, а мы с тобой от какой обезьяны произошли? От гориллы или от шимпанзе?

Вопрос сына застал Семена врасплох. Он задумался.

— А которая из них красивее?

— Они, папа, обе красивые. У гориллы только голова очень большая, как вот этот чурбак. А у шимпанзе голова поменьше, как у овцы…

— Значит, мы от шимпанзе, — заключил Семен.

— А ты откуда знаешь?

— Разве твой отец неграмотный! Девять классов когда-то закончил. В средней школе учился…

— А почему не десять? — допытывался Сашка.

— Почему! Почему! — вспылил отец. — Очень много хочешь знать. Некогда было мне кончать десятилетку, в колхозе работал. А ну-ка возьми пилу! А то до вечера не распилим…

Весь этот день они пилили дрова, а назавтра Семен позвал Сашку в лес собирать сушняк, который они потом вдвоем подвозили на тачке к дому. Видать, отец всерьез задумал остаться жить в лесу, стать отшельником. А как же без соседей? Маша с матерью в Ковляе. Счастливые, они среди людей, а Сашке тут пропадать одному, да?

Думал Сашка, думал — и учудил. Вдруг исчез. Отец целый день как угорелый бегал вокруг дома, по лесу, искал, волновался. А Сашки нигде не было, как в воду канул. Здорово напугался Семен. Мало ли что могло случиться. В лесу зверья хватает. А то и заблудиться мог.

Домой Сашка вернулся к вечеру. Улыбается. А отец чуть не плачет.

— Где был?

— В Ковляй ходил.

— А почему ничего мне не сказал?

— Я хотел сказать, да не успел.

— Как не успел?

— За курами побежал.

— Куда побежал за курами?

— В Ковляй… Они туда сами удрали. Хотел их обратно повернуть, а они не послушались…

Семен подозрительно посмотрел на сына, у него сильно чесались руки, хотелось найти ремень и отстегать Сашку, но он вспомнил свои дневные волнения и, сдерживая гнев, спросил:

— А цыплята где?

— Цыплята тоже… тю-тю… за курами.

Отец почесал затылок и больше не стал ни о чем спрашивать.

ЧЕЙ ЭТО ПЕТУХ?

Почти неделю Маши не было дома, ездила в соседнее село к бабушке. Приехала оттуда вечером. Мать накормила дочь ужином, уложила спать: ведь завтра рано вставать. Их, школьников, поведут на колхозный огород огурцы собирать.

Легла Маша на кровать и скоро уснула. Сколько спала — кто его знает, но только разбудил ее петушиный голос. Своими ушами слышала, как под окном петух прокричал. Но петух, по голосу, не свой, а вроде бы шумбасовский. Откуда он тут взялся? Маша сбросила с себя одеяло, спустила ноги на пол.

— Ты почему не спишь? — спросила мать, заглянув в комнату.

— Чей это петух?

— Спи… Рано еще.

Накрыв дочь одеялом, мать ушла к себе, а Маша долго возилась, думала, откуда мог взяться здесь шумбасовский петух. И только утром, когда она проснулась окончательно, мать объяснила, в чем дело. Если бы она сказала, что на землю опустились марсиане, дочь удивилась бы не меньше, чем тому, что она услышала. Оказывается, в соседней квартире живут Шумбасовы. Сашка и его отец. Как рассказала мать, Сашка вначале притащил в мешке в Ковляй своих кур, а потом привел отца, и председатель Иван Семенович поселил их рядом с Офтиными, а для кур выделил сарайчик.

Маша обрадовалась: Сашка тут, приехал! А мать хмурится, недовольна, что Семен Шумбасов снова оказался соседом.

— Опять будет скандалить, — говорит она, готовя на плите завтрак. — В лесу хоть никто не слышал его, а здесь на все село раскричится. Стыдоба!

— Не раскричится! — уверенно сказала Маша. — Здесь быстро отучат его от плохих привычек.

После завтрака Маша зашла к соседям, надеясь увидеть Сашку и вместе пойти на работу. Но Сашки дома не оказалось. В новой квартире Шумбасовых, где было, как и у Офтиных, две комнаты и кухня, хозяйничал сам Семен. Мокрой тряпкой он усердно возил по полу.

— А Сашка где? — спросила Маша.

— Ушел в колхоз на работу. Корзину взял и ушел…

Маше стало немного обидно, почему Сашка не зашел за ней.

Но, подумав, смекнула: Сашка тут не виноват. Он ведь не знал, что она приехала от бабушки.

Маша взяла корзину и тоже побежала на колхозное поле. Она еще издалека увидела ребят, собирающих огурцы. Маша радостно поздоровалась и присоединилась к товарищам. Наполнив корзинку доверху, она понесла ее к машине, что стояла поодаль у шалаша. Корзина большая, тяжело нести. И вдруг Маша почувствовала, что ноша стала легче. Оглянулась и увидела Сашку. Он поддерживал ее корзину снизу и улыбался. Когда дошли до машины, Сашка помог Маше высыпать огурцы. Потом предложил:

— Возьми мою корзину, а свою отдай мне. Моя меньше. Легче тебе будет…

Вот ведь каким стал Сашка! Сосед есть сосед! Здесь, в поле, встретили и Павлика. Он то и дело носился со своей корзиной от грядок к машине и обратно. Увидев Сашку и Машу, обрадовался, помахал им рукой.

Когда ребята нагрузили машину огурцов, их отпустили домой. День был в самом разгаре. Хоть и прохладный, но ясный и безоблачный. Павлик позвал Сашку и Машу на птицеферму, которая находилась недалеко от села на пригорке.

— С Егором Васильевичем, заведующим, вас познакомлю, — сказал он. — Егор Васильевич на войне летчиком был.

— Дядя Егор! — крикнул еще издали Павлик, завидев мужчину в белом халате возле входа в птичник. Тот, услышав свое имя, остановился.

— Тебе чего, Павел?

— Здравствуйте, дядя Егор. Вы Шумбасова Семена знаете?

— Знаю… А то как же!

— Это его сын Сашка! — показал Павлик на своего товарища. — Они с отцом недавно из Поюнала переехали. А это их соседка — Офтиной Анны дочь, Маша.

Мужчина в белом халате помолчал, разглядывая Сашку и Машу, потом улыбнулся, и на его полном лице разгладились все морщинки.

— И далеко вы направляетесь? — спросил дядя Егор.

— Мы никуда не направляемся, — ответил Павлик за себя и за товарищей. — Мы, дядя Егор, к вам пришли. Мы в поле огурцы собирали, а теперь вот… сюда решили.

Павлик снял с плеча корзину, поставил на землю.

— Вот что, ребята, — обрадованно сказал заведующий фермой, — а вы будто знали, явились ко мне вовремя. Пора кур кормить. Помогайте!

Егор Васильевич повел друзей к деревянному сараю, открыл дверь. Ребята набрали в корзины комбикорму, понесли его к кормушкам. Куры тут же набросились со всех сторон, стали шумно клевать. Один длинноногий петух с высоким красным гребешком упорно теснил петуха поменьше, и когда тот не отступился, бросился на него так, что только перья полетели.

— А ну, поймайте-ка этого драчуна, — сказал заведующий фермой.

Но петух оказался хитрым, никак не давался в руки ребятам. Наконец, улучив момент, они загнали его в угол и обхватили с двух сторон.

— Это что за война с курами? — раздался грозно-веселый бас председателя колхоза Ивана Семеновича. Ребята и не заметили, как к птицеферме подъехала «Волга», и из нее вышли двое — Иван Семенович и с ним какой-то худощавый мужчина в очках, с портфелем в руке.

Заведующий фермой смутился:

— Да вот петух-драчун тут у нас завелся, — сбивчиво объяснил он, принимая из рук ребят вояку. — Решили на время кормления изолировать его.

— Ну-ну, только потом накормить не забудьте своего драчуна, — засмеялся Иван Семенович. И тут же, посерьезнев, представил заведующему мужчину в очках. — Познакомься, Егор Васильич! Это — Виктор Петрович Ченакаев, кандидат сельскохозяйственных наук… С тобой будет работать. Науку, так сказать, в практику внедрять. Дело большое, ответственное, так что уж ты того… помоги.

Мужчина в очках поздоровался со всеми. Мальчикам только кивнул, а Маше, как взрослой, подал руку и назвал ее по имени. Потом он повернулся к председателю и заведующему фермой, завязался разговор о делах.

Ребята почувствовали себя лишними, взяли корзины и зашагали домой.

По дороге мальчишки расспрашивали Машу о кандидате наук Ченакаеве; он ей как-никак свой человек, дядя, за руку с ней поздоровался. Но что она могла рассказать? Давно сама его не видела. Тогда Павлик стал рассказывать о Егоре Васильевиче. Оказывается, дядя Егор во время войны летал на боевом самолете. За храбрость награжден тремя орденами и четырьмя медалями. Но у Сашки никак не укладывалось в голове: если дядя Егор летал на боевом самолете и бросал бомбы на фашистов, то почему теперь он возится с курами?

Павлик тоже не мог объяснить, почему дядя Егор на куриной ферме работает. А вот почему на самолете теперь не летает — сказал: у Егора Васильевича ранение в обе руки. Фашисты сбили его самолет, и он, раненный, с трудом добрался до своих. С тех пор и не водит самолет.

Сашка задумался: летчик! Как это прекрасно! И вот мысленно он уже видит себя летчиком. Летит на боевом самолете. Внизу враги черной стеной идут. И Сашка разворачивает свой самолет прямо на врагов и косит их из пулемета.

КАНДИДАТ НАУК

Через несколько дней Маша сообщила Сашке, что ее дядя — ученый Ченакаев оставил городскую квартиру и будет теперь жить в колхозе, пока не наладит здесь куриное хозяйство по-научному. Это хорошо, что в колхозе теперь свой ученый. Одно огорчало Сашку — ученый этот куриный. Обидно.

Раньше Сашка думал так. Если человек ученый, то его дело смотреть через громадный телескоп на звезды или искать в земле останки древних динозавров и ихтиозавров. А об ученых, которые курами занимаются, он ничего не знал. Послали бы на эту должность Сашкиного отца, он бы, пожалуй, лучше справился. Он ведь любит за курами ухаживать.

Немного успокаивало Сашку лишь то, что Ченакаев, по словам Маши, хочет вывести таких кур, которые будут давать в год до трехсот яиц.

Сашка хоть и любит есть яйца, но если вдруг станет ученым, то с курами возиться не будет. Пятнадцать цыплят он вывел уже. С него хватит! Если доведется сделаться ученым, то хорошо бы полететь с экспедицией в Антарктиду или на исследование нового камчатского вулкана. Задумался об этом Сашка и тут же представил себя летящим на вертолете с бородатыми академиками. Вот смотрит он в окно, а внизу извергается вулкан, выбрасывая горячие камни и раскаленный пепел. Страшновато, конечно, лететь над вулканом, когда он «работает». Трахнет по винту вертолета камнем, вверх тормашками полетишь. Но Сашка не трус, он не будет показывать перед академиками, что ему страшно. Он нацелит свой бинокль прямо в огненную пасть вулкана.

Вот каким героем можно почувствовать себя, если по-настоящему помечтать! А с курами, конечно, не помечтаешь. С курами какое геройство!

Когда Сашка рассказал об ученом Ченакаеве отцу, тот очень удивился, а потом спросил:

— А сколько времени будет жить Ченакаев в Ковляе?

— Пока каждая курица не снесет в год триста шестьдесят пять яиц, — не моргнув глазом, ответил Сашка.

— Ты не смейся, а толком говори, — рассердился Семен на сына.

— Я, папа, не смеюсь. Ченакаев — ученый. У него куры могут сколько хочешь яиц снести. Он с дядей Егором теперь работает. Какой-то рацион придумали вместе. И столько в этих новых кормах витаминов, что куры каждый день растут и каждый день несутся. Не веришь, папа? Сходи посмотри. И лампы повесили над курами. Ночью тоже светло должно быть в птичнике…

— Хе-хе-хе, — рассмеялся Семен. — Если и ночыо держать кур при свете, ослепнуть могут. Тогда не только триста, даже десять яиц не даст курица. Хе-хе-хе, тоже ученый нашелся! Моя бабушка, бывало, семьдесят яиц от каждой несушки брала в год, а ученой себя не считала. Ченакаев же, вишь ты, — ученый! Хе-хе-хе! Драчун он, а не ученый. Вместе со мной в одном классе учился. Сколько раз драться ко мне лез! Я б такому не дал ученого звания.

— Папа, а почему Ченакаев с тобой дрался?

— Почему! Почему!.. Я всегда смеялся над ним. Он с малых лет в очках ходил. Очкариком я его дразнил. А он с кулаками на меня.

Семен задумался, потом неожиданно спросил:

— А где жить устроился Ченакаев?

— На Старой улице у одной старушки. А потом ему квартиру дадут рядом с нами.

— Где рядом с нами?

— Да вон в том доме, который строится…

Сашка посмотрел в окно на строящийся дом. Стены ого поднялись уже в рост человека, вокруг были навалены кирпич и доски.

Семен тоже посмотрел в окно. По смотрел он не на дом, а куда-то в небо, на звезду, что ярко горела у горизонта. Сашка хорошо знает: если долго смотреть на звезду, то в голову всякие смелые мысли приходят. Сверкает звезда и будто подмаргивает, и совсем близкой кажется. А попробуй доберись до нее! Не один год на космическом корабле нужно лететь. Наверное, и отец об этом думает. И представилось Сашке, что его отец сел в космический корабль и полетел к звездам. А может быть, не сел бы отец в космический корабль? Страшновато в такую даль летать. Кто знает, какие существа могут обитать на звездах и далеких планетах? А если там страшные звери встретятся, тогда что? Неужели отец испугался бы каких-то зверей? Он же храбрый! В детстве, как он сам рассказывал, даже лягушек не боялся, брал их руками. А теперь и вовсе не маленький. Чего бояться!

В ШКОЛЕ

В школе начинались занятия, и Сашке некогда стало возиться с Йондолом. А чтобы собака зря не шаталась, сделал ей на берегу Парцы-реки домик. Уходя в школу, Сашка сказал Йондолу:

— Оставайся здесь. А мне учиться надо. Новый предмет в шестом классе будем изучать — алгеброй называется. Не знаешь, что такое алгебра? «А» плюс «В» равняется «С». Понял? Это тебе не арифметика: дважды два четыре. Тут соображать надо. Оставайся, Йондол. А если вдруг заметишь большущего сома, беги за мной в школу. Буду на уроке, полай в окно — я сразу пойму, в чем дело. Ты только громко полай. Учитель, наверное, отпустит ловить сома. А может, и сам побежит с нами.

Йондол остался на берегу Парцы сторожить сома, а Сашка размахивая портфелем, отправился на занятия.

Перед школой было уже полно ребят. Особо выделялись первоклашки. Принаряженные, тихие, все им в диковинку. Те, кто постарше, весело переговаривались, рассказывали друг другу о лете, обо всем интересном, что с ними случилось. Кто-то кого-то уже толкал, где-то начинали бороться.

Но вот ребята притихли. Директор школы Юрий Андреевич, горбоносый высокий мужчина, прошел перед строем мальчишек и девчонок. Он поздравил сперва первоклашек, затем и всех школьников с началом учебного года.

— Лето кончилось, все хорошо отдохнули, а теперь пора за учебу, — сказал он.

А потом говорил председатель колхоза Иван Семенович. Он рассказал, сколько Ковляйская школа дала стране знатных людей, сколько из них награждено орденами и медалями. По его словам выходило: если б не выпускники Ковляйской школы, то в Советском Союзе не добывалось бы теперь столько стали и угля, не собиралось бы столько пшеницы, ржи и другого зерна. Если бы не ковляйские ребята, не была бы так сильна Советская Армия и Военно-Морской Флот…

Вот о чем говорили в первый день занятий директор Юрий Андреевич и председатель Иван Семенович.

А еще они говорили, что на колхозных полях не убраны картофель и свекла, в колхозном саду не сняты с деревьев яблоки и что в этих делах они ждут помощи от ребят.

Эти слова часто вспоминались потом на уроках, особенно тогда, когда какая-нибудь задача трудно давалась, а солнце смотрело в окно еще весело, по-летнему. В подобные минуты даже такая тяжелая работа, как уборка картофеля, казалась желанной. А сбор яблок! Скажи только слово, и любой класс побежит в колхозный сад. Но в школе расписание имеется. И все там распределено — когда уроки, когда работа.

Как-то собрали школьников в большом зале. Объявили: будет встреча с интересным человеком. Такие встречи и раньше случались. Приглашали в гости комбайнера, доярку. Теперь же заранее не объявили, кто будет этот интересный человек, и все с нетерпением ждали гостя. «А вдруг войдет космонавт Леонов и начнет рассказывать о космических кораблях, о космосе! — мечтал Сашка. — И вообще о том, как стать космонавтом. Вот было бы здорово!»

Неожиданно рядом с Сашкой села Маша Офтина. На ней было красное платье, настолько красное, что Сашка даже зажмурился, будто посмотрел на пылающий костер. У Маши не только платье пылало, но и глаза горели огнем. А может быть, и вправду космонавт придет на встречу? Для чего же так принарядилась Маша?

Вдруг в зал быстрыми шагами вошли директор Юрий Андреевич и человек невысокого роста, в сером костюме, в очках. Сашка тут же узнал его. Это был Ченакаев.

Юрий Андреевич окинул взглядом зал и, стараясь быть серьезным, согнал улыбку с губ и представил интересного человека:

— На встречу с вами, дорогие ребята, пришел кандидат сельскохозяйственных наук Виктор Петрович Ченакаев. Он расскажет вам о многом, многом интересном, чего вы пока не знаете.

— А что такое кандидат сельскохозяйственных наук? — послышался мальчишеский голос.

Директор не очень любил, когда задают вопросы в начале беседы. Поэтому он немного нахмурился, но все же объяснил, что кандидатом сельскохозяйственных наук называется человек, который занимается научной работой в сельском хозяйстве.

Вопросов больше не было. Ченакаев, выждав, когда стало тихо, встал со своего места и спросил:

— Кто не любит куриные яйца — поднимите руку!

Руку никто не поднял.

— Я вижу: вы все любите куриные яйца, — заулыбался Ченакаев и, сняв очки, повертел их в руках. — А вот вам еще один вопрос: знаете ли, чем нужно кормить кур, чтобы они больше давали яиц?

— Знаем!!! — послышались голоса.

— Вареной картошкой кормить можно.

— Пшеницей.

— Просо тоже любят куры.

— А еще что? — спросил ученый. — Ну-ка расскажите, кто сам выращивал кур.

Маша толкнула Сашку в бок.

— Расскажи. У вас столько кур!

— Я не выращивал, я бегал за курами, — тихо огрызнулся Сашка и косо посмотрел на соседку.

Маша всегда сует свой нос куда не следует. Сашка и без подсказки знает, что делать. Вот встанет и расскажет все по порядку.

Сашка поднял руку и, когда ему дали слово, первым делом перечислил, какой породы бывают куры. Леггорны, голландские, русские белые куры. Ученый похвалил его за это, но вопросов у него в запасе была уйма. Стал спрашивать, как Сашка кормил кур, сколько раз в сутки, какими кормами. Когда Сашка ответил на все эти вопросы. Ченакаев спросил:

— А молотый ракушечник давал?

— Нет.

— А мел?

— А разве мел едят куры? — удивился Сашка.

— Как же! Конечно! Кое-какой опыт в выращивании кур у тебя имеется, но далеко не все ты, выходит, о них знаешь.

Сашка сел и почувствовал, как горят уши. Искоса посмотрел на Машу, она улыбалась. Конечно, рада, что ее дядя Ченакаев своими вопросами загнал Сашку в тупик. Да еще как! Перед всей школой. «Вот до чего может довести девчонка, — думал Сашка, — если ее слушаться. Не нужно было вставать. Пусть бы кто-нибудь другой рассказывал. Сама Маша встала бы, у них ведь тоже куры есть».

Между тем встреча с интересным человеком продолжалась. Ченакаев такое рассказывал о курином племени, что все просто диву давались. По его словам, выходило, что курам нужно давать корма, в которых имеется кальций, натрий, фосфор, железо. И даже йод.

А сколько кур можно содержать вместе? В каждом стаде их должно быть не больше ста, сказал Ченакаев, иначе куры передерутся и даже могут друг другу глаза поклевать. Почему? Да потому, что курица вокруг себя не больше ста особей запоминает.

Скажет ведь — особей! Сашка, конечно, курицу не назвал бы так. А по-ученому, наверное, можно. Одно лишь не понимал Сашка, почему ученый по стадам кур разделяет. Они ведь не коровы и не овцы. Хотелось спросить об этом Ченакаева, да побоялся, как бы снова не оконфузиться перед товарищами.

А Ченакаев рассказывал дальше — о том, что надо содержать кур в клетках. В клетке курица хорошо прибавляет в весе и каждый день яичко несет. В конце своей беседы Ченакаев пригласил пионеров и школьников почаще приходить на птицеферму. Всем им он обещал найти интересное дело.

КУЛЬТПОХОД В КИНО

После переезда в Ковляй Сашка заметил, что отец стал каким-то другим. Если в Поюнале он мог выйти на улицу босиком и в майке, то здесь, в Ковляе, собираясь из дому, он всякий раз тщательно одевался.

И в квартире Семен навел порядок. Поставил две кровати: для себя и для Сашки. Перекрасил пол на кухне. Купил в магазине белую материю и попросил у Анюты Офтиной разрешения сшить на ее машинке занавески. Анюта Офтина не допустила его к машинке, сказала, что шить он не умеет. Отец обиделся, чуть снова не поругался с ней. А когда Семен ушел из дому, Анюта взяла у Сашки купленную материю, сама сшила шторы и повесила их на шумбасовские окна.

Явившись домой, Семен долго смотрел на них как баран на новые ворота.

— Это кто же сделал? — спросил сына.

— Одна марсианка, — ответил Сашка.

Отец больше ни о чем не стал выведывать, долго ходил взад-вперед по комнате задумчивый, а потом вытащил из чемодана портрет в деревянной рамке, повесил его на стену. С портрета глядела молодая большеглазая женщина с двумя косами.

Это была Сашкина мать.

Сашка смотрел на мать и вспоминал ее живую. Какая она была всегда веселая, нужная и близкая! Будто и не умерла она, а куда-то ушла ненадолго. Вот и в новой квартире будто она все прибрала и устроила. Сашке казалось: это мама накрыла его постель одеялом и положила к изголовью белую подушку.

Однажды отец сказал Сашке:

— Собирайся! В кино пойдем!

Удивительное дело! Никогда прежде они не ходили в кино вместе. Никогда не видел Сашка своего отца таким — в новом костюме, в галстуке.

Семен подошел к зеркалу, причесался. Затем открыл стол и, вынув шоколадку, подал сыну.

Это еще больше удивило Сашку. Что такое произошло с отцом? Он редко покупал даже простые конфеты, а теперь на тебе, пожалуйста, — шоколадку.

И тут вдруг увидел на столе подозрительную посудину. Беспокойство охватило его. Неужели отец снова за старое взялся? У Сашки возникло желание схватить посудину и выбросить. Пусть знает, как приносить домой горькую воду! Из-за нее ведь все беды происходили.

Но не успел Сашка исполнить свое желание, как Семен отвинтил пробку флакона и, налив на ладонь какой-то жидкости, стал протирать ею лицо и голову. По комнате разнесся резкий приятный запах.

«Одеколон!» — догадался Сашка и облегченно вздохнул.

Пока Семен одеколонился, сын рассказал ему о встрече с интересным человеком Ченакаевым, о том, как тот хочет посадить колхозных кур в клетки и какую пользу от этого пророчит.

Сашкино сообщение не понравилось Семену.

— Да разве можно сажать курицу в клетку?! — сердито посмотрел Семен на сына, будто он принял такое решение, а не Ченакаев. — Пользы от этого никакой. Курица свободу любит. Ей где бы побегать, травки пощипать, зернышек найти. А клетка — гиблое дело.

— Не гиблое, папа. Автокормушки там будут. Зерно и всякий корм автоматически подойдут к клетке…

— Хе-хе-хе, автоматически, — пытался рассмеяться Семен. — Жаль, моя бабушка давно умерла. Она бы научила этого ученого, как куриное хозяйство вести. Моя бабушка, бывало, каждый раз в мешок сажала своих кур и выпускала их где-нибудь в поле или на дорогу. А те и рады. Где колосок найдут, где зернышко. Была бы жива моя бабушка, шоферы сто раз спасибо сказали бы ей. И не пропечатали бы теперь их в стенгазете за рассыпанные зерна… А твой Ченакаев в клетки хочет загнать кур. Разве так можно!

— В клетке жирнее будет курица, — не сдавался Сашка. — И яйцо больше снесет. Как гусиное… Не веришь?

— Посадить бы твоего Ченакаева самого в клетку! А гусиное яйцо снести может только гусыня. Пусть зря не болтает твой ученый. Так и скажи ему.

— Сам, папа, скажи.

— И скажу. Думаешь, побоюсь? — Семен снова подошел к зеркалу и вдруг заторопился. — Пойдем! А то опоздаем.

В Доме культуры уже полным-полно было народа. Протиснулись в средний ряд. Сели.

И тут неожиданно перед ними появился мужчина невысокого роста, хорошо одетый, в очках.

«Виктор Петрович!» — чуть не крикнул Сашка. Ну как не узнать ученого!

— Гражданин, — обратился Ченакаев к Сашкиному отцу, — вы на чужое место сели… — И, показав свой билет, строго посмотрел через очки. — Глядите, вот место десятое… А у вас какое?

— А вам для чего знать какое? — раздраженно ответил Семен и уселся поудобнее. — Идите на задние ряды, там мест полно.

Сашке стало стыдно за отца. Занял чужое, да еще и уступать не хочет.

Ченакаев не уходил. Он ничего больше не говорил, только снял зачем-то очки. Семен, глянув на него, встал неожиданно и сам перешел на другое место. Оказалось, его место тут же, рядом с Сашкой, только с другой стороны.

В зале потух свет, и на экране появились первые кадры. Показывали фильм с участием артиста Евгения Леонова. Он играл роль заведующего детским садом, на которого очень похож был один преступник, главарь бандитской шайки. Чтобы войти в доверие к дружкам главаря и разоблачить всю шайку, заведующему детским садом пришлось вместе с ними залезть в цистерну, наполненную цементным раствором. Когда вылезал из нее, по его лицу текли струи жидкого раствора.

Сашка громко рассмеялся. Отец же сидел нахмурившись, смотрел не то на экран, не то на лысину сидящего впереди старика.

После окончания кино Шумбасов-старший молча вышел из Дома культуры и направился домой. Сашка шагал рядом и все спрашивал, понравился ли фильм. Семен не отвечал. И чего он сердится? Да после такого фильма рот никак не закрывается от смеха. А он…

И Сашка снова рассмеялся.

— Ты чего ржешь? — Отец дернул его за рукав.

— Очень интересный фильм! Давай еще раз посмотрим!

— Хватит с тебя и одного раза.

Дома Сашкин отец посмотрел на себя в зеркало и состроил недовольную гримасу. Потом в чем был повалился на кровать. Уже лежа, сорвал с шеи галстук и бросил на стол. Но галстук — не самолет, не долетев до стола, упал на пол. Сашка поднял его и повесил на длинный гвоздь, вбитый в стену. Отец продолжал лежать на спине и смотреть в потолок.

— Папа, — сказал Сашка укоризненно, — в костюме валяться на кровати нехорошо. Увидел бы тебя председатель Иван Семенович, знаешь, что сказал бы? «Семен Григорьевич, — сказал бы председатель, — ты тянешь нас назад от культурной жизни».

Шумбасова-старшего будто кольнули. Он перестал смотреть в потолок, повернулся к сыну.

— Ну и ну! Все-то тебе известно… Даже то, что сказал бы Иван Семенович. А может, ты также знаешь, что сказал бы Ченакаев? Семен медленно поднялся с постели, стал раздеваться. Так вот, скажи своему Ченакаеву: он мне не указчик и пусть не сует нос куда не следует. Тоже мне нашелся! «Гражданин, на чужое место сели…» Как будто не узнал меня. Учились-то вместе, в одном классе. Вспомнить можно было, раз голова ученая…

— Папа, Ченакаев и вправду не узнал тебя. Ты же в новом костюме был.

— Ну что же, что в костюме?! Я сам-то не новый, все тот же.

«И чего он так рассердился на Ченакаева? — думал Сашка. — Что тот плохого ему сделал? Попросил освободить свое законное место, только и всего!»

Сашка пожимает плечами, а отец все молчит, о чем-то думает. Вот он сел за стол, серьезно посмотрел на сына и спросил:

— А сколько лет Ченакаев учился, чтобы ученым стать?

— Семнадцать лет, папа.

— А ты откуда знаешь?

— Маша рассказывала.

— А ей откуда известно?

— Ченакаев к Офтиным заходит. Он ведь их родственник.

Семен снова задумался.

СОЧИНЕНИЕ

Вот и зима пожаловала.

Вышел однажды Сашка на улицу, а снежинки как белые мухи летают. Кружатся, вертятся, только что не жужжат. Мальчишки снежную бабу лепят. Огромные комья снега катят перед собой, пыхтят, как паровозы. Подошел Сашка к мальчишкам, помог поставить один ком на другой. Для головы выбрали ком поменьше. Глаза, нос приделали — из веточек. В руку воткнули метлу — все, готово!

На другой стороне улицы пацаны тоже что-то затевают из снега. Наверное, снежную крепость.

Ковляй — не Поюнал. Здесь ребят много. Есть с кем поиграть, не соскучишься. Хотелось Сашке и крепость построить, да вспомнил: сегодня сочинение надо писать. Пошел искать Павлика. Может, он уже написал свое сочинение?

А снежинки падают и падают на Сашкину заячью шапку. И чувствует Сашка, как тяжелеет на голове шапка. Напротив из окна мальчишка смотрит. Нос к стеклу приплюснул. Улыбается. Наверное, Сашка снежной бабой ему кажется. Помотал Сашка головой — гора снега с шапки свалилась.

А мальчик все улыбается и даже язык показал. Вот бы его вытащить на улицу да в снегу повалять! Но некогда сегодня Сашке такими пустяками заниматься. Надо сочинение писать.

Учительница Зинаида Васильевна как только войдет в класс, сразу спросит — все ли написали. Ростом невеличка, а все знает, все видит: кто работает, кто ворон считает, кто девчонку за косу тянет, кто жует. И еще одна примечательность у Зинаиды Васильевны. По глазам может догадаться — кто подготовился к уроку, кто нет. Если не готов, как ни прячься, все равно спросит.

А теперь вот задание дала Зинаида Васильевна: написать дома сочинение о герое. Да усидишь ли сегодня в комнате, когда на улице такая снежная карусель! Когда от радости даже воробьи на проводах танцуют!

А о чем писать? О воробьях ведь не напишешь.

Павлик оказался дома. Он как раз во дворе испытывал свои лыжи. Но снег был еще липкий. Лыжи не очень скользили.

— Ты сочинение написал? — спросил Сашка.

— Нет еще. Вечером напишу.

— О ком будешь писать?

— О дедушке. Как на войне с фашистами сражался.

— А ты откуда знаешь, как сражался?

— Он рассказывал, — снимая лыжи, ответил Павлик. — Разведчиком был мой дедушка. Сколько раз за «языком» ходил! Не знаешь, что такое «язык»? Вспомни кино про войну. Схватят гитлеровца — и тряпку в рот. Чтобы не кричал. А когда в штаб доставят, тряпку вытащат. Потом допрос: «Сколько пушек и самолетов имеете? Где находятся?» А ты о чем пишешь?

— Еще не знаю.

— Об отце давай.

— А что об отце? — удивился Сашка и чуть сдвинул на затылок свою заячью шапку. — На войне он не был. Мал был, совсем ребенок. А после в колхозе работал. Пахал, сеял, косил…

— Напиши, как в колхозе работал.

Долго Сашка обдумывал свое сочинение. Но как ни думал, ничего не выходило. Павлику, конечно, легко. Дедушка разведчик. Чего лучше! А что об отце писать? Как в школе Ченакаева очкариком обзывал и как Ченакаев за это лупил его?

Некоторым пацанам вообще везет. Один пятиклассник буденовку в школу принес. Дома в сундуке нашел. Оказалось, что прадедушка его в гражданскую против беляков воевал. Пацан тот до сих пор героем ходит, будто и он сражался с беляками, а не только прадедушка.

Вот бы что-нибудь такое найти.

И Сашка начал обшаривать глазами квартиру. Взгляд его остановился на старом отцовском чемодане, стоящем под койкой. Вытащил чемодан, открыл. Чего только не было там! И проволока, и гвозди, и какие-то железки. Но ни буденовки, ни даже старой солдатской пуговицы обнаружить не удалось.

Вспомнил тогда Сашка о деревянной коробке, в которой отец хранил всякие квитанции и давнишние письма. Извлек ее из шкафа, и когда вываливал содержимое на стол, вдруг что-то звякнуло. Посмотрел, а это медаль! Прочитал с удивлением: «За трудовую доблесть». И еще нашел Сашка вдвое сложенный листок, в котором было написано, что этой медалью награжден Шумбасов Семен Григорьевич. То есть его отец.

Не успел Сашка убрать все обратно, как пришел отец. Увидев развал на столе, спросил сердито:

— Ты чего там ищешь?

Сашка одной рукой приложил на свою грудь отцовскую медаль, а другой отдал отцу честь.

Лицо Семена вдруг оживилось, в глазах блеснули огоньки, брови взметнулись, как крылья птицы. Взяв из рук сына медаль, он долго смотрел на нее, о чем-то думая.

— Папа, тебя когда наградили? — спросил Сашка. — За то что пахал, сеял, косил?

— Ты вот спрашиваешь, за что наградили… — Семен сел на стул и посмотрел в глаза сыну. — За заслуги! Ты думал: твой отец так-сяк? А выходит — эвон как. Лет тринадцать назад это было. Зимой. Приглашают меня в клуб ковляйский. Деревянный еще был, старый. Это теперь Дом культуры отгрохали. Прихожу, а там, в клубе, — народу-у… Вышел председатель райисполкома, стал речь говорить. До сих пор помню его речь. Вы, говорит, товарищи колхозники, подняли колхоз на ноги, получили высокий урожай, и за это вам спасибо. Сам председатель райисполкома и медали вручал. Мне тоже вручил и руку пожал…

Такое Сашка слышал от отца впервые. Выходит, отец у него действительно не так-сяк. И можно о нем сочинение писать. Взял да так и бухнул: мол, о тебе писать буду.

Удивился Семен:

— Обо мне — сочинение?!

— Да, папа, о тебе. Напишу, как ты пахал, сеял, косил… За что медалью наградили.

— Да ты что?! — замахал руками отец. — Пропишешь всю мою жизнь и отдашь это учительнице? С кем ты это удумал?

Сашка пытался втолковать, что ничего в этом страшного нет, что у отца действительно имеются заслуги, и почему бы о нем не написать, но отец и слушать не хотел. Заслуги, говорит, заслугами, а героем себя не считаю, до героя мне еще далеко.

Вышел Сашка из дома удрученный. Пошел по улице куда глаза глядят, и неожиданно ноги вывели на дорогу к птицеферме. Вокруг — сугробы, все белым-бело. Дорога переметена. И он шагает чуть не по колено в снегу, еле ноги выволакивает. А дышится глубоко, воздух чистый и свежий, ну прямо арбузом пахнет. Голова стала ясная, просветленная.

И сам не заметил, как оказался у Дома работников птицефермы. Обмел на крыльце ноги веником, открыл дверь и попал в длинный коридор. Кругом двери, а на них надписи: «Зав. фермой», «Зоотехник», «Птичницы», «Красный уголок». Приоткрыл потихоньку последнюю дверь. Трое женщин в белых халатах смотрят телевизор.

Сашка незаметно проскользнул, сел на заднюю скамейку. По телевизору цирк показывали. По натянутому канату с шестом в руках артистка ходит, трюки разные выделывает. Вот, закончив свой номер, она ловко спускается вниз, а на канат пытается взобраться клоун Олег Попов. Но ничего у него не получается, все время падает.

— Куда тебе, если не умеешь! — сказала сидящая перед Сашкой женщина в цветастой косынке.

Подруги рассмеялись. Наверное, и в самом деле Олег Попов не умеет по канату ходить. Вон как колени дрожат!

Но вдруг клоун выпрямился и пошел по канату уверенно и смело. Вот тебе и не умеет!

Передача из цирка кончилась, и женщина-диктор объявила, что через несколько минут будут передавать хоккей. Сегодня встречаются… Она не успела сказать, какие команды встречаются, как женщины встали со своих мест и та, которая была в цветастой косынке, выключила телевизор. Увидев Сашку, спросила:

— Тебе чего, сынок? Хочешь хоккей посмотреть? Так я сейчас включу.

Сашка помотал головой — нет. Он и сам не знал, чего он хочет.

Женщины вышли из красного уголка. Мимо кабинета с табличкой «Зоотехник» шли на цыпочках. Та, которая в цветастой косынке, после, строго посмотрев на Сашку, сказала:

— Там Виктор Петрович. Он работает! Через микроскоп наблюдает, как микробы бегают. Не мешай ему. Не шуми! — и погрозила пальцем.

Женщины ушли, а Сашка вернулся и прильнул к двери Ченакаева. Как ни вслушивался, замерев, в то, что происходило внутри, никакой микробьей беготни не услышал.

Неожиданно дверь открылась, чуть не стукнув Сашку по лбу. Ченакаев, в белом халате, важный, строго посмотрел сквозь очки на мальчишку, но, узнав Сашку, пригласил к себе.

В кабинете чисто, хоть и тесновато. В шкафах вдоль стен разложены какие-то инструменты, стоят бутылки с порошками и разными жидкостями. В углу нагромождены картонные ящики и ивовые корзины. На столе стоит микроскоп. Точно такой, какой Сашка видел в школе, в кабинете биологии. Только этот побольше.

— Хочешь посмотреть? — спросил Ченакаев, подходя к микроскопу.

Сашка, закрыв один глаз, заглянул в торчащую кверху трубку. Ченакаев тем временем что-то подкрутил, подладил в микроскопе, и стало видно все как на ладони.

На белом фоне лежали какие-то неподвижные ниточки…

— Это бактерии, — пояснил Ченакаев.

— А почему они не бегают? — спросил Сашка.

Ученый засмеялся.

— Видишь ли, бактерии не бегают, а двигаются, притом очень медленно. Ну, как тебе объяснить? Вот если рака запрячь в сани и погнать, то как он побежит? Вот так и бактерии…

Сашка неотрывно смотрел в микроскоп, а Ченакаев такое рассказывал, что просто заслушаешься. Имеются, оказывается, не только вредные бактерии, но и полезные. Полезные воздух очищают, помогают растениям и другим живым организмам расти.

В кабинет неожиданно вошел Егор Васильич. Поздоровавшись с Сашкой и нисколько не удивившись его присутствию здесь, он обратился к Ченакаеву:

— Виктор Петрович, давайте возьмем тот рецепт, в котором больше сырой клетчатки и метонина. Как смотрите на это?

— Надо подумать, Егор Васильич…

Сашка не знал, что такое сырая клетчатка и метонин, но смекнул: если о них говорят заведующий фермой и ученый, то, наверное, это такие штуковины, без которых курам ни туда и ни сюда. Да еще про какой-то рецепт толкуют. Здесь же не больница!

Ченакаев, посмотрев на часы, стал собираться.

— Пора кормить, Егор Васильич.

Сашке дали белый халат, и он вместе с Ченакаевым и Егором Васильевичем отправился кормить кур. На улице стало уже темнеть, а в птичнике, куда они вошли, было светло и уютно. С потолка свисали люминесцентные лампы. А под ними, куда ни глянь, — клетки, клетки, клетки, сплошные ряды клеток. Куры, тараща глаза, расхаживали в своих домиках, а самые любопытные высовывали головы через железные прутья.

У входа на стене щит, а на нем разные кнопки и рычаги. Ченакаев подошел к щиту, нажал на одну из кнопок, и тут же послушно зашуршал транспортер. Автокормушки двинулись к куриным клеткам.

Женщины в белых халатах — те самые, что недавно вместе с Сашкой смотрели телевизор, — собирали яйца в корзины. Яйца крупные, налитые, белоснежные. Увидев Сашку, женщины заулыбались, закивали ему, как старому знакомому.

С птицефермы Сашка не шел, а будто летел. Он теперь знал, о чем и о ком писать сочинение. И как до сих пор это не пришло ему в голову?

Дома Сашка развернул тетрадь и вывел:

Сочинение об ученом Ченакаеве.

Наутро, перед школой, Сашка показал свое сочинение отцу. Прочитав его, Семен долго о чем-то раздумывал, потом, посмотрев на сына, спросил:

— А не врешь, что каждый день куры несутся?

Сашка сделал обиженное лицо.

— Зачем врать! Сходи на ферму — сам увидишь!

Сашкин отец не поленился, в тот же день в обеденный перерыв сходил на ферму. Все дотошно высмотрел там, а потом зашел к Ченакаеву. Оказалось, Ченакаев помнит его, а все давние обиды давно забыты.

Долго и оживленно вспоминали школьные годы, расспрашивали друг друга, как живется теперь. Ченакаев рассказал о себе, где учился, где работал. А потом вдруг предложил Сашкиному отцу пойти работать на куриную ферму. Выходило, что Семен здесь будет очень нужным человеком: прежде всего корма готовить, а где и поплотничать, если потребуется.

И Семен согласился работать на птицеферме.

В ГОСТЯХ

Трудно привыкал Семен к жизни в Ковляе. Домой — по лестнице на второй этаж — непривычно. Двора своего нет, сарай где-то в стороне — тоже непривычно. Да и сам сарай казался поначалу неудобным. Словом, все не по нему, все не под руками. Но делать нечего — надо прилаживаться. И вот Семен выписал в колхозе доски и перегородил свой сарай на две половины: одну отвел для кур, а во второй устроил мастерскую, поставил верстак. Теперь есть где смастерить табуретку ли, скамейку или что другое. Анюта Офтина попросила Семена и ее сарай перегородить, чтоб в одной половине держать корову, а в другой кур.

Шумбасов молча принялся за работу, сделал все на совесть. Офтина вынула деньги, чтобы расплатиться, но Семен возмутился и наотрез отказался их взять. За кого, говорит, вы меня принимаете, Анна Даниловна? Так и сказал — Анна Даниловна. По имени и отчеству назвал, чего раньше никогда с ним не бывало.

Вот так перемена в человеке! И вообще, заметили Офтины, приветливее стал Семен, лицом вроде посветлел, не такой угрюмый, как раньше.

И однажды, встретив Семена, Анна Даниловна пригласила его с сыном на день рождения своей дочери Маши.

Семен купил себе новую рубашку, сходил в парикмахерскую. Узнав, что соседи пригласили на день рождения и своего ученого родственника Ченакаева, вечерами стал читать какие-то книги.

В назначенный день Сашкин отец пришел с работы пораньше. На столе лежал сверток, перетянутый лентой. Семен хотел полюбопытствовать, что за подарок Сашка припас имениннице. Но сын не разрешил! Сюрприз.

К соседям так и вошли: впереди Сашка со своим сюрпризом, за ним отец. Увидев гостей, мать и дочь сразу заволновались, забегали. Семен поздравил Машу с днем рождения, а Сашка протянул ей свой сверток. Маша развернула его, и в ее руках оказался симпатичный плюшевый зайчонок с длинными ушами.

Гостей усадили на диван.

Смотрел Сашка по сторонам и замечал: у Офтиных кое-что новое появилось — вот этот диван, на котором они сидят, большое зеркало. Даже издалека увидишь себя в нем, и не только лицо, а всего-всего — с ног до головы.

Вскоре появился Ченакаев. В пальто с каракулевым воротником. В пушистой шапке. Веселый такой.

Ченакаев подарил Маше фотоальбом «Москва — столица нашей Родины» и шоколадку, на которой написано: «Аленка».

Гостей усадили за праздничный стол. Поздравления и пожелания сыпались одно за другим. Если бы все они сбылись, то жить Маше не меньше ста лет и быть самой счастливой на всем белом свете.

Посидев немного со взрослыми, Маша и Сашка пересели на диван. Нужно же как следует рассмотреть фотоальбом, подаренный Ченакаевым! Да, действительно, альбом чудесный! На первой странице — древний Кремль, Мавзолей Ленина. На следующей — Исторический музей, Большой театр… Сколько всего заманчивого!

— А вот ВДНХ! — сказала Маша, раскрыв еще одну страницу.

На фотографии была изображена скульптура рабочего и колхозницы, а над их головами высоко подняты серп и молот. Это эмблема Выставки достижений народного хозяйства страны.

А дальше шли фотографии коров-рекордисток, разных чудесных машин и кораблей, самолетов и другой техники.

— Давай, Сашка, как весной закончатся занятия, в Москву поедем, — сказала Маша. — Из нашей школы каждый год экскурсии там бывают. Мы ведь теперь не маленькие. Мама меня отпустит. А твой отец разрешит тебе поехать в Москву?

— Куда захочу, разрешит! — похвалился Сашка. — Не только в Москву, хоть на Чукотку, хоть во Владивосток. А то и на БАМ…

— На БАМ?

— Ну да. Железную дорогу строить.

— А кто тебя возьмет туда?

— Зачем возьмет? Я сам поеду. Я тебе, Маша, с БАМа живого медвежонка привезу. Хочешь? Там медведи с маленькими медвежатами прямо к железной дороге выходят.

— Не хочу медвежонка, — почему-то грустно сказала Маша. — Ему тут плохо будет одному.

— Ну и не привезу, подумаешь, — обиделся Сашка.

Он отвернулся от Маши, прислушался, о чем говорили взрослые за столом. Собственно, говорил один его отец.

— Ты думаешь, что Шумбасов, с которым ты в детстве босиком бегал, ничего не смыслит? — наступал он на Ченакаева. — Ты думаешь, только ты ученые книжки читаешь, а другие нет? А знаешь ли ты, что такое, — отец замешкался, потом одним духом выпалил: —… этология? — И, не ожидая ответа, сам стал объяснять: — Ну, это когда поведение животных изучают. Вот хоть бы лошади! Умная. А ты видел, как лошадь смотрит на человека? Будто заговорить хочет или чем помочь. Вот и вышел из нее первый друг человека. И не только в упряжке даже. А и воевала, да еще как, вон особенно в гражданскую. Да что воевать, она и танцевать может. В цирке видел, поди…

Семен вытер платком вспотевший лоб и, тронув за рукав Ченакаева, продолжал:

— А вот корову кое-кто считает глупой. А зря. Хоть корова и не умеет танцевать, но она не глупая. На грязь никогда не ляжет. Любит, когда ее чистят. А если доишь, не кричи на нее — иначе не отдаст свое молоко…

«И чурбак к хвосту коровы не привязывай!» — хотел добавить Сашка, но промолчал. Если рассказать про этот случай, то Ченакаев и Анюта Офтина, наверное, здорово посмеялись бы над Сашкиным отцом. А кому хочется, чтобы смеялись над твоим отцом.

Ченакаев похвалил Семена за то, что он читает научные книги, и опять заговорил о своих курах. По его словам, курица когда-то летала, а потом постепенно стала домашней и перестала летать. И еще много всякого интересного рассказывал Ченакаев.

Сашка сбегал домой и принес шахматы. Поставил доску на стол перед отцом и Ченакаевым, расставил фигуры. Разговор сам собой прекратился. Шахматисты ринулись в бой, двигая вперед своих коней и слонов.

ПОРТРЕТЫ ГЕРОЕВ

Зима в этот раз долго не устанавливалась. Первый cнег быстро растаял. А потом снова повалил и снова растаял, и лишь когда земля в третий раз оделась белым покрывалом, стало холодно, Парца покрылась льдом.

Ребята только того и ждали. Заскользили по льду звонкие коньки. Зазвенели на морозе веселые ребячьи голоса.

Целыми днями пропадает на реке и Сашка. Любо ему носиться по ветру с распахнутыми, как паруса, полами куртки.

До ночи бы домой не уходил, если бы не уроки.

А сегодня, кроме уроков, еще задание дали: собрать портреты героев войны для школьного музея.

— Давай по домам пройдем, — предложил Павлик раскрасневшемуся от езды на коньках Сашке.

Сказано — сделано. Занесли домой коньки и направились к Старой улице, раздумывая, к кому бы первому зайти. Решили: к бабушке Матрене, которая жила в самом начале улицы.

Дверь в сенцах была открыта, и мальчишки, войдя беспрепятственно в горницу, оказались лицом к лицу с бабушкой Матреной. Она сидела за столом в черном мокшанском сапоне и в платке в горошек. Лицо старухи, испещренное глубокими морщинами, было задумчивым. Впалые глаза уставились на мальчишек странным сверлящим взглядом. Не двигаясь с места, Матрена спросила глухим голосом:

— Вам чего?

Мальчишки сбивчиво начали рассказывать, зачем пришли. Матрена слушала и не слушала их, глядя немигающими глазами и думая о чем-то своем. Наконец, старуха встала, сняла со стены портрет в большой деревянной рамке, что-то пробормотала, прижала портрет к своей груди и погладила костлявой рукой по голове Сашку, а потом Павлика. И так дико посмотрела при этом на них, что ребятами овладел страх. Они выскочили от Матрены и пустились наутек по улице.

— Вот это старуха! — сказал Павлик, переводя дух, когда дом бабушки Матрены остался далеко позади.

— Старуха как старуха, — возразил Сашка, — только немного странная.

— А чего ж ты задрожал, когда по голове погладила?

— Я не задрожал, — заоправдывался Сашка, пытаясь придать себе спокойный вид.

Мальчишки шли и невольно поглядывали назад, будто кто-то вдруг мог погнаться за ними. Наконец, Павлик заговорил:

— А мы видели однажды бабушку Матрену… Ехали с дедом на мотоцикле. Утро было. Проехали Большой овраг. На пригорок поднимаемся. И смотрим — а там у высокой березы Матрена стоит. В таком же черном сапоне, как сегодня, без платка. Волосы распущены. Мотоцикл наш зверем рычит. А Матрена даже не повернулась к нам. Смотрит и смотрит куда-то вдаль.

— А куда смотрит?

— Я не знал куда. Попросил дедушку подъехать к ней, может, чего нужно. А дедушка говорит — не надо старухе мешать, она здесь своего сына ждет.

— А разве сын ее жив? Где он?

— Портрет видел, который она держала? На портрете парень в пилотке со звездой, с погонами. Это и есть ее сын Федя. Когда мы с тобой попросили снимок героя войны, она сняла его со стены. Говорят, она всегда так: снимет, а отдать не отдаст.

— А где ее сын? — переспросил Сашка, решив, что если найти самого Федора, то можно попросить и другой портрет.

— Во время войны Матренин сын артиллеристом был, — сказал Павлик задумчиво. — Когда наши Киев брали, сильный бой начался. Пять вражеских танков подбил Федор. А потом его ранило, и он умер. Так в бумаге было написано, которую Матрена получила. Только она в ту бумагу не поверила. Это, говорит, неправда. Вот и ждет…

Как это можно до сих пор ждать, если столько лет прошло с войны, недоумевал Сашка. Фамилии всех, кто не вернулся, печатными буквами написаны на каменном памятнике, что у правления колхоза поставлен. Ни дождь, ни снег не смоет эти буквы. И сколько ни жди, никто из записанных не придет обратно.

Мальчишки зашли еще в несколько домов и, получив две фотокарточки фронтовиков, решили на сегодня прекратить поиски. Нужно и уроками заняться.

Расставшись с Павликом, Сашка пошел домой. Шагал он по улице, и все никак не выходил из головы Матренин сын. Тридцать восемь лет прошло с окончания войны. Сколько было бы сейчас Федору, если тогда ему было двадцать лет? Выходит, пятьдесят восемь. А если двадцать пять, то шестьдесят три. Вот какая арифметика! И тут Сашка, пожалуй, первый раз в жизни обнаружил, что человек со временем стареет. Но он никак не мог представить, как это происходит. Ему кажется, что при его, Сашкиной, жизни никто не состарился. Взять хотя бы отца. Сашка помнит себя совсем маленьким, и отец был тогда такой же, как сейчас. Лицо узкое-узкое. Глаза серые, острые. Волосы густые, без залысин, как у некоторых. Только одна нога теперь, как сказали доктора, на сантиметр стала короче другой. Потому чуть-чуть хромает. Ничего не попишешь: сам виноват.

Дома Сашка рассказал отцу, как они с Павликом заходили к бабушке Матрене. Семен выслушал сына, хмуря лоб. Наконец сказал:

— Матрена портрета сына вам не отдаст. И не просите. До конца дней своих будет хранить его, будет ждать… А если фотокарточки нужны в ваш музей, сходите к Егору Васильичу. Ты ведь знаешь, он в войну летчиком был. Много у него военных фотокарточек.

— А ты, папа, откуда знаешь, что много?

— Я-то откуда? Сколько раз заходил с пацанами к нему! Он каждый раз показывал нам разные снимки: «Вот мои друзья-летчики!», «А вот я около своего самолета». Завидовали мы ему. Наш односельчанин — и был летчиком! Против фашистов воевал! А знаешь, что еще рассказывали про Егора Васильича? Во время войны, говорят, будто он около Ковляя приземлился. Из всех окружных сел бегали на него посмотреть…

— И ты, папа, бегал?

— Куда! Два года тогда мне было — в сорок третьем…

— А Егор Васильич зачем приземлялся? — допытывался Сашка. — В отпуск прилетал?

— Какой во время войны отпуск! Просто захотел с родными да с односельчанами повидаться.

— Один раз прилетал?

— Один раз. И за это, говорят, ему крепко попало. А потом он на бомбардировщик пересел. Гитлеровское логово летал бомбить.

— А ты, папа, в армии кем был?

— В пехоте служил.

— А летчиком почему не захотел?

Семен, пристально посмотрев на сына, покачал головой:

— И все-то тебе знать нужно! Почему да почему? — Помолчав немного, вдруг оживился: — Попросился я в летчики. Возьмите, говорю, буду стараться, выучусь летать. Так слушай, что произошло. Допустили меня на комиссию. Вошел в большую комнату. Посередине длинный стол. А за столом военные сидят, врачи в белых халатах. Стали то да се спрашивать. Где родился да кто родители. Ноги-руки не ломал ли когда? Расспросили всё, а потом один из них, в белом халате, подозвал меня к какому-то чудному стулу. Садись, говорит, товарищ Шумбасов. Сел. «Нагни голову!» Нагнул. «Закрой глаза!» Закрыл. «Держись хорошенько!» Держусь, говорю. Только уцепился руками за чудной стул, как завертит меня, как закрутит, ой-ой! Как будто на юле сижу. «Что со мной делают?» — думаю. И вдруг — стоп! Остановили. Тот, который меня сажал, подходит и говорит: «А ну-ка, товарищ Шумбасов, прямо по этой половице пройдись!» Только шагнул — бац! — грохнулся на пол. Чуть лоб не разбил. Хочу встать, никак не могу — голова кружится. Помогли, конечно, подняли… Да какой толк! Негоден, сказали, на летчика…

Сашке стало жаль отца, обидно, что он тогда грохнулся на пол и не приняли его учиться на летчика. Если бы приняли, отец, может быть, не только летчиком бы стал, но и космонавтом. И во многих странах знали бы о нем. А теперь кто знает? Правда, когда полетел с крыши коровника и сломал ногу, в Ковляе целую неделю об этом случае говорили. А теперь уж и не вспоминают.

СТУЛ, НА КОТОРОМ ТРУДНО УСИДЕТЬ

В школьный музей Егор Васильевич передал фотографию, где он, еще совсем молодой, заснят около своего самолета. В кожаной куртке. В руке — шлем.

На стенде, посвященном участникам Великой Отечественной войны, учившимся в Ковляйской школе, стало одной фотографией больше.

Теперь, когда в музее собирались ребята, Сашка с Павликом рассказывали им о Егоре Васильиче: о воздушных боях, в которых он участвовал, о самолетах, на которых летал.

— А знаете, как в летную школу принимают? — спросил однажды Сашка товарищей.

Глаза ребят загорелись:

— Не знаем. Расскажи.

И Сашка поведал обо всем, что слышал от отца. И о комиссии рассказал, и о вертящемся стуле, на котором очень трудно удержаться. А в заключение, увлекшись, добавил от себя:

— А после вертящегося стула в темную комнату тебя поведут. Там хоть глаз выколи — ничего не видно, а идти нужно. Только шагнешь — бух! Пола нет, и ты летишь. Если на ноги упадешь — летчиком будешь, а если лбом стукнешься — не годен…

— А я не боюсь падать! — сказал мальчик, подстриженный под машинку, и глаза его заблестели как угольки. — Я летом в погреб свалился — и ничего!

— Запишите Матвея летчиком! — крикнул высокий черноглазый пацан и рассмеялся. — Еще раз упадет в погреб на крынку со сметаной — самолет ему дадут. Только бабушку его нужно будет посадить рядом в самолет. А то Матвею не справиться с управлением.

— А если б тебе дали самолет, ты и со своей бабушкой не сел бы, — бойко ответил Матвей своему обидчику.

— Почему не сел бы?

— Ты, Костя, гусей боишься. Я видел, как ты от них бегал. А в самолете что будешь делать, если вдруг дикие гуси встретятся в небе? Прыгнешь на парашюте и бросишь бабушку? А ведь бабушка не может управлять самолетом.

— Моя бабушка все может!

— Ну да. Твоя бабушка старая, еле ходит. Вот моя бабушка молодая, ей только семьдесят лет. Она еще на салазках катается с горки.

Матвей и Костя еще долго продолжали бы спор, по Сашка остановил их:

— Хватит! Я проверю, кто из вас не боится.

— Как проверишь?

— Да уж найду способ. Подождите только немного.

Вечером, когда Семен пришел с работы, сын сунул ему в руку карандаш и положил перед ним на столе большой чистый лист бумаги: «Нарисуй вертящийся стул». Семен недоуменно пожал плечами. Нарисовать вертящийся стул! Да что он, художник, что ли! В школе еще, помнится, на уроке рисования все мучился. Задумает нарисовать зайца, а получается не то курица, не то утка. Но разве откажешь сыну! Взял карандаш и, склонившись над бумагой, стал чертить какие-то круги и линии. Что-то похожее вроде получается. До того захватила его эта работа, даже про ужин забыл.

Чертеж отца Сашка показал Павлику. Тот долго вертел его в руках, ничего не понимал, но, наконец, с помощью Сашки сообразил, что к чему.

Друзья тут же принялись за дело. Обшарив все углы на колхозном дворе, нашли старое колесо от телеги. Прикатили его в сарай, что стоял у Павлика во дворе. Укрепили его между двумя стойками, с одной стороны приделали ручку, чтобы можно было колесо крутить. Принесли сломанный стул, подремонтировали, с двух сторон приладили рейки, а сзади перекладину. Когда сядешь на стул и возьмешься за рейки, получается, вроде сидишь в кресле.

Целую неделю Сашка и Павлик усердно работали в сарае, крепили стул на железный стержень. Раздобыли где-то подшипники и шестеренки, тяжелую цепь. Наконец все готово.

В сарай к Павлику пришел почти весь 6-й «Б». Матвей, которого недавно остригли под машинку и у которого снова буйно росли волосы, был особенно дотошным. Он оглядывал и ощупывал все подряд, а потом задал каверзный вопрос:

— Это, случайно, не паровоз?

— Сам ты паровоз! — ответил Сашка и, подмигнув Павлику, предложил: — Садись, Матвей, если не боишься. Покатаем. Проверим, годишься ли ты в летчики.

Матвей продолжал ходить вокруг стула и молчал.

— Садись! Садись! — Вперед вышел длинный Костя, боящийся гусей, и толкнул Матвея к агрегату.

— Не толкайся, без тебя сяду, — огрызнулся Матвей.

Он еще раз пощупал стул и, уверившись, что сработан крепко, уселся. Сашка стал отдавать Матвею команды:

— Голову нагни!

— Руками уцепись!

— Глаза закрой!

Наконец Сашка махнул рукой, и Павлик изо всех сил стал крутить колесо. Застучали шестеренки, загромыхала железная цепь, медленно раскручивая закрепленный посреди пола стул и сидящего на нем Матвея. Чем сильнее нажимал на ручку Павлик, тем быстрее работал агрегат. Вот уже в вихре вращения в один сплошной круг слились Матвеевы руки-ноги, а голова его стала походить на крутящуюся тарелку на пальце циркового жонглера.

— Стоп! — скомандовал Сашка.

Агрегат остановился.

Все с любопытством смотрели на Матвея, словно он не был учеником Ковляйской школы, а только что прилетел откуда-то с далекой планеты. Сам Матвей сидел в кресле и ни гугу, будто язык землян ему был действительно неведом. Сашка подошел к нему, помог встать со стула и приказал пройтись по одной половице. Матвей шагнул, даже не споткнулся. Шагнул еще раз и еще. А потом так осмелел, что пошел прямехонько вперед…

— Гагарин!.. — выкрикнул кто-то из девочек, не скрывая восхищения.

Все наперебой стали просить испытать их на вертящемся стуле. Каждому хотелось побыстрее узнать, годен ли он в летчики или нет. Пришлось установить очередь.

Многие держались на крутящемся стуле геройски, а когда шли по одной половице, даже руками не размахивали. Но были, конечно, и такие, которые после вращения, пытаясь шагнуть, спотыкались, падали. Особенно у девчонок кружились головы. У многих, но не у Маши Офтиной. Она с честью выдержала испытание. А потом прошла по указанной ей половице и радостно засмеялась:

— Сашка, представляешь, годна! Могу быть летчицей!

Последним в очереди был черноглазый Костя, боящийся гусей. Он хотел было незаметно улизнуть из сарая, но товарищи разгадали его намерение.

— Садись, Костя! Не бойся!

— Да… я… не боюсь…

Крутить Костю пришлось вдвоем, так как он оказался тяжелым, как мешок соли. Сашка и Павлик, приведя в движение агрегат, постепенно наращивали скорость.

Вдруг что-то жалобно заскрипело и треснуло. Планки и рейки вертящегося стула полетели в сторону, а вместе с ними — и Костя. Когда Сашка подбежал к Косте, тот лежал на полу, плохо соображая, что произошло. Наконец, он ощупал голову рукой и, увидев на пальцах кровь, захныкал.

— Голову ему нужно забинтовать, — подсказал кто-то.

Маша Офтина, на ходу застегивая пуговицы шубы, побежала за бинтом.

— В больницу его! — тем временем предложили другие.

Косте помогли подняться, и он, еще раз ощупав голову, зашагал сам, без посторонней помощи. Выйдя из сарая, Костя в первую очередь осмотрел свое пальто, в котором садился в кресло, и, обнаружив, что не хватает одной пуговицы, очень огорчился. Лицо хоть и оцарапал, но голова на месте. А пуговица куда-то отлетела.

Два дня Костя ходил в школу с забинтованной головой. Малыши табуном бегали за ним и смотрели на него как на героя. Это не шутка — полететь с испытательного снаряда! Он не просто полетел, но еще и проявил — так сказал кто-то из Костиных друзей — боевую смекалку: снаряд подбросил Костю вверх, и когда он стал падать, то раскрыл полы пальто, как парашют, и это его спасло.

Косте приятно. Смотрит на всех свысока. А Сашке с Павликом досталось. Директор Юрий Андреевич целый час журил их в своем кабинете. И от деда Митрия здорово влетело. Но что больше всего расстроило, дед Митрий запретил впредь делать в своем сарае всякие испытания снаряда. «Весь пол продырявили», — сказал он сердито.

Когда вся эта история дошла до Семена, он очень рассердился на сына. «Проучить его нужно, — решил. — Отодрать как сидорову козу». Но, подумав хорошенько, пришел к выводу, что виноваты не только Сашка с Павликом, а и сам он. Кто ребятам чертеж вертящегося стула нарисовал? То-то же!

А еще не без гордости подумал Семен: «А все же неплохо соображает Сашкина голова, если сумел сделать испытательный агрегат. Что-то из него получится, когда вырастет? Кем будет лет через десять?»

У ТРЕХ БЕРЕЗ

По заснеженному лесу, объятому тишиной и покоем, цепочкой идут мальчишки и девчонки. Легко скользят лыжи. Ласково светит солнце.

Вот лыжники остановились, огляделись, невольно залюбовались зимним лесом. Красив и величав он в эту пору. Час, день смотри — не насмотришься. Вон косой, увидев ребят, дал стрекача, между деревьями промелькнул, через сугробы перепрыгивая. Поди догони! Синица красногрудая с ветки на ветку перепрыгивает, словно любуется собой. Следы лося глубоко отпечатались в снегу. Лес живет своей жизнью.

Одна из девочек, оторвавшись от друзей, направила свои лыжи в глубь долины. Нет, не за косым она погналась. У нее другое на уме. Ей нужно встретиться… Да вот и они, с кем она желала встретиться, — три березы посреди белой поляны. Вместо зеленых шалей над их головами синее небо.

— Здравствуйте, мои березы! — говорит деревьям Маша и смотрит на них радостно-изумленными глазами. — Я снова пришла к вам. Зимой вы не менее хороши, чем летом. Правда, у вас теперь нет ни листочков, ни сережек, но придет весна, распустятся почки, и снова вы оденете свой зелёный наряд, снова будете нашептывать мне свои сказки… А сейчас хочу сказать вам, что получили мы с мамой от отца еще одно письмо. Отец хочет приехать к нам. Спрашивает разрешения. Мама говорит: не знаю, что и ответить. Я тоже не знаю. А вы, березы, что бы ответили моему отцу? Позвать его домой или нет? А?..

ВМЕСТЕ С МУЖЧИНАМИ

Правление колхоза послало Семена вместе с другими мужчинами за сеном для ферм. «Возьму-ка с собой сына, — решил Семен. — Пусть не только его голова, но и руки поработают».

Одевшись потеплее и взяв вилы, отец с сыном направились к колхозной конторе. Там уже тарахтел трактор. На больших деревянных дровнях, прицепленных к трактору, стояли люди. Залез туда и Сашка с отцом. Один из мужчин махнул трактористу рукой, и санный поезд поехал по заснеженной улице. Дровни заносило то в одну сторону, то в другую. Подул резкий ветер, пригоршнями бросал в лицо колкий снег.

— Не холодно? Не замерзнешь в поле? — то и дело спрашивали товарищи Семена Сашку.

— Как это замерзнет, если вилы в руках! — отвечал Семен. Трактор с рычанием шел вперед, упрямо тянул за собой дровни. Мужчины крепко держались за железные поручни, сохраняя равновесие при любом толчке или повороте.

Сашка смотрел вперед на заснеженное поле, и ему казалось, что не на дровнях он едет, а плывет на большущей лодке. Тучки над головой летели куда-то на край земли, будто вспугнул их рокот мотора.

А вот и опушка леса, до того знакомая, хоть прыгай с дровней — так все манит к себе. Вот раскидистая ель. Вокруг белым-бело, а она, как всегда, в зеленом наряде. Жаль только — нет этой ели возле Сашкиного дома. И Машиного не видно. А ведь совсем недавно стояли они здесь, из труб поднимались в небо струйки дыма. А теперь пусто тут. И вспомнил Сашка свою мать. Сколько раз она ходила здесь по тропинке, которая теперь покрыта снегом, спешила из магазина с сумкой, несла домой то хлеб, то муку, а то и конфеты для Сашки. Совсем недавно, кажется, это было, совсем недавно. И Сашка все помнит: и свой дом, и мать, и каждую тропинку.

А трактор все рычит, все спешит вперед по заснеженному полю.

У омета трактор остановился. Снег тут белый до рези в глазах. Прыгнув с дровней, Сашка по пояс оказался в снегу.

Отец с другой стороны омета бросил веревку, и двое мужчин один за другим полезли наверх.

— Папа, я тоже полезу! — крикнул Сашка и схватился за конец веревки, карабкаясь по скользкому омету. Мужчины подали ему руки, и Сашка в один миг оказался наверху.

Мужчины очистили верхушку омета от снега и стали кидать сено на дровни. И Сашка с ними. Снимая вилами пласт сена, он бросал его на дровни к отцу, который разравнивал сено, утрамбовывал.

Летним медовым ароматом тянет от трав. У Сашки голова кружится — то ли от этих дурманящих запахов, то ли от ощущения широченного простора вокруг.

Семен изредка поглядывает наверх. Там, на макушке омета, с вилами в руках ловко орудует Сашка. Он высоко-высоко. И кажется Семену, что сын достает головой до самых облаков, которые все спешат и спешат куда-то, обгоняя друг дружку, будто гривастое стадо белых лошадей.

Content

Тяпаев Анатолий Соседи

Анатолий ТЯПАЕВ СОСЕДИ

ДВА ДОМА У ЛЕСА

ШТАНЫ С ДЫРКОЙ

БЛИНЫ

НА БЕРЕГУ ПАРЦЫ

БЕДА

САШКА НЕ ОДИН

КАК СТАТЬ МУЖЧИНОЙ

МАРСИАНЕ

СПОРТИВНЫЕ КУРЫ

ГОВОРЯЩИЕ КУКЛЫ

ГАДЮКА

РУЖЬЕ

ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ

НА НОВОЙ УЛИЦЕ

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

ХРАБРЫЙ ЗАЯЦ

ОДНАЖДЫ УТРОМ

В НОВОМ ДОМЕ

ОТШЕЛЬНИКИ

ЧЕЙ ЭТО ПЕТУХ?

КАНДИДАТ НАУК

В ШКОЛЕ

КУЛЬТПОХОД В КИНО

СОЧИНЕНИЕ

В ГОСТЯХ

ПОРТРЕТЫ ГЕРОЕВ

СТУЛ, НА КОТОРОМ ТРУДНО УСИДЕТЬ

У ТРЕХ БЕРЕЗ

ВМЕСТЕ С МУЖЧИНАМИ