Александр Сергеевич Бородыня

Сияющий вакуум

СИЯЮЩИЙ ВАКУУМ

Часть первая

БЕГЛЕЦ

АВГУСТ 2036 ГОДА

УБИЙСТВО МЭРА МОСКВЫ

Над Москвой гуляла гроза. Окна гранд-отеля на Минском шоссе напоминали окна огромного океанского лайнера в ненастье. Места в гараже для лимузина не нашлось, а дополнительная стоянка была украшена табличкой: «Только для инвалидов». Филиппу пришлось припарковаться между двумя матовыми фонарными тумбами.

Был конец августа 2036 года. Ливнем где-то рядом замкнуло высокочастотную линию, и воздух вокруг казался неестественно легким, полным озона. Филипп, личный шофер мэра Москвы Петра Сумарокова, откинув капот, рылся в моторе.

Нельзя сказать, что водитель был особенно предан своему боссу. Он уже как следует замерз, его кожаная куртка так пропиталась водой, что и рубашка, и майка прилипли к телу. Филипп собирался захлопнуть капот, поставить машину на сигнализацию и идти спать. Он устал и хотел поскорее встать на коврик посредине своей маленькой квартиры и наконец помолиться, после чего можно глотнуть теплого лимонного какао, раздеться, осторожно потеснить на постели крепко спящую Земфиру и сунуть ноги в семейную грелку.

Но планы его неожиданно переменились. Всего лишь желая протереть глаза, усталый водитель поднял голову и скользнул взглядом по шикарному фасаду отеля. Он увидел мечущиеся по шторе угловатые тени. Не задумываясь, Филипп Костелюк схватил разводной ключ и кинулся на помощь своему шефу.

Он не мог перепутать окна. Петр Сумароков, почетный член-корреспондент нескольких комитетов ООН, мэр Москвы, всегда останавливался в одном и том же номере. Четырехъярусные апартаменты с небольшим зоопарком и зимним садом занимали все пространство отеля от третьего до седьмого этажа. Выше были лишь комнаты президента. Но там вообще не горел свет.

Отражения молний скакали в стеклянных дверях отеля, но, на счастье, магнитная защелка в вертушке, как и всегда во время грозы, не работала, да и ночного швейцара, зануды, на месте не оказалось. Пачкая ковры, Филипп взлетел бегом на третий этаж и ворвался в апартаменты.

Он застыл в дверях. Все уже произошло. Протяжно кричала гиена в клетке. Мебель, гобелены, паркет — все было залито кровью, в голубой чаше бассейна среди декоративных кувшинок плавали какие-то листки с грифом «Совершенно секретно», а среди осколков хрусталя и люстр лежало несколько трупов.

Четыре телохранителя честно отдали свои жизни, их тела в черных костюмах казались поваленными манекенами. Пятеро из шести нападавших тоже были мертвы. Шестой, раненный в грудь, хватаясь за пальму, пытался подняться на ноги. Филипп безжалостно добил его своим разводным ключом.

Петр Сумароков находился в спальне. Огромная квадратная постель была алой от крови мэра. Автоматные пули изрешетили его всего, но когда Филипп вошел, кружевное жабо на груди мэра еще судорожно вздувалось, а задранная нога в блестящем черном полуботинке мелко и часто вздрагивала. Мэр еще дышал, и он хотел что-то сказать.

— Подойди ко мне, — хриплым шепотом попросил он. Филипп приблизился. Губы мэра кривились от невыносимой боли. — Ты знаешь, что такое ЛИБ? — Филипп кивнул. — Я хочу передать тебе свой блок, наклонись и закрой глаза…

Нечаянный свидетель наклонился к умирающему, тот протянул руку, и Филипп Костелюк почувствовал, как в левую часть его головы, внутрь, поместилось что-то небольшое и твердое. После этого левое ухо сразу перестало слышать. Филипп ясно улавливал вопли потревоженных животных и тиканье золотых напольных часов справа, но уже почти не слышал шепота мэра, находившегося с левой стороны.

Чтобы уловить смысл последнего желания своего босса, Филипп перепачкался в крови, потому что вынужден был почти прижаться головой к голове раненого.

— Сдашь в мэрии, — прошептал Петр Сумароков. — Под расписку сдашь!..

— Как его вынуть?

Филипп почти прижался лбом к холодному и мокрому от пота лбу умирающего.

— Тебе помогут…

Спустя несколько минут Петр Сумароков, ничего больше не сказав, умер. Голова откинулась назад. Острый подбородок задрался. Жабо мягко опало на груди мэра. Ботинок перестал дрожать.

Вытянутый в последней судороге палец мертвеца показывал куда-то. Филипп посмотрел. Палец указывал на большую пальму в белой фарфоровой кадке. Обняв пальму, сидела мертвая обезьянка. Случайная жертва. Милое пушистое существо.

Петр Сумароков скончался через два дня после вживления ему в голову уникального прибора ЛИБ. Он оказался третьей и последней жертвой в цепи политических убийств, потрясших Западную Европу.

Первым пал мэр Парижа Люсьен Антуан д’Арк. Он был застрелен еще до окончания церемонии вручения прибора. Разрывная пуля угодила ему в лоб, и голова мэра разлетелась, как гнилой орех. Мэр Берлина Ганс Адольф Страуберг был отравлен на торжественном обеде, устроенном в честь вступления в должность. А мэр Москвы прожил немногим дольше своих коллег.

Вероятно, от сильного волнения голова у водителя закружилась, и ему показалось, что через спальню медленно прошла полупрозрачная алая человеческая фигура.

Филипп Костелюк тряхнул головой. Видение пропало. Но он не сразу взялся за телефон. Он сполоснул руки в голубой воде бассейна, вытер пальцы свежей салфеткой и закрыл сперва блестящие глаза обезьянки, а потом и глаза своего шефа. Помещенный в его голову ЛИБ (Личный Информационный Блок) парализовал волю молодого шофера.

Рука Филиппа еще только потянулась к телефонному аппарату, когда двери растворились, и в сопровождении заспанной охраны отеля в апартаменты вошли несколько гражданских следователей.

Тела увезли в морг. У Филиппа здесь же, в комнате для прислуги, взяли показания и отпустили. К протоколу были приобщены испачканный кровью разводной ключ и смятые салфетки, которыми Филипп вытирал пальцы.

Давая показания, шофер ни словом не обмолвился ни о том, что застал мэра еще живым, ни о своем неожиданном приобретении, а против всех правил взял правительственный лимузин и поехал домой к жене.

Дождь лил до самого утра. И маленький приборчик, втиснутый в ухо пальцем умирающего мэра, казалось, усиливал и без того мощные раскаты грома.

Филипп Костелюк в общем-то хорошо понял, что именно ему только что засунули в левое ухо.

Опыты по внедрению ЛИБа в мозг живого человека проводились уже двадцать лет, но лишь совсем недавно они были официально разрешены специальной декларацией ООН.

Посредством простой операции ЛИБ вводили в черепную коробку какого-нибудь выборного лица, например президента или мэра, и прибор позволял этому лицу без особого труда, напрямую контролировать своих избирателей. Компактный электронный прибор обходился в производстве в полтора миллиарда долларов и гарантировал своему обладателю абсолютную власть над электоратом.

ЛИБ позволял своему владельцу получить в любую минуту любую информацию из мозга любого избирателя, а также хозяин прибора при необходимости мог воздействовать на любого из граждан, находящихся в поле его полномочий, и полностью подчинять своей воле.

Только один человек на Земле получил ЛИБ случайно, он не был избран подавляющим большинством, не прошел церемонию инаугурации, не клялся в верности своему народу. Филипп Костелюк получил огромную власть, не дав никаких обязательств.

ДОПРОС

На двери кабинета висела табличка: «Следователь по особо важным делам Михаил Алексеевич Дурасов».

За широким письменным столом сидел человек в штатском. Хозяин кабинета был совершенно лыс. Глаза его оставались неподвижными, а безволосые узловатые пальцы, напротив, пребывали в постоянном движении. Зачерпывая из железной коробки черный табак, он одну за одной крутил сигаретки из грубой желтой бумаги и осторожно укладывал их в плоский портсигар под резиночку. Он закурил далеко не сразу.

— Наверно, догадываетесь, зачем мы пригласили вас? — спросил следователь.

— Нет, — сказал Филипп, — не догадываюсь.

Ему стало очень неуютно.

Черный ледерин на столе. Графин с водой. Стакан. Отчетливо на краешке стакана виднелось красное пятнышко — то ли кровь, то ли губная помада. А над круглой сверкающей головой следователя на стене светлый прямоугольник — по всей вероятности, след, оставленный портретом безвременно погибшего мэра.

Хозяин кабинета молчал. И Филипп вынужден был повторить:

— Нет. Совсем не догадываюсь. А в чем дело?

Казалось бы, чего проще: вот теперь же одной короткой мыслью подавить волю этого отталкивающего субъекта, сидящего напротив за столом, ведь он, так же как и остальные москвичи, голосовал за мэра и мог понести справедливое наказание за свой выбор, но, увы, могущество, переданное в экстремальных условиях, совершенно не прижилось в мозгу простого шофера. Филипп не мог воспользоваться ЛИБом. Он вообще не понимал, как это делается. Проникший глубоко в левое ухо уникальный электронный прибор причинял только сильную головную боль, больше ничего. Но признайся Филипп теперь, его тотчас возьмут под стражу. Признайся он, и отсюда не выйти уже никогда. В этом угрюмом старинном здании уж наверное есть все необходимое для быстрого анатомического вскрытия. А расставаться с жизнью Филипп пока что не собирался.

— Жаль, жаль. — Хозяин кабинета захлопнул полный портсигар и стал разминать в пальцах не уместившуюся, но уже скрученную сигаретку. — Жаль. Искренне жаль! Вы, Филипп Аристархович, были последним человеком, видевшим нашего мэра в живых. — Чиркнула длинная спичка, и следователь прикурил наконец. — Неужели он ничего не сказал вам? — Неподвижные глаза хозяина кабинета пропали на миг за облачком дыма. — Ничем не поделился?

— Нет, ничего не сказал. Ничем не поделился. Я вошел, он сразу умер. А чем он должен был поделиться?

Табак был, наверное, каким-то особым, и кабинет почти утонул в едком густом дыму.

— У вас голова не болит? — прозвучал сквозь марево голос следователя.

— Нет, не болит, — соврал Филипп.

— Хотите закурить мои?

— Нет, спасибо. Не хочу!

— Почему же не хотите, отличный табачок, без грязи, чистая оранжерея. Мне его с Луны друзья привезли. Редкая вещь.

— Я бы с удовольствием, — сказал Филипп, с трудом удерживая кашель. — Но я вообще не курю.

— По вере не курите или так?

— По вере! По вере!

— И вина не пьете?

— И вина…

— Ну, тогда как же вы, Филипп Аристархович, — сквозь облако дыма ничего не было видно кроме этих ужасных глаз, — как же вы, Филипп Аристархович, можете объяснить то обстоятельство, что имеете лишь одну жену?

— Да как объяснить… — Филипп искренне разозлился. — Как? Да денег нет! Дорогое удовольствие — гарем!..

Пауза длилась, наверное, минут десять — пятнадцать, — при входе в здание у Филиппа отобрали часы, и он не мог с точностью определить время, — потом хозяин кабинета открыл форточку, выпустил дым, плеснул воды из графина в стакан, выпил, и вопросы пошли, по второму кругу.

* * *

Продолжительный нудный допрос окончился ничем, Филиппа отпустили. Вернувшись домой, он, расстелив коврик, встал лицом на запад и помолился от души.

Как прошедший посвящение Первого круга, Филипп Костелюк признавал лишь абсолютного и простого Бога Ахана, которому нужно молиться дважды в сутки, стоя на коленях лицом на запад.

Артезианство — почитание Бога Ахана — Бога все- разумного и всеобъемлющего, поместившего частичку свою в каждом семени, упавшем с неба, и тем насытившего землю, воды и небеса обетованные, — возникло еще в десятом веке нашей эры.

Первым апостолом был пророк Дионисий. Простой возница, он явился перед людьми на площади, и сила его слов мгновенно покорила толпу.

При жизни и после смерти пророк имел семь преданных жен. Он не пил вина и учил молиться, обратившись лицом на запад. Учение говорило, что теперь он восседает в сияющем мире подле ног самого Ахана.

Но лишь в последней четверти двадцатого века артезианство вошло в силу, а в начале двадцать первого полностью охватило мир, вытеснив другие традиционные конфессии.

По законам артезианства, подобно пророку, нельзя пить вино, можно иметь много жен, нельзя назначать праздники и выделять особые дни. Необходимо возлюбить самого себя, и жизнь свою, и дела свои пуще всего прочего, но через любовь эту принять мир Божий до конца и с послушанием:

Законы Первого и Второго круга повелевают более всего беречь собственную жизнь, и, защищая ее, таким образом защищать жизнь мира.

«Кто же лучше позаботится о жизни твоей, нежели ты сам? Это равно касается как жизни телесной откровенной, так и жизни духовной скрытой. Обе жизни следует беречь для Бога Ахана, так же как жена должна беречь свои прелести лишь для мужа».

Каждый третий москвич к этому времени уже принял простые и ясные законы Второго круга.

Сообщив следователю, что все делает по вере своей, Филипп немного погрешил против истины. Как истинный артезианец, он действительно не пил вина и не отмечал никаких юбилеев, но от сигареты или банки хорошего пива обычно не отказывался, иногда баловался и травкой, а также, вопреки законам Второго круга, к жене своей относился с излишним уважением — он частенько пользовался советами этой умной женщины и в благодарность разрешал ей ходить без паранджи.

Когда он все рассказал, Земфира зарыдала. На протяжении часа женщина рвала на себе волосы, плакала и причитала, затем она решительным движением разорвала платье и опустилась на колени перед мужем. Умная женщина потребовала вернуть правительству то, что досталось незаконно.

Филипп отрицательно покачал головой. У него сильно болело левое ухо, перед глазами все еще стояло прямоугольное светлое пятно на обоях, и он еще чувствовал едкий запах чужих сигарет.

— Не могу вернуть, — пояснил он, — вернуть — значит покончить с собой, а законы Второго круга не разрешают самоубийства!

После этих слов женщина вдруг прекратила истерику и жестким голосом сказала:

— Дура я. Ничего не надо возвращать. Будь с тем, что тебе дано, и Ахан смилостивится над тобою, что бы ты ни совершил.

Целый месяц Филипп, ходил на допросы как на работу. Возвращаясь домой, он вынимал из почтового ящика очередную повестку на завтра. Но человеку с неприятными глазами так и не удалось добиться от шофера правды. Не помогла даже провокационная таблетка суперпрепарата, снимающего абсолютно любую боль. Филипп демонстративно отказался От дефицитного лекарства, способного сейчас же избавить его от мучений. Он вообще всем своим видом показывал, что прекрасно себя чувствует. Усомнись хозяин кабинета хоть на одно мгновение, и все погибло.

— Ну что ж, сегодня у нас с вами была последняя беседа, — наконец сказал человек с неприятными глазами. — Если вы что-то скрыли от нас, Филипп Аристархович, то сами и виноваты. Вы, надеюсь, понимаете: в любом случае мы вынуждены принять некоторые меры предосторожности.

— Посадите меня в тюрьму?

— Посадить мы вас не можем, — возразил хозяин кабинета. — В чем вы, собственно, виноваты? А ни в чем! Мы, Филипп Аристархович, в подобных случаях поступаем значительно гуманнее.

В эту последнюю встречу следователь выкурил столько сигарет, что, прежде чем подписать пропуск на выход, разгоняя руками клубы черного дыма, долго шарил по столу, не в силах найти перо. Получая подписанный листок, Филипп понял, что приговорен.

Филипп Костелюк не ошибся: в течение трех следующих дней в него дважды стреляли. Но оба раза неудачно. В первый раз разрывная пуля раздробила оконный шпингалет, во второй — продырявила рубашку и задела кожу на животе.

Нужно было бежать. Но куда? При помощи спутников-шпионов, способных точным ударом лазера проникнуть в игольное ушко, его в считанные минуты обнаружат. Найдут и убьют. В любой точке планеты. Если он побежит, то не станут они экономить и стрелять пулями. Направленный луч лазера, способный убить будущего ребенка в самый момент зачатия, настигнет его, где бы он ни был. Оставалось только одно: бежать в будущее.

БЕГСТВО СКВОЗЬ ВРЕМЯ

Установленная на бетонном полу среди побитых казенных грузовиков самодельная машина времени походила на огромного младенца-олигофрена.

Было еще утро, ледяной московский ливень колотился в грязную полоску стекла, Прижимая к уху телефонную трубку, в которой раздавались всхлипывания его жены Земфиры, Филипп Костелюк смотрел сквозь это стекло, навсегда прощаясь с городом, где прожил сорок лет.

— Останься, — рыдала Земфира в трубку. — Возьми меня с собой!

— Ты знаешь, агрегат не выдержит двоих. Если я останусь, они меня рано или поздно все равно прикончат. Прощай!

Сквозь стекло он увидел, как подъехала машина, как из нее выскочили вооруженные люди в черных дождевиках. Кричащая телефонная трубка легла рядом с аппаратом. Филипп Костелюк надавил рукоять, включая фазу.

На скорую руку сляпанная из отходов и обломков одноразовая машина времени затряслась. В оцепенении Филипп замер среди гаража. Перед тем как его взяли на престижную работу в мэрию, он проработал здесь несколько лет. Валялись разбросанные по бетонному полу рваные чертежи, окурки, стояли пустые бутылки. Ацетиленовая горелка мерцала под желтой трубой водопроводного коллектора. Глаза цеплялись за каждый предмет: за треснутую фару грузовика, за черный телефонный аппарат, за фанерную перегородку, обклеенную порнографическими картинками, цветными этикетками и портретами президентов. Телефонная трубка рыдала голосом Земфиры:

— Возьми меня с собой!

Ностальгическое оцепенение продолжалось не более секунды, следовало поторопиться. Автоматные очереди уже крушили замки на железных дверях гаража. Он забрался в машину, привязал себя к старенькому креслу резиновыми шлангами. Агрегат усиленно задышал, когда нога Филиппа надавила педаль.

— Ну, — прохрипел он, не выпуская из зубов дымящуюся сигарету. — Ну, поехали!

В это мгновение он отчетливо увидел, как от стены отделилось розовое пятно. Пятно, медленно сгущаясь и приобретая очертания человека, поплыло к грузовику и вдруг пропало, растаяло без следа.

Он успел еще заметить ворвавшиеся в гараж черные дождевики. Автоматная очередь полоснула по бетону. Нога в грубом солдатском ботинке надавила сильнее, и красные кирпичные стены вокруг распались. Машина пошла в будущее.

Рука в кожаной шоферской перчатке без пальцев потянула рычаг. Фигуры в дождевиках размазало по пространству гаража, расплескало, как детскую акварель по грубой бумаге. В последний миг он успел сплюнуть горящую сигарету, и та упала куда-то на пол, поджигая дорожку пролитого бензина.

В маленькую дырочку, пробитую пулей, он увидел знакомую железную дверь, за которой размещался электрощит. На двери был череп и кости, на ней была надпись: «НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЕТ». Это было последнее, что он видел.

* * *

У него не было полной уверенности, что машина пойдет в будущее, у него даже не было уверенности, что она вообще куда-то пойдет. Основу машины времени составляла банальная карта процессора — вершина технологии двадцать первого века. Такими картами пользовались повсеместно. За последние тридцать пять лет, после возникновения плоского микропроцессора «ПТ», процессорные карты печатались миллиардными тиражами и применялись абсолютно везде, начисто вытеснив из быта громоздкие компьютеры.

Для создания темпорального поля и перемещения во времени требовалась одна стандартная «ПТ-карта» величиной со спичечную этикетку. Достаточно было под контролем плоского микропроцессора раскрутить обычный автомобильный движок при температуре минус сорок пять градусов, и можно отправляться в будущее. Значительные сложности составляли изготовленные кустарным образом весовые балансиры и элементы хоть какого-нибудь управления. Но Филипп Костелюк, хоть и не без помощи своей преданной жены, справился и с этим.

— Ну-у! — выжимая тугой рычаг сцепления, простонал Филипп. — Ну-у! Давай, милая!

Путешествие во времени напоминало ощущения очень пьяного человека, все время падающего лицом в снег.

ИЮНЬ 2143 ГОДА. ПУСТЫНЯ

Он уцелел. Преодолев сто шесть лет, восемь месяцев, два дня, пять часов и восемь минут, скатившись с холма, машина времени, построенная из двух бухгалтерских сейфов и небольшого рефрижератора, развалилась окончательно, и импровизированная пилотская кабина застряла между двумя разбитыми танками.

Бежав из своего родного времени, Филипп Костелюк неожиданно для себя угодил в самое пекло какой-то неизвестной ему войны.

Он выбрался наверх и встал на кабину, широко раздвинув ноги, плохо еще соображая и не принимая свое путешествие как свершившийся факт. У него кружилась голова, судорогой сводило желудок. Там, где, по его ощущению, только что стоял город Москва, теперь во все стороны расстилалась пустыня. И пустыня, в основном имеющая два цвета и разделенная на неравные клетки, была уставлена, как огромными шашками, побитой военной техникой.

Был полдень, жаркое солнце пульсировало над головой, и ничего, кроме танков, бронемашин и еще каких-то непонятного назначения колесных сооружений, видно не было. Правда, он не смог сразу увидеть, что находится с северной стороны, потому что обзор перекрывал холм.

Прежде чем спрыгнуть на обожженную землю, путешественник вернулся в кабину. Он повесил на себя кобуру с тяжелым армейским пистолетом, взял аптечку, взял коробку с противогазом. Сунул в карман комбинезона пачку бритвенных лезвий и три нераспечатанные упаковки с процессорами «ПТ».

Небольшой запас еды и пива от перемещения во времени никак не пострадал, и он аккуратно сложил провиант, приготовленный заботливой женой, в наплечную сумку. Туда же он, свернув, положил и старенький молельный коврик.

Вокруг звенела тишина, но достаточно было Филиппу только отойти от развалившейся машины, как на том же месте задрожал воздух. Оставляя инверсионный след, мимо, в будущее, один за другим пролетели четыре казенных хрономобиля. Их послали в погоню. Но если человека очень просто вычислить в пространстве при помощи спутника-шпиона, то вычислить его положение во времени практически невозможно.

Филипп возблагодарил Ахана за собственную расторопность, но на всякий случай поспешил отойти подальше.

При каждом шаге под ногами хрустело и поднималось серое облачко пыли. Вероятно, здесь еще несколько дней назад росла зеленая трава, теперь она вся сгорела и превратилась в пепел, как, вероятно, задолго до того сгорел и находившийся здесь большой город.

Осторожно ставя ноги, он обошел холм. С другой стороны холма также тянулось до горизонта пустынное ровное плато, тайная надежда увидеть хотя бы захудалый бункер покинула беглеца, ничего не осталось от русской столицы.

Он родился на этом месте, он вырос здесь. Филипп Костелюк вытер рукавом слезы. Ни деревца, ни кустика — со всех сторон до самого горизонта громоздилась лишь побитая военная техника.

Как зачарованный он стоял неподвижно и разглядывал ближайшую боевую машину. Все до боли знакомо. Все те же гусеницы, все тот же орудийный ствол, все та же сверкающая лобовая броня, все та же пулеметная щель — за сто шесть лет, казалось, ничто не изменилось в танке. Только была на башне какая-то незнакомая красная штучка в том месте, где раньше размещалась антенна.

Филипп Костелюк нагнулся, подобрал с земли камушек, кинул в танк. Камушек звонко отскочил. Тут же пулеметная щель раскрылась. Запрыгали вокруг песчаные фонтанчики. Приглушенная очередь взрыхлила горячий полуденный воздух. От прямого попадания разлетелся вдребезги большой гранитный валун.

Сидящий в танке человек, вероятно, вообще не смотрел в прицел, и мелкие камушки только посекли лицо путешественника.

— По своим, сволочь, стрелять? — неожиданно для самого себя заорал Филипп и, выдернув из нагрудного кармана белый в голубую клеточку платок, судорожно им взмахнул.

Пулемет сразу смолк. В танке сперва завозились, потом люк откинулся. Сверкая герметическими очками, под солнцем показалась голова в шлеме.

— По каким это по своим? — спросил танкист. К счастью, он говорил по-русски. — Ты из какой истребительной бригады?

Ответить на подобный прямой вопрос было невозможно. И Филипп Костелюк не стал отвечать, он просто присел, где стоял, на землю и, подостлав сумку, разложил на ней, как на брезентовой скатерти, свой НЗ. Противогазом он так и не воспользовался, воздух был достаточно чист, хоть и теснило со всех сторон запахом горелой резины. Платочком он вытирал губы после каждого глотка пива.

Беглец старался не смотреть в сторону танка, справедливо предполагая, что голодный солдат не выдержит, вылезет из своей машины, сам подойдет. В таком случае можно будет получше узнать, куда это он попал. А если совсем плохое место окажется, то за банку тушенки узнать: где здесь можно найти подержанный рефрижератор для ремонта машины времени?

— Семена жрешь? — плотоядным голосом спросил танкист, подкравшись к Филиппу сзади.

— Почему семена? — с набитым ртом отозвался тот. — Булку. Пива хочешь? Оно, правда, не свежее. — Он прочитал на этикетке: — «Выпущено 30 сентября 2036 года», но еще холодненькое.

Танкист послушно опустился рядом на землю и вскрыл банку.

— А Москва-то где? Куда делась? — откусывая бутерброд с сыром, как бы между прочим, безразличным голосом спросил Филипп Костелюк. — Давно вы ее? Я в том смысле — давно ее нету?

— Почему же нету? — Кадык танкиста судорожно подергивался. Он, жадно глотая, обливался пивом. — Она там. — Он похлопал ладонью по земле рядом с собой.

— Под землю ушла? — догадался Филипп.

— Туда! А ты не знал? — Танкист отнес банку от глаз на расстояние вытянутой руки, опять всматриваясь в этикетку с датой. — Так ты, парень, из прошлого, что ли? — Филипп покивал. — Ну, дурак. Что тебе там не сиделось? Ты думаешь, здесь лучше? Ты думаешь, здесь светлое будущее? — Он одним глотком добил пиво. — Было, конечно, светлое будущее, еще три года назад было. А теперь нет его.

— А куда делось-то? — полюбопытствовал беглец из прошлого.

— Сожрали, — объяснил танкист. — Ты смотри. — Он показал толстый палец. — Во-первых, семена, от них спасения нет, во-вторых, Всемирный Банк… А в-третьих, мы уже второй год в космосе воюем. Понимаешь ты?

— Почему же? Ясненько. Но если война, то, по крайней мере, вопрос с перенаселением решен. Слушай, а где у вас можно разжиться небольшим рефрижератором?

В небе что-то неприятно и сильно свистнуло, дымную голубизну будто перечеркнула белой линией.

— Перенаселение говоришь? А вон, смотри, летит, — криво усмехнулся танкист. — Может, и рефрижератор, а может, и еще что.

КОСМИЧЕСКИЕ ЗЕРНА БОМБАРДИРУЮТ ЗЕМЛЮ

В памяти еще держались фигуры в черных плащах, готовые изрешетить его из автоматического оружия, и Филипп Костелюк принимал происходящее как неизбежную, необходимую плату за спасение. На ходу вытаскивая большие, наверное противотанковые, гранаты, его собеседник вскочил, пробежал метров десять, крикнул: «Ложись!» — и сам упал на живот, точным броском двух связанных гранат атакуя цель.

Поразили не взрывы, поразила сама цель. Прежде чем она растворилась в дыму, Филипп Костелюк заметил, как, оставив за собою в воздухе белую растаивающую черту, упало на землю большое круглое семечко, как стянулась немножко почва и на глазах, как бывает только в кино при специальной съемке, стал подниматься и ветвиться, круто взбираться вверх, тянуться к солнцу обычный зеленый дуб. Когда дым рассеялся, только щепки и листья слоем покрывали почву.

В тишине что-то скрипнуло. Краем глаза Филипп Костелюк отметил, что башня одной из боевых машин лениво шевельнулась и замерла. Без сомнения, вся эта боевая техника вокруг, в первую минуту показавшаяся ему безжизненной, была нашпигована людьми. Танки, вот таким диким образом расставленные по квадратам, просто ожидали противника. Он попробовал представить себе противника, к которому можно было бы применить столь странный боевой порядок, и не смог.

— Ты зачем растение истребил? — полюбопытствовал Филипп, разбрасывая тяжелым ботинком зеленую труху.

— Думаешь, это было дерево? — Танкист сел на землю и отряхнулся. Он, улыбаясь, смотрел на пришельца из прошлого. — Впрочем, конечно, растение, только не наше, не земное. Ты что, не понимаешь ничего? Хотя ты не понимаешь, откуда тебе знать?! Ты что, не видел, как семечко упало?

— Ну, допустим, видел. Метеорит упал.

— Балда! — Танкист взял банку пива и на одном дыхании осушил. — Не метеорит, а семечко. Привыкай. От метеорита, от него какой вред? Стукнет по макушке — и гуляй во мраке во веки веков. Никакой разницы, чго тебе помогло: пуля, газ, косяк с перебором или этот камушек с неба. — Он утер пену с губ и очень довольным голосом продолжал: — А семечко, оно плодиться и размножаться станет, если его вот так гранаткой не приголубить. Если бы я этот дуб не грохнул, он бы зазеленел, желуди бы дал. А так — все! Боевая задача выполнена.

— И часто у вас тут дубы прилетают? — осторож- но спросил Филипп Костелюк, покосившись почему- то на один из ближайших танков и отбирая у своего собеседника следующую банку пива.

— Да при чем тут дубы? — вздохнул танкист. — Ты и впрямь, парень, ничего не понимаешь. Видел, как зерно в землю ударило? Видел. Зерна все с виду одинаковые. Но это когда они летят — они одинаковые, а когда падают — они все разные. — Он засунул руку себе под шлем и почесал ухо. — Все, что хочешь, может из зерна появиться. Животные, растения, разумные существа вроде нас с тобой, а то и поумнее. Никогда не угадаешь. Мебели хорошей тоже много. Мой шурин мебелью одно время увлекся. Квартиру себе обставил — блеск! — Танкист поднял грязный большой палец и показал его зачем-то Филиппу. Палец был без ногтя, обожженный, наполовину замотанный лейкопластырем. — Не веришь? — усмехнулся он. — Ну и дурак, что не веришь! Скоро сам увидишь, тогда и поверишь.

В небе больше не мелькали белые полосы, зато на месте падения машины времени опять кипел и дрожал воздух.

Филипп, сидя напротив чокнутого танкиста и оценивая свои собственные впечатления, усомнился в реальности происходящего. Все увиденное здесь слишком напоминало воздействие специального газа, вызывающего продолжительную галлюцинацию.

Небо над головою было совершенно чистым, глубоким, синим. Легкий ветерок шевелил пески пустыни. Со скрипом распахивались люки танков и броневиков. Танкисты лениво соскакивали на землю. Они стояли возле своих боевых машин, сходились в группы по пять — семь человек. Обменивались сигаретами, курили. Кто-то умывался из шланга. Кто-то молился, встав на колени на коврик лицом на запад.

— И вот так с неба может хорошая мебель упасть? — с сомнением спросил Филипп Костелюк, осторожно нащупывая в сумке свой противогаз.

— Все что угодно может упасть с неба, — подтвердил танкист. — Иногда целые кварталы с населением падают, но это, конечно, редко, я сам не видел. Хуже всего, когда военная техника упадет, тогда жарко приходится. Вот месяц назад… — Он сверился со своими большими наручными часами, показывающими не только секунды и минуты, а также месяцы и годы. — Точно, как раз сороковой день сегодня. Упал один такой круглый на суставчатых ногах. Вроде небольшой. Так ты представляешь, всю семнадцатую истребительную бригаду лазером пожег. Думали, в город прорвется. Хорошо, ребята из одиннадцатой авиационной его с вертолетов пустотными бомбами накрыли, а то наделал бы дел. Но это редко такие попадаются. Чаще люди и верблюды.

— Какие верблюды?

Филипп Костелюк вытянул из сумки противогаз и пытался понять, если сейчас же надеть его, не слишком ли испугается словоохотливый собеседник.

— Двугорбые, какие же еще? — Танкист сплюнул в песок. — А эта штука тебе не поможет. — В глазах танкиста появилось даже какое-то злое ехидство. — Ты думаешь, газ? Галлюциноген? Нет! — Голос его вдруг наполнился неизъяснимой тоской. — Если бы так?! Если бы так?!

— Извини!

Больше не озираясь, быстро Филипп Костелюк натянул противогаз. Он чуть не задохнулся. Горячая резина сразу прилипла к щекам и подбородку, при повороте головы гофрированный хобот больно ударил по руке. Почти теряя сознание, Филипп судорожно крутил вентиль кислородного баллончика. Он видел сквозь круглые толстые стекла усмехающееся лицо своего собеседника и на заднем плане собравшуюся возле высокой ржавой бронемашины группку потрепанных танкистов, раскуривших одну сигарету на семерых.

«Если галлюциноген одинарный, — продолжая крутить вентиль баллона, соображал Филипп, — то вообще ничего этого вокруг не существует: ни танков, ни летающих дубов, а лежу я смирно в кабине грузовика без колес посередине грязного гаража и вижу яркий сон. Но если газ двойного действия, то вполне может быть, у нас с этим танкистом один сон на двоих».

Наконец отрегулировав подачу кислорода и вздохнув полной грудью, Филипп решил задавать наводящие вопросы. Сравнивая ответы другого человека с тем, что видит сам, он мог бы приблизительно установить концентрацию галлюциногенного газа.

Но танкист не успел ответить даже на первый его вопрос. Опять оглушительно свистнуло, и в песок ударило что-то. Танкист сорвал свои очки-консервы и отшвырнул. Вокруг безумных его голубых глаз отпечатались угольные круги. Он потянулся за гранатой, но отдернул руку.

— Гори оно все пламенем! — обиженно, со слезою рявкнул солдат. — Надоело убивать! Пусть плодятся, пусть размножаются во славу всемогущего Ахана! Я-то тут при чем!

Вокруг раздавались зычные команды:

— По машинам! Приготовиться к отражению атаки!

Топали солдатские ботинки. Скрипели задраиваемые изнутри люки. Взревел репродуктор:

— Боевая готовность номер шестьдесят два! Малый сев!

Все еще предполагая, что стал жертвой массовой галлюцинации, Филипп Костелюк поправил на себе противогаз и осторожно приблизился к месту нового падения. Он все еще предполагал сравнить то, что видит сам, с тем, что видят другие, окружающие его люди.

Ничего напоминающего дуб тут не оказалось. На дне совершенно реальной большой песчаной воронки лежали яркой россыпью выпавшие из глиняного горшка золотые монеты. Филипп вытянул из гранаты чеку, осторожно бросил ее в воронку, а сам упал на живот.

Вслед за взрывом опять пронзительно свистнуло в воздухе.

— Боже… — кричал танкист. — Боже, да сколько же вас? Боже!.. — Судя по голосу, этот человек наконец сошел с ума.

Упав на живот, Филипп не стал подниматься на ноги, а осторожно перевернулся на спину.

Оказалось, что все небо над головой почеркано быстрыми белыми линиями, похожими на след реактивного самолета или полосу мелом. Это летели новые и новые семена. Никакая не галлюцинация, чистый продукт восприятия — реальность. Но семена падали в основном куда-то за линию горизонта. Только одно семечко еще раз ударило рядом. Увидев, что из него вылупилось, Филипп приподнялся на локтях и щелкнул языком от восторга.

Отряхивая с обнаженного смуглого тела песок, из воронки вышла длинноволосая длинноногая красавица. На голове у красавицы была красная длинная лента, завязанная бантом, а в правой руке широкий ятаган. Филипп Костелюк даже облизнулся. Он вскочил на ноги, но не поспел за танкистом.

Приплясывающий сумасшедший, в обгорелой военной форме и шлеме, с протянутыми руками кинулся на красавицу. Коротко мелькнул в воздухе ятаган, и голова в шлеме с наушниками покатилась по песку прямо под ноги Филиппа.

Пришелец из прошлого уже грустно щелкнул языком, вырвал еще одну чеку и швырнул гранату в сторону этих огромных, призывно сияющих женских глаз.

Сексуальное напряжение под воздействием боевого газа вообще исключалось. Было совершенно ясно: он ошибся, все происходящее вокруг происходит на самом деле. Сбылось древнее предсказание пророка Дионисия. Бог Ахан засеивал землю своими семенами, и нельзя было противиться его воле.

Осознав это, Филипп Костелюк сорвал с лица вонючую резиновую маску и отшвырнул ее от себя. Окружающий мир приходилось принимать таким, какой он есть.

РАССТРЕЛ

Трудно, почти невозможно, мучительно увидеть пустыню на месте любимого города. Еще труднее представить себе чудовищный подземный акрополь, раскинувшийся глубоко под подошвами ботинок, но так было. Филипп Костелюк в те первые часы хоть и понимал, что ходит по крыше огромного города- склепа, населенного живыми мертвецами, но никак не мог этого почувствовать.

Когда сверкнувший под солнцем ятаган снес голову обезумевшего танкиста и когда рассеялся дым от брошенной гранаты, беглец во времени позаимствовал у мертвеца часы. Это была единственная часть амуниции, не учтенная заботливой Земфирой.

Он даже не подумал, что боевые товарищи погибшего могут схватить его и на месте расстрелять за мародерство. Обезглавленное тело танкиста скорчилось. Колени подогнуты, обрубленная шея уперлась в песок. Вокруг него натекла большая лужа черной крови. Кровь быстро Сворачивалась на солнце. Мертвая рука танкиста была выставлена далеко в сторону. На худом запястье сверкал металлический браслет, в большом плоском циферблате отражалось пылающее небо. Несчастный будто сам предлагал снять с него часы. Наклонившись, Филипп осторожно отстегнул браслет.

Краем глаза он отметил, как скользнула по песку совсем рядом беззвучная розовая тень, но не придал этому значения. Только потом вспомнил.

Из гаража он стартовал 1 октября 2036 года, тогда было что-то около десяти утра. Точно, над воротами гаража были часы. Он припомнил расположение стрелок на момент нажатия педали: 10 часов 10 минут. Протерев подушечкой пальца запотевшее стеклышко хронометра, беглец во времени долго смотрел на переплетение множества черных и красных стрелочек.

Было 16 часов 40 минут 3 июня 2143 года. Произведя в голове небольшой расчет, Филипп Костелюк понял, что прибыл в будущее не раньше чем в 15 часов 18 минут и что находится здесь немногим более часа.

Если все это действительно не галлюцинация и Москва действительно еще существует, хоть и в подземном своем варианте, надо попасть туда. Должен же где-то быть люк, ведущий вниз, в город. Должны быть сотни люков, ведущих вниз. Решив таким образом, он застегнул на запястье чужие часы, подобрал с земли свою сумку, отряхнул ее от мелких камушков и песка и, наугад выбрав направление, зашагал мимо неподвижных раскаленных военных машин. Болела голова, в левом ухе постреливало, но он решил не сдаваться.

Пройти Филиппу не удалось и двадцати шагов. Ударила пулеметная очередь. Пули прошли так близко, что песчаные фонтанчики почти что задели носки его ботинок. Филипп поднял голову, орудийный ствол ближайшего танка покачнулся и опустился. Отверстие ствола смотрело прямо на него.

— Не двигаться! — приказал грубый голос через усилитель. — Руки за голову. Встать на колени. Закрыть глаза.

Было совершенно ясно: как только сидящий в танке солдат случайно нажмет на гашетку, от Филиппа в хорошем случае если и останется задняя часть комбинезона, так и та будет порхать в дыму за полкилометра отсюда.

Когда он встал на колени, заложил руки за голову и закрыл глаза, пушка танка опять неприятно скрипнула. Сзади раздались медленные шаги. Он услышал возле своего левого уха учащенное дыхание. Чья-то рука расстегнула кобуру на поясе Филиппа и вытащила пистолет. Судя по шлепкам подошв, подошел еще кто-то. Справившись с явно астматическим кашлем, человек, взявший оружие, отступил немного и спросил:

— Этот, что ли, мародер?

— Этот! — отозвался другой голос. — Посмотри, Иван, часы у него на руке надеты.

Филипп стоял лицом на запад, с закрытыми глазами, и, когда оглушительно грохнуло, подумал, что нога солдата все-таки случайно надавила гашетку, но он ошибся. Оказалось, его просто оглушили ударом приклада по затылку.

Очнулся он оттого, что почувствовал, как с него снимают часы. С огромным трудом разлепив глаза — головная боль усилилась необычайно, — Филипп Костелюк увидел лицо молодого офицера, склоняющегося над ним. То, что это был именно офицер, следовало из ромбовидных серебряных нашивок в вороте темно-синей формы и серебряной каски с низким скошенным лбом. Похоже, военная форма не менялась более ста лет. Офицер увидел, что Филипп открыл глаза, и козырнул.

— Вторая танковая бригада. Капитан Иван Лопусов! — отчеканил он по букве устава и сразу сменил интонацию: — Мародерствуем, значит? — Он вертел в руках снятые с Филиппа часы. — Ты видишь, что здесь гравировка? — спросил он, наклонясь еще ниже. — Видишь? А ты видишь, что здесь написано? — Он щелкнул ногтем по металлическому корпусу часов и прочитал с нарочитой скорбью в голосе: — «За боевые заслуги. Лично младшему лейтенанту И.Г. Самуилову от командарма второй истребительной бригады». — Он сделал торжественную паузу и закончил: — Так что придется тебя расстрелять.

— Как же? — больше удивился, чем испугался Филипп Костелюк. Из-за усилившейся головной боли он плохо понимал происходящее. — Как же так, расстрелять? Я что же, столько проехал, чтобы вы меня вот здесь сразу к стенке?

— А вот так! — Голос молодого капитана стал даже веселым. — Без суда и следствия! По закону военного времени!

Все дальнейшее происходило совсем уже как во сне. Ему скрутили руки и поставили лицом к пустыне возле развороченного полусгоревшего танка. Спиной Филипп чувствовал раскаленный металл. Он тряс головой, пытаясь отогнать неприятное видение, но семь солдат в защитных комбинезонах с боевыми карабинами в руках исчезать не хотели. Руководил расстрелом тот же капитан Лопусов. Он встал, как и полагается, слева от солдат и командовал:

— На плечо!

Понимая, что через каких-то несколько секунд в тело его вонзятся семь раскаленных пуль, Филипп поморщился. Внутри у него все похолодело. Процедура казни оказалась такой простой, такой банальной, что создавалось впечатление, будто здесь это практикуется на уровне легкого общего завтрака или партии в кегли.

— Готовьсь! — командовал молодой капитан.

«Сейчас он крикнет «пли», и наступит вечная мгла? — вдруг совершенно успокаиваясь, спросил себя Филипп. — Или все-таки я попаду в рай?»

Подул легкий прохладный ветерок. Отчетливо было слышно, как шелестят вокруг песок и пепел. Филипп стоял с закрытыми глазами, но ничего не происходило. Тогда он открыл глаза и увидел, что капитан Лопусов, вместо того чтобы взмахнуть уже приготовленным платочком, заглядывает в какой-то мятый листок.

Капитан посмотрел в листок. Разгладил его на колене, опять посмотрел, глянул на Филиппа и вдруг объявил:

— Отбой, ребята! Этого расстреливать мы не будем. Не псы же мы бешеные такого парня за какие- то украденные часы в рай отправлять. Зачем вообще мертвому часы?

С неохотой солдаты разбрелись. Здесь было довольно скучно, и неожиданная отмена расстрела не понравилась им. Потоптавшись немного на месте капитан Лопусов сложил листок, который рассматривал и который, по всему похоже, спас Филиппу жизнь. Капитан сам подошел и длинным ножом разрезал веревки на руках беглеца.

Танкисты выходили из своих боевых машин, но никто не приближался. Смотрели издалека. Вроде с опаской и уважением.

— Уходи! — сказал молодой капитан, протягивая Филиппу пистолет. — Бери и уходи. Мы солдаты, а не палачи. Но имей в виду, не все такие добрые. — Он сам поднял с земли, отряхнул и подал Филиппу его сумку. После чего молодой капитан приложил ладонь к виску. У него был нездоровый взгляд. Приступ астматического кашля скомкал его последние слова. — Лови! — Он кинул Филиппу часы мертвеца, и шофер подхватил их левой рукой. — Надеюсь, они еще пригодятся тебе. Прощай. Может быть, скоро увидимся.

Быстрым шагом удаляясь по полю, Филипп пытался понять, почему был вдруг помилован, и не мог.

Черный пепел, перемешанный с песком и гравием, неприятно хрустел под подошвами. Чувствуя направленные в его спину сотни человеческих глаз, беглец непроизвольно вжимал голову в плечи. Уже порядочно удалившись, Филипп Костелюк все-таки обернулся. Оказалось, что никто и не смотрел в его сторону. Солдаты развели несколько костров. Похоже, готовили пищу. Порывом ветерка принесло запах разогретых консервов. Филипп принюхался.

Нужно было идти. Над остатками его разбитого грузовика все еще дрожал воздух. Сколько же хрономобилей кинулось в погоню за обыкновенным шофером?

ДОРОГА СКВОЗЬ ГНИЛЫЕ ДЕРЕВНИ

Погода портилась. Над пустыней повисли грозовые облака, и вскоре пошел дождь. Первоначальная иллюзия, будто военные машины стоят до самого горизонта, быстро развеялась. Удалившись только на пару километров от места своего несостоявшегося расстрела, Филипп Костелюк уже не видел впереди этих бронированных монстров. Здесь образовалось что-то наподобие дороги: неглубокая выемка. По сторонам стали попадаться какие-то руины, но руины чуждые, ничем даже отдаленно не напоминающие русскую столицу.

В основном это были полуразрушенные кирпичные строения, но попадались мазанки и мокрые срубы. Гнилые деревни распространялись с некоторой прерывностью на многие километры вперед.

В окнах поблескивали остатки стекол. Кое-где болтался вместо стекла рваный целлофан, а иногда маленькое деревянное окошко было просто затянуто высохшей животной пленкой. Все двери нараспашку. С низких порогов течет вода. Внутри сквозь пустые проемы окон можно разглядеть скелеты хозяев и какую-то нехитрую утварь, иногда громоздкую старинную электронику, иногда кусочек яркого народного костюма или высокую песцовую шапку с пером, сползающую на полуразложившееся лицо мертвеца.

Приглядываясь к строениям вдоль дороги, во дворе возле одного дома Филипп заметил разбитый экран супермонитора «Диво», точно такой же стоял у него дома сто шесть лет назад, а буквально на сто метров дальше возле остатков большого костра беглец увидел воткнутый в полено типичный каменный топор. Все это не укладывалось ни в какие логические рамки, и он уже не искал объяснений. Просто вертел головой и внимательно смотрел по сторонам.

Попадались мертвые животные и человеческие полуразложившиеся тела. Ни один мертвец не походил на другого. То человек был закован в латы и держал в неподвижной руке рыцарский меч, то он был в суперсовременном инфракрасном шлеме — излучателе любви. Как раз вот такой шлем выпрашивала себе в подарок негодница Земфира. Понятно, тепловой излучатель это мечта любой женщины. Филипп даже хотел вернуться и снять с мертвеца шлем, но вовремя одумался. Земфира умерла, наверное, лет сорок назад. Зачем ему тепловой излучатель?

Часто попадались и скелеты. Иногда на скелетах сидели какие-то незнакомые черные птицы с кривыми золотыми клювами. Когда Филипп приближался, стервятники и не думали улетать. Они только раздвигали широкие крылья, поворачивали в его сторону маленькие головы и, разевая клювы, по-змеиному шипели.

Птицы были явно неземного происхождения. На это указывали единственный глаз во лбу и единственная семипалая лапа. Птицы были одинаковые, одной породы. А скелеты людей если и отличались один от другого, то только размерами и остатками истлевшей одежды.

По-настоящему поразили Филиппа скелеты животных. Среди останков лошадей, собак, кошек, верблюдов и слонов — всех этих животных он определял без труда — присутствовали такие кости, что страшно было даже представить себе, чем это могло быть при жизни.

«Что это за кошмар? — спрашивал себя Филипп Костелюк. — Чьи это безобразные останки? Кто жил здесь? Кто эти люди? Кто эти звери? Кто убил их?»

Но только последний вопрос получил ясный ответ, лишь только был задан. Наверное, он спросил это вслух, и тотчас за спиною путешественника загрохотали выстрелы и взрывы. Раздались залпы орудий, зашуршали выпускаемые ракеты.

Филипп поднял голову. Черное грозовое небо опять было испещрено белыми тонкими полосами, и вдоль всей линии горизонта вспухали грибы взрывов.

Но бой шел севернее, никак не задевая путешественника. Филипп двигался вдоль выемки, похожей на дорогу, и, когда пошел дождь, ноги его оказались по щиколотку в теплой воде.

Наклонившись, зачерпнув полные ладони этой воды и омыв лицо, Филипп Костелюк возблагодарил Ахана за спасение и тотчас ощутил, как усилилась толчкообразно его мучительная головная боль.

Боль не покидала Филиппа с того самого момента, как мэр Москвы Петр Сумароков вложил ему в ухо злополучный ЛИБ, но кроме боли — ничего. Как пользоваться случайно обретенным могуществом, он даже и понятия не имел. Филипп хоть и благодарил Ахана за свое спасение, но подспудно предполагал, что именно это, еще не освоенное личное могущество и спасло его от неминуемой гибели.

ПЕРЛАМУТРОВАЯ БАБОЧКА И ВЕЛИКАН С ЗОЛОТЫМ МЕЧОМ

Он шел, не оборачиваясь и не поднимая головы, только по сторонам смотрел, выискивая что-нибудь похожее на люк или бункер с лестницей, ведущей вниз, в подземный город. Но ничего похожего не попадалось.

После пережитого потрясения он испытывал острое чувство голода, и, несмотря на ливень, его мучила жажда.

Филипп уже собирался присесть на какой-нибудь стул возле дома и распечатать последнюю банку пива, когда над головой раздалось оглушительное шипение и клацанье.

Усилием воли беглец заставил себя найти подходящее место, присел, скинув в грязь какой-то небольшой скелет в драной гимнастерке и галифе, вынул из сумки хлеб и колбасу, распечатал пиво. Только после этого он повернул голову и посмотрел на источник шума.

Беглец из прошлого чуть не подавился. Ячменный напиток застрял у него в горле. Пиво побежало по губам и, смешиваясь с дождевой водой, залило колени. Банка выпала из поднятой руки и покатилась по земле.

Он смотрел, не в силах закрыть рот. Голод и жажда сразу прошли. Он даже о головной боли забыл. На половину неба, закрывая солнце, раскинулся огромный двойной рисунок. Гигантский колышущийся узор. Узор был полупрозрачный, и сквозь него можно было разглядеть желтый тяжелый шар солнца.

Потребовалось несколько минут, чтобы осознать: это создание Ахана — невероятных размеров бабочка. Меж двух трепещущих крыл повисало неприятной жирной сигарой ее тело, а сверху, как два чуть тлеющих красных прожектора, смотрели бессмысленные жестокие глаза.

От взмаха гигантского крыла образовался ветер. По мокрой грязи потянуло рябью. Филипп не раздумывая бросился на землю и упал рядом со скелетом.

Вовремя. Следующий порыв ветра оказался ураганным. Воздух наполнился мусором и летящей горизонтально водой. Орудийные раскаты пропали за шорохом и щелчками. Филипп встал на колени. Одной рукой вцепившись в какой-то железный прут, намертво вонзившийся в землю, а другой отмахиваясь от мусора, он смотрел на разворачивающуюся жуткую картину.

Батальная сцена мало походила на отражение атаки, значительно больше она напоминала избиение младенцев.

Поднятые полупрозрачным гибким крылом тяжелые танки летели по воздуху, как сброшенные со стола пустые спичечные коробки. Все вперемешку: стены домов, скелеты, трупы, гранитные глыбы, ракетные установки. Он видел, как на большой высоте скользнул мимо, будто по горке, быстро перебирающий ногами человек в синем мундире и серебряной каске, но не проследил: офицера вместе с ракетной установкой завернуло в водяной вихрь, как в прозрачный саван.

Фантастическая бабочка — павлиний глаз. По рисунку на крыльях Филипп Костелюк опознал ее, именно павлиний глаз. В прошлое воскресенье, гуляя с Земфирой в центральном парке Победы у Поклонной горы, он получил триста монет, точно проставив в народной лотерее 2036 года нужное слово и цифру.

Бабочка павлиний глаз! Если бы не эти триста монет, он не смог бы построить машину времени, просто не на что бы было, и вряд ли остался бы в живых.

Видение удачи! Он смотрел сквозь Воду и, кажется, улыбался. Бабочка будто бы отступала назад, уплывала в высокое небо, как цветное пятнышко в чашу с голубой водой. Она становилась все меньше и меньше. Крылья ее забили чаще. Водяные вихри улеглись.

И вдруг внизу прямо под развернутыми крыльями обворожительного фантома возникло еще одно гигантское существо. Упершись одной ногой как раз в тот холм, на который опустилась машина времени, а другой — в начало дороги-ручья, будто из ничего вырос темнокожий великан. По пояс голый, босой, в золотых шелковых шароварах, подпоясанных алым поясом, он держал в руке длинный сверкающий меч. У великана были золотые волосы и голубые выпуклые глаза. Острие меча ринулось вверх и поискало в воздухе бабочку.

Но павлиний глаз увернулась, порхнула в сторону. Великан повторил попытку. Опять мимо.

Воющий короткий звук и раздавшийся вслед за ним тяжелый удар отвлекли Филиппа от волнующей картины. Оказалось, что один из танков, поднятый потоком воздуха, взлетел над пустыней и хлопнулся совсем рядом. Бронированная машина раздавила большой каменный дом в каких-то десяти метрах от путешественника. Танк встал точно на гусеницы. Гусеницы продолжали крутиться, и из-под них с хрустом летели кирпичные осколки.

Открылся люк. Из машины с трудом выкарабкался солдат без шлема. Лицо солдата было окровавлено. Он увидел Филиппа, прошел несколько шагов, взял с земли шипящую и брызгающую пеной пивную банку и приложил ее к своим сухим губам.

— Твое пиво? — неуверенно покосившись, спросил он.

— Мое.

— Это нормально. — Солдат отбросил пустую банку. Дождевые потоки падали опять вертикально и быстро смывали кровь с его худого лица, — А то за поедание и распитие продуктов из зерен, сам понимаешь, трибунал. Расстрел на месте!

Дождь иссякал. Солнце опять начинало жарить. Наблюдая за поединком гигантов, Филипп позабыл про бинокль и козырьком приставил к глазам ладонь.

Бабочка павлиний глаз на большом расстоянии выглядела не больше развернутой детской тетради. Бабочка уворачивалась от ударов длинного меча, но почему-то не спасалась бегством. Поединок происходил уже на таком расстоянии, что ни шелест, ни пощелкивание почти не долетали до слуха. Филипп загадал: «Если победит павлиний глаз, все будет у меня хорошо. Это значит — теперь же безболезненно я попаду в рай. Если победит великан в золотых штанах, все будет плохо, но я останусь жив и в течение ближайшего месяца смогу купить себе новую жену».

Из груди беглеца даже вырвался вздох облегчения, когда бабочка оказалась наколотой на сверкающий меч, будто на длинную булавку. Черное тельце судорожно свернулось. Звук напоминал увеличенный вздох прорванного барабана. Брызнули наружу кипящие внутренности, и белой яркой вспышкой заволокло все вокруг — все небо.

— Может, у тебя еще чего-нибудь в рот положить найдется? — спросил солдат. Судя по нашивкам, рядовой принадлежал к той же танковой бригаде. — Дай куснуть!

Покончив с бабочкой, великан развернулся и зашагал в их сторону, на глазах увеличиваясь в размерах. Филипп представил себе, как гигантская босая нога простым движением раздавит его, и пальцы отбросили тугую пуговку кобуры.

— Не стоит, — сказал танкист, сам без разрешения вынимая из сумки Филиппа бутерброд и принимаясь его жевать. — Большие долго не живут. Он сейчас сам кончится. Наш противник — только средний размер и мелочь всякая. — Танкист отряхнул рукав от каких-то налипших вместе с грязью черных жучков. — Обычно такого размера они и разродиться из зерна даже не могут. — Он не без удовольствия еще откусил. — Но видишь, иногда случается — родятся.

Танкист был прав. Так же как и павлиний глаз, гигант в золотых штанах, не сделав еще и десяти шагов, растворился в белой вонючей вспышке.

А уже через сорок минут они вошли в бетонный бункер, где была лестница, ведущая вниз, в подземный город. Солдат поднял тяжелую железную крышку люка. Филипп Костелюк наклонился и посмотрел. Внизу колебалась жирная темнота. Темнота, как настоящая преисподняя, была наполнена миллионами огоньков.

ЛАБИРИНТ ПОД КУПОЛОМ

Посветив вниз фонариком, они определили, что до первого лестничного яруса метров двадцать вниз и спрыгнуть не получится. Пришлось вернуться в разрушенный поселок и искать веревку.

— Вообще этот космический разум поразительно однообразен, — сыто рассуждал рядовой танкист, в поисках веревки сшибая скелеты хозяев и раскидывая барахло в ближайшем доме. — Похоже, везде во Вселенной разум куцый, хотя, надо отметить, попадаются иногда и симпатичные мордашки.

Пока они обходили строение за строением, пытаясь найти канат, он говорил и говорил без умолку. Он был так словоохотлив, что не только ввел путешественника в общий курс дела, а даже рассказал о своей невесте.

Оказывается, из космических семян, вот уже три года падающих на землю, появлялись не только предметы обихода, гигантские бабочки, дубы и верблюды. Иногда из зерна произрастали самые обыкновенные симпатичные люди. Первое время пришельцев такого сорта даже не уничтожали, им позволяли собираться в резервациях и жить. Конечно, на поверхности планеты. Ввязавшись в большую космическую драку, земляне предпочли спрятать все свои города поглубже, благо современные технологии позволили сделать это в считанные месяцы.

Таким образом, человечество спряталось под землей, а на поверхности снова закипела жизнь. Но безобидных переселенцев с других планет вскоре стало столько, что пришлось отказаться от всяческих гуманных идей. Все заменил простой лаконичный лозунг: «ЗЕМЛЯ ДЛЯ ЗЕМЛЯН», и к нему был прибавлен второй не менее лаконичный лозунг: «СОЛНЕЧНАЯ СИСТЕМА ТОЛЬКО ДЛЯ ЗЕМЛЯН».

Любые контакты с иноземными существами были запрещены. Запрещалось использовать в пищу: животных инопланетного происхождения, консервы инопланетного происхождения, злаки инопланетного происхождения, спиртные напитки инопланетного происхождения и даже табачные изделия… Всего по списку восемьдесят пять тысяч наименований.

В девушку, рожденную из зерна, солдат влюбился в то время, когда над каменными кровлями больших городов еще встречались резервации инопланетян. Он привел ее в свою маленькую московскую квартиру и, поскольку официально браки такого рода были запрещены, сделал девушке липовые документы.

— Представляешь! Власти до сих пор так и не чухнулись! — разматывая большое веревочное кольцо и опуская конец веревки в черную бездну люка, говорил танкист. — Ты знаешь, как я ее люблю? — вдруг спросил он и повернулся к Филиппу. — Ты знаешь?! — Он схватил Филиппа за грудь и притянул к себе. У солдата были совершенно безумные глаза. — Знаешь?

— Я тоже свою жену люблю! — искренне признался Филипп Костелюк. — Только она не инопланетянка, а обыкновенная.

«Наверное, неплохо они здесь живут, если пришельцев не пускают, — спускаясь по веревке вслед за танкистом, думал Филипп. — Может быть, и совсем не плохое время оказалось. В городе, судя по всему, полная безопасность. — Нащупав подошвами ботинок опору, он встал и отпустил веревку. — Конечно, если меня призовут в армию, то могут убить. Но ведь и так могут убить».

Вероятность погибнуть в бою в двадцать втором веке не намного выше вероятности попасть под банальный электробус в городе двадцать первого века или, например, просто задохнуться в шлюзовой камере новогиреевского подводного бассейна.

Стоя в кромешной темноте на крыше города, Филипп Костелюк вдруг вспомнил этот самый бассейн, где он предыдущие четыре года охотился с аквалангом на подводных петушков и гигантских черных окуней.

«В чем же разница? — спросил он себя. — Если только комфорта будет побольше или поменьше. Пусть я буду жить под землей, но меня здесь никто не ловит, меня здесь никто не хочет убить. Руки у меня есть. Я коренной землянин, я не из зерна вышел, а нормально, из утробы матери. Я молод и неглуп. Как-нибудь устроюсь. Куплю новую жену.

Главное, не где и когда ты живешь, главное — это вкус к самой жизни».

Вертикальный туннель диаметром около метра скоро закончился, и, прежде чем подошвы его грубых ботинок коснулись твердой почвы, Филипп Костелюк некоторое время сползал по веревке в полной темноте и пустоте. Глянув вниз, он на секунду потерял самообладание, и канат чуть не выскользнул из его руки. Спасла шоферская перчатка без пальцев, обеспечившая достаточное сцепление.

Внизу играл огнями знакомый город. Казалось, ничто не изменилось. Так же точно Москва выглядела с экскурсионного воздушного шара в праздничную полночь: то же море реклам, та же россыпь зажженных окон.

Филипп Костелюк, зависнув на веревке, раскачивался. Он отчетливо увидел Садовое кольцо. Множество спешащих машин с зажженными фарами. С такой высоты машины казались не больше муравьев. Дальше, почти у черной полосы, где каменный свод сходился с городом, можно было различить и тоненькую, опоясывающую весь город ниточку — кольцевую дорогу. Филипп даже рассмотрел точку гранд- отеля на Минском шоссе, но найти в хаотических переплетениях центральных улиц свой дом все-таки не смог.

Облик русской столицы портили только семь бетонных столбов, подпирающих каменные своды. На верхнюю площадку одного из таких столбов Филипп Костелюк и опустился вслед за солдатом.

— Ну и как мы дальше? — спросил он, в нетерпении топая ботинком в серый бетонный накат.

— По лестнице, — отозвался солдат. — Грузовые лифты только для военной техники. А для простых смертных и дезертиров удобства не предусмотрены.

Диаметром бетонный столб достигал, кажется, пятидесяти метров и, по крайней мере в верхней своей части, походил на кусок засохшего сыра. По неровным стенам пещер были протянуты синие электрические кабели, кое-где висели лампочки в матовых стеклянных плафонах, правда, ни одна из них не горела. Под ногами валялись какие-то тряпки, полосатые матрасы. В свете фонарика все это выглядело слегка непристойно. Стояли пустые бутылки. Филипп Костелюк даже сплюнул под ноги и закурил.

— Здесь дезертиры прячутся и эмигранты, те, что из зерен, — пояснил солдат. — Но похоже, власти недавно зачистку делали. Видишь, ни души.

Он поддел ногой какую-то бутылку, и та со звоном покатилась по бетону.

— Подожди здесь, мне позвонить нужно, — попросил он.

— Тут и телефон есть?

— Какой телефон? Коробка для патруля.

Ухватившись за бетонный выступ, Филипп Костелюк опять посмотрел вниз на город.

— Уютно, конечно, — сказал он. — Вот только жалко, что навсегда в темноте.

— Почему в темноте? Да нет. Сколько сейчас времени?

— Без пяти восемь.

— Солнца включают после двенадцати, — объяснил солдат. — Власти очень боятся ночных атак, и поэтому, когда снаружи день — у нас ночь, а когда снаружи ночь — у нас день.

Узкие галереи были прорублены в гранитном столбе таким образом, что все пещеры соединялись. Филипп проследил взглядом усталую фигуру солдатика и присел, блаженно прислонившись спиной к теплой пористой стене.

«Устроюсь на работу… Заработаю деньжат… Куплю жену… — Он устал, но мысли, заполняющие голову, были теплыми, радостными. — Куплю квартиру… Куплю семейную грелку… Куплю тепловой излучатель любви…»

И вдруг он понял, что больше не испытывает головной боли. Поковырял пальцем в левом ухе. Похлопал. Слух возвратился, и вместе со слухом, вытесняя теплое дремотное состояние, толчкообразно вырастали в душе отчаянье и ужас. То, что это не его отчаянье и ужас, Филипп Костелюк понял не сразу.

«Алло, алло, ну где же ты?.. Моя Гузель! — подумал он скорбно. — Моя любимая! Сколько мне стоил твой поддельный паспорт? Но и он не помог!.. Все-таки они вычислили тебя!..»

Осторожно приоткрыв глаза, Филипп увидел, как солдатик бросил телефонную трубку. Трубка стукнулась о стену. Она так и осталась болтаться на шнуре возле ящика связи. ЛИБ явно заработал. Филипп Костелюк воспринял чужую мысль.

«Вычислили! Вычислили тебя! — стонала и кружилась в голове Филиппа эта чужая мысль. — Вычислили и, наверное, уже депортировали на Луну!»

В свете фонарика тень убитого горем солдата раскачивалась от стены к стене. На заплетающихся ногах он подошел к Филиппу и попросил, протягивая дрожащую руку:

— Друг, одолжи свой пистолет!

И просьба человека, с которым он вступил в контакт, была как приказ командира. Филипп Костелюк, впервые ощутивший действие уникального прибора, не смог воспротивиться. Послушно расстегнул он кобуру и, держа за ствол, протянул оружие несчастному солдату. Он уже знал, что произойдет. Бедняга танкист только что позвонил к себе домой, желая обрадовать свою инопланетную подружку. Но вместо любимого голоса наткнулся на сухую запись автоответчика, предписывающую ему сразу по возвращении посетить гражданскую прокуратуру Центрального округа.

Отдавая пистолет, Филипп Костелюк прекрасно понимал, что делает, но так уж был, наверное, устроен ЛИБ. Ведь прибор предназначался для избранных всенародно мэров и президентов. Если уж избранник услышал голос своего избирателя, он ни в чем не мог ему отказать. И он не отказал.

Пуля, пущенная несчастным в висок, отбросила его в сторону, и мертвое тело, лишь секунду задержавшись на бетонном скате, полетело вниз.

Через несколько долгих минут Филипп услышал, как тело мертвого солдата, убившего себя из-за несчастной любви, с огромной скоростью врезалось в какую-то железную крышу.

Филипп Костелюк расстелил коврик, встал лицом на запад, помолился Ахану, возблагодарив его за небесные зерна, насыщающие землю новой жизнью, и, подобрав свой пистолет, выпавший из руки мертвеца, пошел искать лестницу вниз.

Ни во время молитвы, ни потом, блуждая в бетонных пещерах и туннелях, он не уловил тихих шагов осторожно следовавшего за ним человека. Филипп Костелюк пытался представить себе мир, в котором президент или мэр выполняют все желания своих избирателей. Пытался и не мог.

ПОДЗЕМНЫЙ ГОРОД

Внизу не хватало, наверное, двадцати — двадцати пяти ступенек, и пришлось прыгнуть.

Оказавшись посреди улицы сидящим на асфальте, Филипп увидел прямо перед собой стеклянную будку. Будка была освещена изнутри, но постовой, на счастье, куда-то отлучился.

После долгого спуска, а в целом он прошел, наверное, несколько тысяч бетонных ступеней, у Филиппа кружилась голова. Прохожих на улице было немного, но он все-таки привлек внимание. Женщина в лиловой накидке, выставив вперед руку, показывала на него длинным пальцем. Наверное, он выглядел нелепо. Вокруг раздавались откровенные смешки, но никто даже не остановился.

С ужасом глянув вверх, на бетонную стену, беглец из прошлого, хромая, постарался отойти от нее подальше. Он немного подвернул ногу, и первые шаги давались с трудом.

На секунду задержавшись возле зеркальной витрины большой кондитерской, Филипп Костелюк всмотрелся в свое отражение. Среди неподвижных манекенов, по-семейному разрезающих праздничный торт, будто колыхался призрак в перепачканном комбинезоне: кобура на боку, сумка через плечо, взгляд затравленного зверя, руки в крови. Он мало чем походил на красавца шофера, еще несколько дней назад водившего лимузин мэра Москвы.

Неприятно удивили Филиппа и сами манекены в витрине. Манекены были точно такие же, как и сто лет назад, но сто лет назад они двигались, повторяя одно и то же круговое движение, а теперь были совершенно неподвижны.

Подволакивая ногу, Филипп Костелюк шел по улице. Было ровно восемь часов вечера. Он сверил ручные часы, чуть не стоившие ему жизни, с часами на одном из зданий.

Все вокруг было хорошо освещено. Как никогда ярко горели оранжевые и белые фонари. Редкие прохожие поворачивали головы, но особого интереса он больше ни у кого не вызвал. Вероятно, его комбинезон по покрою соответствовал обмундированию какой-нибудь воинской части, а отсутствие лычек в вороте можно было разглядеть только с очень близкого расстояния.

Все вокруг знакомо: сладкие запахи ночи, разноцветные металлические шторы на окнах, потрескивание автомобильных выхлопов. В глубине московских дворов типовые детские качели и магнитные песочницы с голубым и серебряным песком.

С шелестом мимо прокатил тяжелый полупустой электробус на огромных колесах. Филипп даже отметил номер маршрута: четырнадцатый.

Он знал, что прошло более ста лет, и не мог в это поверить. Это был тот же самый город. Утрачены только какие-то незначительные детали. Так, будто на старый орнамент положили свежую кон- турную кальку. Он находился совсем недалеко от Тишинского рынка. Невероятно, но город не переменился, если не считать, конечно, того, что он полностью ушел под землю.

Осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, Филипп Костелюк разглядывал прохожих. На мужчинах все те же узкие двубортные пиджаки с радиопуговицами, работающими одновременно на семи эфирных каналах, узкие зеркальные штиблеты на тонкой магнитной подошве, батники разнообразных расцветок, брюки-клеш с асимметричным разрезом и ремни из змеиной кожи с литыми позолоченными пряжками. На женщинах легкие полупрозрачные платья без всякого пояса, белье в обтяжку, кричащими расцветками проступающее сквозь платье, и деревянные туфли на каблуках-стабилизаторах.

Значительно отличались разве что прически двадцать второго столетия. Всего два варианта: голый припудренный череп с торчащим посередине вживленным тепловым электродом либо огромная прическа — типа башни из слоновой кости. И то и другое сто лет назад назвали бы верхом пошлости.

Деревьев, может быть, во дворах стало побольше, и начисто исчез новый храм во славу Ахана, возведенный возле Тишинского рынка. Но здания вокруг все те же, по крайней мере фасады. Лепнина, чугунные изгороди, железные двери на подъездах.

На месте храма было пусто и возвышался строительный забор.

В голове- Филиппа стояла тишина. ЛИБ, неожиданно включившийся там, наверху в бетонной пещере, здесь, внизу в городе, опять перестал действовать. Никаких чужих мыслей, никаких чужих пожеланий, хотя головная боль больше не возвращалась и ухо слышало.

Устроившись на тихой скамейке, Филипп Косте — люк проверил свое оружие, не хватало только одного патрона в барабане, потом снял ботинок и осмотрел свою покалеченную ногу.

Фонари начали постепенно гаснуть. Вероятно, скоро должны были включить общее освещение. Прокатила по улице патрульная машина, ее синяя мигалка озарила все вокруг мертвенным светом. Город быстро опустел. Становилось душно. Манекены в витринах зашевелились.

«Нужно пойти и сдаться властям, — решил он. — Я землянин, меня не должны депортировать. Если, конечно, не существует каких-нибудь ограничений на путешественников во времени. Навряд ли. При таком обилии пришельцев каждый коренной землянин должен быть на вес золота. Сколько нас здесь, подлинных хозяев земли, если брать даже последние двадцать веков? Ну, миллиардов двадцать пять, тридцать. В масштабе Солнечной системы просто ерунда — горсточка риса на дне тарелки. Пойду и сдамся. Получу документы, встану на военный учет, устроюсь на работу, куплю жену!..»

Размышляя таким образом, он не обратил внимания на человека в синей форме офицера-танкиста, замершего у стены на другой стороне улицы. Не отрываясь, офицер смотрел на Филиппа и, когда беглец из прошлого поднялся со скамьи, последовал за ним.

Спешить было особенно некуда. Прежде чем идти сдаваться, Филипп Костелюк решил посмотреть, кто живет в его квартире. В глубине души он, конечно, надеялся найти каких-нибудь собственных потомков — праправнуков или, может быть, даже стариков внуков. Ведь когда он бежал из дома, Земфира была беременна.

Фонари почти погасли. На улице было много мусора, и, чтобы все время не спотыкаться, Филипп двигался вдоль чуть тлеющих витрин. Нога побаливала, он уже окончательно убедился, что география города почти не переменилась, и хотел сесть в рейсовый электробус, когда на плечо ему легла тяжелая ладонь.

— Голова не болит? — спросил будто бы знакомый голос.

— Нет, не болит. — Филипп хотел обернуться, но рука, лежащая на его плече, не позволила этого. — А почему вы думаете, что у меня должна болеть голова? — спросил Филипп, осторожно нащупывая кобуру. — Чего вы хотите?

— Не поворачивайся, — попросил знакомый голос. — Сначала посмотри сюда.

Послушный чужой руке, Филипп Костелюк повернулся и оказался перед большим квадратным щитом. На щите фосфоресцировала неприятная белая надпись: «ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК! КАЖДЫЙ ИЗ НИХ ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК! УВИДЕЛ — СООБЩИ!»

Щит располагался меж двух горящих витрин, и его можно было хорошо рассмотреть. Сверху донизу большой квадрат был усеян мелкими голографическими фото. Одно фото — одно лицо. Под фотографиями стояли имена и какие-то цифры, вероятно год рождения и лагерный номер.

Всего мелких фотографий было пятьдесят пять, но были и две крупные в самом низу с пометкой: «ОСОБО ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК».

Крупные фотографии не имели объема — обычные цветные карточки были забраны прозрачным пластиком. Сам того не желая, беглец из прошлого прочитал вслух:

— Филипп Аристархович Костелюк — серийный убийца. Эрвин Каин — философ.

С фотографии философа смотрело безучастное полное лицо, бросалась в глаза большая фиолетовая бородавка на левой щеке.

Никаких других пояснений, никаких цифр. Он всмотрелся в собственное фото. Только лицо, крупный план в фас. Глаза напряжены, щеки запали, к нижней губе прилепилась дымящаяся сигарета. Он понял: этот снимок был сделан сквозь ветровое стекло грузовика в тот самый момент, когда его нога надавила педаль, отправляя машину времени в будущее.

— Так что не получится у тебя жить без головной боли, — сказал знакомый голос за спиной. — Они тебя даже расстреливать не станут. Усыпят и препарируют!

Недалеко по улице опять промчалась машина с мигалкой. Филипп обернулся. Он наконец припомнил, где слышал этот голос.

— Лопусов?

Капитан второй танковой бригады поправил на себе каску с серебряным скошенным лбом и указал на противоположную сторону улицы. Там покачивались призывно двери какого-то маленького кафе и на неоновой вывеске ретро схематичный белый повар подбрасывал на схематичной красной сковородке схематичный коричневый бифштекс.

— Пойдем выпьем чего-нибудь, — предложил капитан. — Пока я за тобой гнался, в горле пересохло. Нам нужно поговорить.

Хотя на улице было тепло, Филипп Костелюк даже поежился от прохватившего его озноба. Все планы рухнули. Выбора не оставалось, и он последовал за капитаном. Когда Филипп толкнул легкую дверь кафе, красный повар сделал неловкое движение, и коричневый бифштекс полетел прямо ему под ноги. Он вспыхнул, ударившись об асфальт, и растворился в воздухе.

КАПИТАН ИВАН ЛОПУСОВ

Устраиваясь за продолговатым стеклянным столом, капитан отпустил пояс с кобурой и с удовольствием расстегнул тугой ремешок на подбородке. Он снял свою каску, пристроил ее на специальной подставке для военной амуниции, после чего знаком подозвал официанта и потребовал:

— Два двойных боевых коктейля и два гамбургера по-русски.

Голос капитана звучал нарочито грубо. Молодой официант в перламутровом кителе и узеньких шортах только покорно склонял бритую розовую голову.

— Вы шли за мной? — устраиваясь за стеклянным столиком, спросил Филипп.

Иван Лопусов кивнул. У капитана была обычная стрижка, и это немного успокаивало Филиппа. Он задал следующий вопрос, даже не подумав:

— Значит, власти до сих пор ищут меня?

— А ты думаешь, почему я тебя не расстрелял? — устало спросил Лопусов.

— Потому что ты не палач? — предположил Филипп.

— Молодец! Угадал! Правильно мыслишь!

Официант, так же не поднимая глаз, поставил на стол две высокие кружки с мутными коктейлями. Стол был совершенно прозрачным, и запотевшие кружки, похожие на куски льда, повисли над голубым полом, как два айсберга в океане.

Капитан устало посмотрел на Филиппа, подмигнул, взял свою кружку, сделал пару солидных глотков и продолжал:

— Если бы ты появился месяц назад, все было бы проще. В городе переполох. — Голос капитана после коктейля немного очистился от чахоточного хрипа. — На прошлой неделе сорок человек выявили с поддельными документами. А теперь еще этот, дезертир несчастный, застрелился на столбе, упал и проломил крышу судебной палаты. Он сделал еще один большой глоток. — Так что извини за такую встречу. Если бы у меня в кармане случайно не оказалась листовка с твоим портретом, я бы запросто мог тебя сегодня расстрелять, несмотря на столетнее ожидание.

— Столетнее ожидание? — удивился Филипп Костелюк и тоже отхлебнул. — Получается, что вы ждали меня?

Коктейль был ледяным и горьким. После пятого глотка у Филиппа сильно заболело горло.

— Ждали, не ждали. Это не вопрос, — сказал Лопусов. — Запомни, Филипп Аристархович, пока твоя основная задача не попасть в лапы чиновников. Остальное как-нибудь приложится. — Он подумал и прибавил: — Не мы одни ждали. Они тоже тебя ждали.

Филипп Костелюк поставил свою кружку. Капитан сидел к улице спиной, и ему не было видно, как к дверям одна за другой почти бесшумно подкатили две машины с выключенными мигалками.

— Патруль, — тихо сказал Филипп.

Капитан даже не обернулся. Наверное, он уловил специфический звук патрульных моторов.

— Уходи, — сказал он, быстро вынимая из кармана какой-то пакет и протягивая его Филиппу. — Выбьешь окно в туалете. Потом по переулку налево. Там будет остановка. Сядешь на электробус. Такси не бери. — Он сам надорвал пакет и показал содержимое Филиппу. — Уходи, я их отвлеку. Здесь незаполненные документы и деньги. Пойдешь на улицу Нежных Фонарей. Заплатишь, и тебе помогут. Документы нужно заполнить на имя Ильи Григорьевича Самуилова. Им все равно, кому помогать. Надеюсь, еще увидимся.

Он подтолкнул Филиппа в сторону внутренней двери, а сам, одной рукой схватив со стола кружку, а другой расстегивая кобуру, закричал во все горло:

— Сучьи дети! Верблюжьей мочой поить надумали? Меня, боевого офицера?! Не позволю!

Капитан пытался изображать пьяного, но явно переигрывал. Выдавливая окно в туалете, Филипп услышал, как грохнула в стеклянную витрину кружка, а когда он уже бежал по переулку, загремели выстрелы.

УЛИЦА НЕЖНЫХ ФОНАРЕЙ

Сидя в пустом электробусе, он пересчитал деньги. Филипп был приятно удивлен. Пачечка хоть и тоненькая, но цифры на купюрах внушительные. Можно было предположить, что пачка пятидесятирублевых купюр, оказавшаяся в его руках, — сумма вполне приличная. Паспорт был не заполнен, хотя все печати и подписи проставлены. Магнитная полоска чистая, и планочка защиты от стирания еще не оторвана.

«Капитан сказал, чтобы я заполнил его на имя Ильи Григорьевича Самуилова. Того самого Самуилова, чьи часы я ношу. Того несчастного танкиста, которому женщина из зерна снесла ятаганом голову, — думал Филипп Костелюк. — Пожалуй, так и поступлю. Пока сам не разберешься толком, что происходит, всегда лучше послушать доброго совета».

Он выглянул в окно. За стеклом электробуса проплывал полутемный город, накрытый гигантским гранитным колпаком. Здесь просто не могло оказаться спутников наблюдения. Хотя уж наверняка было что- нибудь другое, похлеще.

— Внимание! Внимание! — вдруг раздался из динамика громкий голос водителя. — Всем приготовиться! Внимание! Рассвет!

Филипп ощутил беспокойство, потому что не понял, что происходит. В электробусе кроме него находились еще четыре человека, и все они как по команде вынули очки и надели. Очки были с изолирующими. стеклами, специальные.

В следующую минуту включили солнца. Звука никакого особенного не было, но казалось, по глазам ударили бритвой. Свет был таким невыносимо ярким, невозможно было даже понять, что это свет. Филипп закричал от боли. Он зажмурился и закрыл лицо руками.

— Защитные очки нужно с собой иметь, — усмехнулся в динамике голос водителя. — Ну, ничего, потерпи, парень. — Голос водителя был добродушным., — Посиди так. Сумкой лицо накрой. Через две остановки улица Нежных Фонарей, а там можно и без очков.

Но открыть глаза Филипп Костелюк не решился, даже покинув электробус. Ощупью он прошел по салону. Опираясь на металлические кольца поручней, сошел вниз, нащупал твердый асфальт, услышал, как за спиной захлопнулись пневматические двери, и замер.

Он простоял так, наверное, минут пятнадцать, когда насмешливый женский голос спросил его:

— Ты слепой?

Наверное, Филипп неуверенно покивал. Он все еще прижимал ладони к глазам.

— Я добрая, — сказала женщина, и Филипп почувствовал вульгарный запах ее духов. — Ты инвалид? У нас инвалид — первый человек! Для слепого скидка десять процентов.

Почему-то в памяти его всплыло: «Стоянка только для инвалидов», ведь все началось с того, что ему просто некуда было поставить свою машину. Но вслух Филипп Костелюк ничего не сказал.

Проститутка взяла его за руку и спросила:

— На время или на ночь? На время десять монет. На ночь двадцать пять.

Очень осторожно Филипп отнял ладони от лица и приоткрыл глаза. Вокруг было полутемно. Улица Нежных Фонарей была вырублена внутри скалы и находилась за чертой города. Освещением служили только две широкие розовые полосы над головой. Фонари вдоль домов горели совсем неярко.

— Так ты не слепой? — спросила проститутка. Косметика на ее кукольном лице плохо скрывала подступающую старость, и, конечно, она расстроилась. — Ну, все равно, — сказала она. — Пойдем. Скидка десять процентов. Если Милада сказала, так оно и будет,

— Мне нужно нарисовать паспорт, — сказал Филипп.

Проститутка окинула его оценивающим взглядом.

— По-моему, тебе, пупсик, много чего нужно. И откуда ты такой красивый взялся? — Она игриво быстрым движением руки растрепала его волосы. — Кто тебя стриг, мальчик? Кто тебя воспитывал?

Только теперь зрение окончательно вернулось, и Филипп как следует рассмотрел улицу Нежных Фонарей. Это была улица проституток. Вдоль домов медленно фланировали мужчины в неестественно длинных приталенных пиджаках, в клетчатых брюках и зеркальных штиблетах. Фалды некоторых пиджаков опускались даже ниже колен, а штиблеты были так тяжелы, что покупатели любовных утех еле приподнимали ноги.

За огромными окнами-линзами сидели обнаженные женщины. Окна-линзы искажали до такой степени, что можно было рассмотреть только какую-нибудь одну увеличенную часть тела, и в полумраке это производило впечатление кунсткамеры.

— Ну, ладно, паспорт так паспорт, — сказала Милада. — Иди за мной.

Лестницы, по которым Филиппу пришлось долго спускаться, а затем подниматься вверх, были частично деревянными, прогнившими, а частично вырубленными в гранитной скале. Такими же были и длинные переходы — узкие каменные щели либо обшитые досками, либо — голая порода, по которой стекает вода. Но повсюду звучала негромкая музыка, горел ровный розовый свет, посверкивали металлические полированные поверхности.

Везде были распахнуты двери, и вместе с пестрыми занавесями сквозняком вытягивало веселые женские голоса.

Наконец Милада остановилась перед низкой желтой дверью.

— Здесь, — сказала она и с силой постучала Носком туфли в деревянную обивку. — Только деньги вперед. — Она опять постучала. — Кстати, у тебя есть бланк?

— Со всеми печатями.

— Тогда сто монет. Гони!

Проститутка протянула маленькую липкую руку ладошкой вверх, и Филипп Костелюк вложил в нее две пятидесятирублевые купюры. Прикосновение этой горячей руки неожиданно взволновало его.

Комната, куда они вошли, походила на дощатую трубу. Милада отдала деньги, и грязная старуха, замотанная в черные тряпки, отслюнявила ей трехцветный замасленный червонец. После чего старуха принесла лестницу. И гаркнула басом:

— Ираклий, сделай человеку вид на жительство. Оплачено.

Наверх Филипп поднялся уже один. Наверху комната сильно расширялась и имела форму широкого тетраэдра: три верхние грани были покрыты побелкой, а нижняя грань просто выкрашена масляной краской. Жирный горбун произвел все необходимые операции за несколько минут. Прежде чем сфотографировать Филиппа, он потребовал:

— Вам, молодой человек, надо обрить голову и вставить электрод.

— Не хочется что-то.

— Иначе липа будет. А липы мы, молодой человек, не делаем. Все на чистом сливочном масле!

Впрочем, воля клиента — закон. Будешь носить парик.

Ловкими длинными пальцами обрабатывая голову Филиппа, старик недовольно приговаривал:

— Да ты же в розыске, уродина, в розыске. Когда в розыске, предупреждать надо. Прибавить бы надо за то, что в розыске… Прибавить… Прибавить хорошо. — А потом вдруг перестал бормотать и спросил по-деловому: — Если не хотите лысый череп, может быть, башенку сделаем?

— Это извращение.

— Хозяйская воля — закон природы. Ваша воля — хозяйская!

Документы на имя покойного танкиста немного пахли клеем. Голова после проделанной операции сильно чесалась. Филипп посмотрел в поднесенное стариком круглое медное зеркало и улыбнулся. На него смотрело совсем незнакомое лицо.

— Сколько времени продержится грим? — спросил он.

— Сутки, — усмехнулся горбун.

— А потом?

— А потом вам, молодой человек, если дальше хотите жить с этим паспортом, придется сделать пластическую операцию. Но, предупреждаю, это дорогое удовольствие.

— Сколько?

Улыбка горбуна стала совсем непристойной.

— Если со скидкой, то полторы тысячи. С твоей формой черепа никак не меньше.

* * *

Милада спала на спине с широко раскрытым ртом. И, очнувшись, Филипп Костелюк увидел рядом с собой ее немолодое лицо. Проститутка по его же просьбе накануне смыла всю косметику. Филипп немного испугался. Отбросив тяжелое потное одеяло, он выскочил из постели и, расстрел ив посреди комнаты коврик, весь обратился на запад. Он молился самозабвенно, страстно, молился до тех пор, пока сонный голос проститутки не спросил:

— Который час, пупсик? — Она потянулась за часами, лежащими на туалетном столике, и сама себе ответила: — Смотри-ка, без пяти восемь. Сейчас правительство нам солнышко погасит.

В комнате с розовыми стенами стояла страшная духота. Филипп, как и был голый, сел на полу и вытянул ноги. Он смотрел на Миладу. У этой женщины было немолодое лицо, но еще крепкое, упругое тело. Капризным движением проститутка откинула одеяло и попросила:

— Пить!

— Я тебя куплю! — объявил торжественно Филипп Костелюк, подавая женщине стакан с водой. — Как ты считаешь, сколько это будет стоить?

— Эдуард меня не продаст. — Милада скривила смешную рожу, но в глазах женщины ясно прочитывалась благодарность. — Если только за тысячу. Уж никак не дешевле.

Филипп натянул трусы и прошелся по комнате. После вчерашней операции ему очень хотелось взглянуть на свое лицо, но он почему-то нигде не мог найти зеркала. Вместо зеркал повсюду в деревянных рамах были какие-то странные черные прямоугольники.

— А кто это Эдуард? — замерев перед ближайшим черным зеркалом, спросил он.

— Ну, кто… — Милада выбралась из постели и потянулась. — Сутенер мой, кто?! Эдуард Васильевич. Благодетель мой, чтоб ему в гробу хорошо спалось!

— А почему в зеркале нет стекла? — спросил Филипп и вдруг ощутил идущий от черного прямоугольника тяжелый запах мужского пота. — Что это вообще такое?

— Ты что, из зерна вылупился, пупсик?

Милада подошла сзади и обняла Филиппа. Прижалась большой упругой грудью к его спине. Запах, идущий от черного прямоугольника, переменился. К запаху мужского пота прибавились аромат духов и запах женского тела.

— Что это такое? — повторил свой вопрос Филипп. — В конце концов, я хочу знать, как я выгляжу!

— Шикарно!

Проститутка улыбнулась. У нее были великолепные ровные зубы.

Ему удалось рассмотреть свое отражение только в серебряном подносе, на котором негритенок принес им завтрак. Грим, наложенный горбуном, еще держался, и нужно было действовать, пока он не испортился. В кратчайший отрезок времени нужно было устроиться на работу, получить аванс и на него уже сделать пластическую операцию.

Пообещав проститутке, что вернется еще до восхода солнца, Филипп Костелюк кинулся в город.

ЧЕЛОВЕК В МАСКЕ

Он так спешил и все вокруг было так знакомо, что он почти позабыл, где находится. Смущали Филиппа, возвращая к реальности, только черные прямоугольники в зеркальных рамах. Они были повсюду, они были вместо зеркал.

На операцию денег все равно не хватило. Перед самым включением солнц он договорился с сутенером Эдиком о выкупе Милады. Все-таки проститутка переоценила себя, сошлись на шестистах. И только уже в середине дня, лежа в постели со своей новой женой, Филипп Костелюк узнал истинное назначение черных прямоугольников, отражающих только твой запах.

Это были именно зеркала. Но зеркала для дебилов. Как известно, ни одно животное не может узнать себя в отражении, но любое животное прекрасно различает собственный запах. Город не изменился, но за прошедшее время изменилась мораль москвичей. Теперь не стыдно было признавать себя олигофреном или дебилом, не зазорно испытывать чисто животные страсти, и в моду, естественно, вошли зеркала для животных. Люди больше не думали о своем внешнем облике, они были полностью сосредоточены на своем запахе и на запахе своего партнера. Даже доски объявлений были с запахом.

Его портреты были развешаны по всему городу, но опасности не представляли. Грим, сделанный горбуном, совсем не смазался, а даже, напротив, высох и превратился в твердую маску. Маска ни у кого не вызывала подозрений, людей с подобными украшениями было полгорода, но она мешала дышать и улыбаться. Уже к следующему рассвету искусственная кожа до крови натерла шею Филиппа.

* * *

Москва действительно почти не переменилась, но биржу труда перенесли со Сретенки в Сокольники, и он потратил много времени на поиски. Зато у окошка стоять почти не пришлось. Благодаря удостоверению водителя первого класса, по его просьбе за отдельную плату выписанному жирным горбуном, Филипп Костелюк уже через десять минут получил направление на работу. А еще через час оформил все документы и положил в карман сто рублей аванса.

В течение всего дня его не оставляло желание сорвать с себя маску. Особенно мучительным оно становилось, когда Филипп сидел за баранкой грузовика и его никто не видел. Но во время погрузки ему помогали еще двое рабочих, и они могли опознать опасного преступника.

В оба конца ходка от отеля «Метрополь», где он загружался, и до карьера занимала полтора часа. Сама погрузка еще сорок минут.

В отеле полным ходом шли работы по расширению нижнего этажа. Опущенный на лифте грузовик при помощи небольшого экскаватора набивали дробленым камнем. Потом Филипп на грузовике отвозил щебень в карьер.

Работа не обидная. Средней тяжести. Но во время перекуров, слушая очередной анекдот, Филипп каждый раз больно надрывал закованные в маску губы, а слезы, вызванные болью, не могли вылиться и заполняли стеклянные нашлепки, лишая зрения.

Вечером Филипп Костелюк вернулся в маленькую квартирку Милады на улице Нежных Фонарей. После ужина он сложил в коробку старый телефонный аппарат, сломанный телевизор и утюг, бросил сверху горсть использованных транзисторов — все это он подобрал днем на свалке рядом с карьером — и заперся в ванной.

Привычные информационные удобства исчезли. Даже у него дома, у простого шофера, там, в прошлом, стоял на телевизоре маленький белый ящичек с двумя кнопками — блок заказов. При помощи блока можно было не только заказать себе пару обуви или пиццу на ужин, но и получить любую официальную информацию. Любой телефон, любой адрес, можно было узнать цены на авиабилеты и время начала футбольного матча.

Теперь пришлось повозиться. Использовав два процессора «ПТ» и драгоценное стальное бритвенное лезвие, Филипп за какой-то час, не обращая внимания на стоны Милады, собрал и настроил блок.

С удовольствием человек в маске отодвинулся и оценил свою работу. Конечно, на привычный белый ящик с двумя круглыми кнопками это никак не было похоже. Между ванной и унитазом стояло нечто громоздкое, ощетинившееся стеклянными трубками и стальными зажимами.

— Пупсик, ты ведь и вправду серийный убийца! — стонала проститутка по ту сторону двери. — Пупсик, если ты теперь не пустишь меня в уборную, у меня лопнет мочевой пузырь и я стану твоей очередной жертвой! Пусти, пупсик!

— Воткни в телефонную розетку, — высовывая руку с проводом в щель, попросил Филипп. — Прошу тебя, не капризничай. Я скоро закончу. Потерпи.

Включив аппарат, Филипп сначала проверил его работу и попробовал получить справку о преступнике по имени Эрвин Каин. Другого ничего в голову не пришло. Но попытка не удалась. Никакой информации о Каине не нашлось, только лаконичное: «Серьезный философ, способен увлечь своими сумасшедшими идеями. Словоохотлив и очень опасен. Разыскивается на всей территории планеты, а также и во всех доступных временных отрезках».

В отличие от скудости ответа на первый запрос ответ на второй оказался довольно обширным.

Досье серийного убийцы Филиппа Аристарховича Костелюка, кочующего во времени, легко полученное при помощи самодельного прибора, неприятно удивило его. Еще час назад Филипп надеялся, что все это какая-то ошибка. Еще час назад он надеялся, что хоть где-нибудь или когда-нибудь ему найдется место на земле. Под монотонное гудение самодельного информационного блока надежда рассыпалась в прах. Места не нашлось. Его фотографии на стенде «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК» были развешаны не только по всему миру, а также и по всему времени, наверное, вплоть до пятого тысячелетия.

Про ЛИВ ни слова. В досье не упоминалось даже, что он был когда-то личным водителем мэра Москвы Петра Сумарокова. Во всех документах розыска его характеризовали одинаково: «Брюнет среднего роста. Худощав. Кожа скорее смуглая, чем светлая. Выглядит на тридцать пять — сорок лет. Обаятелен, общителен. Легко вступает в контакты с незамужними женщинами и их родителями. Выдавая себя за правоверного артезианца, предлагает заплатить большой калым. После свадьбы, оставшись наедине с жертвой, извращенным способом убивает ее. Известны случаи, когда преступник расправлялся со своей жертвой не сразу, лишь собрав небольшой гарем из пяти-шести несчастных, он убивал их. Особо опасен и хитер. Водит автомобиль, навыками пилотажа не владеет. Всегда имеет при себе армейский пистолет и молельный коврик».

В раздражении Филипп Костелюк ударом ноги опрокинул уродливый прибор. Прибор засвистел, из него посыпались искры. Филипп сорвал с себя маску, швырнул ее в унитаз и спустил воду. После чего открыл дверь и широко улыбнулся.

— Прошу. — Галантным движением он указал на открытый туалет.

* * *

Милада сидела на постели и осторожно накладывала на свои и без того красивые ноготки черный педикюр с зелеными фосфорными блестками. Ее длинные голые ноги казались совсем темными в розовом свете ночника.

— Эдуард приходил, — сказала она, работая кисточкой и не поднимая головы. — Объявил, что, поскольку нас теперь двое разнополых будет работать, а клиент пошел капризный — не любит тесноты, мы можем занять квартиру и побольше.

— Отлично! Я знал, что он хороший человек. Что он еще сказал?

Филипп Костелюк присел рядом с женой на постели. Он то растягивал, то сжимал губы. Никак не мог привыкнуть к собственной улыбке. Из открытой двери ванной комнаты тянуло паленым. Там лилась вода.

— Ты не понял, Эдуард сказал, что либо мы оба будем принимать клиентов, либо мы должны завтра отсюда съехать. — Милада глянула на него из-под черных искусственных ресниц. — Да перестань ты улыбаться, Филипп. Перестань. — Она всмотрелась в него. — Боже, что ты сделал со своим лицом? Где твоя маска? Тебя же узнают. — Голос ее упал. — Серийный преступник! Убийца женщин! Теперь даже дверь никому нельзя открыть.

Молча Милада докрасила ногти на ногах и, прежде чем приняться за ногти на руках, сошла с постели, босиком прошлепала к шкафу, порывшись в своих вещах, вытянула черный шелковый платок.

— Повернись спиной, — потребовала она.

Милада завязала платок на лице Филиппа таким образом, что остались видны только глаза. Она принесла ему серебряный поднос и дала посмотреть в него.

— Так и будешь ходить по улице. Так ты ни у кого не вызовешь подозрений, — сказала она. — Некоторые и хуже ходят. Все-таки у нас еще пока демократическое общество. Хочешь — показываешь народу лицо, а хочешь — нет. Имеешь полное право. Да я думаю, никто и не спросит. Никто никому не интересен. Кому ты нужен, пупсик, кроме меня?

Выход из положения оказался совсем простым и совершенно верным. Конечно, никто даже не спросит, чего ради Филипп повязал черный платок. В городе регулярно производили зачистку, но патруль никогда не заглядывал в лицо подозреваемого. По малейшему подозрению приставляли ствол к затылку, крутили за спину руки и брали кровь из вены. Таким образом при помощи экспресс-анализатора можно было моментально выявить пришельца из космоса.

«Неглупая женщина, — засыпая, думал Филипп Костелюк. — Ох, не глупая женщина. Не зря шестьсот монет отдал. Не напрасная трата. Совсем не дорого взял. Совсем не дорого».

Милада нравилась ему, ледяные поцелуи проститутки, как мокрые компрессы, успокаивали его расшатанные нервы. Если бы женщина вдруг оказалась пылкой и нежной в постели, он, наверное, сошел бы от этого с ума, ему других забот хватало.

Он был счастлив со своей новой женой, но днем и особенно ранней ночью, еще лежа в постели с закрытыми глазами, Филипп Костелюк все же тосковал по Земфире. Он хоть и подарил Миладе тепловой шлем любви, но стеснялся вместе с ней сунуть ноги в одну семейную грелку.

ТРИ ВИДА ПУСТОТЫ

День под землей официально считался ночью, хотя и соответствовал по продолжительности такому же дню на поверхности планеты. В двенадцать часов вечера включалось то, что называлось здесь «энергетические солнца», и даже на улицу было не выглянуть. Запоздалые прохожие надевали защитные очки и стремились поскорее укрыться в помещении.

Свет солнц был невыносим. От него быстро лопалась кожа на лице и на руках, а если человек проводил под излучателями более сорока пяти минут, он был обречен. Сначала появлялся кашель, похожий на кашель астматика, потом поднималась температура, отказывали зрение и слух, а через две-три недели наступала смерть.

Филипп Костелюк наивно полагал, что глупо спать днем, а работать и развлекаться только по ночам, и делал нелепые попытки переменить график своей жизни. Только спустя несколько дней он уяснил себе, что каждые сутки в течение семи с половиной часов всю территорию российской столицы не просто освещают, а обрабатывают специальными лучами.

Ночью поисковые зонды, днем жесткое облучение. Полный контроль.

Официально считалось, что зонды отслеживают только пришельцев, а ночные лучи абсолютно безвредны для землян и одновременно с тем убивают любую инопланетную структуру. Если кто-то пытался публично утверждать обратное, он просто исчезал. Поэтому ночь официально именовалась днем, а день назывался ночью. Вообще в русской столице 2143 года не принято было вслух высказывать свои оригинальные мысли и пожелания.

Вот уже три с половиной года, спасаясь от космических семян, все города Земли, объединенные теперь единым правительством, ушли глубоко под землю. Шансов на возвращение к прежней жизни не оставалось, приходилось привыкать и терпеть.

Еще три года назад теория говорила: «Космос в основном — это вакуум, пустота. Вакуум — это абсолютное ничто». Но на практике оказалось, что пустота бывает трех видов и делится на действительное ничто, ничто — «позитив» и ничто — «негатив».

Как пустота может делиться, Филипп так и не понял, но этого, похоже, не понимал вообще никто. Просто принимали как свершившийся факт. Как аксиому.

Только позитивное ничто позволяло материи развиться в структуру. «Позитив», по утверждению некоторых ученых-оптимистов, был естественной нишей для упорядоченной материи. Негативное же ничто, природа которого до сих пор так и не была толком изучена, пластами двигалось по Вселенной и несколько квадриллионов лет назад зацепило наконец нашу Галактику. Не существовало никаких средств борьбы. «Негатив» наваливался на звездные системы, на солнца различной мощности и спектра, на планеты и уничтожал все, к чему только прикасался.

В первый момент у Филиппа возникла ассоциация с огромным ластиком, стирающим все на гигантской черной доске, любой рисунок, но это сравнение было ошибочно. «Негатив» был именно негативом и вставал индивидуально перед каждым объектом в отдельности. Его объектом могло стать любое живое существо или сложный электрический прибор, стол, стул, сейф — в общем, любой предмет, имеющий смысл и форму. «Негатив» душил и убивал индивидуально. И убивал мучительно, не сразу.

* * *

Любая сгруппированная в форму материя, впервые соприкоснувшись с «негативом», испытывала что-то похожее на ожог, на панический ужас, и от этого ужаса рефлекторно группировалась, сжималась в зерно.

Не важно, что это было — письменный стол, пепельница, человек в набедренной повязке, верблюд или большая космическая лаборатория. В зерно сжималась любая организованная совокупность материи.

Сжавшись до невероятно малых размеров и обретя огромную плотность, зерно, как выпущенный из орудия снаряд с половинной скоростью света, пускалось в бегство. Зерно летело по бескрайним полям нейтральной (или действительной) пустоты в поисках новой почвы и жизни.

В то же время не организованная жизнью материя при столкновении с «негативом» распадалась на скопления камня и пыли.

На протяжении миллиардов лет наша Солнечная система под защитой идеальных энергофильтров, как младенец в теплой люльке, покачивалась в объятиях позитивного вакуума. А человечество даже и понятия не имело, как ему повезло.

Но три года назад в результате каких-то изменений солнечного спектра защита Солнечной системы ослабла и на нашу планету посыпались космические зерна.

Попадая в идеальную среду, зерна раскрывались, выпуская наружу замкнутый в них потенциал. Основная часть их тут же погибала. Пришелец или предмет могли быть сориентированы, например, на атмосферу из фтора, им не долго удавалось просуществовать в кислородной среде. Другие гибли из-за разницы в гравитации. Но какая-то часть семян все-таки давала всходы.

Только три года назад, когда уже начался большой сев, выяснилось, что, проскакивая солнечные фильтры, некоторые зерна и раньше попадали на землю.

Сидя после работы у себя дома на мягком теплом диване и закрывая глаза над книгой, Филипп Костелюк представил себе гигантскую беспалую черную руку Бога Ахана, разбрасывающую желтые космические семена. Представил и ужаснулся дикому невежеству своих предков.

Как когда-то наивные богословы ошибались, утверждая, что Земля большое плоское блюдо, висящее в пустоте, так современные Филиппу астрономы и физики были слепы в оценке самой бескрайней черной пустоты.

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

Несколько раз за ночь пересекая город, его тяжелый грузовик, груженный скальной породой, оглушал прохожих ревом своего двигателя и заставлял дребезжать оконные стекла. По указанию сверху все московские гостиницы и рестораны должны были, не прерывая обслуживания гостей столицы, отстроить трех-пятиэтажные подземные бункеры.

Может быть, в строительстве бункеров и была какая-то логика, но в том, что скальный грунт дробили посредством серий взрывов и вынимали при помощи обыкновенного экскаватора, всякий смысл отсутствовал. При современных технологиях можно было обойтись даже без грузовика. Впрочем, Филиппа это положение вещей вполне устраивало. Он получал в месяц тысячу двести рублей, а этого вполне хватало на то, чтобы снимать уютную двухкомнатную квартирку в Кунцево и делать скромные подарки своей единственной жене.

Но проработал Филипп Костелюк в гостинице «Метрополь» только два месяца. В начале августа произошло событие, еще раз изменившее его судьбу. Вынимающий породу ковш экскаватора вдруг провалился. В этот момент другие рабочие, занятые в строительстве бункера, отсутствовали, Филипп был один.

Осторожно, пользуясь только дистанционником, Филипп отвел экскаватор от пролома. Он расстелил коврик, помолился Ахану и только после этого заглянул в образовавшуюся дыру.

Филипп Костелюк даже прищелкнул языком, так же, как совсем недавно при виде обнаженной красавицы со сверкающим ятаганом. В свете фонарика он увидел изящно убранную большую комнату.

Мраморный камин в углу. Золотые часы на камине. Узкие двустворчатые двери. Узорный паркет. В центре комнаты стоял обеденный стол. На столе серебряные приборы, фарфоровые тарелки, а вокруг стола сидели скелеты. Судя по нарядным шелковым платьям и фракам мужчин, вся эта компания и обстановка принадлежали концу восемнадцатого — началу девятнадцатого века.

Как оказалась глубоко под землей усадьба князя Алтуфьева, как вся эта роскошь несколько столетий просуществовала под спудом гостиницы «Метрополь»? На все эти вопросы Филипп получил ответ лишь несколько месяцев спустя. И ответ был ужасен.

Но в самый момент находки беглец из прошлого, прячущий лицо под черным платком, просто возликовал. По новому федеральному закону, человеку, нашедшему в земле и сдавшему клад, полагалась четвертая часть стоимости этого клада.

— Миллион рублей! — крикнула Милада, бросаясь на шею Филиппу, когда он на следующий день после находки вернулся из банка с новенькой чековой книжкой в кармане. — Миллион! — Бывшая проститутка обслюнявила его всего и сорвала с лица черный платок. — Это гениально! Гениально! Пупсик, теперь ты сможешь обзавестись приличной машиной, взять нормальную квартиру, ты сможешь прикупить еще две-три жены, и я заживу как королева!

* * *

Филипп Костелюк был немного смущен неожиданно свалившимся на него богатством. Вознаграждение за подземную комнату составило ровно миллион рублей. По тому же федеральному закону, в добавку к деньгам он мог оставить у себя одну тысячную долю найденного клада. Филипп хотел взять мраморный камин, но вовремя передумал и ограничился небольшой фарфоровой тарелкой с изящным рисунком.

На тарелке была изображена молоденькая пастушка в красном сарафане и синем чепчике. На груди девушки посверкивал странный угловатый медальон с неразборчивой монограммой. В руке пастушка держала тоненький серебряный прутик, а возле ее босых ног мирно щипали ядовито-зеленую травку какие-то мелкие, но очень жирные овцы.

По счастливой случайности вдруг сделавшись богатым человеком, Филипп Костелюк тотчас уволился с работы. Он заплатил за пластическую операцию и навсегда избавился от черного платка. Он выложил почти полторы тысячи в военкомате, купив себе право не принимать участия в боевых действиях на следующие четыре года. Ведь по документам он был Илья Григорьевич Самуилов, младший лейтенант второй танковой бригады, и в любую минуту его могли попросить выйти на поверхность и сражаться с инопланетными захватчиками. А то и хуже, вместе с танковой бригадой его могли отправить куда-нибудь на Марс или на Венеру.

Только теперь Филипп с удивлением узнал, что космические зерна — лишь часть обрушившейся на человечество беды. Вот уже пять лет государства не воевали между собой, потому что возникла внешняя угроза. Прекрасно оснащенный военный флот, ворвавшийся в пределы Солнечной системы, беспрерывно атаковал все обитаемые планеты и спутники. И это были вовсе не зерна. Враги были самые обыкновенные и выглядели почти как люди. Их мир был до основания сметен прикосновением «негатива», но еще прежде они успели спастись бегством. Пришельцы в поисках пристанища вели кровопролитную войну и теперь овладели уже половиной Марса.

Избавив себя от военной службы, Филипп Костелюк купил престижную квартиру на Арбате. Окна его нового дома выходили в уютный дворик. Здесь были мощные кондиционеры и даже нормальные бронзовые зеркала. Почему-то запрещая все инопланетное, от продуктов питания до браков, правительство совершенно не возражало против иноземной мебели, и Филипп шикарно обставил все одиннадцать комнат. Тарелку с изображением пастушки новоиспеченный миллионер торжественно повесил над своим ложем. Когда наступала ночь и Милада открывала ставни, яркий луч фонаря высвечивал фарфоровую тарелку — символ богатства и счастья.

* * *

Но не все было так хорошо. Вредоносные по сути своей космические посевы являлись одновременно с тем и прямым доказательством бытия Ахана. Прямое знамение, повторяющееся ежесекундно, привело, увы, к повсеместному запрету на артезианство и массовым гонениям как посвященных Первого круга, так и Второго. Филипп Костелюк не мог никому открыться в своей истинной вере. И с каждым днем неприятное, тягостное чувство одиночества охватывало беглеца из прошлого. Жизнь казалась ему лишенной смысла и направления, и чего никогда не случалось с Филиппом раньше — долгими бессонными днями его стали посещать черные грешные мысли о самоубийстве.

Он искал выхода, и выход нашелся. Пожертвовав еще пять тысяч в фонд защиты инвалидов, беглец из прошлого стал членом одного из самых солидных московских клубов. Быстро он пристрастился к картам, дневному образу жизни и постоянным благотворительным мероприятиям. Он даже прослыл в городе одним из самых значительных борцов за права безруких и людей, страдающих от врожденного простатита. Вообще в середине двадцать второго века гражданин, не заботящийся об инвалидах, становился изгоем. Хорошим тоном считалось остановить свой шикарный лимузин перед светофором, выйти и перевести через дорогу оборванную старушку нищенку на пневматических костылях и лишь после этого продолжать свой путь.

Меланхолия отступила. Хандра прошла. Бывало, Филипп Костелюк возвращался домой уже далеко за полдень, благо машина со специальными защитными стеклами позволяла легко перемещаться по городу в любое время суток, а водителя он нанимать не стал, водил лимузин сам, хотя это и считалось неприличным.

Новая счастливая жизнь быстро набирала обороты, и пришло время опять жениться. Одним из постоянных партнеров Филиппа по преферансу оказался знакомый сутенер Эдуард Разин. Он-то и сосватал ему жену. Калым запросили непомерный. За шестнадцатилетнюю девочку из хорошей семьи пришлось выложить в семь раз больше, чем за потрепанную проститутку.

Но девочка стоила своих денег. Жанна была малословна, стеснительна. Она безропотно выполняла все требования Милады и никогда не поднимала глаз. Для новой жены Филипп устроил отдельную спальню.

Таким образом, из одиннадцати комнат четыре занимали спальни. Одна для Милады, одна для Жанны, одна для Филиппа и одна для гостей, так требовал его новый статус состоятельного человека.

Артезианство иссякало. Если сто лет назад храмы Ахана в Москве почти вытеснили православные храмы и мусульманские мечети, то теперь на месте жестоко взорванных святилищ истины росли клубы атеистов. Безверие стало хорошим тоном. И все-таки иногда, просыпаясь в середине дня, Филипп слушал, лежа в постели, как за плотно задвинутыми ставнями шумят деревья, не поврежденные адскими излучателями, и благодарил Ахана. В щемящем шорохе было столько покоя, столько счастья, что сердце замирало в груди беглеца.

Счастье было незаконным, краденым. И конечно, он ждал расплаты. Одно дело — простой шофер живет по чужим документам, а совсем другое — миллионер. Филипп Костелюк все время ожидал, что в ставни постучат снаружи, громко постучат в дверь, заскрипят начищенные сапоги, залязгают затворы и знакомый голос из прошлого спросит: «Филипп Аристархович, а у вас голова не болит?»

Шла война в космосе. Москва готовилась к выборам. А он все еще наслаждался жизнью. Но это были последние счастливые дни.

НОЧНОЙ ВИЗИТ

На календаре было 11 января 2144 года, когда в середине дня в окно, наглухо заложенное ставнями, негромко постучали. Квартира Филиппа находилась на седьмом этаже, и только в кошмарном сне могло привидеться, что действительно постучат в окно.

Филипп Костелюк только что вернулся в свою спальню, и на теле еще сохранялась легкая боль от остреньких сладких поцелуев скромницы Жанны. Недовольно он повернулся на спину и прислушался. После паузы стук повторился.

«Наверное, какой-то предвыборный трюк, — подумал Филипп. — Наверное, во все окна во всем городе стучат. А когда я подойду и спрошу, кто там, мне по секрету шепотом назовут фамилию одного из одиннадцати кандидатов в президенты. Все-таки завтра выборы».

Лениво он сполз с постели, расстелил коврик и помолился. Не помогло. В ставни опять постучали.

— Кто там? — спросил сонно Филипп.

— Откройте окно. Впустите меня, — прошептали снаружи. — Это Иван Лопусов. За мной гонится патруль. Если вы теперь же не откроете, они возьмут меня и я вас выдам.

Капитан шагнул через подоконник в невыносимо ярком сиянии искусственных солнц и втянул за собой длинную веревку, на которой, оказывается, висел.

— Мы вынуждены прятаться на кровлях, — пояснил он, складывая пыльную веревку кольцами посреди маленькой уютной спальни. — В доме есть чужие?

Капитан снял защитные очки и перчатки. Он выглядел очень усталым. Синяя военная форма казалась черной. Она вся была в угольных следах.

— Никого. Жены спят. — Филипп пожал плечами. — В комнате для гостей сутенер один. Эдуард засиделся у меня, настал день, и я решил оставить его. Больше никого нет.

— А тарелочка, как я понимаю, из той самой комнаты графа Алтуфьева? Интересная тарелочка. — Лопусов прошелся по спальне, оставляя на желтом ковре черные отпечатки своих ног, и, протянув руку, кончиками пальцев дотронулся до фарфоровой тарелки. — Вы, Филипп Аристархович, действительно отмеченный Богом человек, — сказал он. — Мы ждали вас больше ста лет. Но на такую удачу даже и не рассчитывали. Вы знаете, что это такое? — Ноготь капитана чиркнул по медальону на груди пастушки, по монограмме. — Не знаете?

Филипп отрицательно покачал головой, он все еще не мог проснуться. Он все еще не мог осознать, что его спокойной счастливой жизни по чужим документам пришел конец.

— Мы искали подземную комнату все последние пять лет, — сказал Лопусов. Он присел в кресло и закурил сигару. — Монограмма на медальоне — это ключ к спасению. — Он говорил медленным голосом очень уставшего человека. — Не исключено, что при помощи этой монограммы нам удастся наконец уточнить формулу и укрепить солнечный фильтр. Вы понимаете, что это значит?

Сквозь черные клубы дыма Лопусов вопросительно смотрел на Филиппа.

— Это значит, что нам удастся избавиться от посевов. Но как? При чем здесь я?

Иван Лопусов положил сигару на край туалетного столика и постучал пальцем в свой висок.

— Вы, Филипп Аристархович, — сказал он медленно, — единственный человек на Земле, в мозгу которого прижился ЛИБ. Вы можете управлять, и вы можете спасти человечество…

— Не понимаю! — резко оборвал его Филипп. — Прибор в моей голове способен воздействовать только на земные организмы… — Он с трудом скрывал свое раздражение. — И даже это не совсем так. ЛИБ не работает. Я не умею им управлять. Я не знаю, как им пользоваться…

Лопусов смотрел на него задумчиво.

— Конечно, конечно, вы не знаете! Пока не знаете! Прошу вас, успокойтесь, Филипп Аристархович.

Я уверен, у вас все получится. Поверьте, у вас получится!

— Завтра, между прочим, выборы, — сказал после продолжительной паузы Филипп и, осторожно взяв чужую сигару, затянулся. — В каком смысле получится? — спросил он. — Что вы имеете в виду?

— Тише! — Лопусов приложил палец к губам. — Прошу вас, говорите тише, нас могут подслушивать.

На боку у капитана висел армейский пистолет, и достаточно было Ивану Лопусову вытащить оружие и выстрелить в самую середину стены, обитой голубым шелком, все могло бы сложиться совсем иначе. Пистолет капитана, в отличие от пистолета Филиппа, принесенного из прошлого и теперь завернутого в надушенный платочек и лежащего в верхнем ящике туалетного столика, был заряжен разрывными пулями. Правильный выстрел уж наверное снес бы полголовы Эдуарда Разина.

Далеко не случайно задержавшийся на день сутенер как раз в эту минуту прикладывал к теплому шелку маленькое ухо и морщился. Он все хорошо слышал, переборка была совсем тоненькая, но ухо колола собственная серьга.

Через час Иван Лопусов вынужден был покинуть квартиру Филиппа. Проскочить незамеченным до одной из бетонных опор и подняться наверх можно было лишь в перерыве между двумя дневными зачистками города.

Веревку Филипп Костелюк спрятал на антресоли.

ВЫБОРЫ ПРЕЗИДЕНТА

Тем же вечером вместе с Эдуардом и своими женами Филипп Костелюк, как добропорядочный гражданин, отправился на пункт голосования. Женщины в чадрах мило щебетали за спиной на заднем сиденье, Эдуард сыпал анекдотами, а Филипп все никак не мог избавиться от тревожного чувства. Накануне договорившись с Лопусовым о встрече, теперь он испытывал сильнейшее беспокойство. Он никак не мог точно определить причину этого беспокойства. Оно крылось вовсе не в армейском капитане и не в предстоящей встрече в гранд-отеле на Минском шоссе. Еще какая-то опасность подстерегала Филиппа.

По всему городу в честь выборов были приспущены флаги, звучала музыка. Кругом полно нарядных солдат, на улицах шумно и весело.

Филипп знал, что политическое устройство двадцать второго столетия в корне отличается от знакомого ему политического устройства двадцать первого столетия. ООН больше не существовало, так же как канули в Лету и Совет Европы, и СНГ. Под давлением космической угрозы сбылась вековая мечта человечества, оно объединилось в единый цельный государственный организм.

Это были первые в истории объединенные выборы. Голосовать предстояло одновременно за нового мэра Москвы и за президента Всемирного Банка, заменившего собой все ранее существовавшие государственные и международные институты власти.

Процедура голосования мало чем отличалась от привычной: тот же буфет, то же пиво, те же бутерброды, те же вежливо улыбающиеся чиновники, однако никто не вручил Филиппу ни бумажного бюллетеня, ни магнитной карточки, а шагнув за алую занавесь, вместо урн для голосования он увидел перед собой одиннадцать узких мужских портретов.

Филипп Костелюк замер в недоумении. Дело спас подоспевший Эдуард.

— Плюнь! — сказал он. — Плюнь в того из них, кто тебе больше нравится!

Оказалось, что на протяжении многих лет правительства Земли пережили не одну мучительную модель голосования, оттачивая систему выборов и пытаясь избавиться от возможных фальсификаций.

Сначала бумажные бюллетени, потом электронные карты, потом каждый гражданин должен был приложить к специальному листку проколотый палец, оставляя кровавый отпечаток, по которому можно было бы точно сыдентифицировать личность проголосовавшего, и вот теперь перед Филиппом было само совершенство — избирательная плевательница.

И быстро, и надежно. Голос избирателя невозможно было подделать. Подсчет производили по составу слюны, мгновенно считываемой с портрета специальным анализатором. И невозможно было проголосовать дважды.

Филипп собрал слюну во рту и разглядывал эти поблескивающие мужские лица. Он никак не мог выбрать. Ни одно из этих лиц ему не нравилось. Только на одно мгновение взгляд его приковало второе лицо справа: Измаил Кински. Лицо было столь же невыразительно, как и прочие лица, но имя запало в памяти.

— А кто этот? — спросил Филипп, показывая пальцем.

— Страшный! Страшный человек! — поморщился Эдуард. — Настоящее чудовище! — И добавил шепотом: — Говорят, что он из зерна.

Последовав примеру сутенера, Филипп Костелюк выпустил слюну в небольшую серую раковину, таким образом отдав свой голос против всех.

Гордо он отдернул занавесь и вышел в коридор.

«Как же человек, вышедший из зерна, может баллотироваться в президенты Всемирного Банка? — подумал он. — Тут что-то не так».

Эдуард что-то спросил, но Филипп не. ответил. Он уже забыл о неприятном лице на портрете-плевательнице. Филипп ощутил знакомый запах, и сердце беглеца сильно стукнуло в груди. Очень осторожно Филипп Костелюк обернулся и увидел слева от себя то, чего более всего опасался все эти месяцы. В проеме распахнутой двери в одной из комнат он заметил желтую сигаретку, скрученную из грубой бумаги, зажатую в узловатых пальцах. Запах знакомого табака окатил его. Это был тот самый следователь. Припомнилась и фамилия: Дурасов. На счастье, Дурасов сидел спиной к двери. Но тут не перепутаешь: эта рука, эта вонючая сигаретка, эта лысая голова без электрода.

«Все-таки они вычислили меня», — подумал Филипп.

* * *

Уже через несколько часов, запершись у себя дома в ванной, он попробовал получить информацию о своем старом знакомом.

Михаил Алексеевич Дурасов. Полковник спецподразделения «Темп», профессор Московского университета. Диссертацию защитил по теме: «Психология творчества серийных убийц». Член-корреспондент Международной Ассоциации Политического Сыска (МАПС). Специализируется на поиске особо опасных преступников во времени. Пятьдесят лет. Семьи не имеет. Пунктуален. Интеллектуальный коэффициент выше среднего. Курит. Замечен в изощренной жестокости. Дважды был награжден. Первая награда: медаль-портрет за особые заслуги в борьбе против коррупции, вторая — орден Всемирного Банка второй степени.

Больше ничего. Но Филипп Костелюк хорошо помнил: сто семь лет назад, когда они познакомились, следователю было не более тридцати, и тогда он был еще лейтенантом.

ГИБЕЛЬ СЕМЬИ

Воспользовавшись тем, что аппарат был уже собран и подключен, Филипп получил заодно и информацию о своей семье, оставленной далеко в прошлом.

Почему только он не сделал этого раньше?!

Оказалось, что жена его, Земфира, действительно родила мальчика, но через год бесследно исчезла, и ребенок по имени Петр воспитывался в детском доме, там ему дали другую фамилию.

Петр окончил институт машиностроения и работал на одном из военных заводов до самой пенсии. Он умер в возрасте восьмидесяти восьми лет, в свою очередь оставив после себя сына по имени Василий. Василий не пошел по стопам отца, а вернулся к профессии своего более далекого предка, проработал всю жизнь обыкновенным водителем грузовика и скончался здесь же, в Москве, в возрасте шестидесяти лет.

Филипп Костелюк утирал слезы, прочитав адрес, он был и обрадован и огорчен одновременно. Его правнук по имени Григорий, скромный радиоинженер сорока двух лет, вместе со своей семьей, оказывается, проживал по тому же самому адресу. В той самой уютной двухкомнатной квартирке, что Филипп покинул, убегая в будущее. Муниципальная квартира, полученная его сыном Петром, просто переходила по наследству.

Острое чувство тоски овладело Филиппом. Ему захотелось сейчас же увидеть своего правнука, обнять мальчика, прижать его к груди. Только теперь он понял, как одинок был все эти последние месяцы.

Было уже одиннадцать часов утра. По очереди он заглянул в женские спальни: Милада спала, как и всегда, на спине с чуть приоткрытым ртом, раскинувшись поперек постели; Жанна, зарывшись лицом в подушку, тяжело дышала во сне, наверное, ей снился кошмарный сон. Покидая дом, Филипп Костелюк не стал будить своих жен.

Он уже твердо решил бежать из Москвы. Но прежде он хотел встретиться со своей семьей, которой, по всей вероятности, угрожала опасность, и посетить тайное собрание в гранд-отеле на Минском шоссе. Он толком не понимал, что это за тайное общество, уже один раз спасшее его. Не знал, но думал, что, может быть, там и во второй раз помогут с документами и визами, если уже однажды помогли.

* * *

Залитые невыносимо ярким искусственным светом улицы Москвы казались совершенно белыми, раскаленными. Никакого движения, никакой жизни. Навстречу только один раз попалась патрульная машина. Город вымер. Город крепко спал.

Но проникнув в подъезд своего старого дома, Филипп со всей ясностью ощутил: не все спали в городе. Ностальгическое чувство мгновенно погасло под спудом страха.

Кобура с тяжелым армейским пистолетом висела под пиджаком с левой стороны. Поднимаясь по ступеням, Филипп вынул оружие. Он пытался сообразить, что лучше: постучать в дверь или попробовать открыть ее собственным магнитным ключом.

На площадке горел свет. Дверь в его квартиру медленно, со скрипом открылась сама.

Преодолев острый приступ страха, с пистолетом в руке Филипп Костелюк все-таки вошел внутрь. В квартире тоже горел свет. Включены все электроприборы. Свет в ванной, свет на кухне, свет в обеих комнатах. В горле скатался сладкий тугой комок. Филипп замер.

Все было кончено. Их убили, не дожидаясь его прихода. Вся семья погибла. Глотая слезы, Филипп прошел по квартире. В ванне плавал обнаженный женский труп. Еще два трупа в постелях, они были еще теплыми, похоже, убийство произошло только что, несколько минут назад. А правнук Филиппа, Григорий, сидел в комнате на том самом диване, на котором любила сидеть когда-то Земфира.

Босые ноги протянулись по ковру до середины комнаты. Руки мертвеца, одетого в мягкую розовую пижаму, раскинуты. Лицо изуродовано тремя пулевыми отверстиями, и так же, как когда-то рука мэра, вытянутая мертвая рука правнука указывала Филиппу, куда нужно посмотреть.

Наверное, впервые в жизни отчаяние и ярость смешались в нем и превратились в слова клятвы.

— Я отомщу за вашу гибель! — поклялся Филипп шепотом. — Я отомщу! Я не знаю, кто убил вас, но я найду ваших убийц! Клянусь именем Ахана, я найду их и отомщу!

За спиной со скрипом раскачивалась входная дверь. С трудом Филипп Костелюк заставил себя обернуться. Рука мертвеца указывала на большое черно-белое фото.

Это был портрет в траурной рамке. Улыбающийся молодой человек в форме танкиста смотрел на Филиппа. К левому углу портрета был подвязан черный шелковый бант и свисала на широкой ленте золотая медаль «За отвагу», а в правом была табличка с надписью:

«НАШ ЛЮБИМЫЙ СЫН И БРАТ

ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ САМУИЛОВ

10.07. 2122 — 03.06. 2143

Геройски погиб

Пал в бою с космическими посевами»

Филипп попятился. Только теперь он осознал, что все эти счастливые месяцы прожил не просто под чужим именем. Все это время он прожил под именем своего родного праправнука. Было понятно, что если этих людей убили, то и до него самого теперь доберутся в считанные часы.

* * *

Он стоял неподвижно в середине комнаты и как зачарованный смотрел перед собой. Медленно, прямо из чуть покачивающихся штор выползало розовое свечение. Он уже видел это свечение несколько раз. Похожий туман, имеющий форму человека, был там, в гостинице, сразу после убийства мэра Петра Сумарокова. А еще он видел его, когда отстегнул браслет часов с мертвой руки своего потомка. Розовый человек был совершенно прозрачен, но с каждым следующим мгновением он становился все плотнее и плотнее. Он делал какие-то знаки руками, явно пытаясь что-то сообщить. Филипп Костелюк протянул руку, желая коснуться видения, и сразу отдернул пальцы.

С легким хлопком призрак пропал. Только покачивались шторы на окне. А он все еще стоял в чужой квартире в окружении мертвецов. Почему-то в комнате распространился резкий цветочный запах.

Он хотел отомстить. Но чтобы отомстить, нужно было теперь спасти собственную жизнь. Нужно было бежать. Но куда бежать? В пространстве не скрыться, во времени, как оказалось, тоже надолго не спрячешься. Оставалось только ринуться сломя голову в ледяные глубины необитаемого космоса. Может быть, там найдется спокойное место для шофера и двух его любимых жен?

ОТЕЛЬ-МУЗЕЙ

С наблюдательного зонда, подающего картинку на экран службы наблюдения, все пространство вокруг отеля на Минском шоссе просматривалось превосходно. И оператору просто не на что было жаловаться. Отель стоял почти рядом с каменной стеной, ограничивающей город и когда-то раздваивавшейся лентой шоссе. Теперь шоссе выглядело как серый бесформенный обрубок.

Была середина января 2143 года. Была ранняя ночь, и стены отеля еще потрескивали, медленно остывая после длительного воздействия солнечных лучей. Было восемь часов десять минут, когда Филипп Костелюк на своей шикарной машине подкатил к отелю и затормозил, воткнувшись прямо между двумя матовыми фонарными тумбами.

Нельзя сказать, что он сделал это из чисто ностальгических соображений, ведь именно здесь он поставил правительственный лимузин в тот кошмарный час, положивший начало всем злоключениям, просто больше некуда было поставить. Вокруг отеля полным ходом шли какие-то строительные работы, и это было единственное возможное место для машины.

Захлопнув дверцу, Филипп задумчиво скользнул взглядом по шикарному фасаду. Он не мог перепутать окна. Четырехъярусные апартаменты с небольшим зоопарком и зимним садом, занимающие все пространство отеля от третьего до седьмого этажа, были полностью освещены.

Невозможно было представить себе, что и сегодня здесь можно встретить мэра.

Мраморная табличка рядом со стеклянной вертушкой двери поставила все на свои места. На табличке было выбито:

«МЕМОРИАЛ ОХРАНЯЕТСЯ ЗАКОНОМ.

Здесь 30 августа 2036 года несколькими выстрелами в упор был застрелен 11-й мэр Москвы Петр Сумароков».

Яркие городские фонари отражались в стеклянных дверях отеля, когда Филипп Костелюк осторожно вошел. Магнитная защелка в вертушке отсутствовала. За высокой конторкой сидел ночной швейцар. Филипп было приостановился, но через секунду понял: это вовсе не швейцар, а всего лишь восковая кукла, одетая в форму швейцара, — муляж, дешевый музейный экспонат.

Не оставляя на коврах никаких следов, Филипп Костелюк медленным шагом поднялся на третий этаж и, приоткрыв двери, заглянул в апартаменты.

Он застыл на пороге. Казалось, ничто не изменилось за сто шесть лет. Все вокруг было точно таким же, как в минуту убийства мэра. Мебель, гобелены, паркет — все залито кровью, в голубой чаше бассейна среди декоративных кувшинок плавают какие-то листки с грифом «Совершенно секретно», а среди осколков хрусталя и люстр лежит несколько трупов.

Филипп Костелюк вошел и наклонился к убитым. Это были всего лишь идеально сделанные манекены. Протяжно закричала гиена в клетке.

Задумчиво протянув руку, Филипп Костелюк хотел выловить из бассейна листок, помеченный грифом «Совершенно секретно». Сколько раз во сне он делал уже это движение, пытаясь утолить свое любопытство, но пальцы его, как во сне, натолкнулись на твердую преграду. В бассейне вовсе не было воды. Как не было и животных в клетках. Воду прекрасно имитировало стекло, и документы были неотъемлемой частью экспоната. Крики животных имели явственный привкус плохой фонограммы.

— Филипп Аристархович, пройдите в опочивальню, — послышался знакомый негромкий голос. — Вы опоздали. Мы давно ждем вас.

Петр Сумароков — а точнее, кукла-мэр, одетая в черный фрак, из которого пузырем торчало кружевное жабо, — находился в спальне. Огромная квадратная постель была алой от крови. Но ботинок, задранный над полом, не дрожал.

На высоких узких стульях сидели двенадцать человек. Шесть по одну сторону постели и шесть по другую. Некоторые из присутствующих были знакомы Филиппу. Двоих он знал по клубу, а одно лицо было, как ему показалось, на выборном стенде, заменяющем урну для голосования.

— Что у вас тут за странная вечеря? — удивленно спросил Филипп. — Здесь, насколько я понимаю, музей? Если у вас, господа, ко мне серьезный разговор, то зачем же устраивать буффонаду? — Голос его в полной тишине звучал неестественно и гулко.

— Это святое место, — поднявшись ему навстречу, сказал Иван Лопусов. — Мы собираемся здесь уже более ста лет. Последние пять лет, после того как власти запретили нашу организацию, встречаемся тайно. Но поверь, здесь совершенно безопасное место. Кому придет в голову искать Пятую Когорту в музее?

Лопусов сходил в соседнюю комнату и принес стул для Филиппа.

После продолжительной торжественной паузы человек с красиво подстриженными седыми волосами, сидящий в головах манекена, поднялся и объявил:

— Мы ждали этой минуты более ста лет. И вот час пришел, Спаситель среди нас!

Этого человека Филипп совершенно точно видел на портрете, а значит, это был один из кандидатов в президенты.

Все двенадцать пар глаз внимательно смотрели на Филиппа Костелюка. По всему музею разносились вопли потревоженных животных и тиканье золотых напольных часов.

Филипп ощутил стеснение, он наклонил голову и уперся взглядом в чучело Петра Сумарокова.

Деревянный палец куклы указывал на большую пальму в белой фарфоровой кадке. Обняв пальму, сидела мертвая обезьянка. Случайная жертва. Конечно, это тоже была кукла. Милое пушистое существо.

— Здесь неточность, — сказал Филипп Костелюк и указал сначала на мэра, а потом и на обезьянку. — Я собственной рукой закрывал им глаза. А теперь они открыты.

ЗАГОВОРЩИКИ. ПЯТАЯ КОГОРТА

На улице за окнами отеля-музея было тихо. Вообще район Минского шоссе был самым необитаемым в Москве. И вероятно, строительство, замеченное

Филиппом возле стеклянных дверей, было заморожено много лет назад.

Человек с седыми волосами так и не присел, он говорил стоя. И по мере того как он говорил, поднимались и остальные.

— Это святое место! — сказал он, обводя вытянутой рукой все пространство спальни и обращаясь к Филиппу. — Здесь произошла передача прибора человеку, который должен спасти от ужасной тирании всех нас!

— От зерен, наверное? — переспросил Филипп.

На пришельца из прошлого смотрели очень усталые мудрые глаза.

— Зерна! — вздохнул кандидат в президенты. — Сами по себе посевы безвредны. Может быть даже, они истинное доказательство бытия Божьего. — Он вдруг быстро посмотрел на Филиппа. — Вы же артезианец?

— Да! — почему-то смутился Филипп. — Я верую только в Ахана. А вы все атеисты, что ли?

— Это не важно. — Кандидат в президенты откашлялся. — Атеисты мы или верующие! Но если мы не выступим вместе против общего врага, все мы погибнем!

— А кто же враг?

На целую минуту в комнате воцарилось неловкое молчание, потом кандидат в президенты спросил, мягко обращаясь к Филиппу:

— Вы же голосовали, кажется?

— Голосовал! — признался Филипп.

— И за кого же вы отдали свой голос? Кому плюнули в лицо?

— Я в раковину плюнул.

По комнате прокатился вздох, и все двенадцать пар рук тихонечко зааплодировали.

— Ну вот, видите! — сказал кандидат в президенты. — Все правильно! Вы и не могли проголосовать за этого мерзавца, Измаила Кински. И никто за него не мог проголосовать! Однако же он выбран!

— Выбран… Выбран… — зашумели другие голоса.

— Выбран президентом Всемирного Банка. И кто выбран? Человек, родившийся из зерна, — подытожил бывший кандидат в президенты. — Человек, навязывающий нам бессмысленную войну с космическими посевами! Человек, организовавший по всей планете травлю артезианцев! Теперь у него в руках безграничная власть над нами!.. Безграничная власть!

— А я-то тут при чем? — искренне удивился Филипп.

— Ты единственный человек, наделенный подлинной властью. Ты единственный человек, способный восстановить на земле демократию и свободу! Ты единственный человек, способный прекратить бессмысленное избиение пришельцев из космоса! Истребление тела Господня, теперь насыщающего собою землю и воды! — Каждое следующее слово умножалось эхом и звучало торжественнее предыдущего. — Ты, Филипп Костелюк, единственный носитель ЛИБа.

Филипп Костелюк сидел на стуле и с каждым следующим словом рассказчика все шире открывал рот. Уж никак он не предполагал такого поворота событий.

* * *

Организация под названием Пятая Когорта (оба слова писали с большой буквы) возникла в этом самом номере отеля буквально через несколько часов после того, как автоматчики изрешетили Петра Сумарокова. У истоков Когорты стояли два человека: оператор, в ту ночь посредством спутника-шпиона наблюдавший за окнами, и ночной швейцар.

Если бы не эти два самоотверженных человека, то Филиппу еще тогда, сто шесть лет назад, грозило бы полное просвечивание. Конечно, молодого водителя убили бы, обнаружив в его голове ЛИБ. Но оператор скрыл от своего начальства пленку с записью, а швейцар утверждал, что, прежде чем ворвалась охрана, видел, как какой-то человек в черном дождевике службы безопасности выбежал из гостиницы. По словам привратника, капюшон был надвинут на глаза, и этот человек держал что-то в зажатом кулаке, вытянутом перед собой.

Оказывается, Филиппа допрашивали исключительно для проформы, а искали того, в капюшоне. Но конечно, не нашли. Человек в капюшоне никогда не существовал, его придумал привратник.

И до того, и после того были проведены сотни тысяч опытов по использованию и вживлению ЛИБа, но ни один из этих опытов не дал результата. Или испытуемый сходил с ума, или его убивали. Причем убийства носили не политический, а чисто кармический характер. Обретая ЛИБ, человек мгновенно привлекал к себе смерть.

Почему прибор прижился в голове Филиппа Костелюка? Точного ответа никто не знал, но предполагалось, что тому виной были сотни мелких причин: погода, а ведь тогда шел дождь; воздух, наполненный озоном, а ведь тогда рядом замкнуло провода; отношения с женой перед внедрением в ухо прибора; вес и состав металла гаечного ключа; маленький шок из- за убийства последнего из нападавших. Все в деталях пытались воссоздать ученые — активисты Пятой Когорты, для этого и был построен музей, но нет, всегда не хватало какой-то мелочи.

Кроме того, результаты опытов на обезьянах показали, что расчет мощности прибора был неверен. В реальности ЛИБ действовал в тысячу раз сильнее, чем предполагалось первоначально. Таким образом, Филипп Костелюк стал единственным в мире, на все времена, обладателем безграничной власти.

На следующую ночь после убийства мэра сторож и оператор встретились. Тогда они, конечно, не знали всего. Огромная часть знания о грядущем торжестве Спасителя приложилась позже, но они поклялись друг другу, что найдут его и помогут ему творить справедливость.

Филипп Костелюк не совсем понял, но члены Пятой Когорты представляли себе Спасителя не в одном, а как бы в двух лицах. И вторым лицом было лицо второго преступника со стенда. Если о нем говорили как о Руке Божьей, то об Эрвине Каине упоминали как о Разуме Господа. И это при том, что все члены Пятой Когорты были отпетыми атеистами.

Эрвин Каин был просто писатель, родившийся на пятьдесят лет раньше самого Филиппа Костелюка. Писатель, выпустивший в конце двадцатого столетия всего три небольшие книги. Философ, так и не добившийся популярности. Похоже, что в святые Каин угодил только потому, что был любимым автором ночного портье.

Пятая Когорта росла. Через год после своего возникновения она даже официально зарегистрировалась как политическая партия. Когорту несколько раз запрещали, в иные десятилетия на нее велась настоящая охота. Но и после перехода на нелегальное положение организация росла и ширилась, ведь никто не знал, в какой точке времени и пространства может выскочить Спаситель, нужно было ловить его везде, а для этого везде нужны были люди.

На данный момент Когорта опять находилась в опале. Члены Центрального Комитета прятались на кровле в сети пещер, а сегодня сошли вниз только для того, чтобы лично приветствовать Спасителя.

* * *

— Но я же ничего не могу, — сказал Филипп, поднимаясь на негнущихся ногах. — Абсолютно ничего! Поверьте, господа! Признаюсь, сначала у меня болел а голова, но потом прошла. Лишь только однажды я смог услышать мысли другого человека.

— Где этот человек? — строго спросил седовласый кандидат в президенты.

— Он умер. Через несколько секунд после того как я услышал его мысли, он покончил с собой, — запинаясь, объяснил Филипп. — Я не всемогущ. Я ничем не могу вам помочь. Мне не справиться с этим монстром из зерна, президентом Всемирного Банка. Я обычный человек. Простой шофер. Несколько часов назад была убита вся моя семья. Я должен отомстить убийцам. Отпустите меня, господа! Я ничего не имею против благородных идей, но я не смогу вместе с вами спасать мир от тирании. В конце концов, я просто хочу жить. У меня дома две жены остались!

БОЙНЯ В СВЯТОМ МЕСТЕ

Поднявшись со своего стула, Филипп Костелюк осторожно попятился. Вот уже в течение десяти минут, стесняясь прервать величественный рассказ кандидата в президенты Всемирного Банка, он смотрел на чуть раздвинутые занавеси на окне. И он первый отчетливо увидел, как к оконному стеклу прилепился небольшой металлический шарик. Власти явно прослушивали собрание.

— Поверь, Филипп, никто не собирается что-либо навязывать тебе, — говорил Лопусов. — Куда же ты? Остановись. Ты совершенно свободен. Еще сто лет назад в уставе Пятой Когорты было записано: «Мы не станем навязывать Спасителю себя, мы только постараемся донести до его сознания наши светлые мысли». — Лопусов шагнул к Филиппу. — Мы хотим только поделиться своими мыслями!

— Не нужно, — тихим шепотом сказал Филипп и указал глазами на окно. — Кажется, нас подслушивают.

Сколько всего нужно было обсудить, сколько вопросов у него было к этим симпатичным людям. Например, пастушка с фарфоровой тарелки, висящей в его спальне, какое отношение она имеет к космическим посевам; есть ли у Пятой Когорты филиалы где- нибудь на отдаленных спутниках и можно ли спрятаться там; кто такой, наконец, этот загадочный Эрвин Каин? Второй человек, которого разыскивали на всех обитаемых континентах и во все цивилизованные времена.

Но страх за собственную жизнь оказался сильнее любопытства. Филипп Костелюк продолжал пятиться. Он увидел, как Лопусов быстро выхватил пистолет и повернулся к окну. Капитан выстрелил не раздумывая. Металлический шпион не успел отскочить. Пуля, разбив стекло, смяла летающий прибор. И тут же, перекрывая рев животных, раздался мощный голос:

— Не двигаться! Вы окружены! Оружие на пол! Руки за голову!

Филипп распахнул двустворчатые двери и увидел прямо перед собой людей с автоматами, одетых в черные костюмы. За спиной он услышал крик:

— Нас предали!

Голос в репродукторе приказал:

«Уничтожить всех, кроме артезианца!»

От грохота пуль заложило уши. Филипп упал на пол и прикрыл голову руками. Когда на него упало тело мертвого десантника, он все-таки приподнялся. Он заметил в проеме распахнутых двустворчатых дверей медленно поворачивающийся шкаф. Белые вспышки пистолетов были направлены, казалось, прямо в лицо. Кукла мэра опять неприятно подскакивала на кровати при каждом попадании пули.

— Осторожно! — скомандовал внутри спальни голос кандидата в президенты. — Ребята, не заденьте Спасителя!

Тело искусственной обезьянки будто в конвульсиях кидало по всей спальне, но, немного оправившись от первого испуга, Филипп вдруг сообразил, что из двенадцати человек убиты пока только двое, а черными костюмами атакующих десантников устлан уже весь ковер перед ним.

«Они не станут стрелять в меня, — вдруг осознал он, — ни те, ни другие не хотят моей смерти, по крайней мере пока не хотят».

Поднявшись на ноги, он вытащил свой тяжелый армейский пистолет и, послав пулю в голову ближайшего десантника, кинулся к двери, ведущей на наружную лестницу.

— В артезианца не стрелять! — ревел репродуктор. — Не стрелять! Кто убьет артезианца, будет заживо погребен в лунном саркофаге! В артезианца не стрелять!

Поскользнувшись в луже крови, Филипп Костелюк упал, и прямо перед ним оказалось перекошенное болью лицо раненого десантника. Десантник прикусил губы и отвел ствол своего автомата.

— Я не выстрелил, — простонал он. — Я не выстрелил!

Уже прыгая через ступеньку, Филипп вдруг понял и другое: ему знаком этот голос, что ревет теперь, усиленный репродуктором. Это был голос следователя из прошлого, полковника Михаила Дурасова.

Возле большой мраморной статуи на втором этаже он остановился, потому что понял и третье: убивать его теперь же, конечно, не станут, но вряд ли отсюда удастся уйти. Гостиница окружена, и, вероятно, не одним кольцом.

Наверху в апартаментах продолжалась стрельба. Прогремели несколько взрывов, с потолка градом посыпались хрустальные люстры. Осколок рассек Филиппу щеку. Он медленно отступал по коридору второго этажа. Краем глаза увидел за окном вертолет. Вертолет опустился на площадку перед отелем рядом с его машиной. Это был первый вертолет, который он наблюдал под землей. Внизу вертолет окружили солдаты в опущенных пластиковых забралах.

В ожидании Филипп присел на полу в одной из комнат. Репродуктор вскоре смолк, стрельба тоже. Можно было, прислушавшись, уловить тихие переговоры солдат:

— Все?

— Да какой там! Я их пересчитал. Семерых убили, остальные, так или иначе, ранены. Но ты сам понимаешь, они не сдадутся. Там в основном боевые офицеры.

— Предатели!

— Лучше бы весь этот музей поджечь с четырех сторон, и дело с концом.

— Подожжем еще. Сперва нужно изловить артезианца. Или тебе на Луну очень хочется? В склеп?

Опять загремели выстрелы, но теперь Филипп Костелюк слышал их будто издали. Он сидел на полу, скорчившись от невыносимой головной боли. ЛИБ во второй раз давал о себе знать.

Филипп зажмурился и чуть не сошел с ума. С закрытыми глазами он, оказалось, может видеть и чувствовать одновременно за сотни людей. Он видел и чувствовал себя солдатами, стоящими в оцеплении, видел и чувствовал себя правительственными чиновниками, наблюдающими за атакой с почтительного расстояния, офицерами-десантниками, штурмующими апартаменты.

Он видел и чувствовал, значит, он мог что-то изменить в этих людях. Заставить их работать на свое спасение. И это была единственная надежда на спасение.

ПРОРЫВ

Хотелось одновременно плакать, смеяться, перегрызть глотку противнику, спрятаться, чтобы не быть убитым; хотелось, чтобы все обошлось и никто не отнял министерского портфеля. Хотелось отличиться и получить награду. Хотелось, в конце концов, арестовать артезианца.

Плакать ему хотелось вместе со вторым в первом кольце оцепления несчастным солдатом, потерявшим вчера в бою с посевами отца и брата; плотоядно улыбаться хотелось вместе с другим солдатом, накануне тот соблазнил сразу четырех девчонок и подключил их всех вместе к одному тепловому шлему. Теперь он, потихоньку от офицера накачавшись пивом, вспоминал об этом. Одновременно Филипп испытывал страх десантника, затаившегося рядом с дверью в спальню с автоматом в руке, и ненависть седовласого кандидата в президенты, желающего, прежде чем он умрет сам, уложить еще хотя бы двух-трех врагов демократии. И самое главное, он свободно прочитывал холодные мысли следователя, желающего любою ценой захватить Спасителя живым.

Но слышать и чувствовать еще не значило управлять. Стараясь успокоиться и собраться, Филипп Костелюк заострил свои мысли на постороннем вопросе, на тарелке с пастушкой, висящей у него в спальне над кроватью. Он хотел получить ответ и легко получил его. Но не стал разбираться, просто засунул в глубину памяти, как книгу на полку, чтобы потом вытащить в свободное время и прочесть.

* * *

Успокоившись, он отряхнул с себя, как пыль с плаща, все чужие мысли и чувства, и сосредоточился лишь на бритоголовом следователе. Филипп Костелюк был сам поражен достигнутым эффектом.

— Внимание, — загремел в репродукторе голос Михаила Дурасова. — Приказываю. Полностью прекратить огонь. Сейчас из гостиницы через центральный вход выйдет наш человек. Это особо ценный агент. Он не должен пострадать. Внимание. Повторяю…

Ноги не слушались, когда Филипп, осторожно спустившись по лестнице, толкнул стеклянную дверь- вертушку и вышел. На него было направлено несколько сотен стволов. Слепили прожектора.

Но нельзя было выдать себя. Нельзя было показать слабость.

Солдаты послушно расступились перед Филиппом. Он прошел к своей машине, открыл дверцу, стараясь не делать резких движений, забрался внутрь, включил двигатель. И как раз в тот момент, когда нога его надавила на педаль газа, ЛИБ опять перестал действовать. Филипп Костелюк потерял власть над кем бы то ни было.

— Огонь! — взревел репродуктор и тут же осекся. — Не стрелять! Осветите его получше, перекройте дорогу! Посадите вертолет на шоссе!

Ослепленный, Филипп вывел машину на поворот, а это была дорогая бронированная машина. В последний раз он почувствовал, как на мгновение в его голове что-то включилось. Если бы не это, лимузин неизбежно протаранил бы вертолет, опускающийся прямо посередине трассы.

Филипп Костелюк, разгоняя свою машину по горизонтальному шоссе, выжимая из мотора все, что возможно, одновременно с тем вошел в сознание пилота, сидящего в кабине, и потянул штурвал, заставляя винтокрылую машину взмыть почти по вертикали.

Невероятное усилие продолжалось, наверное, несколько секунд. Потом вертолет со всего разгона врезался в каменный свод, а машина на полной скорости рванула по трассе. Взрыв получился двойной. Филипп наблюдал его снаружи, он видел, как горящие обломки вертолета посыпались на крыши домов, а за секунду перед тем ощутил изнутри. У него навсегда осталось ощущение, будто собственное тел» разрывает в клочья горячая рука огня.

У беглеца не было особенного шоферского стажа, всего-то пять лет за рулем, но он был водителем талантливым, с фантазией, недаром же Петр Сумароков выбрал для работы именно его, Филиппа, а не кого-то еще.

Конечно, в считанные минуты все улицы Москвы были перекрыты, конечно, вокруг теперь была каменная стена, из столицы не вырваться, но Филипп Костелюк неплохо помнил карту города и сдаваться просто так он не собирался.

Легко избавившись от преследователей за счет своего мощного мотора, Филипп укрылся между домами, потом некоторое время петлял по узким переулочкам, столь узким, что в некоторых местах, задевая каменные стены, машина осыпала все вокруг искрами. Скоро его обнаружили при помощи аппаратов наблюдения. Наперерез двигались несколько патрульных машин. Скрываться в переулках дальше не имело смысла.

Прикинув, сколько на этом квадрате может быть патрульных машин и направление их движения, Филипп разогнался и выскочил на перекресток. С двух сторон вспыхнули фары. Филипп изо всех сил нажал на клаксон и, еще прибавив газу, неожиданно для своих преследователей бросил лимузин влево на широкий газон, под откос.

Расчет оправдал себя: две патрульные машины сошлись лбами на полной скорости. Раздался взрыв. Еще несколько машин не успели затормозить, и, обернувшись, Филипп с удовольствием отметил шикарный костер прямо на перекрестке.

Через два квартала он опять въехал в узкий переулок и сразу же выключил мотор. Вокруг было тихо. Филипп открыл дверцу и уже хотел выйти, но услышал какую-то странную возню на заднем сиденье. Погони пока не было.

Филипп протянул руку и включил свет в салоне:

— Эдуард? Ты?

На него смотрели выпученные от испуга знакомые глаза. Цепляясь за сиденье, сутенер даже попробовал выбраться из машины.

— Я хотел предупредить… Предупредить… — причитал он, — я только хотел предупредить…

«Он убьет меня! — негромко прозвучала в голове Филиппа чужая мысль. — Убьет! Он все знает!.. Он знает, что я подслушал их разговор через стену! Знает, что я донес! — На Филиппа смотрели вылезающие из орбит, безумные от страха глаза сутенера. Но губы Эдуарда Разина оказались плотно сжаты. — А может быть, нет? — пронеслась в голове следующая лихорадочная мысль. — А может быть, он не в курсе дела? Нужно что-то сказать… — Сутенер облизал губы. — Нужно солгать… Как можно правдоподобнее».

Филипп Костелюк выпустил в предателя три пули, одну в ногу, потому что Эдуард повернулся и пытался бежать, вторую в руку, потому что проклятый сутенер, повалившись на бок, попробовал все-таки вытащить из кармана пистолет.

— Умри, погань! — крикнул Филипп. — Ты мизинца этих благородных людей не стоишь! Ты не должен дышать воздухом, который они выдыхали!

Последнюю пулю Филипп Костелюк выпустил сутенеру в голову.

ПРОЩАЙ, МОСКВА!

В городе оставаться было нельзя. Нельзя было даже зайти домой, но Филипп, еще отправляясь на тайную встречу Пятой Когорты, планировал бегство. Он все заранее подготовил.

Милада и Жанна ожидали своего мужа в небольшом кафе в Черемушках, возле второго бетонного столба.

Женщины с закрытыми лицами не могли привлечь к себе внимания. Тем более что особенной поклажи у них не было. Один на всех небольшой рюкзачок с чистым бельем и сухарями, да под платьем у каждой острый кинжал.

Жанна несла рюкзачок, а Милада большую плоскую коробку с фарфоровой тарелкой.

Никакого конкретного плана у Филиппа не было.

Почти до самого утра Филипп Костелюк и его жены карабкались вверх по полуразрушенной бетонной лестнице. Нужно было успеть до включения солнц. Если солнце застанет их на подъеме, земной путь окончен. Специальным снайперам, корректируемым шариками-шпионами, не составит никакого труда снять их несколькими выстрелами.

Внизу под подошвами ботинок ревела на весь город, перекатывалась сирена общей тревоги. Пространство было исполосовано белыми взмахами прожекторов. В воздухе под самым куполом кружило, наверное, три десятка боевых вертолетов. И снизу долетали обрывки слов из громкоговорителей:

— Внимание! Внимание! Чрезвычайная ситуация! Всем оставаться в своих домах. Человек без специального пропуска будет расстрелян на месте. Внимание, внимание! Чрезвычайная ситуация!

Внизу в городе раздавалась стрельба. Филипп посмотрел на часы: 11.57. До включения солнц оставалось еще три минуты.

Уже у самого верхнего края бетонной опоры Жанна, поднимавшаяся первой, поскользнулась. Ее спасло чудо — большой железный крюк, за который зацепилась молодая женщина.

Снимая жену с крюка, Филипп Костелюк потерял свои трофейные часы. Браслет хронометра расстегнулся. И часы, сверкая большим циферблатом, полетели вниз. Он не увидел и не услышал, как драгоценный часовой механизм ударился о тротуар, разделив судьбу своего первого владельца Ильи Самуилова.

— Давай быстро! Наверх, — подталкивая Жанну в спину, приказал он. — Надень очки. Сейчас будет жарко.

Солнца вспыхнули в тот момент, когда он перенес ногу с последней ступеньки на покатый бетонный пол пещеры. Филипп зажмурился. Ощупью вытащил и надел защитные очки. Сквозь толстые стекла очков он увидел две смазанные фигурки своих жен, быстро карабкающиеся вверх по туннелю.

«Успели все-таки, — подумал Филипп. Он не слышал чужих мыслей, ЛИБ бездействовал, но Филипп хорошо запомнил все то, что было в головах чиновников и офицеров. — Если им придет в голову теперь же выслать семь поисковых групп, на каждый из столбов по группе, нас, конечно, возьмут. Но пока они совершенно уверены, что я спрятался в городе. Они просто не учитывают мою психологию. Последнее время наверх отправляют лишь солдат, да и то насильно. Я не жил три года под гранитным колпаком, у меня еще не так сильно развита клаустрофобия».

Уже спустя час, воспользовавшись одним из туннелей, все трое вышли на поверхность планеты.

Ожидая увидеть настоящее живое звездное небо, Филипп почти испугался. Ледяная темнота окружала бетонный бункер, которым оканчивался проход. Густо валил снег. На расстоянии вытянутой руки ничего не видно. Холод моментально сковал лицо.

«Ну конечно же, у нас в России зима. Январь, — сообразил он. — Под гранитным колпаком климат всегда одинаковый, искусственный. Конечно же, я забыл…»

Луч фонарика обежал серые стены бункера. Жанна сидела в углу. Зубы его младшей жены стучали. Руками она прижимала к себе сжатые колени.

— Где Милада? — спросил Филипп. — Куда она делась? — Он направил луч прямо в лицо женщины. Лицо было мертвенно-бледным. — Говори, когда тебя муж спрашивает!

Жанна не смогла ответить, только указала рукой в пляшущую снежную черноту. За снегом в это мгновение что-то вспыхнуло, и бункер покачнулся от глухого раската. Семена продолжали падать на землю, невзирая на плохую погоду.

ОПЯТЬ НАВЕРХУ

Приглушенная снежной подушкой, где-то совсем недалеко гремела артиллерийская канонада, но вспышки не повторялись. Ветер стих. Снег падал вертикальной густой стеной. Филипп Костелюк подумал, что, если за ними все-таки снарядили погоню, следует как-то обезопаситься. При помощи гранаты он подорвал вход в туннель, таким образом отрезая себе путь к отступлению. После чего расстелил коврик прямо посреди бункера, сориентировался на запад и помолился. Успокоенный собственной молитвой, желая согреть свою младшую жену, Филипп расстелил на ледяном бетонном полу свой дорогой пиджак, сел на него и привлек Жанну к себе. Он целовал дрожащую девочку в холодные щеки и растирал, растирал в своих руках ее тонкие пальцы.

Милада вернулась минут через сорок. Лицо ее почти накрывал неизвестно откуда взявшийся меховой берет. Из-под берета торчали только криво улыбающиеся губы. Бывшая проститутка была одета в огромную рыжую шубу и шикарные унты. В руках она несла целый ворох теплой одежды.

— Одевайтесь! — сказала она, скидывая поклажу на пол бункера. — Там в доме небольшая печка есть. — Рукой, одетой в белую вязаную перчатку, она указала направление. — Пойдем принесем ее, Жанна. Мне одной не осилить. Околеем, если будем вот так неподвижно сидеть.

Через час, замерев возле квадратной черной печи, в которой приплясывал огонь, и прикладывая к губам раскаленную кружку с лимонным какао, Филипп Костелюк, осторожно порывшись в своей голове, попытался восстановить все ценное, что удалось ему почерпнуть в момент включения ЛИБа.

Последние постановления Всемирного Банка дали космическим поселенцам-гуманоидам некоторые права. Для временного проживания им снова были предоставлены опасные территории на поверхности. Земля больше не хотела жертвовать своим резко сокращающимся коренным населением, и территории правительство предоставляло в обмен на пушечное мясо.

Потоки космических семян не иссякали, но планета крутилась, и зоны активного попадания были ограничены. Армия сосредоточилась в Отдельных локальных зонах боевой активности, а остальное пространство стояло под паром. На эти участки как раз и пустили новых переселенцев.

Женщины спали тут же, рядом. Как дети, они прижимались друг к другу, и из-под наваленных мехов и верблюжьих одеял торчали только их головы. И у той, и у другой были темные волосы. Но у Жанны волосы были помягче и подлиннее, а у Милады короткие, жесткие, как растопыренное воронье крыло.

Не составило особого труда понять, что никто не спешит преследовать их на поверхности планеты. Единственный человек, который мог бы настаивать на этом, был лишен практической власти. Следователь из прошлого по имени Михаил Дурасов, сделавший всю свою карьеру на поисках Филиппа и за двадцать лет выросший из старшего лейтенанта в полковники спецподразделения «Темп», без всякого сомнения, будет настаивать на преследовании, но людей ему никто не даст.

В памяти одного из чиновников Филипп Костелюк хорошо рассмотрел карту новых поселений, и ему стало ясно, что, как только кончится снегопад и настанет день, идти нужно строго на запад. Лишенный компаса, он мог бы легко перепутать даже север с югом. Но идти нужно было в ту сторону, куда он всегда обращался со своей молитвой. Тут не перепутаешь.

* * *

Утром после завтрака Филипп и Милада разошлись в разные стороны от бункера в поисках какого-нибудь транспортного средства. Филипп вскоре наткнулся на помятый бронетранспортер и, поковырявшись немного в моторе, подогнал его с Шиком к самому бункеру. Жалко, бензина в баке оказалось всего на полчаса хорошей езды, и пришлось воспользоваться большими санями.

Снег совсем перестал падать. Милада в рыжей шубе, ведущая под уздцы толстую рыжую лошадь, насмешила Филиппа. К нему вернулось хорошее настроение.

Солнце медленно поднималось в морозном небе. Поле вокруг сверкало чистотой. Полозья, приятно проседая, скрипели по снегу. Жанна сидела закутавшись, так что торчали только глаза. Филипп погонял длинным кнутом лошадь, а Милада, еще ночью прихватившая из какого-то дома большую губную гармошку, исполнила сначала что-то лирическое, но потом перешла на ритмичные военные марши.

Сделав большой крюк, чтобы не попасть в поле зрения четвертой истребительной бригады, теперь дислоцированной прямо над центром подземной столицы, они немного удалились к югу, но уже к двум часам дня вернулись на правильное направление.

Наверное, Земля проходила какой-то особый пояс, зерна падали совсем не часто и, как правило, на большом расстоянии от медленно ползущих по снегу саней. Филипп Костелюк столько раз уже видел все это, но никак не мог привыкнуть к зарождению новой жизни.

В этом севе, вероятно на военном языке определяемом как малый, не было ни людей, ни скотины, ни знакомых предметов, даже ничего похожего на насекомых не рождалось из падающих зерен.

Вокруг вздымались к небу и вспыхивали на солнце огромные серебряные и голубые спирали. Конусообразные, прямые, тонкие и широкие, они были будто вытянуты из раскаленной проволоки, иногда медной, иногда золотой. И невозможно было понять, что это: проявление разума или Итог мощной технической цивилизации.

Часа через четыре зерна вообще перестали падать, а еще через десять часов далеко впереди замаячили высокие шелковые шатры переселенцев. Вокруг шатров поблескивали серебряные пики, а над ними вился черный дымок.

Часть вторая

ПРЕДАТЕЛЬ

РАСПИСНЫЕ ШАТРЫ

Шелковые шатры резервации раскинулись на несколько километров. Они стояли прямо на снегу, высокие, раздуваемые ветром, в окружении острых серебряных пик, расшитые красными нитями. Невозможно было понять, как в такой холод люди могут выжить, скрываясь за этой иллюзией стен.

Когда сани подкатили к первому шатру, навстречу вышли несколько человек в белых шубах и белых меховых шапках. По виду они ничем не отличались от людей, как потом выяснилось, они не отличались от людей и генетически.

— Мы ждали вас, — выступая вперед, сказал, немного коверкая русские слова, широкоплечий бородатый человек и приветственно поднял руку открытой ладонью навстречу гостям. — Мы рады, что Спаситель пришел в наш дом.

— Они знают тебя? — удивленно спросила Жанна.

— Что-то не нравится мне это, — возразила Ми- лада. — Поедем-ка мы лучше отсюда.

Она уже подняла плеть, желая хлестнуть рыжую лошадь, но Филипп поймал ее руку в воздухе.

— Нет, погоди, — попросил он. — Я уверен, здесь никто не причинит нам зла.

Совершенно отчетливо Филипп Костелюк слышал мысли этих людей. На этот раз ЛИБ в его голове заработал безболезненно, ровно и, казалось, в одну десятую своей силы. Чужими глазами Филипп увидел внутреннее убранство шатров, увидел знакомую радиоаппаратуру, позволяющую прослушивать все, что было в эфире, как на земле, так и под землей, и понял: эти люди знают из официальных сообщений, что в городе ловят какого-то артезианца, которого многие считают Спасителем, а они все до единого ненавидели подземный город, забирающий их мужей, братьев и сыновей на свою бойню, и все, что город отвергал, поэтому принимали.

Рыжий конь рыл снег своими большими копытами и напуганно храпел, когда его взяли под уздцы и увели. Милада не хотела входить, но вынуждена была последовать за мужем.

— А мне здесь нравится, — тихонечко проговорила послушная Жанна. — Здесь приятно пахнет.

Внутри шатра оказалось тепло и уютно. Матерчатые стены, пропитанные специальным составом, хорошо удерживали горячий воздух, поднимающийся от треугольного очага, наполненного углями. Бородач в белой шубе знаком предложил присесть и протянул гостю уже раскуренную большую трубку.

Низкие желтые столы были уставлены медными блюдами с фруктами, вазами, полными цветов, и большими хрустальными пепельницами. Здесь же стояла радиостанция, настроенная на переговорные частоты патруля. Из отрывочных сообщений Филипп понял, что никому пока и в голову не пришло искать его на поверхности. Из музея в центральный морг поступило двенадцать трупов для вскрытия. А город прочесывали в поисках ускользнувшего от властей серийного убийцы.

Милада хрустела большим яблоком. Она прислушивалась, склонившись к рации, лицо бывшей проститутки морщилось. Жанна позволила хозяевам взять ее верхнюю одежду и застыла, глядя на мужа. Ждала, что он теперь скажет.

Только теперь Филипп почувствовал, как он устал. Опустившись на мягкую циновку и приняв трубку, беглец затянулся сладким густым дымом и закрыл глаза.

Ему стало совсем тепло. От ног к голове словно протянулись золотые звенящие струны. Он заснул, но это были одновременно несколько тысяч различных снов. Удивительно, но ЛИБ, снова включившись, не вызвал у Филиппа ни чувства гнева, ни ужаса. Напротив, видеть глазами этих мирных неторопливых людей — значило успокоиться. Будто очнулся после кошмарной, несущейся жизни.

— Мне здесь не нравится!

Сильно тряхнув мужа за плечо, Милада заставила его открыть глаза. Злобно она отшвырнула огрызок, и тот, спружинив о стену, попал точно в протянутую руку Филиппа.

— Дура! — сдавливая огрызок в кулаке и одновременно с тем выпуская струйку теплого дыма в лицо своей непокорной жены, мягко возразил Филипп. — Дура. Присядь! — Он указал на циновку рядом с собой. — Покури. Посмотри вокруг. Это самое тихое, самое мирное место на земле… Это нужно только почувствовать!.. Не сопротивляйся тому, что предлагает тебе Ахан!

— Наркоман, — фыркнула Милада, но, поскольку Жанна уже сидела на циновке и прикладывалась к вежливо преподнесенной ей трубке, тоже присела. — Ладно, — сказала она. — Я подчиняюсь. Никогда не отказывалась от травки, если клиенты угощали, почему я теперь должна отказываться?! Но я тебя предупреждаю, пупсик, добром все это не кончится!

Где-то далеко снаружи гремели орудийные залпы, но за пологом сладкого дыма залпы эти казались звуком игрушечным, ненастоящим. Шатер быстро наполнялся. Люди снимали с себя белые шубы, бросали их на пол вокруг Филиппа и присаживались лицом к пришельцу. Скоро на него смотрели уже несколько десятков восторженных глаз.

— Я люблю вас! — прошептал Филипп, уже второй раз набивший трубку. — Я люблю всех вас! Я буду управлять вами. Я согласен! Если вы, конечно, позволите мне это! Я стану вашим добрым мэром.

ДЕВУШКА СО СТАЛЬНЫМИ ГЛАЗАМИ

Первая эйфория прошла, но похмелье не было особо мучительно. Он быстро нашел себе здесь работу и уже присмотрел еще одну девушку. Ее звали Ариса. Она была дочерью старосты. Восхитительное, гибкое создание с тихим нежным голосом и жестким стальным взглядом. Ариса с пятнадцати шагов с завязанными глазами могла метнуть кинжал и сбить яблоко с шапки своего жениха.

Переселенцы выращивали земные фрукты в маленьких оранжереях и прекрасно торговали ими, но до сих пор были трудности с доставкой. Лошади требовали сена, а сено взять было негде. Теперь проблем стало меньше. Фрукты начали возить на починенных Филиппом бронетранспортерах. В отличие от сена, бензина на поверхности оказалось предостаточно.

Филипп даже подсчитал, что по местным расценкам калым за девушку будет равен приблизительно десяти годам его работы. Он было отказался от идеи купить себе третью жену, но помог случай..

Солдаты пришли только через неделю, и, конечно, они не смогли найти ни Филиппа, ни его двух жен. В белых шубах и белых шапках, беглецы совершенно не отличались от остальных обитателей расписных шатров. Когда на селение были направлены стволы нескольких пулеметов, а солдаты, усердно перекапывая барахло, кололи циновки штыками и ломали перекрытия в оранжереях, Филипп Костелюк спокойно возился в моторе старенького бронетранспортера. За предыдущие несколько дней он уже починил несколько похожих машин и был собою крайне доволен.

Закончив с обыском, солдаты взялись за мужчин. По разнарядке в этот день они должны были привезти двадцать рекрутов. Филипп Костелюк, не отрываясь от своей работы, осторожно проник в сознание всех этих солдат и кое-что изменил в нем. После чего, проверяя уже отрегулированный двигатель, он вошел в сознание офицера, командующего акцией, и усиленный громкоговорителем над снежным полем прогремел приказ:

— Уходим! Сегодня никого не брать! По машинам! По машинам, ребятки!

Улыбаясь и вытирая руки замасленной тряпкой, Филипп Костелюк поднял глаза и вдруг наткнулся на кинжальный взгляд девушки. Глаза Арисы обожгли Филиппа восторгом и желанием. В отличие от землян обитатели расшитых шатров неплохо владели телепатией. Все племя услышало, как он расправился с солдатами и офицером.

На этот раз, убравшиеся восвояси вместе со своими танками, солдаты остались в полной уверенности, что сделали все необходимое. А Филипп, протянувшись мыслью до головы служащего московского военкомата, заставил и его сделать нужную отметку в списке. Так что все было совершено чисто. Племя услышало и восхитилось.

Вечером того же дня Филипп Костелюк, уплатив лишь несколько символических рублей, смог приобрести себе новую жену.

* * *

Поток падающих семян постепенно смещался на запад, а вместе с ним смещались и две танковые бригады, защищающие этот участок. Войска уходили, оставляя после себя усеянную воронками пустыню. Они обрушивали ведущие вниз, в город, лестницы и замуровывали бетонные бункеры, так что фрукты теперь можно было спускать только на больших грузовых лифтах под присмотром патрульных, что несколько затрудняло торговлю.

Зато вокруг стало совсем тихо. В зимнем небе можно было еще увидеть издалека гигантскую бабочку, огненный крест или стаю алых двухголовых птиц, но рождение мелких и жизнеспособных форм уже и в бинокль не разглядишь.

Из радиоперехвата выходило, что Филиппа все еще продолжают искать, но с каждым днем активность поисковых групп снижается. При желании Филипп Костелюк мог слышать мысли всего города, но старался не делать этого. Каждый раз, по необходимости проникая в военкомат или в какую-то другую канцелярию, он сталкивался с ужасным сознанием быстро деградирующих людей. Эмоции москвичей с каждым днем становились все агрессивнее и агрессивнее, а мысли в их головах становились все проще и безжалостнее.

И так, похоже, было повсюду — не только в Москве или Нью-Йорке, где находился центральный офис Всемирного Банка. Земля, под натиском космических посевов загнанная под гранитные своды своих городов, деградировала, и процесс казался необратимым.

Защищенный уникальным прибором, прижившимся в его голове, надежно спрятавшись среди этих добрых бесхитростных людей, Филипп Костелюк чувствовал себя почти в безопасности, но только здесь, длинными зимними ночами лежа без сна в своем шатре, он постепенно начал задавать себе вопрос: «Разве могу я, единственный человек, наделенный подобной властью и силой, оставаться в стороне? Планета гибнет. Это очевидно. Вся власть на Земле сосредоточена в руках одного учреждения — Всемирного Банка».

Взяв поначалу в свои руки экономические рычаги, теперь банк полностью овладел и системой силовых министерств. Сегодняшняя демократия — чистая фикция. Выборы были предрешены. Девять из одиннадцати кандидатов в президенты банка были арестованы уже на следующий день после голосования: двое в Токио, один в Париже, один в Берлине и еще пятеро по мелким городам, названия которых Филипп не запомнил, десятый был убит на его глазах в музее, а одиннадцатый — сам Измаил Кински, и не покидал своего кожаного кресла в Нью-Йорке. Тиран, правящий планетой уже четвертый год, похоже, собирался править ею всегда.

Филипп Костелюк, сосредоточившись на имени президента Всемирного Банка, попробовал мыслью проникнуть в другое полушарие, в голову негодяя, но вдруг испугался.

«Нет! — сказал он себе. — Я не самоубийца! Запад всегда на месте. Если Ахан сочтет необходимым мое вмешательство, он подаст мне знак!»

* * *

Стараясь выбросить из головы неприятные мысли, Филипп осторожно будил свою новую жену, и та послушно протягивала к нему красивые обнаженные руки. Погружаясь в любовные ласки, как в бездонный веселый омут, Филипп слышал еще тихий шепот других своих жен и хруст надкусываемого яблока. Милада почему-то всегда, когда злилась, грызла яблоки, а Жанна по-детски сопела и ломала пальцы.

Как-то, это было через пять недель после свадьбы, Филипп Костелюк не выдержал. Вместо того чтобы разбудить жену, он постелил коврик, помолился, а затем накинул шубу и вышел из шатра.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗЕМФИРЫ

Была ледяная снежная ночь. Звезд не видно. Кружащий ветер распахивал на груди мех и обжигал тело, но Филипп все-таки сделал несколько шагов вперед, в темноту. Он чувствовал, что вот Сейчас должно произойти что-то важное, что-то способное в корне переменить всю его спокойную жизнь.

Над головой, перебивая рев ветра, свистнуло зерно. Потом вслед еще одно семя ударило в снежный холм. Порыв ветра принес незнакомый горьковатый запах. Филипп посмотрел.

В ночном небе развернулось фантастическое безумное зрелище. Среди метущихся снежных потоков возникли два гигантских существа: металлическая муха с головой в виде длинного иглообразного жала и оранжевая бабочка. Филипп даже протер снегом глаза. У бабочки между крыльями вместо обычного тела извивалось синее тело женщины. Синие волосы растянуты струнами, и каждый взмах сопровождается звонким аккордом.

Поединок продолжался очень долго. Филипп совершенно промерз, наблюдая за битвой титанов, а когда они с клекотом и звоном сошлись и рухнули, разом растворяясь в грязной вонючей вспышке, Филипп вдруг осознал, что рядом, за левым плечом его, кто-то стоит.

Человек подошел неслышно, воспользовавшись тем, что Филипп увлечен поединком. Подошел и встал неподвижно.

— Правда красиво? — боясь повернуться, спросил Филипп.

— Очень красиво, — усмехнулся в ответ такой знакомый, но казалось, утраченный навсегда, такой нежный женский голос. — Пойдем в шатер, Филипп, а то отморозишь кое-что. Как тогда четырех жен любить станешь?!

Не в состоянии еще поверить, Филипп повернулся. Перед ним стояла Земфира. Он протянул руку и кончиками пальцев потрогал лукаво улыбающиеся губы женщины. Губы оказались горячими.

Чужая ярость, вспыхнувшая в его сознании, была столь неожиданна и так мгновенна, что Филипп не успел даже повернуться. Земфира стояла рядом, она только приподняла полог, желая первой войти в шатер, и вдруг отшатнулась на руки мужа.

В груди Земфиры торчала длинная перламутровая рукоять кинжала.

— Глупо, — прошептала Земфира. — Как глупо! — Ее затуманенные болью глаза смотрели на Филиппа. — Мне столько нужно было тебе сказать!..

Голова женщины откинулась, она потеряла сознание. Кровь быстро пропитывала шубу. Только спустя долгое мгновение Филипп понял, что это Ариса бросила нож из глубины шатра.

— Ты не должен обнимать чужую женщину, — вскакивая со своей циновки, закричала она. — У тебя есть три законные жены!

— Дура! — Филипп внес Земфиру и, положив на свою циновку, выдернул из ее груди кинжал и быстро разрезал одежду. — У меня четыре жены, — плачущим голосом сказал он. — Я надеюсь, что четыре.

В эту минуту он готов был убить гордячку Арису и вообще остаться с двумя женами, но, на счастье, рана оказалась не опасной. Длинный кинжал хоть и проколол насквозь грудь Земфиры, причинив женщине невыносимую боль, но каким-то чудом не задел сердца. Кинжал не сумел отнять жизнь первой и самой любимой жены Филиппа. Через пять минут Земфира пришла в сознание, через час она мирно спала с травяными компрессами на ранах, а через два часа, вдруг проснувшись, громко позвала:

— Филипп!

— Я здесь.

Он склонился над своей первой женой. Земфиоа была очень бледна, и каждое слово давалось ей с большим трудом. Пересохшие губы шевельнулись, и она спросила:

— Тарелка с пастушкой? — Рука Земфиры судорожно вцепилась в его рукав. — Скажи, Филипп, тарелку с пастушкой ты позабыл в Москве?

— Нет, — искренне удивился Филипп. — Я взял ее с собой. Тарелка здесь. Но ты-то откуда про это знаешь?..

На губах Земфиры выступила кровь, женщина закрыла глаза, ни слова больше не проронив в эту ночь. Лишь еще через три дня она смогла рассказать, что с ней произошло.

* * *

— Когда ты бежал, меня, конечно, арестовали, — протягивая к треугольному раскаленному очагу руки, говорила она. — Но я была беременна, я ничего не знала, и меня отпустили. Дураки, поздно спохватились, прежде чем отпустить, они мне сделали рентген черепа. Я думаю, не одна звездочка полетела с погон за то, что кто-то не додумался просканировать твою голову. Шесть месяцев я прожила одна, с деньгами было плохо, но как-то перебивалась, потом родила. Представь себе, эти бараны схватили моего ребенка в роддоме и также потащили на просвечивание…

— Кошмар! — воспользовавшись паузой, сказала Милада. — Я бы не выдержала.

— Я тоже беременна, — без всякой связи вдруг призналась Жанна и вопросительно посмотрела на старшую жену, как раз раскурившую белую длинную женскую трубку. — Скажи, Земфира, это очень больно?

— Не труднее, чем путешествовать во времени, — усмехнулась Земфира. — Сначала тебя будто черти тащат по коридору, а потом ты будто падаешь лицом в снег.

— Я тоже хочу, — сказала Ариса и навязчиво обняла Филиппа. — Муж, сделай меня беременной. Я тоже хочу падать лицом в снег.

Земфира глянула на нее сквозь дым. Филипп Костелюк услышал мысль своей старшей жены.

«Ты никогда не родишь ребенка… — с горечью подумала Земфира. — Потому что ты скоро умрешь, спасая жизнь своего любимого мужа».

«А ты откуда знаешь?» — также мысленно спросил Филипп, покосившись на Арису. Ведь Ариса, как и все обитатели шатров, была наделена даром телепатии, и могла услышать их мысленный диалог.

«Я была в будущем. — Земфира теперь смотрела только на мужа, и Филипп понял — она почти не изменилась, но взгляд у этой сидящей перед ним женщины стал спокойным и мудрым. — Нет, не задавай глупых вопросов, я была там совсем недолго, случайно… Это было как короткое прикосновение к огню».

Ариса обиженно отвернулась и приложила маленький кулачок к своему затылку. Это означало, что она не может ничего услышать, и это вполне устроило Филиппа.

«Как тебе удалось разыскать меня во времени?» — спросил он, опять обращаясь мысленно к Земфире.

«Мне помогли. Они пришли за мной из четыре тысячи девятисотого года. У них там высочайшие технологии. Они умеют так прозондировать время, что любого человека когда угодно найдут».

«Зачем ты им понадобилась?»

Ариса отняла кулак от своего затылка и с интересом посмотрела на Земфиру. Раздражение и обида, только что явно прочитывавшиеся на лице молодой женщины, сменились выражением жгучего любопытства.

— Не я, — неожиданно вслух сказала Земфира. — Ты им нужен. Им нужен человек, наделенный твоими возможностями. Ты же знаешь, прибор не прижился в голове ни у одного из землян. Только ты один. Ты уникален. Меня привезли к твоему шатру, чтобы я уговорила тебя пойти с ними.

— Куда пойти? — удивился Филипп.

— В пятое тысячелетие. Им нужен президент. У них там, несмотря на высокие технологии, кажется, серьезные проблемы с управлением.

— Но почему они решили, что я не соглашусь?

Губы Земфиры широко раскрылись, из них выплыло тонкое колечко дыма. Остальные жены, ничего не понимая, как зачарованные смотрели на это медленно растворяющееся колечко. Милада с хрустом надкусила яблоко. Жанна захныкала.

— Ты не согласишься. Я знаю, — вздохнула Земфира.

Короткими быстрыми движениями она выбивала трубку в большую голубую пепельницу. Рассыпались искры. Покончив с трубкой, Земфира сказала:

— На фарфоровую тарелку нанесена формула. Ее оставил один очень талантливый инженер, который бежал в прошлое от президента Всемирного Банка. При помощи этой формулы мы сможем восстановить защиту нашей Солнечной системы. Восстановятся фильтры, и Земля будет избавлена от космических посевов как минимум еще на три-четыре миллиона лет.

Обследовав тарелку, Филипп действительно нашел выдавленные в фарфоре мелкие каббалистические знаки. Они были столь миниатюрны, что как следует рассмотреть их можно было только при помощи сильной лупы. Формула размещалась на золотом медальончике, украшающей грудь пастушки, и на первый взгляд выглядела как две кривые царапины.

Сидящий на корточках в шатре беженцев с другой планеты, лишенный документов, разыскиваемый властями, Филипп Костелюк вдруг стал обладателем ключа к спасению человечества. Но, увы, на тарелке была только формула. Чтобы осуществить проект по восстановлению солнечных фильтров, так много всего следовало сделать. Он представил себе строительство огромных лабораторий — заводов. Представил себе, сколько лет уйдет на реализацию плана, и ужаснулся. Да и не строительство заводов представляло собой главную трудность. Прежде нужно было взять в свои руки власть на планете.

Измаил Кински — президент Всемирного Банка — никогда не допустит восстановления фильтров, потому что вся власть Всемирного Банка держится только благодаря постоянной агрессии из космоса. Не будет войны, не будет у Кински и власти.

Гениальный ученый-физик Иван Куравский уже предлагал формулу Кински и чуть не поплатился за это жизнью. Куравский, как и Филипп, бежал на машине времени. Но в отличие от простого шофера Филиппа, хитрый ученый бежал в прошлое. Там при поддержке графа Алтуфьева Иван Куравский прожил долгую, счастливую, творческую жизнь. Там он разрабатывал новый состав пороха, участвовал в нескольких экспедициях в жерла вулканов, пытаясь достичь магнитного центра планеты, и занимался строительством подземных дворцов в Москве.

«Прежде чем построить заводы, нужно взять власть… — размышлял Филипп. — Чтобы взять власть, нужна организация. Потом многолетняя борьба. Потом революция. — Он даже схватился за голову руками. — Какой кошмар!»

Мысленно обратившись к уже существующему тайному обществу, Филипп Костелюк поискал Пятую Когорту, хоть и лишенную своего руководства, но еще существующую. Он услышал слабые голоса этих людей там, внизу, в лабиринтах под гранитным куполом, и даже хотел как-то связаться с ними, но с каждым днем голоса Пятой Когорты становились все тише и тише. Никакой надежды на поддержку не оставалось.

* * *

От размышлений Филиппа оторвали стрекотание и рев над шатром. Он вышел. Ярко светило солнце. В синем небе опять завязывался неравный бой: три черных военных вертолета шквальным огнем пытались остановить гигантскую синюю женщину, медленным шагом направляющуюся на запад.

Эта было тельце ночной бабочки. Филипп опознал его. Исчезли только оранжевые крылья. «Значит, и большие не сразу умирают», — отметил он. Шквальный огонь не спас экипажи вертолетов, быстрыми ударами золотых струн великанша срезала их. И внизу, почти у линии горизонта, один за другим распустились, как красивые красно-белые цветы, три маленьких взрыва.

Над пустыней появилось еще несколько вертолетов. Они росли, приближаясь. Рвались в бой. Синяя рука с зажатыми в ней длинными золотыми струнами опять поднялась.

Филипп не стал досматривать. Он вернулся в шатер и тщательно завернул фарфоровое блюдо в мягкие тряпки. После чего уложил его назад в коробку, перевязал бечевкой. Раньше у него была только одна задача — сохранить свою жизнь, дарованную Аханом, теперь он должен был сохранять еще и фарфоровую тарелку с пастушкой и формулой.

ВИЗИТЕРЫ ИЗ БУДУЩЕГО

Зачем каждое утро Земфира выводила остальных жен в пустыню и учила их стрелять, Филипп так до конца и не понял. Он был занят своей работой, чинил моторы старых машин, и его вполне устраивало, что в шатре поддерживаются иерархия и порядок. Он назначил Земфиру старшей, и остальные беспрекословно подчинялись ей.

— Зачем ты тренируешь их так, будто они рекруты Банка? — спросил он как-то вечером. — Ты думаешь, если они будут хорошо стрелять и драться, это кому-то поможет?

Земфира покорно склонила голову.

— Я уже говорила, Филипп, ты избран для того, чтобы управлять миром будущего, — сказала она. — Посланцы этого мира наблюдают за нами. Они скоро придут за тобой, и всем нам будет очень трудно. Придется спасаться бегством. Поверь, я видела будущее! Ты спрашиваешь, зачем я учу их стрелять? Я сама учусь у Арисы кидать нож, а у Милады некоторым приемам современной борьбы. Женщина, не умеющая стрелять из пистолета и кидать нож, женщина, не владеющая в совершенстве приемами единоборства, не в состоянии защитить своего мужа. Такая женщина — плохая жена. А я не хочу быть плохой женой!

В тот же вечер радиоперехват принес плохие вести. По директиве Всемирного Банка, подтвержденной всеми основными регионами планеты, все без исключения эмигранты, происшедшие из зерен и живущие на поверхности планеты, в течение ближайших десяти дней подлежали уничтожению.

— Они придут сегодня ночью, гости из далекого будущего, — сказала Земфира. — Поэтому сегодня ночью твои жены будут спать на улице. — Она обвела рукой вокруг себя, указывая на присутствующих женщин. Голос ее сделался повелительным, и никто не возразил, даже скандальная Милада перестала грызть яблоко. — Филипп, тебе сделают очень серьезное предложение. Очень соблазнительное предложение, и мне бы так хотелось, чтобы ты принял его.

Ночь была невероятно тихая, бесснежная, звездная. Никаких падающих зерен. Только пылает полная луна. Отодвинув полог шатра, Филипп смотрел в небо. Отчего-то ему было очень грустно. Так легко в спешке покинув свое родное столетие, он теперь вовсе не хотел отправляться куда-то еще дальше, в будущее.

«Может быть, Земфира ошибается? — размышлял он. — Может быть, ей просто приснилось пятое тысячелетие? И нет никаких посланцев будущего, указавших женщине правильный путь. А нашла она меня по чутью, по зову любящего сердца? — Но тут же он возражал себе: — Моя старшая жена никогда не ошибается. Иначе зачем мне было платить калым и жениться на ней. Так что нужно ждать гостей…»

— Мы уже здесь, Филипп Аристархович.

Филипп Костелюк резко обернулся и увидел, что в его шатре действительно уже находятся гости. Они даже раскурили трубки. Их было двое. Гости не понравились Филиппу. Оба они были ростом с пятилетнего ребенка, но лица маленькие, желтые, сморщенные. Чуть ли не до середины комнаты торчали только их уродливые острые носы. Глазки маленькие, бегающие, а волосы пышные, ярко-рыжие, впрочем, конечно же это были парики.

— Вас смущает наш облик? — раздвигая свое простое одеяние, похожее на крахмальную простыню с дыркой для головы, и отнимая от своих маленьких черных губ трубку, сказал тот из гостей, что сидел слева. — Вам придется с этим смириться. Мы могли бы прийти к вам в любом облике. Наша технология позволяет все. Но мы сочли, что будет правильнее, так сказать, в естественном виде. Так выглядят все обитатели пятого тысячелетия. Но поверьте, дальше в будущее человечество выглядит еще неприятнее. Я, например, просто красавец по сравнению с каким-нибудь чиновником, скажем, из восьмидесятого столетия. Поверьте, просто красавец! — И как доказательство он отвел свое одеяние, обнажая кривые чахлые ножки. — Видите, их две, — объяснил он, постучав трубкой по собственному распухшему колену. — А у более далеких наших потомков ног вообще нет.

Коротышка врал! Филипп Костелюк отчетливо понял, что половина сказанного — всего лишь напыщенная ложь, но он не понял, зачем длинноносому нужно это вранье. Ведь ложь касалась только деталей, таких, например, как отсутствие ног в далеком будущем, а все, что относилось к главному, было чистейшей правдой.

Филипп хотел сразу разобраться, в чем дело, и открыто спросить, но в эту минуту земля под шатром колыхнулась, и издали принесло эхо орудийного залпа.

— Хватит лирики, — вдруг сказал гость, сидящий справа. — У нас не так много времени. — Он вытащил откуда-то из-под себя плоский серебряный портфель.

Филипп думал, что это какой-то прибор, но портфель оказался именно портфелем. Хиленькие длиннопалые ручки откинули крышку. На бархатной подушечке внутри портфеля сверкал золотой обруч. Обруч был несколько неровным, будто его сплели из тонкой колючей проволоки.

— Что это? — отступая от сияния и прикрывая глаза рукой, спросил Филипп.

— Это венец, — сказал коротышка, знаком приглашая Филиппа встать на колени. — Именно я должен надеть его на вашу голову. Прошу вас, не сопротивляйтесь своей судьбе. Мы, Филипп Аристархович, как вы уже, надеюсь, поняли, пришли из 4900 года. Мы приглашаем вас управлять миром. Пожалуйста, наклонитесь, я хотел бы возложить корону на вашу голову.

— А если я не соглашусь? — все еще отступая, спросил Филипп.

— А если вы не согласитесь принять нашу корону, то вы для нас просто бесполезны. Более того, вы нам опасны! Если вы отказываетесь стать нашим властелином дум, мы сдадим вас вашим соотечественникам. Слышите грохот? Это артподготовка. Через пять минут начнется атака.» — Известный вам полковник Дурасов уже знает о том, что вы здесь. Сейчас он приближается со скоростью шестьдесят километров в час. Он в головном транспортере карательной колонны.

ОПЕРАЦИЯ ЗАЧИСТКИ

Вероятно, военный вертолет спускался почти вертикально, потому что шум двигателей в считанные секунды превратился в оглушительный рев. Воздушная струя раздула полог шатра. Филипп кинулся к выходу. Он увидел золотое кольцо-венец, выпавшее из маленьких рук пришельца, он увидел искривленное ужасом желтое личико, и в ту же минуту пилот надавил гашетку. Очередь прошила расписную ткань и разнесла вдребезги фрукты на столах, пепельницы и трубки, скосила два тщедушных тельца чиновников из будущего.

Филипп Костелюк хотел мысленно ощупать пространство, найти и уничтожить врага, но что-то мешало ему. При первой же попытке активизировать ЛИВ в голове его вместо мыслей врага монотонно загудели какие-то похоронные голоса.

Он замер. Маленькие дырочки в натянутой ткани шатра распускались алыми розами с белой сердцевиной. Пули были зажигательные, а на улице все еще лежал снег.

Два гладких голых существа корчились на полу возле ног Филиппа, истекая розовой кровью. За монотонным гулом Филипп не смог прочесть даже их мыслей. Хотя здесь и так было все ясно. Кривая рука тянулась к золотому кольцу, лежащему посредине шатра почти рядом с очагом. Филипп наклонился и схватил венец, но тут же отбросил. Корона властителя дум оказалась раскаленной.

В горящей ткани образовалась уже большая дыра, и в отверстие просунулось испуганное лицо Земфиры.

— С тобой все в порядке?

Не раздумывая больше ни минуты, Филипп схватил коробку с фарфоровой тарелкой и, оттолкнув свою главную жену, выпрыгнул в снег. Вовремя. Горящий шатер обрушился за его спиной.

— Ты принял их предложение? — спросила Земфира.

— Не успел. — Филипп озирался, в голове его гудели похоронные голоса. — Где остальные?

Вертолет с ревом шел уже на второй заход. Он шел так низко, что сквозь выпуклое стекло фонаря можно было разглядеть бледное, но ухмыляющееся лицо молодого пилота. Не в состоянии мысленно нащупать пилота, Филипп Костелюк вытащил из кобуры свой старый армейский пистолет и прицелился.

— Нам нужно уходить отсюда, — быстро говорила Земфира. — Милада пошла за лошадью, а Жанна должна собрать нам какие-нибудь сухари и одежду в дорогу.

Пилот не успел еще раз надавить на гашетку, Филипп Костелюк одним точным выстрелом убил его. Пуля пробила фонарь и поразила летчика точно в лоб. Боевую машину, лишенную управления, перекосило в воздухе, и она, резко снижаясь, пошла на запад. Через несколько секунд Филипп услышал, как вертолет ударился о землю. К пению в голове Филиппа на миг присоединился жуткий предсмертный вопль второго пилота.

Вокруг все горело. Подожженные специальными трассирующими пулями шатры падали. Только белые острые языки пламени взмывали вверх, в рассветное, медленно голубеющее небо. Не убирая оружия, Филипп Костелюк осмотрелся. С резервацией, похоже, покончили при помощи только одного боевого вертолета.

Только теперь Филипп понял, что помешало ему использовать ЛИБ. Люди в белых шубах и белых шапках, кажется, не хотели драться за свою жизнь, они просто садились на землю возле своих догорающих шатров и замирали. Они будто пели хором неслышимую погребальную песню. И эта собственная песня парализовала их, она же парализовала и способности Филиппа.

Большой железный куб рации, оставшийся на месте одного из шатров, продолжал работать. Рация была настроена на ближний перехват, и из хаоса приказов, из клубка разговоров, ведущихся между танками, можно было понять: к поселку с большой скоростью приближается какое-то бронетанковое подразделение. Район готовили к жестокой зачистке.

Ариса ходила по поселку, погруженному в погребальное пение. Она будто забыла о муже, она подходила то к одному замершему человеку, то к другому, пыталась потрясти за плечо, ударить кулаком, но все бесполезно. Среди высоких сугробов эти люди теперь и сами были похожи на сугробы. Какой-то древний инстинкт самоуничтожения сработал во всем племени разом. Никто из них не хотел больше жить.

* * *

Рыжая лошадь, приведенная Миладой, испуганно била копытом, и женщинам никак не удавалось запрячь животное в сани. Филипп Костелюк подошел к Арисе. Он положил руку на ее плечо и сказал:

— Пойдем. Пойдем со мной. Ты уже ничем не сможешь им помочь.

Ариса даже не шевельнулась. Она так же, как и остальные, медленно опустилась на корточки, ее голос включился в общее неслышимое пение, и она замерла. Глаза женщины стали безучастными и пустыми.

— Быстрее! В сани! — крикнула Милада, уже замахиваясь кнутом. — Давайте!

Филипп посмотрел. За огнем по полю приближалась бригада зачистки. На заднем плане высоко вздымалась снежная пыль, там была танковая колонна. Впереди несколько легких бронемашин, а со всех сторон, с трудом различимые на большом расстоянии, похожие на кривые коричневые черточки, шли пехотинцы.

Филипп подхватил на руки свою окаменевшую жену и при помощи Земфиры втянул ее в сани. Кнут со свистом ударил по спине дрожащего жеребца. Тот захрапел и кинулся вперед.

— Кажется, нам не уйти. — Жанна показывала на небо. — Мы все умрем теперь, да?

Жанна, как маленькая напуганная девочка, уткнулась лицом в живот Филиппа.

Наступающие били по догорающему селению длинными очередями, не жалея пуль. Снег вокруг саней кипел, а высоко над пустыней одна за другой явственно обозначились серебряные маленькие точки, это были реактивные истребители, снабженные прибором локального бомбометания.

Ноги жеребца глубоко проваливались в мокрый снег, и сани двигались слишком медленно, но по мере того как они удалялись от пылающих шатров, похоронное пение, парализовавшее Филиппа, ослабевало. Через пять минут он хоть и не в полной мере, но уже смог воспользоваться прибором.

Полковник Дурасов действительно находился в головном бронетранспортере, и увидеть его можно было бы, наверное, и без всякой телепатии, просто в бинокль. Филипп попробовал проникнуть в сознание следователя из прошлого и вдруг натолкнулся на преграду. Вероятно, из происшедшего в музее на Минском шоссе полковник сделал соответствующие выводы. Специальная каска защищала мозг от чужеродного проникновения.

— Да, у них есть индивидуальная защита, — поймав на себе болезненный взгляд Филиппа, сказала Земфира. — Конечно, я должна была раньше предупредить тебя.

Кнут в руке Милады со свистом обрушивался на костистую спину жеребца. Она хлестала с такой силой, что животное даже перестало всхрапывать. По лопнувшей от удара рыжей шкуре бежала кровь.

«Значит, я ничего не могу? — мысленно спросил Филипп. — Значит, мы действительно все умрем?»

— Умрем, умрем… — причитала тихо Жанна.

«Нет же! — также мысленно отозвалась Земфира. — Я, конечно, не уверена, не так я долго была в будущем, чтобы как следует во всем разобраться, но такая шапочка-каска почти уникальна. Ее изготовление по стоимости сравнимо с пятью космическими крейсерами. Их сделали, кажется, всего пять штук. Одна у твоего следователя Дурасова, одна, понятное дело, у Кински, а где остальные, я не знаю. Может быть, вообще на складе в сейфе лежат».

Слева от саней упало в снег зерно, и с легким электрическим шипением, разбрасывая снежные хлопья, в небо стала подниматься серебряная спираль. Спираль росла, как лестница, все больше и больше наклоняясь в сторону бригады зачистки. Филипп понял, что никакая это не механика. Спираль — живое существо, такое же разумное, как и он сам… Но точечный удар пустотной бомбы разорвал серебряную спираль на тысячи осколков.

Длинные кривые осколки разлетелись во все стороны. Один, пробив шубу Филиппа, вонзился в дерево саней.

Филипп Костелюк выдернул осколок, он был похож на длинный, обоюдозаточенный клинок. Попробовал пальцем. Больно. На пальце выступила кровь. Филипп закрыл глаза и сосредоточился. Похоронное пение почти ушло из его головы, и он легко поймал в зоне ближайшего действия ЛИБа несколько десятков самолетов. Поймал, будто на экран радара. Времени особо не было, и он не раздумывая вошел в сознание сразу всех доступных пилотов.

Продолжая размахивать кнутом, Милада уже стояла в санях. Жанна все так же прижимала лицо к животу Филиппа. Ариса лежала неподвижно на спине, и не понять — жива ли еще, а Земфира, вытащив бинокль, смотрела назад.

— Все верно, — сказала она. — Все верно. Только будь внимателен, Филипп. Нужно, чтобы бомбы накрыли точно авангард. Если полковник Дурасов выйдет из игры и не сможет отдавать приказы, ты легко расправишься с остальными.

Шатры догорали. За низкой полосочкой огня, похожей на желтую траву на снегу, разрывы бомб напоминали большие белые грибы. Грибы вспухали один за другим, полукругом охватывая всю линию атаки. Под руководством Филиппа обезумевшие пилоты легко расходовали свой боезапас, а когда у двух самолетов кончались бомбы, Филипп Костелюк безжалостно сводил их в последнем таране, и в снегу вокруг саней плясали голубые слепящие отблески мощных воздушных взрывов.

ЗЕРНО НА ЛАДОНИ

Бригада зачистки была парализована ударами с воздуха, и Филиппу со своими женами удалось оторваться на несколько километров. Но, увы, задача не была выполнена. Кто-то продолжал отдавать точные приказы, и как ни старался Филипп воздействовать на чувства гибнущих солдат, заставить их вспомнить, что дома остались матери и жены, что они не только пешки в чужой игре, а еще и люди, — вышколенные лишениями солдаты и под ударами бомб собственной авиации продолжали выполнять приказы командира.

Отняв у Земфиры бинокль, Филипп Костелюк сквозь дым и снег хорошо разглядел полковника Дурасова. Голова бывшего следователя была защищена обтягивающей виски желто-красной шапочкой, отливающей металлическим блеском. Он отдавал приказы, по пояс высовываясь из люка своего бронетранспортера, и приказы, усиленные динамиком, тут же исполнялись. Он не был даже ранен.

На таком расстоянии только Ариса из снайперской винтовки могла бы снять бывшего следователя, но снайперской винтовки не было, а сама Ариса лежала, неподвижная и бледная, посреди саней. Она была жива, но не двигалась и не говорила. В голове своей четвертой жены Филипп отчетливо улавливал обрывки похоронной песни, но и они становились все тише.

— Посмотри, что это у нее на груди? — сказала Земфира, показывая пальцем.

Филипп наклонился к Арисе. Действительно, на груди женщины была длинная серебряная цепочка. На цепочке свешивался и бился о расстегнутый, задубевший на морозе отворот шубы какой-то аккуратный черный мешочек. Филипп взял мешочек и развязал его. На ладонь выкатилось небольшое зерно. И тотчас похоронное пение женщины сменилось болезненным стоном.

«Нет, не нужно, не нужно… — мысленно попросила Ариса. — Это моя мать… Она не смогла прижиться на этой почве. Я должна носить ее на груди до самой смерти! Я дала клятву!»

Глаза Арисы смотрели вполне осмысленно, она протягивала руку:

— Прошу тебя, муж мой, отдай мне мать!

Снег перестал падать. Были ясно видны белые меловые следы зерен на синеве. Глядя в небо, Филипп Костелюк вложил мешочек в руку своей четвертой жены Арисы и сжал ее пальцы.

— Сохрани свое семя, — сказал он и добавил мысленно: «Но чтобы сохранить свое семя, ты должна жить… Ты должна проснуться и жить! Проснись, Ариса!»

Смолкшая было канонада возобновилась. Снаряды, правда, падали далеко справа. Но похоже, неосторожно подумав о снайпере, Филипп подарил свою мысль противнику. Пуля с визгом отрикошетила от полоза. Следующая сорвала с Милады высокую меховую шапку.

— Пошел! Пошел, проклятый! — Вероятно приревновав мужа к другой жене, Милада опять взмахнула кнутом, и это был последний взмах.

Рыжий жеребец безумно захрапел, встал на задние ноги, опрокидывая сани, по телу его прокатилась смертельная судорога, и он завалился на бок. Еще одна пуля снайпера попала прямо в брюхо несчастного животного.

Выбравшись из сугроба и отряхнувшись, Филипп Костелюк увидел вращающиеся от боли глаза коня. Он вынул пистолет и одним выстрелом в голову добил животное, после чего тут же между крупом мертвого жеребца и поваленными санями расстелил коврик, сориентировался на запад и обратился к Ахану.

Пешком да еще с четырьмя женами на руках далеко было не уйти. Ноги глубоко проваливались в снег. Вокруг, сколько хватало глаз, расстилалось белое ровное поле. И с запада двигались цепи солдат. Уже можно было уловить звук моторов и далекое «ура», выдавленное сквозь тысячи сжатых челюстей.

Милада, присев на корточки, гладила гриву мертвого жеребца. Жанна рыдала. Одной рукой сжимая коробку с фарфоровой тарелкой, другой она размазывала по щекам слезы. Ариса, только-только выходящая из транса, пробовала пальцами осколок спирали, примеряясь к нему, как к ножу. Земфира, широко расставив ноги, замерла с биноклем в руках. Свернув коврик, Филипп смотрел на небо. Только чудо могло спасти его.

«Филипп Аристархович, я знаю, что вы слышите меня, потому что сейчас при помощи вашего прибора вы слышите всех нас, — со всею отчетливостью прозвучало в его голове. — Филипп Аристархович, это полковник Дурасов с вами говорит. Помните меня? Вы напрасно бежите, на этот раз вам не уйти. То, что вы ускользнули от меня на Марсе, еще не значит, что и теперь вам это удастся. Мы оцепили район. И ЛИБ вам не поможет. Вы сколько угодно можете воздействовать на солдат, они все равно будут подчиняться моим приказам…»

Этот развязный голос вызвал у Филиппа такое чувство гнева, что опять заболела голова.

«Он, наверное, уже свихнулся от служебного рвения, — стараясь успокоить себя, подумал Филипп Костелюк. — При чем тут Марс? Я никогда не был на Марсе и вряд ли когда-нибудь окажусь там».

— Упал в люк, — сказала Земфира, еще сильнее прижимая к глазам окуляры бинокля.

— Кто упал? Куда?

— Как тебе это удалось? Дурасов упал, — сказала Земфира. — Он сидел высунувшись из бронетранспортера, и вдруг ему будто по башке дали чем-то.

— Ты уверена, что это был он?

— Красно-желтая шапочка, такая странная, я по ней ориентировалась. Лычки полковничьи.

«Ничего не получится, — опять раздался в голове Филиппа голос противного следователя, но на этот раз голос был совсем слабым, хриплым. — Ничего не получится у вас, Филипп Аристархович. Вы можете меня ударить, но вы все равно не сможете управлять мною. Сдавайтесь… — Он совсем перешел на сдавленный жалкий шепот: — Сдавайтесь, вы окружены! Вы обречены!»

От раздражения Филипп Костелюк даже поковырял пальцем в левом ухе. Вдруг он понял, что полковник Дурасов не владеет телепатией, а все эти гадости попадают в голову Филиппа по его собственному недомыслию, по его желанию слышать. Понял и прекратил. Голос Дурасова превратился в писк, похожий на писк «морзянки», и пропал за другими голосами.

Вокруг падали зерна. Так повезло, что целый поток посевов прорвался.

«Боевая готовность номер четыре! — гремело в голове Филиппа, а может быть, это кричали усилители, установленные на транспортерах. — Большой сев! Внимание, всем приготовиться к отражению атаки!»

В хаосе солдаты могли бы просто не обратить внимание на сорокалетнего мужчину и его четырех женщин. Большой сев мог запутать кого угодно. Но полковник Дурасов шел исключительно к одной цели. Филипп короткой мыслью опять поискал своего главного врага и сразу нашел. Транспортер с полковником, оказывается, находился уже в каких-то двух километрах. К счастью, Дурасов не видел ясно цели и шел вслепую. Но он был так начинен яростью и нетерпением, что Филиппу с трудом удалось оторваться от его внутреннего мира и вернуться к реальности.

Косо чиркнула по небу белая линия, и из снега поднялись какие-то черно-синие безглазые существа. Существа вертелись на суставчатых ногах, словно принюхиваясь. С другой стороны поля возник небольшой отряд закованных в латы рыцарей. Латы были выпуклыми и отливали красным.

Опять вспучились несколько взрывов. Прямо из- под ног Филиппа выскочило существо, похожее на зайца, и кинулось прочь в поле. В зубах заяц держал что-то вроде позолоченной ножки от кресла.

— Сбей его! — спокойно, не отрываясь от бинокля, попросила Земфира.

Рука Филиппа немного дрожала, и он убил зайца только с четвертого выстрела. Тяжело прошел по снегу и, упершись ботинком в серую узкую голову, вырвал из острых зубов инопланетного зверька лучевой облитератор.

Похожие демонстрировали на выставке «ОРУЖИЕ БУДУЩЕГО» еще сто семнадцать лет назад, когда Филипп Костелюк проходил начальную военную подготовку. Он даже стрелял тогда по мишеням. Облитератор был не совсем, конечно, такой, он был значительно легче и на конце второго ствола вместо двух усиков покачивались целых четыре, но где находится прицел, а где гашетка — не перепутаешь. Оружие явно принадлежало каким-то гуманоидам. Наверное, в тот миг, когда незаметно подступил негативный вакуум, они охотились где-нибудь у себя в лесу вот на этих самых зайцев.

Лучевой облитератор позволял нейтрализовать тяжелый танк с расстояния более километра, а с двадцати метров и вообще превратить его в лужу металла. Но это был не последний подарок Ахана. Следующее зерно несло в себе большой грузовик-рефрижератор.

Милада истошно завизжала и кинулась, как заяц, в сторону. Земфира опустила бинокль и тоже отступила. Зерно начало разворачиваться, еще не долетев до земли, и прямо над беглецами.

Длинный металлический кузов, восемь мощных колес — они были такие новенькие, что елочку на протекторах рассмотреть снизу можно, — зеленая блестящая кабина.

Вероятно, прежде чем «негатив» охватил машину, рефрижератор несся на полной скорости по автобану где-нибудь на шоссе в другом конце галактики. Шофер скорее всего был пьян, поэтому-то он стал прорастать прямо в воздухе, не долетев до земли нескольких десятков метров.

Грузовик-рефрижератор с большой надписью на неизвестном языке, вероятно обозначающей ХОЛОД, и вращающимися колесами, грузовик, похожий на отполированную кость мамонта, появился в нужном месте в нужное время, точно минута в минуту, и был уже настоящим чудом. Филипп Костелюк хлопнул себя по карману. Пачка процессоров «ПТ» была на месте. Если все будет хорошо, можно запустить одноразовый хрономобиль.

МАШИНА ПОШЛА В ПРОШЛОЕ

Такого сева не случалось еще над Москвой. Большой сев превзошел все предыдущие атаки зерен. Тот день вошел в историю войны как один из самых, кровавых и самых плодородных. Наверху погибло более восьми тысяч солдат и офицеров. Несколько зерен, прорвав каменную крышу города, проросли прямо на улицах. Внизу, в городе, началась паника.

В течение только десяти минут из земной почвы проросли десятки новых городов, сотни тысяч архитектурных конструкций, сотни воплощенных технологически, отлитых в металле и высеченных в камне культурных единиц различных цивилизаций.

Солдаты умирали, не успевая понять, что происходит, умирали от удара золотой монетки в висок, от лучевых ожогов, захлебывались в жидких телах водных интеллектуалов, они гибли от приветственного слова пришельца, говорящего на частоте семь герц, и просто от сумасшествия. Сходили с ума и стреляли себе в голову.

По сути дела, в эти страшные минуты войска никого не уничтожали, кроме себя. Зерна выпали столь обильно, что на девяносто восемь процентов были нейтрализованы друг другом.

Но над снежным полем по-прежнему громыхали героические команды:

— Боевая готовность номер четыре! Нет… Отменить боевую готовность номер четыре… Боевая готовность номер три!

Семян было столько и прорастали они с такой скоростью, что уже и не понять, где защищающие планету войска, а где атакующие переселенцы. Всполохи, во много крат превосходящие вспышки самых ярких молний, слепили и сквозь специальные очки: В паузах между вспышками ясный солнечный день казался пасмурной ночью, а солнце — жалкой двадцативаттной лампочкой, покачивающейся на фоне голубой высокой двери.

Шум стоял такой, что сквозь грохот и свист ни одному слову не прорваться, и Филипп мог слышать чужие приказы только телепатически. Наверное, он один их и слышал. Приказы офицеров вряд ли доходили до слуха рядовых бойцов:

— Отменить боевую готовность номер три… Отменить боевую готовность номер два… Боевая готовность номер один. Ситуация Град!

Всего десять минут и пятьдесят три секунды продолжался сев, но показалось, что прошла не одна вечность. Вдруг стало тихо. Филипп снял очки, потому что сквозь защитные стекла вообще ничего было не разглядеть. Он искренне ужаснулся. На горизонте высилось несколько городов, хотя, наверное, это больше напоминало руины, а вокруг больше не было белого снега — вся палитра вывалилась и смешалась на гранитной кровле Москвы.

Рядом, упершись радиатором в синеватый сугроб, стоял грузовик-рефрижератор. Филипп распахнул зеленую дверцу и заглянул в кабину. Водитель был уже мертв, уткнулся головой в окровавленное стекло. Он, наверное, так ничего и не понял. Так и умер нетрезвым. Для него не было даже гигантского скачка в пространстве, наверное, ему показалось, что смерть наступила просто в результате аварии на дороге.

— Я сделаю машину времени, — сказал Филипп, мысленно собирая своих жен. Все они были живы, но улыбалась только одна Земфира.

— Поторопись, — сказала она и показала рукой на запад. — Его отбросило назад километров на шесть, но он опять приближается к нам.

— Кто он? — удивился Филипп, с интересом рассматривая панель управления грузовика. Панель почти ничем не отличалась от знакомой панели земной машины.

— Дурасов!

— Так он уцелел? Я не убил его?

— Ты еще убьешь его, — печально вздохнула Земфира.

— Когда?

Вдруг припомнив, что Земфира уже побывала в будущем и знает их судьбу, Филипп напряженно всматривался в свою первую жену.

— Не скоро. — Губы Земфиры хоть и шевелились, но голос звучал только телепатически. — Сначала он убьет тебя. А только после этого ты убьешь его.

— Разве это возможно?

— Это случится за счет парадокса времени! Но прошу тебя, Филипп, не думай сейчас об этом. — Женщина протянула руку и слегка подтолкнула своего мужа в сторону грузовика. — Тебе вообще не нужно думать об этом!

— Действительно, не время разгадывать женские загадки, — согласился Филипп. — Но позже ты должна мне все рассказать. Я не понимаю, каким это образом сначала он убьет меня, а потом я убью его?!

Женщина кивнула покорно, и Филипп, сразу позабыв об этом разговоре, взялся за дело. Несмотря на падение с высоты нескольких метров, грузовик-рефрижератор почти не пострадал, и все могло получиться.

В бинокль уже можно было легко разглядеть бывшего следователя. Он сидел в легком бронетранспортере. Люк распахнут. Красно-желтая шапочка на голове полковника отливает металлом в солнечных лучах.

За транспортером следовали новенькие танки. Вряд ли эти серебристые машины пережили большой сев, по всей вероятности, их по приказу Дура- сова только минуту назад подняли на лифтах.

— Там человек по десять на броне сидит, — сказала Земфира, поворачивая бинокль. Ты смотри, и с севера тоже идут. — Она отняла окуляры от глаз и посмотрела на мужа. — Филипп, ты сумеешь быстро переоборудовать машину?

— Да. — В этот момент Филипп как раз занимался двигателем, он держал в зубах только что распечатанный процессор «ПТ» и членораздельно ответить не мог.

— Мы полетим в будущее? — испуганно спросила Жанна. Она так и прижимала к груди коробку с фарфоровой тарелкой.

— В прошлое, — процедил Филипп, не выпуская из зубов карту процессора. — В будущем нет ничего хорошего. Машина мощная, позволяет и назад… Мне нужно еще минут пятнадцать.

Сквозь ветровое стекло он заметил, как Ариса отошла от машины на несколько шагов и, вырыв себе небольшой окопчик, пристроила лучевой облитератор к брустверу. Она ничего не говорила, движения ее были точны и спокойны.

Милада некоторое время смотрела на часы, потом протянула руку и неуверенно попросила пистолет. Филипп не дал. В обойме оставалось всего два патрона.

— Полезай-ка лучше в кузов, — сказал он, наконец втыкая процессор. — Все полезайте в кузов, я почти закончил.

Наверное, он, увлеченный работой, не проконтролировал свою мысль, и ее опять уловил противник. Филипп услышал, как скрипнули зубы полковника Дурасова, и тут же раздался приказ:

— Огонь из всех стволов!

— Всем в кузов, — сказал Филипп, вытирая ладони ветошью. — Кажется, можно отправляться. — Он протянул руку, помогая забраться внутрь машины напуганной Жанне. — Куда предпочитаем, мадам, в какой век? В девятнадцатый? Может быть, в семнадцатый? Я слышал, что особенно хороший климат там как раз во второй половине.

Но он не договорил. Пуля угодила в грудь Жанны. Другая пуля превратила ветровое стекло в сверкающую паутину. Жанна охнула и повалилась на спину. Зашипел отчетливо луч в руках Арисы. Даже сквозь стеклянную паутину хорошо было видно, как один за другим рассыпаются атакующие танки.

— Ариса, в машину! — крикнула Земфира. — Быстрее. Мы отправляемся!

Пуля, выпущенная с большого расстояния, была на излете и не могла никого убить. Но она угодила точно в середину картонной коробки. Уже собираясь опуститься на водительское место, Филипп Костелюк понял: драгоценную тарелку с формулой раздробило на осколки и разметало во все стороны. Жанна, ничего не понимая, вытирала свои окровавленные ладони о шубу. От нее не было толку.

Хватило только короткого взгляда, чтобы Земфира поняла, что произошло. Филипп быстрыми движениями готовил машину к старту, а три женщины ползали в снегу под пулями, собирая осколки. Уже Запуская двигатель, Филипп Костелюк увидел, как Ариса прячет треугольный осколок в свой мешочек на груди. Она показала находку, блеснув глазами. На осколке ясно была видна грудь пастушки, украшенная медальоном с формулой.

— Филипп Аристархович, сдавайтесь! — зашумел мегафон. — Я обещаю, если вы сдадитесь добром, то жизнь ваших жен гарантирована! Вы окружены!

— Ох, как ты мне надоел!

Земфира последней забралась в машину и захлопнула дверцу. Нога Филиппа мягко надавила педаль. Жанна вскрикнула и вдруг спросила совершенно спокойным голосом:

— Я буду падать лицом в снег?

Но никто не ответил ей. Машина плавно снялась с конкретной временной точки и пошла в прошлое. За стеклянными трещинами ветрового стекла можно было различить блестящие на солнце бегущие танки. Танки замерли. Их стволы вздрогнули, втягивая только что выпущенные снаряды, и гусеницы закрутились назад. Голос Дурасова, усиленный мегафоном, насмешил Филиппа:

— …ынежурко… ыв… анаворитнараг… неж… хи- шав нзиж…

Голос звучал наоборот. Круг сомкнулся. Солнце сверкнуло на зеленом капоте рефрижератора и одним легким движением закатилось на западе. Машина пошла в прошлое.

ЕЩЕ ОДНА ОШИБКА

Глаза первой жены Филиппа устало сомкнулись, бинокль упал на пол кабины.

Жанна, широко раскрывая рот, беззвучно кричала. Какие все-таки у нее были красивые зубки — прямо двойное ожерелье из жемчуга! Милада дрожала, она единственная из всех оказалась в кузове, она подпрыгивала от холода за толстым заиндевелым стеклом, пританцовывала, выбрасывая большие струи пара изо рта.

Когда Филипп Костелюк отпустил рычаг давления, крепкая рука Арисы сдавилась в кулачок. Внутри кулака был черный мешочек. Внутри мешочка не прижившееся семечко — мать девушки, которую она поклялась охранять всю свою жизнь, — и кусочек фарфоровой тарелки с формулой, которая могла продлить жизнь всего человечества.

Все приготовились к долгому путешествию, но в субъективном времени беглецов движение в прошлое продолжалось лишь какие-то две-три секунды. Солнце скользнуло за черный край на западе, машину тряхнуло, и она врезалась в снег. Филипп ударился грудью о руль и выругался.

Грузовик медленно заваливался на левый бок. Звука мотора не было. Филипп глянул на измеритель топлива. Стрелочка на нуле. Это было странно, только что измеритель показывал полный бак.

— Где мы? — Первой подала голос напуганная Жанна. — Это семнадцатый век?

Вокруг было темно. Вокруг сияли звезды и расстилалась во все стороны неприятно знакомая снежная пустыня.

— Может, и семнадцатый. — Филипп Костелюк на всякий случай вытащил пистолет и спрыгнул в снег. — А может, и еще какой.

Как опытный водитель, он хорошо понимал, что весовые балансы в машине отсутствуют. Филипп не без основания рассчитывал на тяжесть самого кузова, но о каких бы то ни было навигационных приборах в этих обстоятельствах не могло быть и речи. Он пошутил, когда говорил о выборе века. В данных обстоятельствах он мог выбрать только направление, а куда занесет машину кривая темпорального поля, созданного бензиновым движком, только Ахану известно.

Вызывало подозрение то краткое время, что машина пребывала в движении. Обнаружив большую желтую лужу под пробитым пулей бензобаком, Филипп Костелюк понял, что движение назад прекратилось вместе с работой двигателя, а двигатель заглох через три секунды после начала работы.

Со скрипом грузовик продолжал наклоняться влево. В небе мелькнула белая полосочка, за ней еще одна. Филипп задрал голову. Оба зерна упали где-то километрах в двадцати на северо-востоке.

В снежной легкой дымке он явственно различил два существа, на таком расстоянии они не производили особого впечатления: металлическая муха, с головой в виде длинного иглообразного жала, и оранжевая бабочка. Филипп даже протер снегом глаза. Он уже видел этот поединок. Только в прошлый раз он находился совсем рядом. Тут не перепутаешь: у бабочки между крыльями вместо обычного тела извивалось синее тело женщины, а волосы были растянуты струнами, и каждый взмах сопровождается будто далеким аккордом.

— Можно выйти? — спросила Милада. У бедняги зуб на зуб не попадал, когда она спрыгнула в снег и встала рядом с мужем. — Куда это мы действительно попали? — сказала она с сомнением. — Знакомое вроде место!

Филипп Костелюк молчал несколько часов. Он сидел в кузове и одну за другой курил чужие слабенькие сигареты, найденные в бардачке. Там же в бардачке нашлась и початая бутылка спиртного, но, подавив в себе острое желание греха, он просто вручил фляжку Миладе и велел раздеться догола и растереться.

Когда на востоке заиграла новая заря, он вышел из машины, постелил коврик, встал лицом на запад и помолился. Ситуация была ужасная. Они попали в прошлое, но, судя по всему, это было слишком близкое прошлое, машина вернула их назад всего лишь на несколько дней. Вокруг была снежная пустыня. Внизу в городе его разыскивал патруль, а через несколько дней все должно было повториться: сперва операция зачистки, а потом большой сев. Удастся ли пережить это испытание еще раз?

Солнце еще висело над горизонтом, а Филипп Костелюк уже пригнал помятый бронетранспортер. Когда он высунулся из люка, Милада совершенно нагая стояла на снегу, а Земфира и Ариса, набирая полные ладони спиртного, растирали ее тело. Милада блаженно улыбалась, так блаженно могут улыбаться только сумасшедшие.

«Какие у меня нежные, послушные жены, — умилился Филипп. — Все плохо у меня в жизни, кроме жен! Я должен заботиться о них! Пусть человечество погибнет. Но я должен сохранить свою семью!»

* * *

Восемь часов без остановки гнал он машину по снежному полю. Нужно было выйти за пределы большого сева и как можно дальше оторваться от возможной погони. Но бак опустел, и Филипп был вынужден вывести своих жен из машины. При неработающем двигателе бронетранспортер мгновенно превращался в металлический морозильник.

Напрасно, встав на крышу машины и вооружившись биноклем, он осматривал бескрайние снежные просторы. Он рассчитывал найти здесь какой-то другой транспорт, но наверное, желая уйти подальше, вообще выскочил из зоны сева. Вокруг не было ничего. Только сверкающий снег.

— Нельзя стоять! — сказала Земфира. — Нужно идти! Иначе мы замерзнем.

Ариса безмолвно закинула на плечо свой трофей — лучевой облитератор, вместо ремня она приделала к страшному оружию двухцветную шелковую ленту. Жанна слабо всхлипнула и потерла кулачком глаза.

— Я вот что думаю, — сказала Милада. — Ты послушай, пупсик, послушай. Ты должен определить, в какую сторону нам теперь лучше… — Все жены повернулись к нему с надеждой. — Ты послушай!

Вокруг звенела снежная тишина. Филипп напрягся, но от холода и жажды не мог сосредоточиться. Он зачерпнул в ладони снег, омыл лицо и мысленно осмотрел ближайшие пространства. Он достаточно, ясно услышал город, город лежал на большом расстоянии позади и внизу, но ни слева, ни справа не было ничего. Первые голоса возникали только почти на грани слышимости, и там говорили не по-русски. Какие-то незнакомые восточные языки.

Впереди же, километрах в сорока, неприятно грохотали взрывы.

— Придется идти вперед! — сказал Филипп. — Но там бой!

И вдруг он уловил нечто совсем близкое. Но это нечто было совсем странно. То ли речь, то ли запах. Но Филипп ясно понял одно: если говорили, то говорили о горячей пище, если пахло, то пахло чем-то похожим на жареную баранью ногу. Он сосредоточил все свое внимание и определил источник. Тот оказался всего лишь в двух километрах к югу. Он опять взял бинокль и теперь уже направил окуляры на конкретную точку.

Ничего. Только белый высокий холм, вокруг которого снег, может быть, блестел чуть сильнее, нежели в других местах, и на самой верхушке холма что-то маленькое, круглое, металлическое. Опять прислушался, и опять не совсем понял смысл полученной информации. То ли мужчина излучал сильное сексуальное желание, то ли пахло женскими духами.

Когда маленькая группа беглецов прошла уже половину расстояния, холмик вздрогнул и частично осыпался. Среди снега возникла розовая человеческая фигура. Человек сидел прямо в воздухе, ни на что не опираясь, в полуметре от снежной поверхности. Филипп Костелюк тряхнул головой, видение пропало. Из белизны торчало нечто, напоминающее жирную сигару. Сигара была подожжена, и ее красный кончик слегка дымился.

— Стойте! — сказала Милада и, раскинув руки, остановила одновременно всех. — Вы просто не понимаете, что это. Вы жили в другом столетии. Тогда это выглядело иначе!

— Я понимаю! — сказала Жанна. — Это похоже на маленький патрульный катер. На таком мой дедушка контрабандистов ловил! Там должны быть нормальные люди. Космонавты ни за что не станут помогать карателям. Там должен быть офицер связи. Я хочу в последний раз поговорить с мамой, хотя бы по радио.

ЗВЕЗДОЛЕТ ПРОТИВНИКА

Снег вокруг звездолета блестел сильнее, потому что это был вовсе не снег. Вокруг звездолета был лед. Все растаяло при посадке и быстро замерзло, так что последние триста метров пришлось идти по голубому катку. Женщины проголодались и окоченели, они спешили, даже не предполагая опасности. Только сам Филипп Костелюк уже в пяти метрах от корабля спросил себя: «Если это земной катер, то отчего же я не слышу ни одного слова по-русски. — Он приостановился, сосредоточился. — Ни одного слова и по-английски, только запахи, ощущения, дрожь… Впрочем!.. — Он закрыл глаза и совершенно ясно увидел чужими глазами картинку на мониторе в капитанской рубке. — Впрочем, что еще это может быть?!»

— Нам нужно как-то постучать! — Разбрасывая сапогом снег и разламывая ударами каблука тонкие ледяные наросты, весело крикнула Земфира. — Они же нас не видят!

— Там должны быть экраны внешнего обзора! — возразила Жанна. Она повернулась к Арисе и закричала: — Не надо! Не делайте этого… Если они заметят…

С недовольным видом Ариса опустила свое лучевое оружие. Усики на конце ствола только-только успели накалиться и смешно подрагивали.

— Здесь люк! Давайте все сюда!

Оказалось, что Милада, опередив всех, взобралась уже довольно высоко. Длинным сломанным ногтем она указывала на коричневый четырехугольник на сером фоне. Под ногой Милады обвалился еще один пласт снега.

Филиппа охватило беспокойство, он хотел остановить своих жен, но женщины, уже разгоряченные предчувствием свежей пищи, близостью горячего душа и телефона, каким-то образом открыли люк и кинулись внутрь. Жанна, Милада и Ариса были уже в корабле, а Земфира как раз перекинула ногу через металлический край. Отступать было поздно.

Шлюзовая камера оказалась размерами не больше двухместного скоростного лифта, и, втиснувшись в камеру впятером, они чуть не задохнулись, пока мигали лампочки на панели и менялось давление. Прошла минута. На панели что-то гудело. Филипп Костелюк увидел перед собой лицо Земфиры. Лоб его первой жены быстро покрывался потом.

«А не поторопилась ли я?» — спросила Земфира мысленно, но тут же, будто отвечая на ее вопрос, внутренняя переборка с лязгом скользнула вверх.

Напором воздуха всех пятерых вытеснило в очень узкий металлический коридор. Здесь было достаточно светло. Весь потолок — одна длинная плоская лампа, весь пол — цельный кусок серого, как обшивка, жесткого ковра, но дверь только одна в самом конце. Шлюзовая камера автоматически защелкнулась за спиной. Не выйти.

— Кажется, мы немного поторопились, — сказала Ариса, поднимая свое оружие. — Не надо было нам сюда входить!

— Да нет же, нет… — Жанна побежала по коридору. — Я еще девочкой была на корабле у дедушки, там все было точно так же! Вот такая же дверь… — Она ткнула пальцем в кнопку рядом с дверью, и дверь послушно скользнула вверх. — Вот точно такой же уютный зал…

Филипп вытащил пистолет. Уже совершенно ясно он слышал голоса вокруг. Голоса эти были спокойными, в них не было никакой угрозы, но голоса эти просто не принадлежали землянам.

— Мы в ловушке, — сказала Земфира, — это военный корабль чужаков.

В большом куполообразном зале с желтыми светящимися стенами и светло-красным ковром на полу, куда они по очереди вошли, плавали без всякого порядка магнитные кресла и круглые матовые пластины магнитных столиков. На столиках, удерживаемые специальным полем, стояли бутылки с водой, стояли тарелки с фруктами и мясом. Бокалы и ложки плавали прямо в воздухе, почему-то рядом со столами.

Филипп Костелюк опустился в кресло, закрыл глаза и попробовал мысленно представить себя капитаном этого чужого корабля. Не сразу, но ему это удалось.

Капитан Эл — высокий мужчина в черной форме с серебряными и золотыми нашивками — также почувствовал его. Капитан Эл прошел через уютно обставленную узкую каюту и опустился на мягкий стул перед зеркалом. Филипп увидел, таким образом, перед собой лицо капитана. Так что получился почти полноценный диалог.

За три года войны и долгих радиоперехватов капитан Эл немного изучил китайский и английский языки, которыми Филипп не владел. У капитана были зеленые ясные глаза. Минута прошла в тягостном молчании. Филипп ощутил легкий приступ головной боли и будто проскочил еще один барьер. ЛИБ прекрасно переводил мысли с любого языка.

— Где мы находимся? — осторожно спросил Филипп.

— Вы на патрульном катере «Малый бакен», приписанном к крейсеру «Змееносец», — охотно отозвался капитан Эл. — Наш катер совершал разведывательный полет, но в связи с поломкой мы вынуждены были рискнуть и приземлиться в пустынном месте. Теперь не беспокойтесь, уже все в порядке.

Внешне капитан Эл ничем не отличался от человека, только, может быть, волосы немного неестественного зеленоватого цвета и уши уж слишком прижаты. А может быть, у капитана и вообще не было ушей, только дырочки на их месте.

— «Змееносец» — это головной корабль второй эскадры, — продолжал он. — Вам еще что-нибудь интересно?

Он улыбнулся. Улыбка была доброй, дружеской, вполне человеческой. И Филипп Костелюк понял: их прекрасно видели и люк был открыт заранее. Их заманили внутрь, как муху на сладкую липучку.

— Мы пленники? — спросил Филипп.

— В полной мере это так!

— Какова будет наша судьба?

— Вы будете доставлены на Марс и переданы в руки наших специалистов.

— С какой целью?

— С целью биологических экспериментов.

Если бы женщины, как раз наполнившие бокалы разноцветными соками и запивающие мясо, слышали весь этот диалог, то, наверное, куполообразный зал с желтыми стенами мгновенно наполнился бы визгом и шипением лучевого облитератора. Но они не слышали. Нужно было что-то предпринять.

Филипп сосредоточился на личности капитана. Все-таки ЛИБ давал серьезные преимущества. Филипп Костелюк уже знал, что капитан Эл — это в первую очередь джентльмен и культурнейший человек, филолог по образованию, а уж только после этого боевая единица под номером 3200, временно исполняющая обязанности капитана разведывательного корабля.

— Но мои жены могут, я надеюсь, принять душ? — спросил Филипп. — Женщины устали! Я надеюсь, вы не воюете с женщинами и детьми?

— Я что-то не вижу здесь никаких детей. — Человек в черной форме стряхнул пыль с лацкана. — Впрочем… — Он задумчиво глянул на Филиппа, глаза в глаза. — Впрочем, почему бы и нет? — Капитан Эл пожал плечами. — Мы только что загрузили на борт достаточно воды! До Марса вы вообще не будете ограничены в передвижении, внутри корабля конечно. Только сначала вы пройдете дезинфекцию.

— В каком смысле?

— Я имею в виду дезинфицирующие, адаптационные растворы. Ваши женщины и дети, собственно говоря, уже закончили процедуру. Теперь дело только за вами.

МОЛИСЬ, ГДЕ СТОИШЬ

Спустя час Филипп смог комфортабельно расстелить коврик и помолиться. Корабль уже стартовал, и хотя на борту поддерживалась гравитация, равная земной, беглец некоторое время мучительно осматривался. Он упирался взглядом то в одну стену, украшенную живыми цветами, то в другую — с овальным толстым стеклом иллюминатора, то резко поворачивался всем корпусом и смотрел на входную дверь предоставленной ему каюты. Он не мог понять, куда нужно повернуться лицом при молитве. Он не мог определить, где находится запад, когда корабль в космосе. Хотел сориентироваться по солнцу, но солнце в иллюминаторе мелькало со скоростью два оборота в час.

В конце концов Филипп сдался, он закрыл глаза и обратился со своим неразрешимым вопросом прямо к Ахану. Это было безумием, но он слишком устал и плохо понимал, что творит. ЛИБ сработал в голове безотказно. Ахан сказал по-русски:

— Филипп Костелюк, молись, где стоишь! И не думай больше об этом.

После молитвы Филипп, наверное, час простоял под холодным душем. В голове его все повторялось и повторялось по кругу одно и то же, одна строка: «Молись, где стоишь, молись, где стоишь».

Несмотря на свои небольшие габариты, «Малый бакен» оказался весьма комфортабельным кораблем. Весь экипаж разведчика состоял из четырех человек, но здесь, не считая мест общего пользования, были оборудованы еще одиннадцать кают для возможных гостей. Каждая каюта отличалась не только тонкой изысканностью и вкусом художественного убранства, а имела собственную уборную, собственную маленькую библиотеку с просмотровым залом, собственную столовую и собственный радиоотсек. Зачем все это было нужно на боевом корабле, Филипп Костелюк понял, лишь немного ознакомившись с историей тассилийцев.

Тассилийцы — обитатели двух дружественных планет под названиями Тас и Сили — пришли в Солнечную систему вовсе не в виде зерен, а явились сюда с полным комфортом, на своих мощных кораблях из звездного скопления номер 9756-7857-388-ХХ. Их цивилизация оказалась настолько развита, что тассилийцы, предсказав возможное приближение «негатива», смогли собраться, построить соответствующий флот и бежать. На данный момент квадрат, откуда они бежали, был уже полностью поглощен негативным вакуумом.

После душа и небольшого ужина Филипп Костелюк по внутреннему радиотелефону связался со своими женами, каждой из которых также была предоставлена отдельная каюта. Он условился с Земфирой о встрече через два часа и направился в кают-компанию, где капитан Эл представил его остальным членам экипажа.

Охватывающее тело, парящее над полом полупрозрачное кресло сначала стесняло Филиппа, но через некоторое время он привык. Кресло было теплым, а глинтвейн в широком голубом бокале был горячим и терпким. Корабль управлялся в автоматическом режиме, и, похоже, большую часть времени его команда проводила именно здесь, в кают-компании, за изящным разговором.

Команда состояла из трех мужчин (инженеры Ви и Карт, так же как и капитан, были одеты в черную форму) и одной женщины.

— Инк! — представилась она, подавая Филиппу руку для поцелуя. — Я дочь капитана Эла. Простите, Филипп, но я подсматривала за вами только что. Скажите, что вы делали, перед тем как принять душ?

Девушка была по-настоящему, хороша, и, если бы не отсутствие ушей и не зеленоватые волосы, по- мужски уложенные на пробор, смущение Филиппа стало бы просто невыносимо.

— А действительно! — поддержал свою дочь капитан Эл. — Это было, наверное, какое-то математическое упражнение или вариант личной медитации? Я угадал?

— Почти! — сконфуженно признался Филипп Костелюк. — Я обращался к Ахану! Я артезианец!

— Артезианец! Артезианец! — Инк поставила свой бокал на висячий столик и по-детски восторженно захлопала в ладоши. На вид ей было не больше пятнадцати лет, и Филипп изо всех сил старался отвести глаза от открытого лица девушки. — Я знакомилась с вашей культурой! Артезианцы имеют по нескольку жен! Правильно? — Она взяла бокал и испытующе посмотрела сквозь него на Филиппа. — Скажите, а эти женщины, они не?..

— Это мои жены! — чувствуя, как румянец заливает его лицо, признался Филипп.

— У вас на Земле развито многоженство? — живо заинтересовался капитан Эл. — Простите наше любопытство, но и вам, наверное, тоже интересны все эти древние обряды… Все эти пляски у костров… Я знаю, у вас есть даже специальная дисциплина, кажется палеонтология, или я путаю, нет, не палеонтология, а этнология? Правильно?

Только теперь Филипп Костелюк сообразил: только что, час назад, капитан Эл не мог связать по-русски и двух слов, а теперь говорит без всякого акцента.

«Неужели уже выучил? — с сомнением подумал Филипп. — Или мне в питье какой-нибудь дряни намешали?»

— Наверное, это очень приятно — многоженство! — сказала Инк. — У нас это запрещено уже три тысячи лет. Впрочем, я думаю, можно было бы получить разрешение, если это как-то будет содействовать братству цивилизаций.

Через три часа Филипп выскользнул из объятий спящей Земфиры и тихонечко прошел в библиотеку. До того как бежать на машине времени, он не был в библиотеке уже много десятков лет, с самой школы. Здесь на корабле при помощи специального лингвоаппарата каждую книгу приходилось переводить на русский язык. Он читал увлеченно, с азартом, он накинулся на книги, он поедал их, страницу за страницей, том за томом, как рожденный в неволе папуас может пожирать никогда не виденные и вдруг предоставленные в избытке бананы, ананасы и апельсины.

Оказалось, что после долгих поисков, оставив за спиной тысячи световых лет, караван кораблей, несущих в себе цивилизацию тассилийцев, наткнулся на нашу Солнечную систему. Здесь было достаточно незаселенных планет, таких, как Марс и Венера, и пришельцы решили договориться с аборигенами. Логика была на их стороне. Ведь тассилцццев было всего полтора миллиона, что являлось просто каплей по сравнению с восемью миллиардами землян. Они были готовы осваивать необжитые территории, а также поделиться с коренными обитателями своими технологиями, что продвинуло бы земную цивилизацию сразу на тысячу лет вперед.

Но, увы. Земляне не приняли предложения пришельцев. По личному приказу Измаила Кински, президента Всемирного Банка, парламентарии, прибывшие в Нью-Йорк на небольшой шлюпке, были взяты под стражу, а спустя несколько часов преданы военному суду и тут же расстреляны. Всемирный Банк был заинтересован в новой войне, ведь, продолжая ее, он мог еще больше закрепостить население Земли. Только война с внешним противником позволяла Измаилу Кински пересчитать всех без исключения людей и ввести их данные в компьютеры. Всех — начиная с новорожденных и кончая глубокими стариками.

После расстрела парламентариев по боевой тревоге был поднят военный флот. Армаду тассилийцев, находившуюся еще на орбите Марса, объявили наглым агрессором и сразу же попробовали уничтожить.

Тассилийцы — народ, привыкший за свою длительную историю решать все вопросы исключительно дипломатическим способом, — имели технологическое развитие куда более высокое, чем обитатели Солнечной системы, и в любой момент могли спокойно истребить все человечество, но сделать это им не позволяла мораль. На данный момент они захватили большую часть Марса, построили там несколько городов и теперь вели серьезные исследования психологии землян. Тассилийцы пытались понять, в чем заключается механизм несогласия. Вот уже три года они воевали с несговорчивыми землянами и не могли избавиться от привычки решать все в дискуссии, а не в бою.

Иногда случались, конечно, и серьезные стычки в космосе. Нападали в основном хозяева Солнечной системы, то есть земляне, неизбежно они терпели крах и на несколько месяцев, как правило, возобновлялся мирный переговорный процесс, после чего следовала новая атака.

По сравнению с жертвами и ущербом, которые Наносили посевы и той и другой стороне, стычки в космосе были просто веселой забавой, и военное положение всех устраивало.

Основная разница между землянами и тассилийцами заключалась в манипулировании средствами массовой информации. Если тассилийцы, не желая тревожить своих соплеменников, публично заверяли всех, что войны вообще никакой нет и быть не может при подобной расстановке сил, то эмиссары Всемирного Банка, напротив, даже маленькую стычку двух мусороуборочных машин на страницах газет и телеэкранах преподносили как грандиозное сражение. Сражения, правда с большими потерями, по заверению прессы, неизменно выигрывали земляне, а война не прекращалась ни на минуту. Враг был коварен, вездесущ и очень хитер.

Тридцать длинных вспышек, замеченных астрономами на орбите Марса, были объявлены на Земле испытаниями нового оружия противника, на самом же деле тассилийцы взорвали оба спутника Марса, превратив их в два маленьких искусственных солнца. Так они частично защитили поверхность красной планеты от попадания посевов.

* * *

Для земных радаров «Малый бакен» был невидимкой. Разведывательный корабль тассилийцев можно было засечь только в открытом космосе, и то при наличии правильно выстроенной ловушки из трех военных крейсеров. Он не был снабжен громоздкими нейтринными ускорителями, и скорость разведчика была весьма ограничена. Чтобы на собственной тяге покрыть расстояние от Земли до Марса, ему требовалось почти четыре недели пути, тогда как тяжелый крейсер мог преодолеть это же расстояние за полтора часа. Зато любой крейсер уступал разведчику в маневренности. Легкое оружие, способность в нужную минуту совершить экстренное торможение и полностью сменить курс делали корабль просто незаменимым шпионом.

Первоначально построенный как космическая яхта для развлечений молодежи, он был переделан в боевую единицу только около года назад, и это был всего лишь второй военный полет «Малого бакена».

В задачи разведчика входило радиозондирование коротковолновых земных станций, небольшая, несложная операция по выбросу зондов в акваторию Тихого океана, а также захват нескольких солдат противника для проведения биологических и психологических тестов. Пленных капитан Эл предполагал взять на обратной стороне Луны в зоне тюремного комплекса. Но на Луну «Малый бакен» так и не опустился. Просто отпала необходимость.

Посадка на Землю не была предусмотрена программой и действительно была совершена в результате небольшой аварии. Материал для экспериментов появился случайно, но более чем устраивал капитана. На такую удачу он и рассчитывать не мог: четыре женщины и мужчина из прошлого столетия.

Все на маленьком корабле было подчинено двум безумным правилам: «Комфорт команды обеспечивает ее боевой дух» и «Нежность, любовь, интерес и покой ведут к правильному сосредоточению на главном».

На корабле было очень много живых цветов. Каждая четвертая стена в каюте, баре или рубке — живой ковер. Но клетки с мелкими домашними животными, которые являлись обязательными спутниками в путешествиях тассилийцев, теперь пустовали. Клетки специально продемонстрировали пленникам. Капитан Эл объявил, что в случае несоблюдения двух уже приведенных уставных правил любой из пленников может быть переведен из каюты в подобную клетку.

В пустых клетках, переоборудованных под тюрьму, не было ничего приятного: ни цветов, ни музыки, ни мониторов, только самое необходимое: кровать, унитаз, зеркало и педаль для вызова охраны. Конечно, капитан Эл запугивал своих гостей, тассилийцам несвойственна была даже самая малая толика жестокости, им проще было убить своего врага, чем мучить его ожиданием смерти, проще вообще лишить обеда, чем накормить недоброкачественной стряпней.

На корабле постоянно звучала негромкая музыка, постоянно поддерживался приятный букет запахов и повсюду сияли сверхточные молекулярные зеркала. После подземной Москвы с ее черными зеркалами в первые несколько дней женщины будто очумели от обилия собственных отражений.

Зеркала были способны показать отражение как нынешнее, так и то, что было накануне в течение шести часов. Отражения будущего градуировались от минуты до часа и, как правило, имели неважное качество. Над каждым зеркалом висел небольшой хронометр: при помощи небольшого колесика можно было устанавливать свое личное время и выставлять собственный зодиакальный код.

Сутки на разведчике отсчитывали по новому марсианскому календарю, и жизнь шла, медлительная и размеренная.

При помощи специального аппарата выучив государственный язык тассилийцев, Филипп Костелюк много времени проводил в своей каюте, попеременно слушая радиостанции Земли и Марса. Сопоставляя все, что предлагала его вниманию полярная пропаганда двух враждующих народов, он постепенно склонялся к измене Родине.

Спасти человечество можно было, только изменив его интересам. Лучше деловой мир с тассилийцами, чем власть Всемирного Банка.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Утром все — и пленники, и члены экипажа — собирались в общей столовой. Конечно, каждый мог прекрасно позавтракать у себя в каюте, но черный купол над головой, идеально ровный белый пол, плавающие над ним черные тонкие столики, прозрачные теплые кресла в сочетании с фантастическим букетом запахов и музыкальных аккордов, соответствующих вкусовым ощущениям, просто околдовали женщин.

Купол был наполовину стеклянным, открывающим глубь космоса, наполовину электронным — специальное устройство преломляло и изменяло свет и яркость обозримых звезд, меняя их окраску в зависимости от удаленности и спектра. Так что распахнутая над головой Вселенная отражала твои представления о ней и твое настроение на данную минуту. Она зачаровывала и настраивала на философский лад.

Перемещаясь в своих креслах, можно было брать пищу с любого из столов, а можно было опуститься пониже и носком туфли коснуться белого ковра на полу. От такого прикосновения по телу пробегала сладостная электрическая дрожь.

— Не злоупотребляйте вибрационным покрытием, — подруливая к креслу Филиппа, предупредила Инк. Она сделала большой глоток из своего бокала и кокетливо улыбнулась. — Если будете злоупотреблять покрытием, ночью вам будет просто нечем заняться!

— По ночам я обычно читаю книги, — неожиданно для себя признался Филипп. — Я надеюсь, это не повредит чтению?

Он опять дотронулся носком ботинка до пола, отчего опять от пяток до макушки по телу прокатилась быстрая горячая дрожь. После этого он вопросительно взглянул на Инк.

— Понимаю, понимаю… — вздохнула дочь капитана; сквозь ее черный плотный мундир непонятным образом просвечивала розовая округлая плоть. Филипп смутился и с трудом заставил себя не отвести глаза. — Вам прискучили женщины? — Инк вопросительно посмотрела на него. — Хотите следующую ночь провести со мной? Наша мораль против многоженства, но мы также и против моногамии. Поверьте, Филипп, все однородное однообразно. Эта аксиома Эрвина Каина не требует пояснений!

Отчетливо Филипп Костелюк услышал, как где-то сбоку быстро прошелестело кресло, наверное, оно прошло по касательной к стене, и тут же хрустнуло яблоко.

— Боюсь, моим женам это не понравится, — зал он, пытаясь припомнить, взяла ли на этот раз Ариса облитератор с собой в столовую или все-таки оставила в каюте. — Вы сами понимаете, у нас другая мораль! Вы сами сказали. Кстати, ваш отец, наверное, также не одобрил бы…

Вместе с креслом он сделал медленный оборот на триста шестьдесят градусов и неожиданно наткнулся на быстрый кивок Земфиры. У Арисы не было с собой облитератора, но в ее руке уже блестел нож, и она быстро вертела его в пальцах с тем же выражением лица, с которым Милада грызла уже второе яблоко.

— Отцу, я думаю, это понравится! — сказала Инк. — А что касается ваших жен, так давайте не будем их дискредитировать. Любовь вдвоем — это же панически скучно. Если вы будете изменять вместе с ними, это же не будет изменой? — Взгляд дочери капитана опять сделался вопросительным, в ее глазах возник даже какой-то небольшой научный интерес. — Скажите, Филипп, а Ахан — как он вообще относится к любовным забавам?

Вместо Филиппа ответила Земфира, сделав большой бросок на своем кресле, она оказалась между ним и дочерью капитана и заявила:

— Ахан не разрешает пить вина, но Ахан повелевает иметь много женщин. — На секундочку она задумалась, припоминая цитату, не припомнила и сказала: — А насчет того, чтобы женщины все одновременно были в одной постели, в учении, по-моему, ничего не сказано!

Звездный купол, наверное, как-то реагировал на эмоции людей. После этих слов купол немного затуманился и порозовел, а звезды все до единой перешли в красный спектр и чуть запульсировали.

От следующего звука Филипп Костелюк захотел спрятаться. Он непроизвольно вместе с креслом откатился к стене и закрыл глаза.

Капитан Эл и все члены его команды просто разрывались от смеха. И их добрый веселый смех белыми молниями отражался во вселенском своде.

* * *

В тот же день после обеда Филипп Костелюк был приглашен в центральную рубку, где капитан Эл довольно подробно рассказал ему обо всем. Он заставил пленника сесть в штурманское кресло и показал, что нужно делать в том случае, если откажет электроника и придется перейти на ручное управление.

Технология управления космическим кораблем была доведена до такого совершенства, что окажись за штурвалом космического шпиона пятилетний ребенок, все равно бы справился.

— Простите, капитан, но я не понял! — познакомившись со всем, сказал-Филипп. — Я пленник или гость на этом корабле?

— Пленник!

В отличие от столовой, центральная рубка «Малого бакена» была небольшим шарообразным отсеком, две трети пространства которого занимали счетчики и экраны. Капитан Эл висел рядом с Филиппом в воздухе в совершенно прозрачном кресле и с удовольствием раскачивался, курсируя то на полметра вверх, в сторону переборки, сквозь которую была видна только одна яркая звезда — ориентир полета, то обратно на полметра вниз, к полу. Пол был разделен на полупрозрачные зеленые квадраты. Присмотревшись, за толстым стеклом, хоть и с трудом, можно было различить женские каюты, расположенные как раз на один ярус ниже. В руке капитан Эл держал маленькую золотую чашечку, из которой иногда с удовольствием прихлебывал.

— Пленник! — повторил он охотно. — Одной из задач нашего полета был захват нескольких пленников для последующих медицинских и психологических тестов! — Он сделал еще один маленький глоточек. — Впрочем, не исключены и переговоры, если, конечно, после тестов вы останетесь живы.

— Но тогда я уже совсем ничего не понимаю! — почти возмутился Филипп Костелюк. — Коли уж я пленник, то зачем же показывать мне системы управления кораблем? Это же не логично! — Он испытующе смотрел на этого красивого человека в черном мундире. — Это предательство?

— Напротив, напротив. — У капитана было какое-то веселое, немного меланхолическое расположение духа, его зеленые глаза то часто мигали, то вдруг замирали, неподвижные, как у змеи. — Поверьте, Филипп Аристархович, вы не можете причинить нам никакого вреда, — объяснил он. — Пока на борту есть я или кто-то еще из членов экипажа, мы из любого места корабля можем взять у вас управление. Это так же просто, как наблюдать за вашими женами. — Носком черного сапога он указал в пол. — Но вот если мы погибнем, а вы останетесь, тогда совсем другое дело, ведь вполне логично, чтобы вы взяли управление на себя и сохранили корабль.

— А если я сохраню его для землян? — не в силах принять инопланетную логику, настаивал Филипп Костелюк.

— Это самый наилучший вариант. — Капитан Эл оттолкнулся носочками сапог от пола и легко взмыл к куполообразному потолку, так что белая звезда осветила его зеленый затылок. — В таком случае земляне разберут аппарат, — продолжал он, глядя на Филиппа сверху вниз, — а разобрав, они узнают кое-что новое. Но это новое будет, как бы это сказать на вашем родном языке, не парно. Во многих случаях практическое применение без теории невозможно. Оно будет не парно и не сможет работать. А как сказал ваш же земной философ Эрвин Каин: «Что может быть более перспективно в дипломатии, чем восстановление технологической пары!» Вы поняли, что я имею в виду?

— Нет, не понял! — честно признался Филипп. — А вы знаете Эрвина Каина?

— Нет, увы! Не знаю… — Капитан Эл моментально стал каким-то задумчивым. — Не знаю совсем, я его только цитирую! Мы все восхищаемся мудростью этого землянина! — Голос капитана стал чуть порезче, а кресло опять скользнуло вниз к Филиппу. — Эрвина Каина перевели, как я знаю, на языки одиннадцати Галактик, а вы, земляне, записали его в уголовные преступники!.. Впрочем… — Капитан Эл опять оттолкнулся от пола и медленно поплыл к потолку. — Еще пятьсот лет назад и наша цивилизация называла философов такого масштаба уголовными преступниками! Называла… Ловила… И убивала!

«Не понимаю! — мысленно, но так громко, чтобы его мысль была услышана, произнес Филипп Костелюк, — Не понимаю!»

— Хорошо, не понимаете и не нужно, — сказал капитан. — Посмотрите сюда. — Он указал, куда смотреть. — Посмотрите вот на этот небольшой синий экран. Здесь отражена вся огневая мощь нашего корабля… При помощи вот этих восьми разноцветных кнопок осуществляется управление… А рядом тренажер. Прежде чем что-то совершить или даже подумать о том, что хотите что-то совершить, вы можете вхолостую полностью проиграть любое действие, любую мысль. Если хотите, любое чувство.

— Только технические параметры? — спросил Филипп, осторожно прикоснувшись к палке штурвала, похожей на выгнутый руль очень дорогого велосипеда.

— Любую ситуацию. Например, если вам не разрешает Ахан и вы не хотите контакта с моей дочерью, бы можете проиграть здесь всю ситуацию! Машина мгновенно взвесит все за и против, и вы сможете убедиться, что не правы.

Положив руки на узкий навигационный штурвал, Филипп уставился на большой вогнутый экран монитора. При каждом нажатии на штурвал картинка звездного движения, оставаясь прежней, обрастала сотнями определяющих рамочек, И уже при минимальном навыке можно было разобраться, куда корабль пойдет через определенное время. Время отмечалось отдельным счетчиком слева. В окошечке быстро менялись черные цифры.

Филипп не стал проигрывать возможную любовную сцену, он уже решил для себя, что или все будет по-настоящему, или ничего не будет вообще. Фантазии электронных рамочек его просто раздражали.

ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ

Искаженный иллюминатором синий диск Земли немного расползался, принимая откровенно четырехугольную форму. Филиппу было грустно. Лежа в своей каюте, откинувшись на высокие мягкие подушки, он прищуривался. Родная планета походила на голубой конверт с приклеенной серебряной монетой в левом углу.

Он, наверное, задремал, когда в каюте мелодично прозвенел вызов.

— Филипп, это Земфира. Мы ждем тебя в бассейне на седьмом ярусе.

— Кто это мы? — сонно удивился Филипп.

— Инк выпросила у своего отца сто тысяч киловатт-часов, это хороший объем. Но хватит только на нас троих. Другим женам, я думаю, лучше пока ничего не говорить. Инк уже включает аппаратуру. Поторопись!

«За меня все решили… — накинув халат и шлепая босыми ногами по ковру, лениво соображал Филипп. — Зачем нам столько энергии? Разве для любви втроем нужно столько энергии? — Ленивой рукой он надавил кнопку лифта и моментально оказался на седьмом ярусе. — Какая аппаратура? Большая простыня… Хороший ковер… Тепловой шлем… Кушанья… Какие тысячи киловатт?!»

Сверху был совершенно круглый плоский потолок, наполненный матовым свечением, и в этом свете Филипп Костелюк ясно увидел два изгибающихся обнаженных женских тела. У одной женщины волосы черные — вороново крыло, у другой зеленоватые.

— Филипп!.. Филипп!.. — слагаясь друг с другом и эхом отражаясь от стен, зазвенели два женских голоса. — Филипп… Иди к нам, Филипп!..

Он потянул завязки халата и вдохнул всей грудью полный озона грозовой холодный воздух. Колени его немного дрожали.

Бассейн, подобно столовой, напоминал прозрачную чашу, но, в отличие от столовой, чаша эта была правильно повернута и наполнена легкой, абсолютно прозрачной водой. Скинув халат и погрузившись в бассейн, он ощутил себя плавающим между звездами. Это, конечно, была иллюзия. Звезды, хоть и были совершенно настоящими и при касаниях даже слегка покалывали тело, на самом деле находились от его кожи довольно далеко, каждая в нескольких сотнях световых лет.

— Погоди! — сказала Инк, уклонившись от поцелуя. — Я должна тебе объяснить…

— Может, без объяснений как-нибудь? — Филипп был уже сильно возбужден всеми этими легкими покалываниями. — Что я, маленький?

Дочь капитана перевернулась в воде и, оттолкнувшись, оказалась у самого края чаши, будто на расстоянии в несколько миллионов световых лет от него. Земфира покачивалась на прозрачной волне еще дальше, где-то вообще за пределом.

— Если я не объясню, ты испугаешься, — сказала Инк, и стены опять умножили эхом ее голос. -

У землян совсем не развито искусство любви. Вы испытываете вожделение только к нескольким частям тела, в лучшем случае ваши чувства усиливает какая-нибудь куцая мыслишка о партнере. Вас возбуждают руки, — она вынула из воды руку и показала, — ноги, — над водою возникла ее стройная белая нога, — губы… — Филиппу показалось, что девушка поцеловала его сквозь пространства. — Глаза! — Прямо перед собой он увидел ее глаза и действительно испугался — глаз оказалось сразу восемь, и все они были разного цвета. — Волосы…

Волосы обеих женщин, как большие птицы, спорхнули с их голов и мягкими волнами охватили Филиппа. Ему стало страшно и одновременно с тем очень щекотно.

— Нужно привыкнуть испытывать вожделение, — продолжала Инк. — А затем и все возрастающую радость, и страсть к самым разным частям тела своего партнера или нескольких партнеров, испытывать вожделение к мыслям партнера, испытывать вожделение к любым предметам и средам, окружающим твоего партнера!

Вода вокруг Филиппа медленно загустевала и розовела. Вода сравняла свою температуру с температурой тела Филиппа, и вдруг он осознал, что это вовсе не вода окружает его всего, а абсолютное прикосновение двух вожделенных женских тел. Свободной была только голова. Он чуть не закричал от ужаса, но все-таки сдержался. Он подумал о том, как вернется в свою каюту, как возьмет свой старенький шершавый коврик, как, расстелив на, полу, встанет на него голыми коленями и обратится к Ахану.

— Зеркальность тела, прозрачность тела, лепка из живого тела… — уже непонятно откуда звенел голос дочери капитана. — В любовную игру можно включить любое количество игроков. Вопрос лишь в объеме затрачиваемой энергии…

— А тебе самой не страшна такая любовь? — вдруг спросил Филипп. — Я тебя спрашиваю, Инк. Покажись! Где ты? Я тебя не вижу.

— Я боюсь только десантников, — задумчиво сказала Инк, появляясь прямо перед ним на мраморном краю бассейна. — Только десантников!

— Почему ты их боишься?

— Потому что они могут изнасиловать женщину прямо на полу в коридоре, даже не поинтересовавшись, как ее зовут, и при этом испытывая вожделение только к своему лучевому облитератору.

* * *

Инк переключила что-то на своем дистанционном пульте. Посредине бассейна красивым стеклянным изгибом выросла волна, и Земфира оказалась на гребне ее, как на пружинящем трамплине. Сложив руки, первая жена Филиппа кинулась вниз. Ее стройное тело стрелой мелькнуло в глубину космоса и, оттолкнувшись от невидимой преграды, вернулось.

— Попробуй и ты, Филипп! — крикнула Земфира. — Попробуй! Тассилийцы понимают в любви куда лучше нас, землян! Этого нужно только захотеть!..

— Попробуй! — вторила Инк.

Но Филиппу уже не были слышны голоса женщин. ЛИБ в его голове будто застучал, застонал. Филипп прижал мокрый палец к левому виску. Стук усилился, и сквозь стук отдаленно зазвучали другие голоса:

— Внимание! Боевая готовность номер один! Тревога! Тревога! Вражеский разведчик в пересечении наших радаров… Внимание… Боевая готовность номер один… Всем службам: переход на уровне мобилизации! Всем службам!..

Все-таки Земфира была великолепной женой. В который уже раз Филипп Костелюк возблагодарил Ахана за то, что более ста лет назад купил эту черноволосую быструю женщину. Вот только мгновение назад она манила его в объятия, распаленная, со сверкающим взором и, казалось, лишенная рассудка, а вот уже выскочила пулей из бассейна и подала купальный халат. На этот раз Земфира не слышала мыслей Филиппа, но абсолютно точно угадала перемену в настроении мужа.

«Крейсер «Огненный» на исходную… — грохотало в голове Филиппа, когда, оставляя на ковре мокрые следы, он бежал к лифту. — Приготовиться к атаке… Крейсер «Тарантул» дает вибрационную волну… Крейсер! «Рида» осуществляет общую координацию!»

Мгновенно взлетев в лифте, Филипп Костелюк распахнул дверь в центральную рубку и с удивлением уставился на дремлющего в кресле капитана Эла.

«Внимание всем постам: полная боевая готовность! — стучало в его мозгу. — Тридцатисекундный, отсчет! Внимание, торпедная атака должна быть строго синхронна! Внимание!..»

На Земле Филипп Костелюк хорошо чувствовал расстояние, на котором звучала та или иная мысль, здесь, в космосе, он испугался. На экранах не было никаких земных кораблей, а он со всею ясностью слышал призывы к атаке.

— Капитан, — неуверенно сказал он. — Капитан, или я сошел с ума, или три крейсера сейчас разнесут нас в пыль.

— С чего вы взяли?

Капитан Эл вместе с креслом скользнул к наклонной панели, и его тонкие длинные пальцы пробежали по клавиатуре. Изображение на центральном экране уточнилось. Из черной глубины космоса навстречу выплывали расставленные неправильным треугольником боевые крейсера. Среди голубых звезд они тоже казались большими стальными звездами.

— Действительно. Вы правы, — быстро проговорил капитан. — У нас, кажется, серьезные неприятности! Надо же, как мы глупо напоролись одновременно на три радара. Мы теперь в самой середине сети! Теперь от них уже не спрячешься!

Он протянул руку, выдавил большим пальцем круглое стеклышко и нажал неприятную черно-белую кнопку. Филипп ожидал раската жуткой сирены, но вместо нее по всему кораблю заиграла мелодичная клавесинная музыка.

— Всему личному составу, внимание! — сказал капитан Эл, и голос его усилился без всякого микрофона. — Нас взяли в треугольник. Предполагаемая атака через четыре минуты! Всем приготовиться, через десять секунд совершаю маневр. Изменится гравитация!

Непроизвольно запахивая на груди мокрый халат, Филипп как зачарованный смотрел на вырастающие железные звезды. Он почти оцепенел. Он уже не мог отличить голос капитана Эла от голосов атакующих кораблей, звучащих в его сознании.

— Внимание! Сейчас я попытаюсь вывести корабль из сети их локаторов! Внимание! Во время маневра часть энергосистем «Малого бакена» будет отключена и картинка на мониторах пропадет. Будет впечатление небольшого взрыва. Белые рябящие точки. Не нужно этого бояться… Повторяю специально для пассажиров, не нужно этого бояться.

КОСМИЧЕСКАЯ БОЙНЯ

В растерянности хватаясь руками за голову, Филипп Костелюк обернулся к распахнутому люку, через который только что влетел в рубку. Он увидел, как по коридору бежит обнаженная женщина. Зеленые волосы ее, просыхая, оставляли позади шлейф пара. Вытянув вперед руку с квадратным дистанционником, Инк на ходу переключала кнопки. Все двери за ней закрывались.

«Что я наделала?! — вмешалась ее истерическая мысль в голоса эскадры. — Я взяла в бассейн всю энергию корабля. Теперь мы погибли!..»

— Внимание! — совершенно спокойно объявил капитан Эл. — Начинаю маневр!

Одновременно вспыхнули по кругу несколько объемных экранов — на двух экранах Филипп успел еще заметить заспанные лица инженеров: Ви судорожно натягивал пижамную куртку, а Карт пытался прикрыться одеялом, — и тут же пол каким-то круговым движением ушел из-под ног. Филипп полетел на стену.

«Торпедный залп! — прозвучало в его голове. — Двенадцать торпед по цели! Крейсер «Огненный», корректируйте лазерное наведение!»

Он потерял сознание не от удара, а от невыносимой боли в голове. Он пытался мысленно нащупать и прижать к себе одновременно всех своих четырех жен, но от поворота корабля, еще раз перевернувшись в воздухе, будто провалился в глубокую черную яму.

Когда он очнулся, вокруг царила полутьма. Он открыл глаза и увидел себя висящим возле стены все там же в центральной рубке. Горели только два экрана и несколько приборных панелей. Прямо над его головой в прозрачном кресле зависла Инк. Ее обнаженное тело имело цвет слоновой кости, а волосы на голове стали уже радикально зеленого цвета, она быстро что-то переключала, склоняясь к пульту.

— Если бы ты не взяла энергию для бассейна, — раздался голос капитана Эла, — мы бы их уже уничтожили! А так придется повозиться немного.

— Придется повозиться! — сквозь зубы повторила за отцом упрямая Инк.

Капитан Эл также склонялся к панели управления. Филипп видел только его согнутую спину. Три железные звезды на экране, кажется, прекратили свое движение. Три земных крейсера замерли.

ЛИБ молчал. Осторожно Филипп еще раз попытался мысленно нащупать своих жен. Все они были целы. Ариса с облитератором в руках, не в состоянии сладить с полной невесомостью, смешно тыкалась от стены к стене. Жанна, накрывшись с головой одеялом и приняв позу напуганного зародыша, тихонечко повизгивала. Милада, уже схватив и распечатав бутылку с золотой этикеткой и объемно выдавленными черными хребтами далекого мира, никак не могла приладиться и всосать в себя, приличный, глоток, она все время открывала рот, и вокруг нее в воздухе повисли смешные винные пузыри, а Земфира, оказывается, была совсем рядом в коридоре и только ждала момента, когда Филипп откроет ей дверь.

На экране от всех трех железных звезд протянулись отчетливые тонкие линии, они, как гибкие щупы, пытались найти тело «Малого бакена».

— Торпедная атака, — хрипло прошептал Филипп.

— Да бросьте вы, — отозвался капитан. — Что нам могут сделать их торпеды. Вот бортовые облитераторы наделали дырок, не знаю уж, как теперь до Марса дотянем. Придется ремонтироваться в движении, а торпеды — ерунда!.. Сейчас их не станет точно так же, как и этих крейсеров…

Краем сознания Филипп уловил приказ: «Общий лучевой залп!»

Он не успел предупредить. Экран осветился с такой силой, что можно было подумать, корабль падает прямо на солнце.

— Инк, кончай с ними! — прозвучал голос невидимого капитана Эла. — Хватит глупого гуманизма. Если мы сейчас с ними не покончим, а будем рассуждать дальше…

Филипп Костелюк зажмурился и увидел картину боя глазами другого капитана. Тот стоял на мостике земного крейсера и смотрел на плоский экран. Капитан был раздражен. На экране перед ним «Малый бакен» выглядел как серая блоха, прыгающая по черному звездному бархату. Он прекрасно понимал, что три больших боевых корабля никак не могут справиться с маленьким суденышком противника, и он уже отдал последний решающий приказ.

Блоха вдруг резко подалась назад, выпустила тонкий непрерывный зеленый луч, и капитан крейсера понял, что через секунду умрет. Это было похоже на избиение беззащитных.

Открыв немного отдохнувшие глаза, Филипп Костелюк увидел уже на объемном экране в рубке, как одна за другой вспыхнули и развалились три металлические звезды. Казалось, в черноте космоса на короткое мгновение прожгло три небольшие дыры, сквозь которые проник свет иной Вселенной, не такой уж яркий сероватый свет, но способный напугать увидевшего его человека до конца жизни.

С шелестом поднялась дверь, и Земфира, оттолкнувшись всем телом от стены в коридоре, обняла своего мужа. Они, кувыркаясь, полетели вместе к потолку рубки, ударились о переборку и скользнули вниз на стеклянные квадраты пола.

— Мы победили? — спросил Филипп, все-таки притормаживая бессмысленное движение, схватившись за какой-то рычаг и одновременно с тем уклоняясь от раскаленных мокрых губ своей любимой жены. — Неужели это было так просто?! Вы сделали их как студент школьника в темном подъезде! Невероятно!

— Нет, — напряженным плачущим голосом отозвалась Инк. — Они успели выпустить шлюпку с де- сайтом, а уничтожить шлюпку я не могу. — Она указывала на экран, по которому, медленно увеличиваясь, ползло совсем маленькое пятнышко, похожее на пятнышко ржавчины. — Я истратила на залп весь остаток энергии. Мы даже обшивку не можем защитить!

ДЕСАНТ

Ни одна торпеда противника не достигла цели, но предсмертный залп тяжелых бортовых облитераторов, нанесенный крейсерами за несколько мгновений до гибели, все-таки сильно повредил «Малый бакен». Вероятно, наружная обшивка раскалилась, но пластинные охладители некоторое время удерживали высокую температуру, не пропуская ее внутрь. Теперь они лопались один за другим. Так же, один за другим, гасли и навигационные экраны в рубке.

— Помогите мне, — попросила Инк, отталкиваясь от стены и подплывая к креслу своего отца.

В рубке теперь горели только аварийные лампы. На уцелевшем экране имитатора, быстро сменяя друг друга, подпрыгивали белые рамочки, компьютер без всякой причины проигрывал возможные варианты уже происшедшего боя.

Капитан Эл был тяжело ранен. Во время последнего маневра кресло его мячиком подпрыгнуло к потолку, и капитану размозжило голову о свод. Кроме того, он, похоже, подвергся и удару сильного электрического импульса.

На экране имитатора мгновенно высветился рентгеновский снимок продавленной черепной коробки, мелькнула неприятная красная надпись, и экран со щелчком погас.

По всему кораблю разносились женские вопли и стоны. Но Филипп не спешил утихомирить своих перепуганных жен. Втроем они осторожно перенесли умирающего в личную капитанскую каюту и уложили на постели. Глаза капитана Эла были открыты, но в них не было смысла — пустые, неподвижные зеленые зрачки.

— У него болевой шок.

Инк растворила медицинский шкафчик. Движения ее рук были проворны и одновременно точны. На плоскости магнитного стола девушка, несмотря на отвратительную невесомость, быстро смонтировала несколько приборов экстренной реанимации. Скальпелем она разрезала форму на капитане и по очереди подключала к животу, рукам и груди своего отца тонкие серебряные шланги, втыкала в его вены множество длинных игл.

— Он будет жить? — неуверенно спросил Филипп Костелюк.

— Нет, — не отрываясь от своей работы, отозвалась Инк. — Но он должен прийти в сознание. Я обязана привести его в чувство хотя бы на минуту.

— Зачем? — удивилась Земфира. — Не спокойнее ли так человека отпустить, без боли?

— Он должен высказать свою последнюю волю, отозвалась Инк. — Такие правила!

По всему кораблю играла заунывная органная музыка. С неприятным шипением загорелся экран внутренней связи. На экране возникло лицо инженера Ви.

— Что у вас там происходит? — спросил он, застегивая пуговицы своего черного кителя. — Почему вы не выключаете сирену? Честное слово, это раздражает! — Он смотрел с экрана сонными глазами. — Инк, где капитан? Почему рубка не отвечает на вызовы?

В эту минуту весь корабль тряхнуло.

— Что это?

После следующего более сильного толчка частично восстановилась гравитация.

— Это причалил челнок, — сказала Инк. — Нас, кажется, берут на абордаж. Это десант!

Лицо Ви на экране побелело от ужаса, рука замерла на последней пуговице. Филипп Костелюк смот- рел, как в стене каюты за спиной инженера медленно прорезается белая линия. Только через секунду он понял, что это. Шлюп с гибнущего крейсера пришвартовался точно к тому месту, где находилась каюта Ви, и теперь десантники взрезали обшивку при помощи металлокалибратора.

— Подойдите ко мне, Филипп Костелюк, — попросил шепотом капитан Эл. — Подойдите!

Глаза капитана опять смотрели осмысленно. С трудом оторвавшись от экрана, Филипп подошел. Рука Эла поднялась и взяла его руку.

— Я оставляю вам свою дочь! — еле слышно проговорил он. — Женитесь на ней. Я умираю. Вы должны мне обещать это. Вы обещаете мне?

Нужно было нащупать мысли десантников и остановить их, но Филипп не мог сосредоточиться. В одной его руке была быстро остывающая рука капитана, а в другую руку вцепилась горячая дрожащая рука Инк. Прямо в затылок дышала возбужденная атакой Земфира.

— Я не могу, — сказал Филипп. — Я должен вам заплатить. Женщин нельзя отдавать просто так. Если вы подарите мне вашу дочь, она просто станет наложницей. Если вы хотите, чтобы… — Он все старался обернуться, взглянуть на экран, но не мог. — Чтобы она стала моей женой, я должен вам заплатить!

— Две монеты! Хватит…

Это были последние слова капитана Эла. Ладонь его выпала из руки Филиппа. Со стены с шорохом осыпались высохшие от жара цветы. Земфира подсунула своему мужу два больших золотых пятака, и Филипп Костелюк, как мог бережно, наложил их на мертвые глаза капитана. Инк всхлипнула и безвольно осела на постель, обнимая тело своего мертвого отца.

— По рукам, — сказал Филипп, сохраняя в голосе скорбь, и повернулся к экрану.

Он никак не мог нащупать мысли врага.

А на экране уже не было черного мундира инженера Ви. Черный мундир инженера Ви, разорванный автоматной очередью в клочья, дымился на постели в глубине каюты. С экрана прямо на Филиппа смотрел плечистый десантник в черном шлеме, полностью закрывающем лицо. Сквозь толстую прозрачную пластину были видны только глаза противника.

«Убийцы!.. — отчетливо прозвучала в голове мысль десантника. — Марсианские ублюдки!..»

Через неровный разрыв в переборке из шлюпки выходили и другие десантники. Некоторые из них были вооружены тяжелыми карабинами типа «ПН», имеющими магазин на пятьдесят реактивных пуль, даже при полной невесомости такие карабины работали без всякой отдачи; а некоторые — сверхлегкими автоматами «УРЗ», способными с малого расстояния разнести в клочья тяжелый бронированный сейф.

БОЕВОЙ ГАРЕМ

Зажмурившись, Филипп Костелюк с силой потер свои виски. Он отчетливо слышал мысли и голоса десантников, он чувствовал их ярость, понимал их вполне справедливое желание возмездия, но никак не мог внедриться, не мог ничего приказать ни одному из них, мешали собственные чувства. Он начинал чувствовать острый стыд, ведь, так или иначе, теперь предстояло убивать не кого-то, а своих же земных парней. Но против желания он все время мысленно скатывался на какую-то невероятную любовную чепуху.

Десантники уже проникли в коридор и быстро рассредоточились по третьему ярусу, а Филипп Костелюк смог внушить им лишь любовь к своей новой жене Инк. Приоткрыв глаза, он уставился на мертвое лицо капитана. Пятаки на глазам ярко блестели.

— Откуда у тебя деньги? — спросил Филипп, оборачиваясь к Земфире.

Та в ответ вытащила из кармана кулак и разжала. На ее ладони лежала горсточка меди. Филипп припомнил, что Земфира всегда носила в карманах мелочь. Еще сто лет назад у его любимой жены завелась эта странная для порядочной женщины, но в общем-то безобидная привычка. Земфира обожала подавать нищим. Думать об этом теперь категорически не следовало, он тряхнул головой и снова зажмурился, пытаясь воткнуть хотя бы в одного десантника правильную мысль.

«Сопротивление бесполезно… — громко повторял Филипп Костелюк. — Мы все погибнем! Нас просто отравят газом или выбросят давлением воздуха за борт, в пустоту… — Но правильная мысль путалась и соединялась с другой, неправильной, нежной мыслью. — Если она так хороша в бассейне, какой же она будет на ковре? — вдруг, сам того не желая, подумал Филипп. Усилие было невероятным, но он все же вернулся к правильным словам. — Нужно сложить оружие и сдаться. Сложить оружие и… на ковре! Сложить и тем самым сохранить себе жизнь! Сложить… Снять… Раздеть… Прижать к себе… Поцеловать…»

По экрану пробежала кривая оранжевая волна, и каюту инженера сменило изображение коридора.

— Я на пятом уровне, — быстро проговорила Ариса. Ее не было видно, в поле зрения камеры попадал только самый кончик ствола облитератора. Раскаленные усики чуть подрагивали. — Филипп, что мне делать?

Растворились двери лифта, и несколько десантников в удобных облегающих комбинезонах ринулись по коридору. С шипением луч облитератора вонзился в грудь первого. Хлопнул карабин. Экран померк. Наверное, пуля угодила в объектив.

Теперь Филипп ясно видел всех своих жен, весь свой гарем. Две из них находились рядом, а остальные расправлялись с вражеским десантом. Это было поразительно, как три изящных существа легко управляются с этими громилами. Не зря Земфира проводила учения. Гарем был настоящей, хоть и маленькой боевой единицей.

Когда десантник, осторожно пихнув дверь, вошел в каюту Милады, пьяная женщина остановила его одним ударом бутылки. Черный блестящий шлем раскололся, и она какое-то время смотрела на сочащуюся в трещину алую кровь, потом, завладев выпавшим из руки десантника карабином «ПН», отступила в глубину своей каюты и спряталась за ширмой. Когда в дверном проеме возникла следующая фигура, Милада точным выстрелом отбросила десантника назад, в коридор.

В то же время Ариса под натиском двадцати человек медленно отступала вниз по винтовому спуску. Ее облитератор раскалился от частых разрядов, и молодая женщина обмотала оружие каким-то полотенцем. Когда отброшенный пулей Милады десантник ударился о стену, другой десантник на другом ярусе лишился головы. Точное попадание луча облитератора мгновенно расплавило его шлем.

Но более всего Филиппа поразила маленькая нервная Жанна. Откуда что берется? Когда появилась гравитация, Жанна упала на пол и лежала почти неподвижно до тех пор, пока над нею не склонился враг. Филипп ясно понял желание десантника. Тот собирался изнасиловать одну из его любимых жен. Ударом ноги в интимное место Жанна вывела громилу из состояния равновесия, схватила маленький автомат «УРЗ» и, осыпая пулями все вокруг, с визгом кинулась по прямому коридору.

Знаком приказав Земфире оставаться на месте и придержать рванувшуюся было за ним бледную Инк, вытаскивая пистолет, в котором оставалось всего два патрона, Филипп выскочил в коридор. Десантников было слишком много. Три истерички вряд ли смогут перебить их всех. Но в первую очередь он поспешил на помощь Арисе.

Дочь расписных шатров, загнанная преследователями в самую глубину машинного отделения, была уже ранена. Голубые всполохи облитератора рубили какие-то металлические конструкции, срезали куски стен, но почти не достигали цели. Хорошо представляя себе устройство корабля, Филипп спустился на лифте, пробежал по коридору, протиснулся между какими-то скользкими стеклянными формами и уже через минуту открыл маленькую железную дверцу и оказался слева от своей жены. Но было поздно.

Пуля, выпущенная из карабина, ударила в грудь Арисы. Женщину отшвырнуло назад, как мокрую тряпку. И она медленно сползла по стене. Она бы умерла мгновенно, но пуля угодила точно в черный мешочек с семенем и драгоценным осколком фарфоровой тарелки, висящий на ее груди. Все будто повторилось с точностью до микросекунды, с точностью до миллиметра. Так же точно фарфоровая тарелка спасла жизнь его младшей жены Жанны.

Филипп проследил мгновенный полет серебряной цепочки. Цепочка задела за какой-то длинный металлический штырь и со свистом обмоталась вокруг него. Драгоценный медальон с формулой был окончательно утерян.

ЭРВИН КАИН

От следующего удара он мгновенно ослаб и уронил Пистолет. Тот покатился по наклонному металлическому полу. Мягкий сапог десантника наступил на оружие. Металлизированная подошва, изогнувшись, прижала вороненый ствол. Сквозь кровь, залившую лицо, Филипп увидел, как в прорези черного шлема растянулись в улыбке губы, десантника, как приподнялся ствол его автомата.

Палец на спусковом крючке помедлил только долю секунды, но ее хватило для того, чтобы спастись. С протяжным жужжанием музыка смолкла, и погас свет — это Жанна на пятом ярусе возле столовой, подкравшись на цыпочках сзади, влепила длинную автоматную очередь в спины двух десантников. Одна пуля, пробив переборку, попала в узел аварийного энергоснабжения, и «Малый бакен» утонул во тьме.

Голова Филиппа кружилась, ноги не слушались, разрывные заряды блестками скакали вокруг, но все- таки ему удалось добраться до железной двери в защитную камеру, войти и, несколько раз повернув большой круглый вентиль, затянуть вручную вакуумный замок.

Теряя сознание, он уловил еще мысль несчастной маленькой Жанны, на которую навалились сразу несколько десантников:

«Пусти… Пусти, укушу… Убью… Пустите ме-ня- а-а-а!»

— Мои жены, — прошептал Филипп Костелюк. — Мои бедные жены.

Больше он ничего не сказал. Пуля прошла бы точно между лопатками, но тяжелая дверь защитила его. Только толчок, вибрация, боль. Сознание погасло, и Филипп Костелюк полетел в бездну, лишенную всяких чувств и мыслей.

* * *

Лампочка под низким железным потолком чуть тлела. В ее свете с трудом можно было различить противоположную стену защитной камеры. Это было специальное помещение, где можно укрыться в случае радиационной утечки и подождать, пока ее устранят. Обстановка защитной камеры точно копировала обстановку звериной клетки: стол, стул, койка, унитаз, педаль для связи с капитаном корабля.

Приподнявшись на локтях, Филипп прислушался, но сквозь толстую металлическую дверь не проникало больше ни звука. Он легонечко стукнул кулаком по полу и, убедившись, что гравитация хоть и не в полной мере, но возвратилась, попытался встать.

От боли он опять чуть не потерял сознание. Присел, прислонился спиной, попробовал сосредоточиться мысленно на своих женах и вдруг увидел, как у противоположной стены медленно скапливается розовое облако. Облако показалось знакомым. От него почему-то исходил запах лаванды, но одновременно с тем в облаке было сконцентрировано нечто доброе и глубокое.

«Я погубил своих жен. Я не отомстил за своих родных… — вдруг подумал Филипп. — Я не отомстил… На меня возлагались надежды… Они решили, что я должен спасти Землю…. Я не могу так просто погибнуть! Что это? Это розовое свечение преследует меня уже очень давно! Неужели Ахан опять смилостивился надо мной?.. Неужели перед смертью мне дано будет откровение? — От следующей мысли сердце замерло в груди Филиппа. — Может быть, это дух самого пророка Дионисия решил посетить меня?»

Он протянул руку, опять пытаясь подняться. Облако не растаяло, а, напротив, быстро уплотнилось и приобрело очертания человека. Лицо человека показалось Филиппу знакомым. В особенности бросались в глаза большая фиолетовая бородавка на левой щеке и золотое массивное кольцо на правом указательном пальце.

Филипп попробовал нащупать мысли этого человека.

— И не пытайся, — вдруг присаживаясь на полу прямо перед ним, сказал человек из розового облака. — Ты тяжело ранен в голову. ЛИБ причинит тебе такую боль, что ты опять потеряешь сознание.

— Кто ты? — испытав благоговейный ужас и одновременно восторг, шепотом спросил Филипп Костелюк. — Может быть, ты сам пророк Дионисий?

— Скорее уж ты сам такой! — возразил гость.

Теперь он был совершенно материален. Раздраженными движениями пухлых рук он отряхивал со своего старомодного черного костюма розовые лохмотья тумана и подошвой дешевого ботинка неловко давил убегающие по полу упругие розовые винные шарики. Когда подошва опускалась на такой шарик, тот лопался, выпуская благовонное облачко.

— Меня, зовут Эрвин Каин! Неужели не узнал? Ты видел меня на доске розыска.

— Узнал. — Филипп Костелюк не смог удержать идиотской улыбки на пол-лица. — Ваши произведения переведены на языки одиннадцати Галактик! — Непроизвольно он подался вперед. — Но почему я не видел вас раньше на корабле? Почему капитан Эл не сказал мне ничего?

— Потому что меня не было. — Подошва раздавила последний розовый шарик, и философ попытался принять позу лотоса, но у него не получилось. — Меня и сейчас здесь нет. Перед тобой только моя энергетическая проекция. Можешь убедиться.

Он протянул руку и ткнул пальцем в плечо Филиппа. Палец прошел насквозь.

— Я потратил кучу энергии, чтобы добраться до тебя! — Философ морщился, снова пытаясь просунуть ногу в полуботинке в щель между икрой и ягодицей и сесть в позу. — Проблема такая. — Он кончиком того же самого пальца потрогал свою бородавку. — Ты можешь погибнуть, если попытаешься в течение ближайшего часа использовать ЛИБ. А я не заинтересован в том, чтобы ты погибал. Слушай, — он перестал дергаться и смотрел в глаза Филиппу, — все само обойдется. То, что уже случилось, то уже случилось. Здесь ты все равно бессилен. Твоя жена Жанна умерла. Все члены команды, исключая, конечно, Инк, тоже убиты. Твои остальные жены связаны и лежат на дне бассейна на седьмом ярусе.

Филипп Костелюк, наверное, сделал резкое движение, потому что пришелец вдруг нервно замахал руками:

— Нет-нет, не беспокойся, из бассейна выпустили воду. Они останутся живы, хотя Ариса и получила тяжелое ранение. Так что я предупредил, потерпи минут пятнадцать, и рее само устроится! Десантники погибнут от собственной пули.

— От собственной пули? — удивился Филипп.

— Да, эта пуля уже выпущена. Но еще не дала всходов! Так что потерпи немножко. Не губи себя! Не пытайся мысленно противостоять тому, что и так обречено!

— А ЛИБ, значит, может меня убить?

— При определенной травме головы — да, может! Но не переживай, на Марсе уже через неделю ты сможешь прекрасно пользоваться своим прибором.

— Вы сказали, на Марсе, это значит, я все-таки доберусь до Марса?

— Ты еще много куда доберешься! — сказал Эрвин Каин и поднялся на ноги. С раздражением он помассировал свое затекшее бедро пальцами. — Прощай, Филипп Костелюк! Еще увидимся!

И он на глазах стал розоветь и растворяться в воздухе. Через минуту и следа не было от розового тумана.

МАТЬ ИЗ ЗЕРНА

За железной дверью в тишине можно было уловить далекие стоны женщин и шаги десантников. Хотя, возможно, все это было только внутри головы. Еще некоторое время вокруг сохранялся приятный запах лаванды. Лампочка над головой горела все сильнее и сильнее. От ее света заслезились глаза. Гравитация также возросла, и голову тяжело потянуло вниз.

Ни коврика, ни хоть какого-нибудь половичка или ориентира.

«Молись, где стоишь», — припомнил он. И помолился просто не двигаясь, сидя. Только ладони сложил и постарался забыть обо всем, кроме самого Ахана.

После молитвы стало чуть-чуть полегче. Филипп с трудом влез на кровать и лег на спину. Он пытался понять, что же произошло, и не мог. Ахан ничего не ответил беглецу на прямо поставленный вопрос. Галлюцинация? Видение? Посланец самого Ахана? Если Ахан ничего не сказал, мог ли это быть его посланец? Кто «же это был? Не может же от святого посланца так пахнуть? Да и бородавка на щеке? Впрочем, запах — обязательная часть любого откровения, каков он — не важно, не смертным это решать, а бородавка — это отличительный знак. Отличительный знак может быть какой угодно.

G большой осторожностью и далеко не сразу Филипп поискал в своей голове дополнительную информацию. Посланец оказался прав, он мог только слышать и видеть, но при малейшей попытке вмешаться в происходящее в оба виска будто вбивали грохочущим молотком раскаленные золотые гвозди.

Боль проходила, с каждой минутой грохот становился немножко тише, гвозди не так уж и блестели. Он ждал и наблюдал. Посланник обещал, что все само как-то устроится. Филипп Костелюк очень хотел поверить ему и в конечном счете поверил.

Шлюпка, в последний миг перед взрывом отчалившая от земного крейсера под названием «Огненный», пришвартовалась к жилому отсеку. Через прорезь в обшивке в «Малый бакен» проникли шестьдесят четыре десантника. Теперь их оставалось всего сорок.

Капитан Эл мертвый лежал в своей каюте, также были мертвы и два инженера тассилийца, Ви и Карт. Ви погиб в первые же минуты атаки, Карт некоторое время оборонялся. Из запасной радиорубки он пытался связаться с базисным крейсером «Змееносец» и попросить о помощи, но, увы, не успел, пуля остановила инженера.

Растерзанное тело Жанны лежало вместе с остальными женщинами на дне сухого бассейна, и кровь малышки смешивалась с кровью тяжело раненной Арисы. Негодяи даже не перевязали ее. Двадцать четыре мертвых десантника со всеми почестями были размещены в кухонной холодильной камере. Отчетливо Филипп увидел, что мгновенно погибли только шестнадцать десантников, остальные восемь были только ранены.

«Они своих добивают… — вдруг подумал он. — Даже не добивают… Они просто приравнивают раненых к убитым… Эти раненые отправились в холодильник вместе с трупами и умерли уже там. Заснули от холода. Сладкая… Ужасная смерть!»

— Сладкая, ужасная смерть! — прошептал он, глазами врага проникая в показания приборов. — Но корабль практически неуправляем. — Он всмотрелся в бегущие черные цифры, потрогал мысленно пальцем тоненькие усики стрелочек, проверил тепло индикаторов. — Сладкая смерть!

Ему стало совершенно ясно, «Малый бакен» потерял управление и, отброшенный последним лучевым ударом, как бильярдный шар кием, теперь очень медленно катился по черному бархату Вселенной прямо в лузу. В раскаленное солнечное жерло. Корабль падал на солнце.

* * *

«Эрвин Каин сказал: они погибнут от одной пули, — лежа на спине, размышлял Филипп. — От собственной пули. Эта пуля уже выпущена. Он потрогал пальцем свою священную бородавку и сказал: подожди минут пятнадцать. А сколько вообще прошло времени? Час? Полтора часа? Два часа? Сутки? Если я сейчас не встану, Ариса истечет кровью! И мы упадем на солнце! Но может быть, не прошло и пятнадцати минут? Я волнуюсь, и время путается?»

Сосредоточившись на одном из десантников, мерно расхаживающем по коридору седьмого яруса, Филипп Костелюк измерил время по поступи своего врага, он сосчитал шаги. Один шаг — пол секунды. Два шага — секунда. Преодолев новый приступ головной боли, Филипп перемножил шаги врага на бесконечно длинные секунды, и у него вышло, что с момента его разговора с пророком прошло четырнадцать минут.

«Еще восемь секунд осталось, — подумал Филипп, — семь, шесть… — Он испытал волнение, он не мог понять, как же Ахан поможет ему. — Наверное, это будет настоящее чудо?.. Пять, четыре, три… — Дыхание у него перехватило. — Два, один!..»

Свистящий звук с силой размотавшейся серебряной цепочки раздался прямо за железной дверью. Потом хлопок, какой иногда сопровождает активное прорастание зерна, и женский вопль:

— Дочь! Моя дочь! Вы хотите убить мою дочь!..

Женщина, родившаяся из зерна, вероятно, была очень велика и тяжела, удары ее туфель на железных каблуках сотрясли корабль. Ее длинные красивые руки разрывали трубы и переборки. Ее неровное дыхание устроило в коридорах ветер.

Автоматные очереди десантников посыпались как сухой горох из мешка; но чем они могли помешать безумной матери, желающей спасти свою дочь?

Филипп Костелюк вытер пот со лба и в изнеможении опустился на своей кровати. Чудо, предсказанное философом, как и всегда, оказалось до смешного банальным.

Действительно, враг был уничтожен одной-единственной собственной пулей. Разрывная пуля угодила точно в мешочек, висящий на груди Арисы. Конечно, бесценный осколок фарфоровой тарелки, несущий формулу спасения Земли, рассыпался в пыль, но лежащее в том же мешочке зерно от удара ожило и проросло спустя совсем небольшое время. В зерне была мать Арисы.

Металл и пластик космического корабля не лучшая пища для роста. Мать Арисы вышла из семени огромных размеров, наделенная невероятной физической силой и яростью. Рожденная из зерна и впитавшая неорганические вещества, из которых состоял корабль: пластик, металл, стекло, кристаллические структуры компьютеров, — она была похожа на тугую пружину, вдруг распрямившуюся, чтобы запустить вокруг себя механизм смерти.

С интересом Филипп Костелюк одновременно наблюдал за происходящим на нескольких уровнях «Малого бакена». Десантники отступали. Трехметровая женщина была в шелковом белом платье и туфлях на высоких каблуках, у нее были длинные красивые ноги — и в минуту превращения она, вероятно, была счастлива. Лицо ее украшала улыбка.

Воплощенная в металле, улыбка эта превратилась в жуткую маску; то, что было шелковым платьем, превратилось в острые сгибы ткани, молниеносными лезвиями срубающие головы десантников. Туфли на высоких каблуках, как две большие гири, ломали стены. От матери, воскресшей, чтобы спасти свою дочь, было не укрыться.

На седьмом ярусе десантник нажал кнопку, пытаясь наполнить бассейн, но Филипп уже мог вмешаться, Преодолев боль, он подумал за этого человека: «Если я погублю пленных, мне не жить… Но если я сохраню им жизнь, может быть, меня пощадят?..»

Послушно десантник выключил воду, и в следующее мгновение был раздавлен тяжелой туфлей матери из зерна. Его просто размазало по коридору.

Пока железная женщина освобождала пленниц, семеро оставшихся в живых десантников через каюту Ви забрались в свою шлюпку и отчалили. Ощутив легкий толчок при расстыковке, Филипп наконец поднялся на ноги. Гравитация опять пропала. Отталкиваясь руками от стен, он довольно легко добрался до резервной рубки.

За время, прошедшее с начала атаки, энергоресурсы частично восстановились. Поворачиваясь в кресле, Филипп быстро нажимал кнопки. Один за другим вспыхивали экраны, заиграла тревожная клавесинная музыка.

Объемно, наезжая одна на другую, возникли знакомые белые рамки. Загорелась надпись: «ИМИТАЦИЯ АТАКИ». Филипп отменил приказ, загорелась другая надпись: «РЕАЛЬНАЯ АТАКА».

Маленькая десантная шлюпка, виляя, медленно двигалась куда-то к левому углу выпуклого экрана. Филипп сжал рукоятки штурвала. Он хотел отомстить. Рамочки соединились. Тонкий зеленый луч протянулся через черноту и, подобно игле, только чуть коснулся десантной шлюпки.

Краткая вспышка. Маленький разрыв в полотне вселенской черноты, и все было кончено.

«Филипп, где ты? — прозвучал в голове взволнованный голос Земфиры. — Где ты? Ты жив? С тобой все в порядке?»

— Я в запасной рубке, — сказал Филипп, и усилители разнесли его голос по всему кораблю. — Ахан не оставил нас! Мы победили!

ПОХОРОНЫ

Изуродованное тело Жанны после сложной процедуры бальзамирования положили на специальном высоком столе в бывшей капитанской каюте, и оно очень долго оставалось там — символ утраты и скорби.

Всех мертвых десантников без особых церемоний сложили в холодильную камеру. Инк настояла на этом, она сказала, что все эти тела понадобятся ученым Тассили для изучения особенностей землян, а инженеры «Малого бакена», так же как и Капитан Эл, по традиций были аннигилированы и превращены в энергию, питающую корабль.

Торжественно Инк включила в столовой свет и, когда лампы вспыхнули, подняла руки к потолку, к проступившему сквозь выпуклую гигантскую чашу иллюминатора цветному своду Вселенной. Филипп не совсем понял смысл ритуала, но вмешиваться не стал.

В конце концов, кто в землю, кто в воду, кто в печку — все равно после длительного цикла все в пищу идет: мертвецы прорастают питательными злаками, злаки съедают животные, животных съедают новые люди; почему бы и не ускорить круговорот, сразу превращая мертвые тела в электрический свет.

Правда, траурный обед, устроенный его новой женой, немного обеспокоил. Пища была синтезирована из той же энергии, и Филипп усомнился: не грех ли это? Не желая разрушать общее настроение, он после трапезы заперся у себя в каюте, постелил коврик, точно так же как стелил его в прошлый раз («Молись, где стоишь», — сказал ему Ахан, а Филипп стоял именно здесь!), встал лицом в угол и, глядя на гирлянды обгоревших цветов, вознес благодарственную молитву.

За исключением тяжело раненной Арисы остальные отделались только царапинами, даже голова самого Филиппа, обработанная каким-то вонючим составом, очень быстро заживала. Спустя уже два дня он прекрасно смог управлять чужими мыслями и желаниями.

«Малый бакен» продолжал падать на Солнце. Если системы внутреннего обеспечения еще как-то удалось восстановить, даже оранжереи заработали, и корабль снова наполнился живыми цветами, легким приятным запахом озона и вкусной пищей, то справиться с двигателями ремонтным механизмам так и не удалось. Неделя зоила на ремонт аппаратуры связи. Неделя в волнении и молитвах.

Предположив, что корабль скоро упадет в раскаленное солнечное жерло, Филипп ошибся. По расчетам компьютера, «Малый бакен» действительно падал. Но двигаясь по отдаленной эллипсоидной орбите, беззащитный корабль должен был упасть на Солнце только через сорок тысяч лет, и если не удастся связаться с базисным крейсером «Змееносец» или с диспетчерскими Марса, то весь остаток жизни Филиппу придется провести среди этих пахучих цветов, что в общем-то было не плохо.

Позитивный вакуум надежно защищал от любых врагов. Синтезаторы солнечной энергии создавали достаточно пищи и воздуха, жены были вокруг него, в окошечко иллюминатора всегда можно было видеть Вселенную, созданную и населенную Аханом, но мысль о том, что, уже мертвый, он будет падать в раскаленное жерло сорок тысяч лет, тревожила Филиппа и лишала его сна.

Через неделю все-таки удалось отправить сообщение. Ответ получен не был. Оставалось лишь ждать.

Тяжело раненную Арису не стали трогать. Инк переоборудовала чашу бассейна под госпиталь, и гигантское ложе любви, временно послужившее тюремным застенком, теперь оказалось до отказа забито суперсовременной медицинской техникой.

Мать Арисы, родившуюся из зерна и спасшую всех, разместили недалеко от дочери, там же на седьмом ярусе, использовав гравитационные маты спортивного комплекса.

Железная женщина, воплотившаяся при ударе разрывной пули и впитавшая в себя, наверное, тонну пластика, стекла и волокна, не смогла прожить и часа. Покончив с десантом, она просто опустилась на спину и замерла, как железный механизм, отработавший свой ресурс. Она была невероятно хороша.

Глядя на мать своей жены через прозрачный пол, Филипп восхищался внешностью этой гигантской женщины. Он знал от Арисы, что мать ее не сумела воплотиться из зерна. Прикосновение «негатива» застало ее в самый торжественный миг ее жизни. Что именно подразумевалось, Филипп так и не понял, но платье явно указывало на исключительность события.

Металлические белые складки ее роскошного платья были разбросаны почти на все пространство спортзала, длинные руки с очень красивыми ногтями не уместились и были чуть изогнуты, пальцы-сабли упирались в двери и стены, красивое лицо с навеки открытыми твердыми глазами смотрело вверх. А на лбу железной покойницы навсегда отпечатался золотой круг. Это была невероятная удача, еще один подарок Ахана.

На белом прямоугольнике высокого лба сохранилось зеркальное отражение золотого медальона. Рассыпавшийся в прах при ударе пули осколок фарфоровой тарелки навсегда отпечатался в металле, и формулу, необходимую для спасения Земли, можно было прекрасно прочесть.

* * *

Жанну положили в серебряную капсулу-саркофаг. Прежде чем опустить прозрачную крышку и нажатием длинного рычага отправить гроб в уже распахнутый люк шлюзовой камеры, Филипп склонился к своей маленькой героической жене, фактически спасшей ему жизнь. Ведь если бы не выстрел из ее автомата, в нужную секунду поразивший системы аварийного питания, другая пуля из карабина десантника просто разнесла бы его голову. Он поцеловал Жанну в губы. Он не хотел, чтобы тело Жанны было отдано для медицинских экспериментов ученым Тассили, подобно телам мертвых десантников, он не хотел обращать останки своей жены в пищу и свет.

Филипп Костелюк, не в состоянии устроить нормальный погребальный костер, какого требовала его вера, решил похоронить свою маленькую жену в ледяных глубинах космоса.

Губки Жанны были эластичными, теплыми, и ему даже показалось, что они шевельнулись в ответном поцелуе, но конечно, это была лишь иллюзия, порожденная искусным бальзамированием.

Филипп потянул на себя рычаг, и серебряный округлый гроб с легким скрипом скатился по наклонному полу в открытый люк. Уже на экране монитора Филипп наблюдал, как, медленно отделившись от корпуса корабля, маленькая серебряная искорка поплыла в бесконечность. Он направил Жанну на Солнце. Он знал, что он давно уже будет в могиле, все его жены, все его дети, все его потомки будут в могиле, может быть, и человечество не протянет сорока тысяч лет, взорвется, утонет, сгниет или просто перестанет существовать, постепенно деградировав, а гроб-капсула с телом Жанны все еще будет нестись в пространстве среди звезд. Потом серебряная обшивка раскалится и станет пунцовой, а потом саркофаг сгорит, провалившись в кипящую топку Солнца.

* * *

Крейсер «Змееносец» вдруг ответил на посланный радиоимпульс, и стало понятно, что к «Малому бакену» уже направлен буксир.

— Вот она! — вдруг сказала восторженным голосом Инк, тоже находящаяся рядом с экраном. — Вот она, наша удача! Смотри, какой красавец! Полный автомат! Там на борту нет ни одной живой души, он действует совершенно автономно! Это вершина наших технологий!

Точка-саркофаг медленно удалялась, а на экране уже появился светящийся многоугольник. Это был буксир-автомат, высланный крейсером «Змееносец». Буксир даже отдаленно не напоминал космический корабль. Просто железная рама, усеянная огнями. Когда он произвел стыковку, даже не тряхнуло.

Проигрывая внешнюю ситуацию на компьютере, Филипп не без удивления увидел, что буксир вовсе и не пытался подцепить поврежденный корабль на магнитный трос. «Малый бакен» прошел в многоугольник, как палец в кольцо. В окошечке рядом с экраном появились долгожданные цифры. Все путешествие до Марса должно было занять несколько дней. Отсчет начался с момента стыковки.

Во время ужина в общей столовой никто не смел произнести ни одного слова. Филипп отобрал у Ми- лады бутылку со спиртным, но не стал высказываться по этому поводу. Только покончив с едой, он поднялся в кресле над своими женами и кашлем привлек их внимание.

— Сегодня мы простились с Жанной, — сказал он. — Жанна спасла мою жизнь. Но это не главное. — При помощи дистанционника он подключился к бассейну, чтобы и Ариса слышала его голос. — Жанна единственная из вас собиралась родить мне ребенка!..

— Разве я не родила тебе ребенка? — возмутилась Земфира. — Разве я не спасла тебе жизнь?

— Да, но это было более ста лет назад, и даже мои правнуки теперь мертвы. Последний мой отпрыск погиб на моих глазах. Я больше не хочу наслаждаться с двумя женами одновременно. Судя по всему, это великий грех, за которым следует моментальная кара Ахана. Я желаю каждую следующую ночь проводить с другой женой. Я хочу, чтобы все вы родили по ребенку!

«Филипп, — раздались в его голове слова Арисы. — Филипп, муж мой, я ранена, но я найду в себе силы… Я найду в себе силы… Приди ко мне сегодня ночью, приди… Я уверена, я смогу родить тебе сына!»

Но в тот вечер он не пошел в бассейн к Арисе, он отправился к своей тяжело раненной жене лишь на четвертую ночь, первую ночь посвятив своей новой жене Инк, вторую Миладе, а третью Земфире.

На пятую ночь, совершенно уверенный в том, что все четыре женщины теперь обязательно родят, он остался один. Хотелось придумать имена для своих сыновей. В иллюминаторе каюты уже маячила красная планета и хорошо были видны два маленьких солнца на ее орбите: Фобос и Деймос — Страх и Ужас, спасительные спутники Марса.

ПОСАДКА

Белый многоугольник буксира легко отпустил корпус «Малого бакена», и парализованный разведывательный корабль, лишенный собственной тяги, заскользил, как на длинной ниточке, по эллипсоидной орбите Марса. Инк удалось связаться с диспетчером космопорта, и их встречали.

Ослепленный красно-белым огнем Фобоса, Филипп Костелюк сидел в рубке возле экрана. Рядом в кресле разместилась только Инк. Остальные жены собрались в бассейне, при посадке нужно было следить за медицинской аппаратурой. После ночи любви Ариса была уж совсем плоха.

Торжественно проплывали мимо металлические гиганты крейсеры «Змееносец» и «Спешащий мальчик». Мелькнули бортовые огни, ярко освещенные полосы иллюминаторов. Большие белые знаки на металлических бортах. Но никакой стыковки не случилось. Тассилийцы решили посадить разведчика прямо на поверхность планеты.

— Почему? — спросил Филипп.

— Я думаю, нам будут оказаны соответствующие почести! — объяснила Инк. — Это первый случай брачной связи между двумя цивилизациями. Для дипломатии тассилийцев очень серьезный шаг.

— Значит ли это, что я не буду подвергнут тестам?

— Напротив, теперь тестам буду подвергнута и я сама. Но этого не нужно бояться, это, конечно, требует некоторого напряжения, но это очень-очень приятно!

— Приятно как?

— Очень-очень приятно, — повторила Инк. — Даже возвышенно. Глубоко. Когда тебя тестируют, все чувства поднимаются в тебе, все самое низменное, самое гадкое предстает как самое возвышенное. Все спорное воспринимается как абсолютная истина.

— Это как любовь с женщиной? — предположил Филипп.

— Нет, скорее это похоже на твои отношения с Аханом.

Филипп Костелюк смотрел на экран не отрываясь, но он все-гтаки пропустил тот момент, когда корабль мягко подхватили четыре крылатые прозрачные птицы. «Малый бакен» резко повернулся и полетел носом вниз в атмосферу планеты.

Одну из птиц сопровождения Филипп рассмотрел на экране в объемной проекции. Она больше походила на распластанную, чуть голубоватую медузу. Только в заостренной передней части медузы находилась жесткая стеклянная капля, и внутри капли сидел пилот в черной форме космического флота. Пилот, заметив на своем мониторе, что привлек к себе внимание, приветственно махнул Филиппу рукой, после чего указал вниз, на планету.

«Посмотри, это интересно, — поделился он. — По крайней мере в первый раз. Посмотри!»

С высоты сорока тысяч километров Марс уже не казался красным. Скорее он был розовым, и вся его поверхность была изрезана каналами. Города, похожие на густые кусты малины, будто повисали на пересечениях этих каналов, немногочисленные зеленые островки также тянулись вдоль них.

Только спустя несколько часов после посадки Филипп Костелюк задал этот глупый вопрос, мучивший землян на протяжении нескольких столетий. Откуда взялись каналы на Марсе и куда они пропали потом?

Все оказалось очень просто. Еще четыре столетия назад, проскочив фильтры, на Марс упало зерно, несущее так называемого гигантского скользящего спрута.

Спрут был из семейства террамажорных полуразумных существ, несколько триллионов лет назад обитавших в районе 14-го шарового скопления в зоне 5-686-454-ХЗ. Из того же семейства были и четыре спрута, попавших на саму Землю. Земные спруты были самодостаточны и не нуждались в щупальцах. Прекрасно прижившись на необитаемой планете, они позже, с появлением цивилизации, приспособились и к новым условиям. И до сих пор люди даже не ведали, что четыре земных океана — это такие же, как они сами, живые и разумные существа.

Спруты скользящие были совершенно безвредны и обычно могли существовать только в симбиозе. При помощи своих щупалец они поставляли обитателям планеты воду и пищу, в обмен потребляя отходы их производства.

Марсианский спрут воплотился и в течение нескольких столетий развивался практически незаметно. Потом, когда он немного подрос, земные астрономы приняли сеть его щупалец за каналы. На красной планете ему пришлось нелегко. Спрут, хотя он и был наделен глубоким интеллектом, требовал определенных условий. Ему было недостаточно просто живой солнечной энергии. Он чуть не погиб на необитаемом Марсе. Каналы то появлялись на поверхности Марса, то исчезали. Базы устроенные людьми, были так малы, что могли лишь немного продлить агонию. Спасли Спрута опытные тассилийцы. Они не только наладили необходимый симбиоз, но и вступили с достаточно еще молодым спрутом в логическое общение, при помощи чего необычайно преуспели в освоении новой планеты.

Когда «Малый бакен» снизился до высоты километра, прозрачные птицы-медузы выпустили корабль из объятий своих силовых полей. Пилот сделал Филиппу прощальный жест и исчез с экрана. Со свистом рассекая воздух, изуродованный разведывательный корабль полетел вниз.

Сердце Филиппа упало. Но спустя несколько мгновений «Малый бакен» подхватили мощные гравитационные подушки, а внизу ясно обозначились серебряные пики и серые квадраты посадочных площадок космопорта.

В ПЛЕНУ

Сквозь толстые матовые стекла отеля не было видно города внизу, сквозь стекла проступали только два ярких белых креста. Солнце в это время суток горело над другим полушарием Марса, и здесь светили искусственные Фобос и Деймос.

Ожидавший пышной встречи Филипп был несколько разочарован тем, что произошло.

«Малый бакен», опущенный магнитной подушкой на серые квадраты космопорта, только начал остывать после трения в атмосфере, а к верхнему люку уже скользнула открытая летающая машина непривычной формы. На левой передней дверце был нарисован яркий семнадцатицветный флаг Тассили, что говорило о дипломатическом статусе встречающих. Филипп Костелюк уже почти спустился к нижнему люку, и пришлось бегом по лестнице подниматься наверх.

Но в машине сидел только один человек. Бросились в глаза его повседневный серый костюм, желтая, немного мятая рубашка, растрепавшиеся зеленоватые волосы.

— Куин! — представился он, с широкой улыбкой протягивая руку. — А вы, я так понимаю, Филипп

Аристархович Костелюк? — Он указал на сиденья в машине. — Мне поручили быть вашим гидом. Поедем в отель, — он посмотрел на свои ручные часы, — простите, но сейчас я почти не располагаю временем. — Он опять широко улыбнулся, приветствуя женщин. — Я думаю, после дороги вам самим хотелось бы отдохнуть, а вечером я зайду, и можно будет обговорить дальнейший график.

Комната, куда они спустились с крыши отеля, оказалась на удивление непритязательной. После роскоши кают на космическом разведчике Филипп ожидал чуда, а его привели в однокомнатный номер с одним окном, со стерильно белыми стенами и такими же белыми полом и потолком. Здесь стояли небольшой черный столик, два черных кресла и такого же тона узкая постель, больше ничего.

— Чем ты недоволен, Филипп? — спросила Инк, единственная из жен, сопровождавшая его до самого номера. — Тебе не понравился наш прием?

«Странный прием… — мысленно сказал ей Филипп. — У меня такое впечатление, что на нас просто не обратили особенного внимания».

— А чего ты ждал?

В голосе дочери капитана Эла Прозвучала откровенная насмешка. Инк вообще сразу переменилась, достаточно ей было ступить на почву Марса.

«Ну, не знаю. — Филипп пожал плечами и с сомнением попробовал рукой стул. Стул оказался жестким и неудобным. — Если бы меня заковали в браслеты и бросили бы в ледяной карцер, я был бы, наверное, меньше удивлен».

— Только дураков встречают с фанфарами, — с презрением проговорила Инк. — Только для кретинов с примитивным миросознанием стелят ковровые дорожки от нижнего люка космического корабля и до самых дверей. Даже гибкий спрут счел бы такое обхождение неприличным. Прости меня, Филипп, но если ты хочешь выглядеть здесь естественно, тебе нужно кое-что понять. — Ощутив, что задела мужа, Инк сразу сбавила свой тон и сказала уже значительно мягче, почти льстиво: — Ты же единственный на Марсе представитель Ахана. Или ты хочешь, чтобы тассилийцы подумали об Ахане дурно?

— Ну, хорошо, — с трудом сдерживая свои чувства, согласился Филипп Костелюк. — Понимаю, скромность — это наивысшее достоинство. Но почему меня поместили в эту собачью конуру? Каюта на корабле была в тысячи раз богаче! Да что там каюта, моя двухкомнатная квартира сто лет назад была богаче. — Он похлопал ладонью по шершавой черной столешнице. — Там у меня, по крайней мере, стоял шкаф!

— Ты не понимаешь, — уже совсем примирительным тоном возразила Инк. — Это высшая роскошь. — Она обвела рукой вокруг себя. — Высшая роскошь — отсутствие суггестера.

— А что такое суггестер? — Филипп Костелюк даже заскрипел зубами. Он встал лицом к непрозрачному окну и смотрел на два пылающих спутника.

— Суггестер — это идеальная мебель. Обстановка, когда на первый взгляд ничего вокруг тебя нет, все абсолютно стерильно, но при любой потребности ты можешь из этих белых стен извлечь любое удобство, любое наслаждение.

— Хорошо, — сказал Филипп Костелюк и протянул руку к стене. — Я понял! Я хочу золотой банановый коктейль с одной капелькой лимонного сока и какой-нибудь… шелковый шарф.

Но его пальцы только больно ударились о стену, и ничего не последовало.

— Ты опять не понял, — всхлипнула то ли от смеха, то ли от отчаяния Инк. — Я сказала не суггестер. Высшая степень роскоши — это полное отсутствие суггестера при внешнем облике суггестера. Отсутствие суггестера — это когда из таких же стен извлекать ничего нельзя. Это высшее наслаждение! — На глаза женщины даже навернулись слезы. — Высшая степень роскоши!

— Да… уж! — протянул Филипп.

И он вдруг понял, только что вспыхнувшая в нем злость мгновенно растаяла. Он просто посмотрел на дочку покойного капитана, свою новую жену, и представил ее красивое лицо прикрытым плотной чадрой. Конечно, никакая красота никогда не сможет сравниться с плотной тканью, пропускающей только воздух.

— Ну ладно, ты еще дикий, — ощутив на себе взгляд мужа и непроизвольно поежившись, сказала Инк. — Тебе, наверное, нужен номер подешевле. Мои соплеменники переоценили тебя.

— Меня вполне устроит самый обыкновенный суггестер, — усмехнулся Филипп. — Я слишком устал, чтобы во всей полноте вкусить прелести подобной недопустимой роскоши! Иди! — Он повелительным жестом указал жене на дверь. — Иди попроси их, чтобы мне предоставили другой номер. Кстати, Ахан куда более совершенен в выборе удовольствий. Позже я посвящу тебя в суть подлинных наслаждений, правда, думаю, они тебе с непривычки покажутся странными.

* * *

Серое небо немного угнетало Филиппа, но над Тирогом — столицей нового Марса никогда не было другого неба. Также раздражала и архитектурная эстетика Тассили. Дома в городе были округленными, алыми, с выпуклыми большими стеклами. Они действительно были похожи на перезрелые ягоды малины.

Голубые каналы — широкие щупальца скользящего спрута, подхватывая любые нечистоты и давая взамен кристально чистую воду, занимали практически всю площадь города. Исключения составляли только крыши и несколько круглых площадей перед самыми большими зданиями. А множество тонких энергетических линий, похожих на железные черные канаты, вдоль которых двигались легкие воздушные машины, неприятно звенели. Цветы, музыка, ароматы — все это только внутри помещений, снаружи сухое формальное общение, деловой тон и постоянное поглядывание на часы.

Конечно, просьба его была выполнена, и Филиппа перевели в другой номер. Здесь были такие же белые стены, но по первому же требованию из стены появился столик с горячим обедом, потом большой прозрачный умывальник, мыло, ароматные розовые полотенца, а за ними и мягкая большая постель-подушка.

После трапезы, как следует заперев дверь, Филипп постелил свой коврик и помолился. Он дал клятву Ахану, что не пройдет и года, как в этом городе будут построены артезианский храм и молельная башня. После этого он встал в углу и попросил у стены оружие и боеприпасы. Он уже понял, что стены-синтезаторы реагируют на устный приказ, произнесенный по-тассилийски.

Не сразу у него получилось сформулировать сущность армейского пистолета. С первой попытки Филипп Костелюк получил чугунный утюг с отчеканенным на левом боку семнадцатицветным национальным флагом Тассили, а со второй — красную бумажную хлопушку с секретом. Но он не остановился, и через час упорных попыток ему пришлось заняться серьезным уничтожением мусора, а еще через час после длительных словесных манипуляций он все-таки добился своего: обзавелся пистолетом и даже поясом с шикарной кожаной кобурой.

Нужно было выйти хотя бы в коридор, показать себя, нужно было хотя бы вызвать какую-нибудь из жен или администратора гостиницы по видеофону, но Филипп все же чувствовал себя пленником, он испытывал неловкость и опасался выходить из номера. В задумчивости он несколько раз прошелся из угла в угол, потом сделал небольшую мишень в форме головы полковника Дурасова и уже собирался опробовать оружие, когда одна из стен мелодично звякнула и на ней появилась проекция знакомого мужского лица.

— Добрый вечер, — сказал Куин. — Филипп Аристархович, я обещал быть вашим гидом, но я немного не успеваю. — Он демонстративно показал Филиппу свои большие ручные часы. — Как вы отнесетесь к тому, чтобы нам встретиться, скажем, через час в ресторане гостиницы. Там я введу вас в курс дела, а заодно и представлю нашему министру. Он приедет специально ради того, чтобы встретиться с вами! А что это у вас в руке? — Глаза тассилийца немного округлились. — Интересная какая штука!

Несмотря на вечернее время, встреча с министром Ки-Мором, третьим лицом в сложной иерархической пирамиде Тассили, состоявшаяся в ресторане отеля, носила чисто деловой характер. За столиком их было четверо: сам министр, его седьмой помощник Куин, Филипп Костелюк и его новая жена Инк, приглашенная в качестве консультанта на случай недоразумений.

Министр говорил по-русски. Одетый в строгий деловой костюм, этот человек производил хорошее, солидное впечатление. Волосы у министра в отличие от других тассилийцев были чуть красноватые, а ушные прорези, так раздражающие Филиппа, были прикрыты аккуратными круглыми наушниками.

— Простите нас, — сказал он, дружелюбно протягивая руку. — Я очень стеснен во времени и только сегодня познакомился с вашими обычаями. Поверьте, Филипп Аристархович, чем меньше внимания вам уделяют на Марсе, тем больше выказывают свое почтение. В этом мы в корне отличаемся от землян. Комфортом и бережным вниманием у тассилийцев последние полторы тысячи лет окружают только закоренелых преступников и душевнобольных. Но к делу! — Он посмотрел на часы. — Мы с вами должны обсудить несколько вполне конкретных вопросов.

Филипп Костелюк и слова вставить не мог, он только смотрел в рот министру. Сидел за столиком, в одной руке сжимая полный стакан с какой-то остро пахнущей жидкостью, а второй под прикрытием скатерти поглаживая мягкую кожу кобуры. Наличие заряженного оружия успокаивало его, позволяло избавиться от нервной дрожи, порожденной стеснением.

— Мы доверяем вам, — продолжал министр Ки-Мор. — Мы доверяем вам настолько, что даже не станем подвергать тестам. Для тестов нам вполне достаточно тех трупов, что вы доставили в морозильной камере «Малого бакена». Вы совершенно свободны, в пределах Марса разумеется. Правительство Тассили ставит лишь одно условие. Вы официально заключаете брак с присутствующей за нашим столиком женщиной по имени Инк.

— Значит, я свободен?. — почему-то удивился Филипп Костелюк, опять нюхая свой стакан.

— Вы не ограничены в своих действиях, желаниях и перемещениях, — подтвердил министр. — Полная свобода в пределах планеты. Поверьте, в пределах планеты — это много. Я сам не имею большей свободы. Свобода, выходящая за рамки повседневности, свобода, выходящая в космос, требует специальной научной подготовки и длительных тренировок. Но в пределах одиннадцати наших городов и сорока марсианских пустынь вы, естественно, абсолютно свободны. — Он назидательно поднял красноватый острый палец. — Но сначала свадьба.

— По вашим обрядам или по нашим? — спросил Филипп, покосившись на неподвижно сидящую Инк. Судя по ее застывшей улыбке, Инк была немного напугана.

— И так и так! — весело отозвался министр. — Поверьте, тассилийцы с большим уважением относятся к причудам других народов.

— В этом случае вам придется построить артезианский храм и молельную башню, — сказал Филипп Костелюк и залпом проглотил содержимое своего стакана.

— Храм понятно, а что это за молельная башня?

— Ну, как бы это попроще, — немного смутился Филипп, очень не просто было объяснить этому невеже простое понятие, ясное и для ребенка середины двадцать первого века. — Каменный столб, — сказал он. — Тонкий каменный столб. Наверху должна находиться небольшая площадка.

— Площадка? — искренне удивился его собеседник.

— Да, — кивнул Филипп, — призывая верующих к молитве и покаянию, на площадке в часы молитвы должен стоять жрец. Башня должна быть выше самого высокого здания в городе, хотя бы чуть-чуть. Она должна быть такой, чтобы жрец находился к небу и к Богу немного ближе остальных смертных. — Объяснение прозвучало довольно глупо, и, ощутив новый приступ неловкости, Филипп недобро посмотрел на своего собеседника. — Так вы построите храм?

— Согласен! — неожиданно легко согласился тот. — Вы говорите — чуть-чуть выше самого высокого из зданий, каменный столб с площадкой. Это не сложно.

Все горело в Филиппе, его тошнило, закружилась голова. В стакане, столь неосторожно выпитом им с маху и до дна, оказалось вино. Он осквернился в самый решающий миг, в тот миг, когда все уже было хорошо, когда он почти выполнил клятву.

Филипп зажмурился, ожидая мгновенной кары, но кары не последовало. Он открыл глаза. Над ним на высоте нескольких десятков метров переливался только потолок-люстра.

— Все детали вы можете обсудить с Куином в рабочем порядке, он уполномочен, — сказал министр, поднимаясь из-за стола и оправляя на себе пиджак. — Я думаю, мы еще увидимся с вами. А теперь извините, Филипп Аристархович, я не располагаю больше временем.

ЖРЕЦ, ОДЕТЫЙ В БЕЛОЕ

Министр сдержал слово. Не стесненный в средствах и предоставленный сам себе, Филипп даже заскучал. Всю жизнь он стремился к достатку и благополучию, а когда вдруг обрел все, чего только мог пожелать, и бороться стало не за что, ощутил странную внутреннюю пустоту. Жены его были послушны, и ночи он проводил с ними по очереди, а каждую пятую ночь отдыхал и предавался чтению.

По сути, он был драгоценным подарком для тассилийцев. Новые хозяева Марса воспользовались формулой, найденной им на фарфоровой тарелке в подземельях Москвы, формулой, лишь милостью Ахана пронесенной через все испытания. Уже строили большой завод. По их расчетам, через четыре года можно будет навсегда избавить Солнечную систему от вредоносного проникновения семян, а пока приходилось пользоваться лишь временной защитой трансформированных Фобоса и Деймоса. Спутники были несовершенны: во-первых, они съедали почти девяносто процентов энергии, производимой на Марсе, а во-вторых, еще и пропускали часть семян.

Формула, принесенная Филиппом, была спасительна, но его и не подумали привлечь к уже начавшимся работам. Куин объяснил, что в этом нет надобности, ведь Филипп Костелюк не ученый. Также не было надобности и в официальных встречах с представителями правительства, ведь он не был ни дипломатом, ни даже юристом.

Прошел месяц. Храм не построили, и никто не напоминал землянину о свадьбе. Но достаточно было ему самому напомнить, и артезианский храм и молельную башню возвели за одну ночь. Внешне все вроде бы соответствовало: и форма, и внутреннее убранство. Крутые ступени, по которым, как в старом Тишинском храме, взбираешься вверх. Фонтанчик для омовений. Тишина. Приглушенный свет, льющийся в верхние окна. Толстые ковры, устилающие пол.

Будто магнитом потянуло Филиппа на колени. После всего пережитого, после всех мучений и радостей он впервые за большой срок, совершенно послушный Ахану, опустился на колени и сложил руки. Но тут же, возмущенный, вскочил. Храм был чистой иллюзией. От ковров непристойно пахло, в окнах плавали три солнца, а в глубине зала стоял одетый в белое неподвижный жрец. Всмотревшись в лицо жреца, Филипп Костелюк узнал седьмого помощника министра и своего гида на Марсе Куина.

— Я делаю что-то не так? — растерянно спросил Куин. — Поверьте, Филипп Аристархович, я изучил ритуалы артезианства до тонкости. Я уверен, что ошибок не будет. Ну, куда же вы?.. — Он протягивал руку вслед уходящему Филиппу. — Через пять минут соберутся и другие наши артезианцы. Их почти тридцать тысяч. Все они добровольно захотели принять участие в нашей маленькой игре!

Когда Филипп Костелюк, соскочив с высокого порога поддельного храма, забирался в небольшую моторную лодку, с молельной башни как раз закричал нараспев фальшивый жрец Куин:

— Слава Ахану всевидящему, вездесущему!

Мотор лодки взревел, и, стараясь погасить свою ярость, Филипп погнал маленькое судно кругами по очистительным каналам гибкого спрута. Он уже неплохо ориентировался в Тироге, здесь предпочитали воздушный транспорт, но и по воде можно было добраться до любой точки.

Можно было направиться в казино и отвести душу в компании новых друзей, расстилая семнадцатицветные флаги по черному сукну и кидая ножи-звезды в изящные статуэтки-мишени, можно было расслабиться в центральной шаровой бане, где после разноцветного пара и гравитационного массажа тело становится таким легким, что не трудно в прыжке постучать в окно второго этажа, и таким гибким, что без напряжения удается почесать любой частью тела любую часть тела.

Но теперь Филипп не хотел видеть ни казино, ни бани. У него не было иной цели, как только погасить свой гнев. Не дать вырваться справедливому чувству. Ведь там, в поддельном храме, от выстрела его спасло лишь то, что оружие осталось в лодке. Если бы кобура оказалась на поясе, он бы неизбежно разнес в клочья голову и сердце Куина — седьмого помощника министра — и, не сходя с места, объявил бы перед лицом Ахана все племя тассилийцев порождением нечистого зверя.

Миновав центр города, Филипп Костелюк направил свою лодку в район автоматических заводов. Он знал: там нет ни одной живой души и там можно найти небольшую металлическую площадку. Там можно будет сесть и спокойно в уединении все обдумать.

Пришвартовавшись под гигантским раскаленным навесом, он сделал несколько шагов и присел, закрыв голову руками. Никогда в жизни Филипп Костелюк не испытывал ничего подобного. Никогда не тревожили его, простого парня, подобные странные, горячие мысли.

Вся жизнь его прошла в два этапа. В первой половине своей жизни он просто работал и кормил свою молодую жену, строил тщеславные планы о том, как сначала займет место шофера мэра Москвы Петра Сумарокова, а потом, может быть к старости, дослужится до начальника правительственного гаража. Во второй части своей жизни он бежал от смерти, ни о чем не размышляя, спасался. И вот теперь все достигнуто и все потеряно. Он больше не должен убегать, и если он захочет; то может стать заведующим авиагаража. Вряд ли тассилийцы будут против этого возражать, ведь всю подобную работу здесь делают автоматы.

Неожиданно он будто провалился в другой мир. В лицо повеяло раскаленным ветром и смрадом. Филипп Костелюк совершенно ясно увидел, что стоит на вершине каменной башни, а внизу подле его ног колышется огромная человеческая масса. От толпы исходило страшное зловоние. Люди тянули вверх руки и кричали:

— Дионисий! Святой Дионисий!

Филипп посмотрел вверх. Над головой снова было голубое небо Земли, а вокруг стоял сложенный из грубых камней старинный город.

— Дионисий! — шумела толпа у его ног. — Дионисий! Святой Дионисий!

Налетел новый порыв горячего смрадного ветра. Филипп зажмурился. Когда он открыл глаза, видение пропало. Сжимая голову руками, Филипп Костелюк опять сидел на металлической площадке автоматического завода, и у ног его колыхались волны голубого гибкого спрута.

Стараясь не закричать в голос и глотая слезы, Филипп все сильнее и сильнее сжимал руками свою несчастную голову и против воли вслушивался, вслушивался в сухие голоса Марса, в мысли тассилийцев. Он понимал их речь, понимал их желания, он, наверное, смог бы управлять ими. Но зачем? Все окружающее было чуждо и бессмысленно. Этот мир не отрицал существования Ахана, этот мир вообще не учитывал бытие Ахана как реальный фактор бытия Вселенной. Мир вокруг был слеп к истинному свету и глух к голосу неба.

Из оцепенения его вывел рокот мотора. Филипп Костелюк посмотрел. К платформе осторожно пришвартовалась другая моторная лодка. Вообще горожане предпочитали воздушный транспорт, и вряд ли кому-то пришло в голову петлять по каналам в районе автоматических заводов. Он утер слезы и вдруг увидел стоящую в лодке Земфиру.

— Что с тобой, Филипп? — спросила она, соскакивая на площадку. — Что случилось?

— У меня было видение! — отозвался Филипп. — Я ничего не понимаю!.. Я не знаю, что мне делать теперь! — И вдруг припомнив, спросил: — Земфира, там, еще на Земле, ты сказала мне, что полковник Дурасов обязательно убьет меня, но прежде я убью его. Ты обещала объяснить, каким образом это произойдет. — Он сжал в ладонях голову жены и, повернув ее, всматривался напряженно в глаза женщины. — Ты была в будущем, скажи мне правду. Что ждет нас, Земфира?

— Хорошо, — медленно проговорила она. Ее темные глаза были очень серьезны. — Ты помнишь, как во время погони полковник Дурасов крикнул вдруг: «Я упустил тебя на Марсе, но теперь ты не уйдешь»?

— Помню!

— Это парадокс времени, Филипп. Переместившись из прошлого, Дурасов по своему личному времени сначала оказался здесь, на Марсе. Здесь он попытался арестовать или убить тебя, но для тебя самого это еще не произошло, то, что для Дурасова прошлое, для тебя, Филипп, твое личное будущее. Дурасов еще появится здесь… И ты не сможешь это предотвратить.

— Хорошо, я понял! — сказал Филипп. — Но ты сказала, что я убью его, а потом он убьет меня? Каким образом? Если он будет уже мертв, то не сможет, наверное, до меня добраться…

— Это тоже парадоксы времени. — Земфира вырвала свою голову из рук мужа и, отвернувшись, присела на железном скате. — Тебе придется еще много передвигаться во времени и вперед и назад. Но прошу тебя, не задавай мне больше вопросов. Я видела не так много, как хотелось бы, и не так много знаю. Лучше я промолчу, чем случайно перепутаю что-то и введу тебя в заблуждение.

Довольно долго оба они сидели молча, потом Земфира сказала:

— Ты затянул со свадьбой, Филипп, и это становится опасным.

— Почему опасным? — удивился Филипп.

— Ты же знаешь, тассилийцы никогда не подвергают пленников пыткам, они либо отпускают их на волю, либо лишают жизни. Такова здесь мораль. Но не у меня в голове ЛИБ, а у тебя, ты должен знать все это лучше. Ты ведь знаешь, что они сделают с тобой, если ты в ближайшие несколько дней не станешь их родственником?

— Я знаю… Знаю… — вздохнул Филипп. — Наверное, ты права. Если не жениться, то, пожалуй, они меня все-таки убьют. И будущее изменится. Я совершенно бесполезен здесь. Не нужен. Конечно убьют. Они не знают Ахана и поэтому не знают милосердия.

ОБРЯД БРАКОСОЧЕТАНИЯ

Свадьбу землянина Филиппа и тассилийки Инк, дочери покойного капитана Эла, назвали официальной церемонией и назначили на пятый день после неудачного возведения артезианского храма. При заключении первого брака между землянином и тассилийкой должны были присутствовать все первые лица планеты. Когда Куин сообщил об этом, Филипп Костелюк наконец осознал, что существование его вовсе не бесполезно.

После недавней бойни в космосе (половина земного флота была с легкостью уничтожена одним крейсером «Змееносец») президент Всемирного Банка Измаил Кински уже готов был перейти от военных столкновений к переговорному процессу. Бракосочетание на этом фоне было более чем символично.

Филипп Костелюк решил для себя, что при помощи ЛИБа конечно же со временем приведет этот дикий народ к вратам подлинного рая, и совершенно успокоился. Черные мысли пропали. Пошла подготовка к новой свадьбе.

Бракосочетание по древним законам тассилийцев, как ни странно, тоже требовало специально возведенного здания. Места в Тироге не нашли, и пришлось сносить неудавшийся храм Ахана. Что, впрочем, никого не расстроило.

В одну ночь возникшее здание на первый взгляд могло показаться бесформенным, даже уродливым. Несколько десятков различной высоты металлических колонн удерживали над плитами площади нечто гигантское, состоящее из матовых геометрических фигур. Ни одного окна. Ни одной двери, только из большой шестиугольной прорези высовывался острый стеклянный язык, похожий на подиум.

Ночью Филипп увидел во сне, как этот язык-подиум изогнулся и лизнул его в щеку. Прикосновение показалось прикосновением покойника, оно было ледяным. Филипп проснулся. В номере с белыми стенами царил ровный марсианский полумрак. Жалюзи на окнах опущены, в зеркале плавает отражение собственного лица.

«Что это?» — подумал Филипп.

На его лице на правой щеке отчетливо проявилась знакомая бородавка, по зеркалу будто скользнула тонкая ткань — невесомое розовое облачко.

— Эрвин Каин? — спросил Филипп Костелюк. — Вы опять здесь?

Но видение, как это бывало уже не раз, пропало без следа. И больше уже не возобновлялось. Знак был нехороший.

Философ говорил с Филиппом лишь однажды в запертом отсеке гибнущего корабля, но задолго до того он несколько раз уже намекал на свое существование. И всегда это было в самый напряженный, самый страшный момент жизни Филиппа. Эрвин Каин как бы предупреждал о грядущей опасности. Розовый туман, скользнувший мимо, можно было приравнять к знаку беды.

«Почему же он дал о себе знать теперь, когда все в порядке? — размышлял Филипп Костелюк. — Теперь, когда я должен взойти на самую вершину блаженства?»

На этот вопрос не было ответа, и тяжелое предчувствие поселилось в душе беглеца.

Накануне свадьбы, растворив окно своего гостиничного номера, Филипп Костелюк увидел, как многорукие автоматы несут по воздуху статую — четырехметровую железную женщину с золотой отметиной на лбу. Ее установили на центральной площади прямо перед отелем, теперь носящим имя его жены Арисы, так, чтобы сама Ариса могла видеть мать каждое утро прямо из окна своей комнаты.

Почему-то тассилийцы считали вклад его жены в обретение драгоценной формулы более весомым, чем его собственный вклад, но Филиппа это уже не обижало. Куда больше его тревожило мелькнувшее в зеркале розовое видение.

Ритуальный свадебный наряд, в который ему предложили переодеться, немного удивил. Это оказалось просто тончайшее белое трико с перчатками, пришитыми к рукавам, белые, очень мягкие тапочки и белая шапочка. Поверх услужливый Куин помог надеть громоздкий черный пиджак. Филипп Костелюк даже охнул, ощутив его вес на своих плечах. Ему показалось, что пиджак с длинными фалдами и большими пуговицами сделан из свинца.

— Пойдемте! — отступив на шаг и осмотрев жениха, сказал довольно Куин. — Кажется, все в порядке!

Не в первый раз Филипп женился, но по законам артезианства, все выглядело намного пристойнее, и, наверное от новизны обряда, он испытывал сильное волнение. Вслед за седьмым помощником министра он поднялся на крышу, где уже ждала машина. Когда она поднялась в воздух, Филипп спросил:

— Что я должен делать? — Он с трудом справлялся с сердцебиением и жалел о том, что не взял пояс с кобурой. — Простите, но вы забыли мне объяснить, как…

— Церемония очень проста, — улыбаясь, сообщил Куин. — Это публичная церемония, и вам ничего не нужно делать. Вы, Филипп Аристархович, должны будете только смотреть. Встанете у окошка и будете смотреть. Все сделают электронные механизмы.

* * *

Сверху, со специальной площадки, хорошо было видно, как вслед за членами правительства, одетыми в официальные костюмы, и почетными гражданами Тирога на подиум поднимались его жены. Они по очереди выходили из машины, все закутанные с ног до головы в черное. Безмолвные, они двигались плавно, мелкими шагами и, когда по одной вступали на стекловидный сверкающий подиум, только скромно кланялись.

Даже по законам артезианства все они выглядели вполне пристойно. Доставленный машиной на небольшую площадку, венчающую странное сооружение, Филипп Костелюк не без удивления обнаружил, что седьмой помощник министра Куин сказал чистую правду. Над площадкой был натянут легкий матерчатый навес, здесь стояли несколько кресел, столик с прохладительными напитками, и здесь его уже ожидала невеста. Никого, кроме них. Доставив Филиппа, Куин сразу исчез внизу. Инк, одетая в точно такие же, как и жених, белое трико и тяжелый мужской пиджак, сидела, закинув ногу на ногу. Губы ее кривились так, будто невеста проглотила лимон, она курила длинную сигарету и даже не поднялась навстречу Филиппу, только кивнула.

— Что случилось? — спросил встревоженно Филипп.

— А ничего. Противно все это! — отозвалась невеста. Она приподняла двумя пальцами левой руки легкую чадру и опять затянулась дымом. — Сейчас сам все увидишь! Гадость!

В недоумении Филипп Костелюк присел в кресло. Стараясь успокоить нервную дрожь, он пытался думать только о приятном. Приятно было думать о том, что уже сделано. О его серьезных достижениях. О тех первых ступенях в небо, что удалось заложить для этого несчастного народа за последние несколько недель.

Ну что с того, например, что невеста закурила? Она же при этом не обнажила своего лица?

Теперь все его жены, включая Инк, носили чадру. Мода прижилась, и уже через три недели после того, как Земфира демонстративно появилась в чадре на официальном приеме, на улицах стали встречаться тассилийки с закрытыми лицами.

Конечно, технология есть технология. Современная чадра только создавала иллюзию ткани, на самом деле это был мощный заряд энергии, имитирующий покрывало. Когда женщина, останавливаясь перед мужчиной, вдруг снимала с себя черную накидку, под чадрой могло оказаться любое лицо — такая же имитация.

Энергоимитатор создавал полную иллюзию, одновременно и скрывая настоящий облик женщины, и доставляя чужому мужскому глазу очередное наслаждение. Все жены Филиппа также овладели искусством наведенного облика, и при желании любую из них в любое время суток он мог попросить выглядеть другой женой или вообще какой-нибудь посторонней красавицей.

Здание было построено таким образом, что, сидя в кресле и оставаясь совершенно невидимым, Филипп Костелюк сам все прекрасно видел: всю площадь, весь город, большую часть серого неба над городом. Его жены на стеклянном языке подиума были как черные маленькие тени. Ни одна из них не подняла покрывала.

Очень негромкая доносилась снизу музыка. В ожидании Филипп Костелюк выпил стакан холодного сока. Он ждал, когда иссякнет поток гостей. Но вот последний человек сошел со стеклянного языка. Музыка смолкла.

Возникло ощущение маленького солнечного затмения.

— Ну вот… — протянула Инк. — Началось!

— Где? — быстро озираясь, спросил Филипп.

Зажженной сигаретой Инк показала на небо.

Проследив за движением руки невесты, Филипп Костелюк чуть не подавился соком. В небе, совершенно объемные, плавали две обнаженные фигуры. Два тела — мужское и женское. Это были точные копии их тел. Тела совокуплялись.

— Имитация? — с надеждой спросил Филипп.

— Увы… — Инк дернула плечом, и от этого ее движения фигура в небе совершила уже совсем непристойное действие. — Увы! — повторила она. — Это наши тайные страсти, воплощенные в реальность… Теперь их могут наблюдать все обитатели Марса…

Филипп Костелюк закрыл глаза, он пытался припомнить хоть что-нибудь из прошлого Земли, хоть что-нибудь подобное, пытался успокоиться. Ведь было же, было что-то… Но кроме громогласного русского «горько» ничего в голову не шло.

— Проклятая публичность! — сказала Инк. — Наш стыд тоже будут транслировать теперь по всей планете.

Сигарета задела чадру. Во все стороны брызнули длинные, как иглы острые, белые искры.

— Лучше не смотреть, — сказала Инк. — Мы обязаны находиться здесь еще пятнадцать минут. Потом можно будет снять демонстрационные пиджаки.

* * *

Пятнадцать минут публичного обряда показались ему вечностью. Сообразив, как действует его облегающий костюм и в особенности свинцовый пиджак, Филипп Костелюк покрылся горячим потом и замер. Он сидел какое-то время абсолютно не шевелясь, но от этого подсознательные эротические фантазии разыгрались только сильнее, и его тело, отраженное в небе, горячо обрушивалось на обнаженное тело Инк. Его отражение в небе широко раскрывало рот, и воздух над городом сотрясало сладостное и дикое любовное рычание. Инк в ответ издавала лишь тонкий визг, и ее розовая пятка, как гигантский молот, металась вверх и вниз между кровлями высоких домов.

Как зачарованный глядя на самого себя, Филипп Костелюк непроизвольно отмечал каждую новую позу. Конечно, он хорошо все это знал, но в некоторых вариантах боялся признаться себе даже в мыслях, что ОН ЭТО УЖЕ ЗНАЕТ.

Прошло три минуты.

— Как это делается? — осторожно повернувшись к своей невесте, спросил он. — Это же не голограмма? От наших тел и ветер и запах идет.

— Конечно, — криво усмехнулась Инк. — Конечно, не голограмма! Кому нужна голограмма? Голограмму и дурак сделает! Это здание, — она сильно топнула ногой в пол, — объемопроектор. Должна тебе сказать, довольно дорогая штука. На то, чтобы мы с тобой любили друг друга в небе над планетой, правительством затрачено энергии… — На секунду она задумалась, подсчитывая. — Ну, приблизительно на год активного горения Фобоса! — Зажженная сигарета опять показала в небо. — На покури, — вдруг предложила Инк, протягивая сигарету Филиппу. — Ты уже совсем зеленый стал. Это немного поможет. Только осторожно, это сильный наркотик. Две затяжки, вдох, одна затяжка, выдох. Постучал по дереву. Еще одна затяжка. Отдых. Если переборщишь — провалишься и потом сам не вспомнишь куда.

Дрожащей рукой Филипп Костелюк взял сигарету и сразу затянулся.

Наркотическое видение, возникшее в дыму перед глазами, действительно немного успокоило. Нельзя сказать, что Филипп увидел нечто приятное, — иллюзия, созданная его мозгом, в отличие от реальности оказалась зыбкой, расплывчатой, неясной. Гадкий, беспутный натурализм происходящего ненадолго пропал за видением, и Филипп повторил цикл затяжек.

Он увидел уже снесенный храм Ахана. Площадка молельной башни находилась точно между его сомкнутыми коленями.

Он наклонился и посмотрел вниз. Из густого наркотического тумана возникли по очереди: Эрвин Каин, полковник Дурасов, погибший потомок Илья Самуилов, рядовой танкист самоубийца, Иван Лопусов, мэр Москвы Петр Сумароков — все они стояли на подиуме и махали Филиппу разноцветными платочками.

Видение колыхнулось в дыму и исказилось, теперь внизу не было больше знакомых лиц. Там стояли каменные стены чужого города и колыхалась уже виденная однажды во сне зловонная толпа.

— Дионисий! Дионисий! — скандировали тысячи глоток. — Спаси нас! Спаси!

И вдруг видение лопнуло как мыльный пузырь.

Инк отняла у него сигарету, бросила и растоптала своей мягкой белой туфелькой. Перед Филиппом оказались ее глаза. Никакой чадры. Глаза были полны ужаса.

— Посмотри! — Инк изо всей силы хлестала его ладонями по лицу. — Проснись! Посмотри на небо! Это не галлюцинация! Не наркотик! Посмотри, это реальность!

— Где реальность?.. — еще сонно, вялым, но веселым голосом поинтересовался Филипп. — Почему ты меня по морде бьешь? Не надо! Мне не больно! Но мне обидно! Понимаешь?

— Проснись! — повторила Инк. И ее напуганный голос почти разбудил Филиппа.

Сжав голову своего мужа ладонями, дочь покойного капитана Эла с силой повернула ее лицом вверх. Филипп поморгал, но не сразу понял, что именно изменилось. Две розовые фигуры так и совокуплялись в сером небе, только, может быть, они стали немного менее агрессивны.

— Ты смотри, — сказал Филипп и показал пальцем, он все еще был вял и весел. — А я-то, я-то каков! Каков безобразник! — Он поднялся из кресла и покачивался, глядя строго вверх. — Только я не пойму, а куда это я правую руку-то засунул? — Он тряхнул головой, желая сбросить остатки наркотического тумана, и добавил, назидательно подняв палец: — Наверное, нужно смотреть с другой точки!

— Посмотри на свой правый глаз, — сказала Инк.

Только теперь до сознания Филиппа дошло, что свадебную музыку сменила органная музыка тревоги. Всмотревшись в лицо своего небесного двойника, он вдруг увидел, что левый глаз нормальный, а правый — непроницаемый, железный. Уже в следующую минуту Филипп Костелюк осознал, что это не поломка аппаратуры, а один из атакующих город земных космических кораблей.

Он поворачивался на месте. Железные точки десантных шлюпок подпрыгивали над головой. Их были сотни. Земля прервала перемирие и вероломно напала на Марс. Это было очевидно. Но как? Каким образом наполовину уничтоженному флоту удалось справиться с двумя крейсерами тассилийцев и прорваться в атмосферу планеты?

БИТВА

Дома при попадании пустотных бомб разлетались красными брызгами, как раздавленные в пальцах перезрелые ягоды. Если бомбы падали вниз, в воду, разрывая щупальца гибкого спрута, раздавалось невыносимое для слуха «уф» и, смешиваясь с лопнувшими стеклами окон, вверх фонтанами летели брызги. Многотысячная толпа, собравшаяся на площади перед зданием-проектором, чтобы приветствовать молодоженов, кинулась врассыпную.

Стекловидный подиум раскололся и задрался острым концом вверх. Кто-то не бежал, а, расставив ноги, поднимал свое оружие. В некоторых окнах также появились стволы. Воздух прорезали тонкие лучи ручных облитераторов. Но, кажется, они ничем не могли повредить бронированным кораблям земного десанта.

С площадки, на которой стоял, обнимая свою перепуганную новую жену, Филипп Костелюк, все сражение было как на ладони. Опять это было похоже на избиение беззащитных. Только на этот раз участники злодеи обменялись местами. С поистине детской жестокостью атакующие разрушали город.

Понимая, что ему не справиться ни с пилотами, ни с бомбардирами, вошедшими в азарт боя, Филипп Костелюк попробовал сосредоточиться на штабе атакующих, и в голове его сразу раздался знакомый голос полковника Дурасова:

«Ты бессилен, жених. — Он просто насмехался. — Это я управляю атакой, а я защищен… Такой же защитный шлем и на голове нашего адмирала Люфта… ЛИБ тебе не поможет! Жених! Если ты хочешь прекратить разрушение или хотя бы приостановить гибель этих людей, лучше добровольно сдавайся! Ты слышишь меня, Филипп Костелюк? Сдавайся!»

В раздражении Филипп вытряхнул из головы голос полковника Дурасова. Он видел, как с площадки космопорта взмыли вверх два больших грузовых судна. Филипп знал: на них нет вооружения и экипаж может либо бить из ручных облитераторов, либо идти на таран. Оба судна были обречены.

— Не-е-т! — завизжала Инк.

Филипп повернулся и сосредоточился на пилоте пикирующего корабля. Если бы он не сделал этого, корабль разнес бы здание-проектор лучевым ударом. Подавить азарт пилота оказалось нелегко. Заболела голова. Лоб Филиппа покрылся испариной. Непроизвольно он сдавил хрупкое плечико своей жены. Схватка продолжалась невыносимо долго, целую секунду, целую жизнь, но он победил. Пилот отпустил гашетку и лениво надавил кнопку самоуничтожения. Корабль взорвался прямо над площадью. Белый огонь взрыва отразился в стеклянном острие задранного подиума.

— Как нам спуститься отсюда? — спросил Филипп. — Вот так, стоя на крыше, мы похожи на красивые мишени в тире! И это негуманно.

Зубы его молодой жены звонко стучали.

— Вон они мы! — Она дернула головой вверх. — Вон они мы!.. — Она была в истерике, она кричала. — Смотри, вон они мы, вот где! Вот она — наша подлинная гуманная сущность!

Среди взрывов две огромные обнаженные фигуры продолжали активно совокупляться. В них никто не стрелял, а случайные заряды, все-таки попадающие в материальные проекции, отщепляли от розовых тел большие куски. Эти куски со свистом падали вниз, на город, еще в полете приобретая пугающий металлический оттенок.

Один из осколков врезался в статую матери на площади перед гостиницей и повалил ее. Гражданские корабли, поднятые на защиту своего города, конечно, ничего не могли сделать. Первый корабль не протянул и десяти секунд, взорвался от прямого попадания. Второй загорелся. Он заскользил боком, снижаясь. Какое-то время он еще колол атакующих короткими жалами своих ручных облитераторов, потом также взорвался.

Увлеченный трагической гибелью марсианской столицы, Филипп Костелюк только теперь увидел, что над их площадкой висит легкая открытая машина. За приборной доской сидел Куин.

— Быстро! — скомандовал Куин. — Давайте сюда!

— А мы не можем при их помощи?..

Филипп Костелюк указал на все еще бьющиеся в порыве страсти гигантские фигуры. Фигуры занимали почти половину неба.

— Нет, они только ваши эротические фантазии, а в таком серьезном деле эротические фантазии могут нам только повредить. Ну, быстрее же садитесь в машину, или вы предпочитаете погибнуть?

— А почему они не пропадают? — почему-то медля, спросил Филипп. Сам того не желая, он отметил очередную позу и попытался ее запомнить.

— Проектор, кажется, заклинило, — сказал Куин. — Прошло уже семнадцать минут.

— Но нужно же что-то делать? — забираясь через борт в машину, истерически щелкнув зубами, спросила Инк.

— Нужно всего лишь снять пиджак! — вежливо отозвался Куин.

Седьмой помощник министра был, как и всегда, корректен. Они скинули пиджаки, и тотчас машина с семнадцатицветным флагом, нарисованным на дверце, ринулась вниз. Укрываясь от прямых попаданий, она заскользила между еще уцелевшими домами.

Гигантские фигуры замерли. Казалось, сейчас они нальются металлическим блеском и рухнут с высоты, раздавят пылающий город, но воплощенные эротические фантазии, лишенные материальной поддержки, просто исчезли. Пропали в сером небе без всякого хлопка, без вспышки. Только, может быть, неприятный запах остался.

* * *

Машину зацепило осколком, но ей все-таки удалось опуститься на крышу отеля. Оказалось, что Куин ранен в правую руку и потерял много крови, но голос седьмого помощника министра оставался ровным и официальным.

— Мы знаем, что вы обладаете уникальным прибором, — сказал он, распахивая дверцу и с трудом выбираясь из машины. — Я действую по поручению первых лиц страны! Я привез вас сюда, потому что это здание защищено лучше других. — Куин с трудом держался на ногах, но отверг руку, протянутую Филиппом. — До сих пор наше правительство не обращалось к вам с просьбами, — продолжал он. — Филипп Аристархович! Теперь мы просим.

Они спустились на лифте в подземные этажи гостиницы. Куин все же воспользовался поддержкой Инк, оперся на женщину и всю ее перепачкал кровью. Лицо его побелело, но голос так и не изменился.

— Вы должны помочь нам! — повторял он как заведенный. — Помочь нам… Помочь нам!.. Вы должны попробовать!.. Должны попробовать!.. Помочь нам!.. Спасти город!.. Спасти город!..

— Я уже попробовал, — сказал Филипп, вслед за подоспевшим портье двигаясь по узкому подземному коридору. — Поймите, Куин, я могу нейтрализовать только отдельные корабли! И то в зоне прямой видимости. Общее управление осуществляет человек, с которым я ничего не могу поделать. Это полковник Дурасов, у него на голове специальный защитный шлем.

— Вы должны еще раз попробовать, — уже слабеющим голосом настаивал Куин. — Через десять, максимум пятнадцать минут будет помощь. Нужно продержаться. Мы должны сохранить город… Нужно продержаться.

Седьмой помощник министра не дошел до номера двух шагов, рухнул на руки санитаров, и его сразу унесли.

— Ты действительно ничего не можешь сделать? — спросила Инк.

— Не могу, — сказал Филипп. — Не могу, но попробую.

Закрыв дверь номера, он сосредоточил свое внимание на разрозненных горожанах и служащих космопорта, все еще пытающихся обороняться. Мысленно он связал их всех вместе, создавая хоть какой-то организованный заслон. Опустившись на мягкий диван, Филипп Костелюк даже накрыл себе лицо подушкой, любой звук и свет мешали сосредоточиться.

Он был не в состоянии вмешаться в действия нападающих и координировал оборону. Тассилийцы дрались хладнокровно и умело, хотя, невольно проникнув в их мысли и чувства, Филипп вдруг осознал, что в основном это были люди сугубо мирных профессий. Первыми взялись за оружие горожане с высшим гуманитарным образованием: филологи, историки, литераторы, объемопрограммисты, техники по музыкальному строю…

Добиваясь максимальной эффективности, Филипп держал каждого бойца до последней минуты его жизни, поддерживал всеми силами, чтобы, даже испуская предсмертный вздох, тот мог в последний раз поразить точным выстрелом еще одного врага.

Неподвижно сидя на диване в бункере под гостиницей, он умирал, наверное, тысячу раз, и это было просто ужасно после неуемных, публичных небесных эротических фантазий. Ведь все эти люди, с которыми теперь приходилось делить смерть, еще несколько минут назад были свидетелями его позора.

— Филипп. — Женская рука осторожным движением сняла с его лица подушку.

Филипп открыл глаза и увидел, что рядом с ним его новая жена Инк, а в дверях стоит министр Ки-Мор. Костюм министра, так же как и костюм его седьмого помощника, был испачкан кровью, и он тоже был ранен, но в отличие от Куина, которому оторвало руку по самый локоть, министр Ки-Мор потерял только указательный палец. Филипп хотел задать уже приготовленный вопрос, но Инк опередила его.

— Что же произошло? — спросила она. — Что все это значит? Как им удалось прорваться в атмосферу? Вы, надеюсь, отдаете себе отчет в том, что творится? Вы понимаете, что испортили нашу свадьбу?

Министр Ки-Мор стоял в открытых дверях как изваяние, неподвижный. Он держал скорбную паузу. На глазах министра поблескивали слезы. А сверху, сотрясая своды бункера, все еще падали пустотные бомбы.

Прежде чем накрыть лицо подушкой и опять погрузиться в кровавую бойню, Филипп легко прочел простые и страшные мысли Ки-Мора: «Измаил Кински, президент Всемирного Банка, после потери половины флота использовал новую технологию.

Он взял ее из какого-то научного прибора, случайно найденного в проросшем зерне. Технология из зерна позволила земным кораблям стать совершенно невидимыми для радаров тассилийцев. Оба крейсера: «Змееносец» и «Спешащий мальчик» — были сожжены торпедами, выпущенными практически в упор, а многотысячный десант на традиционных маленьких челночных кораблях ринулся вниз на одиннадцать городов Марса».

* * *

Все-таки ему удалось немного раскоординировать атаку. Филипп был не в состоянии руководить врагом, но для него не составило особого труда внушить каждому солдату в отдельности серьезные сомнения в силе нового секретного оружия. Как все-таки это много значило — иметь у себя за спиной волшебный секрет. Когда секрета не стало, даже самые опытные десантники усомнились в правильности проводимой акции и стали допускать ошибки.

Пустотные бомбы начали падать в воду, поражая больше тело гибкого спрута, нежели здания города. Но бой уже разворачивался внизу, в самом городе. Десант высадился и штурмовал отдельные здания.

Обливаясь холодным потом, чужими глазами Филипп видел черные костюмы землян, металлические перевязи с оружием, легкие облитераторы с двойной рукояткой, револьверы крупного калибра и даже короткие широкие сабли с зеркальным приводом, он видел поблескивающие зеленые и черные бронированные шлемы десантников, кривые твердые улыбки в прорезях этих шлемов, страшные глаза за толстыми стеклами пуленепробиваемых очков. В авангарде шли только элитные войска, прошедшие специальную подготовку. Особо жестокие, мобильные головорезы.

Снабженные хорошими картами, десантники быстро захватывали ключевые объекты Тирога: энергостанцию, узел связи, космопорт, дом правительства. Они не щадили никого, и город был бы захвачен в какие-нибудь полчаса, но Филипп Костелюк нашел выход. Он использовал женщин.

Ручного оружия в городе было очень мало, но даже самый крепкий бронежилет с третьего удара можно поразить раскаленным магнитным утюгом. От подобного удара броня, может быть, и не лопнет, но сердце-то уж точно остановится. Ударить утюгом в грудь можно было, если десантник замер, не уворачивается, не отвечает ударом на удар. Остановить, парализовать. его. Даже при помощи элементарной энергопилочки для ногтей можно легко поразить противника в глаз, расплавив и пробив стекло защитных очков.

Идея принадлежала Инк. Филипп только воплотил гениальную мысль своей новой жены. Когда десантник оказывался в поле зрения, женщины при помощи чадры создавали для него иллюзий) близкого, родного человека. Это была очень трудная, кропотливая работа: вычислить образ матери, жены или дочери человека с оружием, передать его женщине, оказавшейся лицом к лицу со злодеем, улыбнуться вместе с ней, пустить слезу и нанести смертельный удар. Десант захлебнулся в женских объятиях. Головорезы замирали один за другим и становились легкой добычей.

Штурм шел полным ходом, и каждую секунду Филипп вынужден был одновременно проделывать около тысячи таких операций, но результат не заставил себя ждать. Спустя уже пять минут после начала наземная атака захлебнулась.

Кроме того, покопавшись в голове тяжело раненного министра космической связи, Филипп вычислил местоположение ангара в девятом городе Марса Элитране. В ангаре стояли нейтрализованные воздушной атакой три сотни транспортных машин. Четыре такие машины — прозрачные птицы — опускали «Малый бакен» с орбиты на площадку космопорта.

Филипп сконцентрировался только на одном вражеском пилоте, удерживающем под прицелом шлюз, и неимоверным усилием воли заставил его покончить самоубийством. Пилот отпустил гашетку и нажал кнопку самоликвидации. На несколько секунд распахнулись ворота шлюза, но этого хватило, чтобы решить боевую задачу. В серое небо Марса поднялись три сотни медузообразных летательных аппаратов. Каждая из медуз имела легкое вооружение и при великолепной маневренности могла один на один справиться с земным десантным кораблем.

Откинув мокрую от пота подушку, Филипп Костелюк перевел дыхание. Инк подала стакан холодного сока:

— Выпей.

Зубы стучали по стеклу, рука, сжимающая стакан, сильно дрожала.

— Ты устал, — сказала Инк. — Тебе нужно немножко отдохнуть.

— Нельзя!

Пытаясь разобраться в обстановке, Филипп Костелюк снова прикрыл глаза. В хаосе боя он не сразу, но нащупал полковника Дурасова. «Внимание! Девятая группа должна отступить. Прекратить штурм энергостанции. Мы несем слишком большие потери, — зазвучало со всей ясностью в его мозгу. — Внимание! Их телепатически координируют из подвальной части отеля «Арис»! Пока мы не уничтожим координатора, нам с ними не справиться. Внимание! Седьмой и одиннадцатый аппарат опустятся на площадь перед отелем «Арис». Двадцать седьмой и десятый на крышу отеля. Внимание! Адмирал Люфт… Вы слышите меня? Первоочередная задача — штурм отеля. Внимание!»

— Мне нужны люди, — с трудом разлепляя глаза, сказал Филипп. — Сейчас нас попробуют отсюда выбить. Нам нужно продержаться хотя бы двадцать минут.

— В отеле только кабинет министров, — сказала Инк. — Может быть, кто-то из персонала остался! — В глазах Инк не было больше испуга, они сузились сосредоточенно. — Но все равно, в отеле «Арис» нет оружия!

* * *

И с открытыми глазами Филипп Костелюк продолжал видеть множащуюся картину сражения. Она накладывалась на простую мебель и белые стены комнаты, на бледное сосредоточенное лицо его жены, на прямоугольник распахнутой двери. Он видел, как, зажатый двумя десантными шлюпками и пораженный мини-торпедой, разлетелся в клочья медузообразный аппарат, как вспорхнули в огне мокрые лоскуты. Маленький жесткий шар-кабина выпал, пролетел со свистом вниз и, ударившись о плиты площади, запрыгал по ним, как жесткий пластмассовый мяч. В окна нижних этажей отеля можно было увидеть мертвое лицо молодого пилота, скорчившегося внутри прозрачного шара.

— Официанты, их трое, сторож, два санитара, — перечисляла Инк. — Ночной портье и еще восемь человек — кабинет министров! Если всех вооружить… То может быть, мы…

— Собери всех, — с большим трудом поднимаясь на ноги, приказал Филипп. — А я пока изготовлю оружие. Вот возьми. — Он вытащил из кобуры и подал жене свой тяжелый армейский пистолет, предусмотрительно прихваченный в номере. — Надеюсь, умеешь пользоваться?

Комната, в которой он находился теперь, была просто суггестером и реагировала на устные приказы, но, вероятно, существовали какие-то ограничения на роскошь: ни облитератора не получилось, ни даже стандартных карабинов типа «ПН». При помощи стены Филиппу удалось сделать только крупнокалиберный пулемет, несколько бомб и шесть револьверов, начиненных разрывными пулями. Все это он роздал собравшимся людям и, потратив лишь минуту на краткую молитву, вновь опустился в кресло и закрыл глаза.

Управляя боем на территории одиннадцати городов и в небе над Марсом, Филипп Костелюк одновременно с тем слышал тяжелые пулеметные очереди совсем рядом, в коридоре за дверью. Он слышал короткие приказы, он слышал слова прощания этих отважных людей, удерживающих коридор и верхний ярус как последние рубежи обороны. Он слышал вопли гибнущих официантов, санитаров, министров и ничем не мог им помочь.

Инк стояла рядом с ним с пистолетом в руке, она готова была отдать свою жизнь только для того, чтобы на долю секунды продлить жизнь своего мужа. Каждая доля секунды его жизни спасала тысячи жизней ее соплеменников. Остальные жены Филиппа сражались в городе наравне с другими тассилийками, ни одна из них не была даже ранена. Ариса, после того как железная статуя матери рухнула на площадь, вошла в настоящий азарт. Лучом своего облитератора она уничтожила за короткий срок около девяноста десантников и подбила два десантных корабля.

Еще через десять минут все было кончено. Тяжелый пулемет, наполнявший грохотом нижние коридоры отеля, замолк. И Филипп Костелюк, поймав в прицел своего сознания полковника Дурасова, услышал отчетливое: «Отвести все группы от отеля. Отходим к кораблям. Полная эвакуация. Группа на крыше прикрывает старт. Повторяю. Отходим всеми группами. Десятая группа прикрывает отход с крыши».

Но почти ни один из земных десантных кораблей не смог уйти. Медузы, не имеющие особенного превосходства в воздухе, легко поражали космическую шлюпку, готовящуюся к старту, а взбудораженные горожане уже без особых сложностей добивали одиночных десантников. Головорезы пытались сдаваться в плен, но тассилийцы по моральным соображениям не брали пленных.

* * *

В то же время потерпела поражение и эскадра Земли, находившаяся на орбите.

В последнюю минуту, уже после гибели двух тяжелых крейсеров, четыре эсминца из семи, базирующиеся в доках на космодромах, успели стартовать, и параллельно битве внизу на орбите Марса разворачивалось другое сражение. Два эсминца находились в капитальном ремонте и располагали только малой частью своих боевых ресурсов, но это уже не имело никакого значения. Секрет землян был раскрыт, радары перестроены, и окруживший планету вражеский флот теперь можно было с легкостью уничтожить. Атака была отбита.

Протянув руку к белой стене, Филипп Костелюк взял свежее вафельное полотенце и с удовольствием вытер лицо. Инк бережно положила пистолет на стол и повернулась к мужу.

— Между прочим, сегодня день нашей свадьбы, — сказала она, закрывая на замок дверь. — Ведь это так приятно, когда тебя никто не видит.

В ДЫМУ КАЛЬЯНА

В награду за поддержку во время атаки землян тассилийцы подарили Филиппу дом. Само по себе здание не представляло особой ценности, после разгрома весь Тирог был восстановлен буквально за несколько недель, ценность представляло место, на котором здание было построено.

Дом-подарок возвели на месте уничтоженного десантом отеля «Арис». Но поселившись вместе со своими женами в гигантском шикарном особняке в самом центре марсианской столицы, Филипп опять утратил вкус к жизни. Ведь он, правда и невольно, предал свой собственный народ. Он участвовал в сражении на стороне захватчиков-инопланетян и серьезно способствовал их победе.

С проигравшей битву Землей возобновились переговоры. На Марсе опять появилось посольство, но чрезвычайный посол Виктор Кременчуг, присутствуя на правительственном обеде, демонстративно не подал Филиппу руки. При этом уже оправившийся от своей раны Куин, наклонившись к уху Филиппа, деликатно заметил:

— Вы теперь, наверное, больше тассилиец, чем землянин, — и прибавил, подумав: — Вы не можете принять нашей веры, потому что у нас ее нет, и теперь, наверное, нам придется принять вашу веру.

Было сделано новое предложение по строительству артезианского храма с последующим приглашением настоящего земного жреца, но Филипп категорически его отверг. Не время еще.

Статую матери Арисы восстановили и поместили на площади прямо перед новым домом. Золотая формула, отпечатанная на ее лбу, была скрыта специальным щитком, ведь тассилийцы не могли допустить, чтобы кто-то из сотрудников посольства Земли прочитал ее.

Одновременно с тем нарастающими темпами велось строительство заводов. За четыре года предполагалось изготовить семь аппаратов. Четыре аппарата должны были быть установлены на Земле, а два на Марсе. Проект Ивана Куравского, гениального инженера, навсегда теперь погребенного в далеком девятнадцатом веке, состоял, оказывается, в том, чтобы связать воедино земных спрутов и скользящего спрута на Марсе.

Спруты, соединившись, каким-то образом должны были воздействовать на Солнце, в результате чего укрепятся мощные фильтры, изолирующие всю Солнечную систему от вредоносного попадания зерен.

Филипп уже не спал со своими женами, если только иногда среди ночи призывал к себе любимую старшую жену Земфиру, да и то лишь потому, что хотел хоть с кем-нибудь поговорить. Он стал изгоем, предателем. Он не нужен был ни землянам, ни пришельцам. Он не нужен был ни в прошлом, ни в будущем. А его частые молитвы все более и более походили на жалобы Ахану.

Предсказание Земфиры сбылось, полковник Дурасов был на Марсе и не добрался до Филиппа. Но если сбылось одно предсказание, то это означало, что должно сбыться и другое. Где-то в своем личном будущем Филиппу теперь предстояло убить Дурасова, а после этого Дурасов убьет его самого.

Филипп больше не расспрашивал свою первую жену, он не пытался больше разобраться в парадоксе. Пусть будет как будет. Ведь главное дело своей жизни он почти завершил. Заводы будут достроены, спруты вступят во взаимодействие, и божественные семена, брошенные Аханом, перестанут достигать Земли.

Филипп не мог понять, согрешил он против Бога, избавляя Землю от падающих семян, или же, напротив, был орудием в руке Ахана. Но и на эту тему ему не хотелось больше думать.

Пытаясь найти себе хоть какое-нибудь серьезное занятие, он неожиданно увлекся местной наркотической травкой. Он все еще много читал, но чтение с каждым днем все более и более вытеснялось большим золоченым кальяном. Жены не смели его упрекнуть. Никто не удерживал Филиппа. Сознание его меркло, утопая в наркотических дымных видениях, подлинные желания стирались в душе.

График его жизни до предела упростился. Утренняя молитва, легкий завтрак, потом набить кальян. Дневная молитва, обед, нужно набить два кальяна. Он курил обычно, удобно устроившись на полосатом диване и глядя в голубой потолок, похожий на небо Земли. Вечерняя молитва, три кальяна. Сон.

Видения были похожи одно на другое. Старинный город, сложенный из грубого камня. Он видел себя стоящим высоко над толпой.

— Какой это век? — спрашивал он и получал ответ:

— Десятый.

— А почему эти люди собрались на площади? Почему они протягивают ко мне руки? Почему они называют меня пророком Дионисием?

— Потому что ты, Филипп, провалившись в далекое прошлое, взял себе другое имя.

— И что же я должен делать теперь?

Отвечающий ему голос шел с неба и одновременно звучал в его голове. Это был голос самого Ахана. Глаза Филиппа слезились от дыма, толпа внизу раскачивалась и расплывалась.

— Тебе предстоит великая миссия, но сегодня ты должен проснуться! Очнись!

— Очнись, Филипп!

Сладкий дым медленно рассеивался перед глазами. Очнувшись после глубокого провала, Филипп обнаружил рядом с собой на диване встревоженную Земфиру.

— Я разве звал тебя? — спросил Филипп, кусая остывший чубук.

— Ты звал меня, — задумчиво отбирая у него большую трубку, сказала Земфира. — Ты теряешь рассудок, Филипп. Только что ты в беспамятстве обращался к Ахану и называл себя при этом пророком Дионисием. Ты впал в ужасный грех, муж мой. Ахан не простит тебе, если так будет продолжаться. И вот еще что… — Земфира сделала длинную паузу, и голос женщины стал немного зловещим. — Ты знаешь, что я немного знаю о будущем. Ты считаешь, что выполнил великую миссию, ты думаешь, что заводы будут построены и спруты соединятся. Ты думаешь, что будут восстановлены солнечные фильтры и семена перестанут бомбардировать Землю…

— А разве это не так?

Филипп оттолкнул свою жену и резко присел на постели.

— Нет, не так, — сказала Земфира, и голос ее сделался еще более горьким. — Заводы не будут достроены.

— Но почему?!

— Потому что Измаил Кински уже приготовил новую ловушку для тассилийцев. Очень скоро Марс будет уничтожен одним молниеносным ударом. И не в твоих силах этому помешать.

Часть третья

ВЛАСТЕЛИН МИРА

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Три дня он только молился. Никаких наркотиков, никаких книг, лишь Ахан перед внутренним взором. А на четвертую ночь Филипп вдруг увидел розовую тень, скользнувшую по зеркальной стене его спальни. Филипп быстро сел на постели, потряс головой, опасаясь, что ядовитый дым кальяна, растворившись в его крови, опять дает о себе знать, но это не было галлюцинацией.

Розовое облако уплотнилось, отделилось от зеркала. Знакомо запахло лавандой, и прямо посреди комнаты на ковре проявилась уже знакомая фигура. Эрвин Каин в позе лотоса сидел прямо перед Филиппом.

— Ужасно! — сказал он и поморщился. — Ужасно неприятны эти путешествия на большие расстояния! — Он кончиком пальца потрогал свою бородавку на щеке и добавил: — Хотя во всем есть своя прелесть!

— Путешествия? — удивился Филипп. — Но вы же не здесь? Здесь только ваша проекция?

— Конечно, проекция. Конечно, только проекция, — почему-то обиделся ночной гость. — Но вы что думаете?! Проекция — это часть меня. Моя проекция — это сигнал, сгусток энергии, часть моей души, и этой части каждый раз, для того чтобы увидеться с вами, что мне, кстати, не доставляет особого удовольствия, приходится преодолевать сотни световых лет.

— Почему не доставляет удовольствия? — накрывая одеялом свои голые колени, спросил Филипп. Его почему-то опять охватил озноб.

— А вы кто таков, чтобы я вас любил? — Голос ночного гостя стал уже совсем раздраженным. — Вы, Филипп Аристархович, на данный момент самый обыкновенный религиозный фанатик и предатель, да к тому же еще вы наделены невероятной разрушительной силой! — Он немного подвигался на месте. Поза лотоса, похоже, так же как и все остальное, не доставляла ему особого удовольствия. — К слову сказать, скоро вы ее, эту силу, потеряете!

— Правда потеряю?

— Да! ЛИБ в вашей голове был рассчитан на четыре года правления мэра Петра Сумарокова. Четыре года еще не прошли, конечно, но он скоро выйдет из строя. Может быть, он уже вышел из строя. — Эрвин Каин вопросительно посмотрел на Филиппа. — А ну-ка, попробуйте прочитать мои мысли!

Полноватое лицо гостя было прямо перед ним, но как Филипп ни напрягался, мысли Эрвина Каина ему прочесть не удалось. Зато с легкостью он проник в сон своей жены Милады и увидел, что она в ночных фантазиях торгует телом на улице Нежных Фонарей, так же легко он проник и в сны других своих жен.

— Он работает, — сказал Филипп.

— Пока работает, — поправил его ночной гость. — Собственно говоря, я к тебе по делу…

— Я не стану с вами ни о чем говорить, — вдруг прервал его Филипп. — Кто вы? Откуда вы? Откуда вы приходите? Почему ваш портрет на досках «РАЗЫСКИВАЕТСЯ УГОЛОВНЫЙ ПРЕСТУПНИК» распространен во всем обозримом времени? Зачем вы здесь?

— Здесь я ради тебя, — недовольно фыркнул Эрвин Каин. — Ты должен быть благодарен. Я пришел тебе помочь. Ты слишком запутался в собственных наркотических видениях и слишком устал от постоянного бегства. Ты думал, что спас Землю от посевов, а выходит, не спас. Ты хочешь отомстить за гибель своих родных и не знаешь, как это сделать? — Философ внимательно всмотрелся в Филиппа. — Сказать как?

— Вы сперва скажите, кто вы, в конце-то концов! — почти закричал Филипп. — Должен же я знать, с кем имею дело.

— Что ж, — вздохнул Эрвин Каин, и во вздохе его прозвучала вековая усталость. — Если тебе хочется знать, расскажу. Я родился и жил в конце двадцатого века. Так себе была жизнь, не очень интересная, пустая. Написал при жизни всего два романа, хотел вообще-то три, но третий не случился, потому что я умер.

— Вы умерли? — удивился Филипп Костелюк.

— В каком-то смысле и да, и нет. Правильнее, наверное, будет сказать — не умер, а умру. Я умру там, в прошлом, в моем личном будущем, там, где и родился в этом поганом двадцатом веке. Но это случится в моем личном времени еще очень не скоро. Меня взяли из двадцатого века за одну минуту до смерти. Эту минуту ученые при помощи идеальных технологий смогли растянуть на двадцать тысяч лет. Так что последнюю минуту своей жизни я проживу в другом времени и в другом месте. После чего буду возвращен назад и умру и буду похоронен там, где уже похоронен.

— И куда же вас взяли?

— В прекрасное место! Место вне времени и пространства. — Философ блаженно закатил глаза и добавил сладким голосом: — Но вообще-то оно для избранных.

— Это рай?

— Нет, увы! — Лицо Эрвина Каина опять приобрело кислое выражение. — Хотелось бы верить, что после смерти что-то есть, но, увы, не верится!

— Ну, так все-таки что же это за место? — усилием воли скрыв свою обиду, спросил Филипп.

— Сияющий вакуум! — все тем же сладким голосом сообщил философ. — Здесь этого почему-то ужасно боятся и называют проявлением «негатива». Центром «негатива»! — Он игриво подмигнул Филиппу и продолжал: — Так что последнюю минуту своей жизни я живу в другом времени и в другом месте, и она будет длиться довольно долго. Но, как я уже сказал, смерть неизбежна. Увы! После окончания срока я буду возвращен назад и, как все, умру. Я буду похоронен там, где уже похоронен.

— А что это за Сияющий вакуум? — затаив дыхание, спросил Филипп. — Как можно туда попасть в последнюю минуту жизни?

— Слишком много вопросов задаете. — Эрвин Каин, не выходя из позы лотоса, сделал на полу поворот на триста шестьдесят градусов и продолжал: — Нас разыскивают во всех временах и во всех точках обитаемой Вселенной для работы. — Он опять повернулся на месте. — Это работа контролеров! Мы контролируем историю человечества! В основном мы исполняем функции сторонних и беспристрастных наблюдателей, но иногда. вмешиваемся в ситуации, подобные этой. Если вас, Филипп Аристархович, немного не подкорректировать, вы таких бед можете натворить, что страшно подумать даже! Именно поэтому я здесь, перед вами! То есть не я, а моя энергетическая проекция, конечно!

— Я сам попаду туда? — совсем уже тихо спросил Филипп Костелюк. — В этот центр вакуума?

— Никогда! — резко отчеканил Эрвин Каин, но сразу смягчился. — Впрочем, я не знаю! Это не моя компетенция! В любом случае вы сперва должны выполнить наши рекомендации.

Филипп вскочил с постели, на которой сидел, и уронил одеяло.

— Готов следовать любым рекомендациям!

— Не ходи в будущее, Филипп Костелюк, — уже растворяясь в воздухе, сказал Эрвин Каин и погрозил ему пальцем. — Воздержись от соблазна, как бы ласково тебя ни приглашали, не ходи в будущее. Худо будет.

ОПЯТЬ В БУДУЩЕЕ

Он был взбешен. Накинув простыню на голое тело, Филипп Костелюк метался по своему огромному роскошному особняку, повсюду включая музыку и зажигая свет. Он жестоко растолкал всех своих жен и, стараясь успокоиться, по очереди овладел ими прямо в общей столовой на ковре, под портретом первого лица государства.

Потом выгнал жен, запер дверь и взялся за кальян.

«Никогда! Он сказал, никогда я не попаду туда! — набивая кальян, думал Филипп. — Впрочем, что это я взбесился? Чего ради обиделся? Ведь я даже толком не знаю, куда не попаду… Эрвин Каин сказал, что последняя минута может продлиться две тысячи лет. Нет, он сказал, двадцать тысяч лет! Он так сказал! Неужели я хочу такой долгой жизни? Неужели я больше не верю в Ахана? Это же грех. За гробом меня ждет… — Он чиркнул длинной спичкой, сжал зубами деревянный чубук кальяна. — Но отчего же мне так хочется попасть туда именно в этой жизни? Что в ней такого уж хорошего? Не годится… Никуда не годится… Выбросить из головы… Марсу грозит уничтожение! Вот о чем нужно теперь как следует подумать!.. Вот о чем!..»

Рука Филиппа непроизвольно потянулась к кальяну. Голова его раскалывалась от боли, и нужно было как-то смягчить эту боль. Но он даже не успел затянуться и пустить в потолок синюю густую струю дыма, как рядом раздался знакомый голос:

— Может быть, угостите и нас трубочкой? Мы уже давно здесь, Филипп Аристархович! Мы ждем.

— Кто здесь?

Все еще сидя на своей постели с чубуком, зажатым в зубах, Филипп Костелюк повернулся и увидел двоих желтолицых коротышек, вальяжно расположившихся в креслах. Их тщедушные — тельца, их невероятно длинные носы и огненно-рыжие парики не оставляли сомнений. Это были гости из пятого тысячелетия.

— Вы узнаете нас? — спросил тот коротышка, что сидел справа, и одернул на себе белую простыню, заменяющую ему одежду. — Вы видите, мы те же. Те же самые.

— Те же самые? — удивился Филипп. — Но во время зачистки вас обоих убило. Я сам видел. А потом упал горящий шатер!..

В огромной опочивальне было эхо. Плавали под потолком остатки наркотического дыма. И Филипп все еще не был уверен в реальности происходящего.

— Вы же оба мертвы! Вы всего лишь плод моего воображения.

Два маленьких, сморщенных личика синхронно растянулись в одновременной улыбке. Послышался неприятный каркающий смех.

— Действительно, во время предыдущей встречи нас убило, — сказал тот коротышка, что сидел по левую руку от Филиппа. — Но вы, Филипп Аристархович, не учитываете, что существует научный прогресс. Через несколько мгновений после нашей смерти наши тела забрали в будущее, где и реанимировали успешно.

Маленькие черные губы лилипута сложились в трубочку.

— Мы вообще очень долго живем, — добавил второй лилипут. — По триста — четыреста лет!

— А долгожители ваши тогда по сколько живут? — все-таки хватаясь губами за теплый чубук, затягиваясь и выпуская струю дыма в потолок, полюбопытствовал Филипп.

— У нас есть старик, которому неделю назад исполнилось четыреста сорок три, — хвастливо заявил коротышка, сидящий справа. — Но и это не предел! — Он заносчиво глянул на Филиппа. — У нас до четырехсот сорока пяти люди живут!

— Хватит лирики! — вдруг резко оборвал его сидящий слева и добавил, уставившись на Филиппа неподвижными птичьими глазками. — Наше предложение все так же в силе. Надеюсь, вы не передумали, Филипп Аристархович?

— Я… — Филипп выпустил такую длинную струю дыма, что синяя змейка дотянулась до самого носа коротышки. — Я… — Филипп снова затянулся. — Нет! Мне и здесь хорошо! Я не поеду с вами!

— Ну, в этом случае вы погибнете вместе с этой планетой, — брезгливо отмахиваясь от дыма, проинформировал посланец будущего. — Вы же знаете, Марс будет уничтожен! — Птичьи глазки сощурились, отчего заблестели еще сильнее. — Но если вы отправитесь с нами, вы, во-первых, сами спасетесь, а во-вторых, мы остановим ракету, и Марс останется цел. Это вполне в наших силах. Так что решайте. Вы отправляетесь с нами или остаетесь умирать?

Следующая затяжка подействовала на Филиппа успокаивающе. Настроение его опять переменилось.

— Ну если так, то совсем другое дело! Если вы обещаете мне остановить ракету! Если Марс будет спасен!..

— Мы обещаем! — сказал коротышка. — И если вы принимаете наше предложение, давайте поспешим! У нас слишком мало времени.

Он вытащил откуда-то из-под себя плоский серебряный портфель. Филипп сразу узнал этот портфель, в первую встречу по ошибке принятый им за прибор. Там внутри на бархатной подушечке лежал золотой обруч. Филипп помнил: обруч был несколько неровным, будто его сплели из тонкой колючей проволоки. Обруч был — венец! Обручем коротышка должен увенчать его голову.

— Ну ладно, давайте! — сказал Филипп и, оттолкнув от себя кальян, потянулся к портфелю. — Я принимаю ваше предложение. Я готов взять на себя труд управления человечеством пятого тысячелетия.

Кальян повалился набок, верхняя часть его при ударе об пол отломилась, и на ковер полилась розовая ароматическая жидкость. Растопыренные пальцы Филиппа повисли в воздухе.

— Сейчас вы не можете нами управлять, — пискнул коротышка и отдернул руку с портфелем. — Пока не можете!

— Почему? — удивился Филипп. Наркотик все еще действовал, и испортить его настроение теперь было трудно.

— Потому что ЛИБ в вашей голове окончил срок своего существования и требует замены.

— Ну, нет так нет! — Филипп Костелюк с сожалением смотрел на сломанный кальян, ему очень хотелось еще разок затянуться. — Если вам не надо, то уж мне тем более это ни к чему.

Желтое личико опять неприятно растянулось в улыбке:

— Вы не поняли, Филипп Аристархович, мы все так же приглашаем вас управлять нами. Но прежде вы должны заменить прибор в своей голове. Вам просто нужен новый ЛИБ. — В голосе коротышки появилось беспокойство. Он зачастил и стал при каждом слове покашливать. — ЛИБ неповторим. Во всей истории человечества было изготовлено всего три удачных прибора. Это так же неотъемлемо, как то, что вы единственный человек, в голове которого прибор способен прижиться. Технология практически утеряна. Это была ручная работа.

Филипп повернулся. Не вставая с пола, он взял двумя руками своего маленького гостя за шиворот, приподнял и спросил грозно:

— Ну так что же мы будем делать, если его нету? Что же делать, если его нету, а он так нужен?

Черные губы на желтом сморщенном личике образовали идеальный кружок, и из маленькой этой глубокой пасти вместе с каким-то слабым сладким ароматом вырвался еле слышный шепот:

— Мы отправимся в прошлое и возьмем его там! Будьте так любезны, Филипп Аристархович, опустите меня обратно в кресло.

* * *

Некоторое время в большой комнате царило молчание. Филипп, вернувшись на кровать, пытался изгнать из легких остатки наркотического дыма и сосредоточиться, а его смешные носатые гости, одетые в крахмальные накидки, похожие на простыни, казалось, замерли. Из кресел торчали только их рыжие, лохматые парики, и из-под париков смотрели стеклянные птичьи глаза.

Мысли все еще немного путались в голове Филиппа. Но память работала хорошо. С легкостью он припоминал газетные публикации столетней давности.

Мэр Берлина Ганс Адольф Страуберг был отравлен на торжественном обеде, устроенном в честь его вступления в должность, а мэр Парижа Люсьен Антуан д’Арк был застрелен во время церемонии инаугурации. Оба события произошли во второй четверти двадцать первого века на Земле. Теперь они находились на Марсе во второй четверти двадцать второго века.

Черные губы коротышки, сидящего справа, дернулись и разомкнулись. Глазки коротко мигнули.

— Какая проблема? — удивился Филипп.

— Видите ли, Филипп Аристархович, вас будет очень трудно транспортировать. Наши машины прекрасно перемещаются как в пространстве, так и во времени, но они не рассчитаны ни на ваш вес, ни на вашу комплекцию. Так что путешествие не будет особенно комфортабельно. Но игра стоит свеч! — Голос коротышки стал торжественным. — Ведь следующие триста лет вам предстоит единолично править всей планетой. Так что, я думаю, как-нибудь подожмете ноги, сложите руки и поместитесь. — Он подергал тоненькими пальцами рыжие букли своего парика и спросил опять другим голосом: — Вы готовы к путешествию?

— Вполне! — согласился Филипп. — Когда мы отправимся?

— Одевайтесь, — сказал другой коротышка. — Если хотите, можете взять с собой одну из ваших жен. Одевайтесь, и мы сразу отправимся. Путешествие во времени, как вы понимаете, не требует ожидания. Нам подгонят аппарат к той секунде, которую мы укажем. Вы уже догадались? Мы отправляемся в прошлое! Так что не станем откладывать? Одевайтесь, разбудите жену…

«Мне не нужен в прошлом меткий стрелок, — рассуждал Филипп, тихим шагом проникая в женскую половину и выбирая жену для этого путешествия. — Мне не нужен и ум инженера Инк. Даже преданность Земфиры там мне скорее всего не понадобится. Милада самая урбанизированная из моих женщин, самая свободная».

— Спать хочу! Пусти! — с трудом открывая глаза, жалким голосом попросила Милада. — Пусти, пупсик. Дай сон досмотреть!

— Тише. Знаю я, какой тебе сон снился! — Филипп Костелюк снял с женщины одеяло. — Вставай. Мы уезжаем.

— Вдвоем?

— Вдвоем! Но никто ничего не заметит. Мы через пять минут вернемся.

Пока Милада красилась и натягивала платье, Филипп тщательно побрился. Всю жизнь он хотел отпустить бороду, но не росла, и всякий раз перед зеркалом, орудуя бритвой, он готов был от раздражения плюнуть себе в лицо. Теперь бритье доставило ему удовольствие. В Париже двадцать первого века, куда предстояло отправиться, борода вроде как была не нужна.

Он оделся в военную форму без погон, застегнул пояс с кобурой, потопал в ковер новенькими сапогами, проверяя, не жмут ли. Все нужно было проверить, ведь и переодеться в прошлом будет не так просто, как здесь. Он волновался. Почему-то мысль о родном столетии казалась немного пикантной. Он, похоже, стеснялся своего времени, как может, например, стесняться известный банкир матери-алкоголички. Стеснялся, любил, отвергал и одновременно с тем жаждал встречи.

АВГУСТ 2035 ГОДА. ГОСТИНИЦА В ПАРИЖЕ

Коротышка щелкнул каким-то маленьким прибором, и посредине спальни возникли два белых коротких смерча. Смерчи растворились, как наркотический дым, а на ковре остались стоять два индивидуальных хрономобиля.

Хрономобили более всего напоминали инвалидные кресла. Милада фыркнула и демонстративно отвернулась. Филиппу пришлось уговаривать ее. Но и после этого потребовалось время, чтобы правильно усадить женщину в машине. Милада была вынуждена сложиться почти вдвое, и Филипп сам притянул ремнем к груди ее сомкнутые колени. Второе кресло, предназначенное для него самого, на счастье, оказалось несколько больше.

— Готово! — сказал Филипп, вжимая голову в колени. — Можно отправляться!

Спальню заволокло ледяной белизной. Сквозь летящий снег еще некоторое время на Филиппа смотрели немигающие птичьи глаза, потом все исчезло.

На этот раз путешествие было мучительным и очень долгим.

Наконец белизна спала. Вокруг стало темно и запахло гнилью. Филипп Костелюк с трудом выбрался из неудобного кресла и сразу расстегнул ремни на своей жене. Только после этого осмотрелся. Оказалось, он стоит возле грязной стены между помойкой и грудой металлолома. Было темно и шумно вокруг. В Париже лил проливной теплый дождь.

Милада в голос ругалась и разминала затекшие ноги, она была в бешенстве. Филипп протянул руку к своей машине, но оба индивидуальных хрономобиля на глазах растворились в несущемся потоке дождя. Обратной дороги не было.

— Ну и куда мы теперь? — зло спросила Милада.

— Не беспокойся, — отозвался Филипп. — Для нас заказан номер в отеле.

— И где это? — капризно спросила Милада. — Я устала! Я хочу принять ванну! Я хочу спать.

Коротышки ни в чем не обманули его, все было как и обещано, но гостиница в рабочем районе Парижа, куда они добрались через полчаса, промокнув до нитки, неприятно удивила Филиппа. Грязный номер на шестом этаже встретил путешественников затхлым воздухом, полутьмой и крысиным писком.

— Явно не суггестер, — первой проходя по комнатам и останавливаясь перед треснутым зеркалом, злобно сказала Милада. — Всю косметику смыло! Кошмар! Где здесь, в конце концов, ванная? — Она повернулась к мужу, лицо ее было страшно. — Я тебя спрашиваю, тут вообще есть что-нибудь похожее на ванную комнату?

Филипп Костелюк ударил бы ее по лицу, но в это мгновение постучали в дверь. Тут же дверь с невыносимым протяжным скрипом растворилась, и в комнату одно за другим вкатились два знакомых инвалидных кресла.

— Давно не виделись! — Опешив от неожиданности, Филипп подался назад и уперся спиной в какую- то кривую вешалку.

— Не нужно шутить, Филипп Аристархович, — сказал коротышка, вкатившийся в комнату первым. — Я вижу, вы расстроены обстановкой?

Милада даже зашипела от бешенства, растопырив длинные пальцы с острыми ногтями, но посланец будущего невозмутимо продолжал:

— Наши агенты давно работают в этом веке. Это они сняли номер, это они подготовили встречу! Хотя, поверьте, перемещаться по старинному городу на таких креслах, — маленькая желтая ручка зло ударила по жесткому подлокотнику, — это было очень, очень сложно! Это было мучительно! Дома, в благоустроенном будущем, мы все привыкли к иному состоянию улиц и лестниц!

Он поправил обеими руками свой безобразный рыжий парик и, надавив на колесо кресла, подкатил к Миладе. Задрав голову, коротышка попытался заглянуть женщине в лицо.

— Никаких капризов, — сказал он писклявым, но страшным голосом. — Вы оба должны строго следовать нашим инструкциям. — Он погрозил маленьким пальцем и прибавил еще более пискляво: — Строго следовать! Иначе!.. — Он сделал многозначительную паузу. — Иначе мы вас убьем!

Лицо Милады просто перекосило.

Но коротышка будто не заметил этого. Он уже кружился на своем кресле по комнате, заглядывая во все углы.

— Можете называть меня Жаном, — сказал он уже немного дружелюбнее, — а его Полем. — Он не глядя указал рукой на второго посланца далекого будущего. — Мы все время будем рядом. — Он постучал костяшками пальцев по стене. — Мы устроились здесь же, в соседнем номере.

Ночью, когда Филипп, погасив лампочку и прошлепав босыми ногами по холодному полу, опустился на постель, Милада сказала:

— Я готова выполнять все твои требования, Филипп. Но, пожалуйста, объясни мне, что все это значит? Зачем мы здесь? Кто эти противные полупарализованные коротышки в старушечьих париках? Объясни мне. — Милада негромко всхлипнула. — Объясни. Я не понимаю!..

Долгое путешествие было утомительно, и все тело Филиппа чесалось и болело после подобного перемещения во времени и пространстве. Поэтому не без удовольствия он прилег на постели и вытянул ноги.

— Это посланцы далекого будущего, — сказал он. — Апостолы света и добра! Не бойся, мы немножечко побудем здесь, достанем одну вещь и отправимся туда, вперед… — Он мысленно представил себе далекое будущее и не смог сдержать мягкой счастливой улыбки. — Туда, в красивое послепослезавтра, где я буду управлять миром!..

В полутьме гостиничного номера Милада подошла к окну и немного приподняла занавеску, и Филипп увидел на фоне чуть тлеющего неба силуэт своей жены.

— Дождь кончился, — сказала она. — Звезды появляются. А вон там слева над крышами… Господи, неужели это Эйфелева башня?! Сама не верю!

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЕ ЖИВОТНОЕ

В первый же вечер по приказу Жана двое рабочих из зоомагазина принесли и поставили в их комнате большую клетку, и несколько дней подряд Филипп просыпался от вопля голодной обезьяны.

Это был рыжий шимпанзе трехлеток с очень печальными глазами. Если не считать пронзительного запаха и гортанных воплей, особых неудобств он не доставлял.

— Мы не хотим рисковать при вживлении прибора в вашу голову. Ваша голова бесценна! — пояснил Жан, когда за рабочими закрылась дверь. — Животное нужно для контрольного опыта. — Повернув желтое личико к Миладе, он добавил: — А вы должны убирать за зверем и кормить его. От его физического и морального состояния в некотором смысле зависит физическое и моральное состояние вашего мужа.

На календаре было начало августа 2035 года. До вступления в должность Люсьена Антуана д’Арка оставалось еще два дня, и большой ЛИБ, предназначенный для мэра, был совершенно недоступен. Наверное, он находился где-нибудь в банковском сейфе за бронированными дверями.

В качестве небольшой моральной компенсации уже на следующий вечер после появления в их номере несчастной обезьяны Жан принес целую горсть приборов поменьше. Как и обычно, носатый коротышка без стука вкатился в дверь номера и высыпал их на стол.

— Вот, посмотрите сюда, — сказал он торжественно. — Это результат почти двухлетней кропотливой и тяжелой работы наших агентов! Конечно, это опытные образцы, а не сам прибор. Вы должны оценить!

Высыпанные на стол образцы напоминали горсть мелких камней. Это были кристаллы процессоров.

— Один из этих образцов нам нужно вставить сюда. — Пальцем коротышка указал на голову обезьяны, ткнул в самое ухо. — Если она останется жить, то другой прибор мы вставим сюда! — И он тем же пальцем указал в лоб Филиппу.

Тупо глядя на инвалидное кресло, осторожно протискивающееся между дверными створками, Филипп неожиданно припомнил последние слова Эрвина Каина: «Воздержись от соблазна, как бы ласково тебя ни приглашали, не ходи в будущее. Не ходи, Филипп Костелюк. Не ходи. Худо будет».

Воспоминание было крайне неприятно. Но он отбросил это воспоминание и сказал себе твердо: «Во- первых, если бы я не сделал этого шага, то Марс бы погиб. А вместе с Марсом погибла бы надежда на спасение от семян. Во-вторых, я пока что пошел не в будущее, а в прошлое. Я получу новый ЛИБ, а там посмотрим, куда лучше будет направиться. Но даже если я и приму предложение этих мерзких коротышек, то буду жить еще триста лет, и за это время уж наверное смогу исправить свою ошибку. Триста, конечно, не двадцать тысяч, но триста все-таки не семьдесят и не девяносто. К тому же я становлюсь там, в будущем, правителем всей планеты!»

Принесенные приборы остались в номере. На столе была расстелена большая белая салфетка, и на ней лежали семь маленьких аппаратов. Это был результат большой и кропотливой работы шпионов. Все они были вынуты инвалидами-шпионами из голов умерщвленных подопытных обезьян.

Никогда раньше Филипп не видел ЛИБ снаружи. Приборчик всегда находился внутри его головы и являлся больше его сущностью, мыслью, частью души, нежели материальным предметом. Смотреть на кристаллы пристально оказалось неприятно. ЛИБ являл собой нечто среднее между зубной щеткой без ручки и осколком снаряда, который хирург только что вытащил из тела умирающего солдата.

Постояв немного над столом, Филипп накрыл салфеткой свои трофеи и, подвинув Миладу, опустился В постель. Обезьяна шимпанзе, сжимая прутья клетки в своих длинных пальцах, мокрыми большими глазами смотрела на него. Филипп хотел сказать обезьяне что-нибудь доброе, но не стал. Он лег на спину и сразу уснул.

* * *

Операцию по экспериментальному вживлению ЛИБа в голову обезьяны произвели ранним утром, после очистки клетки, но перед кормлением. Точно по инструкции коротышки Филипп зажал голову шимпанзе между своими коленями и, вставив в волосатое ухо приборчик, сильно протолкнул его внутрь большим пальцем. Обезьяна только судорожно всхлипнула.

— Ничего, ничего, — сказал Филипп Костелюк, водворяя животное в клетку. — Потерпи, малыш. Я возьму тебя с собой в будущее. — Он покосился на все еще лежащую в постели Миладу. Случайно получилось, что сказанное относилось равно и к женщине, и к обезьяне. — Да, я возьму тебя! — повторил он. — Там мы будем вместе с тобой управлять миром.

После того как Филипп закрыл клетку, обезьяна сидела на полу, раскачивалась и обеими руками закрывала уши. У нее явно болела голова. Филипп подошел к окну. Было утро.

Небо над Парижем серое, низкое, но дождя нет. Филипп поискал среди нагромождения зданий Эйфелеву башню и не нашел. Город, построенный на месте старого Парижа, отсвечивал синим и матово-белым стеклом, сырые бетонные закругления и быстро проржавевшие гигантские сваи не производили впечатления надежности. Казалось, что все это может обвалиться, рухнуть и похоронить под собой новое, послевоенное поколение парижан.

— Как глупо! — сказал Филипп, обращаясь к жене. — Ведь нет никакой башни! Милада, скажи на милость, где ты там видела Эйфелеву башню?

Стекло было закопченным, и он потер его пальцем, посмотрел. С самой первой минуты, когда Филипп Костелюк вступил на мокрый тротуар Парижа и выдохнул из легких остатки наркотического дыма, он испытывал сильное беспокойство. Он гнал от себя гнетущее чувство, но оно только вырастало.

Беспокойство ослабляло Филиппа, делало его движения вялыми, а слова тупыми. Он будто чего-то ждал. Чего-то очень неприятного. И в эту минуту, роясь взглядом в кривых лабиринтах города в поисках пропавшей Эйфелевой башни, он увидел то, чего ждал. На стене рядом появилась яркая красная точка. Точка перемещалась. Она скользнула по раме и оказалась на его пижамной куртке, на его собственном плече.

Даже не осознав, что происходит, Филипп рухнул на пол под прикрытие подоконника. Пуля, выпущенная из винтовки с лазерным прицелом, пробила зеркало за его спиной и вошла глубоко в стену. Вторая пуля попала в голову несчастной обезьяны. Кровь забрызгала стены и постель.

Когда Филипп наконец оторвал голову от гнилого паркетного пола и посмотрел, то увидел, что шимпанзе мертв. Обезьяна не мучилась, умерла мгновенно.

— А ее и не было, башни! — сказала Милада, краем простыни стирая со своей щеки обезьянью кровь. — Я себе ее просто вообразила. Размечталась.

Милада поднялась с продавленной постели, ленивым движением отшвырнув простыню, и потянулась к своей одежде. Натянув платье, она подошла к зеркалу и потрогала дырку от пули пальцем.

— Извини, Филипп, но я не знала, что за нами опять охота. Кто же это пытается нас убить?

НА КЛАДБИЩЕ

Взвесить происшедшее не было времени. Кроме того прибора, что находился в голове Филиппа, в мире были только два образца. И оба образца недоступны.

В тот же вечер представилась возможность завладеть одним из приборов.

Мэр Берлина Ганс Адольф Страуберг погиб на обеде, устроенном в честь его вступления в должность; два дня он пролежал в своем особняке, а на третий был погребен. В особняке до него было не добраться, но по замыслу Жана, как раз теперь наступило удобное время. Если ЛИБ невозможно украсть из бронированного сейфа, то его совсем не трудно будет вынуть из головы мертвеца. Достаточно только вскрыть могилу.

Филипп не сопротивлялся, он действовал по чужому, заранее намеченному плану. Все же смерть несчастного шимпанзе была не напрасной. Ведь эксперимент прошел удачно. Если бы обезьяна загнулась от боли или подохла через несколько минут, то стоило бы подумать, нужно ли проводить следующий опыт на самом себе, а поскольку она была банально застрелена, опыт можно было считать успешным.

Через несколько часов после покушения, вручив ключи от номера сонному портье, Филипп Костелюк вышел из гостиницы и распахнул дверцу старенького «форда», уже ожидающего их возле подъезда. Мила- да, ни слова не говоря, забралась внутрь. Оба представителя будущего также находились в машине. В полутьме на заднем сиденье шевелились их парики.

— Поехали! — сказал Жан, хотя, может быть, это сказал Поль.

Филипп сел за руль.

— В меня стреляли! — сообщил он, не поворачиваясь.

— Это полковник Дурасов, — проинформировал Жан. — Безумный человек. Он вас ненавидит. Он и еще будет стрелять. Но он не попадет! — Голос коротышки был немного простуженным.

— А вам-то это откуда известно, что он не попадет? — спросила Милада.

— Нам все известно! — парировал коротышка. — Он будет стрелять, но он не попадет! Это исторический факт.

Филипп не стал спорить. Действительно, им, наверное, лучше было известно будущее. Теперь нужно было как можно быстрее добраться до мертвого тела берлинского мэра, и он выжимал из машины все возможное.

Старенький мотор при поддержке процессора «ПТ» позволял развивать скорость до четырехсот километров, и уже через час их старинный автомобиль пересек границу Франции, а еще через два часа они подкатили к воротам кладбища в предместье Берлина.

* * *

Гигантские железные ворота были закрыты. Но находящаяся с левой стороны от ворот незапертая калитка была так велика, что в нее можно было бы проехать прямо на машине.

Вокруг было темно. Кривые колеса инвалидной коляски громко скрипели и все время застревали в каких-то трещинах. Жан молчал. Молчал и Филипп Костелюк. Оставив Миладу и Поля в машине, он проник через калитку на кладбище, толкая впереди себя кресло с коротышкой.

Кладбище было, как и все немецкие или французские города, совершенно новеньким, построенным каких-то тридцать лет назад, но оно уже рассыпалось. Везде хрупкий бетон и сухие ветви. Это кладбище явно было построено после одиннадцатичасовой войны 2007 года.

Тогда, после роспуска НАТО, Соединенные Штаты Америки вместе с Россией организовали новый военный союз, а давнишняя вражда между Францией и Германией в результате какой-то дипломатической неосторожности мгновенно переросла в кровавую бойню.

Война длилась всего одиннадцать часов. Это была воздушная война. Ядерное оружие, к счастью, не использовали, но две встречные ковровые бомбардировки смели в прах все города и селения двух государств. Париж был уничтожен авиацией бундесвера, а Берлин в свою очередь сравняли с землей ВВС Франции.

Все это случилось двадцать восемь лет назад по отношению к данному моменту, и только длинные прямые аллеи, уставленные одинаковыми кубическими надгробиями, теперь напоминали о трагедии. Филиппу не было никакого дела до чужой минувшей войны, он двигался по кладбищу, медленно толкая перед собой кресло с коротышкой, и в голове его вертелась неприятная мысль: «Спасти планету — это достойно. Стать властелином мира, наверное, очень приятно, но могилу ведь придется в одиночку раскапывать. Гроб вскрывать придется. Череп ломать этому немцу. Что же я не подумал об инструментах? Ведь голыми руками все это у меня просто не получится. Да и времени особого нет, через сутки пуля снайпера должна снести голову мэру Парижа, если не выйдет, так ведь нужно и туда успеть».

Свернув на аллейку между двумя серыми памятниками, влажно искрящимися в ярком лунном свете, Филипп Костелюк вышел к могиле несостоявшегося мэра Берлина. На поваленном гранитном столбе можно было даже прочесть золотую надпись:

«ГАНС АДОЛЬФ СТРАУБЕРГ

1990-2036

Пал от руки наемного убийцы

Муж, отец и политик

Пусть земля тебе станет пухом,

пусть память о тебе живет вечно».

Могила была уже разрыта, и возле нее покачивалась тень человека с лопатой. Движением уставшего человека тень отерла с лица пот.

— Не бойтесь, — сказал Жан. — Это одна из ваших жен. Мы вынуждены были ее пригласить.

— Моя жена? — искренне удивился Филипп. — Зачем?

— Видите ли, нам самим было нелегко справиться с этой работой, а приглашать человека со стороны глупо и опасно. Вот мы и решили… Вы напрасно беспокоитесь, Филипп Аристархович. Мы обо всем позаботились. Возьмите. — Коротышка протягивал ему саперную лопатку. — На вашу долю осталось только спуститься в могилу и раскроить покойнику череп. — Он неприятно хихикнул и подтолкнул Филиппа слабенькой ручкой. — Ну, что же вы медлите? У нас мало времени.

— Милада? — неуверенно спросил Филипп и протянул руку.

Тень у разверстой могилы встрепенулась.

— Почему Милада? Кто это, Милада? — спросил слабый, но такой знакомый, такой любимый голос.

Гнусно хихикая, коротышка включил фонарик, и в его свете Филипп, наконец, разглядел лицо женщины. Перед ним, опираясь на лопату, стояла Земфира. Вид у его первой жены был усталый. Она была бледна. Платье и обувь заляпаны глиной.

— Мне сказали, я должна помочь тебе, Филипп! — сказала она, отряхивая с платья налипшую грязь. — Когда ты бежал на машине времени, меня несколько месяцев допрашивали, и я уже отчаялась увидеть тебя когда-нибудь. Но потом появились эти. — Она подняла лопату и показала на инвалидное кресло. — Они из будущего. Они…

— Я знаю! — сказал Филипп. — Знаю!

— Я что-то не так сделала? — спросила Земфира. В голосе ее совсем не было уверенности. — Я не должна была с ними идти? Мне не нужно было раскапывать эту могилу?

Его старшая жена опять вытерла пот. И вдруг Филипп заметил, что это совсем другая Земфира, совсем не та, что осталась в двадцать втором веке на Марсе, в доме, поставленном на месте разрушенного отеля «Арис». Несмотря на усталость, лицо женщины светилось молодостью, куда-то пропали маленькие морщинки в уголках глаз, да и сами глаза блестели, кажется, ярче.

Филипп понял: эта Земфира перенесена сюда носатыми эмиссарами прямо из прошлого, почти из того момента, когда они впервые расстались, она еще не знает ничего, она не участвовала в битве с посевами, она не пересекала космические пространства, она не была еще на Марсе, а только будет. там.

Жан и Поль взяли ее для того, чтобы предупредить его о своем появлении, и отсюда, наверное, она отправится в расшитый шатер. Эта Земфира не знает еще ничего, она не знает, например, что по ее личному времени, может быть, не пройдет и часа, когда в ее плечо вонзится нож, брошенный ревнивой Арисой.

«Она не знает… — подумал Филипп, и ему остро захотелось передать весточку самому себе, туда, назад, но он сдержался. — Не стоит, пусть все было как будет!»

* * *

По приказу коротышки Земфира взяла фонарик и встала над разрытой свежей могилой. Луч света проник в темную яму. Внизу отсвечивала золотом крышка совершенно нового гроба. Не удивительно, ведь похороны мэра состоялись только утром.

Мысленно воззвав к Ахану, Филипп Костелюк сжал в руке саперную лопатку и спрыгнул на крышку гроба. Крышка хрустнула под его ногами.

Потребовалось несколько минут, чтобы справиться с покрашенной золотом сырой деревянной преградой. Филипп откинул ее. Ганс Адольф Страуберг лежал в гробу прямо. В дрожащем свете фонарика лицо несостоявшегося мэра показалось живым.

«Просто спит он… Просто глаза закрыты… Вроде дышит?.. Белый цветок в сомкнутых руках вздрагивает, но придется потревожить мертвеца, дай Бог, не проснется».

Примерившись, Филипп размахнулся своей саперной лопаткой и с одного удара раскроил голову мэра. Было очень противно. Отбросив лопатку, Филипп встал на колени. Наклонившись, он копался пальцами в холодном месиве мозга несчастного Ганса Страуберга. Через некоторое время все же нащупав твердый предмет, Филипп без особого усилия выдернул его.

Окровавленный ЛИБ лежал на его ладони. Желая рассмотреть приборчик получше, Филипп поднес его к глазам, и в это мгновение свет фонарика мигнул и померк.

— Это вы! — прозвучал над головой сверху напуганный голос Земфиры. — Почему вы здесь? Что вам здесь нужно? Я уже все сказала вам.

Фонарик вспыхнул опять, но его свет метнулся куда-то в другую сторону, скользнул сверху по кладбищу. И тут раздался еще один знакомый голос. Услышав его, Филипп похолодел.

— Все ли сказали?.

Не узнать мужской голос человека, стоявшего теперь где-то сверху над разрытой могилой, в которой сидел на корточках Филипп, было просто невозможно. Голос принадлежал Михаилу Дурасову.

— Да не нужно, не нужно светить мне в лицо. Прошу вас, опустите фонарик, — сказал следователь. — Поверьте, я больше не враг вам. Я больше не враг вашему мужу. Я понимаю, в это трудно поверить после всего, что произошло, но это так. Я не причиню вам зла.

— Чего вы хотите? — тихо спросила Земфира.

— Я хочу предупредить вас, — сказал Дурасов. — За вами охотятся. Вас хотят убить. Я хочу помочь вам! Где ваш муж?

— Он там… — прошептала Земфира. — Он в могиле!

— Дайте мне фонарик!

«Какая мерзкая ложь! Чего ради он решил помогать нам? — лихорадочно соображал Филипп, втыкая саперную лопатку в жирный грунт и расстегивая кобуру. — Ничего умнее придумать не мог? Палач!»

— Вы здесь, Филипп? — спросил Дурасов и склонился над могилой. — Прошу вас, поверьте мне,

Филипп! Я преследовал вас столько лет. Теперь я действительно хочу помочь вам. Вы совершаете ошибку!..

Только от одного звука этого голоса Филипп испытал невыносимый приступ ярости и ненависти. Ярость вытеснила из головы все остальное. Он не думал больше, что делает. Когда бледное лицо Дура- сова оказалось над могилой, Филипп выхватил пистолет и в упор дважды выстрелил в это лицо.

Земфира протяжно вскрикнула. Выпавший фонарик стукнулся о золотую крышку гроба и померк. Заскрипела, осыпалась могильная земля, и сверху прямо на фонарик повалилось мертвое тело бывшего московского следователя.

В последней судороге Дурасов повернулся и лег на всю длину могилы. Чтобы вытащить из-под тела фонарь, пришлось подсунуть под него руку. Наконец, распрямив затекшую спину, Филипп кинул фонарь Земфире. Он выбрался из могилы, сжимая в одной руке пистолет, а в другой ЛИВ. Саперную лопатку он бросил внизу.

Земфира смотрела испуганно. Но все же сохраняла самообладание.

— Посвети! — попросил Филипп.

Луч фонаря качнулся по новым бетонным надгробиям, по темной зелени листьев и на миг остановился на сморщенном желтом личике коротышки.

— Вставьте его в свое правое ухо! — хрипло потребовал посланец грядущего. — Я настаиваю. Теперь же вставьте его!

Но Филипп даже не понял слов. Он все еще был в бешенстве. Расставив ноги, он наклонился над могилой и, прицелившись в неподвижное тело, три раза спустил курок своего пистолета.

— За Жанну! — прошептал он. — За Лопусова! За мою убитую семью! За обезьяну, в конце концов!

Он спустил курок в четвертый раз, пистолет сухо щелкнул. Осечка. Филипп Костелюк убрал оружие в кобуру и с трудом разжал кулак. На его ладони лежал окровавленный кусочек металла.

«Ну вот я и убил Дурасова… — подумал Филипп. — Я убил его!»

— Земфира? — Он повернулся к жене, хотел спросить, но сообразил, что женщина еще не знает будущего.

«Но если я убил его, значит, теперь он должен будет убить меня? — спросил себя Филипп, переводя взгляд с разверстой могилы на кусочек металла, лежащий на собственной ладони. — В его личном времени это, вероятно, уже произошло. Наверное, где- то в прошлом или в будущем мы уже встречались. Мы встречались в точке, находящейся от него теперешнего позади, но эта же точка мое будущее. Так что выходит, я отомстил не только за гибель своих близких, я отомстил ему также и за собственную смерть».

Филипп почти успокоился, почти взял себя в руки. Несмотря ни на что, он был почти у цели. Ему не хватило только одного мгновения, чтобы засунуть прибор в собственное правое ухо.

— Посвети сюда! — попросил он Земфиру, и свет фонарика вырвал из темноты ладонь с поднятым на ней прибором.

— Вставь его, вставь! — закричал истошно коротышка. — Скорее!

— Куда же спешить? — удивился Филипп.

— Их здесь много! — почти задохнулся в крике посланец грядущего. — Или ты думаешь, что твой проклятый полковник пришел за тобой один? Быстрее, они же сейчас набросятся! Тебе заломят руки и отберут прибор.

* * *

Предположение коротышки подтвердилось буквально через секунду. Но никто на них не набросился, никто не стал заламывать Филиппу руки.

Боевики, по всей вероятности приведенные с собой Дурасовым, предпочитали прятаться в ветвях далеких деревьев.

Первая пуля, выпущенная из снайперской винтовки, отрикошетила от ручки инвалидного кресла Жана, а вторая раздробила ЛИБ, только оцарапав ладонь Филиппа. Бросившись на землю, он попытался опрокинуть и закрыть собой Земфиру.

Но Земфиры уже не было, она исчезла. Только промелькнул в темноте на том месте, где стояла женщина, коротенький темпоральный вихрь.

НОВЫЙ ЛУВР

По неясной причине было сделано всего три выстрела. Третья пуля угодила точно в фонарик, и стало тихо. Может быть, у боевиков не оказалось прицелов ночного видения, а может быть, лишившись своего командира, они просто не хотели развивать атаку без приказа, так или иначе, но Филиппу беспрепятственно удалось выбраться с кладбища. Встревоженная Милада ждала у ворот, но увидев Филиппа живого и невредимого, катящего впереди себя инвалидное кресло с коротышкой, она даже ничего не сказала, только громко хлопнула дверцей, забираясь в машину.

Уже через несколько часов машина опять пересекла французскую границу, а еще через некоторое время старенький «форд» катил уже по улицам Парижа.

«Придется начинать все сначала, — думал Филипп, сбрасывая скорость на повороте. — Теперь у меня остался только один шанс. И мой шанс находится здесь, в Париже. По всей вероятности, он в сейфе, и из сейфа его также не достать. По всей вероятности, придется все повторить. Сначала дождаться, когда мэра застрелят, а потом ковыряться в его раздробленном черепе. Противное дело. Но ведь от этого зависит жизнь двух планет. Я должен опять на это пойти».

Когда Филипп вошел в номер, то увидел, что клетку с мертвой обезьяной вынесли, а испорченные клопами простыни перестелили. Номер вымыли. Заменили зеркало. Все сверкало чистотой. На туалетном столике, на том месте, где раньше лежала белая салфетка с приборчиками, он обнаружил заботливо приготовленные посланцами будущего таблетки — целая упаковка мощного обезболивающего препарата, способного снять любую головную боль.

Устало Филипп расстелил коврик посреди комнаты и обратил все свои помыслы к Ахану. Теперь он уже не сомневался. Все происходит по милости Божьей. Он был уверен, что вовсе он не предатель, а напротив — он разумный скальпель в руке Творца, болезненно, но твердо врачующий язвы человечества.

Официальное вступление Люсьена Антуана д’Арка в должность мэра Парижа было назначено на следующий день, на одиннадцать часов утра. Церемония должна была состояться в помещении нового Лувра, и, конечно, коротышки-шпионы все уже приготовили. У Филиппа было приглашение на два лица, а в шкафу уже висели фрак для него и шикарное деловое платье для Милады.

«Это последний шанс! — засыпая, подумал Филипп. — Завтра разрывная пуля разнесет на глазах всего общества голову мэра. Действовать нужно будет быстро среди свихнувшейся толпы. Если мне завтра до полудня не удастся завладеть прибором, если мне не удастся сунуть его себе в голову и при этом остаться в живых, то можно забыть о заманчивом предложении! Никогда мне уже не управлять миром! Никогда!»

Следующий день отличался от всех предыдущих ярким летним солнцем. Ровно в десять часов утра к парадному входу гостиницы подали шикарный лимузин. Точно такой же лимузин Филипп когда-то водил сам. Теперь он сидел на месте пассажира, а Милада устроилась рядом.

Милада была, как никогда, хороша. Солнце золотило ее уложенные волосы, а рука в белой перчатке так изящно сжимала перламутровый мундштук с сигаретой, что Филипп был поражен. Эта женщина, источающая фантастический запах духов, одетая в шикарное серое платье с семиугольным вырезом на спине и по последней моде квадратные фиолетовые туфли с перламутровыми пряжками в цвет мундштука, очаровала его. Несмотря на напряженность ситуации, всю дорогу и позже во время приема он все поглядывал на Миладу.

«Неужели это моя жена? — думал он, сам подавая ей ледяной бокал с шампанским. — Неужели именно эта женщина несколько часов назад отдирала от груди липкую потную простыню и ругалась матом, когда обожглась плохо сваренным гостиничным кофе? Это невероятно! Если ей удастся хотя бы вполовину сохранять подобный облик и дальше?! Если удастся!..»

Новый Лувр, возведенный на месте старого Лувра, стертого с лица земли эскадрильями бундесвера во время одиннадцатичасовой войны, производил угнетающее впечатление. Все было построено второпях, грубо, нелепо. За двадцать пять лет, прошедших со дня постройки, краска облупилась, везде просвечивал серый бетон. Ковры под ногами оказались обыкновенной пластиковой имитацией, а картины на стенах копиями.

Собравшееся здесь общество вполне отвечало обстановке. Броские женские платья, нелепые панталоны, неестественно розовые лица, гигантские пуховые веера, натянутый смех. Официанты все до единого — турки. Одетые в белые костюмы и белые ботинки, они бесшумно скользили по залу с серебряными подносами в руках, и в их наголо бритых головах отражались большие стеклянные люстры.

Виновник торжества Люсьен Антуан д’Арк появился только за несколько минут до начала торжественной церемонии. Снимая с серебряного подноса ледяной бокал и подавая его Миладе, Филипп старался не смотреть в сторону мэра. Он знал, что наемный убийца где-то здесь, в зале, среди гостей, или, может быть, наемник притаился в соседнем здании, и эта красивая, коротко стриженная голова уже спустя несколько минут будет разнесена в клочья прямым ударом разрывной пули, а эти кружевные жабо и изящный темно-синий фрак будут залиты кровью. Знал и не имел права вмешаться.

Филипп понимал, что нужно подобраться поближе к жертве. Когда пуля раскрошит голову мэра, у него будут считанные секунды, чтобы найти среди осколков хрусталя освободившийся ЛИБ, но почему-то медлил и только при навязчивой помощи Ми- лады оказался поблизости к мэру.

Только позже, уже сидя на высоком золотом троне Земли пятого тысячелетия, он понял, что стреляли вовсе не в мэра, стреляли в него, в Филиппа. А в Люсьена Антуана д’Арка попали случайно, по ошибке.

Милада, работая правой рукой, пробивалась сквозь толпу, левой рукой она тащила за собой Филиппа. И так получилось, что в момент выстрела оба они оказались стоящими рядом с новоиспеченным мэром Парижа.

— Вишню в сахаре? — Галантно улыбнувшись, мэр повернулся к Филиппу. — Пожалуйста! — Он подтолкнул бритого турка, так что поднос, уставленный маленькими тарелочками, оказался между мэром и Филиппом. — Или вы желаете?..

Но Филипп так никогда и не узнал, чем хотел угостить его несостоявшийся мэр, потому что в эту секунду раздался первый выстрел.

Два первых выстрела грянули одновременно, они будто слились. Третий и четвертый выстрелы прозвучали уже по отдельности под аккомпанемент лопнувших хрустальных бокалов и женский визг.

Стрелки прятались за гобеленами в конце зала, охрана мгновенно изрешетила их. Но это не помогло, потому что был еще один, третий стрелок. Он прятался в противоположном здании, далеко за окном.

Все продолжалось только долю секунды. Филипп Костелюк увидел прямо перед собой посеченное осколками лицо своей жены, ее страшную гримасу. Милада вскрикнула. Она рванулась вперед и. прикрыла мужа своим телом. Первая пуля зацепила плечо Филиппа и разнесла голову мэра, вторая раздробила бокал в руке Милады. А третья и четвертая вошли точно в грудь этой безумно красивой женщины.

— Всем лечь на пол! — крикнул кто-то из охранников, и над головами собравшихся прошла автоматная очередь.

Перепачкавшийся в крови Филипп, стоя на четвереньках, тыкался как слепой щенок между чужими коленями и локтями. Он шарил ладонями вокруг себя, пытаясь найти ЛИВ. И когда пальцы наткнулись на прибор, это показалось ему настоящим чудом. Только Ахан мог сотворить такое в подобную минуту.

Присев на пластиковом ковре, Филипп Костелюк отлепил от прибора чешуйку черепа предыдущего владельца, вытер еще теплый ЛИВ о собственный костюм, после чего сунул его себе в ухо. Надавил большим пальцем, продавливая внутрь головы, и тут же потерял сознание от боли.

ЗОЛОТОЙ ВЕНЕЦ ВЛАСТИ

Голубая чаша, полная звезд, чем-то напомнила потолок в столовой на «Малом бакене», но достаточно было чуть повернуть голову, и сходство пропало. Филипп Костелюк лежал на длинном столе, а вокруг были совершенно белые, похожие на стены в гостинице «Арис», чистые стены. Воздух очень свежий. Комната наполнена озоном. Играла тихая музыка. Он лежал на спине и был укутан с ног до головы в белую тонкую простыню.

Слева пронзительно скрипнуло инвалидное кресло, зашуршали колеса, и голос коротышки спросил:

— Как вы себя чувствуете, Филипп Аристархович? Готовы ли вы к принятию на себя великой миссии — управления всем человечеством?

— Это что, реанимация? — присаживаясь на столе и глядя на Жана, спросил Филипп.

— Нет, это суперсуггестер, — сказал коротышка с гордостью. — Последнее достижение седьмого тысячелетия. У нас на исходе пятого тысячелетия есть только один подобный аппарат. Комната, позволяющая воспроизвести любую часть человеческого тела, в том, конечно, случае, если эта часть была утрачена. Комната, позволяющая в случае крайней необходимости…

Но Филипп, не дал ему докончить фразу.

— Она умерла? — спросил он, соскакивая со стола. — Милада? Моя жена? Она умерла?

Пол был металлическим, ледяным. Стоять на таком полу оказалось больно, и Филипп был вынужден вернуться обратно на стол.

— Она умерла. — Рыжий парик коротышки в знак согласия качнулся сперва вниз, а потом вверх. — Но какое это имеет значение, она же не была инвалидом? Она была второй вашей женой, а у нее не было даже элементарного радикулита. Эта женщина была проституткой, но у нее не было даже элементарной чахотки. Поверьте мне, тут совершенно не о чем сожалеть.

— Хорошо, — сказал Филипп и посмотрел в глаза Жана. — Вы меня вылечили. ЛИБ у меня там. — Он постучал пальцем себе в висок. — Голова не болит. Что дальше?

— Дальше, — повторил Жан.

Вместе со своим креслом он подался назад. Стена разошлась, и в комнату вошел другой представитель пятого тысячелетия. Он был в белом лохматом парике, в голубой накидке, больших голубых туфлях. В руках он держал знакомый серебряный портфель.

— Что, прямо сейчас? — испугался Филипп.

— Прямо сейчас.

Коротышка в белом парике щелкнул замочками портфеля, и на бархатной подушечке засверкал золотой венец.

С трудом осознавая всю торжественность минуты, Филипп Костелюк потерял дар речи. Он хотел сказать что-нибудь незначительное, веселое, как-нибудь пошутить, улыбнуться, в конце концов, и не мог. Венец, похожий на тонкие сплетения колючей проволоки, просто заворожил его.

— Сейчас! — сказал коротышка и вынул из портфеля венец. Его черные маленькие глазки уперлись в Филиппа. — Будьте так любезны, опустите голову, иначе мне не дотянуться! Я должен возложить на вас этот венец!

— И только? Я не должен принести клятву? — спросил Филипп. — Неужели не будет никакой торжественной церемонии? Не будет никаких выборов? Неужели я даже нигде не должен поставить свою подпись или хотя бы отпечаток пальца? Неужели вот так просто?

— Никаких подписей. По-моему, все и так достаточно торжественно, — буркнул коротышка, протягивая к нему свои тоненькие голые ручки с венцом. — Пожалуйста, Филипп Аристархович, наклоните голову. Вы видите, я не достаю.

То, что перед ним женщина, Филипп сообразил лишь в ту минуту, когда острые зубья золотого венца уже легли на его голову. По лицу побежали струйки крови, но было совершенно не больно.

— Как вас зовут? — спросил он, вглядываясь, в это сморщенное, но чем-то симпатичное личико,

— Зачем это вам знать? — спросила маленькая женщина и вдруг отвернулась.

— А может быть, я захочу взять себе еще одну жену, — задыхаясь от восторга, проговорил Филипп. — Почему я не могу жениться на женщине пятого тысячелетия? — Он слизывал с губ собственную кровь. Кровь была теплой и почему-то не соленой, а сладкой. — Наверное, я просто обязан жениться на женщине из этого времени, если мне уже предстоит управлять всем человечеством.

— Простите, Филипп Аристархович, но вы не сможете больше жениться! — не поворачиваясь, сказала она, и в ее голосе явно прочитывалось сожаление. — Власть, увы, накладывает на правителя некоторые ограничения.

— Какие ограничения? Почему мне об этом ничего не сказали?

Вдруг ощутив сильную слабость, Филипп опустил голову. Лег лицом вверх. Закрыл глаза. Опьянение не проходило, но одновременно с тем что-то в теле его быстро менялось. Лишь спустя несколько минут он понял, что полностью парализован и не может шевельнуть даже пальцем.

Над головою что-то щелкнуло и зажужжало. Филипп открыл глаза. Голубая чаша потолка исчезла, и сверху опускалось большое зубчатое лезвие. Лезвие на очень тонких суставчатых штырях, похожих на туго натянутые шелковые нити, двигалось точно на него.

— Что вы делаете? — сухими губами прошептал Филипп Костелюк. — Зачем все это?

— Сейчас мы отсекаем вам голову!

— Зачем?

— Видите ли, Филипп Аристархович. — Голос женщины пятого тысячелетия немного дрожал. — Нам нужна только ваша голова с заключенным в ней прибором. Ваше тело нам совершенно ни к чему. Поверьте, оно и вам будет теперь ни к чему. Тело помешает вам управлять народами Земли. При наличии тела, подверженного разнообразным плотским влияниям, человек просто не может быть объективен.

Филипп хотел закричать и не смог. Он смотрел, как опускается и опускается лезвие. Оно сверкало и было очень острым. Тоненькая синяя жилка дрожала вдоль зубцов. Филипп когда-то видел это свечение. Так светилась рабочая нить электроскальпеля.

«Не ходи в будущее, худо будет, — опять всплыли в его памяти слова Эрвина Каина. — Не ходи… Не ходи в будущее!»

Когда голубая нить коснулась его шеи, Филипп Костелюк закрыл глаза. Он не почувствовал никакой боли, хотя процедура отнятия головы и подключения к ней приборов жизнеобеспечения заняла еще около часа и протекала при полном сохранении сознания.

ВРЕМЯ ИСТИНЫ

Земфира знала, что встреча произойдет именно на Марсе, в новом доме, построенном после разрушения отеля «Арис», на центральной площади столицы. Но она не могла с точностью определить время встречи.

Было очевидно: ей предстоит еще одно испытание, может быть самое страшное из тех, что пришлось уже пережить. Частично все уже случилось, и встречи, наполовину уже происшедшей, не избежать. Земфира знала свое будущее, но ей был известен лишь порядок событий.

Земфира знала, что Марс погибнет в тот же день, когда будет похищен ее муж Филипп, но она не знала, в какой из дней это произойдет.

Это случится ночью, но какой из ночей? Скованная обетом молчания, Земфира ни с кем не могла поделиться тем, что знала о будущем. После встречи обет будет снят. Но когда? Когда это случится? Женщина почти потеряла сон в ожидании, последние дни она засыпала только под утро, и весь день после этого у нее болела голова. Но в решающую ночь Земфира все-таки крепко спала.

После резкого разговора с Филиппом она вернулась в свою спальню, легла на постель и с головой накрылась одеялом. Филипп слишком много курил. Наркотический дым постепенно с каждым днем заменял его разум на жалкую иллюзию разума и лишал воли. Нужно было как-то повлиять на мужа, но как? Погрузившись в свои мысли, женщина и сама не заметила, что заснула. Прошло несколько часов.

— Очнись! — сказал негромко женский знакомый голос прямо над ее головой, и Земфиру сильно тряхнули за плечо. — Очнись, пришла пора действовать. Час настал.

От этого прикосновения женщина мгновенно очнулась. Ее охватил ужас перед тем, что неизбежно произойдет. Повернувшись на спину, не открывая глаз, Земфира замерла на несколько долгих секунд, потом, все же справившись с сердцебиением, заставила себя разлепить тяжелые веки.

Прямо над нею в полутьме спальни нависало знакомое женское лицо. Это лицо Земфира раньше видела только в зеркале. Это было ее собственное лицо. Она вспомнила следующее слово. Ведь несколько месяцев назад она сказала его сама себе. Вспомнила слово, и оно тут же прозвучало:

— Боишься?

— Нет. — Сердце Земфиры будто выскакивало из груди.

— А я боюсь.

— Когда это произойдет? — припоминая тот диалог и переворачивая его зеркально, напряженно спросила Земфира.

— Это уже произошло, — отозвалась ее копия, стоящая над постелью.

— Значит, настало время действовать?

— Ну ты же, наверное, знаешь, что я скажу? — Лицо двойника из прошлого было немного моложе ее собственного лица, и на лице этом появилась улыбка. — Знаешь! Ты ведь помнишь, наверное, все свои слова, которые ты сказала сама себе.

— Помню.

— Ты помнишь, зачем тебя отправили на встречу с самой собою?

— Да. Я должна была предупредить себя о том, что пришло время действовать. Я должна была сказать себе, что Филиппа похитили, а через несколько часов Марс будет уничтожен ударом земной ракеты. Правильно?

— Ты должна действовать! — прошептали губы-отражение. — Но ты должна помнить: будущее не стабильно, то, что ты видела в будущем, может измениться. Ты не имеешь права на ошибку. От тебя теперь зависит судьба всего человечества!

Земфира вскочила с постели и попыталась схватить руку своего двойника, но в спальне никого уже не было, кроме нее. Только медленно растаивала в воздухе серебряная паутинка темпоральной спирали.

* * *

Разбудив остальных жен, Земфира, даже не одевшись, кинулась по дому. Нельзя было терять ни минуты. Но перед дверями в спальню мужа женщина все же, как и обычно, приостановилась, сработала многолетняя привычка.

Ничего не понимающая, заспанная Ариса оказалась в спальне первой.

Ярко горели все лампы. На зеркалах золотистый электрический налет, и воздух напоен озоном. Так бывает, когда из закрытого помещения стартуют одновременно несколько хрономобилей. Постель Филиппа измята и пуста. Рядом с постелью на ковре кальян с отломленным верхом. Растеклась пахучая жидкость.

Пока Ариса, пачкая свою ночную рубашку, заглядывала под кровать и шарила в шкафах, более хладнокровная Инк шагнула к стене и связалась со службой информации.

— Простите, что беспокою в такое время, но я хотела бы установить местонахождение моего мужа! — объяснила она возникшему на экране заспанному диспетчеру. — Мы не можем понять, куда он исчез. Мы волнуемся!

Диспетчер на экране зевнул и потянулся к какому-то пульту. Через минуту он, опять зевая, но на сей раз уже от нервного напряжения, сообщил:

— Я сам не понимаю, как это возможно! — Голос диспетчера дрожал. — Но Филипп Костелюк на Марсе отсутствует. И наша аппаратура не может пока определить, каким именно способом Филипп Аристархович покинул планету. Так что мы не знаем, где он… Если будет новая информация, я сразу же сообщу вам.

На экране, сменив бледное лицо диспетчера, запрыгали, смешиваясь, зеленые Цифры и контурные отображения различных марсианских районов. Поиск стал интенсивным. Когда экран погас, Земфира сказала:

— Женщины, не нужно суеты. Я знаю, где он! — Подобрав свою длинную ночную рубашку, Земфира присела на корточки и кончиками длинных своих ногтей сняла с ковра длинный рыжий волос. — Вот, пожалуйста. — Она показала волос Арисе. — Этот волос выпал из парика носатого коротышки — так что я знаю, где наш муж! — Ариса вопросительно и удивленно подняла брови. — Филипп в пятом тысячелетии, в плену у безумных инвалидов, — сказала Земфира. — И мы, его верные жены, должны спасти его.

Выдержав кинжальный взгляд Арисы, женщина замолчала. Она медленно накручивала на палец жесткий рыжий волос.

— Рассказывай все, что знаешь, — сказала Инк.

— Действительно, — поддержала ее Ариса. — Настало время истины! Рассказывай все, что знаешь.

В углу спальни стояли высокие напольные часы в позолоченном деревянном футляре. Земфира смотрела на раскачивающийся маятник.

— Хорошо, — сказала она. — У нас очень мало времени, но вы должны знать все. Запрет снят.

* * *

Рассказ Земфиры оказался сухим и кратким. Тиканье часов явно раздражало, беспокоило женщину, и, когда она закончила, беспокойство передалось и остальным.

— Вы знаете, что по чистой случайности, по стечению обстоятельств наш муж сделался обладателем уникального прибора и вынужден был бежать в будущее, чтобы не погибнуть…

Земфира рассказала, как осталась одна, беременная, без средств к существованию, как ее мучили ежедневными допросами. Она родила мальчика. А через два месяца после родов в маленькой московской квартире появились эти двое носатых инвалидов из пятого тысячелетия, и ей предложили небольшую, но странную работу.

— Какую работу? — не удержалась от вопроса Ариса.

— Я должна была вырыть могилу. На размышление коротышки-инвалиды дали мне час и исчезли, тогда-то и появились настоящие хозяева будущего.

Будущее Земли ужасно. Вся история человечества завершается в двенадцатом тысячелетии. Это будущее нужно изменить, и единственный человек, способный изменить его, это наш муж, Филипп Костелюк. Женщина, пришедшая из будущего, сказала, что я должна везде, где смогу, сопровождать и охранять своего мужа, но прежде чем перебросить меня во времени и поставить рядом с Филиппом, она попросила меня принять предложение коротышек. Инвалиды очень опасны, и совсем ни к чему вызывать у них лишние подозрения.

— И ты раскапывала эту могилу? — опять не удержалась от вопроса Ариса. — Чья это была могила?

— Это была могила Ганса Адольфа Страуберга, мэра Берлина, отравленного сразу после инаугурации. Коротышкам из пятого тысячелетия, так же как и Измаилу Кински, нужен вовсе не наш муж Филипп Костелюк, а ЛИБ, способный работать только в его голове. Коротышки уговорили Филиппа управлять их миром, но прибор уже перестал действовать. Нужен был новый прибор. И достать его решили из головы мертвого мэра.

— А потом что произошло?

— Потом Аджера, женщина из восьмого тысячелетия, перенесла меня в будущее и показала уже оттуда, что произошло с нами со всеми. За счет петли времени полковник Дурасов убил Филиппа еще до того, как Филипп убил его. Но в нашем отсчете времени этого еще не произошло. Для нас Филипп жив, прежде чем погибнуть, он должен выполнить свою историческую миссию, а мы должны его вытащить из лап инвалидов. Будущее зыбко, оно не стабильно. Я обязана сопровождать и охранять мужа повсюду. — Земфира помедлила, прежде чем сказать следующую фразу: — Я еще не сказала главного. Через несколько часов Марс будет уничтожен. Изменить ничего нельзя. Технология, по которой сделана ракета-истребитель, взята из космического зерна и против нее не существует защиты. — Она повернулась к Инк: — Ваша цивилизация пересекла космос, спасаясь от «негатива». Но тассилийцам не удастся избежать гибели. Ракету засекли слишком поздно. Сбить ее вы не сможете. На эвакуацию не осталось времени.

Громко тикали часы. Все три женщины стояли неподвижно в середине огромной спальни, еще недавно занимаемой их мужем. Потом Инк сказала:

— Значит, планета через несколько часов погибнет?

Земфира ответила кивком.

— Я должна сообщить нашему правительству!

ЗА МГНОВЕНИЕ ДО КАТАСТРОФЫ

Пока Земфира и Ариса, еще толком не умеющие обращаться с суггестером, одевались в своих спальнях, Инк, в одно касание облачившись в черное платье и тяжелые строгие туфли, пыталась разбудить министра Ки-Мора или Куина, помощника министра. Но домашний номер министра не отвечал. Экран вспыхнул несколько раз, и на нем появилась надпись:

«ЕСЛИ ВАМ СРОЧНО НУЖНО СВЯЗАТЬСЯ С ПОМОЩНИКОМ МИНИСТРА КУИНОМ, ОБРАЩАЙТЕСЬ ПО РАБОЧЕМУ ТЕЛЕФОНУ».

Инк услышала, как вошли в комнату по очереди Ариса и Земфира. Краем глаза она заметила: Ариса на ходу продолжала застегивать мелкие пуговицы на траурном платье, а Земфира никак не могла справиться со скользким, наспех сделанным поясом. В другой раз Инк это показалось бы смешным, но теперь она даже не улыбнулась. Экран снова осветлился, и на нем медленно проявилось изображение усталого мужского лица.

— У меня для вас чрезвычайно важное сообщение, — сказала Инк. — Я искала вас дома, но…

Куин сделал знак рукой, и женщина остановилась на полуслове. Только теперь она разглядела движущуюся звездную карту слева от помощника министра. Марс на карте горел и вращался, как красный мяч, между двумя маленькими зеркалами своих искусственных солнц, а страшная белая ракета, несущая смерть, приближалась к нему.

— Не нужно лишних слов! — печально сказал Куин. — Мы уже знаем, что Марса не станет. Или, может быть, у тебя, девочка, какая-то другая новость? — печально спросил Куин.

Никто ему не ответил, все три женщины замерли неподвижно возле стены-экрана, и Куин продолжал:

— Увы, мы ничего не можем изменить. Мы узнали о приближении гибели слишком поздно. У нас нет адекватных средств, способных предотвратить катастрофу. На эвакуацию также не осталось времени. Нам остается принимать обстоятельства такими, какие они есть, и погибнуть с честью.

Белая точка — ракета, выпущенная Землей, — становилась на экране все ярче и ярче. За ракетой оставался тонкий след — будто струйка легкого дыма сзади.

— Прощайте! По нашим расчетам, до взрыва планеты осталось уже меньше часа.

* * *

Хронобассейн, в отличие от земного варианта машины времени, вовсе не был триумфом научной мысли. Как одна из побочных функций жидкого спрута, хронобассейн служил в основном для прогнозов на урожай и для семейных увеселений. Бассейн не был приспособлен для серьезных перемещений во времени и пространстве. Но других вариантов просто не было.

Теперь ночью, когда все население марсианского города было в постелях, не подозревая о надвигающейся гибели, бассейн пустовал.

Под огромным куполом вспыхнули лампы, и Земфира увидела прямо перед собой гигантскую чашу в металлическом ободе. В чаше будто медленно шевелилась густая серая масса, похожая на открытый человеческий мозг.

— Ну и как этим управлять? — спросила Земфира, резко повернувшись к Инк. Эхо подхватило и умножило ее голос.

— Никак! — отозвалась Инк. — Это естественное образование, позволяющее проникать в другое время и другое пространство. Но расстояние, которое ты хочешь пройти, зависит исключительно от вложенной мышечной энергии, а время, на которое ты хочешь переместиться, рассчитывается по секундам, проведенным в падении. Если задержать дыхание, ты попадаешь в прошлое, если, напротив, дышать интенсивно, то в будущее.

— Я так понимаю, туда придется нырять? — спросила с ужасом Ариса.

— Придется нырять! — подтвердила Инк. — Но ничего страшного в этом нет, хроноплазма поддерживает температуру человеческого тела, по выходным здесь обычно проводят свой досуг тысячи семейных пар… Поверь мне, это абсолютно безопасно. — Она непроизвольно обвела рукой бассейн. — Это простая вода, лишенная стандартных временных параметров. Просто вода.

— И никаких специальных приспособлений?

— Нет, никаких. Только нужно раздеться донага. Хроноплазма прекрасно переносит лишь живую субстанцию.

— Мы должны попасть в пятое тысячелетие, на Землю, — скидывая туфли и разрывая на груди платье, стягивая его через голову, сказала Земфира. — Наверное, придется напрячься. Примерно сколько это будет секунд?

— Трудно сказать. — Инк также скинула одежду и встала босиком на металлический край. — Обычная увеселительная прогулка на неделю вперед — это стандартные три секунды, так что, я думаю, здесь одним часом не отделаешься, нам придется двигаться вперед поэтапно. И я думаю, чтобы не потеряться, нужно взяться за руки.

Огромные часы, вделанные в купол, показывали время с точностью до микросекунды. Когда три обнаженные женщины встали на железном краю хронобассейна и взялись за руки, до катастрофы оставалось еще более сорока стандартных земных минут.

* * *

Земфира сделала глубокий вдох, она стояла посередине. Одна ее рука сжимала твердую руку Арисы, в другой ее руке лежала маленькая ладонь Инк. Еще один вдох — и решительный шаг вниз.

Пробив пятками тоненькую корочку накипи, увлекая за собой двух других женщин, Земфира стала погружаться. Серая масса облепила лицо и обожгла глаза. Пришлось зажмуриться.

Перемещение во времени только отдаленно напоминало бег обычного хрономобиля.

Это было скольжение в густом креме. Ощущение такое, будто тебя выдавливают из тюбика и размазывают по чьей-то гигантской дышащей щеке.

Каждая женщина знает это ощущение, когда ты, стоя перед зеркалом, размазываешь жирную влагу по лицу и растираешь пальцами, но здесь не ты размазываешь, а, напротив, размазывают всю тебя.

Сердце судорожно стучало в груди Земфиры, дышать стало трудно, и она все сильнее и сильнее сжимала ладони Арисы и Инк. С каждой следующей секундой густая масса вокруг становилась все холоднее и холоднее.

Пора было остановиться. Земфира задержала дыхание и одновременно с тем расслабила мышцы.

Хроноплазма среагировала мгновенно. Хлопок — и три обнаженных женских тела выскользнули в реальное пространство.

Только на одно мгновение Земфира потеряла сознание. Ощутив под собой теплый пластиковый ковер, женщина мгновенно вскочила на ноги. Инк стояла рядом. Ариса все никак не могла подняться. Ее мокрые колени скользили по короткому ворсу.

Они находились в переходном туннеле какого-то космического лайнера или крейсера. Судя по легкой вибрации, крейсер как раз набирал скорость. В конце округлого металлического коридора в свете маленьких оранжевых лампочек был закрытый люк.

— Не далеко же мы ушли! — в раздражении сказала Инк. — По всей вероятности, мы угодили точно на земной крейсер, сопровождающий атакующую ракету. Нужно как можно быстрее выбраться отсюда.

В это мгновение люк в конце коридора распахнулся, и в открывшемся проеме возник наголо бритый человек в черной форме десантника. Увидев обнаженных женщин, десантник даже не дал себе труда подумать, откуда они взялись. Он судорожно щелкнул языком и, раскинув руки, с ревом кинулся прямо на них.

Тут же в люке возник и другой десантник, за ним еще один, и еще один.

Ариса все еще не могла подняться. Земфира наклонилась и взяла ее руку в свою.

— Нужно сосредоточиться! — прошептала она.

Точным ударом ноги сбив первого десантника,

Инк развернулась на месте и следующим ударом нейтрализовала второго плечистого верзилу. Но экипаж крейсера и не собирался отступать. Несколько месяцев не видевшие женщин обезумевшие парни окружили Инк, их было уже человек пятнадцать, они кричали, щелкали зубами, казалось, они не чувствовали боли от получаемых увечий.

Отпустив руку Арисы, Земфира вынуждена была прийти на помощь. Прыгнув в сторону, она легла на ковер рядом с одним из поверженных десантников. Мгновенно пальцы женщины расстегнули кобуру, висящую у него на поясе. Земфира выхватила пистолет, сжала его обеими руками и с малого расстояния начала расстреливать черную беснующуюся толпу.

Взвыла сирена. Утерев с лица кровь, Земфира бросила оружие на ковер, переступила через мертвеца с раздробленной головой и схватила за руку Арису, Инк сама протянула ладонь.

— Нам нужно сосредоточиться! — сказала Земфира. — Нам нужно попасть на Землю в пятое тысячелетие!

Следующее перемещение чуть не стоило им жизни. Долгое скольжение в ледяном креме завершилось ударом пустоты. Женщины выскользнули в пространстве. Только одно мгновение они плыли среди звезд, хроноплазма среагировала на ошибку сама и, как на резинке, притянула женщин назад на Марс, под купол бассейна.

— Так ничего не выйдет, — вставая под горячий душ и смывая с себя холодную слизь, сказала Земфира. — Без специальных приборов мы! так и будем метаться по пространству и времени и каждый раз возвращаться назад в ту же точку, сюда, в бассейн.

— А что делать? — спросила Инк.

— Будем ждать здесь, — сказала Земфира. — Это единственное место, где можно ждать!

Часы под куполом показывали, что до взрыва планеты осталось всего четыре минуты.

— И сколько мы будем ждать? — спросила Ариса, она все еще не могла прийти в себя и немного задыхалась.

— До последнего мгновения, — сказала Земфира. — А в последнее мгновение все вместе обнимемся и прыгнем в бассейн.

СЕНТЯБРЬ 4900 ГОДА

ФИЛИПП — ВЛАСТЕЛИН МИРА

Кресло с высокой спинкой стояло в глубине очень длинного темного зала. Что находится позади, Филипп увидеть не мог. Специальные скрытые рычаги позволяли повернуть голову только на пятнадцать градусов вправо или на пятнадцать градусов влево. Он мог наклонить голову вниз, что означало кивок согласия, и повести головой из стороны в сторону, что означало отказ.

Зеленый бархат и темное золото вокруг, маленькие желтые светильники на изогнутых ножках, единственные двери в противоположном конце зала — двухстворчатые, очень узкие, с изогнутыми рукоятками на таком уровне, чтобы легко мог дотянуться человек, сидящий в инвалидной коляске. Плоские большие чаши. В чашах курились благовония, и в зале постоянно висел синеватый туман. Сквозь этот туман статуи, стоящие в нишах, казались живыми людьми.

Голова новоиспеченного властелина мира была прикреплена к спинке кресла, тела он не чувствовал, потому что тела у него больше не было. Он больше не испытывал надобности в пище, воде и женщинах. Он не мог даже опуститься на колени, сложить руки и помолиться. У него не было колен и рук. Молиться приходилось, просто закрывая глаза. В левую ручку кресла была вделана кнопка подачи воздуха. После нажатия этой кнопки он мог говорить.

Обычно кнопку нажимал Жа, таково было полное имя носатого коротышки с птичьими глазками, в древнем Париже именовавшего себя Жаном. В крайнем случае кнопкой мог воспользоваться По — так звали второго коротышку. Но своими привилегиями они пользовались крайне редко.

Кнопка нажималась лишь в экстренных случаях. Например, когда нужно было подавить очередной пенсионный бунт, сделать правительственное заявление о новом налоге, вводимом в пользу слепых от рождения, или ввести новые правила перехода улицы для имеющих здоровые ноги.

На второй день своего правления Филипп Костелюк потребовал зеркало. Просьба тотчас была выполнена. В зал вкатили зеркало. Зеркало на колесиках достигало четырех метров в высоту и полутора в ширину, так что Филипп смог хорошо себя рассмотреть.

Он ожидал увидеть в кресле нечто похожее на круглый аквариум с питательной средой и белую разветвляющуюся трубку, на которой помещается мыслящая голова, но ничего подобного не увидел. И сосуд с питательной жидкостью, и трубки, конечно, имели место, но они были тщательно закамуфлированы.

В зеркале отражалось узкое, очень высокое кресло, в котором сидел большой красивый человек. Расшитый золотом и серебром длинный кафтан, светло-коричневые сапожки с острыми маленькими шпорами, на широкой груди какой-то орден, руки лежат на подлокотниках, на каждом пальце по перстню.

— Это я? — спросил Филипп.

— Рад, что вам нравится, — отозвался Жа. Въехав в зал в своем инвалидном кресле, он, как и обычно, смотрел на Филиппа с почтением и говорил очень вежливо. — Над вашей куклой работали лучшие мастера. Мы готовились к приему.

— Лучшие мастера?

— Не нужно беспокоиться, все они тихо казнены. Никто никогда не узнает, что вы лишены настоящего тела. Народы Земли уверены, что вы просто парализованы.

— А что это за орден у меня на груди? Придвиньте зеркало, я хочу его рассмотреть.

Жа отвернулся и зачем-то сделал круг по залу. Кресло его неприятно скрипело.

— Ничего особенного, — объяснил он, и не подумав подвинуть зеркало. — Подобным орденом владеет каждый десятый гражданин. Это, собственно, не орден никакой, это жетон. Обладатель такого жетона является инвалидом первой группы бессрочно.

Сделав необходимые объяснения, коротышка все- таки подкатил зеркало. Поставил его совсем близко от лица Филиппа. После чего протянул руку и нажал кнопку на ручке кресла. Так что Филипп больше не смог ничего сказать.

— Конечно, — признался Жа, — это обман. Голова, отделенная от тела, в нашем обществе не может рассматриваться как полноценный инвалид, обладающий всеми правами и привилегиями инвалида. Но, увы, наша печальная практика показала: миром может управлять только совершенно здоровый человек, а еще лучше — совершенно здоровая человеческая голова. Официально вы считаетесь гениальным паралитиком, и мы сочли, что будет правильно присвоить вам бессрочную первую группу. Народы не должны чувствовать превосходства над собой, народы должны испытывать чувство необходимого сострадания к своему правительству.

Жа откатил зеркало и приблизился. Его маленькие черные глазки были совсем рядом, близко, и Филипп хотел плюнуть в них, но во рту не было слюны.

— Вы зря расстраиваетесь, — сказал Жа. — Вы думаете, что мы обманули вас? А ведь Это не так! Мы предлагали вам управлять миром, и вы согласились, а форму управления мы с вами, Филипп Аристархович, не обговаривали. Закройте глаза, попробуйте почувствовать сразу все ваши народы. Прибор в вашей голове позволяет это. Почувствуйте все наши скорби, немощи, оцените все наши проблемы, поймите свою мессианскую роль, и вам больше не захочется плюнуть в лицо скромному министру.

* * *

Вскоре оказалось, что матерчатая плоть имеет и свои преимущества. Нигде в этом красивом искусственном теле не было неудобств, оно вообще было лишено осязания. Единственным физическим ощущением, кроме обоняния и прикосновения воздуха к щекам, была легкая зубная боль. Сперва Филипп хотел попросить, чтобы его избавили от зубной боли, но передумал. Лучше пусть болит, и хоть что-то человеческое в нем сохранится.

Правитель мира не нуждался ни в пище, ни в воде. Правда, он мог съесть яблоко в свое удовольствие или выкурить сигарету. Обычно обслуживали Филиппа все те же самые два министра. Жа и По всячески ублажали правителя: приносили сладости, кормили его из своих рук.

Раз в неделю приходил механик в желтой накидке и в желтом парике. Механик снимал с трона матерчатое тело и проверял оборудование. Он никогда не нажимал кнопку речи.

В зале отсутствовал какой бы то ни было экран или прибор связи. Никакой информации помимо той, что Филипп мог получить при помощи ЛИБа, никакого постороннего участия, способного повлиять на решения властелина мира.

Раз в два месяца в зал вносили огромный тяжелый стол. За этим столом собирался Всемирный совет. Совет состоял из глав государств. Всего пятьдесят семь человек. Все они были инвалидами первой бессрочной группы. Проводились тщательные многочасовые консультации, обсуждались и принимались новые законы.

Кнопка речи, встроенная в ручку кресла центрального лица планеты, во время таких заседаний обычно не нажималась. Филипп присутствовал, находился во главе собрания, но не мог сказать при этом ни одного слова.

* * *

Удивительно, но именно в таком положении, лишенный движения и речи, лишенный каких бы то ни было человеческих желаний, Филипп наконец полностью реализовал потенцию ЛИБа. Он квадрат за квадратом, материк за материком прощупывал планету.

Ничто не могло скрыться от его внимания: бунты, заговоры, недовольство, слепая страсть, ведущая к преступлению.

Он усмирял непокорных одним движением мысли, разрешал споры, мирил влюбленных, возвращал детям их родителей. Он легко разыскивал инвалидов второй и третьей группы, уклоняющихся от трудовой повинности, вмешивался в ограбления, не давая уйти преступникам. Он и утешал умирающих. Он был вездесущ и справедлив. Он превратился в идеального правителя.

Он был недвижен, но он был везде. Он был безгласен, но он мог говорить голосом любого из ныне живущих людей. Он не имел собственных чувств, но он мог переживать вместе с любым избранным им инвалидом.

Но день уходил за днем. Первая эйфория прошла, и Филипп возненавидел человечество пятого тысячелетия. Это человечество было настолько уродливо, настолько глупо и плаксиво, настолько жестоко и жадно, что в какой-то момент захотелось его просто уничтожить.

Человечество пятого тысячелетия было человечеством торжествующих инвалидов.

Борьба за права инвалидов, начавшаяся еще в конце девятнадцатого, в начале двадцатого века привела к тому, что при быстро развивающемся техническом прогрессе инвалиду стало значительно проще выжить, чем здоровому человеку. Здоровый человек вынужден был бороться за существование, инвалид же просто потреблял все готовое.

Специальные пандусы для инвалидов, специальная пища, специальные машины, специальная электроника, специальные кровати. И в какой-то момент все это стало практически бесплатно, тогда как здоровый человек вынужден был за все платить.

Под давлением, казалось, чисто гуманистических законов уже к началу четвертого тысячелетия инвалидность сделалась генетической, а к концу пятого калеки заполнили планету, и обычный здоровый человек превратился в аномалию.

«И так триста лет, — с горечью размышлял Филипп. — Триста лет без тела, без собственных желаний! Пока я могу чувствовать чужие желания, еще можно существовать, но через четыре года ЛИБ перестанет действовать, и я стану просто засохшей головой, украшающей матерчатое тело. Может быть, мне и сохранят жизнь для представительства. Я, наверное, все-таки должен буду кивать, но кнопку, позволяющую говорить, вероятно, демонтируют».

КРАСАВИЦА ЖЕНА — С ПОРОКОМ СЕРДЦА

Теперь, по прошествии большого времени разобравшись в обстановке, Филипп знал: положение его хоть и трудно, но не безнадежно.

В специальной холодильной камере рядом с суперсуггестером находилось его тело. Тело было в полной сохранности, а суперсуггестер легко мог соединить его с головой. Вопрос состоял в том, каким образом голова, прикрепленная к креслу, будет перенесена в соседнюю комнату и кто включит суперсуггестер.

— Я хочу жениться! — сказал он, когда Жа, — в очередной раз задав свои вопросы, нажал кнопку речи. — Ведь инвалиды имеют право на интимную жизнь, даже если это инвалиды первой бессрочной группы. Кроме того, я хочу иметь детей.

— Мы не можем воссоединить ваше тело с вашим разумом, — изобразив на лице фальшивую печаль, вздохнул проклятый министр.

— Но если у меня будет жена, вы сможете сделать другое, — возразил Филипп. — Вы сможете взять клетки из моей щеки или шеи, взять клетки у нее и хотя бы в искусственных условиях — в инкубаторе — вырастить ребенка. Я думаю, с политической точки зрения это всем будет выгодно. Народам Земли, я уверен, это понравится!

Филипп легко мог прочитать мысли маленького желтолицего министра, а тот никаким образом не мог узнать о замысле Филиппа.

Жа ничего не заподозрил и дал согласие. У министра было в тот день несколько срочных вопросов, а Филипп не стал отвечать на них, таким образом впервые за все время правления поставив свои личные трудности превыше государственных дел.

На некоторое время оставив человечество в покое, Филипп Костелюк всецело погрузился в дворцовые интриги. Ему нужна была не просто женщина, нужна была женщина, способная управиться с суперсуггестером.

Пока министры подбирали кандидатуру жены правителя мира, Филипп направлял этот выбор: он устраивал подлоги, пускал сплетни, клеветал чужими устами, занимался сводничеством и подкупом и в результате добился своего.

Это была та самая маленькая женщина, что отрезала ему голову. Она тихо вошла в зал. Приблизилась к трону и, протянув руку, нажала кнопку. У нее было симпатичное молодое лицо.

— Меня зовут Изабелла, — сказала она, приседая в реверансе.

Речь включилась, и пошел воздух. Глотнув благовоний, Филипп оглушительно чихнул.

— Ты знаешь, зачем я пригласил тебя? — спросил он строго.

Женщина наклонила голову в белом парике.

— Присядь рядом со мной, — попросил он. — Вот сюда, на ручку кресла. Я хочу поцеловать тебя!

Изабелла оказалась кроткой, тихой девушкой. У нее были обе ноги и обе руки, у нее был врожденный порок сердца. Ее гигантский для конца столетия рост — 145 сантиметров — также устраивал Филиппа. Изабелла являлась ведущим специалистом в своей области. Эти тонкие нежные ручки, ласкающие щеки Филиппа, действительно легко могли вернуть ему, казалось, навсегда утраченное тело.

Космические зерна все так же продолжали бомбардировать Землю. Всемирный Банк Измаила Кински продолжал существовать, но он больше не выполнял прямых правительственных функций. Попробовав нащупать президента банка, Филипп понял сразу две вещи: во-первых, это был все тот же человек, а во-вторых, он был надежно защищен от вмешательства в его мозг.

«Сколько же ему лет? — думал Филипп. — Наверное, я не смогу это определить. Ведь раньше я не знал, сколько ему лет, поэтому, прибавив разницу, получу только минимум. Кроме того, я не могу определить, сколь далеко в будущее простирается власть этого мерзавца. Только он может помешать мне осуществить план побега. Только он. Но придется рискнуть. Я должен бежать из этого зеленого зала! Бежать! И пусть Измаил Кински только попробует помешать мне».

* * *

Обряд бракосочетания, совершенный в пределах все того же ненавистного зала, транслировали на всю планету. По случаю вступления в брак первого лица был объявлен выходной день. В зале собрались все пятьдесят семь членов Всемирного совета. Все ждали появления Измаила Кински, но банкир так и не явился. Отделался краткой поздравительной телеграммой.

После завершения официальной церемонии в зале была возведена высокая перегородка, и за перегородкой поставили кровать для Изабеллы. Во время всей церемонии женщина сидела во главе стола и приблизилась к креслу правителя лишь для обмена кольцами. Она сама надела себе колечко и такое же колечко надела на длинный палец куклы. В это мгновение она закрыла собою Филиппа, и никто не видел печальной улыбки правителя.

Но когда гости вышли и прислуга укатила длинный обеденный стол, Изабелла присела на ручку кресла и ее горячие пальчики нежно пощекотали щеку Филиппа.

Женщина не ушла за свою ширму, а всю ночь оставалась рядом с мужем. Начав с кончиков волос, Изабелла покрыла всю его голову своими поцелуями, после чего вкатила в зал сложное деревянное приспособление, похожее на спортивный тренажер.

— Что это? — удивился Филипп.

— При помощи этой штуки мы будем заниматься любовью, — скрепляя блоки, объяснила Изабелла. — Я разденусь и смогу закрепить свое тело ремнями на любой высоте и в любом положении так близко к креслу, что ты сможешь почувствовать всю меня!

Она действительно была хорошим инженером, настоящим ученым, но притом Изабелла оказалась самой пылкой, самой чувственной из всех жен Филиппа. Подвешивая себя в разных позах над статично Закрепленной головой мужа, женщина предстала перед ним вся.

Пятка, другая пятка, поворот, нежный розовый затылок под париком, поворот, выпуклый дрожащий живот, колено, другое колено, локоть, пальчики ног, один за другим. Пальчики были сладкими, как собственная кровь. Опять колено, чуть выше.

Женщина напряглась, сгибая локти и вся устремляясь вперед. Ремни натянулись и зазвенели. Живот ее упруго надавил на лоб мужа, так что Филипп задохнулся, а затылок его уперся в спинку кресла.

— Нет!.. Нет!.. — стонала женщина, ритмично раскачиваясь на ремнях. — Нет!.. Нет!..

И уже к рассвету среди яростных вскриков и сумасшедших фраз, которыми обменивались молодожены, Филипп отказался от своего первоначального плана, предполагающего последовательность. После очередного очень длинного поцелуя он вдруг заявил:

— Мне очень хорошо с тобой, Изабелла, но я хочу вернуть себе свое тело. Ты владеешь всеми тонкостями суперсуггестера, ты сумеешь провести операцию, я знаю. — Лицо Изабеллы находилось прямо перед лицом Филиппа. Глаза женщины смотрели с преданностью и пониманием. — Но за тобой следят, ты не сможешь безопасно доставить меня в помещение суперсуггестера, — продолжал Филипп. — Пожалуйста, не перебивай. Я долго думал о том, кто поможет нам. Я знаю мысли всех людей на планете, ни один из них не годится для этой миссии. Изабелла, если ты любишь меня, ты должна взять машину времени и привезти сюда всех моих жен. Я оставил их на Марсе в своем доме. Ты поможешь мне?

— Да! — выдохнула женщина. — Да! Да! Да! Я хочу, чтобы у тебя было все тело! — Бессознательно она наматывала на руку тугой ремень. Она смотрела на мужа безумными глазами. — Все тело! Я хочу тебя всего, целиком! Да!

НА ГРАНИ ПРОВАЛА

Имея под рукой холодильную установку, весовые балансиры и процессоры «ПТ», построить хрономобиль не составило для Изабеллы особого труда. Но раздобыть навигационные приборы и специальный частотный трансформатор, позволяющий перемещаться не только во времени, но и в пространстве, оказалось довольно сложно. Лишь через три недели, дождавшись конца очередной общей консультации глав правительств, женщина склонилась к самому уху Филиппа и тихонечко шепнула:

— Все готово! Сегодня я их привезу! Я отправлюсь на Марс в двадцать второе столетие и доставлю сюда твоих остальных жен. Я уверена, все вместе мы сможем освободить тебя из этого кресла!

Курения в больших плоских чашах в этот день испарялись особенно интенсивно. От благовоний можно было задохнуться.

Когда зал опустел, Филипп закрыл глаза и всецело сосредоточился на своей новой жене. Он уже знал, что заговор раскрыт. Что лаборатория, где работала Изабелла и где стояла машина времени, уже окружена невидимым кольцом по личному приказу Измаила Кински. Знал и промолчал.

Он все понимал, но надежда не покидала Филиппа. Все же у него оставался какой-то шанс. Пусть Измаил Кински знает о готовящемся побеге. Пусть он задействует хоть всю полицию города. Да, Филипп Костелюк был всего лишь головой, подключенной к сосуду с питательным раствором, да, он не в состоянии шевельнуть даже пальцем, чтобы защитить своих преданных жен, просто потому, что у него не было никаких пальцев. Но он не был бессилен. Филипп Костелюк мог настичь на расстоянии любого из своих врагов. И теперь, имея опыт управления планетой, он мог одновременно вести тысячи поединков и убивать, убивать, если в этом возникнет необходимость.

* * *

Дворец правительства стоял в центре, а лаборатория, где работала Изабелла, располагалась на северо-востоке, на самой окраине, почти возле нижнего свода купола. В который уже раз Филипп Косте люк мысленно прошел этот путь вместе со своей новой женой.

Многие города, подобно русской столице, ушли глубоко под поверхность планеты и уже много лет вели наземную войну. Вокруг куполов работали специальные излучатели, уничтожающие в зародыше любую попытку жизни. Если зерно пробивало прозрачную кровлю, его ликвидировал специальный лазерный автомат, так что на город осыпалась лишь серебряная пыль. Здесь, в новом Париже, все улицы, стены и кровли домов были вечно покрыты этой пылью.

Город вокруг был безобразен. Выстроенный исключительно для удобства инвалидов^ он весь состоял из бесконечных приспособлений: пандусов, подъемников, специальных лебедок, он был нашпигован световыми сигналами для глухих и звуковыми сигналами для слепых.

Через каждые двести метров стояла будка, похожая на телефонную, и можно было зайти, проверить свою кардиограмму и измерить давление. Аптек в Париже было в семь раз больше, чем булочных, зато все остальное было запущено и разрушено. Кругом жалкие пятиэтажные здания, вонь, непролазная грязь, запретительные лозунги: «Нельзя курить», «Нельзя сорить», «Нельзя кричать».

Изабелла с трудом перевела дыхание и вошла в будку, чтобы сделать себе кардиограмму. Филипп вдруг с удивлением увидел ее глазами знакомый стенд, пристроившийся между аптекой и магазином инвалидной обуви:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК!»

Все те же мелкие объемные фотографии, и внизу одна большая плоская: Эрвин Каин. Философ. Своей собственной фотографии Филипп Костелюк на стенде не нашел. На ее месте был неопрятный серый квадрат с подтеками засохшего клея..

Филипп понял: заманивая его женщин в ловушку, президент Всемирного Банка Измаил Кински, человек, вышедший из зерна и жестоко преследующий все, что выходило из других зерен, человек, управляющий планетой на протяжении сотен лет, предусмотрел даже такую мелочь, как фото на стенде.

* * *

В тот день было много зерен, пробивших прозрачный купол. Шипел электронный лазер, и на унылый город все время сыпалась серебряная пыль.

Если бы Филипп предупредил Изабеллу, операцию пришлось бы отменить. Второй раз вряд ли удалось бы их обмануть. У него забрали бы жену, и последний шанс был бы потерян.

Вспышки лазеров и фонтаны серебристой пыли утвердили Филиппа в намерении идти до конца. Будь что будет.

Он не счел необходимым связаться с Изабеллой ни когда она пересекала город, ни когда вошла в свою лабораторию, ни когда забралась в машину времени.

Филипп сообщил своей жене о надвигающейся опасности только в тот момент, когда она приготовилась {с старту.

В ответ она затянула на своей груди тугой ремень и посмотрела в маленькое зеркальце, закрепленное над панелью управления. Она знала, что муж ее видит. Глаза ее были совершенно спокойны. Она, кажется, знала все с самого начала. Она ничего не сказала, просто надавила кнопку «СТАРТ» и растворилась в белом темпоральном вихре.

БОЕВОЙ ГАРЕМ В ПЯТОМ ТЫСЯЧЕЛЕТИИ

По приказу Измаила Кински был поднят полк внутренней охраны города. Здание лаборатории оцепили тройным кольцом. Но, рассмотрев получше этих вооруженных людей, Филипп с облегчением вздохнул. Полк состоял из жалких инвалидов. И то, что они были вооружены до зубов, особенно дела не меняло.

Темпоральный вихрь на месте стартовавшей машины времени не успел еще рассеяться, как белая спираль возникла опять. Изабелла возвращалась почти в ту же минуту, из которой стартовала.

Вероятно, за окнами лаборатории велась постоянная слежка. Темпоральный вихрь еще не успел сформироваться, а в оцеплении уже произошло какое-то движение. Раздались приказы. Залязгали неприятно затворы.

«Что происходит?» — спросил в голове Филиппа женский голос, и это был уже голос Земфиры.

В том же самом зеркальце, где только что отражались глаза Изабеллы, Филипп увидел напряженные глаза своей первой жены. Земфира быстро расстегивала ремни.

«Филипп, где ты находишься? — спросила она. — Что вообще происходит? Мы чуть не погибли, ожидая тебя на Марсе! Скажи, это уродливое существо в белом парике называет себя твоей новой женой, может ли это быть правдой? Я не верю, у тебя всегда был превосходный вкус!»

«По здешним меркам Изабелла красавица, — смутился Филипп. — Кроме того, только она могла доставить вас сюда. Она сейчас — мои руки и мои ноги».

Немного отстранившись, он увидел, как из машины времени вслед за Земфирой вышли по очереди Ариса и Инк. Обнаженные тела женщин покрывала изморозь, и обе они тряслись от холода.

«Почему вы все голые?» — спросил он, но ответа не последовало.

В оцеплении опять раздавались приказы, и пришлось отвлечься. Инвалиды, одетые в военную форму, выглядели браво, по-боевому. Начищенные сапоги, начищенные ручки кресел-каталок, облегченные пневматические костыли, позволяющие сделать рывок через обстреливаемое пространство даже в тяжелом бронежилете, искусственные руки с встроенными револьверами, глаза-бинокли, и у каждого глухого в ухе мощный передатчик, все время транслирующий боевой марш.

«Дом, где вы находитесь, окружен! — мысленно сказал Филипп, таким образом, чтобы его услышали все четыре женщины сразу. — Готовится атака».

«Это и в окно видно! — недовольным тоном отозвалась Земфира. — Что нам делать теперь?»

Женщины быстро одевались. Филипп захотел согреть хотя бы мысленно своих любимых преданных жен, но не стал тратить на это время. Следовало теперь же что-то придумать. Нужен был план. Он бегло осмотрел местность вокруг.

Заранее приготовив оружие, Изабелла, конечно, не подумала, что понадобится куча женского белья и верхнего платья. Если ее шерстяной джемпер был на Инк в обтяжку, а Земфире все-таки удалось застегнуть на себе и юбку и кофточку, то Ариса только разрывала маленькие вещи. В конечном счете в шкафу, откуда взяли оружие, нашелся приличный мужской комбинезон.

«Что мы должны делать? — взвешивая в руке новенький облитератор, спросила Ариса. — Мы готовы!»

Обследовав все пространство вокруг лаборатории, Филипп наконец составил план дальнейших действий. Шансов на успех было немного. Но шансы эти все-таки оставались.

«Земфира, слушай меня внимательно, — сказал он, обращаясь к своей старшей жене. — Окно, через которое вы можете выйти, находится с другой стороны. С фасада его не видно. Ты, Изабелла и Ариса выходите из дома через это окно. Идите к забору. Там щель. Если вас не заметили, вы оказываетесь на улице. Возьмите веревку, привяжитесь друг к другу, а та из вас, что пойдет первой, пусть возьмет палку. Сверху на одежду наденьте лабораторные спецовки. Вы будете изображать связку слепых женщин-ученых. Инк останется в лаборатории и, когда будет сделана попытка штурма, должна продержаться как можно дольше!»

«Я готова! — раздался в голове Филиппа голос тассилийки. — Я справлюсь! Я думаю, мне удастся продержаться. А потом… — Она вздохнула. — Потом, если успею, я попробую на машине времени вернуться назад, на Марс! — И добавила с горечью: — Если мне удастся вернуться в нужное мгновение перед взрывом, я смогу разделить судьбу своего народа!»

По приказу Филиппа три женщины выбрались из здания лаборатории. Как раз подкатил к остановке трамвай. Инвалиды все еще готовились к штурму. Двери трамвая со звоном распахнулись, и женщины оказались внутри его.

В эту минуту Инк опускала по всему дому противопосевные металлические ставни. После чего тассилийка погасила лампы.

Большая лабораторная комната, освещенная лишь тоненькими белыми потоками света, врывающимися в щели, показалась Филиппу ужасным склепом. Снаружи опять послышались приказы. Заскрипели инвалидные кресла, защелкали пневматические костыли.

Прищелкнув языком, Инк вогнала обойму в автомат. Рядом с ней на столике лежал облитератор, а у стены стояли два десантных карабина типа «ПН».

Трамвай двигался очень медленно, он не проделал еще и половины пути до дворца, когда начался штурм лаборатории. Ненадолго выпустив из поля зрения трех своих жен, изображающих слепых, Филипп с болью в сердце следил за четвертой.

В глубине лаборатории можно было различить большой стеклянный сосуд, оплетенный проводами и датчиками. Там в биологическом растворе вот уже три месяца созревало семя Филиппа. Для совмещения клеток Изабелла сама отщипнула кусочек кожи от его носа. Филипп тяжело вздохнул, когда разрывная пуля, пробив металлический ставень, угодила прямо в большой стеклянный сосуд. Вероятно, ему не суждено было иметь потомства.

После шквала свинца последовала атака. Инвалиды не церемонились, они начали штурм с прямого лучевого удара в дверь.

Мгновенно лабораторию охватило пламя. Зашипели, разбрызгивая пену, автоматические огнетушители. Слетевшая с петель дверь дымилась. Нападающие облепили окна и, орудуя длинными крюками, пытались отогнуть железные жалюзи. Одновременно с тем начался прорыв по центру. Часть стены лаборатории рухнула вместе с дверью, и образовался рваный полукруглый проход.

В образовавшуюся брешь хорошо было видно, как идут на смерть инвалиды. Как разлетаются в куски их скособоченные тела, закованные в тугую военную форму, как летят на землю очки и палки, как заваливаются и падают модернизированные кресла-каталки.

Шаг за шагом Инк отступала к машине времени. Автомат в ее руках бешено подпрыгивал. Обжигая пальцы, женщина выдергивала использованную обойму и тут же ударом ладони вгоняла на ее место новую. Тассилийка умела драться.

Первая атака захлебнулась в собственной крови.

В это время трамвай уже причалил к конечной остановке, и три женщины, имитирующие слепых, гуськом направились через площадь.

План Филиппа состоял в том, что, пока идет бой, никому и в голову не придет искать его жен в другом конце города. Женщины должны были проникнуть во дворец, воспользовавшись лифтом для прислуги. Пока все складывалось, но если нападающие увидят, что в лаборатории осталась только одна тассилийка, конечно же все внимание будет брошено на дворец.

«Все зависит только от тебя! — сказал Филипп, обращаясь к Инк. — Все зависит от того, сколько тебе удастся продержаться. Ты должна продержаться еще как минимум пять минут».

«Я продержусь!» — совершенно спокойно отозвалась Инк.

Инвалиды опять шли в атаку. Они вопили, как от зубной боли, и усиленный динамиками этот отвратительный вой наполнил сердце Филиппа противным холодом.

«Держись! — прошептал он мысленно. — Держись, девочка моя! Прости меня!»

Последняя раскаленная обойма выпала на пол лаборатории. Отшвырнув автомат, Инк взялась за об- литератор, она не стала ждать, когда нападающие опять подберутся к пролому в стене. Задыхаясь в дыму, легла на пол на самом пороге и, не отнимая пальца от кнопки, жгла без разбору все вокруг дома. Когда заряд облитератора иссяк, женщина схватила карабин и направилась к машине времени.

«Я ухожу! — раздалось в голове Филиппа. — Прощай, землянин. Я была тебе верной женой!»

Но Инк так и не удалось разделить судьбу своего народа. Ей не хватило какой-то секунды. Филипп проследил в общем хаосе личный приказ Измаила Кински:

— Хватит! Вы разучились воевать! Приказываю уничтожить лабораторию прямым бомбовым ударом!

Потом в голове Филиппа будто прогремел далекий взрыв.

* * *

Он закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, что три женщины, на ходу сбрасывая с себя веревки, бегут к нему через длинный зеленый зал.

«Не надо!» — мысленно крикнул Филипп.

Но Земфира, уже ухватив двумя руками тряпичную фигуру, легко сорвала ее с кресла. И голова Филиппа оказалась висящей на непристойно обнаженных прозрачных трубках.

Его первая жена Земфира остановилась, в задумчивости. Взгляд женщины стал немного осоловелым, и она, чего с нею никогда раньше не случалось, стала грызть ногти.

Земфира была настолько поражена, что какое-то время просто не могла сдвинуться с места.

— Где его тело? — наконец спросила она, обращаясь к Изабелле.

— Его тело в морозильной камере рядом с суперсуггестером, — быстро проговорила Изабелла. — Нам нужно пройти через черный ход и отнести его туда. Но, — она вопросительно посмотрела на Земфиру, — кто-то должен остаться здесь. Иначе нас настигнут раньше, чем мы успеем вернуть ему тело.

Улыбка Арисы поразила Филиппа: кривая веселая улыбка убийцы.

— Идите, — сказала она, поднимая с пола тряпичную куклу, разбирая ее на отдельные части и натягивая их на себя, как одежду. — Идите! Я прикрою вас! Я сяду в это кресло в этом костюме и буду убивать каждого, кто войдет в двери.

Когда рука женщины сорвала матерчатые покровы, Филипп ощутил себя обнаженным. Никогда в жизни еще он не испытывал подобного острого стыда. Даже страх смерти оказался погребенным под жуткой обнаженностью стеклянных сосудов и трубок.

— Будет чуточку больно, — предупредила Изабелла, осторожно вытаскивая трубки из головы Филиппа. — Будет больно, а потом ты на некоторое время отключишься.

Женские пальцы надавили, брызнула на щеки густая теплая жидкость. Зеленый зал поплыл перед глазами правителя мира, последнее, что он видел, это как в растворившиеся двери вкатилось кресло Жа.

Облитератор поднялся в твердой руке Арисы, и Жа отбросило назад к стене. Из его длинного носа хлестала кровь.

Пули подоспевшей дворцовой охраны сносили головы статуй в нишах и опрокидывали тарелки-курительницы, но все это осталось уже вне зоны его внимания. Филипп Костелюк, отключенный от питательного раствора, ненадолго погрузился в небытие.

РОКОВАЯ ПУЛЯ

Над его головой опять был потолок суггестера. Открыв глаза, Филипп хотел почесать шею и не смог. Он не смог даже изменить положения головы. Он только захрипел, пытаясь позвать какую-нибудь из своих жен. Он все еще испытывал острый стыд.

Над ним возникло сосредоточенное лицо Изабеллы.

— Подожди немножко! — попросила она.

В спешке его новая жена потеряла парик, и розовая, наголо обритая голова женщины смешно наморщивалась.

— Что происходит?

— Мы уже достали твое тело, — отозвалась Изабелла. — Я уже присоединила к нему голову. Но для полной реанимации нужно еще несколько минут.

Отдаленно громыхнул взрыв. Филипп прислушался. Во дворце все еще продолжалась стрельба. Стучали автоматы, шипел облитератор.

— Что это?

Филипп Костелюк Попробовал мысленно прощупать дворец, но испытал такой острый приступ головной боли, что не довел проверку до конца.

— Охрана пытается прорваться сюда, — объяснила Изабелла. — Но мы в самом помещении суперсуггестера. На своем пути мы закрывали все двери.

— Где Земфира?

— Она в холодильной камере монтирует хрономобиль.

— Хрономобиль? — удивился Филипп.

— Все как ты велел. Я уже давно принесла из лаборатории все необходимое; Куда мы отправимся?

Быстрые движения ее рук, их прикосновения к шее немного успокаивали Филиппа. Стыд почти прошел. Он понял, что опять обрел свою телесную оболочку.

— А где Ариса? — спросил он.

Изабелла ответила не сразу.

— Она, наверное, погибла, — сказала женщина, — оставшись прикрывать нас, она не оставила себе ни одного шанса.

Больше не было сказано ни слова. Наверное, охрана взрывала заблокированные двери. Взрывы звучали все ближе.

Но осязание возвращалось. Головокружение, тошнота, боль в мышцах… С трудом, опираясь на свою жену, Филипп сел на столе. Он был совершенно голый, но вид в зеркале собственного нагого тела просто восхитил его.

— Ничего! Нормально смотрюсь! — не удержался он. — Только похудел.

— Потерпи еще немножко! — сказала Изабелла и водрузила на его голову золотой венец. — Процесс еще не окончен, все должно пройти в точности наоборот, иначе потом будут неприятности со здоровьем.

Слизывая с губ капельки собственной крови, а они теперь были нормального соленого вкуса, Филипп Костелюк вошел в узкий холодильный шкаф. Прислонившись к противоположной стене, стояла Земфира. Она держала в руке пульт управления машиной.

— Куда отправляемся? — спросила она сухо.

В эту минуту рухнула входная дверь. Все помещение суперсуггестера и холодильную камеру заволокло едким дымом. За дымом блестели каски дворцовой охраны.

— Изабелла! — крикнул Филипп. — Скорее сюда!

Но Изабелла не смогла войти в машину. Пуля попала ей в спину. В клубах дыма Филипп в последний раз увидел лицо своей жены, она даже ничего не успела сказать. Только обеими руками снаружи сомкнула дверцы холодильной камеры.

— Старт! — скомандовал Филипп.

Пуля пробила толстый металлический лист и отрикошетила от стены. Земфира прикусила губу, она никак не могла справиться с рукояткой настройки. Следующая пуля выбила прибор из дрожащих рук женщины.

Рукоятка настройки сбилась, и машина просто рухнула в прошлое. Полетела, сверкая, вниз, как серебряная монета, брошенная с небоскреба.

* * *

Шальная пуля сыграла с беглецами злую шутку. Пространственный модуль, вставленный в самодельный агрегат, был поврежден.

Падение было неестественно быстрым и мучительным. Через несколько минут личного времени проскочив назад две тысячи семьсот сорок семь лет шесть месяцев и восемь дней, машина остановилась. Земфира лежала на полу без сознания. Филипп сидел рядом со своей теперь единственной женой и долго не мог пошевелиться. У него было ощущение, будто тело протащили привязанным за веревку по ледяной пустыне.

Машина стояла точно посредине большой жилой комнаты. Пошатываясь и хватаясь за стены, Филипп вышел и осмотрелся. Шторы открыты, на улице ночь. Судя по отрывному календарю, висящему на стене, они оказались в 2153 году. И мало того, изуродованный хрономобиль выбросил Филиппа и Земфиру в самом центре русской столицы.

За окнами опять была подземная Москва. Судя по мебели и обстановке, хозяева квартиры принадлежали к среднему классу. Наверное, какие-нибудь инженеры. Теперь они скорее всего на работе.

В шкафу Филипп нашел и белье, и костюм соответствующего размера, а из маленького, плохо запертого сейфа достал паспорт. Вместо фотографии в паспорте был черный пахучий квадратик, по которому очень трудно было сыдентифицировать владельца.

— Не так плохо, как могло бы быть, — вытирая с лица холодный пот, сказала Земфира. Она все еще не могла подняться на ноги. Присела на диване, облокотилась, вытянула вперед свои длинные красивые ноги. — Не лучшее место для приземления, — сказала она. — Но могло оказаться много хуже…

— Например?

Сунув паспорт в карман пиджака, Филипп повернулся к своей жене.

— Ну, например, в открытом космосе, — устало вздохнула Земфира. — Или в переходе вражеского военного корабля… Город все-таки… Спрячемся как-нибудь… Как-нибудь выберемся отсюда…

— Выберемся! — вдруг закричал, не в силах сдерживаться, Филипп. — Ты говоришь — выберемся? — Он был в ярости. — Ты сказала, что я должен был принять их предложение? Тех носатых посланцев из прекрасного будущего? Ты ведь это мне говорила? — Он прихватил Земфиру за горло. — Ты пришла из прошлого и сказала мне, что я должен!.. Должен отправиться с ними?..

Земфира и не пыталась вырваться. Лицо ее побелело, но ей все же удалось проговорить сквозь зубы:

— Я сказала тебе только то, что должна была сказать. Все предначертано, каждый твой шаг! И не моя вина, что шагов этих так много!

Часть четвертая

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ

ЯНВАРЬ 2153 ГОДА. ЛУННАЯ ТЮРЬМА

Его арестовали прямо на улице уже через час после возвращения в Москву. Патруль опознал Филиппа по фотографии на щите. Филипп Костелюк легко бы избавился от двух вооруженных мордоворотов, но как раз в ту минуту, когда на него надевали наручники, вспыхнуло солнце и наступил день. Ослепленный и оглушенный, с дикой головной болью, он уже ничего не мог сделать.

Филипп ослеп и, когда за спиной захлопнулась тяжелая металлическая дверь, определил это только по звуку. Его провели по коридору, силой усадили в кресло, и мужской голос потребовал:

— Мы должны тебя сыдентифицировать, парень! Сунь-ка сюда пальцы правой руки.

Головная боль постепенно проходила, зрение возвращалось, и Филипп мысленно уже нащупывал человека, сидящего напротив него. Все-таки он еще обладал некоторым могуществом. ЛИБ в его голове был в полном порядке. Нужно только настроиться, подчинить себе волю полицейского, и он спокойно сможет выйти из тюрьмы.

— Эй, не балуй! Не балуй, парень!.. — забеспокоился этот человек. — Ты эти свои фокусы брось!..

— Все будет нормально, — сказал Филипп. — Это не больно совсем. Это приятно!..

В эту минуту кто-то подступил сзади, и сильный удар по затылку лишил Филиппа сознания.

Очнулся он сидящим на том же стуле. Ничего не переменилось, только ко лбу будто с силой прижимали кусок льда.

Филипп открыл глаза и увидел, что сидит в кабинете следователя, перед ним на столе электронный определитель отпечатков пальцев, а за столом напротив никого. Он резко повернулся. За сетчатой дверью расхаживал часовой в форме патруля. У часового был карабин, на поясе болталась связка ключей.

Достаточно было просто заставить этого плечистого парня открыть кабинет и отдать оружие.

Филипп попробовал это сделать и вдруг с ужасом понял, что ЛИБ не действует.

Нелегко было ощупать голову руками, закованными в браслеты, а когда это удалось, Филипп обнаружил плотно въевшуюся в кожу лба круглую металлическую пластину.

Он понял. Его опознали, притащили в отделение и нейтрализовали заранее индивидуально для него приготовленным глушителем. В этой ситуации он бессилен.

* * *

«Как глупо!» — подумал Филипп, припоминая, что же произошло.

Все жены Филиппа погибли. Они умирали по одной, спасая жизнь своего мужа, и вот осталась только одна Земфира. Испорченная шальной пулей машина времени, стартовав из пятого тысячелетия, по воле Ахана не рассыпалась в прах, а каким-то чудом упала здесь, в Москве двадцать второго века.

«Почему я оказался на улице один? — думал Филипп. — Я кричал на Земфиру, меня охватила ярость. Я выскочил из чужой квартиры, хлопнув дверью, а Земфира, моя первая и последняя жена, так и не пришедшая в себя после перемещения, осталась сидеть там на диване. Кажется, Земфира была так слаба, что не могла подняться на ноги. И теперь я остался совсем один. Нет ничего удивительного, что меня нейтрализовали в первую минуту ареста, ведь они здесь имеют обо мне достаточно информации».

Очень долго Филипп сидел в кабинете один. Потом в коридоре раздались шаги конвоя. Часовой открыл сетчатую дверь. В комнату вошли три человека.

Один из них остановился сзади и сразу накинул на глаза Филиппу черную повязку смертника. Второй встал у стола и по телефону сухо доложил кому-то по инстанции, что только что произведено задержание преступника номер один.

— Все предписания соблюдаются! — сказал он. — Все будет и в дальнейшем сделано строго по инструкции!

Закованный и ослепленный, Филипп Костелюк мог только предполагать, куда его везут. Сначала его втолкнули в кузов микроавтобуса. Здесь пахло почему-то свиной кожей и бензином, потом велели выйти, провели по какому-то гулкому коридору и усадили в мягкое теплое кресло. По протяжному гудению и легкой вибрации он догадался, что сидит в вагоне межгородской скоростной подземки.

«Они, кажется, не собираются меня убивать… — подумал он. — Или это всего лишь долгая прелюдия к казни?»

Путешествие в удобном кресле продолжалось довольно долго, наверное, несколько часов, потом в комнате, наполненной запахом лекарств, ему закатали рукав и сделали болезненный укол в вену.

Через пять минут после укола сознание погасло.

* * *

Он очнулся от другого укола. Он находился уже за сотни тысяч километров от Земли. Его бы и не стали будить, бросили бы спящего в ледяную камеру лунного тюремного изолятора, но на бесчувственное тело очень трудно надеть пустолазный костюм.

— Давай! — прорычал угрюмый конвоир, захлопывая люк шлюзовой камеры. — Прыгай. И не вздумай сходить с тропы. Пристрелю сразу!

— Где я?

— В гостях. У Виктора Фримана! — хохотнул конвоир. — Знаешь такого человека?

Филипп Костелюк покрутил, головой внутри шлема.

— Не знаешь? Будешь знать! Виктор Фриман — это бог! — Конвоир поднял палец, одетый в железную перчатку пустолазного костюма. — Бог и начальник лунной тюрьмы! Един в двух лицах! Прыгай! А то выстрелю!

Только в это мгновение Филипп осознал, что ему дарована жизнь. По всему было похоже, что казнь заменили бессрочным заключением в лунной тюрьме.

Он был без сознания, когда его бросили в тюремный отсек лунного лайнера. Он был без сознания всю дорогу от Земли до Луны. Теперь над головой в идеальной черноте полыхали гигантские белые звезды.

Еще плохо соображая, подталкиваемый в спину стволами винтовок, Филипп прыгал по серому каменному плато. Доставивший его сюда небольшой корабль сразу же стартовал. Но корабль не ушел вверх, а белой ракетой скользнул к близкому горизонту. Наверное, где-то там на западе был космодром.

Слева маячили табачные оранжереи, сквозь их толстые метеоритостойкие стекла просвечивала темно-зеленая листва. Там ходили люди в полосатых комбинезонах и поворачивались тусклые обогревательные лампы. Справа раскинулся мертвый серо-голубой лунный рельеф.

Все было залито отраженным светом, сверху прямо над головой завис большой голубой шар, а прямо перед пленником в конце конвойной тропы были шлюзовые тюремные ворота.

Процедура оформления не заняла и получаса.

Табачные оранжереи обслуживали тысячи заключенных. Каждый день кто-то умирал, каждый день привозили пополнение. Никакого особого статуса, никаких привилегий. Отпечатки пальцев, биологический контроль. Проверка зрения, проверка сердца. Душ. Полосатый костюм. Ужин в общей столовой. Койка в камере.

УТРОМ НА РАБОТУ

Камера, вырубленная в скальном грунте, плохо отапливалась, но была до отказа нашпигована прослушивающей аппаратурой. На потолке всегда светился синий ночник. В его свете сорок человек, лежащих на кроватях, казались мертвецами.

Почему его не убили? Почему оставили в живых? Почему, накачав наркотиками, тайно отправили на Луну? Ведь рано или поздно ему удастся как-то избавиться от этого металлического круга, присосавшегося ко лбу, и тогда он сможет бежать.

«Почему? — спрашивал себя Филипп, в полусне ворочаясь на узкой кровати в своей маленькой камере. — Должно же быть какое-то объяснение! Неужели меня собираются еще как-то использовать? Неужели ЛИВ в моей голове привлекает кого-то еще?»

Действие наркотика постепенно проходило, и Филипп, приподняв голову, осторожно рассматривал своих сокамерников. Еще во время обеда он обратил внимание, что многие из них инвалиды, и теперь хотел разобраться в этом. Ведь теперь не 4900 год, теперь всего навсего 2153-й. Эра инвалидов еще не пришла, а у многих из этих людей не хватало рук и ног.

Когда глаза адаптировались в слабом голубом свете, он нашел недостающие конечности. Руки и ноги в прозрачных футлярах стояли рядом с кроватями или были повешены прямо над ними. На тумбочках также были какие-то полупрозрачные небольшие емкости.

— Не спишь, что ли, новенький? — спросил очень тихим шепотом сосед по койке.

— Не сплю! — отозвался Филипп.

Рядом с койкой соседа стоял прозрачный футляр, и внутри футляра явственно можно было различить человеческую руку с растопыренными пальцами.

— Ты по какой статье? — спросил сосед.

Филипп присмотрелся. У лежащего на кровати не было руки.

— Я не знаю.

— Это случается! — вздохнул сосед и, выставив из-под одеяла босую ногу, осторожно потрогал ею странный футляр. — У тебя что, почку взяли? — спросил он сочувственно. — Или что? Глаз? — Он даже приподнялся на своей кровати, желая получше рассмотреть нового сокамерника. — Ты, я смотрю, целый какой-то. Ну да не мое это дело. — Он демонстративно повернулся к Филиппу спиной. Заскрипела кровать. — У каждого свой срок! У всех у нас чего-то не хватает.

Вскоре Филипп узнал, что означали все эти руки и ноги в футлярах. Законопроект дискутировался еще более ста лет назад. Система наказаний всегда считалась неэффективной, и какой-то умник предложил вернуться к древней, проверенной методике.

На основе новейших достижений науки предлагалось отнимать части тела и некоторые внутренние органы временно. Вору, например, отрубали руку, и ему нечем было воровать. Насильнику член, изменнику родины глаз, убийце по выбору: почку и глаз, ногу и руку или на срок вместо хорошего сердца ставили синтетический дешевый насос.

Предполагалось сохранять отнятые органы на срок, отведенный судом, в специальных сосудах, а потом, по истечении срока, имплантировать на место. Правда, подобное наказание не предполагало заключения вообще.

«Значит, отстояли они свой законопроект, — погружаясь в сон, думал Филипп. Почему-то ему стало смешно, и он улыбался. — Насильник носит на шее футляр с мужскими принадлежностями, вор таскает за собой собственную замороженную руку, убийца ходит свой срок с плохо работающим искусственным сердцем в груди… Но почему же их всех держат взаперти, в тюрьме? Ведь сама идея и заключалась в том, чтобы они оставались на свободе, а заключению подвергались только отдельные, согрешившие части тела?..»

ТАБАЧОК ИЗ ОРАНЖЕРЕИ

На следующий день после прибытия конвоир препроводил Филиппа в административный корпус тюрьмы в кабинет следователя.

«Почему именно теперь? — спрашивал себя Филипп. — Чего они хотят добиться? Не было ни суда, ни расследования, похоже, что с Земли меня вывезли тайно, впопыхах. По чьему приказу вывезли? Почему не застрелили на месте?»

Ответ на свой вопрос Филипп получил сразу, как только распахнулась тяжелая металлическая дверь в кабинет следователя. Он все понял. Никаких сомнений.

В лицо ему пахнуло знакомым горьким ароматом сигарет. За письменным столом сидел Михаил Дурасов. Полковник был в форме. Поблескивали узкие полосочки его погон. За окном над лунным плато стояло голубое сияние.

— Проходите, Филипп Аристархович, присаживайтесь!

Как и много лет назад, глаза Дурасова оставались неподвижными, а безволосые узловатые пальцы, напротив, пребывали в постоянном движении. Зачерпывая из железной коробки черный табак, полковник одну за одной крутил сигаретки из грубой желтой бумаги и аккуратно укладывал их в плоский портсигар под резиночку.

— Голова не болит? — не прекращая своего занятия и не глядя на заключенного, спросил он.

— Спасибо, нет! — присаживаясь на стул, сказал Филипп. — Вашими молитвами, как говорится!

— У вас и не может болеть голова! — сказал Дурасов. — Металлопластырь хорошее средство от неестественных мигреней!

«Я же убил его! Убил! — не в силах посмотреть в лицо Дурасова и глядя только на его движущиеся руки, с ужасом подумал Филипп. — Я всадил в него три пули из своего пистолета! Может быть, на нем был бронежилет? Может быть, его вынули из могилы и реанимировали? Земфира сказала, что сначала я убью его, а потом он убьет меня? Неужели это действительно возможно?»

Лихорадочно перебирая варианты, Филипп старался не выдать себя и сидел совершенно неподвижно.

«Ерунда. Там на кладбище в Германии, на могиле мэра, на нем не было бронежилета, а оживить человека могут только в восьмом тысячелетии. У них нет суперсуггестеров. Но тогда что? Петля времени! — похолодев, наконец сообразил он. — Я убил его в своем прошлом, но для него — это только будущее. Так что, выходит, я только убью его?»

Филипп смотрел на сидящего перед ним живого полковника, и чувство непереносимого стыда постепенно охватывало его. Невозможно было себе представить, что вот этого человека он зверски застрелил в упор, не выслушав.

— Простите меня! — неожиданно для самого себя сказал Филипп и сразу прикусил себе язык. Не стоило этого говорить. Ведь полковник еще не знает о том, что его ждет.

Полковник удостоил заключенного коротким взглядом. Филипп Костелюк смотрел в окно. Все в этом кабинете было таким же, как и раньше, хотя тот кабинет был глубоко в прошлом в Москве, а этот располагался в административном крыле центральной лунной тюрьмы. Все, кроме окна.

За окном над лунным плато, над владениями Виктора Фримана висел огромный мерцающий шар Земли, и все было залито его голубым сиянием.

— Почему вы не ликвидировали меня? — наконец справившись со своими чувствами, спросил Филипп. — Почему не расстреляли? Зачем вы держите меня здесь?

Наголо бритый череп полковника, как и все предметы в комнате, был нежно-голубым.

— Вы, Филипп Аристархович, слишком значительная фигура, и этот вопрос дискутируется на самом верху, — сказал он, немного подумав. — Вы гарантированы по крайней мере на ближайшие полтора года. Впрочем, не исключено, что вас и тогда не убьют, а просто прилепят на лоб новый пластырь. Ведь правда же, голова совсем не болит?

Филипп смотрел в окно. Он все понял и теперь ждал следующей фразы полковника. Он знал, что скажет полковник, и ему стало скучно.

— Вас, наверное, интересует, — продолжал Дура- сов, — почему шеф подразделения «Темп» оказался обыкновенным рядовым следователем в ведомстве Виктора Фримана? В каком качестве он здесь? Следователь? Дознаватель? Или что-то еще?

Филипп оторвал наконец взгляд от лунной пустыни и, глядя в глаза Дурасову, отрицательно покачал головой:

— Нет, не интересует. Я догадываюсь!

— А вам не кажется, Филипп Аристархович, — прикуривая новую сигарету и выпуская в лицо заключенного струйку вонючего дыма, медленным голосом продолжал Дурасов, — вам не кажется, что я слишком давно преследую вас? Вам не кажется, что вопреки официальному запрету у меня может возникнуть желание убить вас просто по собственной инициативе? Скажем, при попытке к бегству?

ИВАН КУРАВСКИЙ

На следующий день, проснувшись по общему звуковому сигналу и заняв свое место в строю, во время переклички Филипп еще сомневался в том, что проживет хотя бы ближайший час.

Может быть, произошла ошибка? Ведь не могли же его просто так бросить в тюрьму, без суда и следствия. Преступника, находившегося в розыске столько лет.

После переклички Филиппа вместе с остальными накормили завтраком. И он пошел по специальному прорубленному в скале коридору на работу в табачные оранжереи.

Здесь под куполом работали одновременно несколько сот заключенных. Здесь было жарко и душно. Основная работа состояла в срезании и упаковке табачных листьев.

Узенький белый транспортер, на котором лежали холщовые мешочки с листьями, двигался внутри стеклянной трубы, и изнутри оранжереи было видно, как эта прозрачная труба, извиваясь, под небольшим углом уходит вверх и упирается в серое здание тюрьмы.

Остро пахло табачным листом и потом заключенных. Сверкали длинные ножницы, расхаживали, помахивая дубинками-парализаторами, жирные охранники. И все время слышалось:

— Давай, давай, не отлынивай! Запишу тебя, без ужина будешь! Ну что встал? Что вылупился? В карцер захотел? В склеп?

Все это производило неприятное, тягостное впечатление, но работа, рассчитанная на калек, ведь многие здесь трудились одной рукой или стоя на костылях, для здорового человека не могла быть обременительной.

Индивидуальная поливка табачных насаждений, поиск и уничтожение сухих листьев — все это Филипп Костелюк проделывал с легкостью.

* * *

Уже на второй день у него после выполнения нормы образовался кусочек свободного времени. Присев возле прозрачной стены оранжереи, Филипп наконец-то смог полюбоваться знаменитым лунным паноптикумом.

Паноптикум, порожденный космическими посевами, был поистине величественным зрелищем.

В основном зерна, попадающие на Луну, гибли. Живая ткань не могла существовать при температуре, близкой к абсолютному нулю, в отсутствие почвы и атмосферы, но одно из ста тысяч семян все- таки прорастало.

Зерно прорастало, чтобы тотчас погибнуть. В результате возникали каменные фигуры.

Вся лунная поверхность была уставлена этими фигурами. Их хорошо было видно сквозь стекло купола: женщины в платьях различных эпох, женщины с тепловыми шлемами на головах, мужчины в латах, мужчины во фраках, мужчины в набедренных повязках, дети, животные, смешные машины, какая-то хитрая мебель, примитивные роботы с треугольными головами, деревья с большими плодами, теперь выглядевшие как каменные шары…

Все эти окаменелости еще раз подтверждали простую мысль: «Вселенная поразительно однообразна в своем выборе форм. Но то, что уже было избрано Аханом, отточено до полного совершенства».

Нужно было, воспользовавшись свободной минуткой, встать на колени и помолиться, но Филипп Костелюк просто прилип лицом к стеклу оранжереи, не мог оторваться. Фантастический музей на открытом пространстве лунной пустыни завораживал его.

* * *

Фигуры по ту сторону выгнутого стекла были начисто лишены цвета. Только черное и белое. Жесткий контраст. Если долго не отводить глаза, они начинали слезиться. Филипп промокнул рукавом лицо, и в эту минуту кто-то положил руку на его плечо.

— Лучше не смотреть. Лучше отойти.

Филипп обернулся. Рядом, так же как и он сам, на корточках сидел, белобрысый молодой человек в полосатом костюме заключенного.

— Вы недавно здесь? — сказал молодой человек. — Вы, наверное, еще не знаете порядков? Должен предупредить, если глазеть на пейзаж больше десяти минут, вам пропишут плетей. Теперь, по уголовному положению 2147 года, они имеют на это право. И поверьте, они им пользуются. — Дружелюбно улыбнувшись, молодой человек протянул руку и представился: — Иван Куравский!

— Ну да?! — сказал Филипп. — Теперь для компании нам только Измаила Кински здесь не хватает!

Он демонстративно отвернулся от стекла, и охранник, было направившийся в их сторону, свернул на другую дорожку между зарослями.

— Измаила Кински здесь нет, — сказал Куравский. — И быть не может. А вас я, конечно, узнал. Вы Филипп Аристархович Костелюк — преступник номер один.

— Я? Да, наверное, я преступник, — согласился Филипп. — Я вас тоже знаю. Вы тот самый инженер, что придумал формулу спасения от посевов. Но как вы здесь оказались? Вы же, кажется, бежали в далекое прошлое? Куда-то в самое начало девятнадцатого века.

— А вы хорошо осведомлены, — удивился молодой человек.

— Да! Представляете, как странно, я сам видел подземные дворцы, которые вы там строили. Я работал на строительстве, когда открылась тайная комната. Я, между прочим, нашел там тарелку с вашей гениальной формулой!

Улыбка быстро сползла с лица молодого ученого.

— Тарелка теперь ничего не стоит! Она уже не нужна, — сказал он — А то, что мы с вами оказались в одной оранжерее, это действительно странно. Это не может быть случайностью! Об этом следует подумать. Кстати, зачем вы налепили себе на лоб металлопластырь?

Кончиками пальцев Филипп потрогал уже сросшуюся с кожей пластину. Ему не хотелось говорить на эту тему, но обстоятельства вынуждали.

— Это налепили мне на лоб сразу после задержания! — сказал он. — Я даже не знаю, что это такое. И как бы его отодрать?

— Металлопластыри применяются в психиатрии, в особо острых случаях, при эпилепсии в основном, — объяснил Куравский. — А отодрать его нельзя, через год пластырь исчерпается и сам рассосется.

* * *

Кроме койки в общей камере, каждый заключенный имел в собственности небольшую каменную нишу в подземной части тюрьмы. Таким образом соблюдался священный закон о собственности.

В келлерах было уютнее и теплее, чем в общих камерах, здесь можно было посидеть в приятной компании, сыграть партию в шахматы или перекинуться в картишки, но здесь не разрешалось жить.

Иногда зерна пробивали крышу оранжереи, и заключенные обставили свои каменные норы шикарной мебелью и электроникой, накрыли каменные полы толстыми коврами, в некоторых келлерах их лежало один на другом до семи штук, украсили ледяные стены картинами и эстампами, кое-где встречалась и небольшая скульптура.

Только здесь, в келлере, можно было спокойно поговорить. Прощупав стены, полы и потолки, можно было найти прослушивающие жучки и раздавить их ударом каблука.

Через три недели после первой встречи именно здесь, в келлере, Филипп рассказал Куравскому о том, что все-таки передал формулу тассилийцам и теперь, наверное, полным ходом идет строительство заводов на Марсе.

— Жидкий спрут будет активизирован, посевы перестанут бомбардировать Землю, и власти Измаила Кински, власти Всемирного Банка придет конец!

Куравский сидел напротив, и, увидев его печальные глаза, Филипп вдруг замолк.

— Марса больше нет, — сказал ученый. — Он теперь, как Фаэтон, — новый пояс астероидов. Измаил Кински не пожалел красной планеты. Официально считается, что это в интересах землян. Объявлено, что мы просто очистили строительную площадку, теперь вопрос лишь в средствах на строительство. Их, конечно, пока нет и в ближайшую тысячу лет не предвидится. Но взгляд в будущее, историческая перспектива… Ты думаешь, почему я здесь, в тюрьме?

«Так вот что имела в виду Инк, когда сказала, что хочет разделить участь своего народа, — подумал Филипп. — Она хотела вернуться на Марс не для того, чтобы спасти свою жизнь. Она хотела вернуться туда, чтобы умереть».

— Значит, все? — спросил он и посмотрел на Куравского. — Все мои старания были напрасны?

— Не совсем так, — возразил молодой ученый. — Существует еще один вариант восстановления фильтров. Секрет скрыт в подвалах Всемирного Банка. У Измаила Кински давно уже было готово оборудование. Но он им не воспользовался.

— Почему? — спросил Филипп.

— Потому что, если бы. семена перестали падать, Всемирный Банк потерял бы всю свою власть! А он не хочет ее терять! Он сам вышел из семени, ты же знаешь. Вся власть его держится лишь на войне с посевами.

— Но что мы можем сделать? — простонал Филипп Костелюк. — Что мы можем сделать, сидя здесь, на Луне, когда Марс уже разрушен, а аппаратура, если она и существует на самом деле, сокрыта глубоко в подвалах Всемирного Банка? Как нам выбраться отсюда? Как попасть на Землю? Как пробраться туда, в эти проклятые подвалы?

На сей раз Куравский ответил не сразу. Несколько минут он сидел молча и только потом сказал:

— Я знаю, как попасть на Землю. Это можно устроить. Не такая уж и проблема. Мы доберемся до этих подвалов и запустим солнечные фильтры! Не будет семян. Не будет инвалидов. Не будет дурацких законов, отсекающих человеческие руки и ноги. Не будет падения интеллектуального уровня и вонючих черных квадратов вместо зеркал!.. — Голос его звучал восторженно, звонко, на весь тюремный застенок. — Не будет подземных городов! Не будет искусственных солнц! Не будет ничего!

БРАЧНОЕ АГЕНТСТВО

Оказалось, что для подготовки к побегу нужны еще два человека. Но не просто два человека, а две женщины. И не просто женщины, а фанатично преданные. Куравский подробно изучил все службы тюрьмы, весь график охраны и коммуникации между службами. Он даже нарисовал мелом на стене келлера план. Куравский соединил тремя чертами три крестика. Потом нарисовал стрелочками маршрут побега. Он ударил мелом по стене и объяснил:

— Смотри, Филипп, это две опорные точки: столовая и кабинет Фримана. Если мы проникнем туда, то сможем и бежать. Одна из женщин должна работать в столовой и заранее подготовить морозильную камеру для побега, здесь годится любая баба, умеющая готовить, только бы преданная была, со второй женщиной посложнее, она должна втереться в секретариат. Только в сейфе Виктора Фримана есть процессоры «ПТ» и там же лежит несколько пространственных трансформаторов, отнятых при неудачном побеге… Без всего этого побег не состоится.

— Верно, — согласился Филипп. — В столовую на работу мужчин не берут, в секретариат тоже не берут. — Он немножко подумал и спросил неуверенно: — Жениться мне опять, что ли?

— А что, вариант! — оживился Куравский. — Неплохая мысль. Женись! Ты же артезианец, ты в Ахана веруешь, ты можешь и двух взять, закон не будет против.

* * *

Потерявший всех своих жен, Филипп Костелюк вовсе не хотел заводить новых. Он рассчитывал провести в трауре хотя бы год — полтора, но жажда свободы была сильнее любви к потерянным близким.

Браки в лунной тюрьме были довольно редки. Только у одного из сорока человек, проживающих в одной камере с Филиппом, была жена. Все мечтали, конечно, обзавестись семьей, и никто не мог. Не хватало денег.

По закону заключенный, желающий вступить в брак, должен был обратиться в специальное брачное агентство, находящееся при секретариате тюрьмы.

Все остальное бесплатно: и свадьба, и угощение, и даже поздравление начальства, но услуги брачной конторы были так дороги, что редкая женщина могла обратиться туда. За последние тридцать лет в лунной тюрьме было зарегистрировано всего семь браков. Шесть из них оплачены с женской стороны и только один с мужской.

Помог случай: умер один из тюремных долгожителей, старик медвежатник. Он оказался сокамерником Ивана Куравского. Не одну ночь эти двое провели в обсуждении принципов устройства всевозможных современных сейфов и систем банковской защиты. Старик привязался к Ивану и завещал ему все, что накопил за сорок четыре года, проведенных в тюрьме. Раньше за работу платили втрое больше, сумма огромная, но на оплату услуг брачного агентства денег все равно не хватало.

Пришлось почти полгода откладывать, отказывая себе во всем.

Когда сумма была собрана, Филипп передал своему коридорному надзирателю листок с прошением.

Прошение было рассмотрено в течение недели: тщательно проверялось физическое состояние заключенного, а также происхождение денег. Но все было чисто.

Официально жена считалась приобретенной в складчину на деньги друга, которые тот в свою очередь получил по наследству, и Филиппу позволили обратиться в брачное агентство при секретариате.

Выбор богатый. Ему представили список из девяти тысяч заключенных женщин. Увы, вместо фотографий все те же пахучие черные квадратики, а даты рождения не указаны. По правилам выбор нужно было сделать за один раз, иначе пришлось бы платить всю сумму снова.

Сначала он выбрал женщину по запаху. От черного квадратика почти не пахло. А это значило, что женщина, во-первых, не старуха — от любой старухи, так или иначе, пахнет, во-вторых, не блатная — эти поливали себя чем угодно, только бы произвести шокирующий эффект.

Филипп уже хотел объявить о своем выборе, но взгляд, скользнувший по списку дальше, вдруг зацепился за что-то знакомое.

Девушку звали Гузель. Фамилия отсутствовала. Осуждена по статье 33-98-бис. Филипп Костелюк знал, что означает эта статья. Уклонение от депортации. Пожизненное заключение. На Луне находится с июня 2143 года. Без сомнения, это была девушка того несчастного танкиста.

Девушка произошла из зерна. Она укрывалась от депортации. Все сходится. Ее нашли, патруль ворвался в московскую квартиру и произвел арест. Несчастный парень, узнав об этом, пустил себе пулю в лоб на глазах Филиппа и, уже мертвый, упал с одного из московских столбов. Ошибка была маловероятна.

«Какая же она теперь? — подумал Филипп. — Должно быть, на ней сказались годы лунного заключения? Пусть она не так уж и свежа, но я хоть точно знаю, с кем буду иметь дело. К тому же она, по всему похоже, красавица. По крайней мере, была ею десять лет назад».

* * *

Свадьба прошла как во сне. После подписания всех документов и заполнения анкеты, где в графе «Религия» Филипп подчеркнул «Артезианство», на него надели пустолазный костюм и вывели на поверхность Луны.

В тюрьме не поощряли даже простое общение до брака. Ни словом, он не смог обменяться со своей невестой. Конечно, в наушниках должна была идти трансляция, но шутник-конвоир отключил радио в скафандре Филиппа.

Оказалось, что за скалой в полукилометре от табачной оранжереи находится настоящая молельная башня. Откуда взялась здесь молельная башня, оставалось только гадать. Может быть, эта священная башня прилетела из космоса, а может быть, была построена на сбережения заключенных артезианцев.

Молельная башня среди каменного паноптикума, возникшего из семян, неслышимый голос жреца, стоящего за выпуклым толстым стеклом.

Завораживающе медленно двигалась белая лента в стеклянной трубе транспортера. Сильно задирая голову, Филипп смотрел на верхнюю площадку башни. Жрец беззвучно изо всех сил открывал рот, и можно было понять каждое слово.

«Слава Ахану милостивому, милосердному…» — повторял за жрецом Филипп Костелюк, открывая рот так же широко.

Только когда жрец закончил и сложил руки, Филипп позволил себе опустить голову.

Рядом оказалась невеста, одетая в непроницаемый скафандр. Он почти не видел ее лица за толстым забралом. Рука невесты в тяжелой свинцовой перчатке осторожно коснулась его руки в такой же свинцовой перчатке. В отраженном свете Земли они недвижно стояли рядом.

— Гузель.

Она сняла шлем только в шлюзовой камере. Она оказалась брюнеткой, на Филиппа посмотрели темные напуганные глаза.

— Глупо, правда? Мы поженились, а мы ведь не знаем друг друга!

— Филипп, — запинаясь, представился он, также снимая шлем. — Это совсем не было похоже на нормальный обряд. Они просто издеваются над нами. Но я тебя знаю, Гузель. Я выбрал тебя, потому что знал твоего жениха. Он погиб на моих глазах.

— Как он погиб?

— Он сорвался со столба.

Скафандры сильно мешали, но все же Филипп наклонился и поцеловал свою жену в губы. Губы Гузели оказались очень холодными и сухими.

Брачная ночь, проведенная в келлере Филиппа, состоявшая в основном из объятий и многократного пересказа того случая на столбе, закончилась плачем и причитаниями.

— Я не хочу. Не хочу от тебя уходить! Расскажи мне еще раз, как он погиб. Расскажи. Я не хочу уходить! — кричала его новая жена, когда две охранницы тащили ее по коридору. — Не хочу!

* * *

Через месяц Гузель уже работала в тюремной столовой. Расчеты Ивана Куравского полностью оправдались, холодильная камера отвечала всем условиям. Дело оставалось за малым, требовалась еще одна женщина.

Чтобы жениться еще раз, нужно было заработать на второй взнос, а это требовало времени. Куравский подсчитал точно. Если работать втроем и вообще ничего не тратить, чтобы собрать нужную сумму, понадобится двести одиннадцать лет три месяца и два дня.

— Мы сами сделаем ее себе! — закончив расчеты, в запальчивости крикнул молодой ученый. — Мы возьмем каменную девушку прямо с поверхности Луны. Ты видел этот паноптикум. Не правда ли, богатый выбор. Мы перенесем ее сюда и вдохнем в нее жизнь!

ПЕТЛЯ ВРЕМЕНИ

Табачные листья, собираемые в оранжереях, увозили в специальных брезентовых мешках. Завод по сушке и переработке находился другом месте, и это значительно увеличивало стоимость готового продукта.

По замыслу начальника тюрьмы и владельца контрольного пакета акций корпорации «Лунный табак» Виктора Фримана, все должно было производиться в одном месте. Как раз начались работы по строительству цехов для переработки, что позволило Филиппу много времени проводить на поверхности, подбирая среди каменных фигур подходящую.

Неразбериха, сопровождающая любое строительство, позволила завладеть необходимой аппаратурой. Иван Куравский по частям перенес в свой келлер и смонтировал уникальный прибор для возвращения девушке из зерна нормального биологического тела. Он действительно был гениальным инженером.

* * *

Аппарат для оживления был уже готов, когда Филиппа опять вызвали к следователю.

Кабинет весь в дыму. Портсигар пуст, пепельница полна окурков. Филипп Костелюк вошел и не узнал сидящего за столом человека, хотя это был тот же самый человек.

На Дурасове так же, как и в прошлый раз, была форма, но полковничьи погоны исчезли, на их месте неопрятно свисали нитки. Дурасов был слегка пьян, лысая голова лоснилась от пота. У него были несчастные обиженные глаза.

— Филипп Аристархович, — после долгой паузы сказал бывший полковник. — Вас это, конечно, удивит. — Он сильно закашлялся, но продолжал: — Удивит, но я хочу попросить у вас прощения.

Филипп затянулся и выпустил струю дыма прямо в это несчастное лицо.

— Я хотел бы, чтобы вы простили меня, — продолжал Дурасов. — Искренне, от всей души простили…

— За что я должен вас простить?

Филипп демонстративно отвернулся. Каменные фигуры за окном в голубом свете Земли, казалось, покачиваются, обмениваются какими-то знаками, переступают с ноги на ногу. Он продолжал искать подходящую женскую фигуру.

— Вы должны это знать, — немного задыхающимся голосом продолжал Дурасов. — Я больше не являюсь патроном спецподразделения «Темп». Меня разжаловали. И знаете за что?

— За- что же?

— За то, что я, превысив свои полномочия, расстрелял вас, Филипп Аристархович.

— По-моему, я еще жив?

— Конечно, — кивнул Дурасов. — Я расстрелял вас в другом времени. Для вас это еще только произойдет.

— Когда это произойдет?

— Мне кажется, вам лучше не знать этого.

— И чего вы сейчас от меня хотите?

— Я буду говорить в открытую, можно?

— Говорите, если есть охота, мне-то что.

— Многие годы я гнался за вами… Я не мыслил своего существования вне этой погони… Но теперь я прозрел… — Он опять кашлянул. — Филипп Аристархович, вы посмотрите, что происходит с нашей планетой. Что происходит с человечеством!.. Простите!..

Портсигар был пуст, и узловатые пальцы полковника уже сворачивали новую бумажку.

«Это провокация, — подумал Филипп, прикуривая следующую предложенную сигарету. — Ты хочешь правды? Ну так ты ее теперь получишь. Мне незачем скрывать свои взгляды. Пусть ты посадишь меня в саркофаг, но я тебе сейчас все скажу. Все».

— Вы негодяй! — сказал Филипп, пожалуй, с излишним пафосом. — И президент Всемирного Банка Измаил Кински тоже негодяй! — Подобно хозяину кабинета, Филипп закашлял. — Подонок, узурпировавший власть, а вы его холуй! Известно ли вам, например, что у Кински давно уже есть формула защиты от посевов… А семена, между прочим, продолжают падать на Землю…

Филипп хотел продолжить, но не договорил. Жесткий предупредительный взгляд остановил его. Палец Дурасова указал на стену. Вероятно, там был скрытый микрофон.

— Поверьте, Филипп Аристархович, мне и самому этот Кински не нравится. Но он законно выбранное лицо.

Дурасов поднялся из-за стола и, сделав шаг, большим пальцем зажал дырочки спрятанного микрофона.

— Вы не можете меня простить, — вдруг переменившимся голосом сказал он. — И все же выслушайте меня внимательно, у нас очень мало времени. Я не могу надолго прервать прослушивание. — Он махнул рукой с сигаретой, не давая Филиппу перебить себя. — Я знаю, много лет назад вы были членом Пятой Когорты. Я сам вступил в эту организацию совсем недавно. Через месяц меня отправляют на Землю. Вместе с полковничьими погонами я потерял и все возможности, но я все-таки хочу сделать для вас кое-что. Я организую вам свидание с Иваном Лопусовым. Он поможет вам бежать отсюда. Вы бежите отсюда и, я уверен, вам удастся проникнуть в подвалы центрального банка. Я верю в то, что вам удастся запустить солнечные фильтры.

— Лопусов жив? — удивился Филипп.

— Да, — отозвался Дурасов. — В ту ночь, когда вы бежали из музея, воспользовавшись ЛИБом, он был тяжело ранен. Патруль нашел его только через сутки под обломками мебели. Суд вынес приговор изменнику Родины, но расстрел заменили пожизненным заключением. Через восемь лет Пятая Когорта опять была легализована. Организация внесла залог, и Лопусова освободили.

Дурасов снял руку с микрофона, вернулся к столу и затушил свою сигарету.

— Кстати, вот ваши часы. — сказал он. — Вы их потеряли, когда бежали из города.

Открыв ящик, он вытащил именные часы, когда- то принадлежавшие Илье Григорьевичу Самуилову, младшему лейтенанту второй истребительной бригады, и кинул их через стол. Филипп не поймал, и часы ударились о спинку стула.

— Ну что ж вы такой неловкий? — На глаза следователя даже навернулись слезы. — Прощайте. Мы больше никогда не увидимся. Кстати, хотел еще спросить: вы действительно доверяете Куравскому?

Филипп Костелюк взял с пола часы, протер циферблат и стал застегивать ремешок.

«Наверное, из этого самого кабинета Дурасов отправится в двадцать второй век, — вдруг с грустью подумал Филипп. — Он придет туда на могилу немецкого мэра, пытаясь предупредить меня об опасности, и я всажу в него половину обоймы. Но это его будущее. А в своем прошлом где-то там в массе временных пересечений он убьет меня. То есть уже убил, просто я еще этого не почувствовал».

— Не верьте Куравскому. Он предаст вас. — Дурасов отвернулся. — Ну, идите. Идите, Филипп Аристархович, иначе вы опоздаете к ужину.

СВИДАНИЕ

В то, что ему действительно будет предоставлено свидание с Иваном Лопусовым, Филипп не поверил ни на минуту и был удивлен, когда это произошло.

Ровно через неделю после странного разговора с Дурасовым Филипп, включенный в группу строителей, работал на поверхности. При помощи направленных взрывов бригада очищала от каменных фигур и выравнивала большой квадрат лунного грунта.

В наушниках гремела бравурная музыка. Была ночь, и хорошо было видно, как взлетают ракеты. А сверху над плато на молельной башне стоял, наблюдая за работами, сам начальник тюрьмы Виктор Фриман.

Конвоир подошел, ткнул Филиппа в грудь дубинкой и объявил:

— Костелюк, иди в шлюз.

— Зачем?

— У тебя свидание на двенадцать назначено. Иди, не тяни. Накажем.

Момент был не самый подходящий, буквально за минуту до этого Филипп наконец выбрал каменную девушку и уже прикидывал, как бы аккуратно завалить невесту в яму и слегка присыпать мелкой породой, чтобы потом легко было достать. Ведь теперь он уйдет, и эту каменную женщину вместе с другими фигурами запросто превратят в груду бесполезных перемешанных осколков.

И действительно, достаточно было отойти, прогремел небольшой взрыв. Сердце Филиппа неприятно сжалось. И эту потерял!

Уже стоя в шлюзовой камере между медленно сдвигающимися толстыми металлическими створками, Филипп прищурился и поймал взглядом, как в прицеле, ладную фигурку Виктора Фримана.

Генерал на вершине башни казался игрушечным: синяя форма, фуражка с золотым кантом, рука, поднятая вверх, будто он приветствовал кого-то. Ближайший фаворит Измаила Кински, владелец табачных оранжерей Фриман всегда был так далеко, что и думать о нем было глупо.

Только теперь, чувствуя остаточную боль в сердце, Филипп возненавидел начальника тюрьмы, а заодно и саму тюрьму.

* * *

В среднем заключенный получал одно свидание в год. Филипп Костелюк не пробыл на Луне еще и шести месяцев. Пока он шел по коридору в сторону блока для свиданий, всю спину искололи завистливые взгляды.

Блок состоял из сорока очень узких и очень длинных комнат. В одном конце комнаты находился человек, пришедший на свидание, в другом — заключенный. И перед заключенным и перед посетителем были толстые пуленепробиваемые стекла.

Между стеклами на длину всей комнаты стоял недоступный с обеих сторон полированный стол. За столом, как правило, находились охранники. Они либо дремали, сидя на стульях, либо резались в карты. На этот раз надзиратели играли в шахматы.

Сжав в руке трубку переговорного устройства, Филипп Костелюк смотрел на Ивана Лопусова.

Капитан очень постарел. Лоб изрезали морщины, щеки запали, глаза потеряли цвет, но он был одет в знакомую истрепанную военную форму.

— Десять минут, — сказал надзиратель и, вместо того чтобы нажать кнопку шахматных часов, надавил кнопку переговорного устройства. — Ходи, — сказал он, наверное обращаясь к своему партнеру. — Ну, чего ты тянешь? В цейтнот попадешь.

Телефонная трубка в руке Филиппа ожила, и постаревший голос Ивана Лопусова сказал:

— Привет!

— Привет! — отозвался Филипп. — Как дела? Я слышал, ты тоже был в тюрьме?

— У меня была пожизненная, — сказал Лопусов. — Но Пятая Когорта опять легализована, и меня досрочно освободили под залог. — Он немного помолчал. Филипп тоже ничего не говорил. — Но тебя не отпустят, — сказал наконец Лопусов. — Ты не член организации, и, кроме того, не существует даже постановления суда. Я все проверил: официально ты находишься в бессрочном предварительном заключении… Но почему ты не можешь сам?..

Вместо ответа Филипп кончиками пальцев потрогал металлический кружок у себя на лбу. Лопусов понимающе кивнул.

— Если у тебя есть какие-нибудь просьбы, — сказал Лопусов. — Если нужно передачу? Я сам, когда сидел, просил, чтобы мне приносили побольше шоколадных конфет с ромом. — Даже на таком расстоянии можно было заметить, как оживились его глаза при воспоминании. — И горячие полотенца. Скажи, что нужно прислать?

— Мне нужна жена с высшим образованием, — сказал Филипп.

— Жена?

— Да. Женщина.

Надзиратель как раз сделал ход и по ошибке ударил пальцем не по часам, а по кнопке связи. В телефоне зашипело. Филипп изо всей силы ударил кулаком в стекло. Надзиратель обернулся, тупо глянул на него, кивнул и исправил свою ошибку.

— Я знаю правила тюремных браков, — сказал Лопусов. — Мы попробуем собрать нужную сумму. Здесь, на Луне, отбывает срок заключения один наш товарищ. Ее зовут Инес. Но конфеты и полотенца я тоже пришлю.

Филипп все пытался сообразить, понял капитан Лопусов, зачем нужна ему жена, или просто взял на себя смелость от имени организации удовлетворить безумную просьбу своего идола.

* * *

Вечером после ужина Филипп вернулся в свой келлер с тяжелой ношей на руках. Вместе с Куравским они внесли и поставили у стены завернутую в брезент каменную женскую фигуру.

— Знаешь, — сказал Филипп, вытирая пот. — Я сегодня думал, что уже потерял ее. Это же чудо, что она уцелела. — Он осторожно отогнул краешек брезента и всмотрелся в каменное лицо девушки. — Просто чудо.

Стерев тряпочкой мелкую пыль с лица своей будущей невесты, Филипп Костелюк, лишь на мгновение обратившись к Ахану, обнял каменную красавицу из зерна и поцеловал в неподвижные губы. Если бы он в это мгновение повернулся и заглянул в лицо Куравского, то был бы искренне удивлен.

Глаза молодого ученого блестели, как в лихорадке, а губы от волнения пересохли. Но Филипп не обернулся.

ЖЕНЩИНА ИЗ КАМНЯ

Работая в строительных бригадах, днем Куравский и Филипп прокладывали новые туннели под лунной поверхностью, ночью спали в своих камерах, а по вечерам втайне от всех занимались сложным процессом реанимации каменной фигуры.

Кроме самой каменной девушки, требовались и другие материалы. Биологические останки из тюремного морга удалось вынести без особых сложностей, но землю из табачной оранжереи они таскали очень долго, горстями.

Задача состояла из двух частей: претрансформация камня в живую плоть и восстановление жизненных функций. Как девушка попадет в тюрьму, Ивана Куравского вообще не интересовало.

Оформить срок для уже существующего реального человека было совсем не трудно. Не нужно ни подделывать документы, ни совершать преступление. Достаточно всего-навсего притвориться «зайцем» в грузовом отсеке какого-нибудь еще не стартовавшего корабля, и двухлетний срок обеспечен.

Корабли, везущие на Землю новую партию, драгоценного черного табака, стартовали часто. Но была и еще одна проблема. После получения срока каменная красавица попадет в женскую половину тюрьмы, и ее придется выкупать точно так же, как и любую другую женщину. Но об этом думать не хотелось. Слишком они оба — и Куравский и Филипп — были увлечены самим экспериментом.

На всю операцию отводилось двадцать пять минут, официально обозначенных как личное время. Нужно было уложиться. Через двадцать минут на всю тюрьму громыхнет гонг, и голос Виктора Фримана объявит ласково, как объявляет он каждый вечер:

— Спокойной ночи, тюрьма. Искренне желаю всем заключенным сладких лунных снов.

Голос транслировали в записи. Запись плохая — старая, шипящая, но каждый раз можно было себе представить, как начальник тюрьмы назидательно грозит пальцем:

— И помните, мальчики и девочки, когда утром вы проснетесь, не дай вам Бог притащить какую- нибудь мысль из вашего чудесного вольного сна.

* * *

Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова. Иван Куравский работал неторопливо, вдумчиво. Протерев каменную статую специальным составом и прогрев девушку обыкновенной паяльной лампой, он ровно четыре с половиной минуты облучал ее с помощью своего специального прибора. Облучение должно было возродить все структурные взаимодействия, присущие живой плоти, и отринуть непригодный камень.

Чтобы дать прибору нужное напряжение, пришлось тянуть кабель по общему коридору. В любую минуту любой из заключенных мог донести, и расплата настала бы мгновенно.

Филипп стоял рядом без дела, в его обязанности входило только вовремя вскрыть мешки с трупным материалом и, по мере того как камень начнет осыпаться, подавать порциями новую органическую массу.

Одну руку Филипп держал на крышке контейнера, а вторую заранее погрузил в небольшую кадку с землей.

Негромко шипел открытый кислородный баллон. Баллон украли только накануне. Воздух в келлере был так насыщен кислородом, что голова Филиппа немного закружилась, и он будто опьянел.

— Чего-то она не дышит? — сказал он, всматриваясь в неподвижное лицо своей невесты. — Не получилось у нас, что ли?

— На Земле десять лет специальная лаборатория над этой проблемой билась, — сквозь зубы процедил Куравский, поворачивая свой облучатель.

— Ну и?..

— Ничего не добились. Всемирный Банк финансирование прекратил.

В это мгновение каменная девушка будто вздохнула, и все ее тело снизу вверх прошила глубокая трещина. Филипп вытащил из контейнера, не глядя, что-то мокрое и скользкое, взвесил его в руке и протянул своей невесте. Это была мужская нога, обрубленная от лодыжки до копчика.

Каменная фигура задрожала. Вибрация усиливалась с каждым мгновением. Полетела, закружилась в тугой струе кислорода каменная пыль. Изваяние раскачивалось, ходило ходуном. Шипел вырывающийся из баллона газ, во все стороны летели брызги крови.

— Ну! — шептал Филипп. — Ну, давай… Давай…

И тут прогремел гонг.

— Спокойной ночи, тюрьма, — прозвучал голос Виктора Фримана. — Искренне желаю всем заключенным сладких лунных снов…

Прежде чем запереть келлер, Филипп вывалил на пол всю землю и все содержимое контейнера. Чтобы успеть в свою камеру, пришлось бежать по коридору. Но он успел. Он вошел последним, и, как последнего, надзиратель наградил Филиппа хорошим ударом дубинки по ягодицам.

* * *

На следующий вечер, открыв свой келлер, Филипп увидел живую девушку. Это оказалось нежное белокурое существо с пронзительно голубыми глазами.

Девушка не владела телепатией и ни одного слова не понимала по-русски. Она была напугана. Она сидела в самом углу келлера, прижимая к себе острые ободранные коленки, и непонимающими глазами смотрела на вошедших мужчин в полосатых комбинезонах.

— Почему-то мне кажется, что у нее нет высшего образования, — запирая дверь уже изнутри, сказал Филипп.

Он присел в противоположном от девушки углу, в раздражении пнул ботинком пустой кислородный баллон и закурил.

— Думаю, ты прав, — согласился Куравский. Он также выглядел несколько обескураженным. — Погорячились мы немного. Допустим, у нее и есть высшее образование. Допустим, мы устроим ей срок. Но ее ведь выкупать придется!

— Она очень хорошенькая, — сказал Филипп.

— Хорошенькая, — согласился Куравский, он не мог отвести глаз от своего творения. — У целой лаборатории ничего не выходило, десять лет не выходило, а у меня вышло! Ты посмотри, какие у нее шелковистые волосы, какие у нее глаза! Прямо пастушка…

Филипп посмотрел сквозь дым своей сигареты. Лицо сидящей на полу девушки удивительным образом напомнило ему лицо пастушки, нарисованной на фарфоровой тарелке.

— Но что толку? — вдруг разозлился он. — Что толку? Что мы теперь с ней делать-то будем? В тюрьму ее нельзя. А куда ее можно?

— Пусть живет в твоем келлере, — предложил Куравский. — Или тебе жена не нужна?

— Конечно, пусть живет, пока не стукнет кто-нибудь. Но она не сможет устроиться на работу в администрацию, — возразил Филипп. — Хотя, конечно, если по уму, то женщина вообще не должна работать. — Он еще раз оценил сидящее на полу голубоглазое существо. — Ладно. Уговорил. Женюсь. Будем ее пока здесь прятать, а потом посмотрим.

* * *

Подпольную свадьбу устроили уже через несколько дней. Филиппа немного огорчало, что он не заплатил за невесту, но Иван Куравский успокоил его.

— Ты сам выбрал Наташу. Ты принес ее сюда на руках, а ведь это было нелегко. Ты накачал ее кислородом, ты снабдил ее биологическими останками и электроэнергией. Разве все это не плата? Разве может мужчина заплатить за женщину больше?

Быстро освоившая язык Наташа уже через неделю смогла рассказать свою историю. Она была застигнута «негативом», когда гуляла в лесу где-то на другом конце Галактики, и так толком и не могла поверить в то, что, наверное, сотни тысяч лет существовала в облике летящего семени, а потом еще несколько десятков лет простояла в виде каменного изваяния на пороге лунной тюрьмы.

Это было простое, нежное существо, бесхитростное, веселое создание, но похоже, Куравский привязался к Наташе куда сильнее, чем Филипп. Он все время делал ей какие-нибудь маленькие подарки, то стул принесет с пружинной спинкой, то коробку шоколадных конфет, то неисправный тепловой шлем.

В довершение ко всему Иван Куравский собственными руками отлил небольшой бронзовый медальон. Медальон по форме и цвету походил на тот, что был когда-то нарисован на фарфоровой тарелке.

Не желая выдать своего раздражения, Филипп Костелюк, будто в шутку, собственной рукой нацарапал на медальоне уже бесполезную памятную формулу, после чего поцеловал Наташу и повесил ей на шею этот подарок.

ЖЕНЩИНА ИЗ ПЯТОЙ КОГОРТЫ

Теперь у Филиппа опять было две жены. Каждая следующая встреча с Гузелью происходила по расписанию раз в неделю.

Чтобы избежать лишнего шума, Куравский убедил Филиппа, что пока не стоит знакомить между собой его жен. Чтобы женщины не столкнулись, Наташу потихоньку перевели из келлера Филиппа в келлер Куравского. Если бы Филипп знал, к чему это приведет впоследствии, ни за что бы не согласился. Но будущее, так же как и прошлое, обычно настигало его неожиданно и молниеносно.

План Куравского был довольно прост. Когда все для побега будет готово, он подключит свой аппарат- реаниматор к большому излучателю, выравнивателю породы. Выравниватель был предназначен для того, чтобы в считанные секунды обратить груды лунной породы в невесомую пыль. Куравский рассчитывал, что подобно тому, как ожила в келлере каменная девушка, оживет и весь лунный паноптикум. Но, в отличие от Наташи, у восставших из небытия не окажется ни земли, ни человеческой плоти. Все это они вынуждены будут добывать себе сами. Предполагалось, что ожившие каменные изваяния в стремлении продлить свою жизнь разгромят и оранжереи, и сами здания тюрьмы, и космопорт.

Излучатель был уже смонтирован. Оставалось только соединить два оголенных провода.

Работая на кухне, Гузель полностью подготовила мощную холодильную камеру, и теперь ее можно было легким движением руки превратить в машину для побега, но побег, казалось, откладывался. Ведь у них не было ни трансформаторов, ни даже процессоров для изготовления машины пространства-времени.

* * *

Поддержка пришла неожиданно. Филипп получил от Ивана Лопусова посылку. В посылку, кроме нескольких коробок конфет, оказались вложены горячие полотенца и большой конверт из плотной бумаги. Филипп разорвал письмо.

«Не без удовольствия могу сообщить вам, Филипп Аристархович, что на последнем съезде Пятой Когорты в Москве ваша просьба дискутировалась и была поставлена на голосование. Двести шесть «за», при двухстах двух «против» и одном воздержавшемся. Так что деньги для оплаты вашего брака уже выделены из партийной кассы и перечислены в бухгалтерию тюрьмы.

Женщина, с которой вам предстоит вступить в брак, хороший, проверенный товарищ. Ей тридцать восемь лет, она брюнетка, у нее высшее образование, по профессии она лингвист-биоэнергетик. Запомните ее имя: Инес.

Для того чтобы не произошло трагической ошибки, прилагаю к письму образец запаха вашей невесты. С глубочайшим почтением, надеюсь на будущую встречу.

И. Лопусов».

Из того же конверта Филипп Костелюк достал маленький черный квадратик формата три на четыре сантиметра. Приложил к ноздрям. Его будущая жена по имени Инес имела смешанный запах дешевого мыла и отборного табака.

Иван Лопусов, пощадив чувства Филиппа, не упомянул в письме, что деньги из партийной кассы перечислены вовсе не ему, а его невесте. Таким образом, не Филипп Костелюк приобретал жену, а напротив, женщина оплачивала себе мужа.

Пришлось ждать.

Наташа окончательно переселилась в келлер Куравского. Во-первых, это было безопаснее, а во-вторых, Филипп испытывал к своей новой, столь странным способом приобретенной жене некоторую неприязнь и предпочитал встречи с Гузелью.

Гузель больше не расспрашивала о последних минутах жизни своего жениха, а постепенно переключилась на здоровье самого Филиппа. Она все время что-то вязала, и теперь Филипп, выбираясь на поверхность Луны, надевал под холодный пустолазный костюм шерстяную шапочку и большое теплое кашне.

Жизнь сделалась размеренной и даже приятной. Необременительная физическая работа или на поверхности, или в табачной оранжерее, нормальный рацион. Умеренный секс по расписанию раз в неделю в одно и то же время. Вечерний гонг. Голос начальника тюрьмы, и сладкий сон в общей камере. Никогда ему не было так спокойно. Каждый следующий день предопределен, как цифра на отрывном календаре. Никаких забот.

Но все документы были оформлены, Филипп прошел последнее медицинское освидетельствование, расписался, где нужно, после чего состоялся обряд бракосочетания.

* * *

Два человека в тяжелых скафандрах, звон в наушниках и белая тень жреца на вершине каменного пальца, упирающегося в черное звездное небо.

Инес вошла в келлер Филиппа, жесткая черноволосая женщина в очках, с вечной сигаретой в зубах, присела на корточки и, холодно глянув на мужа, сразу спросила:

— Вы, Филипп Аристархович, надеюсь, понимаете, что наш брак фиктивный? Я здесь только по постановлению нашей организации. — Филипп Костелюк настолько опешил от подобного напора, что почти потерял дар речи. — Но я готова пойти вам навстречу, — сказала Инес, щелчком стряхивая на пол пепел со своей сигареты. — Поверьте, я не ханжа. Тюремное воздержание влияет на умственные способности мужчин не в лучшую сторону. Мы с вами встречаемся раз в неделю, по двадцать пять минут на свидание. Поэтому давайте не будем терять времени.

Она поднялась на ноги, затушила сигарету и быстро осмотрелась. Филипп все еще не мог вымолвить ни слова.

— Я вижу, что у вас тут нет даже топчана, — сняв очки и расстегивая на себе комбинезон, сказала Инес. — Скажите, как вы это здесь делаете со своей первой женой? Стоя?

— На ковре, — с трудом проговорил Филипп.

— Никогда не пробовала. — Инес уже стояла перед ним совершенно голая, перебирая босыми ногами, и пристально смотрела в глаза. — Но похоже, придется попробовать. Раздевайтесь, Филипп Аристархович, у нас с вами сегодня первая брачная ночь. Я должна отчитаться перед комитетом. Или вы хотите, чтобы я получила выговор?

— Но какая здесь связь? — неуверенно попробовал возразить Филипп. — Инес, вы противоречите сама себе. — Впервые в жизни испугавшись женщины, Филипп пятился назад и прятал руки за спину. — Какая связь между партийным выговором и воздержанием?

— Прямая связь, — отчеканила она ледяным голосом, неотрывно глядя в глаза Филиппа. — Вы же историческая личность. — В голосе женщины возникла неприятная ирония. — Спаситель. И по протоколу я должна преклоняться перед вами. В принципе я должна выполнять любые ваши желания.

Потребовалось усилие, чтобы не ударить по лицу эту наглую женщину. Очень медленно Филипп вытащил сигарету, раскурил ее, протянул Инес.

— У нас осталось семь минут, — сказал он дружелюбно. — Стоит ли торопиться? Не приятнее ли будет сублимировать нашу любовь в недельное ожидание?

Инес взяла сигарету, затянулась.

— Хороший табачок, — сказала она. — Из оранжереи украли? Вместо того чтобы курить всякую дрянь, я бы тоже украла, но, сами знаете, женщины не работают на плантациях.

— Какой у вас срок?

— Двадцать пять лет, — сухо отозвалась женщина.

— Политика?

— Нет. Покушение на убийство. — Она вернула сигарету и быстро натягивала свой комбинезон.

— И кого же вы хотели убить?

— Я пыталась застрелить Виктора Фримана.

Она надела очки и уже сквозь стекла грустно взглянула на своего фиктивного мужа.

— А что он такого тебе сделал? — переходя с «вы» на «ты», спросил Филипп.

— Фриман изнасиловал меня.

— Интересно, — удивился Филипп. — Зачем ему это понадобилось?

— Вы правы, тут дело не во внешней привлекательности. — Инес опять сидела на корточках, и Филипп Костелюк опустился на корточки также напротив нее. — Я известный правозащитник. Он получил удовольствие оттого, что смог грубым физическим действием унизить само существование Пятой Когорты.

Прогудел гонг. Прощаясь и дружески пожимая руку Филиппа, Инес сообщила главное. Оказалось, что она уже год работает в секретариате Виктора Фримана, что значительно упрощало дело. Побегу ничто не мешало.

ОЖИВШИЙ ПАНОПТИКУМ

Желая привести в движение весь каменный паноптикум, Куравский подключил свой прибор к почвенному вибратору. Молодой ученый рассчитывал соединить два оголенных провода и привести в действие механизм оживления за пятнадцать минут до времени побега.

Охрана будет полностью занята происходящим на поверхности, и они, все пятеро: Наталья, Филипп, Инес, Гузель и он сам — легко смогут проникнуть в помещения тюремной кухни, откуда и бегут на Землю, в прошлое.

Куравский посчитал маршруты каждого с точностью до секунды.

Чтобы добраться до кухни из своей камеры, Филиппу требовалось ровно семь минут, ему самому — пять, Наталья, находящаяся в келлере, оказывалась на месте через четыре минуты, Гузель работала в ночную смену, и только для Инес, которой нужно было преодолеть четыре уровня женской зоны, для того чтобы добраться до машины, требовалось четырнадцать с половиной минут.

* * *

Пахучие листья созревшего табака, которые Филипп Костелюк срывал и складывал в висящий на груди холщовый мешок, оставляли на его пальцах темные отпечатки. Зная, что больше никогда уже не вернется сюда, Филипп испытывал странное смешанное чувство, похожее на чувство тоски. Он уже привык к спокойной безмятежной жизни заключенного, и опять кидаться в бегство во времени и пространстве казалось ему безумием.

Но иногда в самые спокойные, самые счастливые минуты вдруг налетало видение. Филипп будто проваливался в другой мир. Лицо обжигало раскаленным ветром, и он совершенно ясно видел себя стоящим на вершине каменной башни. Вокруг был старинный город, сложенный из грубого камня, а внизу у его ног кипела, бесновалась толпа.

— Дионисий! Дионисий! — кричали люди срывающимися голосами. — Дионисий!

* * *

Накануне побега Филипп трудился в оранжерее. Через полчаса после гонга обычно начинались работы по измельчению выработанного за день камня. На это самое время, на одиннадцать, Куравский назначил подключение своего аппарата к большому излучателю.

Не желая расставаться с отборным лунным табаком, Филипп, пригибаясь, набивал карманы темными листьями. Он стоял между выгнутой стеклянной стеной и зарослями оранжереи, когда вдруг заметил скользнувшее под ногами странное розовое свечение. Будто фонариком кто-то провел. Филипп резко обернулся. Никого. Вокруг голоса других заключенных, собирающих урожай, мягкие удары резиновых дубинок надсмотрщиков. Короткие крики.

Голос прозвучал в его голове так ясно, будто снова заработал ЛИБ:

«Я здесь, за стеклом».

Филипп обернулся. За стеклом оранжереи на многие километры теперь тянулось абсолютно ровное каменное плато. По ту сторону стекла, в метре от оранжереи сидел в позе лотоса Эрвин Каин. По ту сторону стекла были вакуум и абсолютный холод, но философу это, похоже, никак не мешало.

— Я тебе говорил, не ходи в будущее? — спросил Эрвин Каин и посмотрел на Филиппа.

— Говорили.

— Все могло бы быть очень хорошо, — сказал Эрвин Каин. Он слегка покачивался на месте, подскакивал вверх и ударялся беззвучно ягодицами о прессованную лунную пыль. — Если бы ты послушал меня тогда, то смог бы и других спасти, и сам спастись.

— А что теперь?

Филипп прижимался лицом к ледяному стеклу. Он смотрел на философа не отрываясь. Он замер, как замирают в ожидании смертельного удара.

— А теперь тебе предстоит немножко другая миссия, — сказал Эрвин Каин. — Весь план пришлось переделать.

— Какая миссия?

Но философ будто не слышал его.

— И вот что главное… — продолжал он.

Он потрогал бородавку на своей щеке и назидательно поднял палец. Филипп весь превратился в слух, но ни одного слова больше не последовало. Тело философа неожиданно подернулось знакомой розовой дымкой, и он стал исчезать. Филипп видел, как открываются и закрываются губы Эрвина Каина, но произошла, наверное, какая-то ошибка, и что было главным — он так и не узнал.

Философ исчез. Огромное плато, как зеркало, отражало солнечный свет.

Филипп положил в рот табачный лист и разжевал его. Невероятная горечь вернула его к жизни.

* * *

Несколько мгновений на камне за стеклом оранжереи еще сохранялся розовый круг, но он на глазах растаял, как тает на стекле след от дыхания. Филипп положил в рот еще один листок табака.

Два провода были уже соединены. Обратного пути нет. Жуткая машина оживления каменных фигур должна заработать одновременно с плановым включением облучателя в десять тридцать.

Тюрьма будет разрушена, все погибнут.

Выбирать не из чего. Либо погибнуть, либо бежать.

Все это время он стоял лицом к стеклянной стене, но не особенно вникал в происходящее снаружи. Филипп проглотил свою жвачку, когда понял, что происходит перед его глазами.

По сверкающему катку, по утрамбованному плато хаотично двигались ожившие каменные фигуры. Двигалось все: от совсем маленьких камушков, величиной с таракана, до гигантов размерами со скалу.

Громко заиграла сирена, и голос Виктора Фримана объявил в динамик:

— Всеобщая эвакуация. Заключенные, находящиеся в оранжереях, а также на поверхностях. Настоятельная просьба вернуться в свои камеры. Каждый выносит на себе столько оборудования, сколько сможет унести. Заключенные, не вынесшие из зоны эвакуации никакого оборудования или вынесшие его меньше, чем смогли бы, будут подвергнуты суровому наказанию.

Будто призывая ко сну, ударил гонг.

Филипп понял, что непоправимое случилось. Работы начались на несколько часов раньше. Наверное, облучатель включили в четверть силы, чтобы не покалечить находящихся на поверхности заключенных, но этого оказалось достаточно.

Паноптикум ожил. Каменные фигуры, лопаясь и трескаясь на ходу, сметали все на своем пути. Чужая жизнь стремилась продлить свое существование. Этой чужой жизни остро требовались воздух, земля и человеческая плоть.

— К машине! Бежим к машине! — Иван Куравский, неожиданно оказавшийся рядом, тянул Филиппа за рукав. — Мы можем успеть. Да не стой ты как соляной столб! Бежим!

В оранжерее царила паника. Уничтожая драгоценные табачные растения, заключенные толпой, сметая охрану, кинулись к единственным дверям. Смотреть на этих беснующихся людей было просто страшно.

На полу оставались смятые зеленые ветви, лежали ампутированные человеческие руки в лопнувших капсулах, такие же ноги, уши в герметичных коробках, колбочки с глазами. Желая спасти свою жизнь, уголовники уже не заботились о сохранности своих временно отнятых частей тела. Их вопли перекрывали нарастающий вой сирены.

Бросив последний взгляд на сверкающее плато, Филипп заметил в воздухе над лунной поверхностью несколько небольших боевых истребителей. Истребители пикировали и били ракетами по расползающимся скоплениям каменных фигур.

— Нам не выйти, — сказал Филипп.

— Через центральные двери — да, не прорваться, — согласился Куравский, — но мы попробуем пройти по внешнему коридору.

Куравский потянул Филиппа за собой в противоположный конец оранжереи.

Белый транспортер, на котором лежали холщовые мешочки с листьями, двигался внутри стеклянной трубы. Труба была такой узкой, что в нее мог поместиться только один человек и то лежа на спине и изо всех сил вжимая живот.

— Ты первый, — сказал Куравский и подтолкнул Филиппа. Тот послушно лег, и лента транспортера подхватила его.

Можно было задохнуться от смрада табачных листьев. Под собой Филипп чувствовал теплую гибкую ленту, а над собой и вокруг сквозь тоненькое стекло видел яркое лунное солнце.

Стекло трубы не имело фильтрационных включений, и достаточно было транспортеру встать, чтобы человек, лежащий на ленте, уже через пятнадцать минут превратился в иссушенную радиацией мумию.

Филипп зажмурился, чтобы не ослепнуть. Он не мог даже, молитвенно сложив руки, обратиться к Ахану и, когда лента с легоньким скрежетом остановилась, сразу попрощался с жизнью.

Подошвами своих ботинок нащупав голову Ивана Куравского, он удостоверился, что ученый последовал за ним.

Больше не опасаясь ослепнуть, в конце концов, зачем мертвецу зрение, Филипп Костелюк открыл глаза и, повернув, сколько мог, голову, попытался увидеть сражение каменных фигур.

Пикирующие истребители все еще выпускали очередями ракеты, но боевые машины по не совсем ясной причине одна за другой взрывались высоко над поверхностью. Одно за другим вспыхивали моментальные белые солнца.

С этой стороны оранжереи плато еще не было обработано прессованной пылью, и среди скал и ужасающих каменных монстров метались тысячи обезумевших людей в пустолазных костюмах, а сверху, над плато на вершине каменного пальца за выпуклым стеклом, приплясывала одетая в синюю форму фигурка генерала Виктора Фримана. Наверное, он, глядя сверху, оттуда давал распоряжения по эвакуации.

«Гузель на месте, на кухне, — подумал Филипп, чувствуя, как быстро слепнут его глаза и высыхает кожа. — Наташа тоже успеет. Только бы женщины сумели запустить машину! Но Инес работает где-то снаружи. Где-то здесь».

* * *

Прищурившись, Филипп ясно увидел знакомый скафандр. Только у одной правозащитницы был такой: старого образца, серый с бежевым квадратом на груди. Инес, в отличие от других, не стремилась к большим шлюзовым камерам, ее скафандр, напротив, удалялся в сторону каменного пальца.

«Что она задумала?»

Ответ на этот вопрос последовал через несколько секунд. Гигантская каменная фигура, приблизившись к минарету с противоположной стороны, размахнулась, так что рука ее ушла под самое солнце. Невероятных размеров каменный кулак обрушился на башню.

От удара кулак разлетелся на куски. Сама фигура замерла и осела, а башня стала медленно наклоняться. Сквозь стекло Филипп видел на вершине опускающегося каменного пальца фигурку в синей генеральской форме. Виктор Фриман надевал скафандр.

Прошла, наверное, целая вечность, хотя, конечно, все продолжалось не более нескольких коротких секунд. Каменный палец наконец упал и лег на лунную поверхность горизонтально.

В эту самую минуту лента транспортера под спиной Филиппа дернулась и плавно пошла. Чтобы рассмотреть происходящее, он был вынужден все больше и больше поворачиваться и приподниматься, обдирая лицо.

Серый скафандр Инес уже маячил над лопнувшим защитным стеклом поверженной молельной башни. Филипп еще успел увидеть, как выбрался, разбрасывая осколки, генерал Виктор Фриман и как женщина, не раздумывая и жестоко, вонзила в его скафандр молоток для обработки мелкой породы.

Сияющее жало молотка в три удара пригвоздило генерала к грунту. Инес уперлась ногой в его шлем, выдернула из груди молоток и ударила еще несколько раз. Больше Филипп ничего не видел. Он оцарапал лицо так, что кровь залила глаза.

«Мы должны разделиться».

Первым выбравшись из трубы транспортера, Филипп быстро вытер кровь, разорвав один из мешков, и помог Ивану Куравскому. Белая лента опять и теперь уже навсегда остановилась, не дотянув тело гения до цели почти полтора метра.

— Спасибо, — тоже вытирая кровь со своих щек, сказал Куравский. — Поддела сделали. Теперь мы должны добраться до кухни. — Он быстро обследовал стенку склада. — Впрочем, это, кажется, совсем не сложно. Здесь есть грузовой лифт. — Он подпрыгнул и, ухватившись обеими руками за железную скобу, подтянулся. — Давайте сюда! Придется немного попотеть, но мы должны разжать створки.

Снаружи с частотой хорошей скорострельной винтовки грохотали взрывы. Уже сидя на полу низкой кабины лифта, Куравский устало сказал:

— Сейчас заключенные попытаются захватить космопорт, охрана будет защищаться. Нам все это на руку. Нам не нужен космопорт. — Он усмехнулся и слизнул капельку крови с нижней губы. — Нам нужна только тюремная кухня.

— Как глупо, — сказал Филипп.

Он сказал это не потому, что просто хотел услышать собственный голос. Перед его глазами все еще стояли маленькие белые солнца взорвавшихся в воздухе истребителей; разлетающиеся в каменные осколки гигантский кулак и медленно падающий минарет.

— Мы отправляемся в двадцатый век, — почему-то разозлился Куравский. — В восьмидесятые. По моим расчетам, там можно неплохо устроиться. А уже оттуда мы вернемся в подвалы Всемирного Банка.

— Ты уверен, что нам нужен именно двадцатый век? — спросил Филипп, уже следуя за ученым по коридору. — Ты уверен, что нам следует бежать именно туда?

— Уверен.

Ударом ноги Иван Куравский распахнул двери кухни. В лицо ударил запах пищи. На этот раз с лица пришлось вытирать пот. Было слишком жарко. Пот заливал глаза. Среди кипящих котлов и раскаленных плит, среди стерильного кафеля кухни стояли две женщины, Наталья и Гузель. Больше в столовой не оказалось ни одного человека.

— Которая из камер? — спросил Куравский.

Гузель шагнула к высокой эмалированной двери холодильной камеры и распахнула ее. Филипп взглянул на свои трофейные часы. Циферблат сильно запотел, но бегущую секундную стрелку еще можно было различить.

— Нужно подождать, — сказал он, подушечкой большого пальца протирая стеклышко.

— Чего ждать? Кого?

Женщины и Куравский вошли в холодильник. Загудел двигатель на холостом ходу. Отдаленно прогремел взрыв. Пол под ногами подпрыгнул, как резиновый матрас, и снова окреп.

— Я буду ждать Инес, — сказал твердо Филипп. — Пять минут еще буду ждать. Если не хотите ждать, можете отправляться без меня.

Коврика не нашлось, и он, вытряхнув какие-то гнилые овощи на кафельный пол, использовал брезентовый мешок вместо коврика.

Филипп встал на колени, сложил руки и погрузился в молитву. В эту минуту он молил только о том, чтобы Ахан даровал жизнь его новой жене Инес.

Пол, на котором он стоял, с некоторой периодичностью то уходил вниз, то снова оказывался на месте. В коридоре совсем рядом слышались какие- то крики и пистолетная пальба. Но Филипп был полностью погружен в искреннюю, честную молитву.

— Открой глаза! — крикнул Куравский. — Достаточно! Ахан уже выполнил твою просьбу, и нужно поторопиться!

Разламывая кафель тяжелыми свинцовыми ботинками, Инес прошла через кухню и втиснулась в холодильную камеру прямо в скафандре. По ее лицу за стеклом шлема бежала кровь. Филипп медленно поднялся. Отряхнул колени, еще раз мысленно поблагодарил Ахана, вдохнул полные легкие ледяного воздуха и сам закрыл за собой тяжелую эмалированную дверь.

* * *

В отличие от предыдущего путешествия во времени, обошлось без поломок. В первый раз в живую Филипп наблюдал, как уходят назад годы. Окошечко в часах, показывающее год, содрогалось. Часы раскалились, но он не выпускал их из рук.

«Восьмидесятые годы двадцатого века. Что там в восьмидесятых? — думал он, перекидывая раскаленную круглую коробочку часов из ладони в ладонь. — Там должны быть мои родители. Я родился в тысяча девятьсот девяносто шестом. Когда я родился, моим родителям было немногим более двадцати лет. Матери двадцать один, а отцу двадцать пять. Значит, в восьмидесятом отцу будет девять лет. Девять лет — это не возраст. Хорошо бы немного попозже».

Цифра в окошечке часов менялась, и скоро Филипп увидел, что он проскочил уже год своего рождения.

— Нельзя здесь остановиться? — спросил он. — Я хочу поговорить со своим отцом. Я хочу кое-что у него спросить.

И только теперь он заметил, что Ивана Куравского рядом нет.

Молодой ученый находился на расстоянии протянутой руки у противоположной рифленой стенки морозильной камеры, но он был полупрозрачен и продолжал таять на глазах.

Через камеру между ними будто провели светящуюся меловую полосу. По одну сторону полосы оказались он сам, Гузель и сидящая на полу Инес. По другую сторону Куравский и Наталья. Инес была без сознания, с нее удалось снять только шлем.

Покачивался медальон на груди Натальи. Женщина, рожденная из лунного камня, теперь точь-в-точь напоминала пастушку с фарфоровой тарелки.

— Не удивляйтесь, Филипп Аристархович, — сказала тень Куравского. — Простите, я, конечно, должен был предупредить вас заранее. Но как-то к слову не пришлось. Мы, как видите, должны разделиться. Я пойду одной дорогой, мы с Натальей отправляемся назад, в самый конец восемнадцатого века, а вы останетесь здесь, в восьмидесятых двадцатого. Прощайте. Честное слово, с вами приятно было иметь дело.

Их силуэты превратились в невесомую дымку и пропали, вероятно ускользнув дальше в прошлое. Белая меловая черта тоже лопнула и распалась. Цифра в окошечке часов остановилась.

Часть пятая

СПАСИТЕЛЬ

АВГУСТ 1980 ГОДА. ЗНАКОМОЕ ПРОШЛОЕ

Было 10 августа 1980 года. 10 часов 22 минуты. Еще прежде, чем растворить двери холодильной камеры и посмотреть, куда они попали, Филипп Костелюк склонился над Инес. При помощи Гузели он снял с нее скафандр. Женщина все еще была без сознания. Из пустолазного костюма, когда его расстегнули, на пол вылилось много крови. У Инес была сильно повреждена нога и разбито лицо.

Растворив двери, Филипп увидел, что машина приземлилась очень удачно. Вокруг было поле, с правой стороны зеленел лес, а слева возвышались какие-то серые многоэтажные коробки. На руках Инес вынесли из машины. Когда ее положили на землю глаза женщины открылись, и она прошептала:

— Я отомстила за свое бесчестие. Я смыла это грязное пятно со знамени Когорты. Я убила Фримана!

Чтобы остановить кровотечение, Филипп снял со своей шеи шерстяной шарф и перетянул им ногу жены выше колена. Инес скрипнула зубами от боли и опять потеряла сознание.

Оставив Гузель рядом с раненой, Филипп быстрым шагом дошел до ближайших зданий. Очень приятно было вдруг оказаться не под каменным сводом, не под пыльным небом Марса, не под куполом города инвалидов и не под черным сияющим небом Луны.

Вокруг была почти знакомая с детства, почти такая же Москва. В полосатом костюме лунного заключенного он здесь более всего походил на иностранного строительного рабочего, опасаться нечего. Он вызвал «скорую» из телефона-автомата.

«Куравский бежал дальше в прошлое вместе с моей женой. Натальей, — присаживаясь в ожидании «скорой» на какую-то скамеечку возле подъезда и прикуривая, размышлял он. — По всей вероятности, он планировал это с самого начала. Конечно, он не смог бы обойтись без помощи моих жен. Но вот вопрос, почему он выбросил меня именно здесь? Он говорил о каком-то плане спасения, о возвращении назад в двадцать второй век, о восстановлении солнечных фильтров. Неужели это были просто слова для отвода глаз?»

Погрузив Инес в машину «Скорой помощи», благо в восьмидесятые еще › не нужно было предъявлять медицинскую страховку, Филипп Костелюк попросил Гузель поехать в больницу вместе с раненой.

— Подождешь меня там, в холле, — сказал он, махнув рукой на прощанье. — Никуда не уходи. Я приду за тобой вечером.

* * *

«Скорая» укатила, и Филипп испытал острое чувство грусти. Он не знал еще, что не сможет прийти в больницу за женщинами, он не знал, что вообще больше не сможет поговорить с ними, но что-то защемило в груди, и на глаза навернулись слезы.

«Наверное, это от воздуха, — подумал он, вбирая полной грудью кристально чистый воздух Москвы восьмидесятых годов. — Давно я не был под нормальным небом».

Оказавшись на самой окраине города, он какое- то время блуждал по асфальтовым дорожкам между серыми однообразными зданиями, не понимая, как отсюда выбираться. Потом нашел автобусную остановку.

Филипп решил сначала посетить храм, а потом все-таки поискать своего отца. Он не знал толком, что именно хочет спросить у своего отца, но чувствовал острую потребность найти его. Почему-то ему казалось, что именно с отцом связано его дальнейшее существование. Он не ошибся, но если бы он знал, что именно последует за этой встречей, то, наверное, постарался бы забрать женщин из больницы и бежать сломя голову в любую другую эпоху.

Он вышел из автобуса возле станции «Динамо». Знакомо и привычно горела среди белого дня красная буковка «М». Регистрационный жетон лунного узника прекрасно вошел в щель автомата, и Филипп Костелюк прошел в метро.

Поражали чистота и порядок. Мягкие пружинящие сиденья, чистые стекла, гремящие туннели. Поражали архаически одетые, спокойные люди вокруг. Может быть, Иван Куравский и прав? Может быть, это самое прекрасное место во времени и пространстве. Москва тысяча девятьсот восьмидесятого года. Только что окончилась Олимпиада, и еще кое-где сохранились красочные плакаты — пять колец и плюшевый симпатичный медвежонок. Даже эти плакаты показались Филиппу символичными. Пять колец — это пять колец его жизни, а медвежонок чем-то напоминал несчастную подопытную обезьяну.

Он помнил, что самый ранний артезианский храм находится где-то в районе Олимпийского комплекса, но поехал все-таки на Тишинку. Он вышел на «Белорусской» и медленным прогулочным шагом направился в сторону от вокзала. Он не спешил. Он был просто счастлив от предстоящей встречи с этим с детства знакомым храмом.

Каково же было его разочарование, когда на месте храма оказался грязный Тишинский рынок. Оказывается, храм еще не построили. Конечно, он опять ошибся. Его построят только через тридцать пять лет.

Постояв немного посредине улицы, Филипп развернулся и направился в один из переулков. Он неплохо помнил старый адрес. Матери еще нет, они с отцом еще не познакомились. Но отец должен быть здесь.

С неожиданной легкостью Филипп нашел нужный двор и увидел своего отца. Он находился во времени за шестнадцать лет до своего рождения.

* * *

Худой мальчишка в мятой клетчатой рубашке, черных брючках и разбитых кедах вместе с другими гонял по двору мяч. Филипп довольно долго простоял, глядя на него. Хотел привыкнуть к мысли, что это его отец. Потом собрался с духом и окликнул:

— Арик.

Мальчишка обернулся. Почему-то у него было напуганное лицо. Точно так же отец выглядел на старой семейной фотографии.

— Что вам, дяденька? — спросил он, сделав шаг навстречу.

В эту минуту мяч взлетел высоко вверх и врезался в какое-то стекло на втором этаже.

— Ты Аристарх Костелюк? — спросил Филипп, ощущая острую неловкость.

— Ну я. А чего надо-то?

Юные футболисты кинулись врассыпную. Послышались злобные крики. Но отец стоял перед Филиппом, не уходил.

«Что я могу у него спросить? — подумал Филипп, вглядываясь в эти испуганные детские глаза. — Что он знает про меня? Он не будет ничего знать про меня даже там, в будущем, умирая в своей постели. Мы слишком мало общались с ним. Слишком мало».

Филипп хотел уже повернуться и быстро уйти, но мальчишка вдруг сказал изменившимся голосом:

— Стойте. — Он протягивал тонкую грязную руку к Филиппу. — Стойте на месте!

За криками жильцов, у которых только что выбили окно, за шумом других машин Филипп не уловил звука мотора. Он стоял спиной к улице и не увидел мягко причалившую черную «Волгу» с тремя антеннами. Он понял, что происходит, лишь когда из «Волги» вышли четверо и прозвучал короткий негромкий приказ:

— Руки за голову! Не шевелиться!

Уже скованный наручниками, сидя в машине, Филипп увидел, как один из людей в черных костюмах дает деньги мальчишке в клетчатой рубашке.

«Меня продал собственный отец? — с удивлением подумал он. — Интересно, сколько ему заплатили? Неужели вообще это возможно?! — Почему-то Филипп не испытывал ничего, кроме чувства стыда. — Неужели это возможно?»

ПОДЗЕМНАЯ ТЮРЬМА КГБ

Без всякого сомнения, черная «Волга» принадлежала КГБ. Легендарная эта организация окончила свое существование еще до рождения Филиппа, но оставила в истории такой след, что даже и в пятом тысячелетии иногда упоминалась.

«Если тебя взяли парни в черных костюмах, то должны отвезти либо на Лубянку, либо в Лефортово». Припоминая план Москвы, Филипп был удивлен, что машина, было свернувшая к центру, вдруг изменила направление и на огромной скорости понеслась по Минскому шоссе куда-то в сторону кольцевой.

— Я думал, на Лубянку поедем, — сказал Филипп. — Куда вы меня везете, ребята?

Но никто ему не ответил. Мимо мелькнуло такое знакомое здание мотеля на Минском шоссе. «Волга» проскочила кольцевую и через несколько минут свернула на военную бетонку.

— Глаза бы ему надо завязать, — сказал с сомнением один из мордоворотов, сидящих в машине.

— Им интересуется сам Дурасов, — отозвался другой. — Пусть смотрит, от полковника Дурасова еще никто не возвращался,

«Полковник Дурасов! — повторил про себя Филипп. — Они везут меня к Дурасову. Если он еще полковник, то это значит, я видел его уже позже, там на Луне. Вернувшись откуда-то из прошлого, он сказал, что убил меня. За это убийство его и разжаловали. Меня везут в тайную тюрьму КГБ».

Ощутив неприятный приступ озноба, Филипп инстинктивно потер металлический кружок на своем лбу.

* * *

С виду зеленый забор и аккуратные домики за ним напоминали обычный ведомственный поселок. Ворота распахнулись. Машина на небольшой скорости прошла между коттеджами и въехала на площадь перед маленьким зданием сельской почты. Филипп заметил, как точно «Волга» встала на еле различимый серый квадрат в середине площади.

Водитель что-то пробурчал в микрофон, и квадрат плавно опустился. Это был лифт. За стеклами машины поползли слабо освещенные ярусы подземной тюрьмы. Путь вниз занимал, наверное, столько же времени, сколько понадобилось на путешествие на два века в прошлое.

Камера, куда его поместили, не имела даже двери. Люк на потолке. Мягкий пол. Белая лампа на стене. В высоту камера была полтора метра, не разогнешься. Кровать отсутствовала, но был небольшой столик, унитаз с жестяной новенькой крышкой, книжная полка без книг, ниша, в которой стояла пустая грязная миска, вероятно, через нее подавали узникам пищу, и старинный пластмассовый телефонный аппарат.

Диска на аппарате не было. Филипп снял трубку. В трубке длинный гудок. Ударил кулаком в серую стену, она оказалась такой же мягкой, как и пол. Он лег на спину и закрыл глаза.

Нужно было подумать. Он положил трубку, а в ушах все еще продолжал звучать телефонный гудок. Филипп расслабился, и за звоном образовались голоса. Множество голосов.

ЛИБ в его голове начал работать. Несколько часов он примерялся и понял, что хоть и слышит с некоторым усилием чужие мысли, но никак не может в них вмешаться. Он мог узнать все, что пожелает, и не мог ничего изменить.

* * *

Он лежал на спине, сложив на груди руки. Он находился глубоко под землей, в камере секретной тюрьмы КГБ СССР, и постепенно за несколько часов из обрывков чужих мыслей и разговоров уяснил свое положение.

Оказалось, что спецподразделение «Темп», возникшее вскоре после бегства Филиппа из середины двадцать первого века, контролировало многие силовые ведомства от середины девятнадцатого до середины сорокового века. Особенную власть и права секретная группировка получила во второй половине двадцатого.

«Темп» прекрасно вписался в структуры немецкого гестапо и в американскую службу ЦРУ. Но особое влияние полковник Михаил Дурасов, возглавляющий подразделение, приобрел, конечно, здесь, в России.

В основном «Темп» специализировался на политическом сыске во времени и практически не вмешивался в местную политику. Иногда он содействовал в выигрыше какого-нибудь сражения, иногда в обмен на услуги давал необходимую информацию.

Полковник Михаил Дурасов был здесь личностью совершенно загадочной и вездесущей. Его не смели ослушаться, любой его приказ выполнялся моментально, точно и беспрекословно.

Без особого труда прочитав мысли нескольких офицеров из своего родного времени, теперь дислоцирующихся здесь, Филипп Костелюк понял, каким образом его так легко захватили.

Конечно же его предал Иван Куравский. Оказалось, что Дурасов был хорошо осведомлен о готовящемся побеге. Он вызвал к себе Куравского и предложил ему сделку. Молодой ученый доставляет Филиппа в двадцатый век, где власть Дурасова никем не ограничена и где он сможет наконец расправиться с беглецом, а взамен предатель получает возможность бежать в далекое прошлое и спрятаться там.

Измаил Кински ни за что бы не согласился на потерю автора формулы, и действовать можно было лишь в обход интересов Всемирного Банка.

«Можно было сразу догадаться, — думал, лежа на полу, Филипп. — Меня предупреждали. Он был слишком, слишком молод, этот Иван Куравский. Слишком молодой! Он солгал мне, он никогда до сих пор не наведывался в прошлое. Только теперь он там. Наслаждается жизнью!»

Филипп хорошо представил себе, как молодые люди сошли с коляски, как слуги вынесли и расставили этюдник. Как Наташа неподвижно замерла среди поля, а Куравский, поглядывая на нее жадными блестящими глазами, тоненькой кисточкой рисует портрет на холсте. Рисует, чтобы потом крепостной художник перенес образ прекрасной пастушки на фарфоровую тарелку.

— Негодяй! Негодяй! — Филипп не удержался и ударил кулаком по мягкому полу. — Мерзавец! Но, конечно, я сам виноват, нельзя же быть столь наивным.

Желая выяснить, какая судьба постигла его женщин, Филипп Костелюк мысленно вышел из тюрьмы и стал планомерно обследовать больницы города. Через некоторое время он нашел искомое. Но, увы, обе женщины уже сидели в точно такой же черной «Волге», как та, что привезла его сюда. КГБ уже добрался до них.

* * *

Кабинет, куда его привели под конвоем, отличался от кабинета на Луне отсутствием окна. Здесь точно так же плавали клочья черного дыма, здесь стоял точно такой же письменный стол, а на стене вместо белого прямоугольника был портрет. Незнакомое немолодое лицо с густыми бровями.

Рука полковника взяла табак из железной коробочки и, немного помяв его, высыпала на середину желтой бумажки.

— Присаживайтесь, — сказал он, не отрываясь от своего занятия. — Это наша последняя с вами встреча, Филипп Аристархович, и незачем изображать из себя мученика.

— Мне не кажется, что эта встреча последняя!

— Да, согласен. Мы здорово запутались во времени. Мы можем еще столкнуться.

— Можно задать вопрос?

— Почему же нет? Спрашивайте о чем хотите, Филипп Аристархович. Хотя я не вижу в этом особой необходимости. Ведь сейчас вы легко можете прочитать мои мысли.

Он резко поднял голову и взглянул на Филиппа.

— Почему вы так ненавидите меня? — спросил Филипп, и не думая садиться на стул. — Почему не убили меня раньше? Ведь я столько раз был в вашей власти? Зачем вам нужна была вся эта дикая комедия с предательствами и побегами, ведь погибли тысячи невинных людей.

— Это уже два вопроса, — сказал, закуривая только что свернутую сигаретку, хозяин кабинета. — Но я с удовольствием отвечу на оба. Видите ли, Филипп Аристархович, я слишком долго гонялся за вами и по идее давно должен был к вам привязаться и полюбить. Но, увы, — он шумно выдохнул дым, — не случилось. Не полюбил. Я хочу уничтожить вас, потому что вы самый мерзкий, самый противный, самый беспринципный и жестокий из известных мне людей. Вы помогли тассилийцам справиться с земным десантом, а это можно понимать только как измену Родине. Вам на лоб приклеили металлопластырь, помогающий даже законченным шизофреникам вернуться в разум, но вы продолжали ненавидеть своих соотечественников. Вы не пожалели своих жен. — Дурасов не повышал голоса, но похоже, это давалось ему с трудом. — Мы повесили ваш портрет на доске: «Разыскивается опасный преступник, убийца женщин», но и это вас не остановило. И самое большое ваше преступление…

Он закашлял, и Филипп вставил одно слово:

— Какое же?

— Вы все время обращаетесь к Ахану, — вместе с кашлем крикнул полковник. — А ведь вы сами его придумали, этого Ахана. И если бы только для себя.

Он сделал очень длинную паузу. Но Филипп Костелюк больше не стал перебивать своего следователя. Пусть выскажется. Филипп только внимательно, следил за мыслью хозяина кабинета, поражаясь изощренной жестокости его слов.

— Миллионы, десятки миллионов людей были введены в заблуждение вашим наркотическим бредом, — продолжал полковник, — когда, лежа на полосатом диване, вы накурились травки.

В бессознательном состоянии вы, Филипп Аристархович, воспользовались хронобассейном тассилийцев. Не выходя из наркотического дурмана, вы оказались в десятом веке. Вы не сумели даже припомнить своего имени, но это не помешало вам назваться там пастухом Дионисием и проповедовать.

— Не нужно порочить имя пророка Дионисия, — сказал Филипп Костелюк и, не желая смотреть в возбужденное лицо следователя, уставился в пол. — Не нужно! Убейте лучше меня! Не нужно этого говорить.

— Может быть, вы действительно не ведаете, что совершили, — вздохнул Дурасов. — Но ваше тело до сих пор лежит под спудом мраморной плиты, и на плите выбит золотом ваш профиль. Вы ввели сотни миллионов э заблуждение. Вы заставили этих людей молиться несуществующему Богу! Надеюсь, теперь понятно, почему я хочу уничтожить вас. Вы спрашиваете, зачем все эти гонки во времени, зачем все эти ненужные жертвы? Ликвидация преступника номер один — цель моей жизни. Но только здесь, в конце двадцатого века, я обладаю достаточной властью, чтобы вас расстрелять. В другие времена Измаил Кински почему-то настаивает на том, чтобы сохранить вам жизнь и только изолировать от общества, а я считаю — вы опасны для общества и должны быть уничтожены. Здесь нет власти Всемирного Банка, и я наконец завершу дело.

Михаил Дурасов замолчал и нервным движением затушил в пепельнице свою сигарету.

— Но вы же просили прощения, — сказал Филипп Костелюк, разглядывая собственные ноги, все еще обутые в ботинки лунного заключенного.

— Не помню такого, — слабым голосом отозвался Дурасов. — Впрочем, я допускаю, что, после того как наконец ликвидирую вас, мне захочется попросить прощения у какой-нибудь вашей же более ранней временной ипостаси.

— Вас разжалуют за самоуправство!

— Вполне допускаю и такую возможность. Но поймите, Филипп Аристархович, и это меня не остановит. — Он протягивал Филиппу портсигар. — Возьмите сигаретку. Это последняя в вашей жизни. Покурите, вы же знаете, у меня всегда отменный лунный табачок.

ПРИГОВОР И КАЗНЬ

Вернувшись в камеру, Филипп Костелюк даже не притронулся к еде, хотя обед, обнаруженный им в нише, был во много раз аппетитнее подобного обеда в лунной тюрьме. Он встал на колени и начал молиться. Потом лег на спину и закрыл глаза. Он не испытывал страха. Понимая, что смерть неизбежна, он принимал свою судьбу и хотел, перед тем как встретится с Аханом, навести порядок в своей голове.

«Я собственной рукой убил полковника Дурасова, — думал он. — Но убил я его лишь позже. Это в моем личном времени сперва я убил его, потом он извинился передо мной, а потом он убьет меня. В его личном времени сперва он убьет меня, потом, вероятно, будет разжалован, впадет в уныние, принесет мне свои извинения в кабинете лунной тюрьмы, и лишь только после этого я убью его на немецком кладбище, всажу в него три пули в упор. Действительно, он же хотел меня предупредить тогда, он пришел туда с самыми добрыми намерениями.

Все это — обычный парадокс, хуже другое, меня предал собственный отец. Мальчишка, он, конечно, не ведал, что творит. Но разве незнание истины избавляет от ответственности? Теперь проклятие падет на весь его род. А если проклятие падет на весь род моего отца, то значит, в первую очередь оно падет на меня самого. Я проклят, и Ахан теперь не возьмет меня на небо.

Дурасов сказал, что я в наркотическом бреду будто бы завладел машиной времени и, отправившись в десятый век, назвался там пророком Дионисием, после чего проповедовал. Я ничего подобного не помню. Это, конечно, ерунда, провокация. Не стоит относиться к этому серьезно. Во-первых, если бы я сотворил подобное, то, конечно, запомнил бы, во- вторых, тогда на Марсе у меня просто не было под рукою машины времени, а в-третьих, я не пророк, я самый обыкновенный смертный, и кто бы стал слушать проповедь такого самозванца, как я?»

Погруженный в свои мысли, он лежал на спине совершенно неподвижно, со сложенными на груди руками, когда зазвонил телефон. Филипп дотянулся до аппарата, не открывая глаз, и снял трубку.

— Ты можешь мысленно проститься со своими женами, — сказал в трубке голос Михаила Дурасова. — Через пять минут они будут расстреляны в тюремном колодце.

— Ахан покарает тебя, — спокойно отозвался Филипп. — Ахан видит, кто заслужил подлинной высшей кары.

— Ты все еще думаешь попасть на небо, в рай? — спросил Дурасов и усмехнулся. — Ты отправишься сразу вслед за своими женами. Но они просто умрут, а тебе придется испытать еще одно свойство незаконно присвоенного тобой прибора. Ты не сразу умрешь. Часть твоей энергии, сконцентрированная при помощи ЛИБа, будет находиться рядом с твоим телом, и ты сможешь наблюдать со стороны за собственной казнью. А потом твое отдельное сознание, лишенное тела, распадется на электроны.

* * *

Лежа в своей камере на полу, Филипп Костелюк увидел внутренним зрением своих женщин. Их провели по длинному узкому коридору и вытолкнули в небольшой подземный дворик. Немолодая коренастая охранница в форме завязала глаза Гузели. Когда она попыталась завязать глаза Инес, та что-то сказала, и женщина в форме отступила с повязкой в руке. Его жен поставили у темной кирпичной стены. Захлопнулись железные двери.

«Прощай, Филипп Костелюк, — сказала мысленно Инес. — Отомсти за нашу гибель!»

В мозгу у Гузели было как-то пусто. Только ужас и отдельные всполохи сознания, девочка была почти парализована.

Во дворике никого не было. Палач находился за стеной. Филипп увидел, как палач снял очки, приложил глаз к прицелу своей крупнокалиберной винтовки, поймал в перекрестье открытую переносицу Инес, и его палец медленно потянул за курок. Палачу понадобилась только секунда, Инес еще падала, а в перекрестье уже была черная повязка, надетая на глаза Гузели.

«Зачем ты их убил? — мысленно спросил Филипп Костелюк, обращаясь к полковнику Дурасову. — Скажи, зачем? Ты же охотился за мной? Убей меня! Зачем тебе понадобились две невинные жизни?»

«Твои жены каждый раз спасают тебя, — отозвался Дурасов, — я не хотел, чтобы это случилось еще раз. Ты просишь, чтобы я тебя убил. Приготовься, сейчас это случится. Ты увидишь собственные похороны. Я обещаю тебе это!»

Подслушивая мысли, Филипп знал: его собирались расстрелять обычным способом, точно так же, как и его жен, завязав глаза и поставив к кирпичной стене, но в последнюю минуту Дурасов решил не рисковать, и Филиппа отравили газом прямо в камере.

* * *

Что-то негромко зашипело. Филипп даже не шевельнулся. Вдохнув сладкий газ, он будто нырнул в теплую темноту. Забвение и ничто продолжались совсем недолго. Филипп Костелюк обнаружил, что отделился от собственного тела и висит над ним. Как и обещал Дурасов, ЛИБ выбросил его сознание из мертвого тела.

Он был невесом, как облачко газа, но что-то притягивало к земле. Он видел со стороны собственные похороны. Дурасов хорошо подготовился, по всей видимости, он устраивал показуху для своих коллег из КГБ.

Тело подняли из подземного застенка, погрузили в катафалк и отвезли на Преображенское кладбище. Зачем это было сделано? Наверное, полковник, зная, что умерший продолжает видеть, пытался продлить агонию. Тело Филиппа положили в гроб и закопали.

Зависнув над собственной могилой, он уже чувствовал, как распадается сознание. Время шло будто с пропусками. Выпадали целые часы. Но Филипп отметил еще: «При помощи суперсуггестера можно, вернувшись в прошлое, восстановить тело, любую часть тела, в том числе и все части. Это совсем не сложно… Главное — дождаться этого момента. Кто-то наверняка захочет сделать это, ведь ЛИБ все еще в моей голове. Все мои женщины погибли, кто теперь сделает это? Кому я нужен? Но если бы кто-то захотел, это так просто — меня спасти. Машина времени позволит вернуться в любой час, в любую ночь. Поздно, я глупо погиб сам и глупо погубил своих жен».

Он висел над кладбищем, над собственной могилой и ждал. Ожидание оказалось не напрасно. Следующей ночью у ворот кладбища остановился лаковый микроавтобус. Но это был транспорт все того же КГБ. Люди в черных костюмах прошли по дорожке, быстро и профессионально вскрыли свежую могилу, вынули и унесли труп.

Филипп Костелюк последовал за ними, он уже чувствовал, как растворяется, смешиваясь с воздухом, его сознание, но это происходило достаточно медленно.

Мертвое тело отвезли в крематорий, где и сожгли. Витая рядом с масляной трубой, Филипп наконец осознал, что вот теперь-то все кончено. Из пепла его не восстановит уже никакой суггестер.

Последними крохами сознания он уловил, как люди в черных костюмах собрали пепел, сложили его в жестяную банку и отвезли на аэродром.

Из последних сил сознание Филиппа следовало за ними. Жестяную банку погрузили в небольшой военный самолет. И самолет почти сразу взлетел.

«Мне уже никто не поможет, — понял Филипп, когда самолет, набирая высоту, устремился в сторону океана. — Никто никогда не поможет».

Уже через двадцать минут рука пилота в коричневой кожаной перчатке распечатала банку и высыпала ее содержимое через нижний люк. Развеянный над ночным океаном пепел смешался с элементами его угасающего сознания.

ИЮЛЬ 7010 ГОДА. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Сознание меркло. Под ним был серый во все стороны гигантский океан. Океан освещало восходящее солнце. Солнце вставало на западе. Филипп Костелюк хотел повернуться, но не успел. Толчкообразно океан стал погружаться во мрак, а самого Филиппа, ведь он был только горсточкой активной энергии, втянуло будто в гигантскую воронку. Втянуло и понесло, раскручивая… Впереди сияло только солнце. Солнце, как пылающее жерло топки — раскаленное, белое…

И вдруг жар спал. Никакого интервала или перерыва, вот только что он падал, сам не понимая — вверх или вниз, летел на Солнце, теряя последние слова молитвы, а вот он лежит на спине. Глаза закрыты. В голове совершенный порядок. Пальцы ног покалывает будто холодными иголочками.

— Он очнулся, — прозвучал совсем рядом голос Земфиры. Филипп услышал ее запах и почувствовал ласковую руку на своем лбу. — Филипп Костелюк, открой глаза. Ты опять жив, — сказала женщина. — Мы вернули тебе тело.

— Земфира? — спросил он. — Значит, тебя не убили?

— Меня не могли убить, — отозвалась преданная женщина. — И я знала это. Прости меня, муж мой, но я знала все с самого начала. Прости меня, я не могла рассказать тебе всего.

«Слава Ахану! — подумал Филипп и открыл глаза. — Но что все это значит?»

Голова его уперлась в очень низкий потолок. Он был совершенно гол. Он сидел на полу в помещении, сильно напоминавшем тюремную камеру КГБ.

Белые стены, белый пол, как в суперсуггестере, но в высоту помещение было не более метра, а в ширину, наверное, сантиметров сорок. Оно было таким узким, что даже локти как следует не раздвинешь. Земфира стояла на коленях прямо над ним.

Одна из стен медленно меркла, подобно экрану только что выключенного монитора. В другой стене была ниша, в которой стояла чистая фарфоровая тарелка с каким-то рисунком. Сверху находился закрытый люк.

— Где мы? — спросил Филипп.

— В восьмом тысячелетии, — сказала Земфира, отодвигаясь к стене и давая ему возможность сесть. — К местной компактности очень трудно привыкнуть, они экономят уже каждый сантиметр. У них перенаселение. Так выглядят теперь личные спальни любого из граждан планеты. Здесь ровно полтора квадратных метра.

— Они собрали пепел над океаном и восстановили меня из пепла? — спросил Филипп.

Он испытывал острую потребность в каком-нибудь физическом усилии, но смог только раздвинуть руки и упереться в стены.

— Ну нет! — Губы Земфиры раздвинулись в мягкой улыбке. — Из пепла и здесь не могут. Мы украли твое тело через десять минут после похорон, а на его место положили копию. Если бы полковник Дурасов кремировал тебя на самом деле, вряд ли я сейчас смогла бы поцеловать тебя.

И она, наклонившись, припала к губам Филиппа своими горячими влажными губами. Филипп, не сопротивляясь, опрокинулся на спину. Земфира была одета в тонкое шелковое платье, под которым пылало ее все еще молодое тело. Шелк был наэлектризован, и по коже Филиппа поползли колючие змейки.

Негромко прогудел сигнал вызова, и стена мгновенно превратилась в квадратное окно объемного экрана. На экране мелькнула зеленая ветвь, пахнуло цветочным запахом. Потом появилось сильно укрупненное женское лицо.

— Нет, нет! — сказала Земфира. — Пожалуйста, Аджера! Не теперь. Мы должны отметить нашу встречу по законам нашего времени. Прошу вас, отключите связь. Когда мы закончим ритуал, я сама вызову вас.

Экран померк. Цветочный запах пропал.

— Хочешь поесть? — спросила Земфира, протягивая руку к нише.

— Нет! Позже! Скажи, ты знала все с самого начала? — Филипп Костелюк смотрел в лицо своей жены с расстояния в несколько сантиметров. — Знала и не сказала мне ничего?

— Знала. Но не могла сказать. Ты должен был пройти весь путь. Иначе тебе не удастся победить. Это очень сложно, это связано с прибором, вмонтированным в твою голову. Он должен был перейти в какой-то иной режим. Другого способа не существовало, как только провести тебя через все это. Расчеты производили не здесь, они были сделаны в двенадцатом тысячелетии, это последняя точка существования живых организмов на Земле.

— Погоди, погоди, а почему человечество погибнет так рано?

Филипп даже попытался приподняться и опять ударился головой о низкий потолок.

— В этом-то все и дело. Если не изменить историю в нужной точке, гибель неизбежна. Мучительная гибель. И ты, муж мой, был избран для великой миссии. А я была лишь маленьким орудием в руках судьбы и в твоих руках.

АДЖЕРА

Вместе с телом к Филиппу вернулась и способность видеть на расстоянии. ЛИВ в его голове опять работал в полную силу. Но в работе прибора все же что-то переменилось. Если раньше ему требовалось усилие, чтобы услышать или увидеть что-то, то теперь мир чужих мыслей все время был вокруг, и приходилось делать усилие, чтобы не вмешиваться в чужую жизнь.

Очнувшись после непродолжительного крепкого сна, окончательно восстановившего его силы, Филипп ощутил себя совершенно обнаженным. Так же как его тело было лишено одежды и открыто для объективов видеопередачи, так и его сознание предстало перед миром восьмого тысячелетия совершенно открытым.

Земфира еще спала. Не желая ее разбудить, Филипп осторожно высвободил свою руку — все-таки в этой спальне без кровати было чудовищно тесно — и нажал небольшую кнопку на стене. Он мог бы и мысленно связаться с Аджерой, но показалось значительно правильнее воспользоваться экраном.

— Как вы себя чувствуете, Филипп Аристархович? — спросила красивая светловолосая женщина. — У вас голова не болит?

— Кружится, — сказал Филипп и улыбнулся ей. — Прибор, кажется, активизировался.

— Это значит, вы готовы, — сказала Аджера. — Филипп Аристархович, нам нужно встретиться и поговорить. Мы не знаем точно, сколько времени прибор будет работать в таком режиме, поэтому следовало бы поторопиться. Давайте встретимся.

— Когда? — спросил Филипп, глянув на свою спящую жену. — Где?

— Умойтесь и поднимитесь над вашим комплексом километра на четыре, — сказала Аджера. — Там немного разреженный воздух, но зато мы сможем поговорить спокойно. Я жду вас. Впрочем, мы могли бы провести все переговоры и при помощи видео. Это как вам будет удобнее.

— Мне удобнее подняться.

— Я так и предполагала. Жду!

Уже понимая, что сможет подняться в воздух без каких бы то ни было механических приспособлений, Филипп Костелюк все же с трудом верил в это. По первому требованию из стены выдвинулась маленькая фарфоровая раковина, и он с удовольствием омыл лицо ледяной водой с запахом незнакомых цветов. Тщательно вытер тело и лицо горячим полотенцем.

Растворив люк, Филипп еще раз глянул на свою спящую жену и, оттолкнувшись ногами от пружинящего пола, медленно поплыл вверх. Отверстие в потолке было пятиугольным, и его затягивала толстая матовая пленка. Филипп Костелюк продолжал подниматься, пленка поддалась под нажимом и моментально окутала тело. Когда пятки отделились от отверстия, матовая завеса бесшумно восстановилась.

Та же часть пленки, что прилипла к телу Филиппа, мгновенно обрела цвет и плотность, превратившись в облегающий защитный костюм. Пролетая мимо узкой зеркальной плоскости, Филипп Костелюк увидел, что костюм получился красно-оранжевым. Черный лаковый пояс с большой пряжкой формировался и затвердевал довольно долго, даже ботинки на ногах приняли форму быстрее. На голове оказалась остроконечная, блестящая шапочка.

Подниматься приходилось по довольно узкому проходу. Он был внутри гигантского здания, занимающего в высоту несколько километров. Вниз уплывали тысячи жилых уровней, окрашенных в разные цвета, горизонтальные проходы, зеркальные узкие стены. Если бы не ЛИБ, Филипп Костелюк наверняка уже через секунду потерял бы ориентацию, но пользуясь прибором, он легко выбирал направление.

Он уже знал, что увидит сверху, поднявшись над комплексом, но увидев, был поражен. Ни кусочка земли внизу, ни одного зеленого фрагмента, только разделенная на миллионы разноцветных ячеек однообразная кровля здания раскинулась во все стороны до горизонта. Он знал — это здание, как огромный нарост, покрывает теперь всю планету, но привыкнуть к подобной мысли сразу оказалось трудно.

В воздухе в каком-то метре от Филиппа, ни на что не опираясь, плавало маленькое кресло с позолоченными подлокотниками. В кресле, раскидав по высокой прямой спинке свои светлые волосы, сидела Аджера. Перед Аджерой чуть покачивался полированный столик на гнутых ножках. Филипп перевернулся в воздухе и устроился по другую сторону стола.

В лице Аджеры было что-то неуловимо знакомое, ее маленькая рука зачерпывала из золотой коробочки, стоящей на столе, голубой порошок и осторожно сыпала его на полупрозрачные маленькие листочки. После чего тоненькие пальчики сворачивали листок, и получалось что-то вроде сигареты.

— Да, — сказала она. — Вы правильно поняли. Сходство присутствует. Я потомок полковника Ми- хайла Дурасова по прямой линии, собственно, по этой причине мне и поручено заниматься вами. Хотите? — Она протянула Филиппу странную сигарету. — Это превосходный табак.

— Из лунной оранжереи?

— Нет, почему? Из пояса астероидов.

Сигарета самовоспламенилась, достаточно было

Филиппу взять ее губами. Табак действительно оказался превосходным. Острым, горько-сладким. После третьей затяжки Филипп перестал чувствовать холодный воздух вокруг.

— Вам нравится? — Филипп Костелюк Кивнул. — Я рада, что вам нравится. Но давайте к делу. У нас с вами, Филипп Аристархович, действительно не так много времени. Мы возлагаем на вас серьезные надежды. Хотя весь этот проект не надежен. Вероятность успеха ничтожна. Вы должны это знать.

СТРАННЫЕ БЕСЕДЫ В ВОЗДУХЕ

Жизнь восьмого тысячелетия неприятно удивила Филиппа. Жуткое царство инвалидов уже кануло в далекое прошлое, и о нем больше ничто не напоминало. Каждый человек имел собственную ячейку в гигантском здании, покрывающем всю поверхность планеты. В этой ячейке он при помощи видео и сбалансированных наркотических средств мог абсолютно все. Но за исключением интеллектуальной работы и творчества все это было иллюзорно.

Гигантские планеты-заводы, перерабатывая солнечную энергию, снабжали человечество всем необходимым, но жизненного пространства больше не оставалось. С каждым следующим поколением здание вырастало еще на один ярус, и к данному моменту достигало высоты в три с половиной километра.

Еще в середине шестого тысячелетия были приняты гуманные законы, запрещающие уничтожение каких бы то ни было разумных существ, прибывающих из космоса в виде зерен. Утилизации подлежали только предметы обихода и техника. В результате чего перенаселение стало для землян практически неразрешимой проблемой.

Человек оказался замкнут в узкое пространство собственной квартиры-спальни.

Можно было легко подняться за пределы своего отсека и парить в разреженной атмосфере, но, как правило, подобные упражнения никому не нравились. Филипп не понял причины, но почему-то свободный полет считался здесь чем-то весьма непристойным.

Хотя молодежь и устраивала иногда шикарные пикники на высоте шести-семи тысяч метров, а молодожены проводили свой медовый месяц внутри парящих над поверхностью шелковых шаров, наполненных газом радости.

— Мы отстроили Венеру, — рассказывала Аджера, зависшая в своем кресле напротив Филиппа. — Мы отстроили два пояса астероидов, мы взорвали Юпитер и на шести образовавшихся планетах поддерживаем гравитацию и климат, но семена продолжают падать, и население прибывает. Полтора квадратных метра: хочешь — в длину, хочешь — в ширину. — Она горько вздохнула. — Мораль не позволяет нам уничтожать пришельцев. В настоящем уже ничего нельзя изменить. Изменения могут произойти только в прошлом. Если история пойдет по другому руслу и там, в прошлом, будут восстановлены солнечные фильтры. Только тогда семена перестанут падать, и человечество не погибнет от собственного веса в двенадцатом тысячелетии. По расчетам ученых, в этом случае человечество сможет развиваться вплоть до семисотого. Видите разницу? Двенадцать и семьсот? Понимаете, насколько серьезна ваша миссия?

— Но почему я? — искренне удивился Филипп. — Если ваша цивилизация овладела подобными технологиями, что мешает вам построить аппарат и, переместив его в прошлое, воздействовать на спрутов? Или предотвратить гибель Марса, уничтожив ракету, выпущенную по приказу Измаила Кински. В конце концов, когда Марс обратился в пояс астероидов, погибла целая цивилизация!

Аджера ответила не сразу, и ответила мысленно. Она не стала говорить, а просто открыла сознательно свой мозг.

«Увы, — мысленно вздохнула она. — Законы времени столь сложны, что, делая какой-то шаг, мы делаем его почти вслепую, на ощупь. Все было опробовано, и не стоит сейчас говорить, к каким губительным последствиям привели эти механистические опыты. Вся надежда только на одну человеческую личность. На подвиг. На вас, Филипп!»

Аджера была так искренна, что Филипп Костелюк смутился и захотел перевести разговор на другую тему.

— Я видел у вас в руке зеленую ветвь, — сказал он. — Значит ли это, что на Земле все еще существует растительность?

— Увы… — Аджера пожала плечами. — Каждое утро я синтезирую для своего удовольствия одну ветвь, и она живет в моей спальне до самого вечера. Это не растительность. Это всего лишь хобби. Искусство личного выживания. Впрочем, существует и настоящая растительность. — Голос ее стал совсем уже грустным. — Вы же поняли, каждую секунду на поверхность планеты падают и прорастают тысячи семян. Чтобы семена не прорастали прямо из пластика и металла наших городов, на кровли нанесен почти четырнадцатиметровый слой питательной почвы, и каждые десять часов этот слой обновляется.

— Но зачем вы их спасаете?

— Если убрать питательный слой, семена начнут уродовать наши города и землю заполнят безобразные монстры из искусственных материалов. Что-то подобное вы видели на Луне, но там нет атмосферы. В атмосфере эти процессы куда более губительны.

— Хорошо, понял. Но скажите, почему мы не освоили космос? — спросил Филипп.

Аджера ничего не ответила на этот вопрос, но по выражению лица женщины Филипп догадался, что спросил что-то совсем уже глупое.

— Что я должен сделать? Каков ваш план?

* * *

Было известно, что еще в середине двадцать второго века по приказу Измаила Кински был построен аппарат, способный восстановить солнечные фильтры. Фильтры можно было восстановить, лишь наладив энергетический мост между марсианским гибким спрутом и четырьмя земными спрутами — океанами, что после гибели самого Марса стало практически невозможно.

По замыслу ученице двенадцатого тысячелетия, Филипп Костелюк должен был проникнуть на специальную базу Всемирного Банка, находящуюся во второй четверти двадцать второго века, и при помощи ЛИБа заставить Кински запустить аппаратуру. Кроме Филиппа никто не мог этого сделать. А вероятность того, что это сможет сделать он, равнялась пятнадцати процентам из ста.

— Вот планы базы, — раскладывая на столе невесомые кальки, исчерченные тонкими черными линиями, говорила Аджера. — Вам нужно все это как следует изучить. Самое опасное там — это так называемые «временные капканы». Мы не все их нашли.

— А что это — временные капканы?

— Варварская шутка. Если человек попадает в подобный капкан, его мгновенно отбрасывает на огромное расстояние в прошлое. И никогда не известно, насколько глубоко он провалится. Ни один из попавших в капкан еще не вернулся. Мы искали этих людей, но так глубоко в прошлом наши возможности очень ограничены. — Она набила следующую сигарету, помолчала, закурила и продолжала: — Кроме капканов, есть, конечно, и обычная охрана. Но здесь как раз просто. Ни пуля, ни сталь, ни луч облитератора не смогут причинить вам вреда. Вот это защитит вас.

Женская рука положила поверх кальки с планом большой розовый тюбик.

— Это крем-бронежилет. Вы намазываете свое тело и становитесь совершенно неуязвимы. Единственное неудобство — его уже никогда нельзя будет с себя снять, и, таким образом, вы никогда не сможете иметь потомство.

Бросив горящую сигарету вниз, Филипп Костелюк смотрел, как, рассыпаясь, уголек падает, как превращается в точку и исчезает.

— Мы предусмотрели, что вам это не понравится, — сказала Аджера. — Поэтому мы позаботились о продолжении вашего рода, Филипп Аристархович. Вашего сына мы взяли из разбитой банки лаборатории в конце пятого тысячелетия. Это произошло уже давно. Он вырос. Ему теперь уже сорок семь лет. Биологически он уже старше вас. Другого вашего потомка, Илью Самуилова, зверски зарубленного женщиной из зерна, в середине двадцать второго столетия мы подняли из могилы и оживили. Они оба останутся здесь, а вы, Филипп Аристархович, должны вернуться…

Высоко в белом просторном небе парили несколько человеческих фигур. Подняв голову, Филипп Костелюк наблюдал за ними, потом спросил:

— Когда я должен отправиться в прошлое?

— ЛИБ нестабилен, и наши ученые рекомендовали бы вам отправиться в ближайшие несколько часов.

СЕНТЯБРЬ 2147 ГОДА. НЬЮ-ЙОРК

Обнимая за талию Земфиру, Филипп висел в километре над верхними уровнями здания. Земфира дрожала. Филиппа тоже прохватывало ветром. Заранее надетый костюм начала третьего тысячелетия мало подходил для подобных воздушных прогулок. Аджера сказала:

— Если остались вопросы, задавайте их теперь. Мы больше никогда не увидимся.

— Как зовут моего сына? — спросил Филипп. Последнее, что он видел, была лукавая улыбка Аджеры.

— Дионисий, — донеслось до его слуха.

Никакого шумящего рефрижератора, никакого процессора «ПТ», смонтированного с бешено вращающимся движком. Вообще никакой машины. Аджера отправила их в прошлое, казалось, просто легким жестом руки. Движением белой палочки. Хотя конечно же за этим движением стояли высочайшие технологии двенадцатого тысячелетия.

В лицо будто пахнуло белым ледяным туманом, и Филипп Костелюк увидел себя стоящим прямо посреди грязной нью-йоркской улицы. Вокруг бешено проносились машины. Воняло бензином. Над головой было открытое небо. Солнце прыгало, как белая искра. Небо клубилось, как океан в шторм. Ухватив Филиппа за рукав, какой-то негритянский мальчишка пытался продать наркотические таблетки.

— У вас будет такой вязкий обморок, мистер, — настаивал он, — что ноги не выдерете из галлюцинации до конца жизни. Нет, мистер, правда. Проглотите розовую таблеточку и уже никогда не сможете отличить реальности от собственных сексуальных фантазий.

— Где тут ближайший храм артезианцев? — сунув в черную ладошку полдоллара, спросил Филипп. -

Я хочу помолиться. Проводи, получишь еще столько же.

— Мистер хочет к Богу! — восхитился негритенок. — Тоже товар. Пойдемте, я провожу вас.

* * *

В отличие от Москвы, ушедшей под землю, и Парижа, накрытого куполом, Нью-Йорк 2147 года выбрал комбинированный жесткий стиль. Город наполовину ушел под землю, превратившись в распахнутый с запада гигантский бункер, а наполовину оставался открыт посевам и солнцу.

Но ни одно зерно не долетало даже до крыши самого высокого небоскреба. Лучевые зенитки уничтожали посевы в воздухе. И круглые сутки в свете цветных рекламных прожекторов и лучевых вспышек над Нью-Йорком клубился чудовищный ревущий вихрь разлетающихся в пыль семян.

Наверное, несколько часов Филипп простоял на коленях в центральном храме Нью-Йорка. Храм был новенький, ультрасовременный, но Филиппа теперь не мог раздражить ни голографический жрец, ни ласково обмывающий и обтирающий ноги синтетический ковер, он молился, и ничто не могло помешать его молитве.

Прямо из храма они с Земфирой направились в гостиницу «Пиранья». Это было дешевое заведение на краю шоссе, при самом въезде в бункер.

Плешивый администратор в желтом пиджаке с кожаными заплатками на локтях долго слюнявил старенькие двадцатидолларовые купюры. Потом кивнул и снял со щитка ключ от номера.

Лифт не работал. Номер располагался на седьмом этаже. Они поднялись по лестнице. Расплачиваясь фальшивыми долларами, изготовленными в восьмом тысячелетии, Филипп Костелюк испытал легкое угрызение совести. И это было совсем новое чувство.

Запершись в номере, он лег на постель. Земфира в ванной пустила воду, и шум воды смешивался с постоянным шорохом разрывающихся в воздухе семян.

Филипп лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, но ему было очень трудно сосредоточиться и избавиться от вдруг нахлынувшего острого чувства чужого стыда.

После того как ЛИБ перешел на новый режим работы, казалось, не Филипп Костелюк пользуется прибором, а прибор пользуется Филиппом.

ЛИБ впервые требовал от своего обладателя выполнения желаний окружающих людей. Филипп Костелюк против воли переживал вместе с ними, против воли испытывал их страсти и также против воли жаждал воплотить их тайные вожделения.

К счастью, самым большим из тайных желаний жителей Нью-Йорка было желание убить, растерзать, покалечить проклятого душителя — президента Всемирного Банка Измаила Кински, что полностью соответствовало поставленной перед Филиппом задаче.

* * *

Картина совпала с ожидаемой. Глазами того же плешивого администратора Филипп увидел закрепленный прямо на фасаде гостиницы «Пиранья» слева от входа знакомый щит:

«ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК! КАЖДЫЙ ИЗ НИХ ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК! УВИДЕЛ — СООБЩИ!»

Присмотрелся. На щите были три большие фотографии. Кроме уже знакомого собственного снимка и полной физиономии Эрвина Каина, украшенной неизменной бородавкой, там было еще и женское лицо. Цветная фотография Земфиры.

Зазвонил телефон, стоящий на туалетном столике. Филипп Костелюк даже не шевельнулся. Земфира вышла из ванной, вопросительно глянув на мужа, одной рукой она вытирала голову, а другой сняла телефонную трубку.

— Ты понял? — через минуту положив трубку на рычажки, спросила она. — Это звонил секретарь Измаила Кински. Нас приглашают в центральный банковский офис. Завтра в десять ноль-ноль они пришлют машину.

За стеной две супружеские пары пили виски, занимались сексом и планировали групповое самоубийство. Администратор внизу, в холле гостиницы, все еще пересчитывал мятые двадцатидолларовые бумажки.

В полукилометре от гостиницы молодой майор, только час назад заступивший на смену и расстреливающий из табельного облитератора летящие семена, поглядывал на город с высоты своей вышки, он прикидывал, можно ли направить луч не в небо, а на город.

Какие-то глупые подростки, поднявшись в небо на самодельном воздушном шаре, пытались поймать семя еще до того, как его настигнет боевой луч. Почему-то они были уверены, что в семени окажется светловолосая синеглазая красотка.

На шестьдесят три процента город спал, страсти затихали, преступность падала, в течение каждой секунды в Нью-Йорке происходило всего четыре убийства, два самоубийства, семнадцать изнасилований, сто одиннадцать простых краж и одно ограбление.

С огромным трудом Филипп Костелюк вытеснил из головы миллионы чужих человеческих сознаний, на это ушло время. Он разделся, принял душ и лег в постель, потеснив уже спящую Земфиру.

Все шло по плану. Он был готов к этому приглашению. Конечно, их опознали еще в храме во время молитвы. Не могли не опознать. Не могли не донести. Президент Всемирного Банка, как и было рассчитано специалистами из двенадцатого тысячелетия, заглотил живца и попался на крючок.

ПРЕЛЮДИЯ К СХВАТКЕ

Утром в ванной он при помощи Земфиры втер в тело жирный, быстро впитывающийся крем из тюбика, который дала Аджера, таким образом полностью застраховав себя от неожиданностей.

Теперь в него могли стрелять из любого оружия, его могли сбросить с кровли небоскреба и сунуть живьем в раскаленную топку электростанции, вреда никакого не будет. Крем-бронежилет защитит.

Одевшись в костюм, Филипп как следует рассмотрел в зеркале свое лицо. На лбу все еще сохранялся круглый серебряный след от металлопластыря, а это значило, что на это место пока еще нельзя налепить новый пластырь, он просто не приживется. Таким образом, он становился совершенно неуязвим и всесилен.

* * *

Ровно в десять к подъезду гостиницы подкатил шикарный лимузин с пуленепробиваемыми зелеными стеклами.

— Мистер.

Знакомый негритенок выскочил откуда-то из-под локтя и проворно распахнул дверцу.

— Поехали со мной. Ты можешь пригодиться. Я хорошо заплачу, — сказал Филипп, втаскивая мальчишку в машину. — Как тебя зовут?

— Джонни, мистер. А что я должен сделать?

Лимузин, набирая скорость, уже мчался по городу. Земфира сложила руки на коленях и неподвижно смотрела вперед, на ней было шикарное белое платье и белые туфли.

Филипп знал, что Измаил Кински не выносит женщин, одетых во все белое, к тому же он терпеть не может негров.

«Чем сильнее президент будет раздражен, тем лучше, — подумал Филипп. — Внимание его рассеется, и это облегчит задачу. Если только нам всем троим удастся пройти в кабинет. Должно получиться, я внушу охране, что иду один. Они увидят то, что я захочу».

Измаил Кински, самый богатый человек в мире, человек, родившийся из космического зерна еще в самом начале двадцать первого столетия. Человек, лишенный совести, но наделенный колоссальным талантом, меньше чем за столетие сколотил огромный капитал и в результате стал президентом Всемирного Банка.

Президент был защищен от воздействия ЛИБа. Со специальной защитной шапочкой Филипп уже был знаком, ничего с ней не сделаешь.

Но пока прогноз ведущих специалистов будущего оправдывался: Измаил Кински сам пригласил Филиппа к себе, рассчитывая подкупить и заставить работать на Всемирный Банк. Проникнув в кабинет, Филипп Костелюк должен будет овладеть сознанием негодяя с малого расстояния.

Пробив защиту, он должен заставить Измаила Кински запустить излучатель.

Построенный по гениальному проекту Ивана Куравского, излучатель был завершен за два года до проникновения Филиппа в Нью-Йорк.

Излучатель находился тут же, где-то в глубине подземного бункера. Уже через пять минут своей беспрерывной работы он должен обеспечить связь между марсианским гибким спрутом и земными спрутами.

В результате эти полуразумные существа наконец смогут объединить свои усилия и создадут соответствующее энергетическое поле в пределах всей системы. После чего должно начаться постепенное восстановление солнечных фильтров.

Когда это произойдет» президента Всемирного Банка Измаила Кински необходимо физически уничтожить. О побеге после завершения миссии оставалось только мечтать.

* * *

Двухсотэтажный небоскреб размещался в самом центре города и был построен на месте знаменитого супермаркета, взорванного французскими террористами. На высоких мачтах развевались разноцветные флаги всех объединенных государств, подобно тому, как когда-то в прошлом возле здания ООН.

Из дисков репродукторов, укрепленных на магнитных стержнях, звучала фортепьянная музыка. Лимузин остановился возле широкой мраморной лестницы, ведущей к дверям центрального офиса Всемирного Банка.

Вдоль лестницы в почетном карауле стояли вооруженные люди. У каждого к левому лацкану синего пиджака прикреплен треугольный знак службы Всемирного Банка. Филиппу не составило труда внушить этим людям, что он поднимается по лестнице один. Документов показывать не пришлось, его ждали. Никто не сказал ни слова.

Секретарь президента, худощавый молодой человек в идеально скроенном синем костюме и синих ботинках на тонких каблуках, проводил Филиппа до скоростного президентского лифта, он тоже не заметил лишних гостей. Но дальше Филиппу пришлось идти одному.

Уютный стеклянный лифт оказался одноместным. Была ли это случайность, или Измаил Кински заранее подумал о незваных гостях, об этом Филипп так никогда и не узнал.

Земфира и негритенок, так же беспрепятственно, как и вошли, направились к общему подъемнику. Проследив за ними и убедившись, что все в порядке, Филипп вошел в лифт и нажал единственную большую кнопку на прозрачной стене.

Кабина скользнула вверх с такой скоростью, что Филиппу показалось, будто Нью-Йорк мягко провалился под подошвами ботинок.

Прозрачные стенки с легким звоном разомкнулись, и Филипп Костелюк вошел в кабинет Измаила Кински, президента Всемирного Банка.

ИЗМАИЛ КИНСКИ

Кабинет, расположенный на двухсотом этаже, немного удивил Филиппа. Никакой особенной роскоши. Дешевый желтый ковер на полу, пластиковые обои. Компьютер старого образца с большим цветным монитором. Скрипучие крутящиеся кресла с неудобными спинками, какие-то квадратные шкафы с папками, безвкусные занавеси на окнах.

У хозяина кабинета был резковатый каркающий голос:

— Минуточку! Подождите! — Он даже взглядом вошедшего не удостоил. — Присядьте пока.

К светящемуся экрану склонялось узкое серое лицо. Белая рубашка, черные отутюженные брюки, черные лакированные ботинки невероятной, нелепой формы, такие, кажется, носили в конце двадцатого века. Серая повязка на лбу. Светлые курчавые волосы распушились венчиком вокруг лысины. Очень длинные сухие пальцы били по клавишам с такой силой, что казалось, пластмассовая доска в следующую секунду рассыплется. Воздух будто наполняла однообразная барабанная дробь.

Измаил Кински мало походил на президента огромной финансовой корпорации, управляющей всем миром.

— Почему приостановлена Восточная кампания? В каком состоянии Токийская биржа? — не глядя на Филиппа, спрашивал в микрофон хозяин кабинета. — Почему прекратилось финансирование нашей предвыборной рекламы?

— У нас проблемы, — послышалось из динамика. — «Сони» и «Пекин-ЭКСПО» час назад вошли в коалицию и выдвинули собственного кандидата. Какие будут указания?

Филипп даже вздрогнул от этого голоса.

— Задействовать проект четырнадцать.

Экран монитора стоял к Филиппу боком, но все же ему удалось разглядеть вспыхнувшую схему, обозначенную номером четырнадцать. Он даже успел прочесть несколько ключевых надписей в прямоугольниках:

«Физическая ликвидация. Поджог центрального офиса. Организация студенческого митинга. Распространение слухов. Игра на понижение котировок «Сони».

Филипп задержал эту картинку в своем сознании. Теперь в любую минуту он сможет спроецировать компромат прямо в мозг миллионов честных людей, продемонстрировав таким образом подлинные механизмы выборов президента.

* * *

На голове Измаила Кински была облегающая серая повязка, такие иногда носят лыжники вместо шапки. Повязка ничем не напоминала ту защитную шапочку, что Филипп несколько раз видел на голове полковника Михаила Дурасова, но явно выполняла функции защиты.

Филипп не чувствовал и не слышал Измаила Кински. Сделав несколько неудачных попыток, он мысленно ощупал все то, что происходило за стенами кабинета.

За стенами расположилась служба охраны. Там за большими пультами замерли одетые в синюю форму операторы-снайперы. Достаточно было нажатия кнопки, и скрытые в нишах пулеметы изрешетят гостя.

Изящным бордюром ряд маленьких черных отверстий опоясывал весь потолок. Чтобы дотянуться до хозяина кабинета и сорвать с него повязку, нужна была пара секунд, чтобы пуля настигла Филиппа, требовалась только доля секунды.

Филипп был, конечно, защищен, пуля не причинит ему вреда. Но удастся ли под градом свинца снять с президента защитную повязку? Здесь нужна еще как минимум пара рук.

Женщина и негритенок, медленно переходя из лифта в лифт, поднимались наверх. Не обращая внимания на переговоры Кински, Филипп мысленно обратился к Земфире.

«Я в кабинете Кински, — сказал Филипп. — Без вашей помощи мне не управиться. Поднимайтесь сюда. Сейчас я покажу тебе схему коридоров. Я нейтрализую всех, кто попадется вам на пути, они не увидят вас. Чем быстрее вы окажетесь здесь, тем лучше. Кински защищен, и мне одному, кажется, не справиться с ним».

Двое из десяти операторов, сидящих за охранными пультами, были в таких же повязках, как и президент. Их можно было нейтрализовать лишь руками других операторов, находящихся в тех же помещениях.

На сто девяносто девятом этаже прямо под кабинетом находился специальный отряд охраны. Руководил отрядом тоже человек в повязке.

Если с инженерами как-то и можно разобраться, то с этими вообще не справишься. Даже если вырубить все лифты и запереть двери, они ворвутся в кабинет уже через полторы-две минуты и будут выполнять приказы своего командира.

Но и это было не все. На крыше стоял боевой вертолет. Все четыре члена экипажа могли по приказу поддержать охрану, проникнув в кабинет сверху через аварийные потолочные люки.

«Кински пригласил меня с единственной целью, — думал Филипп, отслеживая медленный подъем Земфиры и негритенка. — Президент не станет меня покупать. Он не станет предлагать мне работу. Он знает, что это бесполезно».

Чтобы добраться до двухсотого этажа, Земфире и негритенку требовалось еще несколько минут, и время пока работало на Филиппа.

— Значит, это вы? — покончив со своими переговорами, вдруг сухо прокаркал хозяин кабинета. — Спасибо, что приняли мое приглашение. — На Филиппа смотрели маленькие жесткие глаза. — Давно хотел посмотреть на вас, Филипп Аристархович… — Президент ощупал его взглядом от подметок до кончиков волос. — Боитесь меня?

— Нет.

— Не нужно бояться, — сказал президент. — Вы же, кажется, неуязвимы на этот раз? — Он явно, издевался. — Неуязвимы и всесильны! Так?

Филипп захотел сдержаться, но казалось, все население Нью-Йорка подогревает его своей ненавистью и заставляет делать глупости, говорить правду в глаза этому человеку в нелепых ботинках.

— Действительно, так, — сказал он. — Но не я вас пригласил. Это вы пригласили меня. Любопытно, по какому такому делу вы меня могли пригласить? Какие дела у нас могут быть? Вы президент Всемирного Банка. А я обыкновенный водила. Шофер.

— Вы шофер?! Шофер?!

Президент даже откинулся в кресле, тонкие губы его сильно раздвинулись. Не сразу можно было догадаться, что неприятный звук, раздающийся из его горла, всего лишь смех.

«Нужно отвлечь его… — подумал Филипп. — Отвлечь любою ценой!!.»

Измаил Кински перестал смеяться, и опять на Филиппа смотрели бесчувственные глаза президента.

Земфира и негритенок уже проскользнули мимо охраны на сто девяносто девятом этаже и поднимались по лестнице. Филипп старался не смотреть на узкую боковую дверь, через которую они должны войти.

— Так какое же все-таки дело у вас? — спросил Филипп.

— А никакого дела нет. Я хотел только посмотреть на вас, Филипп Костелюк. Я хотел всего лишь удовлетворить свое любопытство. Поверьте, я ничего не намеревался вам предлагать. Глупо тягаться в логике с наукой недоступно далекого будущего, снарядившего вас для того, чтобы расправиться со мною. Имея в виду то, что будущее это обречено на гибель.

«Земфира, распахни дверь как можно резче, — мысленно обратился к своей жене Филипп. — Так, чтобы Кински увидел твое белое платье. Мне нужно, чтобы он повернулся. Когда он увидит тебя и негритенка, сразу стреляй».

«У меня только маленький газовый пистолет».

«Тем лучше. Мы не должны его убивать. Наша задача шокировать его, отвлечь, ввести в замешательство, парализовать выстрелом и снять защитную повязку. Ты должна выстрелить. Только выстрелить. В кабинет не входи, это опасно».

— Мне было любопытно, и только, — продолжал Измаил Кински. — Могу же я иногда позволить себе маленькое развлечение? — Глаза хозяина кабинета вообще не мигали. — Но я был не прав. В вас нет ничего занимательного. Фанатичный артезианец, да и только. Обыкновенный шофер. Вы безопасны, поэтому совершенно не интересны. Идите. Пусть вами занимается нью-йоркская полиция.

«Он пригласил меня только для того, чтобы испытать острые ощущения. Этот человек живет своими страстями и не может отказаться от риска, а риска в его деле с каждым днем становится все меньше и меньше, потому что он уже почти овладел миром».

Земфире оставалось пройти еще один короткий лестничный пролет. Медленно поворачиваясь на стуле, Филипп еще раз прикинул расстояние. На то, чтобы сделать рывок вперед и сорвать защитную повязку с головы Кински, потребуется, наверное, даже меньше секунды.

— Один вопрос? — сказал Филипп, демонстративно поднимаясь на ноги.

— Слушаю.

Как ему хотелось в эту минуту хотя бы словом уязвить президента, хотя бы на миг сбить с него спесь, вывести из равновесия. Весь город, весь мир, казалось, требовал сатисфакции. Нужно было выиграть какие-то тридцать секунд, но сказать было совершенно нечего.

Земфира и негритенок немного замешкались на крутой узкой лестнице. Филипп был вынужден сделать шаг в сторону лифта.

— Почему при такой власти вы похожи на бухгалтера? — спросил Филипп. — Это ваш стиль? Это стиль правителя мира?

— Потому что я и есть скромный бухгалтер, — отозвался Измаил Кински, и голос его прозвучал совершенно серьезно. — А вся эта планета больше похожа на маленькую фабрику, чем на что бы то ни было еще. Идите, Филипп Аристархович, идите. Вас ждут внизу, а мне нужно работать.

В это мгновение дверцы лифта с мелодичным звоном разомкнулись. Увидев женщину в белом платье и негритенка, Измаил Кински какое-то время смотрел на них, потом перевел взгляд на Филиппа и вдруг опять расхохотался. Это был холодный бесчувственный смех.

СХВАТКА

Стеклянные двери лифта сомкнулись с мелодичным звоном. Измаил Кински перестал смеяться, он вопросительно смотрел на Филиппа. Холодные глаза моргнули.

— Ну, это уже совсем по-детски, — сказал он. — Вы хотели смутить меня женщиной в белом и маленьким негритенком? Вы хотели отвлечь меня и сорвать защитную повязку с моей головы?

— Именно так! — крикнул Филипп и мысленно скомандовал: «Давай!»

Сжимая двумя руками рукоятку маленького газового пистолета, Земфира дважды выстрелила в Кински и сразу отступила назад. Оператор, занятый этой дверью, не имел защиты, и Филипп легко нейтрализовал его. Пуля, выпущенная с другого защищенного пульта, опоздала. Отступившие на лестницу Земфира и негритенок были уже вне зоны обстрела.

Президент Всемирного Банка Измаил Кински сидел совершенно неподвижно. Его тело постепенно клонилось влево.

— Вам плохо? — крикнул Филипп, желая хотя бы на несколько мгновений запутать защищенных операторов-снайперов. — Помогите! — закричал он, прыжком оказываясь возле стола и срывая с Кински защитную повязку. — Президент убит.

Скрытыми пулеметами управлял компьютер, и когда первая пуля, ударив Филиппу в затылок, швырнула его на стену, но не убила, в компьютере произошел программный сбой.

Вскочив на ноги, Филипп попытался проникнуть в спящий мозг Кински, но краем сознания все-таки контролировал происходящее за стеной.

Первый защищенный оператор был атакован другим оператором, удар кулака выбил его из кресла. Второй защищенный продолжал нажимать кнопки, но не мог справиться с программными ошибками.

Все стволы били по Филиппу. В спину, в грудь, в голову, в колени, в локти, в живот, в лицо каждую секунду ударяли сотни свинцовых молотков.

Филипп стоял посреди кабинета, пули били одновременно со всех сторон и стабилизировали равновесие.

Его будто колотила дрожь. Тело, как матерчатую марионетку, тянули во все стороны десятки невидимых нитей. Притом Земфира, а следом за нею и негритенок, ничем уже не рискуя, вошли в кабинет.

— Ты сделал это! — перекрывая рев пуль, крикнула Земфира.

— Нет! Я сорвал с него защитную повязку, но я не могу проникнуть в его сознание. Оно заблокировано.

Снизу поднималась волна ужаса. В городе началась паника. Стены кабинета вздрогнули — это взорвался пульт. Выстрелы прекратились.

Власть Всемирного Банка и лично Измаила Кински, распространяющаяся по всему миру из Нью-Йорка, оказывается, поддерживалась еще и тем, что именно отсюда, с личного пульта охраны кабинета президента, контролировались все зенитные орудия, спасающие город от семян.

Пульт вышел из строя, и теперь зерна беспрепятственно бомбардировали открытую часть Нью-Йорка.

— Я проник в его сознание, — сказал Филипп. — Но я ничего не могу с ним сделать. Он невероятно силен. Абсолютная власть над миллиардами людей изменила химическую структуру мозга. А может быть, мозг Измаила Кински, человека, вышедшего из зерна, был таким изначально. Нужно как-то его ослабить.

— Наркотики, — сказала Земфира и посмотрела на негритенка. — Наркотиками бы его накачать.

Розовая таблетка уже лежала на черной ладошке.

— Это поможет, мистер.

Разжав ножом челюсти президента, Земфира протолкнула таблетку поглубже. Охрана уже ломилась в запертые двери. Кински глубоко вздохнул и открыл глаза.

«Вы должны включить аппаратуру связи, — насильственно проникнув в мысли президента, сказал Филипп. — Вы должны соединить марсианского гибкого спрута и земных спрутов».

— Конечно, — сказал Кински. Широкая улыбка идиота, глотнувшего увеличенную дозу наркотика, исказила его лицо. — Пойдемте вниз. Я могу запустить аппарат. Но не отсюда же? Он запускается из бункера.

— А где бункер?

— Там. — Кински сел на полу и весело похлопывал по ковру ладонью. — Внизу.

Дверь прогибалась и трещала под ударами пуль. Лишь на мгновение отвлекшись, легким движением мысли Филипп Костелюк устроил свалку на лестнице и в проходах. На ближайшие несколько минут он был застрахован.

Двери в этот кабинет не так-то просто взломать. На крыше драка. Ему удалось подчинить полностью только одного из бравых пилотов, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы нейтрализовать остальных.

Оставалась последняя проблема: как спуститься вниз, в бункер. И проблема эта была неразрешима.

* * *

Сладость во рту и разноцветный туман, вдруг окутавший комнату, обескуражили Филиппа. Пытаясь понять логику президента, он проникал в его мозг все глубже и глубже и вдруг перестал ощущать собственное тело. Лицо Земфиры качнулось за дымной шумящей завесой и пропало. Филипп будто падал в бездонную пропасть.

Он падал медленно, с удовольствием. Падал, теряя зрение и слух. По его телу скользили теплые потоки, потом возникли множащиеся голоса:

— Биржа в Токио рухнула… В Париже валютный кризис… Доллар растет… — Голоса были сухие, официальные, мужские и женские. — Студенческая демонстрация разогнана… В Монте-Карло объявлено чрезвычайное положение… Кандидатура, выставленная банком, утверждена в Москве. Наводнение в Турции… В Пекине!.. В Берлине!.. В Лондоне!..

И вдруг на Филиппа выплыло прямо из тумана большое лицо мэра Москвы Петра Сумарокова. Сумароков был уже мертв, во лбу у него зияла кровавая отметина от пули, но губы еще шевелились. Губы складывались в одно слово:

— Отдай!.. — В голове звенело. — Отдай! Отдай!.. Под расписку в мэрию…

Туман повернулся, и стало видно, что тела у мэра тоже нет, а большая голова просто насажена на острую верхушку Эйфелевой башни.

Испытав приступ страха, Филипп попятился и крикнул, уже не понимая ничего:

— Уберите башню! Уберите мэра! Он умер! Умер!

И тут рядом послышался детский насмешливый голос:

— Этого ничего нет, мистер. Вы вместе с президентов залипли в наркотик.

— А что есть? — ощупью находя руку маленького Джонни, спросил Филипп. — Что на самом деле происходит?

— Дверь ломают.

— Еще что?

— Президент лежит закатив глаза. Балдеет босс.

— Еще?

— Центральный пульт отключился. Семена на город падают. Одно упало прямо на площадь рядом. Дырка в площади. Весь асфальт разворотило, это бывает, мистер. Иногда в семенах оказываются бомбы или взрывчатка. Хорошо разворотило, до самых подвалов. Все лесенки вывернуло наружу.

— Я ничего этого не вижу, — признался Филипп. — Джонни, у тебя есть что-нибудь с собой? Что-нибудь, — способное вычистить из меня наркотик.

— Пять долларов, мистер.

Разноцветный туман слегка поредел, за ним уже можно было различить светящийся прямоугольник окна и кусочек письменного стола. Филипп Костелюк взмахнул руками и закричал:

— Земфира, дай ему пять долларов! У тебя в кармане всегда есть мелочь. Я должен избавиться от наваждения. Я как слепой! Ничего не вижу, кроме тумана.

Сознание вернулось. Таблетка, вложенная ему в рот, оказалась почему-то горько-соленой. Филипп Костелюк сел на полу. По лицу градом стекал пот.

Отер лицо ладонями, посмотрел — на руках кровь. Выпуклое стекло лифта лопнуло, и осколки поблескивали по всему ковру.

Земфира, бледная и сосредоточенная, посреди кабинета. В руке женщины вздрагивал смешной газовый пистолет. Он повернулся и увидел, что на двери вспыхивают яркие точки. Охрана пыталась разрезать металлическую дверь лучом облитератора. Время было упущено.

ПАДЕНИЕ

Действительно, площадь возле здания выглядела как после налета вражеской авиации. Держась за стену, Филипп поднялся и подошел к окну. Снизу поднимался панический ужас разбегающихся людей. Посредине площади, уперев одну босую ногу в здание слева, а другую в здание справа, стояла гигантских размеров синяя женщина. Голова женщины доходила почти до двухсотого этажа. Совсем рядом с окном развевались ее волосы, каждый с палец толщиной, похожий на черный, жирный канат.

Дверь затрещала. Голоса охранников в коридоре, белые полосы в небе над городом. Все-таки после наркотика в сознании Филиппа еще было не все в порядке. Голова немного кружилась.

Он услышал, как истошно закричала Земфира, и в это же время новая волна страха поднялась снизу. Гигантская женщина повернулась и плечом задела небоскреб.

С грохотом посыпались стекла, полетели вниз выпавшие из своих гнезд бетонные блоки. Здание накренилось, письменный стол проехал через кабинет, ударил в подоконник, выбил его и тоже полетел вниз.

— Они сейчас сломают дверь, — визжала Земфира, зачем-то без всякого смысла выпуская из своего пистолета шипящие газовые струи. — Нужно что-то сделать!

Ужас, накатывающийся волнами снизу, оттолкнул Филиппа от края, как упругая резиновая подушка. Оторвав какой-то провод, он дотянулся до безжизненной руки Измаила Кински, лежащего возле стены, и накрепко привязал ее к своей руке.

— Да сделай же что-нибудь, Филипп! — истошно визжала женщина, кажется теряющая рассудок.

— Мистер! — попросил негритенок, оказавшийся рядом. Его лицо лоснилось от пота. — Мистер, если вы сделаете что-нибудь радикальное, я верну вам ваши пять долларов.

Встряхнув головой, Филипп попробовал избавиться от цветного тумана. Он развернулся, лег на бок и сосредоточился на черном затылке гиганта. Он еще никогда не пробовал входить в контакт с подобными тварями, но выхода не было.

Туман и грохот мешали сосредоточиться, но после нескольких неудачных попыток Филипп все же проник в сознание этого существа.

Он узнал, как она, эта женщина, где-то там на далекой планете, просто шла по улице на свидание со своим любимым, и вдруг для нее все исчезло. Исчезла улица, исчезла родная планета, а она, свернувшаяся в маленькое зерно, оказалась летящей сквозь черный бескрайний океан космоса. Путешествие было бесконечным и мучительным, а завершилось оно только что, в этом чужом ужасном мире.

«Ты хорошая девушка, — сказал Филипп и мысленно погладил ее по волосам рукой. — Ты испугана. Это понятно. Не нужно бояться. Этот мир не так уж и плох. Успокойся. Не волнуйся. Я помогу тебе, если ты будешь меня слушаться».

Откуда только взялись у него все эти ласковые слова, но они дали хороший результат.

Неожиданно гигантская женщина оказалась послушна, как домашнее животное, как игрушка в руках умного ребенка. Она подняла руку и подставила к выбитому проему открытую ладонь.

— Еще поближе, — шептал Филипп. — Пожалуйста, девочка, прижми ладошку к стене. Иначе мне не перепрыгнуть.

Увлекая за собой президента, он шагнул на синюю ладонь, как на площадку подъемника. И тут же рука осторожно заскользила вниз.

— Скорее сюда! — крикнул он. — Земфира, прыгай!

В эту секунду дверь упала, и кабинет разрезали на части несколько белых острых лучей. Земфира прыгнула, но поздно. Тонкие тепловые иглы пронзили тело женщины. Она погибла мгновенно, наверное не испытав даже боли.

Один из облитераторов поразил и гигантскую руку. Филипп увидел, как на синем большом пальце вспыхнул ожог, а в голове его отразился ужасающий стон. Гигантская ладонь вздрогнула, и Филипп вместе с привязанным к нему бесчувственным президентом Всемирного Банка сначала заскользил, как по горке, а потом полетел вниз с высоты двухсотого этажа.

Последнее, что он увидел, было мелькнувшее в воздухе мертвое тело Земфиры и лицо маленького Джонни, застывшего в проеме стены.

* * *

Большие долго не живут в условиях Земли, сентиментальная синяя великанша погибла. Но перед смертью она еще успела осторожно опустить тело Филиппа вниз, в развороченную взрывами шахту, на самое дно.

Он очнулся на каменном полу. Очень далеко над головой светился микроскопический кусочек синего неба. И там, в небе, висела черная металлическая точка — вертолет. Все-таки в последнюю минуту пилоты успели забраться в свою машину и взлететь с крыши рушащегося небоскреба.

Теперь они сверху прощупывали город в поисках своего шефа.

Но они не могли видеть его. Измаил Кински лежал рядом на дне шахты. Президент все еще был привязан к руке Филиппа. Президент Всемирного Банка улыбался под действием наркотика, а это значило, что с момента падения прошло совсем немного времени.

«Если аппаратура по связи спрутов повреждена взрывом, все бесполезно», — подумал Филипп Костелюк, после чего осторожной мыслью прошелся сначала по городу, а потом и по подземным этажам здания Всемирного Банка.

В БУНКЕРЕ

Нью-Йорк, лишенный своих зенитных орудий, попал под небывалый поток семян. В основном семена несли в себе быстро разрушающиеся структуры: гигантских насекомых и гуманоидов. Какие-то машины взрывались сразу после того, как семя начинало прорастать. Город горел. В считанные минуты погибло девяносто процентов населения открытой части Нью-Йорка и пять процентов внутри защищенной.

Лишенный централизованного управления, городской штаб по чрезвычайным ситуациям все же сориентировался. Была подключена армия, и возводились бетонные заслоны, перекрывающие проезды в бункер. На улицы уже вывели две танковые колонны. Танки в упор расстреливали инопланетных гигантов, но они не могли уничтожить множество зерен в полете, а сев все еще продолжался.

Здание Всемирного Банка было полностью разрушено, но подземная его часть почти не пострадала. Мысленно проникнув вниз, Филипп обнаружил техников, обслуживающих секретные лабиринты.

Никто не знал, что за аппарат находится на двадцать восьмом подземном уровне. Инженеры и техники, создавшие и смонтировавшие «машину», были расстреляны точно так же, как и математики, разработавшие соответствующие программы для ее работы. Только один человек был помилован Измаилом Кински.

* * *

В мозгу молодого диспетчера, находящегося теперь на шестом уровне и наблюдающего на экране своего монитора гибель родного города, удалось найти задавленную страхом скрытую информацию.

Филипп Костелюк даже выругался, когда прочитал эти мысли: Иван Куравский был осужден на закрытом заседании Нью-Йоркского суда и тайно этапирован на Луну. Таким образом, создатель формулы оказался единственным уцелевшим.

Никто не знал, как выглядит «машина», только проникнув в мозг самого Измаила Кински, прорвавшись сквозь густой разноцветный туман, вызванный наркотиком, Филипп смог рассмотреть ее.

Аппарат, смонтированный на двадцать восьмом подземном уровне, представлял собой большую металлическую чашу, наполовину заполненную какой-то кислотой.

Над чашей располагался накопитель, будто золотая сеть, уложенная большими складками.

Над чашей на тонких тросах висели несколько прозрачных сосудов: Сквозь стенки сосудов можно было разглядеть, что они наполнены маленькими белыми шариками. При включении шарики должны упасть вниз, в кислоту. Химическая реакция приведет в движение большой механизм, похожий на тонкую золотую сеть, и уже в свою очередь эта сеть подаст нужный сигнал, способный потревожить спрутов.

Сигнал должен быть выведен на поверхность Земли по специальному кабелю. К счастью, кабель еще не был разрушен.

Природы сигнала Филипп не понял. Это был не световой, не радиосигнал, что-то связанное с бесконечно малыми модификациями магнитного поля. Измаил Кински не разбирался во всем этом, да и создавшие машину ученые «тоже. Только гений Ивана Куравского, в мгновенном озарении проникнув в суть, создал это чудо. И теперь простому шоферу предстояло заставить «машинку» работать.

* * *

Измаил Кински все еще не приходил в сознание, и Филиппу пришлось тащить президента на спине. Без труда он нашел узкий проход и, протиснувшись между осыпающимися земляными стенами, проник в коридор девятого подземного яруса.

Горели лампы дневного света. Суетливо пробегали мимо какие-то техники в комбинезонах, никто не обращал на него внимания.

Нужно было восстановить в памяти схему. Когда- то, казалось очень-очень давно, эту схему на тонких кальках показывала ему Аджера. Схема лабиринта чем-то напоминала обыкновенную схему электропроводки. В местах пересечений — изоляторы, в местах контактов — вертикальные лифтовые шахты.

Немного отдохнув, Филипп Костелюк опять взвалил на себя бесчувственное тело президента и направился к единственному лифту, способному опустить человека на самый нижний двадцать восьмой уровень.

* * *

Чтобы металлическая кабина пошла вниз, пришлось протереть краем одежды бесчувственный большой палец президента и вложить в специальный паз. Лифт включился лишь после того, как специальное устройство считало отпечаток пальца Измаила Кински.

Филипп ждал моментального скольжения вниз, но кабина пошла очень медленно, с каким-то неприятным пощелкиванием. Она ползла, с каждым следующим метром разогреваясь.

Измаил Кински очнулся и сказал, не открывая глаз:

— У вас ничего не выйдет. Еще в кабинете я включил защиту. Ни один человек теперь не сможет пройти туда и остаться тем же. Если вы не верите мне, можете заглянуть в мои мысли, я не буду сопротивляться.

Кабина трещала все сильнее и сильнее. Началась вибрация. Филипп Костелюк устало посмотрел на президента.

«Как отключить защиту?» — спросил он мысленно и вдруг понял: защиту отключить невозможно.

— Многие пытались, — сказал Кински и, опершись на горячую металлическую стенку, присел. Он открыл глаза и устало посмотрел на Филиппа. — Вы знаете, где они все теперь?

Лифт двигался очень-очень медленно, но цифры на световом табло все-таки менялись.

Двадцатый уровень, двадцать первый, двадцать второй…

Филипп Костелюк смотрел на цифры. Он так устал, что больше не хотел ни о чем думать.

— Вы не знаете, — продолжал Кински. — А я скажу вам. Это было не мое изобретение. Эту мелочь придумал тот же самый Куравский. Я не напрасно сохранил ему жизнь. Уже находясь в лунной тюрьме, он передавал мне свои новые оригинальные проекты.

— Зачем он это делал? — вяло удивился Филипп.

— Спрашиваете, зачем он это делал? А в обмен. Например, по приказу Виктора Фримана Куравского сажали на месяц в саркофаг. Вам довелось посидеть в саркофаге? — Филипп Костелюк отрицательно качнул головой. — Ну, тогда вы не поймете. В общем, он мне гениальную идею защиты, а я ему в обмен послабление. У меня новая схема охраны, а у него вместо бетонного пола саркофага — уютная койка в общей камере.

Филипп следил за цифрами на табло.

Одиннадцатый уровень, двенадцатый, тринадцатый… Лифт, казалось, почти не двигался, только скрипел.

— Если вам интересно, я расскажу?

Филипп закрыл глаза, он больше не мог смотреть на эти цифры.

— Идея Куравского заключалась в том, что не нужно убивать людей, проникающих в лабиринт и пытающихся запустить «машину». Ведь если человек уже добрался до двадцать восьмого уровня, он, без сомнения, обладает значительными талантами. Вместо того чтобы убивать всех этих людей, лучше выбрасывать их в прошлое. Чем дальше, тем лучше.

Вспыхнула и погасла цифра «двадцать восемь». Лифт остановился.

— А в чем выгода? — спросил Филипп, руками раздвигая тугие двери.

— За счет этой идеи я приумножил свой капитал, — немного оживился Кински. — Любой по-настоящему талантливый человек, без сомнения, опасен в своем времени, но попав в отдаленное прошлое, он неизбежно вписывается в социальный процесс и дает толчок развитию цивилизации. В общем-то ничего особенно не меняется в мире. Но после каждого такого выброса мои капиталы автоматически приумножались. Я же был полноправным хозяином мира!

* * *

На двадцать восьмом ярусе не было ни одной живой души. Стерильные белые коридоры и яркие белые лампы. Больше ничего.

— Как запустить «машину»? — вытаскивая Измаила Кински из лифта, спросил Филипп. — Говори!

Но президент Всемирного Банка только вяло улыбнулся в ответ.

Филипп помнил схему. Подталкивая впереди себя президента со связанными руками, он легко добрался до узкой зеркальной двери. Дальше там, за этой дверью, находился щит, управляющий «машиной».

Но как открыть дверь? Что нужно переключить на щите?

Было совершенно понятно: добровольно Измаил Кински не скажет больше ни одного слова.

Филипп ударил президента кулаком в затылок и, когда тот потерял сознание, присел на корточки рядом с бесчувственным телом и глубоко проник в его мозг. Ответ находился здесь, в этой извращенной памяти, но он не лежал на поверхности.

Будто по лабиринту, блуждал Филипп по сознанию и подсознанию президента Всемирного Банка.

Здесь почти не было человеческих чувств: цифры, белые вспышки ненависти и опять цифры. Миллиарды комбинаций. Мысль Измаила Кински в основной своей части выглядела как бесконечное сплетение острых крючков. Было совершенно непонятно, как такой человек мог управлять финансовым состоянием всего мира и вершить судьбы людей.

Совместив свою личность с личностью президента, Филипп ощутил себя большой ледяной глыбой, айсбергом, плывущим по теплому морю. Он медленно таял, и море вокруг становилось все холоднее и холоднее. Вопрос состоял лишь в том, раньше растает он сам или ласковые зеленые волны вокруг успеют превратиться в ледяные натеки.

ПОБЕДА И ПОРАЖЕНИЕ

После ледяного хаоса чужого сознания Филипп наконец очнулся и открыл глаза. Он увидел, что сидит все там же, в белом коридоре на двадцать восьмом подземном уровне, а рядом с ним узкая зеркальная дверь. Но теперь он уже знал, как эта дверь открывается.

Измаил Кински не обманул, после включения защиты живым отсюда не выйти. Кроме того, взорвавшийся пульт привел к отключению всей автоматики, и придется высыпать капсулы просто голыми руками. Ни одному живому человеку высыпать руками капсулы с кислотой было не по силам.

Наверху в городе все еще шло сражение. Танки расстреливали прорастающие семена. Среди этого хаоса и смерти Филипп искал Земфиру. Искал и не мог найти. Женщина умерла, а мертвых он не мог услышать.

Кружил в небе поисковый вертолет. Глазами пилота, смотрящего в бинокль, Филипп изучал развороченную площадь. Все-таки он нашел свою первую жену. Среди обломков стекла и бетонной пыли, среди других трупов тело Земфиры показалось очень маленьким.

Он поднялся на ноги. Набрав нужный цифровой код, легко открыл зеркальную дверь и вошел.

На пультах не горела ни одна лампочка. Опустившись в кресло оператора, он опять надолго задумался. Он находился в каком-то шаге от решения задачи, но решения не было.

Перед ним были двухметровые бронированные плиты. Прибор находился за ними. Даже при помощи мощного облитератора к нему не пробиться. Даже если теперь заложить заряд, скорее всего грозит неудача. От взрыва скорее рухнут перекрытия, нежели поднимутся бронированные двери.

Прозрение мелькнуло, как вспышка света, как яркий блик на темной панели управления, как белый белок в глазу лежащего на спине президента.

Сосредоточившись постепенно, шаг за шагом, Филипп включал в себя город за городом, страну за страной, континент за континентом. Конечно, он не мог справиться один, но все человечество теперь жаждало избавления от невыносимого бремени посевов.

Он почувствовал все человечество — все население Земли. Всю боль, всю ненависть его, всю ярость. Потом, соединив свой мозг с мозгом Измаила Кински, Филипп разделил мысли и эмоции миллиардов людей как бы на два потока.

Он сбросил на Кински всю грязь, весь суицид и всю похоть. Он подключил президента напрямую ко всем тем, кто ненавидел его.

Еще небольшое усилие — и Филипп Костелюк окончательно овладел мыслями и желаниями всего мира. Но и этого оказалось недостаточно.

Измаил Кински ворочался, связанный, на полу, он не мог вынести происходящего. Миллиарды вкладчиков одновременно требовали у президента вернуть их деньги.

Бывший президент широко открывал рот, и на белый пол бежала кровавая слюна. Глаза его медленно вылезали из орбит.

Оказалось, что ЛИБ способен охватить чужие мысли и во времени. Филипп проник в будущее, и, когда он охватил планету со всем ее населением на тысячу лет вперед и транслировал этот объем в мозг президента, голова Измаила Кински с мягким хлопком лопнула, и колени Филиппа обрызгал его жидкий зловонный мозг.

Случилось чудо. Энергия, которую перед смертью испустил президент с пронзительным последним воплем, замкнула электрическую цепь.

На одно только мгновение на пульте вспыхнули разом все лампочки. Тяжелая бронированная стена сама скользнула вверх.

Не отдавая себе отчета в том, что произошло, Филипп оторвался от кресла и взмыл в воздух под потолок.

Через минуту, проникнув через узкий люк, он уже висел над большой чашей. Искрила, посверкивала золотая сеть. Покачивались прозрачные капсулы с белыми шариками. Разведя руками, будто он плыл в воде, Филипп оказался среди капсул и по одной стал развинчивать их.

Белые шарики сыпались вниз, в кислоту, и там, под Филиппом, в чаше будто вскипала красно-белая пена. Капсулы были холодными и скользкими. Пена вздымалась все выше и, истончаясь, обращалась в черное облачко газа.

Высыпав последнюю капсулу, Филипп повернулся и скользнул обратно в люк. Он больше не слышал стоны миллиардов людей, перед его глазами стояла белая пелена. Он выполнил задачу. Золотая сеть, окутанная черным дымом, сжалась, как лягушка от электрического удара, и было слышно, как по кабелю вверх прокатился невидимый поток.

* * *

Перешагнув мертвое тело Измаила Кински, Филипп толкнул зеркальную дверь и вышел в белый коридор. Он выполнил свою задачу. Теперь спруты Земли и Марса войдут между собой в контакт, и через какое-то время начнется плавное восстановление солнечных фильтров. Семена перестанут достигать поверхности планеты, и в результате человечество сможет просуществовать не двенадцать, а семьсот тысяч лет.

«Странно, — сказал себе Филипп. — Я выполнил задачу и остался жив? Где же эти хваленые ловушки?»

И это была последняя его мысль. В белой стене открылось маленькое окошечко, вспыхнул фотоэлемент, Филипп оказался в полосе ледяного света. Пол под ногами разверзся, и он полетел вниз, уже бесчувственный и безмолвный, но все еще живой.

Эпилог

НОЯБРЬ 1010 ГОДА. ОДИНОЧЕСТВО

Перемещение во времени на этот раз напоминало только глубокий обморок. Филипп знал, что не умрет, но почему-то он рассчитывал оказаться опять в Москве рядом с гранд-отелем на Минском шоссе, где началось его долгое путешествие. Но никакого отеля не было.

Он упал и поднялся, отряхивая с одежды пыль. Филипп с изумлением поворачивался, на месте. Вокруг него была серая пустынная местность. По левую руку какой-то невзрачный лес, а впереди на горизонте возвышался небольшой город. Он видел уже этот пейзаж. Колючий ветер шевелил волосы. Он видел все это во сне. Только Теперь это не было сном.

Он провалился куда-то в далекое прошлое. Он проиграл. Но он был счастлив. Победа достигнута, зерна больше не будут бомбардировать Землю. Он шел к городу не торопясь, медленными большими шагами сокращая расстояние.

Он уже понял, что находится в одиннадцатом веке в самом центре Европы. Он был совершенно один.

В обгоревшей рваной одежде, лишенный надежды на возвращение, спаситель человечества медленно брел в направлении города, сложенного из грубых камней.

Ему захотелось пить. Ведь он не пил и не ел с той минуты, как они вышли из гостиницы «Пиранья» в Нью-Йорке. Ему подвернулась лужа на дне ямы, но, спустившись, Филипп зачерпнул полные горсти, омыл лицо и, прежде чем напиться, встал на колени, повернулся на запад и обратился с благодарственной молитвой к Ахану.

По небу скользнула знакомая белая меловая линия. Зерно врезалось в землю и тут же проросло. В зерне оказался молодой рыжий жираф. Жираф ударил красивой ногой в камень и убежал.

В порыве горя Филипп Костелюк рухнул на песок. Ничего не изменилось. Все оказалось напрасно, зерна продолжали падать.

ФИЛОСОФ С ПАЛКОЙ В РУКЕ

Он молился до тех пор, пока не увидел свечение. Свечение медленно вырастало. — Оно двигалось по полю, начинаясь где-то около леса. Будто медленно разворачивался на холодной земле прозрачный алый шелк.

— Эрвин Каин! — вскакивая на ноги, закричал Филипп. — Остановись! Я здесь!

Он испугался, что, как уже бывало, розовая тень философа только скользнет мимо и исчезнет навсегда, но на сей раз страх оказался совершенно напрасным. Философ уже возник на поле и медленно приближался к нему. Постукивала по камням его палка. Эрвин Каин выглядел очень усталым.

— Я предупреждал тебя? — спросил он, оказавшись рядом с Филиппом и опускаясь рядом с ним на землю. — Я говорил тебе, что результат будет печальным?"

Филипп слушал, опустив голову, и не перебивал.

— Но, к счастью, ты сделал все, что должен был сделать.

— Нет, — сказал Филипп. — Я проиграл эту войну, зерна продолжают падать.

— Ты выиграл, — возразил философ. — Зерна всегда падали на Землю. Просто при наличии солнечных фильтров в почву попадает одна десятимиллиардная их часть. Один мир обычно порождает одну форму: человека, жирафа или слона например. Только за счет того, что «негативный вакуум» спугнул разум части Вселенной и, обратив его в семена, пустил в вечное странствие, возможно такое изобилие форм, какое возникло на этой защищенной планете.

— Я навсегда останусь в этом веке? — после долгой паузы спросил Филипп. — Я буду здесь один? Я никогда не увижу другого мира? Я не смогу вернуться домой?

— Ты останешься здесь, да! Но ты не будешь один. Твоя миссия только начинается. Ты нужен именно здесь, в этом веке. Ты проживешь еще сто двадцать лет, Филипп Костелюк. В бронежилете ты абсолютно неуязвим, хотя и бесплоден. В награду за твой подвиг я на мгновение возьму тебя с собой туда, в сияющие бездны. Но только на одно мгновение, помни!

Философ поднял руку, и в земле перед ним образовалась ослепительная белая щель, проход.

— Пойдем.

Филипп замер. Сердце его больно колотилось о ребра.

— Прежде чем войти, я хотел бы задать один вопрос, — сказал он, с трудом овладевая своим языком. — Я не могу приблизиться к Ахану, не получив ответа на него. Во время допроса в тюрьме КГБ следователь по имени Михаил Дурасов сказал мне, что я занимал какое-то время место самого пророка Дионисия. Я не могу вспомнить, я хочу знать, правда ли это?

— Ты и есть пророк Дионисий, — сказал Эрвин Каин и шагнул к сияющему проходу. — Ты действительно уже побывал здесь. И тебя помнят и знают здесь под именем Дионисия. Когда я возвращу тебя сюда, ты пойдешь по миру, проповедуя.

— Проповедуя что?

— В мире еще нет артезианства, — пояснил философ. — Человечество не знает ничего о космических зернах. Ты должен поведать людям об этом.

— Но я не помню! Не помню! Если я и был здесь, то в состоянии сильного наркотического опьянения! Что я смогу сказать людям? Я не учился в университете! Я же простой шофер!

— Прежде чем мы войдем в Сияющий вакуум, — сказал Эрвин Каин, — ты должен хорошо понять: не имеет никакого значения то, чего ты не можешь вспомнить. Миров и реальностей бесчисленное количество, и если мы что-то забыли, можно считать, что его уже не существует, а можно считать это идеальной истиной.

С трудом переставляя ноги, Филипп вслед за философом вошел в светящееся ничто.

— Вселенная состоит из слоев разума, — звучал рядом спокойный голос Эрвина Каина. — Эти слои смешиваются, пересекаются, переходят друг в друга, как составляющие супа при кипении. И главное — это сначала помешать варево, а потом вовремя выключить под кастрюлей газ.

СИЯЮЩИЙ ВАКУУМ

Вокруг было сверкающее, бесконечное во все стороны пространство, будто он висел в пустоте, но пустота горела. Вокруг прозрачное сияние и не видно источника света, Филипп Костелюк посмотрел вниз и увидел то, что осталось от Вселенной. Вся обитаемая Вселенная подрагивала, будто мелкие бусы. Похожая на скопление маленьких черных пылинок, она была где-то далеко под ногами.

— А разве пустота может светиться? — спросил Филипп.

— Это «негативная пустота», — отозвался Эрвин Каин. — Центр «негатива» — Сияющий вакуум. Здесь дух сильнее материи. И чем больше развивается красота и развивается дух, тем больше вырастает и «негатив». Увеличивая свою сферу, он сталкивает с места все большее количество миров, таким образом еще и еще приумножая красоту света. Сейчас мы войдем внутрь, и ты сам все увидишь.

— Наверное, это самое совершенное творение Ахана!

— Все создано разумной Вселенной! — мягко возразил Эрвин Каин. — Ты должен знать это!

— Зачем мне знать это?

— Чтобы искренне проповедовать. Чтобы нести чистую веру другим людям, ты обязан познать истину! Все. имеет свое начало и свой конец. Ничто не вечно, хотя сравни одно явление с другим, и оно может показаться вечным.

— Я должен нести веру? — удивился Филипп.

— Не будет веры, не будет и человека. Это как в математике: идеальная формула должна нести хотя бы одно неизвестное, иначе теряется смысл расчетов. Теряется смысл самой жизни. Приготовься, сейчас мы войдем в самое сердце Вселенной! Мы войдем в ничто!

— А разве можно войти в то, чего нет? — поворачиваясь, спросил Филипп. — Разве можно увидеть то, чего нет?.Где это? Как далеко нужно идти?

— Достаточно только захотеть, — сказал философ. — Для меня это рядом. А для тебя — это полет через биллион световых лет. Но теперь мы у цели. Мы можем войти в пристанище света.

Эрвин Каин развел ладони, и свет раздвинулся подобно занавеси.

* * *

Страх, а с ним и волнение прошли. Филипп был совершенно спокоен. Вслед за философом он проник внутрь «негатива». Раздвинул ладонями прохладные сверкающие занавеси и вдруг оказался стоящим на земле.

Все здесь было вполне материально: и само тело, и окружающие предметы — все было очень удобно. Единственное отличие от рая, каким себе представлял его Филипп, было в том, что все находящееся в «центре негатива» светилось тихим внутренним светом.

Тот же лес, тот же город. Только несколько мгновений Филипп Костелюк находился в центре Сияющего вакуума. Но этих нескольких минут хватило, чтобы осознать свою миссию.

Он понял, что должен вернуться назад на Землю, он понял, что должен предупредить человечество об опасности. Ведь космические зерна никуда не исчезли. Они летели сквозь космос, они все так же падали на Землю.

Свет был очень ярким, каждый предмет, каждый человек здесь, каждое дерево излучали сияние. Но свет не резал глаза. В каждом движении, в каждом вздохе негативного вакуума было столько любви и столько смысла, столько совершенства, что Филипп только за одно мгновение совершенно изменился. Он стал спокойнее и мудрее. Он понял, что миссия его на Земле еще не окончена.

— Я смогу вернуться сюда? — спросил он.

— Не знаю, — отозвался Эрвин Каин. — Это зависит от многих обстоятельств, это не мне решать! Люди давно уже придумали рай.

— Но каким же образом можно попасть на небо?

— Я уже объяснял, человека забирают за одно мгновение до смерти и дают ему прожить еще много тысяч лет!

— Это награда? — спросил Филипп.

— Да! — отозвался Эрвин Каин.

— Я не заслужил ее?

— Иди назад, — сказал Эрвин Каин. — Я уверен, ты еще заслужишь ее. Иди назад, тебя ждет другая награда!

СЕМЬ ЖЕН

Сияющая занавесь сомкнулась, и Филипп увидел себя стоящим все там же, на поле. Налетел порыв сырого ветра. Издали из города принесло тугой раскат колокола.

Филипп обернулся и замер.

Живые, улыбающиеся, с откровенно открытыми лицами, стояли рядом все его жены.

В первую минуту Филипп не сказал ни слова. Он только читал мысли своих любимых жен. Женщины, в награду возвращенные ему, попали сюда из его личного прошлого. Из разного времени.

Милада, накрашенная, в шикарном платье, немолодая красавица. Она щурилась на солнце, еще не понимая, что произошло с ней. Она мгновенно была перенесена сюда из нового Парижа, с приема по случаю избрания мэра города, за пять минут до своей смерти;

Жанна — скромное пугливое существо, перенесенное сюда сразу после свадьбы, девственница. С ней предстояла вторая первая брачная ночь. Но девушка совсем ничего не понимала, она не знала в своей жизни ни расписных шатров, ни марсианских ракет, ни черных десантников;

Ариса со сверкающими глазами, похожими на острия кинжалов, поглаживающая ладонью черный мешочек, висящий на груди;

Инк — красавица тассилийка, дочь капитана Эла, бледная и сосредоточенная. Для нее, так же как и для остальных, не было никакого интервала между одним миром и другим. Вот только что она видела собственную гигантскую фигуру, обхватившую в небе Марса такие же гигантские чресла своего жениха, а теперь на этом месте полыхало древнее солнце;

Изабелла, сжимающая кулаки. Она попала сюда за секунду до того, как пуля, выпущенная снайпером- инвалидом, убила молодую женщину;

Гузель и Инес стояли, взявшись за руки. Возникнув перед Филиппом, женщины обменялись понимающими взглядами. У него даже создалось впечатление, что, отправленные в прошлое в минуту расстрела, обе они прекрасно понимали, что произошло.

Земфира таким знакомым движением поправила свои черные волосы и сказала:

— Здравствуй, Филипп! Вот мы и опять вместе!

Среди жен не оказалось только Наташи, но это почему-то не очень расстроило Филиппа. Он понял: возвращение жен — это единственный подарок вечности, сделанный ему в награду за подвиг, а подарки принимают такими, какие они есть.

ПРОРОК

Он шел по городу, увлекая за собою прохожих. Конечно, он видел уже эти каменные стены, слышал эти голоса. Он действительно был здесь уже не раз.

— Пророк Дионисий! Дионисий! — шептались за его спиной. — Святой пророк Дионисий со своими женами опять посетил наши места!

«Я не он! Но я должен солгать этим людям, я должен сказать, что я — это он?.. — спрашивал себя Филипп. — Солгать и заложить первый камень артезианства. Я должен приказать толпе молиться только одному истинному Богу Ахану. Великая чистая пустота — Сияющий вакуум. Что я могу сказать о нем, когда только самым краешком тела и разума прикоснулся к этому сиянию. Я ничего не могу сказать. Что же мне делать? Солгать во благо или сказать правду?»

— Солгать! — сказала Земфира и больно сжала его руку в своей руке. — Без веры эти люди просто погибнут.

— Иди и скажи им! — прибавился к голосу Земфиры голос Арисы. — Иди и скажи!

В сопровождении своих жен Филипп поднялся на башню.

У ног его кипела толпа. Толпа все возрастала с каждой минутой, а он все еще не мог сделать свой выбор. Небо было в тучах. Налетали сырые порывы ветра. Женщины стояли совершенно неподвижно, но одежды их трепало сильной невидимой рукой.

«Не могу! Не могу солгать!»

Филипп задрал голову и вдруг увидел, как мгновенно мелькнуло по небу, чиркнуло падающее семя.

Он все понял.

Он поднял руку, и толпа затихла.

— Слава Ахану милостивому, милосердному! Богу всеразумному и всеобъемлющему, поместившему частичку свою в каждом семени, упавшем с неба, и тем насытившему землю, воды и небеса обетованные.

Только сияющее ничто — тело самого великого Ахана, — охватывая все новые и новые пределы, очистит многие миры от скверны.

Он воздел вверх руки, также подняли руки к небу и его семь жен, также подняли руки люди на площади. Море качающихся рук.

— Слава! Да восторжествует чистый колодец разума, имя которому артезианский колодец. Да придет и в наш мир сияющее ничто!

Июль — ноябрь, 1996 год

ЭРВИН КАИН, ИЛИ ТРИ РОМАНА

Электрон так же неисчерпаем, как и атом…

В. И. Ленин

ПСИХИАТРИЯ ПО ТЕЛЕФОНУ

«Он хотел туда, куда не дойдут мои часы. Золотая стрелка пробежит по кругу сто миллиардов раз, и сотрется в порошок, и будет использована в порошковой металлургии Золотого века, а он все еще будет спать…»

Так начинался роман Эрвина Каина, лежащий на столе рядом с телефоном. Еще на столе лежала красная пачка сигарет и маленькая электрическая зажигалка в форме черепа. За столом сидел дежурный. Дежурного звали Денис Александрович. На дежурном был белый медицинский халат с зеленой лягушкой, вышитой на кармане. Лягушка держала во рту золотую стрелу, похожую на стрелку часов из романа. Эту лягушку вышила на халате любовница Дениса Александровича — Мария. Мария его очень любила, хотя и считала плебеем. Она хотела от него ребенка и больше ничего.

Электронные часы над дверью показывали три часа сорок четыре минуты, а механические часы на руке Дениса Александровича — два часа сорок четыре минуты. Лишний час на официальных часах ему подарило, как, впрочем, и всем гражданам, государство. Была осень, но это не чувствовалось, потому что портьеры плотно закрывали окно. Шел дождь, и об этом можно было догадаться по шороху из-за портьеры. Могло показаться, что под окном кто-то очень тихо, крадучись ходит.

Денис Александрович читал роман Эрвина Каина уже во второй раз, но тот ему продолжал нравиться. В романе говорилось, что один сумасшедший решил пропутешествовать в далекое будущее, туда, где будет хорошо. Что такое хорошо, Эрвин Каин не объяснял, зато он объяснял, как будет плохо. Этот псих заморозился на двести миллионов лет, но его разбудили через два года, потому что через два года с Землей все уже было кончено.

Человек в грязном медицинском халате (не таком, как у Дениса Александровича, и без зеленой лягушки на кармане) рассказал на двадцати пяти страницах, что теперь все могут всё, все сделались волшебниками, и показал, как можно двигать по своему желанию предметы, творить эти предметы из ничего, и не только предметы, а и животных, и домашних и диких, и даже людей. Можно было, например, изготовить себе женщину на ночь. Он сказал, что так могут абсолютно все, достаточно двумя цветными карандашами заштриховать эллипс на чистом листе обыкновенной бумаги. На вполне законный вопрос: «Зачем вы меня разбудили?» — он отвечал, что очень приятно сегодня поговорить с человеком, который ничего не может.

Когда Денис Александрович прочел о том, что очень приятно поговорить с человеком, который ничего не может, телефон на столе зазвонил.

— Психиатрия по телефону, — сказал в трубку Денис Александрович. Он вообще сидел здесь для того, чтобы снимать трубку и говорить: «Психиатрия но телефону!» — и вне зависимости от того, что ему скажет абонент, несколько раз повторить вкрадчиво: «Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь!»

Служба психиатрии по телефону, разработанная пятьдесят лет назад и пришедшая к стадии клинического эксперимента только полтора года назад, уже успела формализоваться до такой степени, что потеряла всякий смысл, и поэтому проект о повсеместном введении уже был готов к утверждению.

Первоначально предполагалось, что круглосуточно у телефона должен дежурить опытный психиатр и этот психиатр успокоит, ободрит любого человека, позвонившего ему, будь то беременная женщина, сексуальный маньяк или подросток. Вместо психиатра сидел студент-стажер, и он говорил вне зависимости от того, кто ему звонит, — беременная женщина или сексуальный маньяк: «Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь!» Ему платили семьдесят рублей в месяц, и по натуре своей он любил поговорить только в хорошей компании после хорошей выпивки.

— Я сейчас умру! — сказала трубка женским голосом. — Доктор, что мне делать?!

— Успокойтесь! — посоветовал Денис Александрович. Ему хотелось вернуться к роману, к человеку, который ничего не может.

— Я сделала аборт! — сказала женщина и заплакала.

Эта женщина делала уже тринадцатый аборт. Она любила аборты и считала их своим спасением. Происходило это так: до восьмого месяца страдалица и будущая мать ходила с плодом в чреве, потом снимала маленькую квартирку на два дня, где знакомый медик делал ей укол, в результате которого получался вполне натуралистический выкидыш. Ее увозили в роддом, где, счастливый тем, что не явился на свет, младенец отправлялся в морг, а она в свои тридцать пять расцветала так, что ей нельзя было дать больше шестнадцати. Все силы, приготовленные природой для ребенка, расходовались на любовников.

Теперь она звонила в службу психиатрии, изображая несчастную мать, потому что рядом сидел очередной любовник и несостоявшийся отец. Он жалел ее.

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович. — Успокойтесь!

Он повесил всхлипывающую трубку, прикурил лицензионную «Мальборо» от зажигалки в форме черепа и опять взялся за Эрвина Каина.

«Человек в грязном халате не пожелал научить проснувшегося, как рисовать этот эллипс, а вместо этого повел его на экскурсию. Они пошли по городу, сделавшись невидимыми и проходя сквозь стены.

Сначала они попали к человеку, который читал одну и ту же любимую книгу, каждый раз заставляя себя забыть все содержание. Отдыхая от книги, а это была булгаковская «Мастер и Маргарита», он смотрел один и тот же футбольный матч, каждый раз заставляя себя забыть о результатах поединка.

Потом они оказались в комнате-тире, где маленький мальчик в каске расстреливал из тяжелого шестидесятимиллиметрового пулемета своих престарелых родителей. Он показывал красный язык и блестел глазами, а в ванной комнате у него плескался трехметровый чешуйчатый аллигатор, говорящий на трех языках.

Аллигатора предполагалось выпустить на в очередной раз оживленных родителей после пулемета.

— Дети! Сама непосредственность! — сказал человек в грязном халате. Но опять зазвонил телефон, и Денис Александрович снял трубку.

— Извини, друг, что беспокою! — сказал в трубке немолодой мужской голос. — Понимаешь, только что проснулся, смотрю на часы, а футбол-то тю-тю! Скажи, друг, кто выиграл?! Какой был счет? Я, понимаешь, телик-то включил, но заснул, а всего-то и выпили!..

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович и вдруг добавил: — «Спартак» — чемпион!

— «Спартак» — чемпион?! — обрадовалась трубка. — Ну, ты меня умаслил, друг! «Спартак» — чемпион, надо же, а?!

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович. — Успокойтесь!

Человек на том конце провода повесил трубку и заснул. Через неделю на стадионе во время поединка «Спартака» и «Крыльев Советов» болельщики «Крыльев» сбросили его с ремонтирующейся трибуны. В больнице не соблюли необходимой стерильности, и ноги пришлось ампутировать. А через полгода он подъехал на своей инвалидной тележке к новому забору и вывел низко, как могут только дети: «Спартак» — чемпион!..» Мел крошился в его руках, а глаза были полны слез.

Повесив трубку, Денис Александрович открыл книгу на другом месте. Здесь автор от первого лица описывал атомную катастрофу в мире, где каждый человек все может.

«Прямо на моих глазах, — писал он, — выросли два бетонных бункера, и их через мгновение смело, как былинки. Основная масса народа (а мне все хорошо было видно) заметалась, заворачиваясь в истерической давке паники. Было много искаженных лиц, все они сгорели. То, что все погибли, не имело, конечно, никакого значения, потому что кто-то, начитавшийся Федорова, взял и оживил без исключения абсолютно всех погибших и умерших. Несколько человек построили над собой прозрачные колпаки силового поля, но и они не выдержали ядерного натиска. Я сам пожелал всего-навсего, чтобы то здание, в котором я нахожусь, никак не пострадало и не было подвержено радиации. Правда, я чуть не ослеп от вспышки, но вовремя успел пожелать сварочные очки.

И представьте мое восхищение, когда в самом эпицентре взрыва сквозь эти очки я увидел изящного молодого человека в сером дорогом костюме, с пышной шевелюрой пшеничных волос. Улыбающийся и веселый, он смеялся над чем-то, предложенным ему газетой. С газетой в руках на скамеечке в эпицентре взрыва он не сделал себе даже колпака, а просто пожелал остаться цел и невредим.

Минут через десять город уже кое-как восстановили, и над крышей, лавируя между зависшими над землей ядерными бомбами (их было много, круглые такие, черные), над крышей института опять закружились птички…»

И опять зазвонил телефон.

— Психиатрия по телефону! — сказал Денис Александрович в мембрану.

— Что со мной было? — хрипло спросила трубка. — Проснулся — и ничего не помню!..

— Успокойтесь! — посоветовал Денис Александрович.

— Как же я могу успокоиться, если я ничего не помню?! — удивилась трубка.

Человек этот действительно ничего не помнил. А напомнили ему, что произошло, только на следующий день, когда он пришел на родной завод. Его арестовали, и в кабинете следователя он услышал захватывающую историю о том, как один пьяный нанес другому пьяному семнадцать ножевых ран из-за пустой пивной кружки. Сделал это в гуще народа, в пивной и спокойно ушел домой, где лег спать и все забыл.

— Что ж они, гады, смотрели-то?! — спросил он у следователя, быстро записывающего показания с его слов. — Что ж смотрели-то? Я-то уже хорош был, а они?! Люди называются теперь, после этого!..

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович. — «Спартак» — чемпион!

Не успел он открыть книгу, как опять раздался звонок.

— Мне приснился ад! — тихо сказал молодой мужской голос. — Мне только что, минуту назад, приснился ад!..

— Успокойтесь, — сказал Денис Александровичи — Успокойтесь.

В романе Эрвина Каина никто не мог никого убить. Человек, убивший другого человека, попадал в субъективную реальность. Ему самому казалось, что все продолжается и труп перед ним, тогда как на самом деле он сам становился практически трупом, впадая в бесконечную, совершенно реальную галлюцинацию. В объективном мире он лежал с окаменевшими мышцами. Герой пробовал рубить такого человека топором. Ничего не вышло. В конце романа все улицы были полны такими живыми трупами. Между галлюцинирующих ходили дети и несколько стариков, самым страшным ругательством было слово «гад», а на всех заборах было написано: «Не убий!»

— Психиатрия по телефону! — сказал он в трубку.

— Вот те на!.. И действительно!.. — отозвался ехидный женский голос. — Клюнуло!..

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович — Успокойтесь!

— А я думала, это все вранье! А нате вам, оказывается! — сказал женский голос, и было слышно, как еще кто-то рядом, на том конце провода, захихикал.

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович.

— Знаете, не могу! — отозвалась абонентка.

— Почему? — спросил Денис Александрович.

— Смешно. — И она прыснула в трубку. — Нет, ей-богу, вы существуете и советуете успокоиться!.. И вот интересно, успокаиваются?

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович. Ему чертовски хотелось познакомиться с обладательницей ехидного голоса, но инструкция строго запрещала использование служебного телефона в личных целях.

— А сколько вам платят? — спросила она.

— Семьдесят, — неожиданно признался Денис Александрович, закуривая очередную «Мальборо». — Семьдесят рублей в месяц.

— И так на семьдесят рублей и живете? — поинтересовалась девушка.

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович. — Успокойтесь!

Вернувшись к началу романа, он прочел следующее: «Анабиоз. Две тысячи лет! Как это сложно! — писал Эрвин Каин. — Ведь ты будешь лежать и ничего не чувствовать. А вокруг тебя, чтобы ты лежал, должно суетиться несколько сотен людей. Сменяясь в поколениях, они будут обслуживать спящего. Ну кто на это согласится? Нет ничего дороже абсолютного покоя, в том, конечно, случае, если его можно прервать по желанию!..

Но выход нашелся. Огромный анабиозный центр приютил безумца. За ящик водки слесарь-сантехник пристроил его в самую глубокую правительственную ванну. Ванна напоминала склеп, но сделанный из непрозрачного стекла. Ванна, предназначенная для главы правительства, всегда пустовала. Либо правитель был у власти и ванна была ему ни к чему, либо он был уже не при власти, и в ванну его ни за какие коврижки никто бы не пустил. А она, пустая, переходила по наследству следующему силачу мира сего».

Силачами мира сего Эрвин Каин называл всех: президентов, королей, генеральных секретарей, вождей племен, включая в их число также и с десяток мультимиллионеров и с полтора десятка глав разведок, таких, как ЦРУ, КГБ и Интеллиджент сервис.

Герой романа разделся догола, отдал одежду уже нагрузившемуся сантехнику и был залит в правительственной ванне жидким гелием. Он умер, чтобы ожить через два года, когда с Землей все уже было кончено.

Когда Денис Александрович прочитал, что с Землей все было кончено, позвонил телефон.

— Доктор, — сказала трубка с акцентом. — Доктор, я никак не могу понять, что происходит! Алё, вы меня слышите, доктор?

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович.

— Я попробую, — согласилась трубка. — Но они кусаются, честное слово, очень больно. Включу свет — их нет, все убежали, погашу — опять кусаются!

— Сильно? — поинтересовался Денис Александрович.

— Ужасно больно, — согласилась трубка. И добавила: — А я думал, вы женщина!..

— Успокойтесь, — сказал Денис Александрович. — С Землей уже все кончено.

Человек на том конце провода был философ, крупный ученый. Он жил в отдельной трехкомнатной квартире, и его мучили галлюцинации. Он ворочался от укусов, чувствовал на своем теле лапки микроскопических животных… Он зажигал свет и звонил своей бывшей жене.

— Ну вот что! — сказала она, когда он разбудил ее в седьмой раз. — Попробуй их ДДТ, должно помочь!

Этот человек полил свою кровать ДДТ, и больше видение не возобновлялось. Он спокойно заснул, и ему приснился Карл Маркс.

Эрвин Каин писал: «Многие создавали себе женщин, но человек не Господь Бог, и женщины получались с тремя руками или в зеленую крапинку. Орды чудовищ, созданных воображением мужчин, медленно заселяли город».

— У меня нет абсолютно никого в городе, кому бы я мог позвонить! — признался Денису Александровичу очередной больной. — Представляете, никого! — Голос у больного был солидный, но не столичный, выговор выдавал провинциала. — Очень хочется скорее домой, я из гостиницы звоню, из номера!.. Хороший номер, с телефоном!..

— Успокойтесь, — сказал Денис Александрович. — Успокойтесь!

С этим человеком произошла следующая история. Он и еще один провинциальный инженер приехали в столицу впервые по делам. Им был забронирован номер. Все было волшебно! Никогда не видевшие сооружения выше пожарной каланчи, соперничающей с водонапорной башней, провинциалы впали в умиление, поверив в любые чудеса.

— Коньячок в номер? — спросила их горничная.

— Конечно! — хором сказали они.

— Не желаете женщину, развлечься? — спросила горничная.

— Желаем! — согласились они.

Женщина явилась минут через сорок, она была в шубе и валенках. На голове женщины красовался меховой берет, из-под берета выбивались крашеные волосы, круглые глаза и полные губы тоже были накрашены. Эта женщина закрыла за собой дверь и скинула шубу, под которой не было ничего, кроме ее сорокалетнего тучного тела.

— Давайте, только быстро! — сказала она. — А то мне ребенка из садика забирать надо, муж скоро придет.

Когда она ушла с пятьюдесятью рублями, положенными в карман шубы, командированные, вдруг заметив на полу мокрые следы от ее валенок, вспомнили, что на дворе осень.

Сразу же после командированного позвонила какая-то женщина.

— Сколько хромосом у английского дога? — спросила она.

— Успокойтесь! — посоветовал Денис Александрович.

— Нет, мне нужно точно установить, это очень важно! — настаивала она.

— Позвоните в собаководство или ветеринарию! — посоветовал Денис Александрович.

— Ты что, дурак? — сказала женщина. — Сейчас ведь три часа ночи, там никого нет!

— Ну, тогда звоните 09, — сказал он и повесил трубку.

Эта женщина, выручая своего любовника, проворовавшегося наголо (ему грозил год), залезла в такие долги, из которых нормальный человек вылезти не может. Терять ей было нечего («Слава Богу, не девочка!») — и она решила подработать общепринятым для «недевочек» способом.

Клиент оказался пожилой, с сединой на висках, но очень ничего. Они посидели в ресторане и пошли к нему домой. В доме было много хрусталя, ковров, золотых побрякушек. И там был английский дог.

— С ним! — сказал этот человек.

— Нет, никогда! — ответила она.

— Триста, — сказал этот человек.

— Нет, — сказала она.

— Пятьсот, — предложил он.

И она согласилась.

— Приходите еще, — говорил он на прощанье. И теперь, обложившись школьными учебниками по биологии, она пыталась выяснить, сколько же у дога хромосом.

В конце романа Эрвин Каин утверждал: «В мире, где все всё могут, самым ценным сделаются идеи. Ученые займут наиглавенствующие места, ведь можно придумать не только новую марку утюга, но и новый вид вселенной. Некоторые из этих ученых утверждали, что Земля — большая космическая помойка. Некоторые говорили, что, напротив, — это чудесный вселенский санаторий. Были и такие, что называли наш мир тюрьмой. В гору пошла хирургия. Хирурга занимала уже не жизнь человека — каждого можно было спасти одним словом, — а сам процесс операции. Операции транслировались по телевидению по всей стране, на уровне художественных фильмов, хирургия сделалась родом искусств. Люди лезли из кожи вон, чтобы придумать себе такую болезнь, с которой не справится хирург, только для того, чтобы их показали по телевизору».

— Это больница? — спросил женский голос.

— Успокойтесь! — сказал Денис Александрович.

— Я спокойна, — сказала женщина и повесила трубку.

Эта женщина пять часов назад пришла домой после вечерней смены, она была врач, и обнаружила очень странную, но в медицинском плане вполне объяснимую картину на коммунальной кухне. Благо, коммунальных соседей по странному стечению обстоятельств дома никого не было.

Ее муж в этот день защитил докторскую диссертацию и приехал домой после банкета с двумя товарищами, все трое совершенно пьяные. И когда зашла у них речь о талантливых и неталантливых хирургах, приятели быстро и умело доказали свою состоятельность в этом вопросе, препарировав до бесчувствия пьяного диссертанта. Они разложили по кастрюлькам и баночкам его аккуратно отчлененные сердце, печень, почки, желудок и еще много всевозможных внутренних принадлежностей и составили посуду на кухне. Эту посуду и обнаружила жена покойного диссертанта.

«Нужно менять квартиру на отдельную?» — думала она, выливая в унитаз селезенку мужа, сваренную на медленном огне.

Успокоив очередную клиентку, Денис Александрович взял роман и открыл его на том месте, где было написано: «Приятно поговорить с человеком, который ничего не может?»

…Человек в грязном халате рассказывал размороженному историю истинного чуда. Как мир из беспробудно отсталого вдруг превратился в беспробудно прогрессивный. Все началось с того, что какой-то австралийский мальчик, лишенный ног, нарисовал двумя цветными карандашами на цветном листе эллипс и заштриховал его определенным образом. Закончив рисунок, он тут же обнаружил у себя возможность сотворить из воздуха все, что пожелает. Он начал с того, что вернул себе ноги, и кончил революцией в Гандалупе. На большее фантазии его не хватило. В Гандалупе его убили, и один американский журналист, поняв всю прелесть заштрихованного эллипса, сделал на своей сенсационной статье шестьдесят тысяч долларов. Потом он повесился, узнав, как прогадал. «Я мог быть самым богатым человеком в мире, — написал он в предсмертной записке. — Я мог бы купить «Таймс» и клеймить в ней всех, кого захочу, каленым словом демократической журналистики».

Сразу после выхода статьи большинством правительств был наложен запрет на бумагу и цветные карандаши, но это не помогло. Кто-то пожелал, чтобы всё живущие на Земле и без цветных карандашей и бумаги обрели полную свободу. Через миг после того, как он этого пожелал, все и обрели. Началась атомная война, повторился потоп, пополз ледник, упал метеор размером с пустыню Сахару, Земля сошла со своей орбиты и, пользуясь химическими двигателями, за полминуты установленными английским школьником на территории Антарктиды, стронулась и полетела к звездам…

— Психиатрия по телефону! — сказал Денис Александрович, вяло перелистывая роман Эрвина Каина. Роман был переводной и назывался коротко и умно, одним глубоким словом — «Там».

— Трудишься? — спросила Мария.

— Тружусь, — согласился Денис Александрович.

— Ну трудись-трудись! — сказала она и повесила трубку.

Только что она приехала ночной электричкой с холодной дачи, где одна-одинешенька, находясь на шестом месяце беременности, мыла полы. Она страдала, и это было чрезвычайно приятно — страдать. «Ребенок от плебея! — думала она. — Дача холодная! Я умру, — думала она. — И меня похоронят!»

Через год рожденная ею девочка была посажена нянькой, нанятой на деньги родителей, в железную ванночку. Ванночку, чтобы немного подогрелась вода, нянька на минутку поставила на газ. В этот момент зазвонил телефон. Аппарат там был такой же, как и тот, который стоял перед Денисом Александровичем. И нянька пошла говорить по телефону. Она заговорилась, и ребенок сварился. Няньке дали год условно, потому что на предварительном следствии она согласилась за шестьдесят рублей в месяц нянчить двухлетнюю двойню прокурора. У родителей Марии случился инфаркт, точнее два инфаркта, по одному на каждого из родителей. А сама она три раза напилась, ушла из театрального училища и пошла работать швеей-мотористкой на небольшую фабрику.

Электронные часы над дверью показывали три часа ночи. Денис Александрович прикурил от зажигалки в форме черепа последнюю сигарету и отодвинул книгу. Потягиваясь, он прошелся по своему кабинету. Кабинет находился на первом этаже психиатрической больницы. Всего в больнице было тринадцать этажей. И сейчас тринадцать этажей сумасшедших мирно спали в своих палатах над его головой. Сидели в своих кабинетах тринадцать дежурных врачей. Двое из них читали книги, трое занимались онанизмом, один писал диссертацию, один писал донос на коллегу, четверо находились в состоянии эйфории, приняв то или иное лекарство, а один был просто пьян. Он разговаривал с рыжебородым больным в фиолетовой пижаме. Больной утверждал, что он профессор Гарвардского университета, и смачно плевался.

Денис Александрович подошел к окну и прислушался. Шел дождь, и могло показаться, что под окном-кто-то крадучись ходит. Он перевел свои механические часы на час вперед, приняв подарок государства, и, присев к столу, опять взялся за Эрвина Каина.

«…Многие находили себе убежище в прошлом, потому что будущего не стало. Люди по собственному желанию переносились по времени назад и занимали в минувших эпохах места рыцарей, должности нищих, королей и преступников. Осваивали профессии алхимиков, рабов и ростовщиков. Каждый перевоплощался на свой вкус. Некоторые пытались заниматься политикой, но в мире, где все всё могут, они быстро попадали в дурную бесконечность собственной галлюцинации…»

Денис Александрович бросил читать и сам набрал номер. Он звонил домой своей матери, мать работала по ночам и не спала.

— Это ты, Дениска? — спросила она как-то по-доброму.

— Я, ма, — отозвался он.

— Скучаешь небось, ну не скучай, не скучай, скоро уже все! А я, знаешь, никак не могу разобрать почерк одного идиота…

Мать Дениса Александровича была литконсультантом одного журнала. Родившись в профессорской семье, она удачно кончила школу, удачно вышла замуж, удачно устроилась на работу, удачно родила сына, по турпутевкам удачно объехала весь мир, была знакома с крупными писателями, художниками, композиторами, написала удачную книгу, и ее удачно издали, у нее было приготовлено даже удачное место на кладбище рядом с прабабушкой и прадедушкой.

— Неудачный рассказ! — сказала она в трубку. — Понимаешь, этот идиот пытается соблазнить читателя, описывая человека, у которого все в жизни хорошо!.. Ну ладно, сын! — Она подышала в трубку. — Приятного дежурства, не спи там.

Роман кончался так: «Размороженный пожелал, чтобы все всё забыли и никто ничего не мог и чтобы время, переместившись назад на два года, начало развиваться по другому, не этому руслу. Пожелав это, он тотчас оказался голый рядом со склепом в ванной из непрозрачного стекла, рядом стоял пьяный водопроводчик, комкая его одежду. Под ногами мелко дрожал, выражая свое мнение по поводу работы моторного агрегата, пластмассовый ящик с русской водкой.

— Нет, — сказал этот человек, — я не буду, не хочу в будущее, нечего там делать. — И они выпили с сантехником весь ящик в соседнем помещении.

На следующее утро человек этот проснулся с жуткого похмелья и понял, что нужно идти на работу. Он открыл глаза, повернулся в своей постели на спину, положив под голову руки.

«Чего я хочу? — подумал он. — Что я могу сделать единственно у меня оставшимся могуществом?! Сделать истинно хорошее для себя и мира?»

Через тридцать пять страниц он понял, что может сделать так, чтобы его не было. Не было совсем ни души его, ни тела, ни памяти, ни памяти о нем. Чтобы его не стало абсолютно.

«Материалисту такая мысль и не пришла бы в голову, — писал Эрвин Каин. — Но мой герой был глубоко верующим человеком».

Денис Александрович захлопнул книгу, у нее был ярко-красный переплет. На переплете было прописью вытиснено: «Там», сверху печатными буквами: «Эрвин Каин».

Дав телефону позвонить подольше (было двадцать семь минут четвертого, и за шторами кто-то явно ходил, там, на улице), Денис Александрович снял трубку. В трубке было пусто, только где-то очень далеко раздавались какие-то невнятные голоса. Потом трубка ожила и мембрану сотряс длинный гудок. За гудком послышался еще один и еще два.

«Наверное, что-нибудь на станции?!» — подумал Денис Александрович.

На том конце сняли трубку, и он услышал до странности знакомый голос:

— Психиатрия по телефону.

— Вас неправильно соединили повесьте трубку, — сказал Денис Александрович.

— Успокойтесь, — послышалось на том конце. — Успокойтесь, успокойтесь.

ПЕРЕВОД СО СЛОВАРЕМ

«Эрвин Каин начал свой творческий путь нашумевшим романом «Там» и мгновенно окончил его после возникновения так и не увидевшего свет романа «Здесь». Он оставил бы огромное творческое наследие, если бы наследие это не было безвозвратно утеряно. Он прожил бы поистине великую жизнь, если бы о жизни этой было хоть что-нибудь известно. После появления второго романа писатель бесследно и славно исчез. Произошло это ясным июньским днем в центре города, на планете, находящейся в центре галактики, и, в свою очередь, в галактике, занимающей центральное место во вселенной…» — так писал об этом он сам.

«Я погиб мгновенно, а по мнению некоторых критиков, и безвозвратно!» — писал он в небе горящими буквами. Феномен могли наблюдать сто миллионов человек, но поскольку восемьдесят миллионов в этот момент были утомлены алкоголем, десять миллионов занимались другими, не менее серьезными для государства делами, то наблюдали небесное явление только семь. Три миллиона не откликнулись на призывы редакции.

«Но вот он я, перед вами, вовсе без тела здоровый дух!»

Принято считать, что текст огненного послания трактуется разными гражданами по-разному. Например, утверждают, что фраза: «Вовсе без тела здоровый дух» — звучала иначе. Редакция берет на себя смелость предложить подписчикам только три наиболее вероятных варианта, а именно: «Вовсе без духа и без тела свободен!..», «Только в теле я счастлив был судьбою своей!», третье уже приведено.

Статья была на английском и Денису Александровичу давалась с огромным трудом. Упорствуя, он шел по ней от буквы к букве, перелистывая по тысяче раз четыре словаря: англо-русский словарь московского издательства «Русский язык», словарь матерных английских выражений, привезенный из Гонконга, рукописный сленговый словарик и знаменитый словарь Петуза-Ивановского. В предисловии к своему словарю Петуз-Ивановский нагло утверждал, что, пользуясь его словарем, можно прочесть любую книгу на любом иностранном языке. Возможно, система его и была верна, но автор скромно умалчивал, сколько времени понадобится читателю на преодоление «любой книги». По всей вероятности, это была одна книга на целую жизнь.

Хотя чтение и давалось Денису Александровичу с большим трудом, но было оно несравненно легче чтения предыдущего. Месяц назад на спор с товарищем Денис Александрович пытался освоить роман на родном, русском языке. Роман носил серьезное название «Гидравлика» и размещался в десяти переплетенных в серый ледерин томах. Спор был проигран. Дальше пятой страницы дело не пошло. Не помогли здесь ни водка стаканами, ни йоговские тренировки по системе Сидорова.

Несколько лет назад, прочитав первый роман Эрвина Каина «Там», Денис Александрович попытался достать еще хотя бы одно произведение полюбившегося автора и вдруг обнаружил, что не только произведений нет, а нет и упоминаний о них. И вот теперь он обнаружил статью, статью на английском языке, но проливающую свет на великого писателя.

Теперь Денис Александрович работал рядовым хирургом в рядовой поликлинике. Он уже давно научился не раздражаться ни на этих дурацких больных, ни на медицинскую сестру, сидящую напротив, по другую сторону стола, и неспособную связать по-латыни ни слова. Рецепты изобретать всякий раз приходилось самому. Спасали книги — читал он, как и все люди, в рабочее время.

С трудом осилив строку, оканчивающуюся словами: «третье приведено», Денис Александрович раздосадованно посмотрел на ввалившегося в кабинет больного. Больной — огромный мужчина, со сломанной рукой, в вельветовом костюме и без номерка, вдруг подмигнул ему и спросил:

— «Кроникл»? Эрвин Каин?

— Я вас слушаю. — Денис Александрович не стал отвечать посетителю. — Что у вас болит?

По образованию психиатр, он теперь прекрасно справлялся с обязанностями низкооплачиваемого хирурга и по старой памяти как-то на встрече выпускников меда с группой первокурсников даже удачно прооперировал лягушку.

— Да вот, рука у меня не в порядке, болит. Тройной перелом с защемлением нерва, — послушно сообщил больной.

— Я сам вижу, что у вас защемление! Все про себя знают, — посетовал Денис Александрович, обращаясь к сестре. — Да вы, наверное, на перевязку?

— На перевязку, на перевязку, — покивал больной. — Но знаете, доктор, побаливает, зараза, вы бы посмотрели, доктор.

— Ну, чего ж тут смотреть-то! — Денис Александрович заглянул в лежащую слева от журнала карту больного. — Вот, пожалуйста, все написано, вот, сами посмотрите! — Он отчеркнул ногтем латинское слово, которое сам не мог толком прочесть. — Все же ясно.

Больной в карту смотреть не стал, а отчего-то опять хитро подмигнул.

— Могу предложить русский перевод, — вдруг сказал он.

— Чего перевод?

— А вот этой самой статьи! Зачем вам мучиться — то? Лет семь назад готовили к печати, но текст не пострадал.

— Ну ладно, не хотите по-человечески лечиться, идите к платному! — углубляясь в словарь матерных слов, сказал Денис Александрович. — Сестра, сделайте ему перевязку!

В студенческие годы, подрабатывая в системе «Психиатрия по телефону», Денис Александрович пользовался только одним словом: «успокойтесь». И теперь во время самостоятельной работы, когда приходилось много говорить, испытывал неудобства. Сестра перебинтовывала больного, больной постанывал. В распахнутые окна кабинета лился солнечный свет, проникал аромат больничного парка. Денис Александрович переворачивал страницы.

«И во мраке пылали на небе огромные буквы, — сообщала «Кроникл». — Я Эрвин Каин — гражданин вселенной».

«Однако космополитика какая-то пошла, — подумал Денис Александрович. — Космополитика — это нехорошо, за это дело по головке не погладят!»

Он оторвался от статьи, посмотрел, как на железном столе медсестричка Верочка снимает бинт с руки больного, и, подумав, спросил:

— Вы что, сами это переводили?

Больной опять застонал и проговорил с трудом:

— Ну, не надо… Больно же так!..

— Сделайте ему обезболивающее! — велел Денис Александрович и надавил кнопку вызова на своем столе. — Следующий!

Над кабинетом снаружи мигнула лампочка. Слово «следующий» было почти как слово «успокойтесь», оно возвращало к реальности.

— Сам, сам! — простонал больной. — Я специалист по нему!..

Вошла бесшумно маленькая черная старушка, аккуратно прикрыла за собой дверь в кабинет.

— Что болит? — спросил у нее Денис Александрович.

— А ничего, сыночек, не болит! — прошамкала старушка.

— Это не ко мне, это к психиатру! Впрочем… — Он заглянул в карту. — Так, говорите, сами переводили?.. Бабуль, да у тебя травма черепа!

«Да, — подумал он. — Космополитика и травма черепа — в этом что-то есть!»

Следующий абзац статьи перевелся очень легко и как бы сам собой. Денис Александрович просмаковал его, не отрываясь от медкарты старушки.

«Я встретился с Богом, глаза в глаза! — плыли фиолетовые буквы. — Как, спросите вы? Это доступно каждому, я посмотрел в зеркало… Это случилось во время бритья, когда электрическая компания неожиданно отключила ток за неуплату!.. И моя электробритва громко сказала «Нет!» моей недобритой щеке!»

— Как случилось-то? — спросил Денис Александрович, жестом предлагая старушке садиться на стул.

— В храме Христовом прикалечили! — тихо-тихо сказала она.

Действительно, старушке проломили череп в церкви. Шла служба, давали святую воду, и, как водится, за святой водой стояла очередь. Священник, опаздывающий в Театр на Таганке (давали «Дом на набережной»), в обход всех правил объявил, что святая вода кончается и всем желающим не хватит…

— В Бога, значит, веруем? — спросил Денис Александрович.

— За то и пострадала, за веру свою!..

— Чем это вас?

— Да бутылкой прикалечили!..

Больной в перевязочной опять застонал и сказал громко, перебивая старуху:

— Это был великий человек, нам с вами не чета! Не оставил, правда, после себя почти ничего!..

Денису Александровичу захотелось спросить у специалиста по Эрвину Каину, верит ли он, как переводчик и популяризатор, в реальное существование автора романа «Там», но воздержался, потому что, хоть и был психиатром по образованию, все же выполнял обязанности хирурга.

— Да, к слову сказать. Запад проклятый, — скрипел зубами переводчик, когда медсестра затягивала его руку бинтом. — Запад проклятый! Кроме вот этой самой публикации, что у вас в руках, ничего больше нет!

«Отличный случай! — думал Денис Александрович, осматривая яйцевидный череп старушки. — Диссертацией пахнет».

— Еще недельки три на перевязки походишь, — сказал он ей, — а потом к психиатру, я направление выпишу.

— Так вы интересуетесь русским художественным переводом? — уже у дверей спросил специалист по Эрвину Каину.

— Нет, знаете, я уж и по-английски как-нибудь прочитаю, — вздохнул Денис Александрович. Он надавил кнопку вызова, вспыхнула лампочка. — Следующий!

В кабинете, прыгая на костылях, появился рыжий парень, тоже, в вельветовой куртке. Достаточно было посмотреть ему в глаза, чтобы понять, что имеешь дело с медиком.

— Ты уж извини, коллега, — сказал парень. — Я хотел у себя, но не положено, сам ведь знаешь, как это у нас. — Он по-свойски перелистал журнал, лежащий на столе. — Понимаю-понимаю, медицина требует знания французского языка?..

С большим трудом Денис Александрович скрыл улыбку.

Этот парень работал хирургом в больнице и утром, приняв смену, пошел осматривать маленький морг. В этой больнице были большой морг и морг маленький, В большом бывшие люди некоторое время сохранялись посредством рефрижераторов, в маленьком же после неудачной операции больше суток не задерживались. На железной каталке, напоминающей перевязочный стол, лежал, как и положено, труп — красивая голая женщина. Не потрудились даже прикрыть ее простыней.

Постояв некоторое время и полюбовавшись идеальным сложением мертвого тела, рыжий хирург вдруг решил поцеловать покойницу. Он не был извращенцем, он просто был восхищен. И когда труп не только ответил на поцелуй, а со стоном: «Павлик, милый!» — обвил шею врача руками, тот выскочил из морга с такой прытью, что сломал себе обе ноги на лестнице из четырех ступенек.

Ничего мистического в происшествии не было. Прошлой ночью санитары и санитарки много пили и развратничали в помещении по соседству, а потом в шутку закатили бессознательную пьяную свою подружку на трупной каталке в маленький морг.

— Чудо, что не убили-то! — вдруг сказала медсестричка Верочка. — Здорово-то как, бабуль, тебя треснули!

— Чудо, чудо! — согласилась та. — А как же без чуда-то жить можно?! Господь наш, Иисус Христос, он завсегда чудо пошлет верующему человеку…

Старушка вышла, сестра принялась за следующую перевязку, а Денис Александрович дал себе перерыв. Он не надавил кнопку вызова, а опять углубился в чтение статьи.

«Больше великий человек не давал о себе знать! — пытаясь покорить воображение ста миллионов подписчиков, писал неведомый журналист. — Только одну ночь пылали буквы, и только над одним местом. Но наша редакция из семи миллионов писем сделала семь миллионов различных выводов и теперь имеет возможность представить широкому читателю последние предсмертные записки Великого Эрвина.

Они фрагментарны и афористичны, стоило немалого труда привести записи на небе к какой-то приемлемой земной форме.

«Подвиг — это величайшая глупость, — писал великий человек, привлекая внимание граждан. — Подвиг возможен в любой момент времени и пространства, но в историю подвиг входит лишь тогда, когда совершается в момент подходящий. Подвиг — это движение не только души, но, как правило, и тела. Обычно движение это происходит снизу вверх, но случается и наоборот, и оно происходит сверху вниз».

Следующий больной был тоже на костылях.

— Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва, спаленная пожаром, французу отдана? — неожиданно и весело спросил он.

«Или я уже совсем свихнулся, или свихнулся весь окружающий мир, — подумал Денис Александрович. — Ведь этого тоже к психиатру следует направить!»

Кивнув больному, Денис Александрович погрузился в историю болезни.

Средь бела дня в воскресенье (у будущего калеки был веселый, покладистый характер), сильно поругавшись с женой, он крикнул в запальчивости:

— Если ты не прекратишь, я выброшусь в окно, а это девятый этаж!

— Давай, бросайся! — крикнула в ответ жена, женщина тоже не лишенная чувства юмора.

Весельчак распахнул дверь на балкон, вскочил на перила и кинулся вниз. Приземлился он, ничуть не пострадав, в середине клумбы. Нисколько этому не удивившись, он взбежал обратно на девятый этаж (лифт не работал в тот страшный день) и позвонил в квартиру.

— Как?! Ты жив?! — воскликнула его жена.

— Ах, я жив?! — рассвирепел он и, распахнув дверь балкона, кинулся вниз вторично.

— Вам нужно ложиться в больницу, — сказал Денис Александрович, осматривая ноги больного. — Вам предстоит, не скрою, тяжелая операция.

— Не верьте ему, он, скорее всего, врет! — сказал рыжий на перевязочном столе. — Я сам медик, это точно!

— Это точно? — спросил больной.

— Точно, — кивнул Денис Александрович, — скорее всего, ампутируют.

«На сей раз буквы были красными. Мазками цвета бычьей крови они залепили светлеющее небо. Читать, казалось, невозможно, но тринадцать миллионов пятьсот тысяч глаз читали, пятьсот тысяч граждан, видевшие великое чудо, были одноглазыми.

В моем романе «Там» я писал о людях искусства и о творческом процессе во вселенной, но уже здесь, пересмотрев свои взгляды, вынужден заявить просвещенному человечеству: истинное искусство глубоко случайно, оно результат движения сил, о которых человек и представления не имеет…»

Каких именно сил, Денис Александрович выяснить не успел, потому что без вызова в кабинет вошел высокий седой человек в солидном сером костюме. Как грудного ребенка, он аккуратно нес левой рукой свою перебинтованную правую руку.

— Я народный художник, я имею право! — повелительным басом сообщил он.

— А я, к примеру, член женсовета, — возмутилась медсестра, — и я не могу перевязывать одновременно двоих, у меня только две руки!

— И у меня было две руки! — горько сказал народный художник.

— А что, левой рукой и рисовать уже нельзя! — не унималась Верочка. — Есть люди, вообще зубами карандаш держат, и ничего, получается!..

— Увы, девушка, не рисовать, а ваять! Я, по сути дела, не живописец, а скульптор, и я не могу лепить ногами!

— Неужели вы товарищ Задний?! — бросая ноги рыжего медика, залебезила Верочка.

— Он самый. Задний-младший. Задний-старший умер двенадцать лет назад. — В голосе народного человека было столько скорби, что можно было подумать, будто он сам умер двенадцать лет назад.

Михаил Михайлович Задний проводил обычно время свое в мастерских увеличительного комбината. Здесь из пластилиновых его макетов, ростом не более десяти сантиметров, воспроизводились частями стометровые обелиски. Михаил Михайлович Задний садился перед вырастающим на глазах своим произведением и пил коньяк стаканами, пока суетящиеся на лесах рабочие делали все, как надо. Если народному человеку что-нибудь не нравилось, он хватал рупор и кричал в него.

В очередной раз накачавшись коньяком, он с удовольствием обозрел свою работу и, умилившись до слез, сообщил в рупор:

— Мужики, это же гениально!

Выпил он много и поэтому задремал, положив голову на стол. Что-то явилось ему во сне, что-то не то. И, очнувшись, Михаил Михайлович так же в рупор и так же со слезами поставил рабочих в известность, что он, Задний, — бездарь и халтурщик, а это конкретное произведение — просто говно. Немного поразмыслив, он приказал:

— Мужики, ломайте этой дуре голову!

Не усидев на месте, народный человек хватил еще стакан коньяку и полез руководить лично. Падая с лесов, он приземлился в кучу ветоши и сломал правую руку.

— Производственная травма, — прочел в карте Денис Александрович. — Это как же вышло-то при вашей, извините, профессии?

— А вы со мной так не разговаривайте! С лесов упал… Со строительных… Вы, между прочим, ценить должны, у нас ведь свои специальные народные врачи есть. А я, так сказать, к вам, по месту прописки.

«Вот и шел бы к своим «народным», — вздохнул про себя Денис Александрович.

— А вы подождите в коридоре, — предложил он человеку, теряющему ноги. — Я направление на госпитализацию напишу, сестра вам вынесет.

— Может, и меня в больницу положишь, а, коллега?! — спросил рыжий медик, прыгая на костылях к двери. — А то надоело дома сидеть, на работу очень хочется!

Отмечая очередной больничный лист, Денис Александрович неожиданно для себя подумал, что листок этот, такой же голубой и безоблачный, как ясное небо за окном, чем-то дорог его сердцу, дорог каждый, и что он с удовольствием выписал бы себе такой на всю оставшуюся жизнь.

— Вы забыли свой больничный лист!

— Ну, сам себе удивляюсь! — Рыжий медик вернулся от двери и взял, неловко опираясь на костыли, протянутый ему листок. — Чао, бамбино!

— Простите, Михаил Михайлович, а трудно творить? — стесняясь, спросил Денис Александрович.

— Про Ваньку Каина читаете? — неожиданно улыбнулся Задний, аккуратно укладывая правую руку на столе и протягивая левую к журналу со статьей. — Утка это! Но, честное слово, как они, шельмы, умеют веселить! Вот посмотрите, посмотрите! — И он прочел вслух: «Каждый человек в нашей стране имеет право на жизнь! Это право — неотъемлемое право граждан, однако не распространяется на уголовные элементы и на иностранных рабочих… — Буквы пылали. — Нет, нет, нет, нет! Нет — миру, нет — войне, нет — жизни, нет — смерти!»… Вы хорошо читаете по-английски? Вот, дальше, смотрите: «Все мы — налогоплательщики во вселенной! Глупо думать, что налог — это только процент с дохода! Налог постоянен! Ложась спать, мы платим своей энергией за свое право на жизнь, тем самым жизнь укорачивается! Каждая ночь — это наша последняя ночь, и нельзя забывать об этом!.. Все мы сидим на неудобных стульях в бесконечной очереди перед закрытой голубой дверью. И каждый из нас ждет, когда же его наконец вызовут!»

Денис Александрович смотрел на голые коленки Верочки, смотрел в окно на голубое, как больничный лист, небо с маленьким штемпелем тучки, заполненное аккуратным почерком проводов с заглавными буквами антенн.

— Там большая очередь? — спросил он у скульптора.

— Знаете, когда я прорывался, было человек пять, но они все думают, что прием окончен, достаточно сказать…

— Хотите, возьмите статью себе! — предложил Денис Александрович. — Я все равно по-английски очень плохо читаю, можно сказать, не читаю вовсе, не умею я читать.

— У меня есть свой экземпляр, — отозвался скульптор. — Вот еще прочту, уж разрешите, абзац: «Случаются во вселенной, конечно, и праздники, но в сути своей она полна скрипящими стульями, длинными белыми коридорами и тяжелым дыханием!..» Каково, а?

— Верочка, скажите там, что прием на сегодня окончен.

— Хорошо, Денис Александрович, я скажу. Но мне все равно их жалко. Всех жалко.

«Все, никого больше не приму, ни одного человека», — подумал Денис Александрович и лениво потянулся, вытянув руки вверх.

В раме окна, под кровавым париком дрожащего солнца, над медленно мрачнеющей зеленью больничного парка (он ясно различил их) в воздухе обозначились светящиеся красные буквы.

— Вы видите? — спросил Он скульптора.

— Да, мистика, но факт, вижу.

— Что там написано, вы действительно видите?

— Ну конечно, вижу, по-русски написано…

— И что же? — Денис Александрович все же надавил кнопку, в коридоре вспыхнула лампочка.

— Там написано: «Следующий!»

ПРИХОДИЛА МАРИЯ

Приходила Мария… Мария с младенцем на руках.

«А младенцу-то уже тридцать три! — медленно, как январское облако, проплыла сквозь видение живая мысль. — Впрочем, когда после восьмого они идут в ПТУ, очень трудно посчитать возраст».

Мария кормила дитя белой, как облако, свежей грудью, и у него изо рта все время вываливалось красное живое солнышко.

Денис Александрович открыл один глаз. Край подушки, над которым повисала белая черта подоконника, тоже ему что-то напоминал.

Ощутив над белой чертой непробиваемое стекло, он опять закрыл глаза, запуская руку глубоко под подушку. Рукопись была на месте. Сложенные вчетверо листы приятно скользнули в пальцах. И Мария окончательно исчезла.

Навалилась тьма без кошмара. Во тьме стоял храп двадцати сумасшедших. Он, Денис Александрович, теперь сам оказавшись в психиатрической больнице на излечении, никак не мог определить этих людей как нормальных в силу своей предыдущей профессии. У себя патологических отклонений он не обнаруживал, хотя иногда приходило сомнение, особенно в моменты коротких просветлений, вызывающих колики в желудке и рвоту.

Сколько дней и ночей провел он здесь, Денис Александрович с уверенностью сказать не мог. Он хорошо помнил кабинет, яркие лампы, белые стены.

Несколько лысых людей, тоже, кажется, знакомых. Один из этих людей, сверкнув черепом, подскочил к нему и, щелкнув пальцами перед носом бывшего медика, крикнул задиристо:

— Ярко выражено!

— Ярко… ярко… — заколыхались остальные лысины. — Патологический синдром!

После чего Денису Александровичу выдали мягкую пижаму и отвели в палату. Он знал, что это ошибка, но не сопротивлялся, хотя и предполагал уже, опираясь на собственный опыт, что так просто его отсюда не выпустят. Зав. отделением оказался однокашником и, крепко сдавив руку приятеля, на ухо громким шепотом сообщил:

— Ты, брат, не обижайся, я сам сумасшедший!

Завтрак, шахматы, укол, сон, обед, шахматы, укол, личное время, ужин, укол, сон — были они, эти дни, одним и тем же миллион раз повторенным днем, вложенным в конечное пространство больничного коридора. С одной стороны коридор завершался туалетами без замков и воды, с другой был кабинет врача и процедурный кабинет, посередине — столовая, напротив столовой — палата. В палате кроме него еще девятнадцать человек. Это был второй день его жизни. Первый день был немного веселее, коридор там казался длинным, по одну сторону рабочее место, по другую квартира, а вместо процедурки маленький винный магазинчик с грязной витриной. Там даже в шахматы не играли, но там были четыре времени года, которые здесь отсутствовали. Там не было снов, в том дне, только по утрам головная боль. А здесь каждую ночь приходила Мария. Мария с младенцем на руках.

Денис Александрович лежал во мраке и слушал храп, ласково поглаживая рукопись под подушкой. Всего тридцать два машинописных листа с большим интервалом. Он искал эту рукопись всю свою жизнь. И вот она с ним, она лежит под его головой, подпольный перевод романа дал ему зав. отделением, бывший коллега и однокурсник.

— Возможно, это и мистификация, точно сказать не берусь! — предупреждал он Дениса Александровича. — Дали всего на одну ночь, и что успел перевести, то и перевел!. Здесь, понимаешь, только начало, немного середины и конец, остальное, если хочешь, я тебе так, на словах перескажу.

— Перескажи! — попросил Денис Александрович.

— Времени нет! Это у тебя его навалом, а у меня билеты на хоккей пропадают!..

— А какое время года сейчас?

— Нет, все-таки тебя правильно сюда ко мне положили! Говорю же, на хоккей опаздываю!..

— Значит, лето?

— А ты думал?

— А я думал, зима.

— Лето, лето!.. — Он накинул пиджак и, выставив Дениса Александровича, запер дверь кабинета. — На траве хоккей, — добавил, подумав. — С мячом.

Ночью, тайком выбравшись в туалет, Денис Александрович впервые развернул листы. Его охватила дрожь предвкушения. Но роман оказался фантастическим, следовательно, его можно было читать и днем на людях.

Эрвин Каин не умел творить реализм. На первой титульной странице размашисто и жирно красными чернилами было выведено: «Здесь» — и ниже мелкими буковками, похожими на тараканчиков: «Эрвин Каин».

Выходило, что в тридцати страницах машинописного текста спрятался сам великий человек, и если не он целиком, то хотя бы его душа, на худой конец его огромная мысль. Как и многие авторы, Эрвин Каин не смог уйти от своего героя. Не без удивления и радости Денис Александрович обнаружил, что умерщвленный в конце первого романа полюбившийся персонаж вовсе не погиб. В небольшом прологе практически полностью цитировался уже прочитанный эпилог. Когда герой наконец понял, что могуществом, оставшимся только у него одного, он может сделать лишь одно доброе дело. А именно, чтобы лично его не стало, не стало совсем, ни души его, ни тела, ни памяти, ни памяти о нем. Понял и не сделал. В конце концов, не все рождены для того, чтобы творить добрые дела.

Герой поднялся с постели, в которой размышлял, и отправился на работу. Но лишь несколько дней (занимающие в романе только несколько оптимистических строк) удалось герою посвятить себя производительному труду.

Захлебываясь, Денис Александрович перечитывал, зазубривая наизусть, текст романа.

«Тяжело хлопали на рассветном ветру черные праздничные флаги. С флагов сыпались на асфальт капли. — Денис Александрович обсасывал каждую букву. — Капли эти падали и падали, и падению этому не было конца».

Денис Александрович ликовал. Он знал, что видит только наружную праздничную сторону романа, фасад с финтифлюшками, что проникновение внутрь, в анфилады полутемных мистических комнат его смысла предстоит еще и еще, при седьмом, при двенадцатом прочтении.

«Гибрид траурного и праздничного знамени остановил героя. «Боже, — подумал он. — Что это?» Рокотал черный диск громкоговорителя, гремел на весь город. «Сегодня наконец человечество вступило в первый контакт с иноземной цивилизацией! — кричал диктор. — Это произошло в семь часов три ми- нуты утра. Но уже в семь часов семнадцать минут человечество вступило во второй контакт, в семь двадцать пять — в третий, в семь тридцать — в четвертый!.. Сейчас к полудню контактов с иноземными цивилизациями мы насчитываем около восемнадцати тысяч, и они все продолжаются! Правительством срочно организованы ускоренные дипкурсы, в семнадцать ноль-ноль объявляется всеобщая мобилизация работников культуры и искусства…»

«Ну уж хрен! — подумал герой. — Не хочу!» И единственным у него оставшимся могуществом отмотал время немного назад и пустил его по другому бесконтактному руслу».

Денис Александрович не удержался и пролистал страничку.

«Только одни сутки удалось герою насладиться трудом у своего ревущего станка, как опять затрепетали празднично-траурные флаги и заревел репродуктор. Герой опять все вернул в бесконтактное русло, и опять контакт состоялся. Он опять отменил, и контакт не дал ему доработать даже до обеда. «Боже, у меня нет больше сил все это отменять, при всем моем всемогуществе я устал!»

«Я устал», — подумал тогда Денис Александрович. И, будто почувствовав его плотно трудившуюся мысль, зашуршали тапочки, заскрипели двери. Было два часа ночи. Началось обычное паломничество в туалет. Сумасшедшие вообще любили ходить друг за другом. Пришел и уселся рядом Генерал, явился Профессор, ворвался в тихую до того туалетную комнату гогочущий Сидоров. Выстроилась очередь. Денис Александрович был огорчен. Не в силах изгнать своих последователей, он сам ушел от толпы обратно, в покой палаты, лег и закрыл глаза. Перед глазами плыли строки романа.

«Цивилизаций оказалось бесконечное множество, они роились вокруг людей, как пчелиный улей, кусали планету лазерными жалами и давали мед знаний, — без труда читал он на обратной стороне век. — И вскоре выяснилось, что, во-первых, не нужны никакие космические корабли, чтобы попасть в иной мир, а достаточно просто попить водички вволю, и, во-вторых, что количество разумных цивилизаций бесконечно.

Человечество ошибалось, — сообщал Эрвин Каин. — Ошибалось, думая, что пространства вселенной бесконечны, а разумы крайне ограничены в своей численности. Все оказалось наоборот. Хитрым образом свернутое пространство было весьма небольшим, зато разумы бесконечны в своих количественных и качественных характеристиках…»

Потом строки погасли, и пришла Мария. Младенец на руках ее мирно спал, и Денис Александрович в эту первую ночь знакомства с великой книгой тоже заснул. Мария улыбалась, и младенец, не просыпаясь, помочился ей прямо на руки.

Когда Денис Александрович впервые прочел рукопись до конца, неизвестно, но теперь он читал ее каждый день, выкапывая из чахлых, на первый взгляд, недр все новые и новые сокровища мысли. Перелистывая страницы, он ощущал во рту привкус истины и облизывал пересохшие губы.

В течение пяти ночных дежурств врач-однокурсник пересказывал по памяти недостающие в рукописи куски, и, хотя не сразу, с трудом картина романа, романа-истины, романа-предостережения сложилась перед внутренним взором Дениса Александровича, нарисовалась на внутренней черной бумаге сомкнутых век.

Зав. отделением укусил одного из своих пациентов, вполне обоснованно вообразив себя собакой- фокстерьером. Он разрабатывал новую методику, но его все равно забрали. Так тридцать три листа сделались единоличной собственностью Дениса Александровича. Писать в личное время не запрещалось, и, чтобы не забыть, он своими словами в тетрадь вписал недостающий текст. Постепенно текста становилось все больше и больше, всплывали упущенные или забытые подробности. Рукопись лежала под подушкой, а тетрадь в тумбочке рядом с кроватью. В ней мелким почерком (половина текста по-латыни, четверть по-английски) набралось уже сто две страницы рукописного текста.

Иногда приходили сомнения: «А не пишу ли я лишнего? Не искажаю ли великий текст своей, корявой рукой? — Но Денис Александрович отметал их. — Великую книгу невозможно исказить, она владеет тобою, а не ты ею! Что ни напиши, все прибавит ей истинности!»

В то последнее утро своей жизни, когда Мария окончательно растворилась во мгле скрученной, как мокрое полотенце, вселенной, проплыло белое облако, встало и зашло маленькое мокрое солнышко. Денис Александрович открыл один глаз. Он сразу обратил внимание, что белая черта подоконника сделалась еще белее и еще тяжелее. Она походила на мраморную плиту, хотя была деревом, выкрашенным в белый цвет масляной краской. Всплыла цитата: «Не суть предмета — его вид, а вид его — суть!» Денис Александрович неожиданно для себя открыл и второй глаз и сразу сел на кровати, потянув за собой одеяло. Босые ноги уперлись в твердый теплый линолеум. Он открыл тумбочку, достал тетрадь с вложенным в нее карандашом и быстро записал восстановившийся в памяти кусочек текста из начала романа. Перечитал, добавил еще пару слов, получилось верно.

«Как мало и скудно пишем мы и думаем о Великих. А они не чета нам, их число бесконечно в бесконечной массе обитаемых миров. Но наше число простых потребителей бесконечнее неизмеримо. Мы пытаемся оправдаться, размножая портреты, скульптуры и высказывания Великих до собственной численности!..»

Прямо напротив лицом к Денису Александровичу на кровати сидел Профессор. Глаза у Профессора немного отекли, стекла очков запотели, из ноздрей торчал рыжий мох.

— Доброе утро, — сказал Профессор.

— Доброе! — кивнул Денис Александрович.

— Очень доброе, — плаксиво сказал Профессор и спросил: — Чувствуете запах?

— Да, чем-то, несомненно, пахнет.

— Чем-то, чем-то!.. Профаны, недоучки, разгильдяи! Сказать! Чем-то! — Он поднял вверх тонкий сухой палец. — Это экскременты!

Профессор был крупным пушкинистом. Изваяв десятую книгу о поэте, он в поездке по Нечерноземью обнаружил где-то нацарапанную гвоздиком на стене еще одну строку и попытался выпустить одиннадцатую книгу. Но книга в печать не пошла. Пятнадцать лет потратил ученый на доказательство подлинности строки. Дело в том, что оригинал погиб. Профессор захворал, а старательный маляр замазал шедевр литературы белой масляной краской. Еще через семь лет книга все же увидела свет. Очищенный от краски кусок стены поместили в музей, а строку включили в дополнительный том академического издания. Но Профессор уже готовил к изданию двенадцатую книгу.

Сохраняются все вещи Пушкина, старые ботинки, галстуки, нижнее белье… Профессор пошел дальше. Он разобрал пол совершенно новенькой пристройки в Болдине, в кабинетах дирекции. По старинному плану он вычислил предполагаемое отхожее место.

«Вещи — это вещи и не более того! — говорил Профессор, когда два огромных санитара тащили его в машину. — А тут не вещи, тут плоть самого Поэта, его сокровенная часть!»

Пушкинист был неизлечим. Ему постоянно чудился запах божественных экскрементов. И чем больше его кололи и кормили таблетками, тем запах становился сильнее. Он сделался настолько сильным, что его начали ощущать даже врачи.

— У вас мания преследования, — сказал Денис Александрович. — Вас преследует запах. Вот, извольте! — Денис Александрович полистал свою тетрадку и, конфузясь, прочел: — «Объединенным комитетом ста тысяч миров воздвигнут как плод вдохновения заповедный мир гениев. Сюда на цветущую благоуханную планету свозилось все, начиная от мыслей и кончая запахами гениев. Герой, проникший сюда в поисках хоть частичного ответа на свой неизменный вопрос, задыхаясь во мраке и зловонии, с трудом протиснулся между книжным стеллажом и штабелем могильных плит, прихватил с какой-то полки несвежие носки и через минуту бежал».

Профессор нашел ногами шлепанцы, повозил ими по скользкому линолеуму и встал. Он накинул на плечи пестрый халатик и пошел в туалет.

«Воду, что ли, включили? — подумал Денис Александрович. — Пойду напьюсь!»

На четвертой странице машинописного текста Эрвин Каин открывал тайну перемещения во вселенной. Нужно было пить воду. «Человек в основном состоит из воды, и барьером, непреодолимой преградой, мешающей ему втекать в океаны вселенной, служит лишь горстка так называемых минеральных солей».

Денис Александрович не верил Эрвину Каину, но последние годы его мучила жажда, и при любой возможности он пил столько, сколько успевал выпить, пока его не оттаскивали от животворящего источника.

До завтрака оставалось еще время, и, удобно устроившись на ледяном фаянсе унитаза — воду все- таки не включили, — бывший психиатр, как и всегда, обратил свои мысли к священной книге.

«В представлениях древних контакт с иноземной цивилизацией, во-первых, неизменно связывался с выходом в космос, а во-вторых, казался особым событием. Но уже спустя год после первого контакта всем стало понятно, что никуда выходить и ничему удивляться не надо, а просто придется пересмотреть карту планеты, прибавив к ней бесконечное количество государств и материков».

Сначала новые поселения отмечали только краской, потом все краски и все их оттенки иссякли. Карты стали снабжать запахом, позже вкусом. Но количество опознанных контактных миров перевалило за полтора миллиона, не помогали уже и бесконечные оттенки ультразвука, так называемый «дельфиний язык».

Под Денисом Александровичем мелодично зажурчала вода, и он, подтянув штаны на резинке, пошел к крану. Вентили на кранах по обыкновению отсутствовали, и открыть хотя бы один из них было невозможно, но краны издавали теперь протяжный, булькающе-свистящий звук, а на одном из железных носиков уже скапливалась и летела вниз капля воды.

Денис Александрович лизнул каплю и пошел в столовую. После завтрака полагался целый стакан чаю.

«Стакан чаю — это больше чем тридцать капель воды. Я иду в столовую, соответственно, если я мыслю логически, значит, я существую совершенно нормально!»

За столом уже сидел Профессор, а рядом со столом стоял на одной ноге, руки за голову, Сидоров. Денис Александрович покивал обоим и подвинул себе стул. На столе на белой клеенке стояли пустые пластмассовые тарелочки и лежали аккуратно ложки. Денис Александрович хотел расспросить Сидорова о его многозначительной позе, но не стал.

— А когда я ездил по обмену в Монтевидео… — затянул свою обычную утреннюю песню Профессор. — Вы не представляете, какие там краски, какие там запахи…

Денис Александрович попытался представить себе Монтевидео, но представил почему-то тесную комнату, заставленную старой мебелью. Оттуда, выпив канистру кипяченой воды, герой романа, которого так и не пустили к станку, отправился в путешествие по вселенной. Текст вспомнился наизусть, и, пока подавали завтрак, Денис Александрович прокрутил эту сцену дважды.

«Он открыл белый пластиковый ящичек и разложил карту, — писал Эрвин Каин. — При масштабе один к ста миллиардам поверхности пола не хватило, и пришлось вытащить письменный стол и кушетку в коридор! «Куда же теперь?! Как булькает в животе! Сейчас я начну улетать, а я еще не выбрал куда». Всматриваясь в миллионы разноцветных, вынесенных на плоскость миров, вдыхая их запахи, пробуя на язык, он думал: «А ведь переселение души в иной мир — это как измена Родине!» Один мир был кислым, как лимон, другой коричневым, а от третьего закладывало в ушах. Сам не замечая того, он жевал теплую крашеную бумагу, набивая желудок и тем самым непроизвольно уменьшая воздействие целебной воды!»

«Вода, вода, вода! — крутилось в голове Дениса Александровича. — Нужно же чем-то запивать лекарства?»

К Профессору, все еще рассуждавшему про Монтевидео, склонилась медсестра.

— А ну-ка, скушаем таблеточку!.. Вот наша таблеточка. Синенькая! А вот Сидорову — беленькие! А вы, Денис Александрович, сегодня у нас на диете, вам временно отменили.

— А мне? — спросил Генерал, неизвестно как оказавшийся за их столом. — Мне тоже поститься?! У меня, между прочим, печень! — Он схватился за печень.

— А тебе, миленький, еще не назначили, у тебя только, укольчики!

Сидоров проглотил таблетку, и медсестра заставила его открыть рот. Она напоминала, заглядывая

туда, астронома, изучающего знакомые, но уже осточертевшие созвездия.

— Вот и умница! А то, знаю я тебя, спрячешь за щечку!.. — Она потрепала Сидорова за костлявое плечо.

Медсестра чем-то походила на Марию, но на руках у нее вместо положенного младенца был поднос с лекарствами, уменьшающий сходство.

Денис Александрович съел котлету, съел жидковатое картофельное пюре, выпил свой чай. Профессор протянул ему свой стакан, Денис Александрович выпил и кивком поблагодарил. Он вообще хорошо относился к Профессору. В первую очередь хорошее отношение шло от того, что на заслуженном пушкинисте ему в свое время удалось защитить кандидатскую.

— А я чая не люблю! — улыбнулся Профессор. — Компотик из яблок люблю, с зефиром… А зефир лучше чтобы был розовый!

После завтрака наконец включили воду. Переждав время, пока сумасшедшие, помешанные на чистоте, умоются, Денис Александрович рывком присосался к освободившемуся крану. Рядом, у соседнего крана, разместился Сидоров. Сидоров, нормируя воду портвейновой пробкой, неизвестно как попавшей сюда, выпивал ровно пять граммов в тридцать пять секунд, проверяя время по собственному пульсу.

— Вы по какой системе пьете? — закончив первый цикл, спросил он у Дениса Александровича.

— Я так, жажда мучает, — неохотно прерываясь, сообщил тот.

— А то, может быть, небольшой курс уринотерапии? — поинтересовался Сидоров.

— Нет, мочи не хочу, даже собственной! — И бывший психиатр опять присосался к железному носику.

— Вас же всякой дрянью кормят! — не унимался Сидоров. — Вас же всякой дрянью поят! Вы мясо

едите, вот сегодня даже ели!.. А мясо чрезвычайно вредно для духа! А уринотерапия все снимает! Выпили утречком перед завтраком стаканчик, и вся пакость в вас., так сказать, просвистит, не затронув энергобиоканалов!

Денис Александрович зажмурился, пытаясь представить себе Марию, но представил себе только Сидорова со стаканом мочи в руке.

«Пусть, пусть я ничего не имею от этой влаги! — захлебываясь, думал он. — Но я буду, буду Пить, у меня своя система, я пью много воды, потому что я в нее верю!»

Профессор подошел сзади и теперь тряс его за плечо:

— Ну не надо, ну хватит вам воду пить! А то пойдемте укольчики сделаем, ребята уже сделали и в шахматы играют, а вы тут… Пойдемте!

Бывший психиатр с раздражением, но не без удовольствия подчинился воле своего бывшего больного. Он вышел в коридор и, издали увидев непривлекательную очередь в процедурный кабинет, зашаркал в палату за тетрадью. Он не мог долго обходиться без нее.

Палата была закрыта. Стеклянная небьющаяся дверь защелкнута на замок, и она не имела ручки.

Денис Александрович, не обращая больше никакого внимания на Профессора, тянувшего его за рукав, напрягая глаза, смотрел сквозь стекло на свою тумбочку. Он видел сквозь ее белое дерево тетрадку, лежащую внутри. Видел сквозь обложку бегущие строки.

«Очень скоро все изменилось на Земле. Никто больше не работал. Множество производительных миров охотно кормили, поили и одевали человечество.

Они были готовы и учить его, но человечество категорически отвергало иное знание вещей и математик.

В моду вскоре вошли тоталитарные режимы. Не в состоянии пресечь утечку граждан в иные миры, правительства усилили пограничный контроль. Теперь легче было попасть из Москвы на альфу Центавра, чем из Парижа в Лондон. Повсеместно вводился комендантский час. Лишенное трудовых и умственных занятий, человечество, пытаясь сохраниться как вид, приступило к всевозможным преобразованиям. Возникали новые тюрьмы, новые законы. Можно было загреметь в одиночную камеру на восемь лет за то, что не вовремя и не там чихнул, можно было получить пятнадцать лет, сделав по центральной улице нечетное количество шагов. На местах заводов и фабрик возникли бани и катки с искусственным льдом. Функционеры хоть и не потеряли работы, но трудовой день их сократился сначала до получаса, а потом и до семнадцати минут.

Сохранившаяся полиция вела активную борьбу с демонстрациями под лозунгом: «Верните рабочую минуту!» или: «Как ты прекрасно, мгновение труда!»

Смертные казни были отменены, но пришельцев, из других миров расстреливали без суда и следствия прямо на улицах. Мучительно входило в обиход долголетие».

Сквозь бегущие строки гениального текста Денис Александрович увидел вдруг проступающий профиль Марии и на всякий случай сразу закрыл глаза.

Когда он открыл глаза, из кабинета напротив вышел Сидоров и, насвистывая, пошел в туалет. Сидоров вышел, а Денис Александрович вошел в кабинет. Среди сверкающего кафеля и чистого стекла процедурная сестра Варвара Варфоломеевна, лихорадочно облизывая свои быстро пересыхающие губы, колола Генерала аминазином. Генерал кряхтел.

Генерала привезли сюда из военного госпиталя, где он лечился от цирроза печени. Психоневрологическое отделение от нефрологического в этом госпитале отделяла одна-единственная, но всегда закрытая дверь. Как-то Генерал гулял по коридору. Дверь в психоневрологическое отделение была почему-то открыта, и он вошел, а дверь сквозняком захлопнуло. Когда санитар спросил его, отчего это он тут, а не в палате, Генерал ответил:

— Я генерал.

Так Генерала и не хватились в нефрологическом отделении. Через полгода его перевели в другую, уже целиком психиатрическую больницу, а еще месяца через два при интенсивном лечении он постепенно начал осознавать себя рядовым, изредка впадая в состояние генерал-полковника. Но даже опытному врачу не удалось добиться от Генерала ощущения человека штатского.

В тот последний день своей жизни Денис Александрович отчего-то очень не хотел идти на укол. Он видел, как вонзается длинная прямая игла в подрагивающую ягодицу Генерала, и с грустью вспоминал, что у процедурной сестры тоже в жизни не все в порядке. Муж сестры Варвары Варфоломеевны лежит в другой больнице. Неопрятные соседи по даче вылили в. туалет ведро керосина. Керосином они морили вшей. А он, человек серьезный и образованный, но большой любитель курения, бросил под себя спичку.

— Следующий! — Сестра набирала шприц. От слова «следующий» у бывшего психиатра закололо под ложечкой и очень захотелось еще водички.

«Мука облагораживает, она целебна, — утверждал великий Каин. — Не помучаешься — не порадуешься, потому что не с чем будет сравнивать!»

Ложась лицом вниз на клеенчатую кушетку, Денис Александрович видел, как вошел за ним и стыдливо прислонился в углу у стеночки Женщина. Женщина был в пышной кудрявой бороде и имел рокочущий бас.

— Что смотришь-то? — спросила сестра.

— А я привыкаю, — прогудел в ответ Женщина. — Привыкаю, мне доктор привыкать велел.

Женщина получил года два назад производственную травму, правда, травму эту, хоть и полученную на производстве, так и не сочли производственной.

В семилетием возрасте его пытались изнасиловать в подъезде два взбесившихся гомосексуалиста. Мальчик отделался, как тогда показалось, легким испугом.

В Женщину Фрол Кузьмич обратился как-то вечером. Он работал дежурным сантехником и сильно устал. Вернувшись в свою каморку, включил радио и, услышав голос диктора, мгновенно сошел с ума.

— Голубые уснули! — рявкнул диктор, и радио с треском замолчало: отскочил проводок.

То, что это была лишь первая неполная строка, и то, что не «голубые уснули», а «голубые уснули леса», Женщина так никогда и не узнал.

— Фантастические какие существа вы, мужчины, — сказал Женщина Денису Александровичу. — Загадочные.

Денис Александрович не любил Женщину и ввязываться в разговор не счел нужным.

Мария всегда была в черном платье и в черной шали, а младенец всегда был голенький. Достаточно было закрыть глаза после укола, как во вращающихся мириадах звезд выплывал ее теплый образ. Достаточно открыть — звучал голос Эрвина Каина.

«Привыкнуть было трудно, почти невозможно. Разнообразие миров поражало своим движением, красками, запахами. Он метался средь них, не уставая, и вдруг увидел, что кругом люди. Все цивилизации без исключения кишели людьми. Попадались, правда, разумные собаки, рыбы… Однажды он встретил даже разумную курицу, но главными были люди. Вселенная, населенная людьми. Только какие-то розовые камни напели ему часть истины: не было нигде никаких людей. Миры подводны, воздушны, подземны, разумные миры гнездятся в раскаленных жерлах солнц… Просто являясь в каждый следующий мир, человек приобретает его форму и его суть. Что было одинаково во вселенной, так это зрение. Видели все как раз, во всех без исключения мирах одинаково. Он думал, что общается с людьми, так же как какой-нибудь таракан с Альдебарана, считал, что вселенная населена тараканами. Великим средством адаптации была неизменная, все та же самая кипяченая вода».

Денис Александрович сидел на кровати и записывал недостающие строки романа, а Сидоров прочитывал их через его плечо. Сидоров был единственный, с кем бывший психиатр делился Эрвином Каином. Знакомый с Сидоровым до больницы только по йоговскому руководству к переводу, он не мог не восхищаться этим человеком. Человеком, прошедшим все, все школы, от примитивной Хатхи до масловрачевания. Путь его лежал через ежевание, оленевание, моржевание, путь его лежал к упражнениям раков. Моржи кидались в ледяную воду проруби, раки, антиподы моржей, ныряли в ванну с крутым кипятком, и наконец — последняя ступень совершенства — «раки-фри». Сидоров сделался одним из основателей и духовников этого вида спорта. Ловцы здоровья купались в кипящем масле. После нескольких смертных случаев с новичками была наконец изобретена машина-доставатель. Даже тренированный спортсмен не может находиться в кипящем масле более четверти секунды. Сам человек за такое время выпрыгнуть не успевает, и ему помогает машина. Машина опускает, достает, моет спортсмена охлажденным бензином. Инвентарь не дешевый, но игра стоила свеч. Сидоров был арестован на часовом заводе ночью, когда пытался украсть оттуда запчасти для реле времени механизма. В тюрьму он не пошел, при его знании философии ничего не стоило симулировать сумасшествие.

— Пошли обедать! — сказал Сидоров, перелистывая страницы тетради. — Пошли, сегодня рис дают без подливки! — Он перевернул еще одну страничку. — А вот это любопытно, странная какая-то помесь Раджа-йоги с Конан Дойлем, впрочем необоснованно… Необоснованно, но остроумно!.. Чушь. — И он процитировал: — «И везде, где бы он ни был, сохранялось ощущение, что кто-то невидимый, какая-то сила наблюдает за ним. Наблюдает за всеми, наблюдает всегда, наблюдает, как может наблюдать только Бог».

В этот последний день на обед действительно был рис. Огорчало то, что на третье давали компот, и ни Генерал, ни Профессор компотом не поделились.

— Все миры изучаете? — вылавливая из своего стакана кусочек яблока, спросил Профессор. — Миры — это неплохо, доктор говорит, что в каждом человеке мир.

— Все вы шизофреники, — пробурчал Сидоров с полным ртом, он переваривал рис прямо во рту, облегчая работу желудку. — И доктор ваш шизофреник.

— А почему шизофреник? По-моему, все верно, — сказал Генерал. — Каждый человек за мир, и выпить бы сейчас, это неплохо! — Он посмотрел на свой компот. — Эх, выпить бы!..

«Почему он говорит, что нечего выпить, — чувствуя нарастающее головокружение, думал Денис Александрович. — Немного, но есть! Что-то мы с ним по-разному видим! — Вероятно, увеличили дозу лекарства, потому что стол уплыл куда-то, затошнило и заболел живот. — Я же сумасшедший! — вдруг осознал Денис Александрович. — Я сам сочиняю этот роман и сам поклоняюсь ему! Но если я это понимаю… Нет, это я сейчас понимаю, через минуту забуду… Живот отпустит, и я забуду такую простую и ясную мысль!.. Но неприятно, когда болит живот… И Мария, мое дитя на ее руках — это же святое! Как там написано, у меня в тетради:

«Обследуя миры в поисках Бога, герой запутался наконец и вернулся домой, и тут Бог сам пришел к нему. Плечистый мужчина с огромной белой бородой, в носу золотое кольцо и бриллиантовые серьги в ушах. «Вы Бог?» — спросил его герой. «Да, я Бог!» — ответил Бог. Герой был очень расстроен. Бог оказался непохожим на идеал, хотя все видел и понимал. Правда, в отличие от него, человека, ничего сделать не мог, ни одного чуда…»

Бред! Ерунда! Я сам это придумал, я сам…

Но остается же Мария!.. Боже мой, зачем я пью эту воду, у меня же будет водянка! Не буду больше пить!» — взрывались белые точки звезд. Он видел Марию, ее белое лицо, ее загадочную улыбку. Мария шла по цветущему лугу, она шла по цветущей вселенной, и вокруг нее под ее легкими босыми ногами просыпались цветы…

Неимоверным усилием воли Денис Александрович открыл глаза. Мария исчезла. Повисал почти над ним белый мраморный край подоконника.

— Ну, очухался?! Молодец! — Профессор гладил бывшего психиатра по щеке. — А то тебя уже вызывали.

— Куда вызывали? — садясь на постели, спросил Денис Александрович.

— Забыл? Свидания сегодня! — Профессор хмыкнул. — С родственничками. К тебе пришли, к Генералу пришли!.. — Глаза его, несмотря на улыбку, наполнялись слезами. — А ко мне нет!

Денис Александрович поднялся и, стараясь ступать как можно тверже, пошел по коридору.

«Я все помню! — думал он. — Не пить. Не писать. Я не сумасшедший. Нужно только помнить о том, что я не сумасшедший».

Сестра открыла блестящей отмычкой дверь, пропуская его в комнату для свиданий. Здесь было много народу, и бывший психиатр не сразу увидел Генерала. Он сидел на стуле, выпятив живот, а перед ним приплясывали два молодых офицера.

— Денис! — услышал бывший психиатр женский голос. — Денис, это же я, Мария. Ты не узнаешь меня?

Перед ним стояла немолодая худенькая женщина. Красный широкий костюм, блестящие лакированные туфли, сильно накрашенное, какое-то сморщенное лицо…

— Ты? — спросил Денис Александрович.

— Я, Денис. — Женщина с грустным видом пожала плечами.

— А где мой сын? Он же родился! — Мир опять завертелся, побежали вокруг, затрещали, лопаясь, световые галактики. — Он же родился лет тридцать назад, ты помнишь?! Я помню, точно тридцать три, где он?

— Успокойся, милый. — Мария попыталась взять его за руку. — Успокойся! Это была девочка, она умерла… Еще тогда умерла, тридцать лет назад.

— Умерла, — ошалело повторил Денис Александрович, чувствуя уже, что и сам умирает.

Пол аккуратно наподдал по спине, а сверху перед глазами закрепился потолок.

— Доктор! Сестра, ему плохо! — кричала Мария. — Помогите же кто-нибудь! Ему плохо, помогите!

«Я умираю, я действительно умираю? — подумал Денис Александрович. — Что делать?»

— Воды! — приподнимаясь на локте, истошно заорал бывший психиатр. — Скорее, пока я еще не умер, принесите хоть пару ведер воды!..

НА ТОМ СВЕТЕ

Путешествие в памяти не сохранилось, но без сомнения это была уже другая планета. Наконец-то он переместился.

Вокруг было поле. Планета находилась где-то в космосе очень далеко от Земли, и она напоминала постылую старушку Землю, просто во всех деталях походила: цвета, ароматы, вечерняя прохлада, звон кузнечиков в траве, ненавязчивая гравитация, осознание себя как личности в определенной точке пространства-времени. Не перепутаешь!

Глубокая печаль и красота в каждой травинке, в каждом лепестке, в каждом собственном вздохе. Прямо перед Денисом Александровичем на земле сидела зеленая лягушка. Лягушка держала во рту золотую стрелу, похожую на стрелку часов из романа Эрвина Каина.

«Страшное дело, одного ведра воды хватило! — подумал Денис Александрович. — Вот оно, воплощение мечты!»

Он сглотнул непроизвольно, и под его пристальным взглядом лягушка исчезла, с хлопком растворилась в воздухе. Золотая стрела упала на траву.

«С мечтою нужно быть осторожным, — сказал он себе, наступая на стрелу ногой. — Мечта, как женщина, не терпит пристального внимания».

С легоньким треском стрела распалась под его подошвой, и одновременно с тем над головой в еще светлом небе проявились золотистые звезды. И будто затикали вокруг миллионы невидимых часов.

Время пошло.

Он был вне родной планеты, вне рамок своей жизни, он выпил ведро воды и вырвался в космос. Только мысль оставалась та же — ясное, глубокое понимание сути.

Конечно, это была не Земля, хотя переход через миллиарды световых лет случился с ним мгновенно. Он будто скользнул мыслью сначала очень медленно куда-то влево, а потом очень быстро куда-то вперед.

Первый трепет угас, коленки перестали дрожать, и он понял, что не все детали окружающего пространства совпадают с тем, что он знал раньше. И то, что не совпадало, было особенно приятно.

Небо над головою поблескивало, как лед, и по этому темнеющему голубому льду, сметая золотые звезды, скользило белое двойное солнце. Чернел холм за полем, постепенно из зеленого превращаясь в черно-красный. Смыкался лес вокруг. И совсем уже родные все звонче и звонче с наступлением сумерек захлебывались птичьи голоса.

Переместившись на другой конец вселенной, Денис Александрович оказался в полном одиночестве. Но насладиться одиночеством не успел. Тотчас оно было разрушено. Достаточно оказалось просто обернуться. Рядом, широко расставив ноги в сапогах, стоял Эрвин Каин.

— Я верю вам! — сказал Денис Александрович, зачем-то протягивая руку. — Верю, но не все понимаю! — Рука так и осталась висящей в воздухе. — Здесь так знакомо… Так чисто… Так ясно… — Он потер потную руку об одежду. — Я читал ваши книги. Я знаю вас как писателя! Я узнал вас. Но я узнал и это поле, это синее небо, это двойное солнце, что странно. Разве я мог видеть это место? Я же никогда не был здесь.

— Слепой зачастую привыкает к радиопьесам еще до того, как ослепнет, — без всякого пафоса сказал Эрвин Каин. — Глухой привыкает к титрам в кинофильмах, еще обладая слухом. Вот так и мы, готовимся Там, чтобы существовать Здесь…

Голос Эрвина Каина звучал ровно, на одной ноте, и Денис Александрович не смел перебить учителя. Каин стоял среди высокой травы и смотрел на заходящее солнце.

— Беда, конечно, если слепой привык к титрам, а глухой любит радиопьесы, приходится переучиваться… — Он вопросительно взглянул на Дениса Александровича. — С вами, я вижу, все в порядке, а мне вот пришлось переучиваться. — Он сделал торжественную паузу, желая, вероятно, подчеркнуть смысл сказанного. — Но поверьте, я вознагражден.

На одно короткое мгновение Денису Александровичу почудилось, что солнце всего одно и что второе солнце лишь отражение первого в толстом больничном стекле. В это мгновение поле вокруг медленно почернело. Подул ветерок, и воздух наполнился сладким запахом, сходным с запахом импортных транквилизаторов, но, конечно, это был запах вечерних цветов.

Солнца уходили, одно за другим катились к горизонту, но все еще хорошо можно было разглядеть мужественные черты великого писателя, его простой брезентовый костюм, его высокие белые сапоги. Двойное солнце играло на вороненых стволах двустволки, висящей на плече Эрвина Каина, и солнц становилось четыре.

— А я думал, что, когда умру, ничего не будет! — неожиданно для себя сказал Денис Александрович. — Это было заблуждение?

— Наивная душа! — Великий Каин посмотрел на него почти с любовью. — Есть два лозунга! — И он процитировал сам себя: — Первый: «Жить и трудиться неустанно!» и второй: «Умереть и трудиться всегда!»

Он переступил на месте. Сапоги писателя зашуршали по вечерней земле, будто тапочки по больничному полу, и Денис Александрович вдруг увидел, что это вовсе не Эрвин Каин стоит перед ним среди обширного поля на закате, а Генерал в пижаме стоит перед ним на фоне кафельной стены, бурно рассуждая о достоинствах генеральской охоты.

— Завидую, — сказал генерал.

— Чему? — удивился Денис Александрович.

— Ну тебя же признали неизлечимым, — сказал Генерал. — Теперь тебе группу дадут. Теперь тебя домой отпустят!

— Мой дом здесь! — возразил Денис Александрович, и великий Каин поддержал его:

— Дом человека там, где живет его мысль! Без сомнения, наша вселенная достаточно уютное место, но при этом не стоит забывать, что звездное небо всегда внутри нас!

«А законы морали, они что же, снаружи?» — хотел спросить Денис Александрович, но это был только миг. Короткий миг помутнения. Вопрос родился и отпал.

Все вернулось. Он шел вслед за великим Каином, а петляющая узкая тропинка ничем не напоминала скользкий линолеум прямого больничного коридора.

— Вы здесь творческим трудом занимаетесь? — стараясь не отставать, спрашивал Денис Александрович.

— Творю помаленьку, — охотно подтвердил Эрвин Каин. — А как же без этого! Творю, конечно!

— Вы фантастику пишете?! — От быстрого шага Денис Александрович немножко задыхался. — Дадите почитать?

Ускоряя и ускоряя шаг, философ объяснил:

— Фантастика не отражает сути. Я ушел от вымысла. Я теперь реалист, друг живой природы. Скажите мне, что может быть извращеннее, что может быть невероятнее нашей реальности. Какой фантаст нужен, чтобы придумать элементарную суточную милицейскую сводку! Поверьте, для этого нужен гениальный фантаст. А гениальный фантаст — уже почти реалист! Осознанная реальность не терпит литературного искривления. Поэтому-то я не подарю миру больше ни одного текста. Теперь я создаю совсем иное!

В эту минуту под ноги Денису Александровичу бросился крупный серый заяц. Со всего разгона бывший психиатр налетел на зайца и чуть не упал. Заяц сел на тропинке перед ним, задрал уши и уставился на человека. У него были красные глупые глаза.

— Вот его я создал, — объявил Эрвин Каин.

Стволы ружья уткнулись в зайца, но тот почему- то не убежал, только еще сильнее вылупил глаза и отвесил губу.

— Пойдемте, больной! — вдруг сказал заяц и дернул лапой, указывая направление. — Не задерживайте! Вы еще всю ночь улыбаться будете, а у меня дома собака не кормленая. Тибетский терьер, девочка.

Денис Александрович узнал эти глаза, узнал эту грустную мокрую губу, эти большие желтые зубы. Когда-то в иной жизни этот симпатичный травоядный зверек был человеком и работал санитаром в сумасшедшем доме. Он отличался от других санитаров тем, что все время заводил с больными разговор о своей собаке, всякий раз сравнивая любимого пса со следующим пациентом.

— Укольчики пора делать! — ехидничая, объявил Заяц. — Пойдем, пойдем, милый! Я тебе, так и быть, про свою собаку расскажу.

Приняв бытие зайца как поэтическую метафору из романа, Денис Александрович не сопротивлялся. Впрочем, не сопротивлялся своей метафоре и великий Каин. Втроем они прошли до конца тропинки. Подобно хорошо смазанной двери скрипнули ветви. Чистым кафелем мелькнула поверхность маленького озерца. Пышное ложе из красной и желтой листвы, подобно кушетке в процедурке, повисло на четырех острых ножках.

Ощутив легкую усталость, Денис Александрович опустился на ложе. Оно оказалось прохладным и скользким. Распуская тугой пояс на брюках, он лег на живот.

Заяц встал рядом столбиком, ноздри его шевелились.

— Вот и хорошо! — сказал заяц и с размаху ударил Дениса Александровича когтистой лапой по правой ягодице. — Вот и по-доброму! Сейчас уколемся, завтра утречком уколемся, а там глядишь и на выписку!

Нижняя губа ушастого свесилась почти до земли. Денис Александрович почувствовал, как окостенел его зад, и это оказалось весьма неприятно.

— Я понял, это шутка! Фокус? — с опаской поинтересовался он, поднимаясь и натягивая штаны. — Говорящих зайцев ведь не бывает! — Он повернулся, желая получить разъяснение фокуса у великого Каина, и почти утонул в глубоком и чистом, как лесное озеро, холодном взгляде философа. — Я его знаю, этого Зайца, — неуверенно добавил он. — Он санитар, из психушки. Но я не понимаю, почему он здесь и в таком странном виде?!!

— Ошибаетесь, — возразил Философ задумчиво, — У него нет вида! Виды, подвиды, этнические группы, социальные классы, имущественное неравенство, интеллектуальное и инстинктивное начала — это все было там, — почему-то он показал пальцем в небо. — Там, при жизни! Здесь у нас только чистый продукт — душа! А душа, знаете ли, она жаждет!

Голос Эрвина Каина возрос, обретая трагическую ноту. Трагическая нота сразу выразилась в конкретном действии. Философ хоть и без размаха, но сильно ударил ушастого стволом. В ответ Заяц чихнул, крутанул головой, и его острая морда оттолкнула двустволку.

Не надо, — пискнул он. — Не балуйся. Накажу!

— Успокойся! — сказал Эрвин Каин.

Он вынул из кармана и дал Зайцу большую морковь. После чего Заяц, уже стоящий столбиком, вытянулся еще сильнее и сладко захрустел.

— Следующий! — с хрустом выплюнул он. — Следующий!

Небо приятно мигнуло красным. Раздался гудок. Как после укола, у Дениса Александровича закружилась голова, и зеленые ветви расплылись, смыкаясь медленно вращающимся кругом. Если бы не Эрвин Каин, то он, наверное, упал бы. В голове его переворачивались и путались вечные и конкретные вопросы:

Долго, всю жизнь Денис Александрович пытался сформулировать эти вопросы. Он и готовил их, оттачивал, как карандаш, складывал в стопочку, перетасовывал. Те вопросы, что были побольше, прояснял, как протирают мокрой тряпочкой экран выключенного телевизора, те, что можно было пока отложить, пересыпал нафталином, а те, что задавал любимым женщинам, обрызгивал французскими духами. Но теперь, когда настал решающий миг, колода выпала из дрожащей руки и на месте строгого логического пасьянса образовалась путаница желаний.

— Я хочу спросить о самом главном в жизни, — задыхаясь и хватаясь за податливый локоть философа, шептал в горячке Денис Александрович. — Я всю жизнь хотел об этом спросить. И я забыл, как это называется…

Очень медленно переставляя ноги, опираясь на Эрвина Каина, он шел по тропинке. Ему очень хотелось прилечь и забыться, но ему также хотелось задать свой вопрос. Хотя бы один.

— Что происходит с человеком после смерти? — спрашивал он.

— То же, что происходит с человеком после обеда, — охотно отозвался Эрвин Каин. — С каждым разное. Все зависит от исправности желудка и пищи, поданной на обед. Кого-то клонит в сон, у кого-то запор, у кого-то понос, кому-то нравится заниматься сексом с набитым желудком, кто-то предается серьезным сытым размышлениям, а иной человек запивает обед таким количеством водки, что душа его просто растворятся в ней, как чеканная золотая монета в плавиковой кислоте.

— Разве душа может погибнуть? — искренне ужаснулся бывший психиатр.

— Вполне! Душа проста и неделима, как и атом! Но это только в том случае, если мы говорим об атоме как о философском понятии. Если мы возьмем атом как физическое понятие, он столь же шаток, хаотичен и ненадежен, как бетонный небоскреб-супермаркет в сейсмической зоне во время землетрясения.

— Но если душа не растворилась в водке, то куда она попадает после смерти? В один из вымышленных миров?

Эрвин Каин остановился. Он поставил Дениса Александровича на ноги и, взяв за плечи, сильно встряхнул.

— Неужели не понятно? — спросил он строго, как новый доктор. — После смерти душа человека попадает сюда, в рай или в ад, если угодно. По крайней мере, должен вас заверить, место всего одно, хотя территория и не маленькая. Практически все оказываются в одном положении. Но некоторых я вынужден все-таки наказывать. Вот, посмотрите!

Философ снял с плеча ружье, прицелился в проплывающего мимо величественного, мохнатого изюбра и спустил курок. От грохота выстрелов, а сработали сразу оба ствола, у Дениса Александровича сразу заболела голова.

— Вы убиваете их? — хватаясь за голову руками, спросил Денис Александрович.

Убиваю! — согласился Эрвин Каин. — Отстреливаю. Но не нужно беспокоиться, они потом и дальше себе живут. Мой выстрел можно сравнить с мгновенной фотографией на память. Смерть, она ведь только закрепляет конечный образ, а вовсе не истребляет дикий росток вашего желания жить.

И действительно, сквозь слезы Денис Александрович увидел, как изюбр-Профессор “поднялся на все четыре ноги и заковылял между высоких елей. Очень долго философ молчал, и Денис Александрович, с трудом удерживаясь на ногах, сказал льстиво:

— Честное слово, жалко, что фотографией увлеклись и что фантастики больше не пишете. Очень интересно было бы почитать. А скажите, вы, так же как и другие, умерли? Но если вы так же, то почему вы с ружьем, а они вокруг только ушами хлопают? Почему вы охотник, а они только звери лесные?

— Нет, фантастику не пишу, — задумчиво отозвался Каин. — Но почитать дам, если вам уж так любопытно. Без фантастики нам с вами, вижу, уж никак теперь не обойтись. Спрашиваете, почему я охотник? Не знаю! Так расположились звезды. Кто-то работает жертвой, кто-то палачом. Наверное, меня просто назначили на эту работу.

Эрвин Каин развернулся и размашисто зашагал по тропинке. Немного прихрамывая, Денис Александрович последовал за философом.

— В последнюю минуту перед смертью что-то со мной произошло, — рассказывал философ вполголоса. — Что-то очень важное — то ли вспышка света, то ли полный мрак, то ли я взлетел, то ли провалился. В общем, решающее что-то! Но я не запомнил, к сожалению, как это было. Думаю, именно тогда мне вручили это ружье.

Одно солнце уже зашло, но зато второе только поднималось над лесом. Золотые звезды, как лампочки в коридоре, выстроились в стройный ряд. Кругом шум, разговоры, длинные шаркающие шаги.

Сверху посыпалась какая-то шелуха. Денис Александрович задрал голову. В темнеющих ветвях прыгала крупная белочка. Дятел долбил размеренно, клювом расширяя дупло. Пикировали с ветки на ветку мелковатые веселые воробьи.

— Там на земле при жизни я придумывал научную фантастику, созидая и конкретизируя нашу вселенную! — г- рассказывал Эрвин Каин. — Суть моей работы, если рассуждать грубо, укладывалась в простую формулу: «Все, что написано пером, обязательно будет вырублено топором!»

— Из дерева? — спросил какой-то зверь из-за левого плеча.

И снова Денис Александрович ощутил легонький приступ головокружения, сквозь зеленые ветви будто проглянули кафельные стены, белые потолки и линолеумные полы больницы. Вокруг стояли несколько человек в полосатых куртках, и они явно слушали вместе с ним великого Каина.

— Ну почему обязательно из дерева? — возразил философ. — В любом материале. В первой своей жизни, вы знаете, я был писателем. Я писал, а оно все сбывалось. Самое фантастическое, знаете ли, сбывалось, в космических глубинах. В общем, понятно, космос так необъятен, всякое может случиться.

Здесь я наказан, я пишу реальность — Книгу Бытия, населяя приключениями нашу старушку планету. Но не успеваю я придумать какую-нибудь пикантную ситуацию, а она уже произошла. И виновник оказывается здесь, и это — парадокс времени! В общем-то очень удобно, когда все по первому слову сразу делается. Не нужно ждать, когда редактор придет, не нужно ждать, когда книжка получится! Там, на Земле, ждешь не дождешься прямых результатов душевного перевоплощения. Очень долгий путь от мысли до морали! А здесь, на том свете, будьте любезны, счастливый парадокс!

Эрвин Каин широким жестом руки обвел свои владения. Головокружение пропало. Вокруг все опять стало ясно и вполне материально. Посреди полянки стоял небольшой бревенчатый дом с квадратными небьющимися стеклами и белыми надписями на этих стеклах.

— Прошу сюда!

Эрвин Каин взошел на шаткое крылечко и, толкнув рукою дверь, пропустил своего гостя вперед. То, что не понравилось Денису Александровичу внутри домика, сразу исчезло. Пропали ряды кроватей, растворился в гомоне лесном сочный храп сумасшедших. Понравился ему только широкий мраморный подоконник с золотой витиеватой гравировкой.

Крупно и солидно на мраморе было выбито: «Денис Александрович» — и пониже мелко, но тоже солидно, год рождения и год смерти.

— А почему же я не зверек? — спросил Денис Александрович, с удовольствием опускаясь в глубокое, очень теплое кресло напротив хозяина. — Ведь вы же и меня придумали? Ведь я же умер.

— Ожидания нет! И это парадокс! — объяснил философ. — Человек уже согрешил, но еще жив, и одновременно с тем он уже здесь под моими пулями ходит! И кстати, с, чего вы взяли, что все мы звери? Вовсе нет. Хотя это тоже, наверное, парадокс.

— То, что ожидания нет, — парадокс? — спросил Денис Александрович. — Я правильно понял, вы это имели в виду?

Ружье философ поставил в угол возле желтой стены, и оно блестело теперь своим стволом, отражая мерцающий свет красной, как ночник над дверью, стеариновой круглой свечи. Закрыв глаза и открыв их вновь, Денис Александрович увидел перед собою лицо нового санитара, а вовсе не лицо великого Каина.

— Зачем вы перевоплотились? — спросил он. — Зачем вы пугаете меня?

— Да привычка у меня такая, извини! — Перед ним опять сидел Каин. — Я случайно! После обеда перед тихим часом всегда как-то хочется поперевоплощаться. Ты же понимаешь, вся жизнь начинается только после обеда. Жалко, полюбил я тебя уже, а придется нам с тобой завтра расставаться. Не хочется, а придется.

— Я понял. Вы превратите меня в собаку и застрелите из ружья, — все глубже и глубже проваливаясь в кресло и постепенно принимая горизонтальное положение, вдруг осознал Денис Александрович. — Скажите, что я ошибся. Скажите, что не превратите, а то я спать не буду!

— Зачем же я буду превращать тебя в собаку? — искреннее удивился хозяин. — Ты мой читатель, мой гость! И вообще, зачем так плохо думаешь о моей собаке?

— Я хорошо… Хорошо думаю о вашей собаке… Хорошо…

— Ты вообще понимаешь, куда попал-то? Ведь предполагал, наверное, что попадешь в какие-нибудь извращенные пампасы? Этакая, после смерти, легкая жизнь в раю на сизом облаке? Предполагал? Так вот, нет! Нет апельсинам, нет ананасам! Нет! Все вполне обыденно! Русская дикая природа, теплая постель, правильная пропись и каша на ужин! Но один хрен — первая группа. Все равно тебя завтра выпишут!

— Я все понял… Я понял… — погружаясь в сладкую дремоту, шептал Денис Александрович. — Но только скажите, Каин, ружье-то вам зачем? Двустволка эта? Ведь такие симпатичные эти зайцы и изюбры. Белочка тоже симпатичная, она рыженькая, хотя и проститутка, наверное… Неужели вам их совсем не жалко, грешников этих?.. Вы же сами грешник, Каин?..

Шум леса за бревенчатой стеной нарастал. Шорох ветра, стук дождя, поскрипывание приоткрытых ставен. Эрвин Каин ответил шепотом почему-то голосом Генерала:

— Конечно грешник. Думаешь, приятно? Но я все равно вас всех отстреливаю периодически. Для поддержания правильной численности в популяции. Всех: и зайчиков и изюбров. Так уж творческий процесс устроен. Не мною придумано. Я вас создаю своею мыслью, а потом… — он опять взял почти минутную паузу, — создаю, а потом отстреливаю. Имеет же в конечном счете писатель право разорвать свою рукопись?!

— А зачем тогда морковка? Это же издевательство над живой природой, — с трудом разлепляя глаза, спросил Денис Александрович. — Зачем же вы нас балуете, если потом отстреливаете?

— А потому, что сегодня на ужин была морковка! — голосом Женщины объяснил Эрвин Каин.

Стеариновый красный ночник растворился перед глазами Дениса Александровича, и, погружаясь в сладкую черноту сна, он еще успел подумать: «Он нас отстреливает!.. Парадокс!»

ПОСЛЕДНИЙ РОМАН

«Был ли написан третий роман? Определенно третий роман был. Но написан он не был. Да и можно ли назвать его третьим, когда он по временной шкале был первым?» — примерно так, представлял себе Эрвин Каин, будет начинаться статья, опубликованная лет через двести после его официальной кончины, написанная идиотом, ничего не смыслящим в художественном творчестве.

«Зондируя поверхность зеркал, зафиксировавших великого человека в младенчестве, — напишет идиот, — разлагая на звуки сохранившуюся в веках его керамическую посуду, мы сегодня точно можем утверждать, роман был. Но мы, увы, не в состоянии воссоздать еще текста. Роман был создан Каином еще в младенческом возрасте, когда человек уже может творить, но не умеет даже говорить.

Почему, научившись писать, великий Каин не предал свой первый роман бумаге? Ответа два: конъюнктура, поглотившая писателя, либо он постеснялся. И возможен ответ третий: он начисто забыл свой первый роман».

Эрвин Каин лежал в своей теплой, чисто застеленной кроватке и думал о статье, которая когда-нибудь будет написана. Говорить он не умел, но думал с самого рождения. Думал потому, что все помнил и все понимал. Но великие мысли постоянно сбивались на бытовые:

«Почему она никогда не возьмет меня на руки? Почему она не кормит меня грудью? Я же маленький мальчик, младенец, она обязана кормить меня грудью! Может быть, у нее нет молока? Или, может быть, я укусил ее больно, когда она сделала попытку накормить меня грудью?»

Он хорошо помнил, как это произошло. Это произошло недели через две после его рождения здесь, в этой комнате. Мария разделась и залезла к нему в кроватку, а он, используя преимущества сосательного рефлекса, укусил ее за грудь. Потом он думал, что Мария представила его не младенцем, а взрослым мужчиной и хотела чего-то другого. Она все шептала:

— Денис! Ну очнись, Денис, посмотри на меня!

Эрвин Каин помнил, что он действительно раньше, в прошлой жизни, носил имя Денис и сперва работал психиатром, а потом долго лечился в сумасшедшем доме, после чего умер. Помнил, как на том свете он познакомился с самим собою — Эрвином Каином, уже прожившим свою творческую жизнь, и как родился снова Эрвином Каином-младенцем в самом начале творческого пути.

В романе, который он медленно воспроизводил в своей голове, романе автобиографическом, звучало это примерно так: «Меня будто сбросили с бешено вращающегося круга, и центробежная сила пустила мое тело по касательной к сверкающему голубому шару Земли. Я не сразу понял, что это Земля и что мне опять предстоит родиться на ней. Но когда я увидел сверху в густой черноте ночи миллиарды копошащихся в постелях совокупляющихся пар, похожих на белых тараканов, я догадался, что происходит!..»

Настенные часы пробили один раз. В комнату вошла Мария. Она подняла штору, поправила на Денисе Александровиче одеяло, горестно вздохнула и вышла. Она уже потеряла всякую надежду иметь нормального мужа. Забирая Дениса Александровича из больницы под расписку, Мария была предупреждена, что больной в тяжелом состоянии.

— Он считает, что находится на том свете, — объяснил врач, — и к любому человеку обращается с глубоким уважением, внимательно слушает его, выполняет любые просьбы. Ненормальность в том, что он неизменно обращается к этому любому человеку как к некоему мифическому человеку с ружьем, автору многих книг Эрвину Каину.

Марию такое положение вполне устраивало. Хоть сумасшедший мужик, да угодливый. Но сразу по приезде домой Денис Александрович впал в детство, чем ввел Марию в отчаяние. Она пыталась расшевелить его сексом, но он только злобно укусил ее за грудь. Она пыталась соблазнить его вином и шашлыками, но он соглашался только на манную кашу. Вино из детского рожка он пил, но после этого становился буен и громко плакал. Более всего Марию бесило то, что новоиспеченный младенец пунктуально, шесть раз в день, мочился в постель. Она брала его за руку, вела в туалет и там ласково уговаривала:

— Пис-пис-пис, маленький!.. Пис-пис-пис, хорошенький!.. — иногда достигая необходимого эффекта.

Солнце, прорвавшись в комнату широкой желтой волной, окатило кроватку. В лучах его было тепло и ярко. Эрвин Каин, прищуриваясь, приоткрыл глаза.

«Работать нужно, нужно работать! — подумал он, слыша, как гремит на кухне Мария. — Через полчаса она опять будет кормить меня этой отвратительной манной кашей! Как все-таки трудно иметь знание о том, что манная каша отвратительная! Мне нужно хотя бы довоссоздать главу».

«Сброшенный с круга вечности герой выбрал свою мать! Почему я отождествляю себя с героем?» — с ужасом зафиксировал тренированный мозг бывшего психиатра. Но он не смог не продолжать. Завертелись, пронеслись стены, замелькали раскачивающиеся квадраты окон. Люди в белых халатах и белых шапочках. Ласковые руки матери. Марии… («Какая все-таки гадость, что она не хочет кормить меня грудью»). Его заставили в чем-то расписаться! («Ну как младенец может в чем-то расписаться?») А может быть, расписывался он еще там, на том свете, отправляясь в очередной путь, и воспоминания поменялись местами?

Героя везли домой, как и всех новорожденных, на такси. Его посадили рядом с шофером, и, удобно вытянув ноги, он имел полную возможность радостно гугукать!

«Какая все-таки у меня дурная мать! Почему она не любит носить меня на руках? Прижимать к себе мое нежное детское тельце! Она просто обязана это любить, а она… Приходила же она ко мне когда-то со мной на руках? Приходила!.. А теперь не хочет больше приходить!»

В комнату вошла Мария. Она поставила на стол тарелку с протертым супом.

— Денис Александрович, миленький, вставай-ка! Обед я тебе, гаду, сварила!.. — Когда он в ответ радостно запищал, она сорвалась на крик: — Вставай, а то я тебе этой тарелкой череп проломлю!

«Почему она путает? Почему она путает и называет меня не так? Да, я когда-то был этим Денисом Александровичем. — Он с хлюпаньем всосал густую теплую жидкость с ложки. — Но теперь-то я младенец. Я народившийся Эрвин Каин! Мне предстоит написать «Там», потом «Здесь», а потом мне дадут ружье и я буду стрелять зайцев и изюбров на том свете!» После обеда Мария вынесла его на балкон и, укрыв пледом, устроила в кресле. Было тепло, свежий воздух приятно щекотал ноздри. Раздражал только белый солнечный свет, от которого приходилось щуриться.

«Я сочиняю сейчас роман-откровение! И оно будет уничтожено во мне, это откровение. Я потеряю память. Неужели я, великий Эрвин Каин, не смогу ничего предпринять, не смогу предотвратить эту потерю?!»

В этот вечер Мария устраивала его спать необычно ласково. Подоткнула под ножки одеяльце, погладила по головке. А через полчаса сквозь сон Эрвин Каин услышал тихий стук в дверь. Потом шаги, потом звон бокалов, потом негромкие голоса. Мария принимала любовника.

«Мне нет дела до забав матери! — думал Эрвин Каин. — Я должен найти решение, как донести содержание романа до человечества. Два моих будущих романа и даже небесные записки ничего не значат в сравнение с ним! Они лишь жалкие осколки истины!»

В соседней комнате разговор сделался живее. Обсуждали какие-то патологии. Судя по сленгу, любовником Марии был новый психиатр из того самого отделения, где он лежал в прошлой жизни. Они даже смеялись. Булькало вино. Эрвин Каин сполз с постели (как все же тяжело бытие младенца). Опустился на четвереньки, подполз к двери, пихнул ее всем телом.

В ярко освещенной комнате немолодой психиатр пытался поцеловать уже очень состарившуюся Марию.

— Дениска приполз? — оскалилась Мария. — Он теперь у нас уже ползунок! — Она смотрела на него с раздражением. — Яркий пример, что из хороших дел выходит только зло себе!

— Везде сумасшедшие! — галантно улыбнулся психиатр. — На работе сумасшедшие, дома сумасшедшие, у тебя сумасшедшие! — Он сверкнул вставными зубами. — Ну прямо конец света!

— Да, конец света! — неожиданно для себя и еще более неожиданно для Марии крикнул Эрвин Каин.

Но вы не понимаете, что такое конец света! — Хватаясь за косяк двери, он с трудом поднимался на слабых детских ногах. — Конец света — это не конец какой-то гадкой, голубого цвета планетки, скажем после атомной войны! Конец света — это конец и того света, и этого света, и вообще света!

Психиатр открыл рот, и при свете яркой лампы можно было сосчитать все его золотые зубы.

— Конец света — это конец видения, конец отражений! Фотон разумен, он такое же живое существо, как и электрон! И он смертен! Цивилизации фотонов приходит конец!.. И это только первый из девяноста тезисов моего романа!.. Ну, что же вы сидите, возьмите бумагу, пишите же!.. Пишите!..

Мария вопросительно взглянула на психиатра. Психиатр покивал, пряча полосу сверкающего металла в алой мякоти губ.

Она сошла с дивана, взяла блокнот, подняла голову, вглядываясь в Дениса Александровича, и в ожидании послюнявила карандаш.

Москва, 1983-1988-1996 гг.

Content

Александр Сергеевич Бородыня
Сияющий вакуум

СИЯЮЩИЙ ВАКУУМ Часть первая БЕГЛЕЦ АВГУСТ 2036 ГОДА УБИЙСТВО МЭРА МОСКВЫ

ДОПРОС

БЕГСТВО СКВОЗЬ ВРЕМЯ

ИЮНЬ 2143 ГОДА. ПУСТЫНЯ

КОСМИЧЕСКИЕ ЗЕРНА БОМБАРДИРУЮТ ЗЕМЛЮ

РАССТРЕЛ

ДОРОГА СКВОЗЬ ГНИЛЫЕ ДЕРЕВНИ

ПЕРЛАМУТРОВАЯ БАБОЧКА И ВЕЛИКАН С ЗОЛОТЫМ МЕЧОМ

ЛАБИРИНТ ПОД КУПОЛОМ

ПОДЗЕМНЫЙ ГОРОД

КАПИТАН ИВАН ЛОПУСОВ

УЛИЦА НЕЖНЫХ ФОНАРЕЙ

ЧЕЛОВЕК В МАСКЕ

ТРИ ВИДА ПУСТОТЫ

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

НОЧНОЙ ВИЗИТ

ВЫБОРЫ ПРЕЗИДЕНТА

ГИБЕЛЬ СЕМЬИ

ОТЕЛЬ-МУЗЕЙ

ЗАГОВОРЩИКИ. ПЯТАЯ КОГОРТА

БОЙНЯ В СВЯТОМ МЕСТЕ

ПРОРЫВ

ПРОЩАЙ, МОСКВА!

ОПЯТЬ НАВЕРХУ

Часть вторая ПРЕДАТЕЛЬ РАСПИСНЫЕ ШАТРЫ

ДЕВУШКА СО СТАЛЬНЫМИ ГЛАЗАМИ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗЕМФИРЫ

ВИЗИТЕРЫ ИЗ БУДУЩЕГО

ОПЕРАЦИЯ ЗАЧИСТКИ

ЗЕРНО НА ЛАДОНИ

МАШИНА ПОШЛА В ПРОШЛОЕ

ЕЩЕ ОДНА ОШИБКА

ЗВЕЗДОЛЕТ ПРОТИВНИКА

МОЛИСЬ, ГДЕ СТОИШЬ

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ

КОСМИЧЕСКАЯ БОЙНЯ

ДЕСАНТ

БОЕВОЙ ГАРЕМ

ЭРВИН КАИН

МАТЬ ИЗ ЗЕРНА

ПОХОРОНЫ

ПОСАДКА

В ПЛЕНУ

ЖРЕЦ, ОДЕТЫЙ В БЕЛОЕ

ОБРЯД БРАКОСОЧЕТАНИЯ

БИТВА

В ДЫМУ КАЛЬЯНА

Часть третья ВЛАСТЕЛИН МИРА ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ОПЯТЬ В БУДУЩЕЕ

АВГУСТ 2035 ГОДА. ГОСТИНИЦА В ПАРИЖЕ

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЕ ЖИВОТНОЕ

НА КЛАДБИЩЕ

НОВЫЙ ЛУВР

ЗОЛОТОЙ ВЕНЕЦ ВЛАСТИ

ВРЕМЯ ИСТИНЫ

ЗА МГНОВЕНИЕ ДО КАТАСТРОФЫ

СЕНТЯБРЬ 4900 ГОДА ФИЛИПП — ВЛАСТЕЛИН МИРА

КРАСАВИЦА ЖЕНА — С ПОРОКОМ СЕРДЦА

НА ГРАНИ ПРОВАЛА

БОЕВОЙ ГАРЕМ В ПЯТОМ ТЫСЯЧЕЛЕТИИ

РОКОВАЯ ПУЛЯ

Часть четвертая ЗАКЛЮЧЕННЫЙ ЯНВАРЬ 2153 ГОДА. ЛУННАЯ ТЮРЬМА

УТРОМ НА РАБОТУ

ТАБАЧОК ИЗ ОРАНЖЕРЕИ

ИВАН КУРАВСКИЙ

БРАЧНОЕ АГЕНТСТВО

ПЕТЛЯ ВРЕМЕНИ

СВИДАНИЕ

ЖЕНЩИНА ИЗ КАМНЯ

ЖЕНЩИНА ИЗ ПЯТОЙ КОГОРТЫ

ОЖИВШИЙ ПАНОПТИКУМ

Часть пятая СПАСИТЕЛЬ АВГУСТ 1980 ГОДА. ЗНАКОМОЕ ПРОШЛОЕ

ПОДЗЕМНАЯ ТЮРЬМА КГБ

ПРИГОВОР И КАЗНЬ

ИЮЛЬ 7010 ГОДА. ВОЗВРАЩЕНИЕ

АДЖЕРА

СТРАННЫЕ БЕСЕДЫ В ВОЗДУХЕ

СЕНТЯБРЬ 2147 ГОДА. НЬЮ-ЙОРК

ПРЕЛЮДИЯ К СХВАТКЕ

ИЗМАИЛ КИНСКИ

СХВАТКА

ПАДЕНИЕ

В БУНКЕРЕ

ПОБЕДА И ПОРАЖЕНИЕ

Эпилог НОЯБРЬ 1010 ГОДА. ОДИНОЧЕСТВО

ФИЛОСОФ С ПАЛКОЙ В РУКЕ

СИЯЮЩИЙ ВАКУУМ

СЕМЬ ЖЕН

ПРОРОК

ЭРВИН КАИН, ИЛИ ТРИ РОМАНА

ПСИХИАТРИЯ ПО ТЕЛЕФОНУ

ПЕРЕВОД СО СЛОВАРЕМ

ПРИХОДИЛА МАРИЯ

НА ТОМ СВЕТЕ

ПОСЛЕДНИЙ РОМАН