Дэн Шорин

БОЛЬШОЙ КОСМОС (СБОРНИК)

Звёзды для дочки

— Папа, а космос — это далеко?

Мы гуляем по парку, и маленькая Инга смотрит на меня влюблёнными глазами. Наташа идёт рядом, по выражению лица я понимаю, что она не разделяет щенячьего восторга дочери.

— Космос начинается вот тут, дочка, — я хлопаю себя по груди.

— Папа, я хочу в космос!

Поднимаю её на руки и заглядываю в карие глазёнки.

— Если человек к чему-то всю жизнь стремится, рано или поздно он к этому придёт. Даже если для этого придётся перешагнуть через вселенную.

Наташа недовольно бурчит за спиной. Насколько я знаю, сейчас она больше всего на свете хочет отобрать у меня дочку и крикнуть, чтобы я замолчал. Но в органах ей это, конечно, запретили. Они всё ещё пытаются получить секрет Нуль-Т. Людям порой трудно понять самые простые вещи, они всегда пытаются искать секреты там, где их нет. А для меня многие тайны перестали быть тайнами. После Ветрянки.

— Максим, пожалуйста, не пудри дочери мозги. Инга, девочка, папа шутит.

Наташа совершенно не умеет мечтать. Она никогда в жизни не смотрела в небо.

— Мама, смотри, звёзды совсем рядом!

— Максим, отпусти Ингу!

Чаша терпения Наташи переполняется. Сейчас ей плевать на особистов, плевать на всю вселенную. Есть её ребёнок, и есть безответственный отец этого ребёнка, который уже не совсем человек и который хочет сделать драгоценному ребёнку что-то непонятное — но обязательно плохое.

— Мама, но почему? — хнычет Инга.

— Девочка, мама не видит звёзды, — отвечаю я.

— Она слепая? — девочка доверчиво смотрит на меня.

— Нет, дочка, она домашняя.

Наташа забирает у меня Ингу и крепко прижимает к себе.

— Инга, не верь ему, твой папа плохой… человек, — на слове «человек» Наташа делает едва заметную паузу.

— Зато он хороший папа! — заявляет маленькая проказница. — Мама, знаешь, когда я вырасту, я ни за что не буду домашней.

— Максим, что ты делаешь с Ингой? — произносит Наташа назидательно-официально.

— Он меня взрослеет! — отвечает девочка.

Наташа фырчит, а я поднимаю взгляд в небеса. Нахожу взглядом Сириус и делаю шаг через бездну.

Он подошёл, когда я через прозрачный купол старбара наблюдал восход Сириуса. Валера всегда находит меня, не знаю, как это у него получается. Думаю, ему помогает кто-то из наших. Впрочем, Валера ни разу не подтвердил это мнение. Как и не опроверг.

— Красиво, не правда ли?

— Здравствуй, здравствуй, — прячу улыбку я. — Как дела?

— В личной жизни или в институте?

— Могу поспорить, что личной жизни у тебя до сих пор нет. Ты трудоголик, Валера, а женщинам нужно иногда уделять время.

— Когда-нибудь найдётся та, которая сможет принять меня таким, какой я есть, — улыбается Валера.

— И говорить вы с ней будете исключительно о квантовой физике, — сообщаю другу я.

— Говорить мы с ней будем о жизни. Знаешь, Максим, жизнь нечто большее, чем пришёл-ушёл-вернулся, даже если каждый твой шаг длиной с десяток светолет. Вот ты о Наташе подумал?

Натянуто улыбаюсь. Ну и кто тянул меня за язык начинать разговор о личной жизни? В некоторых вещах Валера просто невозможен.

— А как дела в институте? — без тени смущения спрашиваю я.

Будь на месте Валеры кто угодно другой, мой финт просто не прошёл бы. Но для Валеры работа — все, он представить себе не может, что я ухожу от неприятной темы.

— По-прежнему. Все говорят про колоссальные достижения института пространства и времени, но успехи пока остаются только на бумаге.

— Сегодня все открытия делаются на бумаге, — тяжело вздыхаю. — Времена учёных-одиночек ушли со смертью Альберта.

— Согласен, — Валера долго смотрит сквозь выпуклое стекло купола на медленно выползающий из-за горизонта слепящий диск. — А знаешь, мы почти поняли, как вы ходите.

— Расскажи-расскажи, — я с интересом смотрю на Валеру.

— Электромагнитные поля. Сложная модуляция, способная к созданию информационного двойника. А так как при переходе нарушается закон сохранения энергии, то оригинал просто исчезает, а копия возникает на новом месте.

— Эксперимент «Филадельфия»? — я вежливо улыбаюсь. — По-моему, давно доказано, что это умная мистификация.

Валера смущённо кашляет. Я прекрасно понимаю его. Человечество слишком долго обманывали, и теперь люди не верят простым решениям. Бывает.

К нам подходит официант. Местный. Человек.

— Что изволите? — спрашивает он.

— Дежурное блюдо, — заказывает Валера.

— А мне графин воды, — я вежливо улыбаюсь официанту. И когда он отходит, медленно сообщаю Валере:

— Он из безопасности.

— С чего ты взял?

— Знаю.

Валера задумчиво смотрит на восход.

— Всё-таки многое вам дала Ветрянка. Гораздо больше, чем человек может выдержать.

— Не Ветрянка нас научила этому знанию. Земля.

— Земля? — он недоверчиво улыбается.

— Знаешь, сколько раз меня пытались убить?

— Может, это иммунная система человечества?

— Обычная ксенофобия.

Официант приносит заказ. Из тарелки Валеры вкусно пахнет ванилью и какими-то пряностями. Наливаю воды в стакан и залпом выпиваю.

— Чего ему надо? — спрашивает Валера, торопливо жуя.

— Нуль-Т, — отвечаю я. — Новая игрушка для человечества. Не думаю, что он здесь, чтобы причинить мне вред. Просто шпионит. Космическая безопасность наконец-то поняла, что сами они Нуль-Т не откроют.

— Максим, расскажи о Ветрянке, — просит Валера.

— Что тебе рассказать? Про Источник писали во всех газетах…

— Нет, расскажи с самого начала. Я хочу понять вашу мотивацию.

— Мотивацию? — задумчиво гляжу на Валеру.

— Мотивацию, — повторяет он.

— Ладно, слушай.

Первый раз о Ветрянке люди услышали три года назад. «Титан» в тот раз возвращался на полутора тысячах световых со стороны Ядра. Настроение было хорошее, мы открыли три пригодные к терраформированию планеты, а впереди маячил двухгодичный отпуск. Я постоянно торчал на камбузе, пытаясь снять антиалкогольную защиту с синтезатора. Всей команде до чёртиков надоел отдающий хвоёй самогон, перегоняемый Лыскиным у себя в генераторной, а синтезатор на камбузе был способен выдавать даже марочные вина. Вот только между этой эстетикой и экипажем стоял код, поставленный капитаном Юдиным, убеждённым трезвенником и тираном. Согласно теории вероятности, поставленная передо мной задача не имела решения. Пятьдесят триллионов вариантов — это вам не фунт изюма. На практике, вероятно, тоже. Только меня что-то дёрнуло поспорить с Димкой Аковым, что я этот код сделаю. Наверное, причиной столь опрометчивого заявления был пятый или шестой стакан самогона; впрочем, о мотивах импульсивных поступков я задумывался крайне редко.

Сначала подобрать код мне показалось занятием плёвым. Когда дни рождения кэпа, его жены, тёщи и старшего сына во всех формах синтезатор принять отказался, я призадумался. Человеческий разум не может охватить пятьдесят миллиардов абстрактных чисел. От силы — несколько тысяч. Только как определить нужную мне комбинацию? Я курил прямо на камбузе, благо Санька Норкин благополучно забил на обязанности кока и целыми днями торчал у себя на каюте, проводя досуг за изучением порнодисков. Скорее всего, я бы переиграл Юдина. У меня тогда был и стимул, и необходимая квалификация, и, как я думал, масса свободного времени. Но судьба распорядилась иначе. Мои потуги прервал противный зуммер.

Сам по себе сигнал маршевой тревоги чем-то экстраординарным не является. Галактика похожа на большую свалку, в которой временами встречается самый неожиданный мусор. Когда этот мусор оказывается на пути «Титана», Юдин включает маршевые двигатели. И корабль слегка подправляет траекторию, избегая нежелательной встречи. Но моё счастливое неведение длилось всего несколько секунд. До того, как я посмотрел на пейджер и зафиксировал плановый промежуток работы маршевых двигателей. Полтора часа. При нашем ускорении за это время можно повернуть под прямым углом. Или обогнуть без потери скорости чёрную дыру среднего класса.

В рубку я влетел, ровно через три минуты, пренебрегая всеми правилами безопасности. Кроме Юдина здесь сидели особист Симагин и бортмеханик Димка Аков.

— Что за фигня происходит? — от души рявкнул я.

— Сядь в компенсатор, — спокойно сказал Юдин и повернулся ко мне. — Через две минуты включатся маршевые, а кататься по полу во время ускорения достаточно некомфортно.

Я уселся в эластичное кресло гравикомпенсатора и застегнул ремень.

— Ну а теперь мне кто-нибудь объяснит, что случилось? Вы что, чёрную дыру нашли на занесённом во всех лоции маршруте?

— Не дыру. Планету, — коротко сказал Симагин.

— Ерунда. Откуда здесь взяться планете? Хочешь, я тебе докажу, что всё это чушь. Во-первых, пять месяцев назад приведённым курсом шёл «Альбатрос». Никакой планеты он, разумеется, не нашёл. Во-вторых, чтобы обогнуть по оптимальной траектории планету, достаточно включить маршевые ровно на пять минут. В-третьих, во время проведения штатной корректировки курса присутствие бортмеханика в рубке управления не предполагается.

— Присутствие виртуальщика — тоже, — буркнул Дима.

— А ты посмотри показания приборов, — посоветовал мне Юдин. — А потом делай выводы.

Я надел шлем и считал информацию с корабельного компьютера. Планета была. Без звезды, без спутников. Просто блуждающая планета. А ещё в ней имелась какая-то странность. Я не смог сразу понять, в чём дело, но, определённо, что-то здесь было не так.

— Объясните, что происходит, — спросил я.

— Нет, это ты объясни нам, что видишь, — сказал Симагин. — Ты виртуальщик или где?

— В двенадцати градусах относительно курса фиксирую блуждающую планету земного типа. Корректировать курс не вижу необходимости, мы проходим мимо.

Словно в ответ на мои слова включились маршевые двигатели, и компенсатор со свистом принял мой возросший вес.

— Расскажи нам подробнее про эту планету, — попросил Юдин.

— Планета земного типа, размером с Марс. Гравитация на поверхности 0,8 же. Атмосфера по плотности близка к земной. По составу ничего сказать не могу, нужно посылать зонд. Температура поверхности около двухсот пятидесяти Кельвин. Атмосферное давление…

— Как ты думаешь, что может поддерживать такую температуру на поверхности планеты, у которой нет звезды? — бесцеремонно прервал меня Юдин.

— Внутренние тектонические процессы? — ляпнул я.

— Чушь, — возразил Юдин. — Источник внешней энергии всё равно нужен.

— Ядерный синтез внутри планеты? Масса маловата. Холодный термояд? Считается, что в естественных условиях он невозможен. Единственное объяснение — тектонические процессы. Но хорошо бы посмотреть на это поближе.

— Вот мы и летим посмотреть на это поближе, — ответил Юдин. — Эта планета может оказаться самым громким открытием века.

Капитан как в воду тогда глядел. Ветрянка стала эпохальным событием. А ещё судьбой. Говорят, человек сам делает свою судьбу. Я пытался. Не получилось. Мою судьбу сделала Ветрянка. Впрочем, это справедливо для всего человечества.

Валера тем временем переводит взгляд за окно. Сириус будто передумал подниматься из-за горизонта и сейчас медленно отползает назад. Для Валеры это в диковинку. Не удивлюсь, если он это сугубо астрономическое явление припишет моим проискам. Что делать, если сочетание вращения планеты вокруг своей оси, в совокупности с замысловатой орбитой второго спутника временами дают столь незабываемое зрелище. Моей вины здесь нет никакой, я просто люблю смотреть на Сириус. В такие минуты мне кажется, что необратимых поступков в этой вселенной не бывает.

— Откуда она взялась? — Валера переводит взгляд на меня.

— Кто? — теряюсь я.

— Ветрянка. Ты же говорил, что «Альбатрос» её не обнаружил.

— Может быть, плохо смотрели, — равнодушно замечаю я. — Может быть, она появилась там за эти пять месяцев. Не суть важно.

— Ты что не понимаешь, это же контакт! — Валера в замешательстве.

— Ну да, люди не одиноки во вселенной, есть кто-то ещё, старший брат, который будет нас опекать, прогрессорствовать. Ерунда это всё! Ветрянка суть зеркало. Мы увидели там всего лишь своё отражение. И перепугались.

— Послушать тебя, всё так просто.

— Да не просто всё, Валера. Не просто. Я не знаю, откуда взялась Ветрянка, и куда она потом делась. Но даже если бы Ветрянки не было, её стоило бы придумать. Чтобы мы могли узнать, чего на самом деле стоим.

Ветрянкой планету назвали из-за атмосферы. Скорость ветра на ней даже в периоды затишья не опускалась ниже ста метров в секунду. Моя версия относительно тектоники, казалось, получила первое подтверждение. Вулканическая активность вполне могла быть причиной образования областей с разным атмосферным давлением, следовательно, бешеные ветра были вполне объяснимы. Более-менее приемлемое место для посадки обнаружилось недалеко от экватора. В течение трёх дней там стояло безветрие, что для Ветрянки было чудовищной аномалией. Вообще-то, полагалось выяснить, а почему повсюду ураганы, а здесь ни ветерка. Но мы побоялись, что другой такой возможности просто не представится. В первую группу высадки вошли шесть человек. Дима Аков, Паша Круглов, Илья Дегтярев, Илья Лузгин, Роберт Шнитхе и я. Нашей задачей было разведать местность и взять образцы грунта. Ну и дальше — по обстановке.

На грунт мы опустились без особых проблем. Шнитхе, как всегда, поворчал по поводу турбулентностей, но посадил челнок аккуратно. Атмосфера за бортом была вполне сносной, но мы выходили в утеплённых скафандрах — снаружи было минус тридцать. А потом мы набрели на Источник.

Первооткрывателем Источника можно считать Круглова. Именно Паше пришла в голову мысль, что прямо в центре зоны спокойствия находится подозрительно правильная долина. Естественно, мы теорию Круглова решили проверить. Других предложений не поступало, а в кромешной тьме нарезать спирали, выковыривая образцы мёрзлого грунта, никому не хотелось. Это было совсем не похоже на артефакт. Просто в центре зоны затишья оказалась долина, посреди которой бил родник. Откуда-то из глубины родника пробивался свет, так что, стоя возле Источника, мы прекрасно видели друг друга. А потом раздался голос.

Тогда мы не думали ни о чём судьбоносном. Дегтярев что-то болтал про особые свойства воды, позволяющие ей оставаться жидкой даже при сугубо отрицательной температуре. Голос услышали все. Слова звучали совершенно отчётливо, Лузгин умудрился их даже загнать в аудиофайл. Тогда меня просто поразила их банальность. Эту фразу можно было прочитать где-нибудь в детских комиксах. «Перед тобой выбор. Выпей и получишь могущество. Не пей и останешься человеком». Мы обошли родник по кругу. Каждого из нас сверлила мысль «а что если?». А потом мы, не сговариваясь, приняли решение.

— Максим, почему вы не отдадите Нуль-Т людям? — Валера съёживается и внимательно смотрит мне в глаза.

— Хороший вопрос, — улыбаюсь я. — А ответ прост и банален. Человечество ещё не созрело.

— А судьи кто? — заносчиво спрашивает Валера. — Почему вы решаете за всех? Да кто вы такие? Случайные баловни судьбы, по воле космоса получившие могущество, и теперь не желающие делиться.

— И Остапа понесло… — ухмыляюсь я. — Ты хоть сам-то понимаешь, о чём говоришь?

— Понимаю. Даже слишком хорошо понимаю. Я считал тебя другом…

— Ветрянка всё поставила с головы на ноги, — я наливаю ещё воды и залпом выпиваю. — Знаешь, почему Эйнштейн уничтожил открытую им «единую теорию поля»? Потому что человечество не созрело.

— Эйнштейн сделал изобретение сам, а вы его украли.

— Ты так считаешь? — я непроизвольно улыбаюсь.

— И не надо лыбиться. Ветрянка поднесла Нуль-Т человечеству на блюдечке. А вы решили оставить его себе.

— Человечество не прошло испытания.

— Это вы не прошли испытания. Вы перестали быть людьми. Человечество всегда стояло на титанах. На людях, которые оказались выше своей эпохи. А вы… Вы антититаны. Титаны со знаком минус.

Валера вскакивает со стула и, не оглядываясь, выходит из зала.

— O, sancta simplicitas! — раздаётся у меня за спиной голос Симагина.

Только его мне не хватало для полного счастья. Рука машинально тянется к кобуре с шестизарядным глокком. С некоторых пор я постоянно ношу его с собой. Почему я остановился именно на глокке? Естественно, из-за магазина. Пять пуль — мало. Семь — слишком много.

Председатель совета миров садится напротив и кладёт локти на стол. Поднимаю глаза и холодно смотрю на Симагина.

— Чего тебе надо?

А он улыбается. Почему отрицательные герои всегда улыбаются? Может, потому что они уверены в себе? Ничего не боятся, ни в чём не сомневаются. Совесть находится в зачаточном состоянии, амбиции обнимают галактику. Противно.

— Ничего, — Симагин опять улыбается. — Хотел посмотреть, как от тебя отвернётся последний друг. Это забавно.

— У меня много друзей, — автоматически отвечаю я.

— Давай посчитаем, — Симагин растопыривает пятерню. — Круглов, Аков, Дегтярев, Лузгин, Шнитхе. Пальцы кончились, друзья тоже.

— Ошибаешься, — моему голосу не хватает уверенности.

— Это ты ошибаешься, щенок, — Симагин умеет заставить почувствовать себя ничтожеством. Несколько слов, несколько случайных взглядов, и ты смешан с грязью. — Других друзей у тебя нет. Тебе не нужны друзья. Ты пытаешься противопоставить себя людям. Потому что сам уже не человек. Ты — выродок. Космополит. Ничтожество. Слово «родина» для тебя ничего не значит.

— Не значит, — покорно соглашаюсь я. — Но ещё меньше для меня значат твои идеалы, Симагин. Потому что ты как был жандармом, так им и остался. И таким умрёшь. Ты просто не сможешь понять Нуль-Т.

— А ты попробуй объяснить. Без этих своих «почувствовать прикосновение звёзд сердцем».

Долго смотрю на Симагина. Он так ничего и не понял.

— Без «этих своих» не могу.

— Или не хочешь?

— Или не хочу.

Других доводов Симагин понять не способен. Он морщится, словно от зубной боли.

— Ты сам подталкиваешь нас к крайним мерам.

— А ты попробуй арестуй меня, — я широко улыбаюсь. — А я пройду сквозь стены твоей тюрьмы, потому что у меня есть Нуль-Т.

— Знаешь, Максим, иногда мы можем воздействовать через близких людей.

— Ты сам сказал, у меня нет друзей, — отвечаю я. — А упомянутая тобой пятёрка способна о себе позаботиться.

— У тебя есть дочь, — мимоходом замечает Симагин.

— А её ты не тронешь. Сказать почему? Потому что у тебя есть сын. Ради его блага оставь в покое Ингу.

Симагин смотрит на меня тяжёлым взглядом.

— Тебе говорили, что ты чёртов ублюдок?

— Если ты пришёл сюда, чтобы рассказать мне об этом, иди гуляй.

Сириус тем временем вторично выползает из-за горизонта. Наслаждаясь моментом, гляжу на светило.

— А ты не боишься, что я решу, что благо цивилизации важнее жизни моего сына? — спрашивает Симагин.

— Не боюсь. Потому что ты тоже был на Ветрянке.

— Не хочу вспоминать об этом.

— Именно поэтому вы никогда и не поймёте Нуль-Т, — сообщаю я.

— Почему «вы»? — кривится Симагин. — Ты имеешь в виду человечество?

— Я имею в виду вторую группу высадки.

Примерно через час, после того как мы обнаружили Источник, совершил посадку второй челнок. Изначально его спуск в гравитационный колодец Ветрянки не планировался. Впоследствии мы с ребятами обсуждали этот вопрос и пришли к выводу, что Симагин напихал в наши скафандры жучков. И получив данные телеметрии, тут же рванул вниз.

По возможности, он, конечно, подобрал бы экипаж из своих людей. Вот только команда челнока формируется согласно штатному расписанию, и ни малейшего шанса обойти процедуру у Симагина не было. Да и время его поджимало — мало ли что мы успеем натворить с артефактом иной цивилизации. Хотя правильнее будет сказать «предположительно артефактом предположительно иной цивилизации». Тогда у нас не было ничего кроме предположений. Да и сейчас много ли мы знаем о Ветрянке? Короче, кроме Симагина на поверхности оказались Евсеев, Гришин, Полухин, Жаворонков и Лимонов. Как они нашли Источник, мы не знаем. Сперва мы их банально прошляпили, пребывая в состоянии эйфории. А потом что-либо предпринимать было уже поздно.

Когда Дима Аков заметил их, они стояли вокруг источника и слушали голос. И остановить вторую группу высадки мы были уже не в силах. Я часто задумываюсь над тем, почему две группы людей одного статуса, одного социального положения в критических ситуациях принимают полярные решения. Может быть, судьба каждого человека предопределена от рождения? Вот родился фрукт по фамилии Симагин, и у него на роду было написано, что он должен оказаться на Ветрянке и сделать выбор. И существует специальный подген, отвечающий за этот выбор. Конечно, я прекрасно понимаю, что футурогенетика — это всего лишь лженаука, вошедшая в моду в начале двадцать второго века. Но иногда так хочется всё свалить на природу; хочется верить, что люди не виноваты в том, что они такие свиньи.

— Скажи мне, почему вы сделали это?

Председатель совета миров Симагин долго молчит, потом задумчиво смотрит на меня.

— Сделали что?

— Знаешь, вот только красивые слова оставь для общественности, — взрываюсь я. — Мы оба были на Ветрянке. И ты прекрасно знаешь, что не первая, как считается официально, а именно вторая группа высадки пила из источника. Мы сделали свой выбор — остались людьми. И в качестве утешительного приза получили Нуль-Т. Вы — пили из источника, и людьми быть перестали. Что вы получили от этой сделки, трудно сказать. Но в любом случае — немало. Иначе ваша шестёрка не стояла бы сейчас на вершине власти.

— Человечество само выбирает себе правителей, — жёстко говорит Симагин. — Ты сейчас себе представил горстку инопланетян со склизкими щупальцами, в одночасье захвативших федерацию. Хочу тебя разочаровать, самое совершенное оборудование не нашло никаких аномалий. Мы люди, Максим. Люди.

— Это физически. А морально?

— Раньше с тобой было проще общаться, — вздыхает Симагин.

— А с тобой всегда было трудно, — парирую я. — Лучше скажи мне, почему в результате случайной выборки первая группа единогласно принимает одно решение, а следующая — прямо противоположное. Тебе не кажется, что здесь пахнет мистикой?

— Первооткрыватели всегда получают славу, а сливки снимают идущие следом. Таковы законы общества.

Сириус уже поднялся над горизонтом. Прозрачный купол стал слегка матовым, защищая клиентов старбара от жёстких излучений. Встаю из-за стола и перешагиваю через пространство. Хочу увидеть Ингу. Симагин меня всерьёз напугал, своими разговорами о методах непрямого воздействия. Где ты, моя дочурка?

Инга сидит в саду и обдирает кусты сирени. Ветки тугие, не хотят гнуться, Инга, прикусив губу, пытается сделать из них грубое подобие венка.

— Давай помогу!

— Папка! — восторгу дочурки нет предела. Она виснет у меня на шее и заглядывает мне в глаза. — Я знала, что ты придёшь!

— И откуда же? — спрашиваю я с долей иронии.

— Чуйствовала.

Именно так, не «чуяла» и не «чувствовала», а именно «чуйствовала».

— А что ты ещё чуйствовала? — смотрю на дочку, слегка прищурившись.

— Что ты не пил водичку.

Мою беззаботность как рукой снимает.

— Послушай Инга, это очень важно. Откуда ты это знаешь?

— Мы в вас игрались.

— Игрались? — насторожённо переспрашиваю я.

— Это Колька Аков выдумал.

Колька Аков — сынишка Димы Акова. Сколько раз я слышал от Димы о его талантах и вот на тебе…

— Инга, а кто с вами ещё играл?

— Света Лузгина, Ира Полухина, Андрей…

— Симагин, — машинально подсказываю я.

— Андрей Симагин, Ева Шнитхе… Я всех фамилий не знаю.

Инга смотрит на меня виновато.

— Расскажи, как вы игрались.

— Колька сначала придумал планету с родником. Кто выпьет из этого родника, становиться плохишом, и получает какую-то способность. Потом он объяснил, что плохиши всегда имеют способности. А кто не выпьет, тот тоже получает способность, но другую… Это чтобы плохиши сразу не победили.

— И как вы играли?

— Света сказала, что мы ещё маленькие, а с маленькими чудеса не случаются. И что мы должны играть за родителей. Я играла за тебя, папка! Я хорошо играла?

— Ты просто замечательно играла.

Крепко прижимаю дочку к себе.

— Инга, скажи мне, а как вы определяли, кто будет хорошим, а кто — плохим?

— Мы посчитались. Я была хорошей.

Вот вам и стопроцентная выборка, ниспровергающая теорию вероятности. Они посчитались. Долго рассматриваю Ингу. У неё действительно есть способности. Через пару десятилетий этим детишкам будут принадлежать звёзды. А может и раньше.

В голову приходит бредовая мысль.

— А сегодня вы будете ещё играть? — спрашиваю у Инги.

— Ага, — девочка энергично кивает.

— Хочешь, я научу тебя играть в войнушку?

Достаю глокк и протягиваю его девочке. Почему я чувствую себя в этот момент последним мерзавцем? Наверное, потому что сумел остаться человеком. Не иначе.

Коты не умеют улыбаться

Сквозь какой-то там тыщу-лохматый год,

Протоптав тропинку в судьбе,

Полосатый, как тигр, Корабельный Кот

Научился сниться тебе.

И ползли по норам ночные крысы твоих невзгод,

Если в лунный луч выходил Корабельный Кот.

Олег Медведев — «Корабельный кот»

* * *

Инга читала «Алису в стране чудес», временами бросая косые взгляды в сторону иллюминатора. Там всегда царила кромешная тьма — ни единой, даже самой маленькой звёздочки, только клубы тумана, из шлюза казавшегося буроватым. Снаружи были мрак и смерть, внутри — обитаемый островок и безысходность.

«All right, — said the Cat; and this time it vanished quite slowly, beginning with the end of the tail, and ending with the grin, which remained some time after the rest of it had gone». — Прочитала Инга и захлопнула книгу.

— Интересно было бы посмотреть на висящую в воздухе кошачью улыбку, — вслух подумала девушка.

— Коты не умеют улыбаться…

Голос прозвучал где-то рядом, хотя в шлюзе никого не было. Инга пробиралась сюда именно из-за возможности побыть в одиночестве — отгородившись от всего звездолёта, остаться наедине с собой и с книгами. С книгами о Земле, на которую они уже никогда не вернутся.

— Кто это сказал? — спросила Инга, требовательно оглядывая пустоту.

— Банальный здравый смысл, — тут же ответил голос.

— Да нет, я имею в виду, не «кто сказал эту мысль первым», а «кто со мной сейчас разговаривает», — произнесла Инга, нахмурившись.

— Это же очевидно, — ничуть не смутился голос. — С тобой разговариваю я.

— Правила вежливости предполагают, чтобы собеседник представился, — возразила Инга.

— Но ты же не представилась… — фыркнул невидимка.

Этот довод Ингу смутил, однако она тут же взяла себя в руки:

— Но ты начал этот разговор первым!

— Правда? — невидимый собеседник отчётливо хмыкнул. — А кому хотелось посмотреть на висящую в воздухе улыбку? Не тебе?

Инга быстро оглянулась, словно ожидая увидеть эту самую улыбку. Но увидела только голые стены шлюза.

— Ты видишь меня, а я тебя нет! Это нечестно!

— Это, наверное, всё потому, что ты не там смотришь!

— А где надо смотреть? — Инга заинтересованно уставилась в пустоту. — Где можно увидеть привидений?

— Почему ты решила, что я привидение? — голос незнакомца прозвучал обиженно.

— Потому что на корабле кроме меня всего пять человек. И все они женщины. Я же сейчас отчётливо слышу мужской голос.

— Да, как у вас всё запущено… — Инга услышала в голосе разочарование. — Хорошо, если ты действительно хочешь меня увидеть — выгляни в иллюминатор.

— Логично! — девушка улыбнулась. — Если тебя не может быть на корабле, значит ты снаружи. Вот только ты одного не учёл, таинственный незнакомец. Мы сейчас находимся в гиперпространстве, и снаружи корабля по определению нет ничего.

— А ты всё-таки выгляни, — голос звучал загадочно и чарующе.

Инга подошла к иллюминатору и обомлела — снаружи в клубах бурого тумана отчётливо просматривались очертания полупрозрачной кошачьей мордочки. И Инга могла дать руку на отсечение — эта мордочка улыбалась.

* * *

— Мне кажется, она слишком много читает, — голос Мариэлины Велидоровны был сух и твёрд. — Это может плохо кончится.

— Ой, и не говорите!

Полиандра Симариловна вязала свитер, искоса поглядывая в сторону флэтскрина, на котором показывали семьсот сорок третью серию «Возвращения любимого».

— Мне кажется, то о чём я говорю, гораздо важнее сериала! — Мариэлина Велидоровна подняла лежащий на кушетке пульт и нажала на паузу. — Мы теряем Ингу.

— Запретить ей читать — вот и всё! — В кают-компанию вошла Ниниэль Джалиновна, в бытность свою супруга капитана корабля, а сейчас председатель корабельного совета. — Нечего с молодёжью цацкаться. Ещё не хватало, чтобы она вышла наружу. Думаете, так просто она всё время отирается в шлюзе? Наверняка код подбирает.

— Ну, код-то, положим, она не подберёт, десять триллионов вариантов — это вам не шутка, — Мариэлина Велидоровна грузно опустилась на кушетку. — А вот полоснуть себя по венам… Медкомплекс на последнем издыхании, можем и не спасти.

— Сколько их было — самоубийц-то? — вздохнула Полиандра Симариловна. — И чего им только не хватает? Всё не могут смириться, что никогда не увидят Землю. А что мы забыли на этой самой Земле? Ничего хорошего. Сплошная грязь и антисанитария. По мне, так нам и тут неплохо живётся. Всегда сытые, всегда чистые, да и за здоровьем нашим медкомплекс как-никак присматривает.

— А шут их знает, чего им не хватает! — сказала Мариэлина Велидоровна.

— Это всё книги, это всё их тлетворное влияние, — Ниниэль Джалиновна высоко подняла указательный палец.

— Их с самого начала надо было скормить утилизатору.

— Хорошо, хоть потом спохватились.

— Спохватились, да поздно… Инга вон позапрятала их по всему кораблю…

— Найти и уничтожить! — твёрдо сказала Ниниэль Джалиновна.

— И найдём! И уничтожим! Пусть сериалы смотрит! Её ведь в кают-компанию не затащишь.

— Это она нами брезгует! Пороть её надо было больше!

— Поздно уже.

— Воспитанием заниматься никогда не поздно.

— Вот вы, Мариэлина Велидоровна, и займитесь её воспитанием, а я посмотрю, как у вас это получится.

— И не сомневайтесь, Полиандра Симариловна, ещё как получится. Посадить на недельку на хлеб и воду — сама свои книжонки утилизатору скормит.

— А как вы, Мариэлина Велидоровна, её собираетесь на хлеб и воду посадить? Мы же её личный код синтезатора не знаем. Как сделать, чтобы она котлетки да блинчики себе не заказывала? А?

— А мы просто запрём её в каюте, — Ниниэль Джалиновна достала из кармана стопку ключей и победоносно потрясла ей у себя над головой. — Но сначала с Ингой надо поговорить. Вдруг одумается?

— Да не одумается она, уж я то её знаю, — фыркнула Полиандра Симариловна. — Она вся в отца, тот таким же непутёвым был. На первый год путешествия вены себе вскрыл. «Не могу, видите ли, оставаться в четырёх стенах, они на меня давят». Помяните моё слово, Ниниэль Джалиновна, Инга так же кончит. У неё ведь вместо мозгов в голове сплошной сквозняк.

— Совсем как у Валенсии из «Мексиканки». Помните, на прошлой неделе она из окна выпрыгнула? А этот толстый Антонио даже в больницу к ней не пришёл…

— Ну, положим, у него были на то свои причины, хотя в предыдущей серии он уверял её, что готов умереть за любовь…

Разговор плавно перетёк на другую тему.

* * *

Инга смотрела, как кошачья морда растворяется в буром тумане. Впервые на корабле Инга столкнулась с чем-то необъяснимым, что не вписывалось в привычные законы обыденности. И Инга растерялась.

— Интересно, что это было? — спросила девушка, надеясь, что тихий голос ответит и объяснит ей всё происходящее.

Но ей ответила только тишина и прерывистый стук собственного сердца. Чудесам иногда свойственно кончаться. Инга вернулась в свою каюту и прижала коленки к груди. Кошачий голос ещё стоял в ушах у девушки, и было в нём что-то необычное, таинственное. Незабываемое.

Инга открыла книгу, но мысли её постоянно возвращались назад, к коту. Кто он такой? Откуда он взялся? С раннего детства Инга мечтала о принце, о Прекрасном Принце, который вырвет её из этой коллективной могилы. С ним Инга будет чувствовать себя легко и комфортно, на него она всегда сможет опереться в трудную минуту. Инга понимала, что мечты о Прекрасном Принце противоречат законам физики, вот только она не могла остановиться. Потому что мечты — единственное, что у неё оставалось.

* * *

Ниниэль Джалиновна вошла в каюту неожиданно, Инга едва-едва успела спрятать «Алису» под одеяло.

— Читаешь? — в вопросе вдовы капитана отчётливо прозвучало неодобрение.

— Картинки рассматриваю, — огрызнулась Инга.

— Вредное занятие. Ты бы лучше за своей внешностью смотрела. Замухрышка замухрышкой, а всё туда же — читать она, видите ли, любит.

— А что в этом плохого?

— А что хорошего?

Этот вопрос смутил Ингу.

— Ну… Когда я читаю книги, я вспоминаю Землю…

— Вот это-то и плохо, — произнесла Ниниэль Джалиновна назидательно. — Ты знаешь историю нашего корабля?

— Знаю, — хмуро ответила Инга.

— Ты не дерзи старшим, а лучше послушай лишний раз. Может ума-то и прибавится. «Галилей» стартовал с Альфы Кассиопеи двадцать лет назад, тебе тогда было меньше года, и должны были долететь до Земли за неделю. Наш корабль снабжён гипердвигателем, работающим от двух реакторов холодного синтеза. Гипердвигатель позволял переходить в гиперпространство, в котором можно перемещаться со сверхсветовой скоростью. Но когда мы вошли в гипер, случилась авария.

— Наслышана. Взорвался кормовой реактор.

— Весь экипаж принимал участие в ликвидации аварии. Мой муж лично возглавил операцию. Этим героям удалось остановить синтез и заглушить реактор, вот только лучевая болезнь последней стадии неизлечима… Они погибли. Все. Лучшие из лучших. Но термоядерный демон ещё дремлет в недрах кормового реактора. Здесь, в гипере, другие физические законы, сейчас мы в безопасности. Но стоит нам выйти в обычное пространство — реактор взорвётся, и «Галилей» превратится в звёздную пыль.

— Наслышана.

— Но нас ещё было много. Среди нас оставались и мужчины и женщины и дети. Именно тогда возникла мода обманывать себя, создавать в каютах голопейзажи, делать вид, что мы находимся не на корабле, а на Земле. Знаешь, чем это закончилось? Вижу, знаешь. Волной самоубийств. Люди понимали, что всё вокруг обман, что им никогда не вернуться на Землю, и они теряли себя. У кого-то была просто глубокая депрессия, кто-то начинал видеть «демонов пустоты». Каждый сходил с ума по-своему.

— И причём тут книги?

— Не в книгах дело, а в мечтах. В воздушных замках, которые ты пытаешься себе построить. Смирись с обыденностью, научись любить свой дом — «Галилей», оставь свои мечты, в них нет смысла.

— Ниниэль Джалиновна, вам лучше уйти, — холодно произнесла Инга.

— Я надеюсь, ты одумаешься, — мягко произнесла вдова капитана. — Ты не против, если я время от времени буду тебя проведывать?

— Против, — холодно ответила Инга.

Когда Ниниэль Джалиновна вышла, Инга упала головой на подушку и расплакалась. По щекам потекли слёзы. Время от времени девушка вытирала их рукавом. Так она сидела — закусив губу и сдавленно всхлипывая — пока в размеренном шуме корабля не раздался давешний голос:

— Грустишь?

Девушка проглотила стоявший в горле комок и взглянула туда, откуда донёсся звук:

— Ты где?

— Знал — сказал бы…

Инга не могла понять, шутит голос или говорит серьёзно.

— Ты не знаешь, где находишься?

— А сама-то ты знаешь?

— Знаю, — сказала Инга так, что послышалось: «Лучше б не знать!». — На корабле «Галилей». Хотя охотно поверю в то, что это — плод больного воображения.

Послышался отчётливый кошачий получих-полуфырканье.

— Я что, глупость какую сморозила?

— Напротив… А теперь попробуй объяснить то же самое ещё раз. Без всякого субъективного восприятия и виртуальной реальности. Только старый добрый научный материализм. Так, где ты находишься?

— На корабле, — повторила Инга, ощущая в вопросе кота какой-то подвох.

— А корабль-то где находится?

— В гиперпространстве… — до Инги стала потихоньку доходить мысль кота.

— А что такое гиперпространство? — в голосе кота прозвучало не слишком прикрытое торжество.

— Полагаю, особый вид пространства, в котором и находится сейчас наш звездолёт…

— Чушь! — фыркнул голос, и Инга представила пузатого кота, вальяжно растёкшегося по каминной полке. Образ оказался таким полным, что девушка невольно усмехнулась.

— Ты хочешь сказать, что звездолёт сейчас не в гиперпространстве?

— Я хочу сказать, что в твоём образовании имеются пробелы, — быстро ответил кот.

— Значит, пробелы? — Обиделась Инга, жалея, что не может швырнуть чем-нибудь в хвостатого нахала. — В моём образовании… А в твоём?

— О! Я самый образованный кот в этой части галактики! И самый гениальный знаток гиперпространства — исключительно живучего мифа прошлого столетия. Хочешь, я расскажу, как работает ваш «Галилей»?

— Расскажи-расскажи, это обещает быть интересным. Только сначала всё-таки покажись. Я привыкла видеть собеседника.

— Можно подумать, у тебя тут слишком много собеседников, — хмыкнул кот. — Чтобы я проявился внутри твоей каюты, ты должна пригласить меня на корабль. Понимаешь ли, мы, демоны пустоты, не приучены являться без приглашения.

— Заходи, — махнула рукой Инга. — Располагайся.

Кот проявился посреди каюты, во всей хамоватой четырёхлапой красе. Сейчас Инга могла разглядеть его подробнее. Густые усы, саркастическая ухмылка и висячее, надломленное в основании правое ухо нарисовали Инге образ прожжённого космического бродяги. А потом девушка увидела глаза и утонула в этих бездонных, всепонимающих озёрах тьмы. Вертикальные полоски зрачков смотрели на Ингу с немым восхищением, и она наслаждалась этим взглядом.

— Константин, — представился кот, чуть прищурившись.

— Инга. Ты, к-кажется, хотел рассказать мне о корабле, — произнесла Инга, пытаясь скрыть неожиданное волнение.

— Ну, так слушай, — кот свернулся в клубок у ног Инги. Он не шевелил губами, но голос — ровный и уверенный голос — возникал в голове у девушки. — В обычном пространстве скорость звездолёта ограничена скоростью света. Точнее даже не скоростью света, а некоторым пределом, после которого несущие конструкции звездолёта начинают критически деформироваться…

— Этот предел определяется по формуле две трети це умноженные на натуральный логарифм от лимита прочности композиционного материала, делённого на коэффициент осевой нагрузки, — с невозмутимым видом дополнила кота Инга.

Кот одобрительно фыркнул.

— Молодец, знаешь! И каким образом люди сумели преодолеть световой барьер?

— Они научились погружать звездолёты в гиперпространство, где светового барьера просто не существует!

— Двойка по физике, естествознанию и астронавигации, — буркнул кот. — Никакого такого «гиперпространства» просто не существует. «Гиперпространство» — это псевдонаучный термин, придуманный фантастами-профанами в конце прошлого тысячелетия и прижившийся среди обывателей.

— А где же мы сейчас находимся? — полушёпотом спросила кота Инга.

— Я же тебе с самого начала говорил, что не имею ни малейшего представления, где я нахожусь, — терпеливо объяснил Инге кот.

— Хорошо, а где тогда нахожусь я? Где находится наш корабль? Как вообще возможны сверхсветовые полёты?

— Надеюсь, ты знаешь, что наши тела состоят из атомов?

— Атомы состоят из протонов, нейтронов и электронных облаков, а те в свою очередь состоят из кварков, — ответила Инга.

— А некоторые кварки состоят из микрокварков, — продолжил кот, — однако это нас уже не касается. Интересующие нас взаимодействия происходят на уровне кварков. Вообще эти взаимодействия сами по себе очень интересны, благодаря ним формируется электронный спин и внутриатомное притяжение. Так вот, каждый кварк несёт в себе некоторый квазизаряд, который и определяет все гравитационные взаимодействия, начиная от притяжения материи и кончая образованием статичных ям в вакууме. А теперь представь себе, что будет, если обнулить этот квазизаряд.

— Не представляю, — честно призналась Инга, — но, полагаю, ничего хорошего…

Кот саркастически хмыкнул.

— Хотя бы вспомнила про антигравитацию… Но это ещё не самое важное свойство квазифизики. Помнишь, почему согласно теории Эйнштейна — Чеснокова скорость света является абсолютным пределом?

— Наша вселенная представляет собой большой пузырь, наполненный фотонами в состоянии покоя. Любой физический предмет при ускорении сталкивается с сопротивлением эфира Чеснокова, причём на больших скоростях энергия ускорения начинает полностью расходоваться на образование электронно-позитронных пар. Отсюда возникает приращение массы и, соответственно, предел скорости.

— Вот-вот. А если мы обнуляем квазизаряд звездолёта, что происходит? — кот подмигнул правым глазом.

— Исчезает внутреннее взаимодействие между кварками, и звездолёт превращается в мелкую пыль, — просто ответила Инга.

Кот озадаченно посмотрел на Ингу, потом улыбнулся.

— Вот именно поэтому квазизаряд не обнуляют, а просто изменяют его полярность. И корабль летит сквозь пространство, как неуловимый Летучий Голландец, со скоростью во много раз превышающей скорость света.

— Как Летучий Голландец, — произнесла Инга, и тут её прорвало. Инга почувствовала, что если она сейчас не выговорится, если не расскажет Константину всё от начала и до конца, то она никогда не сможет себе этого простить.

* * *

Инга сидела и молча смотрела в потолок. Рядом примостился полупрозрачный кот, меланхолично вылизывая шерсть.

— Вот так мы и летим, медленно умирая изнутри… — закончила Инга, и доверчиво заглянула в зелёные глаза. — Иногда мне хочется просто открыть шлюз и шагнуть туда, в неизвестность — так я устала. Знаешь, это так трудно — понимать, что я никогда уже не попаду на Землю.

— Земля… — мечтательно произнёс кот. — А почему, ты собственно, так рвёшься туда?

— Мне тесно оставаться в четырёх стенах, здесь я постоянно испытываю какое-то давление.

— А почему именно на Землю? Чего ты ждёшь от Земли?

— На Земле я смогу выйти замуж. На Земле я расширю возможности своего разума, имплантировав к себе в мозг компьютер.

— Это опасно, — неожиданно серьёзно произнёс кот.

— Это ты про «замуж»?

— Это я про компьютер. Нейрооперации до сих пор сложны, только один из пяти пациентов после имплантации сохраняет свою индивидуальность.

— Ладно, — согласилась Инга. — Тогда остаётся пункт «замуж».

— Тогда вам действительно стоит вернуться на Землю.

— Ты меня совсем не слушал, — Инга швырнула в кота подушку, от которой тот ловко увернулся. — Когда произошла катастрофа, нам пришлось заглушить основной реактор. Но внутри до сих пор идёт синтез. Пока мы в гипере, это безопасно. Но стоит нам выйти из него — реактор тут же рванёт.

— Чушь, — поморщился Константин, и у Инги спёрло в груди. — Квазизаряд никоим образом не влияет на сам процесс водородного синтеза. Худшее, что с вами может случиться — кратковременная перегрузка от трёх до пяти же… Думаю, это не смертельно…

— Но почему?!! Почему все эти годы мы летим неизвестно куда, если всё так просто. Почему?!!

— Это ты у меня спрашиваешь? — Константин выразительно посмотрел на Ингу.

— Да. То есть, нет. То есть… Я запуталась. Нужно сказать об этом нашим. Представляю, как они обрадуются…

* * *

— Выкинь этот бред из головы! Ты хочешь всех нас убить! Мало тебе лавров твоих предшественников, которые убили себя, так ты ещё хочешь захватить с собой и всех нас! Не выйдет!

Ниниэль Джалиновна была разъярена. Ещё бы — эта соплячка, которая и есть то от горшка два вершка, взялась учить её — вдову капитана — что надо делать.

— Ниниэль Джалиновна, но это же наш единственный шанс, — Инга готова была расплакаться. — Вы же хотите увидеть Землю.

— Хочу, — автоматически солгала Ниниэль Джалиновна. — Но только ещё больше я хочу сохранить экипаж в живых. Я несу ответственность за людей, а выход из гиперпространства почти наверняка означает нашу смерть. Поэтому я не могу пойти на это. Успокойся и вытри сопли.

— Вы! — гневно выкрикнула Инга. — Именно вы несёте ответственность за тех людей, которые сделали выбор уйти. Вы крадёте у людей последнюю надежду! Смысл жизни! Я вас ненавижу!!!

— Я только разрушаю ненужные иллюзии. Воздушные замки. Ты слишком много фантазируешь, девочка. Пора тебе взрослеть, возвращаться к реальной жизни.

— Тогда… Я сделаю это сама! Вы не сможете помешать мне! Слышите! Не сможете!

— А вот это ты видела? — Ниниэль Джалиновна повертела перед носом у Инги пластинку магнитного ключа. — И рубка, и реакторная заперты, ты просто не сможешь туда попасть.

— Смогу! — Инга развернулась и побежала прочь — в сторону своей каюты.

— Подожди, мы ещё не закончили!

— Я не хочу вас видеть! Никого! Слышите, никого!

Инга влетела каюту и наглухо задвинула композитный засов.

— Немедленно открой дверь! — прокричала Ниниэль Джалиновна, колотя руками и ногами по твёрдой поверхности.

— Ни за что! — чётко ответила Инга.

— Ну и как, ваши обрадовались? — Константин лежал на кресле и лукаво смотрел на Ингу.

— Как видишь, — вздохнула девушка.

— Этого следовало ожидать.

Тем временем из-за двери донеслось приглушённое шушуканье, судя по всему, там собрался весь экипаж, решая, как поступить с непокорной девчонкой.

— Что будем делать? — спросила Инга у кота.

— Полагаю, пока весь экипаж ломится в твою каюту, нам стоит сходить в рубку и посмотреть что там и как.

— Константин, мне кажется, ты кое-что забыл.

— Правда? — Константин пристально посмотрел на Ингу. — И что же?

— Между нами и рубкой две запертые двери и пять разозлённых тёток.

— Хм, — фыркнул Константин. — Это, действительно, досадное упущение. Но, полагаю, мы что-нибудь придумаем. Положи мне руку на загривок.

— Как? — Инга вопросительно посмотрела на Константина.

Но тот непонятным образом вытянулся, и теперь больше напоминал тигрёнка, чем кота.

Инга прикоснулась к шее Константина. Шерсть у него была странная, какая-то неправильная: гладкая, холодная и чересчур мягкая.

— Отлично! А теперь ничему не удивляйся. И не отпускай руку, чего бы ни увидела.

Константин подошёл к стене корабля и поскрёбся в неё. Инга только приготовилась что-нибудь съязвить по этому поводу, как стена всколыхнулась и расступилась перед ними. Девушка увидела коридор, окантованный бурым туманом. И Константин смело шагнул в этот коридор. Инга, не отпуская кошачьего загривка, шла за Константином, изумлённо озираясь. Места, по которому они шли, просто не должно было существовать. Инга даже подумала, что это просто бред, галлюцинация.

— Не беспокойся, ты в здравом уме и твёрдой памяти — это действительно существует, — разрушил её опасения тихий голос Константина, прозвучавший в голове у девушки.

— Правда? — Инга выдавила из себя усмешку. — Я иду по месту, которого просто не может быть, в сопровождении говорящего кота. И что же это такое, если не бред?

— Реальность, — просто ответил Константин. — Банальная реальность. Не отвлекайся, мы уже почти пришли.

* * *

В рубке царило запустение. Множество предметов — рассыпанные по полу нанодиски, какие-то навигационные журналы, разбитый вдребезги наладонник — несли на себе отпечаток давно минувшей катастрофы.

— Титаник онлайн, — фыркнул Константин и тут же запрыгнул в кресло первого пилота. — Доступ psi-42-273-unreal. Аварийный рестарт системы.

Ответом ему была лишь тишина. Инга улыбнулась.

— Интересно, в чём же тут дело? — задал вопрос в потолок кот.

Тишина выразительно промолчала. Константин положил лапы на пульт и быстро-быстро забегал ухоженными когтями по клавиатуре. В результате его манипуляций ожил один из мониторов.

— Ого, а тут повреждения гораздо сильнее, чем можно было ожидать.

Инга заглянула Константину через плечо. На мониторе раз за разом появлялась неизменная фраза: "files not found".

— Это значит… — Инга вопросительно посмотрела на спутника.

— Мне очень жаль, — Константин вздохнул как-то совсем по-человечески. — «Галилей» навсегда останется в квазисостоянии. Прощай, Инга.

— Подожди! Я не хочу здесь оставаться!!! Константин. Пожалуйста! Возьми меня с собой!!! Проведи меня к себе по тёмному коридору! Пожалуйста!

— Вот ты уже и термин для перехода придумала. Прости. Я не могу этого сделать. Технически не могу, — кот виновато улыбнулся. — Есть только одно существо, которое на это способно.

— Кто?

— Ты сама.

Константин медленно растворился, и только искренняя грусть, одушевившая последние слова, ещё долго висела в воздухе.

Инга присела на край стола и улыбнулась. Потом ещё раз улыбнулась и шагнула сквозь стену. И само пространство расступилось перед тихой решимостью девушки.

Холодное сияние исходило от стен неведомого коридора, который уходил в пустоту. Причудливое векторное переплетение линий показалось Инге смутно знакомым, и девушка уверенно устремилась вперёд. Движение отнимало силы, но, как это ни странно, возвращало уверенность. Где-то впереди проступили очертания небольшого корабля, который с каждым шагом был виден всё отчётливей. Инга оглянулась. Коридор, по которому она шла, терялся в буром тумане, и контуры «Галилея» уже практически не угадывались. Лёгкое головокружение застало Ингу врасплох, девушка побежала вперёд, только вот расстояние в этом коридоре, по-видимому, определялось по иным законам. Инга вдруг вспомнила, что приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте; если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать, по меньшей мере, вдвое быстрее! И она побежала…

* * *

Инга открыла глаза и увидела потолок. Обычный шероховатый корабельный потолок пепельного оттенка, вот только шестое чувство громко кричало Инге, что она не на «Галилее». Несколько секунд Инга лежала, рассматривая монтажные пупырышки и вслушиваясь в размеренные щелчки, раздававшиеся где-то рядом. В конечном итоге любопытство победило страх, и Инга оторвала голову от подушки. Небольшой рыжий котёнок читал с непривычно яркого монитора. Причём языка, на котором был написан текст, Инга не знала. Услышав шорох, котёнок повернул голову и заинтересованно уставился на девушку. Висячее, надломленное у основания правое ухо, категорически выдавала в нём недавнего визитёра, вот только глаза у котёнка были самые обычные — узкие кошачьи глаза.

— Константин? — хрипящим от волнения голосом спросила Инга.

— Его зовут Мурзик, а Константин — это я, — раздался за спиной у Инги знакомый голос. — Мы рады приветствовать тебя на борту «Диптиха».

Девушка повернула голову и увидела входящего в каюту молодого человека в синей джинсовой форме. В его бездонных глазах сверкали созвездия.

* * *

Они сидели в кают-компании и пили чай — солоноватый с каким-то незнакомым Инге ароматом.

— Как тебе всё это удалось? — Инга опустила голову на плечо Константина, нежно прижимаясь к его гладко выбритой щеке.

— Спасибо Мурзику, — Константин бросил взгляд в сторону котёнка безмятежно лакавшего молоко. — Ему удалось обнаружить ваш корабль, а остальное было делом техники. Слияние сознаний — моего и Мурзика — и искусственная проекция квазиобраза.

Инга подняла голову с плеча Константина, предпочтя в очередной раз раствориться в его зелёных глазах.

— А когда мы махнули из каюты в рубку? Это тоже был квазиобраз?

— Переход осуществлял Мурзик. Я до сих пор не понимаю, как ему это удаётся. Мало того, что он знает квазифизику лучше нас с тобой вместе взятых, он ещё умеет манипулировать объектами с отрицательным квазизарядом.

— Кто такой этот Мурзик? Ты говоришь о нём, как будто он кандидат наук.

— В прошлом году он защитил докторскую, — усмехнулся Константин.

Инга недоверчиво встряхнула головой. Константин улыбнулся.

— Знаешь, с самого начала путешествий сквозь так называемое «гиперпространство» было замечено, что человеческий мозг, в условиях отсутствия эфира Чеснокова, ведёт себя как-то странно. В одних случаях вроде бы умные люди непроходимо тупеют, у других, наоборот, интеллект растёт как в гидропонной оранжерее. Именно тогда и возник проект «Совершенный Разум». Мурзик — продукт эксперимента «Котята-74». На корабле, находящемся в квазисостоянии, окотилась кошка. Для её котят была разработана оригинальная методика развития. Сейчас их интеллект в несколько раз превышает человеческий.

— А «Котята-73» имели место быть? — спросила Инга.

— Предыдущие семьдесят три, впрочем, как и последующие несколько тысяч подобных экспериментов окончились полной неудачей, — вздохнул Константин. — И, что самое интересное, никто не знает, почему именно эти котята неожиданно обрели разум, а все остальные остались просто котятами.

Инга смотрела на Мурзика и пыталась осознать, что вот в этом маленьком пушистом клубочке заключён интеллект, превосходящий интеллект человеческий.

— А как насчёт математики?!! — вдруг сообразила Инга. — Кошки же не способны к абстрактному мышлению!

— Ты права, — Константин тяжело вздохнул. — Банальная математика этим котятам недоступна. Пытались даже создать «образную математику» и «образную физику», но в конечном итоге оказалось, что симбиоз с компьютером надёжнее.

— В Мурзика напихали чипов? — Инга с сожалением посмотрела на котёнка.

— Да нет, кто же решиться оперировать мозг, который работает по непонятному для нас принципу…

Инга внимательно посмотрела на Константина, и глаза девушки округлились.

— Чипов напихали в меня, — подтвердил её догадку Константин. — А доступ к ним Мурзик осуществляет через слияние сознаний.

— Это жестокий мир, — Инга прижалась к плечу Константина. — Скажи, а какова цель твоей экспедиции? Только честно.

— Мы искали потерянные корабли… — Константин на секунду запнулся. — Мы искали совершенный разум, который мог бы развиться на одном из потерянных кораблей. Разум, который оперирует абсолютно иными категориями. Разум, по сравнению с которым Мурзик — просто глупый котёнок.

Искали. Это слово резануло Ингу по ушам.

— Значит, вы нашли его? В тот момент, когда я… из рубки — сюда?.. Знаешь, Костя, мой разум далёк от совершенства.

— Инга, — Константин обнял девушку за талию и нежно поцеловал в носик. — Когда Мурзик осуществлял переход «из каюты в рубку», он знал, где находится твой корабль и с какой скоростью он движется, у него даже была монтажная схема «Галилея». Ты же осуществила гораздо более красивый переход, не имея ни малейшего представления о местонахождении «Диптиха». Совершенный разум — удел котят, а мы нашли нечто большее… Совершенную интуицию.

Юзабилити

Представьте себе питекантропа, попавшего в звездолёт. Он приспособит эту «стальную пещеру» под жилище, но никогда не сможет раскрыть всех возможностей корабля.

(Андрей Балабуха, «Тема для диссертации»)

«Юзабилити» — это степень, с которой продукт может быть использован определёнными пользователями при определённом контексте использования для достижения определённых целей с должной эффективностью, продуктивностью и удовлетворённостью.

(Международный стандарт ISO 9241-11).

— Так вот ты какое, настоящее прошлое! — восхищённо прошептала Инга, когда люк хроноскафа открылся и богатый запахами воздух плейстоцена хлынул в шлюзовую камеру.

Инга впервые путешествовала назад во времени, и древняя Земля была ей ещё в новинку.

— Смелее, девушка! — флегматично почёсывая правое ухо, сказал Фёдор Игнатьевич, пожилой палеоисторик, приписанный к экипажу «Диптиха» на время экспедиции. — Все достижения человечества начинаются с первого шага. Колумб однажды приплыл на американский континент. Гагарин полетел в космос. Армстронг высадился на Луну. Веров достиг Сатурна. Дженкинс исследовал планеты Проксимы Центавра. Арбитман обнаружил параллельную реальность. Звягинцев проторил тропинку в прошлое. Повторяя эти шаги, мы делаем их традицией. Вперёд!

С этими словами палеоисторик слегка подтолкнул Ингу, и та, не удержав равновесия, плюхнулась на пахнущую хвоей землю.

— Фёдор Игоревич! — возмущённо воскликнула девушка, вскакивая и отряхивая комбинезон.

— Я уже восемьдесят лет как Фёдор Игоревич, — сообщил учёный, спрыгивая вслед за Ингой. Пассажирский люк находился в самой нижней точке корпуса хроноскафа, и от земли его отделяло не более полуметра. — И собираюсь прожить под этим именем ещё пару веков, так что ничего нового вы мне не сказали.

— А ведёте себя как ребёнок!

— Знаешь, в чём главная беда современной цивилизации? Мы разучились быть детьми, разучились верить в свои силы. Летим к звёздам, а сами сомневаемся. Возвращаемся в прошлое, и опять сомневаемся. Неуверенность — вот бич эпохи!

— А, может, всё-таки, болтовня? — из шлюза показался торс Константина, пилота, командира «Диптиха» и по совместительству мужа Инги. Смонтированный на стене шлюза овальный рычаг плавно пошёл вниз, выдвигая короткий трап.

— Болтовня? — переспросил Фёдор Игоревич, отодвигаясь в сторону, чтобы освободить место.

— Может, пустая болтовня — бич эпохи? Напоминаю, что здесь вполне могут водиться саблезубые киски, у которых очень хороший слух.

— А вы представляете, Константин, сколько травоядных необходимо, чтобы обеспечить пропитанием самого маленького махайрода, больше известного обывателям под именем саблезубого тигра? У них обширнейшие охотничьи угодья, и вероятность того, что мы вот так с ходу наткнёмся на такую киску, ничтожно мала.

— Когда она решит закусить, вам будет не до анализа вероятностей, — вставила шпильку Инга.

— Кто здесь поминает кисок всуе? — раздался синтезированный компьютером голос четвёртого члена экипажа, доктора физико-математических наук Мурзика.

Несколько лет назад по личному времени Инги на одном из земных исследовательских звездолётов под строгим контролем учёных окотилась кошка. Эксперимент «Котята-74» был поставлен для изучения развития нервной системы высших млекопитающих в условиях гиперпрыжка. Что у этого помёта возникнет разум, не предполагал никто: семьдесят три предыдущих эксперимента дали нулевой результат, впрочем, как и несколько тысяч последующих. Учёные так и не узнали, что вызвало изменения в сером веществе котят, однако программу адаптации для братьев по разуму разработали. Впрочем, это оказалось несложно, IQ у всех котят переваливал за 180. На «Диптихе» Мурзик выполнял функции аналитика, при этом он, как подозревала девушка, на полную катушку использовал возможности квантового компьютера хроноскафа.

— Мы спорили про саблезубых тигров: водятся они здесь или нет?

— Водятся, — сообщил кот.

— Откуда знаешь? — с интересом спросил Фёдор Игоревич.

Мурзик почесал лапой нос и презрительно выгнул спину:

— Палеонтологическую базу поднял.

Фёдор Игоревич хлопнул себя по лбу, такой простой ответ не приходил ему в голову. Константин, более привычный к фокусам Мурзика, только улыбнулся: в словесных дуэлях коту не было равных.

— Константин, будь любезен, обрисуй нам задачи данной экспедиции? — кот преданными глазами уставился на капитана.

— Милейший доктор, а самому о цели экспедиции догадаться не позволяет видовая принадлежность? — хмыкнул палеоисторик. — Махайродов мы будем изучать. Или питекантропов. Других достойных задач в этой эпохе нет.

Инга с интересом уставилась на Мурзика. Это был вызов: язвить на борту диптиха полагалось только коту, и девушка с интересом ожидала, как тот выкрутится из возникшей ситуации.

— Милейший профессор, я рассмотрел оба предложенных вами варианта ещё до того, как «Диптих» занял своё место на высокой орбите, — вкрадчиво сообщил Мурзик. Кот мог синтезировать любые голосовые оттенки и бессовестно этим пользовался. — Поверьте мне, ни мои, ни, тем более, ваши предки не являются объектом исследования экспедиции. Обратите внимание, какая подобралась компания. Константин, несмотря на молодость, один из лучших пилотов Земли. Инга — выдающийся специалист по неформальной логике, интуит и просто хороший человек. Я — вершина эволюции, felis sapiens. Да и вы, вроде бы, в определённых кругах считаетесь неплохим палеоисториком. Если бы мы должны были изучать махайродов, к нам бы прикрепили зоологов, а если бы речь шла о питекантропах, то в составе экспедиции были бы психологи, религиоведы, физиологи и прочие дармоеды от гуманитарных наук. Возможно, ваша видовая принадлежность сыграла нехорошую шутку, и вы не смогли дистанцироваться от существовавших в эту эпоху приматов. Но поверьте моим словам: мы здесь не из-за них.

Краска залила лицо Фёдора Игоревича, однако он не собирался сдаваться:

— Ваши доводы, дорогой доктор, звучат убедительно для людей, далёких от науки. Но давайте послушаем, что скажет нам командир, всё-таки он точно знает то, о чём мы с вами только можем догадываться.

— Дорогой профессор, если вы помните, я и спрашивал о цели нашей экспедиции именно командира, когда вы столь бесцеремонным образом вмешались, пытаясь комментировать вещи, о которых не владеете даже толикой информации.

— Котег жжот, — прошептала на ухо Константину Инга.

Тот обнял девушку за талию и широко улыбнулся:

— Уважаемые господа, Мурзик, как всегда, абсолютно прав. Задачи, которые перед нами поставило Министерство фундаментальной науки Земли, никоим образом не касаются ни саблезубых тигров, ни пещерных людей. Мы ищем в этой эпохе инопланетян.

Пауза получилась шикарная. Тишина пятном сгустилась вокруг хроноскафа, обнимая экипаж «Диптиха». Она напомнило Инге гиперпрыжок, момент, когда корабль переходит в квазисостояние: нахлынувшее молчание, внутренний шок, смятение. Потом Инга, отстранившись от Константина, фальцетом спросила:

— Это правда?

Что слова Константина истинны, экипаж «Диптиха» убедился уже на следующий день, когда стартовавший с хроноскафа небольшой коптер и обнаружил чужой звездолёт. Когда «Диптих» достаточно снизился, чтобы можно было разглядеть место катастрофы, экипажу открылась изумительная картина. Приплюснутый диск неземного происхождения лежал у подножия холма, большим тёмным пятном выделяясь на фоне буйной тропической флоры.

— Лет десять с момента падения, — прикинул Константин, изучая деревца, успевшие вырасти вокруг звездолёта. — Как думаете, кто-нибудь остался в живых?

— Вряд ли, — не задумываясь, ответила Инга. — Он выглядит заброшенным.

— Девушка права, — согласился Фёдор Игнатьевич. — Насколько нам известно, звездолёты чужих имеют просто потрясающие возможности по самовосстановлению. Держу пари, этот корабль готов стартовать прямо сейчас. Если бы в живых остался кто-нибудь из инопланетян, он бы давно улетел, а мы наблюдали бы живописную воронку, заполненную водой.

— С вероятностью 97,3 % на инопланетном звездолёте отсутствует разумная жизнь, — не упустил возможности вставить слово Мурзик.

— Вероятность внушает уважение, — хмыкнул палеоисторик. — Коллега, не поделитесь методикой определения её численного значения?

— Воспользовался вашей методикой, уважаемый коллега. На глазок, — не меняя выражения морды сообщил Мурзик.

Инга, при этих словах громко хмыкнула, даже всегда серьёзный Константин не смог удержаться от улыбки.

— Где будем садиться? — Фёдор Игнатьевич сделал вид, что не заметил шпильки. — Хотелось бы поближе к чужому звездолёту, но опасно — как бы не зацепить защитные системы.

Константин вопросительно посмотрел на Ингу, потом на кота.

— Лучше сесть от него подальше, — сообщила Инга. — Мне так кажется.

— Мяу! — Мурзик не стал утруждать себя использованием динамиков, изобразив пантомиму «ты здесь капитан или мышей половить вышел?» Сейчас он был похож на обыкновенного рыжего кота: тощий, грациозный, с надломленным у основания правым ухом.

Константин кивнул:

— Приземлимся чуть в стороне, не хочу рисковать «Диптихом».

Двигатели хроноскафа сменили тональность урчания, и аппарат мягко опустился на грунт.

— Мы его нашли, — выдохнул Константин, всё ещё не верящий в реальность происходящего. — Мы нашли настоящий чужой звездолёт. По возвращению домой, нам отольют памятники из чистого золота.

— Бери выше — из платины, — восхищённо прошептал Фёдор Игнатьевич.

Мурзик, уже воплощённый в монументе, скромно промолчал, а у Инги просто не нашлось слов.

Грбыру хотелось есть. Дающее-сытость-быстроногое-мясо три луны назад откочевало к северу, а вызывающие-изжогу-маленькие-шустрые-ушастики проявляли завидную бдительность, в результате чего Грбыр был ужасно голоден. Ещё Грбыру хотелось женщину. Его согревающая-ночами ушла вместе с племенем, оставив на скале прощальное письмо. Грбыр был изображён в нём отсечённым-от-племени-придумывающим-слова-неудачником, а сама согревающая-ночами держала в руке не скребок-для-разделывания-шкур, а летящую-в-еду-острую-палку, а у её ног лежала поверженная гора-мяса-с-хвостом-на-морде. Грбыр уже два солнца подряд размышлял о том, насколько этот мир несправедлив и даже придумал слово «феминизм», обозначающее согревающих-ночами-мнящих-себя-охотниками. На охоту Грбыр идти опасался, прошлой ночью он встретился с мохнатым-убийцей-на-мягких-лапах, от которого чудом унёс ноги, и теперь осторожничал. Впрочем, голод всё сильнее давал о себе знать, и Грбыр, опираясь на летящую-в-еду-острую-палку, для которой он придумал звучное название «копьё», выбрался из пещеры. Неподалёку кочевали горы-мяса-с-хвостом-на-морде, но охотиться на них можно было только всем племенем, да и то результат охоты был непредсказуем. Поэтому Грбыр, тяжело вздохнув, отвернулся от добычи-наполняющей-рот-слюной и отправился на поиски другой пищи.

Вблизи звездолёт напоминал скалу, поросшую коричневой травой. Вот только идеально ровные ростки намекали, что это палеофлора, а высокотехнологичное покрытие, защищающее корабль от разрушения. Команда несколько раз обошла махину в поисках двери, но сплошная поверхность не оставляла им никакой надежды. Когда солнце уже начало клониться к закату, а в воздухе появились большие слепни, раз в пять превышающие своих далёких потомков, доживших до XXIII века, экипаж вернулся на «Диптих».

— Итак, что мы имеем? — спросил Константин.

— Шиш с маслом, — сообщил Фёдор Игнатьевич.

— Коллега, вот уж не ожидал от вас… — Мурзик сделал театральную паузу, а потом эффектно добавил: — столь точной формулировки. Обычно вы всё ходите вокруг да около, стесняясь признать своё поражение.

— Своё поражение? — Фёдор Игнатьевич изогнул бровь. — А, может, всё-таки наше общее поражение, коллега? Или вы, как обычно, припрятали туза в рукаве?

— У меня нет рукавов, — сообщил Мурзик, и демонстративно принялся вылизывать тощие рыжие лапы. Впрочем, это не мешало ему продолжать издеваться над коллегой — язык кота не имел ни малейшего отношения к его речевому аппарату. — Но пока вы, господин палеоисторик, кружили вокруг аппарата, восхищаясь цветочками да бабочками, я пытался размышлять.

— И как, понравилось?

— А вы, Фёдор Игнатьевич, хоть раз в жизни попробуйте заняться этим весьма полезным делом, может, тогда вы отучитесь задавать дурацкие вопросы.

— А вам не кажется, что столь пренебрежительно относясь к одному из ведущих учёных, вы бросаете вызов земной науке в целом?!! — не сдержался палеоисторик.

— Мне кажется, что под «земной наукой в целом» вы подразумеваете научных функционеров, не способных даже на малейший полёт мысли, зато весьма плодотворно вручающих друг другу научные степени и выделяющие на тупиковые исследования фантастические гранты.

— Мы летаем к звёздам! — выдал свою коронную фразу пожилой учёный.

— И какое отношение палеоистория имеет к этому, несомненно, выдающемуся факту? — хмыкнул Мурзик.

— Я сейчас говорю за всю земную науку.

— Вы хоть и летаете к звёздам, но делаете это настолько медленно, что невольно становится стыдно за вид homo sapiens.

— Вы, милейший felis sapiens, знаете кого-то, кто летает быстрее?

— Они, — кот повернул мордочку в сторону чужого корабля. — Они летают быстрее.

— Это очевидно, — вмешался в разговор Константин. — Более совершенная технология подразумевает большую скорость межзвёздных полётов. Но если именно об этом ты думал, пока Фёдор Игнатьевич «восхищался цветочками и бабочками», то я вынужден заметить, что он провёл время с большей пользой.

— Я думал о том, как нам попасть на их корабль, — сообщил Мурзик, лениво помахивая хвостом. — И, кажется, придумал.

— Внимательно слушаю, — Константин уселся на выплывший из стены стульчик.

— Совершенная технология предполагает не просто многофункциональность системы, но ещё и высокую степень юзабилити. Для не владеющих терминологией, — Мурзик торжествующе покосился на Фёдора Игнатьевича, — поясню, что юзабилити характеризует возможности пользователя и удобство управления системой. Юзабилити — обязательное качество любой многофункциональной системы. Иначе пользователь в ней просто потеряется.

— Это понятно, продолжай.

— Чтобы проникнуть внутрь, нам необходимо показать системе, что мы относимся к экипажу корабля. Как вы думаете, какой критерий для этого логичнее всего использовать.

— Тест Тьюринга? — предположила Инга.

— Он самый. Если мы разумны — то мы экипаж корабля. В противном случае мы экзофауна.

— И почему же эта суперинтеллектуальная система не определила нас как разумных существ? — в голосе палеоисторика явственно прозвучал сарказм.

— Потому что кое-кто восхищался цветочками и бабочками, — не моргнув глазом сообщил Мурзик. — Как вы думаете, такое поведение характеризует вас как разумное существо?

— Мне кажется, ты сейчас шутишь, — неуверенно произнесла Инга. — Дело не в этом.

Мурзик восхищённо мявкнул.

— Учитесь у этой девушки, коллеги. Она, как и все женщины, ничего не знает, зато всё понимает. Разумеется, Фёдор Игнатьевич, ваше поведение не играет никакой роли. Просто мы не похожи на экипаж этого корабля, поэтому система и не сочла нужным активировать тест Тьюринга.

— И как нам решить эту проблему? — заинтересовался Константин.

— Полагаю, в критических ситуациях система должна принимать решение, не опираясь на фенотип существа. Иначе покалеченные члены команды не смогли бы пройти идентификацию свой-чужой.

— Критическая ситуация? — Константин почесал затылок.

— Если инопланетяне — дневные существа, можно попробовать проникнуть на борт звездолёта ночью.

Упавший-с-неба-камень Грбыр увидел сразу. Он приютился чуть в стороне от великой-скалы-шаманов-о-которой-рассказывают-легенды и был похож на живущую-в-воде-холодную-еду. Грбыр назвал упавший-с-неба-камень «тарелкой» и уже хотел пройти мимо, когда заметил вылезающих оттуда уродливых существ, походивших на людей, но одетых в грубые-шкуры-без-меха и недостаточно волосатых. Впрочем одно волосатое существо там всё-таки было, оно напоминало детёныша мохнатого-убийцы-на-мягких лапах, и поэтому Грбыр решил проследить за странным племенем. В том, что мохнатый-убийца-на-мягких-лапах придёт за своим детёнышем, Грбыр не сомневался. А когда он съест уродливых-существ-в-грубых-шкурах-без-меха, то, возможно, и Грбыру перепадёт от этой трапезы. Грбыр решил, что существа были шаманами, потому что, несмотря на сгущавшийся мрак, они шли прямиком к великой-скале-шаманов-о-которой-рассказывают-легенды.

Грбыр не боялся шаманов. Мохноногий-охотник-дружащий-с-невидимым-ужасом, бывший шаманом племени сам был в ужасе, когда Грбыр стал называть ему придуманные слова. На слове «запор» мохноногий-охотник-дружащий-с-невидимым-ужасом упал на четвереньки, и сплёвывая по очереди то через одно, то через другое плечо начал медленно отползать от Грбыра. Впрочем, репутация придумывающего-слова от этого в племени не укрепилась, шаман сообщил, что Грбыр побеждён злобным духом заставляющим-каждое-солнце-придумывать-никому-не-нужные-слова, и на него стали смотреть как на раненого-не-на-охоте.

Тем временем уродливые-существа-в-грубых-шкурах-без-меха подошли к великой-скале-шаманов-о-которой-рассказывают-легенды и стали совершать непонятные действия. А потом прямо в скале появилась пещера.

— Я ожидал, что это будет несложно, — сообщил Мурзик присутствующим. — Но чтобы настолько!

Инга смотрела на кота пытаясь определить, откуда доносится довольное мурчание — из закреплённых на спине динамиков или из кошачьей утробы. Кот любил фальсифицировать мурчание, поэтому дать однозначный ответ на этот вопрос было проблематично.

— Да уж, простейшая капча плюс теорема Пифагора, и вот мы на борту самого совершенного звездолёта времён плейстоцена, — Константин явно не мог поверить в удачу. — Что это, если не везение?

— Системный подход, — с гордостью сообщил Мурзик. — Недюжинный интеллект. И, конечно, везение.

Они шли по длинному коридору, уходящему в глубь корабля чужих. На шершавых коричневых стенах ровным розовым светом горели светильники.

— Аварийная система освещения? — предположил Константин.

— Вполне возможно, — согласился Фёдор Игнатьевич. — Хотя не факт, не факт. Красноватый оттенок, неразрывно связанный в человеческом восприятии с опасностью, в невербальной символике чужих может означать что угодно: от дружеского приветствия до повседневного освещения их родной планеты.

— А так же вполне может быть настраиваемым пользователем интерфейсом, — встрял Мурзик. — Здесь все ваши знания, уважаемый профессор, не играют абсолютно никакой роли.

— Ваши тоже, — тут же отозвался палеоисторик.

— Я опираюсь не на знания, а на универсальную логику, — парировал кот. — Дважды два в любой системе отсчёта будет четыре. Хотя изображение этих символов может быть совершенно разное.

— И как мы поймём, что перед нами именно две двойки и знак умножения? — робко спросила Инга.

— По идее, юзабилити этого корабля должно иметь оптимальное. То есть управление должно быть доступно и тяжело раненому идиоту. А вот технического решения этой задачи я себе не представляю, — Мурзик на минуту впал в задумчивость, потом продолжил: — впрочем, думаю, сначала надо найти рубку, а на месте мы уже как-нибудь разберёмся. Логика ещё никогда меня не подводила.

Рубку они нашли минут через двадцать. Это было небольшое помещение с клейкими матовыми стенами и безо всяких признаков аппаратуры. Однако, как только хрононавты вошли внутрь, стены рубки почернели, и на них загорелись пронзительные яркие точки — звёздная карта, соответствующая плейстоцену. В целом она соответствовала современным навигационным лоциям, геологическая эпоха — это практически ничто с точки зрения вселенной. Однако Константин сразу заметил некоторые отличия, во многом благодаря тому, что он знал что искать. Три звезды, свет от сверхновой вспышки которых дошёл до Земли в промежутке между плейстоценом и XXIII веком от Рождества Христова, безмятежно горели на карте.

— Полагаю, чтобы отправить корабль в путешествие, надо просто ткнуть пальцем в соответствующую звезду, — предположил Фёдор Игнатьевич. — Давайте попробуем?

— Мы не знаем скорости этого корабля, — возразил Константин. — Даже если на путешествие к Альфе Центавра у нас уйдёт всего две недели, мы окажемся в системе Центавра времён плейстоцена. Вряд ли этот корабль оборудован собственной машиной времени, так что вернуться в настоящее мы можем только при помощи «Диптиха». Было бы безрассудно от него удаляться.

— Позволь не согласиться, — с чеширской улыбкой сообщил Мурзик. — Две недели до Альфы Центавра ты будешь лететь на земных лоханках XXIII века. Это всё, что вы, люди, смогли выжать из двигателя Чеснокова. Здесь же, как видишь, принципиально иная технология. Держу пари на собственный хвост, что полёт до Альфы Центавра и обратно на этом корабле займёт не более двух часов. И, разумеется, никаких перегрузок — разгоняться мы будем в эфире Чеснокова.

— Инга? — Константин перевёл взгляд на девушку, чья интуиция неоднократно выручала экипаж «Диптиха» в настоящем и, по идее, должна была застраховать их от неприятных сюрпризов и в прошлом.

— Мне кажется, Мурзик прав. Здесь должны быть принципиально другие скорости. Боюсь ошибиться, но я бы сказала, что этот корабль делает возможными межгалактические перелёты за приемлемое время.

— Пробуем! — решительно произнёс Константин и ткнул пальцем в точку, соответствующую изображению Альфы Центавра.

Не произошло ровным счётом ничего.

— А, может, мы уже летим? — предположил Фёдор Игнатьевич.

— Нет, — хором ответили Константин и Инга. Константин при этом смотрел на многофункциональный коммуникатор, в том числе и определявший положение владельца в пространстве, а Инга — просто в глаза профессору.

Мурзик же просто фыркнул, не снисходя до реплики.

— Так, пробуем ещё раз, — Константин аккуратно ткнул пальцем в карту. — Мы хотим, чтобы корабль летел вот к этой звезде.

Реакции опять не последовало.

— Не подскажете, как называют люди этот метод научного поиска? — в голосе Мурзика был слышен тщательно синтезированный сарказм.

— Метод проб и ошибок, — ответил Константин.

— А мне показалось, что это называется «дурью маяться», — сообщил кот.

— Мы обязаны попробовать все возможные варианты, — заступился за капитана Фёдор Игнатьевич. — Если нам удастся поднять этот корабль, это будет величайшим достижением человечества.

Мурзик отчётливо фыркнул, но промолчал. Какая-то мысль кружила на периферии сознания Инги, но никак не давалась девушке.

На протяжении следующего часа экипаж «Диптиха» безуспешно пытался активировать звездолёт, который, в свою очередь, всячески сопротивлялся усилиям исследователей.

— Отбой, — сообщил Константин. — Полагаю, у нас ещё есть время, никуда этот звездолёт не денется. Утро вечера мудренее.

На обратном пути хрононавты увидели неясную тень, мелькнувшую в одном из боковых проходов.

— Мне показалось, или это питекантроп? — спросила Инга.

— Похоже на то, — ответил палеоисторик. — Неужели питекантропы способны пройти тест Тьюринга?

— Всё гораздо проще, чем вы можете себе вообразить, драгоценный профессор, — сообщил Мурзик. — Мы просто не закрыли за собой дверь.

В пещере, ведущей внутрь великой-скалы-шаманов-о-которой-рассказывают-легенды, жили духи. Только так Грбыр мог объяснить свечение-похожее-на-первую-зарю, исходящее из стен. Неслышно следуя за уродливыми-существами-шаманами-в-грубых-шкурах-без-меха, Грбыр впервые в жизни ощутил страх перед духами. Скорчившись в дальнем углу, он наблюдал, как шаманы камлают, тыкая белыми кривыми пальцами в горящие на стене искры. Что-то у них не получалось, потому-то камлание сменилось вялым переругиванием, после которого уродливые-существа-шаманы-в-грубых-шкурах-без-меха развернулись и пошли обратно. Грбыр едва успел спрятаться в боковом проходе. Когда чужаки скрылись из виду, Грбыр проследовал в большую пещеру с горящими на стенах искрами. Шаманы всех известных Грбыру племён приходили в места-где-собираются-шаманы, чтобы просить для своего племени удачной охоты и здоровых детей. Грбыр подумал, что он тоже теперь шаман, раз попал вглубь великой-скалы-шаманов-о-которой-рассказывают-легенды. Он подошёл к стене и нараспев продекламировал «Я хочу много еды и много женщин, я хочу быть главой великого племени, о котором сложат легенды. Я хочу попасть туда, где меня ожидает моё племя. Я нарекаю это место «эдемом».

Хрононавты уже отошли от корабля чужих, когда тот легко, словно ничего не весил, поднялся в воздух и медленно, словно нехотя, растворился в ночном небе.

— Что случилось? — выдавил Фёдор Игнатьевич, ошеломлённо глядя в небеса.

— Полагаю, коллега, встреченный нами питекантроп смог разобраться с управлением звездолёта и улетел к одной из обозначенных на карте звёзд, — сообщил Мурзик упавшим голосом.

— Но как ему это удалось?

— Вначале было Слово, — вздохнула Инга, запоздало осознав происшедшее. — Нужно было просто вербально произнести название звезды, куда мы хотим лететь, вместо того, чтобы как идиоты тыкать в него пальцами. И корабль отвёз бы нас туда, куда бы мы ни пожелали.

— Но откуда название звёзд знает питекантроп? — ошеломлённо спросил Константин.

— Он его не знает. Он его придумал, — ответила Инга.

По эту сторону Стикса

Смерть — это наши силы,

это наш труд и пот.

Смерть — это наши жилы,

наша душа и плоть.

Мы больше на холм не выйдем,

в наших домах огни.

Это не мы их не видим –

нас не видят они.

Иосиф Бродский

1

Звёзды впрыгивали в объемлющую черноту пространства. Это напоминало субсветовую сварку, когда шальные фотоны вылетают из накопителя и, вспыхивая, отпечатываются на сетчатке. Если резко встряхнуть головой, точки превращались в тоненькие полоски. Космос жил своей жизнью. Было время, когда люди не понимали, что космос — лучший друг человека. Пустота пугала древних, отнимала у них силы, вытягивала энергию. А потом человек научился жить в пространстве. И стал свободен.

Пётр улыбнулся и перевёл взгляд на огромную тушу корабля, визуально казавшуюся больше планеты. Петру нравилась эта картина, нравилось ощущать себя одним из элементов этого величия. Транспорт галактического класса «Евразия» сам по себе не был маленьким — с поверхности планеты он выглядел крупнее звёзд первой величины. Но сейчас, когда Пётр скользил по мононити от ближайшей точки Ла-Гранджа, транспорт казался титаническим китом, попавшим в паутину космических лифтов. Внутренняя подсветка мононитей слабо мерцала на фоне бесконечного космоса. Когда три четверти пути были позади, Пётр переключил ложе на торможение. Слегка тряхнуло. Более опытные товарищи зачастую начинали торможение на четырёх пятых, но Пётр не любил выпендриваться. Лишние полчаса ничего не решат, а головная боль после перегрузки бывает всегда. Когда туша «Евразии» ударила Поля по ногам, он легко спрыгнул с ложа и шустро выскочил за красный круг, обозначающий начало мононити.

Ближайшая шахта была в двух шагах от лифта. Пётр прижал ключ к сенсору и смело шагнул внутрь. Воздух с тихим шипением наполнил шлюз. Пётр стянул скафандр и небрежно запихнул его в контейнер. Только после этого открылась внутренняя дверь, пропускающая юношу внутрь корабля. Спустя двадцать минут он уже был на техническом уровне. Голова слегка кружилась. Впрочем, это было нормально. Уже подходя к своей каюте, Пётр услышал через ушной имплантат голос шкипа:

— Стажёру Петру Стоянову срочно явиться в рубку.

— Принято, — сообщил Пётр невидимым микрофонам, которыми коридор технического уровня нашпигован сверх меры. Беззвучно юноша добавил, где он хотел видеть этого шкипа. И отправился в рубку.

Шкипер Поль Мирер сидел за центральным процессором транспорта и лениво перебирал пальцами по клавиатуре. Большая планетарная база уже была развёрнута, и рубка «Евразии» использовалась исключительно для сбора астрофизических и тектонических сведений о системе. На данном этапе нейрошурф не требовался, и Мирер вполне обходился тактильно-визуальным контактом с ИИ транспорта.

— Радости, — произнёс Пётр, заходя в рубку.

— Радости, — машинально откликнулся Мирер. — Какого космоса на лифте вытворяешь? В последний дрейф торопишься?

— Я на трёх четвертях торможение начал, — обиделся Пётр.

— Думаешь, я сплю за процессором? — фыркнул Мирер. — Вот смотри.

Мирер пробежался тонкими пальцами по клавиатуре.

— Ну и? — Пётр выжидающе уставился на Мирера.

— Три четверти, — удивлённо хмыкнул Мирер. — Визуально казалось больше.

— Когда кажется — вышку надевать надо, — ядовито заметил Пётр.

— А скажи мне, умник, на какой дистанции торможение включать положено. По уставу.

— Рекомендовано на двух третьих. Но частности зависят от абсолютного расстояния, скорости и допустимой перегрузки.

— Во! Две трети, а не три четверти. Как наложу взыскание…

— А кэпу ты это чём мотивируешь? Мол, такой нехороший Пётр Стоянов на трёх четвертях тормозить начал. А он мне наоборот — благодарность, потому как спейсеры поголовно до четырёх пятых даже не шевелятся.

— Умный, — буркнул Мирер, пряча ухмылку в усы. — Лучше бы в колодец спустился.

— А что я там забыл? — просто улыбнулся Пётр. — Сфотографироваться с красными булыжниками, кое-где оставшимися после терраформирования? Оставь это сетлерам.

— А ты, я смотрю, крутой спейсер… — Мирер подавил усмешку. — Хочешь, на торпедах дистанцию пройдём? Я тебя сделаю.

Торпедой, разумеется, назывался не примитивный морской агрегат докосмической эпохи, двигающийся за счёт установленной на хвосте вертушки — аналог такого аппарата просто не смог бы перемещаться в условном вакууме. На космическом арго торпедой звали линейный бот с кормовыми ускорителями, на котором маневровые двигатели были не предусмотрены. Чисто пройти на торпеде сложную траекторию достаточно проблематично, что, впрочем, и послужило залогом успеха гонок на этих агрегатах.

— На что спорим? — флегматично спросил Мирер.

— Желание? — предположил Пётр.

— Два желания, — сделал контрпредложение Мирер.

— Согласен. Смотри, что это у тебя? — Пётр кивком указал на плазменный экран.

— Где? — Мирер лениво скользнул взглядом по дисплею.

— Вон тот ромбик в правом углу! Видишь? Смотри, смотри, пополз!

— Это не ромбик пополз, это планета вращается!

Надо сказать, что планета, несмотря на практическое окончание терраформирования, ещё не имела названия. Сетлеры пока не определились, как они будут называть мир, который станет их новой родиной, а экипаж транспорта со своим извечным презрением ко всему, что имеет гравитацию, попросту называл её планетой.

— Мне показалось, что он сдвинулся относительно вон того горного массива, — не отступал Пётр.

— Глюк, — отозвался Мирер. — Пустотная болезнь. Ты бы лучше что-нибудь из классики почитал. «Как покоряли Марс», например. Или «Лучший экипаж Солнечной». Я этот диск на столе у Кока видел.

Коком на транспорте называли механика пищевых установок. Он добродушно ворчал, реагируя на прилипшее к нему прозвище, однако нисколько не возражал. Прозвище это, как выяснил Пётр, было заимствовано из терминологии ещё докосмической эры. Как и положено любому коку, у него была звезда героя Солнечной, а так же лиловый значок «двести десантирований».

— В космос Кока! — возмутился Пётр. — Ты мне лучше путём объясни, что это за ромбик.

— Стандартный тектонический разлом класса «Прайм». При терраформировании частенько всякая фигня случается.

— А что за порода там выскочила?

— Сейчас глянем. Думаю, кремний вкупе с двухвалентным оксидом железа… Ого!

Последнее восклицание Мирера явно относилось к данным по разлому, поскольку других источников, достойных удивления, в рубке не наблюдалось.

— Ну? Не томи! — Пётр нетерпеливо плясал вокруг своего более опытного товарища.

— Практически чистый цирконий. Плюс фоновые следы эйнштейния и тулия.

— Это может быть естественным месторождением? Насколько данные элементы характерны для этой планеты?

— Ни для этой планеты, ни для этой галактики данные элементы в таких концентрациях нехарактерны. Про закон возрастания энтропии слышал?

— Слышал, не маленький. Ты думаешь, это они?

— Они? — переспросил Мирер.

— Иной разум. Пришельцы. Ксеноморфы.

Поль понимающе усмехнулся.

— Ну, пришельцами-то для них как раз будем мы. Если долетим.

— В смысле?

— Судя по всему, это корабль. Планета до терраформирования была необитаема. Значит, межзвёздные технологии. Стоит обшарить ближайшие системы. Хотя есть шанс, что этому кораблю уже много тысячелетий. Их цивилизация давно могла погибнуть.

— И что нам теперь делать? — растерялся Пётр.

— Тебе ничего. Отойди в сторонку и постарайся не путаться под ногами. Сейчас здесь слишком много народа будет.

— В смысле? — Не понял Пётр, но Мирер уткнулся в клавиатуру.

Ушной имплантат пронзительно заверещал, а потом в нём раздался механистичный голос:

— Внимание, всем свободным от вахты членам экипажа срочно явиться в рубку. Повторяю. Всем свободным от вахты членам экипажа…

2

Нехватка места серьёзно давила на мозги. Рубка была весьма просторной и могла без проблем вместить экипаж «Евразии», но привыкшие к пустоте спейсеры чувствовали себя не в своей тарелке. Пётр смотрел на экран и молчал. Синхронно молчали остальные члены экипажа. Пауза перерастала в растерянность.

— Дела! — присвистнул Кок, достал из кармана леденец-пластинку и запихнул его в рот.

— Осознали, — согласился Мирер. — Делать-то что?

— Космос его знает, — тихо сказал Кок.

Шёпот Кока услышали все.

Ситуации, когда Кок пребывал в растерянности, случались не так уж и часто и, как правило, носили характер локальной катастрофы. Или глобальной, это уже в зависимости от масштабов грядущих неприятностей.

— Приплыли, — тихо сказал Мирер.

— А в чём дело, — спросил Пётр, переводя взгляд с Мирера на Кока. — Послать экспедицию, взглянуть что там и как…

— Ты контактологию в каком объёме изучал, стажёр? — спросил Кок, нахмурившись.

— Базовый курс Пражской Академии.

— Первое правило контакта что гласит?

— Не навреди, — процитировал Пётр въевшиеся в подсознание строки учебного курса.

— Во-во, а профессиональных контактеров на «Евразии» нет, — хмыкнул Кок. — Представь, чём может всё закончиться, если мы двинемся напролом.

Стажёр представил себе возможный исход неудачного контакта и благоразумно промолчал.

— А чем всё закончится, если туда полезут сетлеры? — спросил стоящий у стены Капитан.

На корабле все его так и называли — Капитан — отдавая дань его опыту и недюжинной интуиции.

— Да уж, — тяжело вздохнул Мирер. Видимо он представил попытку сетлеров установить контакт. — Надо посылать экспедицию. Иначе можем опоздать…

— Послать роботов! — перебил Мирера чей-то голос из толпы.

— Роботов? — Поль Мирер нахмурился. — Да после роботов мы с этой штуковиной вовек не разберёмся. Хотя, если будет стоять выбор между роботами и сетлерами, я буду голосовать за роботов. У них хоть искусственные, но мозги.

Раздались отчётливые смешки.

— Отправиться туда придётся кому-то из нас, — сказал Капитан. — Закрываем район для сетлеров, и посылаем туда экспедицию. Небольшую — человек пять. Добровольцы есть?

Последний вопрос показался Петру излишним. Кто же в здравом уме упустит шанс забраться на ксеноморфный корабль? Стажёр украдкой окинул взглядом рубку. Однако умудрённые опытом спейсеры молчали, пряча глаза. Да они же боятся спускаться в гравитационный колодец, понял вдруг Пётр. Встретиться с чём-то непознанным в космосе, где каждый спейсер чувствует себя венцом творения — одно, а лезть в какие-то руины, будучи по рукам и ногам связанным гравитацией планеты — совсем другое.

Пётр не сомневался, что добровольцы найдутся. В нестандартных ситуациях прерогативой Капитана было административное назначение «добровольцев». Но внутри было неспокойно.

— Я доброволец, — неожиданно для себя выкрикнул Пётр, разорвав напряжённую тишину.

Капитан неодобрительно посмотрел на Петра, но ничего не сказал.

Среди экипажей звёздных кораблей существует множество традиций. Некоторые — смешные, некоторые — нелепые, некоторые — жизненно необходимые. Одна из таких традиций относится к добровольцам. Считается, что первый вызвавшийся идти добровольцем, не может быть принудительно оставлен на борту. Не всегда спейсеры следуют букве традиций. Сейчас Капитан мог вполне одёрнуть Петра, сказать «не дорос ещё». Но не сделал этого. Только улыбнулся в усы, хмыкнул, лукаво посмотрел на Петра.

— А ты не мелок для такой миссии, брат? — спросил Петра Кок, нахмурившись.

— Не кипятись, вспомни себя в его годы, — сказал Капитан серьёзно.

Кок покачал головой.

— В его годы я на рожон не лез.

— Звезду Макарова помнишь? Не лез, говоришь?

— Не лез, — отрезал Кок, для наглядности рубанув рукой воздух. — На Звезде Макарова просто некому было идти в каньон. А группу Егоровой надо было вытаскивать.

— Совсем просто, — улыбнулся Капитан. — А может, пойдёшь, проконтролируешь молодняк?

— Без проблем, — Кок вызывающе посмотрел на Капитана. — И не думай, что взял меня «на слабо». Просто…

— Просто некому больше идти, — подсказал Капитан.

Кок пробежал взглядом по спейсерам и молча вышел из рубки.

— Он вернётся, — тихо сказал Капитан. — Кто ещё хочет быть добровольцем?

— Этот малец обещал сделать меня на торпедах, — хмыкнул Мирер. — Будет прискорбно, если он сгинет на ксеноморфном корабле. Можно я его проконтролирую?

— А если ты сгинешь на ксеноморфном корабле? — нахмурился Капитан. — Кто Евразию обратно поведёт?

— Автопилот поведёт, — улыбнулся Мирер. — Но этого не случится. Я всегда возвращаюсь.

— Не зарекайся, — просто сказал Капитан. — Космос велик.

— Не зарекаюсь, — не менее просто ответил Мирер. — Знаю.

— Кто-нибудь ещё? — Капитан оглядел спейсеров.

Тишина была ему ответом.

— Тогда ты, — Капитан ткнул пальцем в сторону Курта Циммера из планетарной разведки. — И ты, — второй жертвой случая оказался биохимик Станислав Вернер. — Назначаю вас добровольцами. Даю время на сборы, но чтобы через час были в переговорной. Клянусь космосом, вы станете героями. Чего ждёте? Время пошло!

Пётр медленно вышел из рубки. Предвкусие грядущего приключения заставляло сердце юноши учащённо биться. Каждый мальчишка в детстве играл в «корабль чужих», когда с завязанными глазами надо пройти весьма непростые испытания. И только одному из многих тысяч звездолётчиков удавалось увидеть настоящий корабль чужих. Обычно это были пустые металлические банки, летящие из ниоткуда в никуда. На них не было ничего ценного, они величественно дрейфовали в пространстве, выжженные лучами многих звёзд и почти полностью испарившиеся в вакуум.

Пётр спустился в каюту. Свет мягко замерцал, подстраиваясь под размеры зрачков Петра. Обои в каюте тут же расцвели сюрреалистическими цветами. Это был безобидный обойный вирус, который системотехники «Евразии» не могли вывести уже несколько лет. По определённым одному ему известным датам он раскрашивал стены кают радужными красками. Пётр машинально скользнул взглядам по стене, на секунду задержался на большом постере из двенадцатых звёздных войн, где звезда смерти проходила сквозь корону голубоватой звёзды, потом перевёл взгляд на отгороженную в углу каюты душевую.

— Для вас два письма, — мелодично произнесла весталка.

В своё время Пётр долго подбирал для весталки женский голос, который не вызывал бы у юноши раздражения. Ссора с Мариной не только привела Петра на звёздный флот, но и оставила в его душе неприятный осадок. Он боялся женщин, именно от них он бежал за много парсеков.

На «Евразии» женщины делились на две категории. Женщины-сетлеры, мирно спящие всю дорогу в анабиозе, которые физически не могли доставить Петру беспокойство. И женщины-спейсеры, относящиеся к особой касте. Они, как, впрочем, и все спейсеры, больше всего на свете ценили одиночество, никогда не сближаясь с человеком не желающим этого. Право на одиночество было среди спейсеров главной моральной нормой, устоявшимся табу. Благодаря этой традиции Пётр на Евразии чувствовал себя защищённым.

— Читай, — бросил юноша, стягивая потную футболку и забираясь под душ.

Тёплая вода приятно касалась кожи, и Пётр расслабился.

— Первое письмо. Адресат — Капитан. Тема письма — экспедиция.

— Что он пишет? — буркнул Пётр, включая воду.

— Всем участникам экспедиции просьба прибыть в переговорную к 16.00 по корабельному времени. Не явившиеся, равно как и опоздавшие, будут считаться отказавшимися от высадки на планету, — прочитала весталка.

— Кто бы сомневался, — хмыкнул Пётр, растирая спину. — Давай второе.

— Второе письмо. Адресат неизвестен. Тема письма — экспедиция.

— Постой-постой, как это адресат письма не известен? — Пётр от неожиданности поскользнулся на кафельном полу и ощутимо ударился плечом о стену душевой.

— Поле «отправитель» не заполнено, — сообщила весталка.

— Такое письмо не могло быть отправлено! — авторитетно заявил Пётр.

Он взял полотенце, наскоро вытерся и выскочил из душевой.

— Отправка письма является свершившимся действием, — попыталась образумить Петра весталка.

— Догадываюсь. Давай-ка посмотрим побайтовую адресацию!

Перед Петром в воздухе возник экран, по которому побежала вереница цифр.

— Весталка, останови, — вдруг выкрикнул Пётр, с усилием вглядываясь в экран. — Вот оно!

Цифры Петра ошеломили. Выходило, что на Евразии в принудительном порядке была задействована внешняя связь, через техническую тарелку около двенадцатого шлюза. Пётр знал её адрес, когда Евразия ещё висела в противофазе на лунной орбите, он выходил через неё в Интернет. Однако сейчас Земли под боком у Евразии не было, Интернета, соответственно, тоже. Была только колонизируемая планета и корабль чужих на ней. Петру стало страшно.

— Весталка, читай содержимое письма.

— Если тебе дорога твоя жизнь и жизнь близких тебе людей, ты должен отказаться от участия в экспедиции. Больше предупреждений не будет, — прочитала весталка.

Освещение в каюте дрогнуло и померкло. Светился только висящий в воздухе экран и мутные отблески давал обойный вирус. Откуда-то издалека стала слышна странная музыка, от которой по коже Петра пробежали мурашки.

— Весталка, что происходит? — спросил Пётр.

Голос юноши дрожал.

— Вопрос сформулирован неполно, — мелодично отозвалась весталка.

— Весталка, что случилось с освещением каюты? — переспросил Пётр.

— Освещение каюты функционирует в штатном режиме, — как ни в чём небывало откликнулась программа.

— Установи природу звуков, которые я слышу?

— Какие звуки имеются в виду? Ваш голос, синтезируемый динамиками, мой голос, шум устройства принудительной вентиляции каюты?

— Музыка, — шёпотом сказал Пётр, вслушиваясь в затейливые переливы мелодии.

— Музыка моими микрофонами не зафиксирована. Связаться с медблоком?

— Не надо, я пошутил, — быстро сказал стажёр.

Проблем с медиками накануне экспедиции ему не хотелось.

— Умное решение, — раздался прямо за спиной у Петра мужской голос. — Надеюсь, и в отношении экспедиции ты сделаешь правильный выбор.

Стажёр быстро развернулся. В дальнем углу каюты в воздухе висел тёмный человеческий силуэт. Сквозь него просвечивали огоньки стенного вируса.

— Ты автор письма?

— Да.

— Кто ты?

Силуэт пододвинулся ближе, у него проступили черты лица.

— Узнаёшь?

У Петра задрожали коленки. Он видел это лицо каждый день, когда смотрел в зеркало. Перед стажёром в полумраке висел его аморфный двойник.

— Почему ты хочешь, чтобы я не участвовал в экспедиции?

— Я хочу спасти тебе жизнь. И себе.

Музыка усилилась, теперь она как колокол гремела в ушах у Петра. Призрак протянул к Петру руку ладонью вверх, и стажёр отчётливо увидел, что на руке у незнакомца шесть пальцев. Потом загорелся свет, и призрак исчез. Наступила тишина.

— Весталка, что это было? — спросил Пётр и не получил ответа. Парящий в воздухе экран горел ровным синим цветом.

3

Дорога уходила к самому горизонту. Это была именно дорога, и к новейшей истории планеты она не имела никакого отношения. Просто колея, которую и вблизи можно не заметить… А уж засечь её с высокой орбиты было высшим пилотажем. Но Капитан тряхнул стариной и дорога была обнаружена, а её координаты послужили отправной точкой экспедиции.

Вокруг, насколько хватало глаз, лежал песок. Точнее не песок, а взрыхлённая терраформингом мелкая порода. Горизонт терялся в серой дымке. Свистел ветер.

Пятёрка спейсеров, облачённых в скафандры высшей защиты, стояла на обочине. Неповоротливые композитные конструкции вышек плотно облегали спейсеров, защищая их от контактов со внешней средой. В некоторых агрессивных средах и скафандры высшей защиты на смогли бы защитить спейсеров от гибели, но за всё время существования вышек было зафиксировано всего четыре таких случая. Правда, определённый страх всё-таки присутствовал. И было от чего.

Пётр с трепетом вспоминал душную переговорку, сразу на много лет постаревшего Капитана, хмурые лица коллег, намертво впечатавшийся в память диалог.

— Вы должны выяснить, что это за хрень, откуда она прилетела и, по возможности, при этом остаться в живых, — так сформулировал полётное задание Капитан.

— Что значит «по возможности»? — спросил тогда Циммер, недоуменно повернув голову в сторону Капитана.

— Нашей прогулке присваивается категория «Бета», — ответил вместо Капитана Кок, хмуро поигрывая десантным ножом. — Ещё не поздно, можешь отказаться от участия в этой затее.

— «Бета»? Как при высадке на планеты с нестабильной тектоникой? — не поверил Циммер.

— Точно! — Кок прищурился. — По статистике при бета-десантировании выживает не более 50 % команды. Нам стоит рассчитаться на первый-второй.

— Не совсем, — Капитан тяжело вздохнул, убрав руку от уха. — Это не «Бета», господа, это «Альфа». Пять минут назад получена информация с разведывательного зонда. В районе разлома зафиксирована повышенная наноактивность. После этого управление зондом было кем-то перехвачено.

На какой-то миг в переговорке повисла тишина.

— Ты хочешь сказать… — Циммер побледнел, и закашлялся.

Кок метнул нож, и тот по самую рукоятку ушёл в стену.

— По-видимости, придётся эвакуировать сетлеров, — осознал размеры катастрофы Вернер. — Лифт резать, а планету закрывать.

— Да нет, господа, — голос Капитана звучал как-то подозрительно тихо. — Сетлеров придётся оставить на планете. А всех нас ожидает пожизненный карантин. При условии, конечно, что вы не разберётесь с этим вопросом. Кто-нибудь хочет отказаться от высадки?

Желающих не оказалось.

Только высадившись на планету, Пётр осознал, что зря не послушался призрака и своевременно не отказался от участия в экспедиции. Само ощущение навалившейся на ноги тверди в сочетании с привязчивым липким страхом перед вездесущими наноботами уже давало свои плоды.

— Мы на месте, — вышел на связь с кораблём Кок. — Начинаем движение в направлении разлома. Наноактивности пока не зарегистрировано.

— Вы это… держитесь чуть в стороне от дороги. На всякий случай… — голос Капитана глухо прозвучал в имплантатах спейсеров.

— Разумеется, — бодро ответил Кок. — Неоправданный риск — враг разведчика.

— Ты не разведчик, — напомнил ему Капитан.

— Значит, риск не знает, что я его враг, — хмыкнул Кок и отключился от Евразии.

— Ты это ботам объясни, — произнёс Мирер, искоса глядя на Кока.

— Они поймут, — сказал Кок и несколько раз подпрыгнул, разрабатывая скафандр. — Потому что наноботы — это миф.

— Миф? — не понял Пётр.

— Миф, — ответил Кок. — Сказка. Страшилка для спейсеров.

Циммер повернулся лицом к Коку. Его кулаки сжались. Сквозь шлем Пётр видел, как побледнело лицо разведчика.

— Ты, ублюдок, — прошипел Циммер.

— От ублюдка и слышу, — флегматично ответил Кок.

— Мы должны вернуться, — кратко сказал Мирер. — Конфликт внутри экспедиции — худшее, что нас может ожидать.

— Согласен, — произнёс Циммер. — Мы вернёмся на корабль, и я расскажу Капитану про этого ублюдка всё, что знаю.

— Поздно, — сказал Кок и вдруг резво припустил по дороге в сторону разлома.

— Стой, не уйдёшь! — вдруг резко выкрикнул Вернер и бросился вслед за Коком.

— Ждите нас здесь, — скомандовал Циммер и тоже бросился в погоню.

Фигуры нелепо бежали по песчаной поверхности, быстро удаляясь в сторону нечёткого, будто бы призрачного горизонта. Пётр непонимающе посмотрел на Мирера. Шкипер оставался спокоен.

— Что случилось? — спросил Пётр.

— Не наше дело, — ответил Мирер. — Раз началась такая Петрушка, нам лучше не вмешиваться.

— Это будет правильно?

— Это будет разумно. Сейчас мы медленно пойдём вслед за ними. Ни во что не вмешивайся. Помни, наша цель — чужой корабль, а не внутренние разборки спецслужб Земли.

— Спецслужб Земли? Откуда ты знаешь? — челюсть Петра упёрлась в мягкий кожух скафандра.

— Я не знаю. Я думаю, — ответил Мирер. — Вполне возможно, я ошибаюсь. Иногда бывает недостаточно исходных данных, чтобы сделать правильный вывод. Одно я знаю твёрдо: лучшая тактика и стратегия в любой ситуации — не вмешиваться. Понимаешь?

— Не понимаю, — честно сказал Пётр.

— Ясно. Тема закрыта. Давай вернёмся к первоначальной цели экспедиции и всё-таки сделаем свою работу.

Некоторое время они шли по дороге. Потом Пётр спросил:

— А на другие темы я могу задавать вопросы?

— Запросто, — ответил Мирер. — Спрашивай.

— Какого уровня достигли нанотехнологии человечества?

Мирер на секунду задумался, потом ответил:

— Благодаря им потеряны три планеты земного класса и семьдесят два миллиарда человек. После чего законом от 3175 года нанотехнологии повсеместно запрещены под страхом смерти.

— Не слишком строго? Смертная казнь — удел варваров.

— Я видел одну из этих планет. Тебе знаком термин «gray goo problem»? Вижу, знаком. А я вот столкнулся с этим вживую. Когда самовоспроизводящиеся наноботы превращают цветущую планету в «серую пыль», состоящую из биллионов этих самых наноботов, зрелище не из приятных.

— В серую пыль? — не поверил Пётр. — И металлическое ядро?

— Не ядро. И даже не литосферу, — пояснил Мирер. — Поверхностную органику. Почву, растения, животных, людей…

— А аккуратно их использовать нельзя? На благо человеческой цивилизации?

— Каждый сотый человечек — потенциальный самоубийца, — жёстко ответил Мирер. — Каждый десятый самоубийца не прочь захватить с собой на тот свет кого-нибудь ещё. И тут перед нами встаёт большая проблема. Из-за одного психа, который запрограммирует наноботов на бесконтрольное размножение, может погибнуть человечество на всех обитаемых планетах.

— Дела… — задумчиво ответил Пётр.

Как ни странно, после этих слов страх отступил. Пётр ощущал себя не жертвой обстоятельств, а первопроходцем, от которого может зависеть судьба человечества. Исследователем. Они шли по дороге, а дымка висела буквально в нескольких метрах от них. Видимость упала почти до нуля.

— Так и должно быть, — успокоил Петра Мирер. — Это нормальная реакция на присутствие чужаков. Пылевая завеса.

Заверещал зуммер.

— Обнаружены первые признаки наноактивности, — вклинился в разговор невидимый Вернер. — Расстояние до границы разлома чуть менее километра. Продолжаем движение.

Мирер сразу насторожился, в его шагах проглядывала какая-то кошачья осторожность. Наноактивность — страшная штука, она поражает изнутри, быстро и неотвратимо. Петра охватила паника.

— Не нервничай, — неожиданно спокойно сказал Мирер. — От наноботов «вышки» защищены основательно. Следует опасаться предметов которые на несколько порядков больше. Какой-нибудь камень, способный пробить в скафандре микротрещину, гораздо опаснее самых жутких наноботов.

— Этот камень может состоять из наноботов, — сказал Пётр.

— Не думаю, — ответил Мирер. — Любые боты имеют свою специализацию. Универсальных наноботов не может существовать. Эта особенность законов наномира. Не те размеры, чтобы обеспечить полифункциональность таких конструкций.

— А если эти наноботы сконструированы специально, чтобы объединиться в камень, который пробьёт «вышки»? — предположил Пётр.

— Не проще использовать обычный камень?

— Эти наноботы созданы не людьми. Их создателями руководила нечеловеческая логика.

— Логика одна. Она не делится на человеческую и нечеловеческую, логика руководствуется целесообразностью.

Пётр не успел ответить, потому что в уши ворвался треск помех.

— До разлома осталось двести метров, — прозвучал голос Вернера. — Наноактивность параболически возрастает. Это очень похоже на город.

Это был последний раз, когда они слышали голос Вернера.

4

Если это и было похоже на город, то только издали. Когда спейсеры приблизились, их взору предстали бурые холмы, местами покрытые малиновой пеленой. Свистел пронизывающий ветер, впрочем, его-то как раз ожидали. На реформированных планетах ветра всегда лютуют — гипертермальные области пока не диффузировали, и перепады атмосферного давления бывают ещё те.

Начало города прозевать было невозможно. Бурая трава в человеческий рост опоясывала околицу почти правильным кольцом. А внутри начинались чудеса. Дорога, которая привела путников в город, заканчивалась большой петлёй, внутри которой стояла статуя. Это был человек десятиметрового роста, рука которого была устремлена в небо. Лицо его показалось Петру смутно знакомым.

— А ведь это песчаник, — заметил Мирер, просканировав породу.

Голос его в головных телефонах скафандра прозвучал приглушённо, но тем не менее отчётливо.

— Вот тебе и сверхцивилизация, — крякнул Пётр. — Не могли что-нибудь интереснее подобрать.

В голосе стажёра прозвучало разочарование.

— А какого космоса им использовать что-то интереснее, если у них наноботы есть? — тут же возразил Мирер. — Отдал команду — эта фигура в клопа трёхногого превратиться. Ещё одна команда — в планетарный бот. Или в жилище. Или в ракетную установку. Или в еду.

— В еду не получится, песчаник невкусный, как его не перестраивай.

— А откуда ты знаешь, чем чужие питаются?

— Песчаник не является энергоносителем, — буркнул Пётр.

— Зато в нём содержится множество минералов, — сказал Мирер.

Пётр не стал спорить с Мирером. Спейсеры обошли статую и очень медленно пошли к центру аномалии. Непонятно откуда возникла дымка. Видимость упала почти до нуля. Пётр шёл вторым и в какой-то миг, когда Мирер остановился, чуть было не уткнулся лицом в его спину.

— Что случилось? — спросил Пётр.

Мирер молча кивнул под ноги. Пётр опустил взгляд и замер. Под ногами у спейсеров, широко раскинув руки, лежал Станислав Вернер. Без скафандра.

— Он мёртв? — спросил Пётр, автоматически делая шаг назад.

Мирер наклонился и прислонил блестящий рукав скафандра ко рту Вернера.

— Дышит, — сказал Мирер через минуту. — Но лучше бы он был мёртв.

— Для него или для нас лучше?

— И для него и для нас, — коротко ответил Мирер. — Пошли дальше.

— Мы так и оставим его здесь? — не понял Пётр.

— Мы несём ответственность за сетлеров. За всех сетлеров. Если мы сейчас вернёмся, существует достаточно большой шанс, что они умрут.

— Они сетлеры, а он спейсер. Все сетлеры не стоят одного спейсера, — упрямо сказал Пётр.

— Хочешь — оставайся. Я иду дальше.

Мирер обошёл лежавшего на земле Вернера и зашагал вперёд. Пётр тяжело вздохнул и пошёл вслед за ним. Вскоре Вернер растворился в дымке. Мирер двигался не по прямой, тщательно выбирая дорогу. Через некоторое время Пётр понял, что обратный путь к Вернеру он найти не сможет. С души словно свалился груз.

Мирер шёл, очень медленно передвигая ноги. Микрокамера, установленная внутри шлема шкипера была включена, и Пётр отчётливо видел капельки пота на его лице. Юноша не мог понять напряжения шкипера. Ситуация не выглядела опасной. Несмотря на код «Альфа». Скафандры прекрасно держали наноактивность, к тому же пейзаж вокруг совсем не казался угрожающим — скорее каким-то заманчиво-притягательным. Сюрреальным. Дымка, которая была ярко-малиновой, стала какой-то желтоватой, похожей издалека на лимонную цедру. Внимание Петра привлекли необычные жесты Мирера. Он махал руками, подпрыгивая на одном месте.

— Что случилось? — спросил Пётр.

Вместо ответа он услышал в имплататах необычный механистично-ритмический треск. Дум-дум-дум. Звук завораживал, притягивал, его хотелось слушать и слушать. Юноша на удивление живо представил себе картину, как одновременно вылупляются из громоздкой скорлупы миллионы маленьких цыплят. Дум-дум-дум. Скорлупа лопается. Дум-дум-дум. Машинально Пётр переключился на резервную частоту, но ничего не изменилось. Дум-дум-дум.

Накатила апатия. Хотелось упасть на землю, зарыться лицом в жёлтый мох, вырастающий и набирающий объём прямо на глазах. Дум-дум-дум. Пётр протянул руку к магнитной застёжке скафандра. Большим нелепым прыжком Мирер оказался рядом и схватил Петра за руку. Пётр попытался вырвать руку, но шкипер мёртвой хваткой вцепился в кисть. Дум-дум-дум. Звук звал за собой, манил к совершенству. Пётр нанёс левой рукой удар в грудь Мирера, тот дёрнулся, но хватки не ослабил. Дум-дум-дум. Пётр замахнулся для нового удара, но Мирер неожиданно вывернулся, ухватил Петра за шею и с размаху ударил Петра по спине. Блок связи, закреплённый в задней части скафандра, жалобно пискнул, и тут же нависла тишина. Пётр по инерции ещё несколько раз ударил Мирера и вдруг осознал, что наваждение отступило.

Иначе как наваждением желание снять скафандр назвать было нельзя. Звуки, висящие на радиочастотах, как-то воздействовали на разум, побуждали снять скафандр, оказавшись наедине с наноботами.

Мирер отпустил руку Петра, улыбнулся, махнул рукой, мол, следуй за мной, и исчез в дымке. Пётр сделал шаг вслед за шкипером, потом остановился. Чего от него хотели создатели города? Пётр понимал, что это никакой не город, так же как не звездолёт, но в какой-то момент он решил называть эту аномалию городом. Так чего же они хотели? Чтобы он снял скафандр и умер? Петру на ум пришёл Вернер, который снял скафандр и остался в живых. Может, чужие боятся, что спейсеры нанесут вред городу?

Пётр вспомнил цели экспедиции, и ответ пришёл сам собой. Спейсеры пришли в город, чтобы установить контакт. Город тоже пытается установить контакт со спейсерами. Единственным доступным ему способом. Через наноботов.

Пётр сделал несколько шагов в сторону, так, чтобы Мирер не смог найти его в дымке.

А потом он снял скафандр.

И почувствовал запах ландыша.

5

Пётр вышел на набережную. Дождь угомонился, оставив после себя лужи бледно-коричневого цвета. Впереди текла река. Откуда здесь взялась река, Пётр не знал, по орбитальным съёмкам не было здесь никакой реки. И быть не могло. По крайней мере, вчера. О том, что наноботы могут за сутки сделать с планетой, Пётр старался не думать.

Когда Пётр снял скафандр посреди аномалии, он на некоторое время потерял сознание. А пришёл в себя уже на улицах странного города. Интуиция не подвела спейсеров, это действительно был город: неожиданный, непривычный, но какой-то домашний.

Вода была прозрачной и немного горчила. Пётр сделал несколько глотков, умылся. Как ни странно, вода придавала сил. А потом он увидел паром. Паренёк лет пятнадцати усердно крутил ручку, и канат со скрипом наматывался на валик.

— Эй! — крикнул Пётр. — Э-ге-гей!

— Чего орёшь? — спросил парень, когда паром со стуком причалил к берегу.

— Ты кто?

— Паромщик, не видишь что ли. Тебе на тот берег?

— Не знаю.

Парень скривился.

— Непомнящий?

— Не помнящий чего?

— Себя не помнящий. Имени своего.

— Меня зовут Пётр.

— Харон, — ответил парень и протянул грязную руку. — Чё же ты тогда спрашиваешь, коли не из этих?

— Я и не спрашиваю, — ответил Пётр.

— Правда, — Харон почесал затылок. — Я спросил, надо ли тебе на тот берег. Ты сказал, что не знаешь.

— Я действительно не знаю. Ещё не решил. А кто такие непомнящие?

— Я их так называю. Те, которые все забыли.

— А ты помнишь?

— Я помню. По небу кружатся всполухи, а под ноги ложатся тени…

— Мы — воплощение эпохи, герои нынешних свершений, — Пётр машинально повторил строчки галактического гимна.

— Ты помнишь, — в глазах Харона мелькнула растерянность. — Ты помнишь Ковчег?

Ковчег. Так называли «Евразию» сетлеры. Видимо, Харон был одним из них. Это многое объясняло.

— Помню, — хмуро произнёс Пётр. — А где остальные?

— Помнящие?

— Люди.

Харон поморщился и взъерошил чёлку.

— Люди разные бывают.

— Где они?

— На том берегу.

— Перевезёшь?

— Ты же не хотел на тот берег.

— Я не знал, хочу я туда или нет.

— А теперь знаешь?

— Теперь знаю, — твёрдо ответил Пётр.

— Одна галактика.

— Одна галактика что?

— Одну галактику стоит попасть на тот берег, — серьёзно сказал Харон.

— И откуда я её возьму?

— Не знаю, — просто ответил Харон.

— Возьми часы, хороший механизм, новый, — Пётр снял браслет, включавший в себя часы, компас и индивидуальный линк.

Харон взял браслет, повертел в руке, с завистью вздохнул и вернул Петру.

— Хорошая вещь.

— Довезёшь?

— Ты не понимаешь… Без галактики у меня не получится. Она… ну как пропуск.

— А у других? Тех, кого ты перевозил. Они были?

— Были.

— И где те люди их брали?

— Не знаю. Где-то в городе… наверное.

— Покажи мне, как хоть они выглядят.

Харон порылся в кармане и вынул небольшой кругляш. На одной его стороне была спиралевидная галактика. Схематическое изображение. Понять по нему Млечный ли это путь, одно из Магеллановых Облаков, Андромеда или же нечто совершенно иное не представлялось возможным. На другой… А другой стороны у монеты не было. Сколько не переворачивал её Пётр, на него смотрела галактика. Украдкой он царапнул монету ногтем и перевернул. Царапина осталась.

— Ты не можешь увидеть другую сторону, потому что монета не твоя, — тихо сказал Харон.

— А что там, на другой стороне?

— Найдёшь — увидишь.

Со стороны домов медленно наползал туман — густой, зелёный. Пётр шагнул в туман и скоро потерял направление движения. Он просто брёл по старинным улицам, обходя иногда возникающие у него на пути тёмные силуэты. А потом он вышел на площадь. Здесь туман кончался, резко, словно чья-то рука провела границу. На другом конце площади оказалась кофейня. Из неё доносилась приглушённая музыка. Пётр подошёл ближе. Вывеска гласила: «Привал усталого путника». Пётр открыл дверь. Внутри оказался маленький уютный зал. За стойкой бара стоял бородатый дядька с большим красным носом, напоминавшим картофелину и светившимся в темноте. Два безголовых официанта принимали заказы. При этом голову они держали в левой руке, а правой делали пометки в пришпиленном к груди блокноте.

Пётр уселся за самый дальний столик, почти полностью погружённый в темноту.

— А вы смелый человек, — произнёс чей-то вкрадчивый голос.

Напротив Петра за столом сидела серая кошка с оранжевыми глазами и тщательно вылизывалась.

— Я доброволец.

— И в чём же заключается ваша добрая воля?

— Узнать, что же здесь происходит.

— Это не добрая воля, это любопытство. То самое, которое сгубило кошку.

— Я не кошка, — тактично заметил Пётр.

— Ах, да! Я забыла… Бравый спейсер, готовый пожертвовать своей жизнью ради спасения грубых примитивных сетлеров. А вы подумали, что они, может быть, и не нуждаются в вашем спасении?

— Во-первых, почему вы принимаете решение за них? — возмутился Пётр.

— Я не принимаю решений, я всего лишь предполагаю. Строить предположения — основополагающая черта разума, не находите?

— А во-вторых, с чего вы взяли, что я снял скафандр ради сетлеров?

— Вот так и рушатся представления о благородных порывах человека, — кошка выпустила когти и провела правой передней лапой по столу. На столешнице появилось шесть ровных полосок. — Позвольте тогда спросить, ради чего вы решились на столь сумасбродный поступок?

— Вас так интересуют мои мотивы?

— Представьте себе, да. В этом заведении не так часто встретишь интересного собеседника.

— Я хочу установить контакт с иным разумом.

Кошка лениво потянулась.

— Как это банально, молодой человек. Ну вот, вы своего добились. Что вы будете делать дальше?

— Зависит от обстоятельств, — Пётр заглянул в оранжевые глаза кошки и замер. — Вы хотите сказать, что вы — иной разум?

— В этой кофейне каждый разум — иной.

— Вы относитесь к числу создателей этого города? — взволнованно спросил Пётр.

— Молодой человек, вы себе хотя бы приблизительно представляете возраст города? Разумные существа столько не живут.

— Вы принадлежите к расе создателей города? — иначе сформулировал вопрос Пётр.

— Они не имели расы как таковой. Как вы думаете, долго продержится разделение людей на расы, если каждый будет способен изменять свой организм по собственному желанию.

— Тогда кто вы?

— Кошка. Серая кошка.

— Говорят, что ночью все кошки серы, — сказал Пётр.

— Про нас много что говорят. В средние века докосмической эры Земли нас, например, считали слугами дьявола и верными спутниками колдуний.

— И где же ваша колдунья?

— Идёт сюда, — кошка лукаво улыбнулась. — Фактически она уже здесь.

— Ах, вот ты где, кошка! — за столик подсела девушка. — Нашла себе молодого человека?

На первый взгляд ей можно было бы дать лет двадцать, если бы не огоньки в её глазах. Они вызывали опаску и в то же время притягивали к себе, заманивали, не хотели отпускать.

— Нашла тебе молодого человека, — тут же ответила кошка. — Принесла миндаль?

— Держи, — девушка достала из кармана горсть миндаля и высыпала его прямо на стол. Кошка с видимым удовольствием стала его поедать.

— Пётр, — представился спейсер.

— Алука, — отозвалась девушка. Волосы её, ещё минуту назад бывшие русыми, налились рыжеватым оттенком. — Кошка вас не сильно утомила?

— Да вроде нет, — ответил Пётр.

— Тогда вам повезло. Временами она начинает цитировать Канта. Знаете, пренеприятнейшая штука этот Кант. Попытка описать вечность столь обтекаемыми словами, что само понятие вечности теряет смысл. В такие моменты её можно остановить только миндалём, и то не всегда.

— Мы говорили о мотивации поступков, — подняла голову кошка. Миндаля на столе уже не осталось. — Молодой человек совершенно не представляет, что его толкнуло на столь необдуманный поступок, как визит в город.

— А с вашей точки зрения, что меня на него толкнуло, — Пётр упёрся взглядом в кошку.

— Разумеется, желание самоутвердиться. Вы не обладаете опытом, присущим вашим коллегам, а потому решились подменить своё общественное утверждение на основании опыта самоутверждением на основании импульсивного героизма. Согласна, среди людей это иногда срабатывает. В более высокоразвитом обществе ваш поступок принёс бы вам исключительно отрицательные бонусы.

— Почему?

— Можно я попробую объяснить? — Алука положила свою маленькую изящную ручку на ладонь Петра. Спейсер сразу успокоился, почувствовав прохладу женской ладони. — Ты когда-нибудь играл в шахматы?

— Да, немного.

— Тогда ты должен представлять себе, чем отличается сильный шахматист от слабого.

— Именно шахматист, не ход? — переспросил Пётр.

— С ходами всё понятно. Есть ходы, которые ведут к выигрышу, есть — которые к проигрышу, есть — которые ничего не меняют. Гораздо интереснее, как реагируют на открывающиеся возможности шахматисты.

— И как же они реагируют?

— Хороший шахматист медленно, ход за ходом суммирует свои плюсы, до тех пор, пока эти плюсы не приводят его к победе. А плохой в какой-то момент начинает дёргаться, рискует… А дальше начинает действовать математика. Шахматы — математическая игра. Тот кто рискует — проигрывает.

— И что? — спросил Пётр озадаченно.

— Жизнь — тоже математическая игра. Правда, гораздо более сложная, чем шахматы. То преимущество, которое хорошие игроки накапливают ход за ходом — это их опыт. Делая финты, опыта не получишь.

— Алука, скажи мне, что здесь происходит?

Кошка хрюкнула. Девушка ободряюще улыбнулась.

— Правильный вопрос. Хотя и не совсем по адресу.

— А кому я должен был его задать? — спейсер виновато улыбнулся.

— В первую очередь себе. Чего ты ищешь в городе?

— Того, кто знает ответы на мои вопросы. Того, кто может объяснить, что здесь происходит. Того, кто создал этот город.

— Со временем ты его найдёшь, — кошка широко улыбнулась и спрыгнула на пол. — Вот только совсем не там, где ищешь.

— Что она имела в виду? — спейсер повернулся к Алуке.

— А вот это тебе предстоит понять самому. Когда поймёшь — позвони. Мой номер 90-60-90.

— Простой номер, — заметил Пётр.

— В этом мире всё просто, — ответила девушка и лёгкой походкой вышла из кофейни.

Безголовый официант подошёл к Петру.

— Дама велела передать вам вот это.

На стол упала потемневшая от времени монета. Её аверс украшала галактика. На обратной стороне монеты стояла цифра один.

6

Когда Пётр вышел из кофейни, город изменился. Стоял вечер, всюду горели маленькие зелёные огоньки, необъяснимым образом освещавшие площадь. По улицам сновали люди, проезжали странные экипажи, местами сгущались тени. Казалось, само расположение улиц изменилось. Пётр двинулся в сторону набережной, но скоро заплутал в лабиринте новостроек. Дома вокруг уже не принадлежали пятнадцатому веку — это был скорее двадцатый век с его однотипными «несколькоэтажками» и бензиновыми движками. Окончательно потеряв направление, Пётр вышел к какому-то пустырю.

Это больше всего напоминало проплешину, некую неуместную пустоту. Будто кто-то всемогущий взял и вытер ластиком часть пространства, оставив вместо привычной земли голые потрескавшиеся камни. Посреди пустыря стоял ветхий шалаш, обтянутый тёмным тяжёлым брезентом. Возле шалаша горел костёр, около костра Пётр обнаружил двух мужиков весьма пропитого вида. Они методично и целеустремлённо бросали в огонь книги.

С огнём у спейсеров особые отношения. В космосе двухатомный кислород имеет слишком высокую ценность, чтобы так просто его сжигать. Но в то же время иногда приходится использовать открытый огонь для ремонта или профилактики оборудования. Чтобы передать, какие чувства при этом испытывают спейсеры, Поль Мирер любил приводить пример человека, летящего на воздушном шаре над морем. Вместо балласта в этом воздушном шаре — мешки с драгсплавами. И вот шар медленно опускается к воде, и когда волны уже почти начинают лизать днище корзины, человек выбрасывает за борт балласт. Мешок за мешком — пока шар не поднимется над водой. Кислород в космосе гораздо ценнее любого из драгсплавов. Особенно при слепом прыжке, когда невозможно даже примерно предположить, когда корабль в следующий раз окажется на орбите планеты с кислородосодержащей атмосферой.

Пётр остановился шагах в десяти от костра. Никакая сила не могла заставить его подойти ближе.

— Не подскажете, как добраться до набережной? — спросил Пётр.

— Дождёшься утра, выйдешь на площадь кофейни, а там уж по прямой, — ответил мужик.

— Мне сейчас надо, — вздохнул Пётр.

— Сейчас реки нет. Она в квазисостоянии.

— То есть как это, реки нет? — опешил Пётр.

— Новенький? — спросил мужик, прокашлявшись. — Подходи, садись. Меня зовут Станислав. Это — Курт.

Пётр мог поклясться, что где-то уже слышал эти имена. Да и лица казались чересчур знакомыми. Но память подтрунивала над стажёром, отказываясь предоставлять информацию, откуда он их знает.

Пётр уселся у костра. От бомжей несло самогоном.

— Вы сетлеры? — спросил Пётр.

— Нет, — коротко ответил Станислав.

— Тогда кто?

— Призраки.

— Призраки?

— Так называют тех, кто есть, но кого, согласно здравому смыслу, быть не должно, — подал голос Курт.

— А что такое пресловутый здравый смысл? — спросил Пётр.

Станислав достал из под кипы бумаг большую бутыль.

— Будешь?

— Нет, — отказался Пётр.

— Надумаешь — скажи.

Станислав спрятал бутыль обратно. Повисла неловкая пауза. Только шелест бумаги, да треск костра нарушали нависшую тишину. Казалось, окружающие дома отдалились, стали прозрачными. Тут и впрямь поверишь в призраков.

— Пожалуй, я пойду, — поднялся на ноги Пётр.

— Как хочешь, мы тебя не держим, — улыбнулся Станислав.

— В смысле, не задерживаем, — поправил друга Курт, улыбаясь.

И от этой улыбки Петру вдруг стало жутко. Он встал и торопливыми шагами двинулся в сторону жилого массива.

Пятиэтажки были стары, как само время. Пётр медленно брёл дворами, пытаясь придти хоть куда-нибудь. Почему-то он сразу поверил, что до утра к реке не выйдешь. Но коротать ночь с бомжами Петру не хотелось — было в них что-то жуткое. В их манере поведения, разговора… Одно слово — призраки. Тени прошлого, органично вписавшиеся в этот патриархальный быт. В целом, Пётр хотел найти лишь безопасное место, где можно было бы переночевать. Как только он это осознал, то зашёл в ближайший подъезд и поднялся на третий этаж. Почему на третий? Достаточно высоко, чтобы никто не запрыгнул в окно, но, в то же время, из него вполне можно выпрыгнуть, практически ничем не рискуя. Этому спейсеров не учили — только безумцу могло придти в голову, что стажёр Пётр Стоянов будет прятаться от призраков в старинном железобетонном здании. Просто в какой-то миг в голове у спейсера сами собой возникли соответствующие навыки, генетическая память, проснувшаяся после веков вынужденного бездействия. Сейчас Пётр знал, как встретить потенциального противника, отразить первую атаку и, не дожидаясь второй, обеспечить себе эвакуацию. Одна из дверей на лестничной клетке была слегка приоткрыта. Крадучись, словно кошка, Пётр вошёл в квартиру. Что-то странное, непривычное витало в атмосфере этого мёртвого дома. Будь Пётр сетлером, он бы скорее всего почувствовал эту необычность сразу. Но для спейсеров сама планета кажется непривычной — её гравитация, горизонт и главное — небо. Несколько километров давящего сверху купола способны вывести любого спейсера из равновесия. На этом фоне чувство опасности притупляется.

В квартире царил полумрак и витали какие-то странные запахи. Словно хозяева квартиры вышли буквально пять минут назад. Пётр прошёл на кухню. На невысокой чугунной болванке, в которой Пётр не без труда опознал допотопную газовую плиту, горел открытый огонь.

Первой реакцией Петра было перекрыть газ. Сделав один единственный шаг к плите, он задался вопросом, а откуда, собственно, здесь, на неизвестной планете горючий газ, и кто зажёг эту конкретную горелку. Пётр, пятясь, покинул кухню. Где-то зажурчала вода. Пётр осторожно заглянул в санузел и увидел струю воды, как-то замедленно льющуюся из крана. Потом поток воды иссяк, и дверь перед самым носом Петра закрылась. Внутри никого не было. Холодные мурашки пробежали по спине Петра. Он начал понимать.

Человеческое подсознание довольно странная штука. Когда Пётр снимал скафандр, он прекрасно знал — всё вокруг обусловлено присутствием наноботов. Позже, когда он шёл по улицам странного города, это знание отступило на второй план. Вокруг Петра разворачивалась фантасмагория, а спейсер стал её невольным участником. Но это не было похоже на обычный город — на каждом шагу Петра поджидал какой-то сюр. В результате подсознание отказывалось верить в реальность происходящего. И только теперь, находясь в заброшенном доме, Пётр понял, что никаких призраков нет. Есть наноботы в количествах, достаточных, чтобы планета рухнула в тартарары. И это было действительно страшно.

Пётр, как ошпаренный, выскочил из квартиры и остановился у подъезда. С одной стороны, стоило вернуться к Станиславу и Курту, вот только идти к ним Петру почему-то не хотелось. Немного поколебавшись, Пётр пошёл дворами в противоположную сторону, углубляясь в жилищный массив. Но через десять минут вышел к знакомому пустырю. Всё так же горел костёр, и две человеческие фигурки виднелись неподалёку. Пётр подошёл к огню.

— Ну что, вернулся? — спросил Станислав.

Он лежал на голой земле и пристально глядел в огонь.

— Вернулся, — ответил Пётр. — Сам не знаю как.

— Здесь всё зациклено, — глубокомысленно произнёс подошедший откуда-то сзади Курт. — На север пойдёшь — вернёшься с юга. На запад — соответственно, с востока.

— А если никуда не ходить, то результат будет тем же самым, — вставил реплику Станислав. — Поэтому садись к огню и не дёргайся. Утро вечера мудренее.

— Но я должен знать… — робко начал Пётр.

— Никому ты ничего не должен, — оборвал Петра Курт. — И тебе никто ничего не должен. Не морочь мозги людям!

— Я хочу найти свой ответ! — начал закипать Пётр.

— Тогда ты должен задать вопрос хозяевам галактики, — буркнул Курт.

— А у галактики есть хозяева? — удивился Пётр.

— У всего есть хозяева, — просветил юношу Курт. — Хорошие вещи бесхозными не бывают.

— А галактика, несомненно, хорошая вещь, — фыркнул Станислав. — Значит, у неё есть хозяева.

— Правда? — новость Петра озадачила.

Серёга в очередной раз достал бутыль с самогоном.

— Пей!

Пётр тяжело вздохнул, взял у Сергея бутылку и глотнул из горла мутную вонючую жидкость, почему-то пахнущую весной и ландышем.

Мир вокруг потёк, обнажая новый слой реальности.

7

Дорога уходила к горизонту. Простая асфальтовая трёхрядка, с частыми колдобинами и местами стёршейся разметкой. Пётр сидел за рулём разбитого джипа и тупо пялился на окрестности. Прямо за обочиной дороги начинались вековые сосны. «Какая дорога может быть в городе сюр, находящемся на далёкой планете?» — задал себе вопрос Пётр. И тут же сам себе на него ответил. «Обычная. За одну ночь возведённая наноботами из пыли». А если есть дорога, значит, она куда-то ведёт. Пётр молча завёл двигатель, и джип медленно двинулся в сторону близкого горизонта.

Девушку он увидел сразу. Она стояла на обочине и махала руками. «Бросится ещё под машину», — подумал Пётр. И остановил джип. Девушка открыла дверцу рядом с водителем и запрыгнула в машину.

— Привет.

Что-то в этом лице было такое… Неуловимо-знакомое.

— Алука? — удивился Пётр.

— Узнал? — колдунья улыбнулась. — Это хорошо.

Она выглядела немного по-другому, глаза изменили цвет, стали чуть шире, нос выпрямился, но хитрый прищур остался тем же. Пётр улыбнулся, он был рад встрече с девушкой.

— А где кошка?

— Мышей ловит. В соседней реальности.

— А мы сейчас где?

— Всё там же, — фыркнула девушка. — Из города не так уж и просто выбраться.

— А забраться глубже?

— Не знаю, — ответила Алука. — Не пробовала. Куда едешь?

— Вперёд. Куда дорога выведет.

— Поехали.

Пётр переключил передачу, и машина плавно тронулась вперёд. Алука молча смотрела на дорогу, словно чего-то ожидала. Вскоре впереди показались дома.

— И здесь город, — пробурчал Пётр.

— А ты чего ожидал? — спросила Алука. — Дороги из ниоткуда в никуда не строят.

Этот город был обитаем. Какая-то девушка перешла дорогу, трое ребят играли на обочине — вполне нормальная жизнь какого-нибудь райцентра недавно освоенной планеты. Пётр недоверчиво смотрел по сторонам, но не снижал скорости.

— Сейчас направо, — вдруг скомандовала Алука, и Пётр въехал в маленький дворик.

Здесь пели птицы. Пётр выключил двигатель и несколько минут наслаждался их трелями. Алука молча сидела рядом.

— Красиво, — сказал Пётр.

— Что? — переспросила девушка.

— Здесь красиво поют птицы.

— Ах да, птицы, — Алука задумчиво улыбнулась. — До тебя здесь не было птиц.

— Что значит «до меня»? — растерянно спросил Пётр.

— Каждый, кто попадает в город, отдаёт ему частичку себя.

— Извини, не верю, — отрезал Пётр. — Человек — нечто большее, чем совокупность атомов. И отнять у него индивидуальность наноботам не под силу.

— А скопировать?

— Скопировать, наверное, можно, — немного подумав, признал Пётр. — Но декодировать информацию не получится. Ни с какими технологиями.

— Думаешь? — спросила девушка.

— Знаю. Изучал комбинаторику.

Алука задумчиво уставилась в потолок. Потом перевела взгляд на Петра.

— Очень может быть. Почему-то я тебе верю.

— Кому-то верить надо. Без веры прожить нельзя.

— Я бы сказала «без доверия», — уточнила девушка.

— Однокоренные слова, — отмахнулся Пётр. — Практически синонимы.

Алука легко выскочила из машины, и Пётр последовал вслед за ней.

— Куда мы идём? — спросил Пётр.

— Туда, — девушка махнула рукой в сторону подъезда.

— Там спрятан проход на следующий уровень города? — почему-то спросил Пётр.

— Там живёт один умный человек. Думаю, он нам поможет.

Умного человека звали Олег Иванович. Он жил в узенькой комнате, заставленой какими-то ящиками. Стены были обклеены рекламой, в дальнем углу пыхтел антикварный компьютер. Самому хозяину можно было бы дать лет сорок — такой типичный стареющий крепыш с интеллигентской жилкой и хорошей родословной. Он внимательно взглянул на Петра и протянул ему руку.

— Добрый день, молодой человек.

— Добрый день, — вежливо ответил Пётр.

Рукопожатие Олега Ивановича было крепким и в меру энергичным. Пётр сразу ощутил симпатию к этому человеку.

— Чем могу быть полезен?

Пётр оглянулся на Алуку. Девушка улыбнулась и кивнула, мол, задавай свои вопросы.

— Я хочу говорить с хозяевами галактики.

— Что ж, прошу пройти за мной.

От неожиданности Пётр вздрогнул. Тем временем Олег Иванович невозмутимо подошёл к компьютеру, и на середину комнаты выплыла объёмная карта галактики. У Петра зарябило в глазах. Олег Иванович набрал какую-то команду, и галактика слегка потускнела, съёжилась.

— Итак, давайте посмотрим. Как Вы сказали, хозяева галактики?

— Именно, — согласился Пётр. — Хозяева галактики.

— Я не знаю хозяев галактики, но возможно они когда-то были. Давайте посмотрим. Вот здесь была Торговая Федерация, здесь Объединённое Королевство. Они конечно мощны, но на хозяев галактики не тянут. Возможно это кто-то из более мелких цивилизаций? Конус, Грибляндия, диктатор Знорт… Нет, всё не то… Так-так. На западе была Антрия, Западный Синдикат, Вальхалла. Всё не то… Знаете, молодой человек, я боюсь Вас огорчить, но, по-моему, у этой галактики нет хозяев.

Алука сдавленно хихикнула, Пётр озадаченно почесал затылок.

— Но мне сказали, что у галактики есть хозяева.

— Интересно, кто Вам такое сказал? — спросил Олег Иванович.

— Два бомжа. Станислав и Курт.

Алука прыснула, Олег Иванович сочувственно посмотрел на Петра.

— Молодой человек, смею заметить, что слова непомнящих не стоит принимать на веру. То, что они говорят, в равной мере может быть их фантазиями, подслушанными где-то сплетнями или вымыслом города.

— Вымыслом города? — переспросил Пётр.

— Этот город — потрясающий фантазёр. Иногда он подкидывает нам парадоксы и смотрит, как мы пытаемся найти выход. Я пережил это на собственной шкуре. Вон Алука не даст соврать.

Алука согласно кивнула, и подмигнула Петру. Стажёр улыбнулся.

— А кто создал город? — спросил Пётр.

Олег Иванович помрачнел. Алука подошла поближе и толкнула Петра в бок.

— Тебе обязательно было всё портить?

— Я что-то не так сказал? — Пётр вопросительно уставился на девушку.

— А как ты думаешь, кто создал Вселенную? — спросила девушка.

— Не знаю, — честно признался Пётр.

— А почему ты думаешь, что я знаю, кто построил город?

Пётр был готов удовольствоваться этим ответом, но Олег Иванович подошёл к Алуке и взял её за плечо.

— Скажи ему.

— А смысл? — Алука посмотрела куда-то вдаль, сквозь собеседника. Пётр вдруг заметил, что глаза девушки изменили цвет на огненно-жёлтый.

— Есть смысл.

Алука посмотрела на Олега Ивановича и несогласно встряхнула головой.

— Нет.

— Да.

— А я говорю, нет!

— Подумай, — предложил он Алуке.

Девушка посмотрела на Петра и задумчиво произнесла:

— Город никто не создавал.

В комнате ощутимо запахло ландышем.

8

Пётр лежал на асфальте и смотрел в небо. Было холодно. Свинцовые тучи низко висели над притихшим городом. Знобило.

— Ну и что, будешь и дальше так лежать, или всё-таки встанешь? — голос кошки вывел Петра из задумчивости.

Стажёр перекатился на живот и быстро поднялся на ноги. Кошка сидела на асфальте и внимательно глядела на Петра.

— Привет, — сказал Пётр и улыбнулся.

Кошка начала демонстративно вылизывать шерсть.

— Ты чего-то хотела? — спросил Пётр, уставившись на кошку.

Та благополучно проигнорировала реплику Петра, продолжая молча умываться.

— Так чего тебе от меня надо. Или ты объясняешь, или я считаю, что ты обычная кошка, а все происходящее со мной — галлюцинация.

— Простудишься, — коротко сказала кошка.

— Где я? — спросил Пётр.

Кошка выразительно посмотрела на стажёра и промолчала. Пётр понял, что сморозил глупость. Город никуда не делся. Как сказала Алука, из него так просто не выбраться.

— Если очень хочется, то можно, — сказала кошка.

— Что можно? — не понял Пётр.

— Выбраться из города.

— Ты читаешь мысли?

Кошка с достоинством поднялась на лапы, прошла несколько шагов и уселась мордой к Петру.

— Я знаю твой уровень интеллекта.

— И ты сказала…

— Можно.

— Как? — насторожился Пётр.

— Для этого нужно всего-навсего найти ключ от города.

Кошка не отрываясь смотрела ярко-оранжевыми глазами на Петра, словно ожидая от него принятия решения. Стажёр выдержал кошачий взгляд и насторожённо спросил:

— А смысл?

— Ты сможешь спасти сетлеров и вернуться на Землю.

— Я не хочу никого спасать и тем более возвращаться в этот гадюшник, именуемый Землёй, — улыбаясь сказал Пётр.

Кошка, казалось, растерялась.

— А где твоя совесть?

— На Евразии осталась, — устало улыбнулся Пётр. — Мне нравится в городе, я не хочу отсюда уходить.

— А может, тебе нравится Алука? — кошка почти по-человечьи изогнула бровь.

— Может быть, — Пётр подмигнул кошке.

— Она хочет уйти из города. С тобой. Ей нужен ключ.

— А ты не врёшь? — Пётр впился взглядом в кошку. — Почему она сама мне ничего не сказала?

Кошка с обиженным видом вернулась к гигиеническим процедурам. Пётр долго смотрел на хмурое небо и зябко ёжился под резкими порывами ветра.

— Ладно, уговорила.

Кошка издала утробное урчание, но ничего не сказала.

— И что мне делать?

— Искать ключ, — сказала кошка, преисполненная чувства собственного достоинства.

— Я похож на дурака? — Пётр обиженно уставился на кошку. — Я прекрасно понимаю, что нужно искать ключ. Только вот где его искать?

— Если бы я знала, где находится ключ, я бы просто пошла бы туда и забрала его. Логично?

Кошка прищурила левый глаз и внимательно наблюдала за Петром. Мол, если ты такой умный, каким хочешь выглядеть, найди прокол в моей логике.

— А если ты просто не можешь туда попасть? — спросил Пётр.

— Я могу попасть в любую точку города, — ответила кошка.

— Значит, ключ находится за пределами города, — предположил стажёр.

— Без ключа ты не сможешь покинуть город, — разрушила иллюзии Петра кошка. — Но ты роешь в верном направлении.

— Да? Ты таки знаешь где ключ? А какого космоса ты мне тогда мозги прогреваешь?

— Алука считает, что ключ находится на том берегу реки.

— Дык сходи и возьми.

— Я не могу туда попасть, — Петру показалось, что кошка печально вздохнула. — На том берегу реки не совсем город.

— А как я туда попаду? — не понял стажёр.

— У тебя есть монетка.

— Держи, — Пётр вынул галактику из кармана и протянул её кошке.

Кошка совершила потрясающий кульбит. Отпрыгнув от стажёра в сторону, она несколько раз кувыркнулась через голову, смешно растопырив во все стороны лапы.

— Не надо!

Шерсть на загривке кошки стояла дыбом, и Пётр поспешил спрятать галактику в карман.

— Ты что?

— Деньги — зло, — сказала кошка. Её голос дрожал. — А абсолютные деньги — зло абсолютное.

— Брешешь. Клянусь космосом, брешешь! Ты боишься чего-то другого!

— Думай как знаешь, — гордо произнесла кошка. — Раз ты такой умный.

— Да. Я умный, — согласился Пётр. — А тебе надо, чтобы я пошёл на ту сторону реки и нашёл ключ. Если ты действительно этого хочешь, то ты мне сейчас всё расскажешь. Что находится на той стороне реки?

Кошка долго глядела на Петра испытующим взглядом, потом решилась:

— Страна мёртвых.

Пётр уселся на холодную землю и долго молчал. Потом искоса взглянул на кошку.

— Орфею это почти удалось, правда?

— Я слышала про можество людей, которым удалось побывать в стране мёртвых и вернуться обратно. А вот про кошек, вернувшихся с того берега Стикса, история умалчивает.

— Так пошли со мной, — Пётр приветливо улыбнулся. — Ты будешь первой кошкой, вернувшейся оттуда. О тебе сложат легенды.

— Ну уж нет, — она едва заметно попятилась. — Я не хочу становиться легендарной. Меня вполне устроит остаться просто живой кошкой.

— Трусишь? А ещё говорят, у кошек семь жизней.

— Брешут.

Пётр засмеялся. Кошка заурчала, словно поддерживая стажёра.

— А как мне найти Харона? — спросил юноша, когда немного успокоился. — В этом городе гагарин ногу сломит.

— Вон за тем домом, — кошка вытянула мордочку в сторону готического вида шпиля, — площадь. Через неё можно легко добраться до Харона. Безо всякого ландыша.

Площадь оказалась расширением маленькой грязной улочки. По ней кружили, подгоняемые порывистым ветром, жёлтые листья, обрывки газет, какой-то мусор. Потом по площади прошла рябь. Пётр зажмурил глаза, ожидая перемещения на новый уровень города. Ничего не происходило. Пётр медленно открыл глаза, ожидая подвоха. Чугунные рельсы делили площадь на две неравные части. Ещё минуту назад их здесь не было. Бред. Пётр подошёл ближе и коснулся рукой рельса. Потом хмыкнул и пнул его каблуком. Никакой реакции. Видимо некто, ответственный за трансформацию реальности, удалился.

Тем временем пошёл снег. Мокрый, противный, сопровождаемый порывами холодного ветра.

— И куда дальше идти? — спросил Пётр.

— Если есть рельсы, значит должен быть трамвай, — с чеширской невозмутимостью заметила кошка. — Только его надо дождаться.

— Не передёргивай, — хмуро отозвался Пётр. — Наличие рельсов не означает наличия трамвая. Они вполне могут существовать независимо.

Кошка мяукнула что-то себе под нос.

— Что? — не понял Пётр.

— Ты плохо представляешь себе логику города, — ответил кошка. — Если есть рельсы, значит, должен быть трамвай. Иначе создание рельсов окажется бессмысленным.

— Мне доводилось видеть рельсы, по которым не ходит трамвай.

— Ты тупой или действительно не понимаешь? — кошка испытующе посмотрел на Петра. — Создание рельсов заложено в программу наноботов. Ты видишь смысл программировать рельсы, если не будет трамвая?

— Не вижу, — осознал свою тупость Пётр.

— Раз ты это понимаешь, ещё не всё потеряно, — сказала кошка довольно.

Тем временем трамвай появился из-за поворота. Он ехал, абсолютно бесшумно, словно призрак. Вагон остановился красным облупленным боком прямо напротив Петра, прикрывая юношу от внезапно усилившегося ветра. Стеклянная дверь открылась.

— Заходи, не зевай, — сказала Петру кошка.

Пётр вскочил в трамвай, кошка грациозно последовала за ним.

— Куда едем? — спросил у неё Пётр.

— За ключом, — невозмутимо ответила кошка.

Тем временем за пределами трамвая начали происходить странные метаморфозы. Улица преображалась с каждой минутой, день сменился ночью, зима — летом. Солнце изменило размер, цвет, ещё раз размер. Потом трамвай вздрогнул, замер. Пётр покосился на кошку, но та устроилась на мягком сиденье, полностью игнорируя происходящее. Двери открылись и в трамвай вошёл Кок. У Петра отвисла челюсть. Трамвай тронулся.

— Привет, — выдавил он из себя.

— Привет, коль не шутишь, — тут же отозвался Кок. — Куда едем?

— К реке, — отозвалась кошка.

— О, какая животина, — Кок увидел кошку, но погладить её благоразумно не пытался.

— Кошка, — представилась спутница Петра.

— Вижу, — хмыкнул спейсер. — А ты, собственно, кто?

— Кошка.

— Врёшь, не кошка, — довольно сказал Кок. — У кошек пять пальцев на лапах, а не шесть.

— Значит они неправильные кошки, — с презрением заметила та. — Кроме того, лучше больше, чем меньше. Не находишь?

— А ты, случаем, про проект «котята 74» ничего не слышала?

— Не слышала, — неожиданно спокойно ответила кошка.

Пётр сразу понял, что она врёт. Кок широко улыбнулся.

Пётр предполагал, что остальные спейсеры вполне могут оказаться в городе, но встреча в трамвае с Коком стала приятной неожиданностью. В тот факт, что Кок может выпутаться из любой неприятности, Пётр верил свято.

— Каковы планы, стажёр? — Кок демонстративно отвернулся от кошки.

— Найти ключ от города, — ответил Пётр.

— Где ты его найдёшь?

— На том берегу.

Кошка фыркнула, Кок нахмурился.

— Не стоит лезть на ту сторону, — после минутного размышления сказал Кок. — Не выберешься.

— Выберусь, — ответил Пётр. — У меня есть галактика.

— Ты отдашь её Юрке, а сам останешься ни с чем, — серьёзно сказал Кок.

— Юрке?

— Юрке. Он называет себя Хароном.

— Почему?

— Что почему? — не понял Кок.

— Почему его зовут Юрка, а он называет себя Хароном?

— Он забыл, что его зовут Юркой, вот и выдумал себе звучное имя.

— Он тоже непомнящий?! — изумился Пётр. — Мы же с ним пели гимн!

— Все люди, попавшие в город, что-нибудь забывают, — сказал Кок. — Кто больше, кто меньше. Исключений не бывает. Человек, попавший в город по собственному желанию, забывает меньше. Человек, который попал в город, помимо воли забывает больше — вплоть до своего имени.

— И я тоже что-то забыл? — не поверил Пётр.

— Перечисли участников экспедиции в город, — потребовал Кок.

— Ты, я, Поль Мирер…

— Ещё?

Пётр вопросительно посмотрел на Кока, затем на кошку.

— Не помню.

— Убедился?

— Нет, — Пётр встал со своего места и взялся за поручни. — Я тебе не верю.

— Не верь. На здоровье. Но за Стикс не ходи. Опасно.

Кошка выгнула спину и предостерегающе зашипела.

— Не учи его жить!

— А тебе, серая, какой с этого интерес? — Кок недобро прищурился. — Какого космоса ты не в свои дела лезешь?

— Ей то этот ключ и нужен, — вздохнул Пётр.

— Вот оно как. Шла бы ты отсюда, серая.

Кошка замысловатым образом махнула хвостом и растворилась в воздухе.

— Где она? — спросил Пётр.

— Тут где-то, — равнодушно ответил Кок. — Только мы её не видим.

— Почему?

— Город так устроен.

Кок поднялся на ноги и подошёл к двери.

— Пошли, наш выход.

За пределами трамвая опять было лето. Текла река, далеко, почти около горизонта, виднелась чёрная точка парома. Кок подошёл к реке и заглянул в воду.

— Ну и что ты там увидел? — спросил Пётр.

— Говорят, в водах Стикса можно увидеть будущее, — словно нехотя сказал Кок.

— Произвольно взятое или какое-нибудь конкретное?

— Самое конкретное. Момент собственной смерти.

Пётр громко фыркнул.

— Я не верю в предопределение. Даже здесь.

— Где ты нашёл предопределение? — Кок в недоумении уставился на Петра.

— Если я увижу момент своей смерти, то приложу все усилия, чтобы выжить, — пояснил стажёр. — И предопределение не сработает.

— Именно так я всегда и поступаю, — улыбнулся Кок. — А зачем ещё смотреть в воду?

Медленно-медленно паром приближался к берегу. Спейсеры уселись на набережную.

— Спит он что ли? — раздражённо пробурчал Пётр. — Еле шевелится.

— Ты так торопишься на ту сторону? — ненавязчиво спросил Кок.

— Смерть лучше неопределённости, — вздохнул Пётр.

— Просто ты ещё ни разу не умирал, поэтому так и говоришь.

— А ты умирал?

— Было дело, — ответил Кок с неохотой.

— Клиническая смерть? — догадался Пётр.

— Не совсем клиническая. Хотя со стороны она и могла показаться клинической.

— В смысле? — Пётр поднял с земли камешек и бросил его над рекой, намереваясь сосчитать круги. Коснувшись воды первый раз, камешек беззвучно ушёл на дно.

— Я был в городе и раньше.

— Когда? — Пётр поднялся на ноги.

— Потом расскажу. Если выживешь.

Кок встал и взял Петра за плечи.

— Точно? — не поверил стажёр.

— Точно, — ответил Кок. — И не отвертишься. А сейчас — прости.

С этими словами Кок резко ударил Петра в висок кулаком. В глазах стажёра потемнело. Запах ландыша в этот раз был особенно силён.

Пётр был готов к тому, что он придёт в себя совершенно в неожиданном месте. Однако когда стажёр открыл глаза, он лежал там же, где Кок его вырубил — на набережной. Лениво текла река, сквозь тучи пробивалось непривычно белое солнце. Паром медленно удалялся от берега, на его борту Пётр явственно различал две фигуры.

— Мутант, — обозвал стажёр Кока.

— Мутант, — согласился с Петром невидимый собеседник.

— Кошка? — Пётр огляделся по сторонам.

Кошка появилась прямо из воздуха. Она сидела на набережной и, не мигая, смотрела на Петра.

— Да.

— Почему он меня ударил? — спросил Пётр.

— Ты сам ему это позволил.

Пётр задумчиво посмотрел на удаляющийся паром.

— Харон вернётся.

— Его зовут Юрий, — кошка яростно захлестала хвостом. — Тебе же Кок рассказывал.

— Кто он такой, вообще?

— О! Юрий Семецкий — это личность. В своё время он так часто умирал и воскресал, что с тех пор застрял посреди Стикса паромщиком. Он не может до конца умереть, но и мир живых для него закрыт.

— И кто же его так? В его время?

— Демиурги, — фыркнула кошка. — Хотя некоторые считают, что с самого начала его предназначением было связать мир мёртвых и мир живых.

— Юрий вернётся, перевезёт меня на ту сторону, и я найду ключ, — сказал Пётр, пытаясь убедить скорее не кошку, а самого себя.

Кошка фыркнула и, выгнув спину, гордо прошлась по перилам, отделяющим набережную от воды.

— Ты заблуждаешься.

— Ну-ка, просвети меня, в чём я заблуждаюсь?

Пётр поднял с земли камешек и сделал вид, что хочет бросить его в кошку. Та спрыгнула с перил и, проигнорировав угрозу, подошла вплотную к Петру.

— Во-первых, у тебя больше нет галактики.

Пётр захлопал по карманам.

— Гагарин его подери! — выругался стажёр. — Он уехал на тот берег за мой счёт.

— Твоя галактика не принадлежала Коку. Он бы не смог ей расплатиться, — тоном школьной учительницы сказала кошка. — Кок выбросил её в воду.

— Зачем? — Пётр вопросительно посмотрел на кошку.

— Чтобы ты не гарантированно не попал на тот берег.

— А во-вторых? — спросил Пётр.

— Что «во-вторых»?

— Ты сказала «во-первых». Это подразумевает, что есть «во-вторых». А может быть, даже и «в-третьих».

— Во-вторых, у Кока есть фора по времени. Он успеет найти ключ ещё до того, как Семецкий вернётся.

Откуда-то подул ветер. Небо моментально затянуло тучами. Смеркалось. Пётр задумчиво взглянул на Стикс. Потом спросил кошку:

— Семецкий дискретен?

Больше всего стажёр боялся, что кошка будет над ним смеяться. Но кошка фыркнула удивлённо:

— А шут его знает.

Пётр почесал затылок. Мысль о том, в скольких местах одновременно существует Семецкий, пришла к Петру неожиданно, и сейчас он пробовал её то с одной, то с другой стороны. Действительно, если Семецкий одновременно существовал только в одной точке, то на побережье Стикса должна была выстроиться многокилометровая очередь из желающих перебраться на другую сторону. Конечно, попасть туда могли только владельцы галактики, но остальные могли хотя бы попытаться! Когда стажёр впервые появился на берегу Стикса, Семецкий был тут как тут, несмотря на тот факт, что галактики у Петра не было.

— Я хочу попасть на тот берег, — решительно сказал Пётр. И протянул руку.

Галактика сама выпрыгнула из воды, воткнувшись в ладонь стажёра. Кошка одобрительно хмыкнула.

— Получилось, — обрадовался Пётр.

— Молодец, — похвалила стажёра кошка. — Теперь поспеши. Можешь не успеть.

Пётр обернулся и увидел у берега паром и улыбающегося Семецкого.

— Привет. Меня зовут Харон, — Семецкий протянул Петру грязную руку.

— Меня зовут Пётр, — ответил стажёр и вложил в ладонь Семецкого галактику. — Мне надо на тот берег.

9

Как только паром отчалил, реку окутала дымка. Она становилась всё насыщеннее, и вдруг Пётр понял, что не видит даже воды — только себя, Семецкого и паром. Складывалось впечатление, что они плыли не по реке, а космос знает по чёму. Наиболее полно подходил термин «неопознанный континуум», которым на заре гипернавигации называли чёрный коридор выхода из квазисостояния. Потом тот континуум всё-таки опознали, а термин отправили в утиль.

Спустя несколько минут или целую вечность — Пётр потерял счёт времени — паром уткнулся в каменистый берег.

— Приехали, — сказал Семецкий.

Дымка не рассеялась, напротив, она даже сгустилась. Солнца не было видно, стоял полумрак. Петру пришлось спускаться на твёрдую землю практически на ощупь. Паром бесшумно отчалил. Где-то вдалеке раздался протяжный волчий вой. У стажёра по спине пробежали мурашки.

— Добро пожаловать в страну мёртвых, — сказал сам себе Пётр. — И где здесь искать Кока?

Для начала Пётр пошёл прочь от реки. Буквально через пять шагов та растворилась в дымке, а Пётр почувствовал под ногами дорогу. По мощёной дороге идти не в пример легче, чем пробираться по прибрежным кочкам, но Пётр продвигался вперёд с опаской. Стажёр чувствовал себя неуверенно. Причиной этому были не столько мифы, сколь врождённое чувство опасности, присущее всем спейсерам. Сейчас Пётр ощущал устойчивую тревогу, локализовать источник которой он к своему стыду сразу не смог. Только когда стажёр чуть не споткнулся о лежащий прямо посреди дороги камень, но, совершив ловкий акробатический трюк, сохранил равновесие, он понял причину паники. Гравитация на этом берегу реки была чуть меньше, чем повсюду на планете. Такие фундаментальные величины, как изменение гравитации, Пётр на действие наноботов списать не мог. Стажёр остановился в растерянности. Потом внимательно огляделся, силясь понять, куда это он попал. Под ногами тянулась дорога, простая, мощёная круглым булыжником. Над головой висело небо — серое, бескрайнее, без малейших признаков солнца, луны или звёзд. Дымка никуда не делась, напротив, она казалась максимально уместной в этом мире. Странные вещи здесь творились с расстояниями. Некоторые предметы, казалось, находились рядом, на расстоянии вытянутой руки, но когда Пётр пытался подойти к ним, они будто бы удалялись, исчезая в дымке. Другие предметы вдруг возникали практически перед юношей. Пётр не заметил, когда вошёл в Город.

Это был он, город с большой буквы, оставшийся на том берегу реки, но протянувший сюда свои щупальца. Где искать ключ Пётр не имел ни малейшего представления. Как сказала кошка, он должен был находиться по эту сторону реки. Пётр не мог спросить про ключ местных жителей, потому что не знал, как тот выглядит.

Дверь одного из домов открылась, и на улицу вышла пара призраков в костюмах колониальной эпохи. Мужчина лет тридцати и молодая, очень молодая девушка безмолвно прошли мимо Петра и исчезли в соседнем переулке. Они были похожи на обычных людей только с полупрозрачными телами. Пётр зашёл в подъезд дома, остановился на лестнице, потом подошёл к одной из квартир. Дверь была обита потускневшими от времени рейками, рядом на тонком проводе болталась кнопка электрического звонка. «Откуда здесь электричество?» — подумал Пётр, но кнопку нажал. Дверь с тихим скрипом открылась. В коридоре стояла девушка.

Здесь жили не призраки, Пётр ошибся. Вездесущая дымка сыграла с ним дурную шутку. За дверью стояла самая обычная девушка, на лице её была нарисована бесконечная усталость.

— Что вам надо? — спросила она. — Вы тоже ищете ключ?

— Да, — ответил Пётр. И зачем-то добавил: — Мне нужен ключ.

— Проходите.

Пётр прошёл вслед за девушкой на кухню. На столе стояла недопитая чашка кофе, рядом лежала газета. Пётр посмотрел на дату.

— Вы читаете такое старьё?

— Это моя последняя газета, — ответила девушка. — Я знаю её наизусть: каждую строчку, каждую букву.

Пётр промолчал.

— Потом я умерла, — продолжила девушка. — Знаете, умирать совсем не больно. И не страшно. Это происходит почти мгновенно — раз и всё. Сначала возникает иллюзия чёрного коридора — это головной мозг перестаёт контролировать зрительный нерв. А потом ты оказываешься на пароме.

— У вас была монетка? Галактика? — спросил Пётр.

— Да, — ответила девушка. — Я нашла её у себя во рту. В этом мне повезло. Или не повезло.

— Действительно.

Она долго смотрела в глаза Петра. Потом спросила:

— Зачем вам ключ?

— Меня попросила об этом говорящая кошка, — сказал Пётр.

— Её хозяйка колдунья? — спросила девушка.

— Да, — ответил Пётр. — Вы с ней знакомы?

— Нет. Я просто подумала, что хозяйкой говорящей кошки может быть колдунья. Говорят, опасно связываться с колдуньями.

— Она не просто колдунья. Она самая лучшая колдунья, — сказал Пётр. — Мне кажется, я в неё влюбился.

— Вы живой, — сказала девушка.

— Что? — не понял Пётр.

— Вы не умерли. Вы ещё можете любить и ненавидеть. Дни ещё не слились для вас в серую пелену. Вы живой и пришли за ключом. Вам никогда не удастся вернуться в царство живых, и вы всё-таки сделали это.

— Да, — ответил Пётр.

— Ключ — единственная стрелка городских часов на ратуше. Здесь нет времени — он выполняет чисто декоративную функцию. Ключ спрятан от пришельцев практически у всех на виду.

— Почему вы мне это говорите? — Пётр с сомнением посмотрел на девушку.

— Я не умела так любить, даже когда была жива. Надеюсь, вы завоюете сердце своей колдуньи.

— Спасибо, — только и смог сказать Пётр. — Кем вы были в той жизни?

Девушка не ответила, только печально улыбнулась, и Пётр вернулся на улицу.

Снаружи по-прежнему висела серая дымка, и стажёр шёл практически наугад. Ратуша, согласно здравому смыслу, должна была находиться на центральной площади. А к центральной площади любого достаточно древнего города, как считал Пётр, ведут все дороги. Поэтому юноша упрямо шёл вперёд, ничуть не сомневаясь, что рано или поздно он туда попадёт. Уверенности в общем успехе предприятия было гораздо меньше, Пётр не имел ни малейшего представления, что он будет делать, когда найдёт ключ. От Семецкого Пётр знал, что на пароме в обратном направлении форсировать Стикс нельзя. Но, по словам Кока, тому как-то удавалось вернуться из страны мёртвых.

Оставив решение этого парадокса на потом, Пётр ускорил шаги. Где-то впереди опять раздался волчий вой. Через некоторое время — стажёр не мог определить, прошли годы или всего несколько мгновений — Пётр вышел на площадь. Посреди площади возвышалась двухэтажная ратуша. Она выглядела гораздо выше всех многоэтажных зданий, мимо которых Пётр проходил. К ней была пристроена часовая башня. Возле неё в луже крови сидел Кок. Он ещё был жив.

— Радости, — Пётр остановился возле Кока. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Уже нет, — прохрипел Кок. Из его горла текла кровь, но он всё ещё держался за жизнь. — На меня напали вервольфы, а ключа я так и не нашёл. Хотя чувствую — он должен быть где-то здесь.

— Часовая стрелка вот в этой башне, — сказал Пётр. — Здесь нет времени.

— Ясно, — Кок тяжело вздохнул. — Держи, мне она больше не пригодится.

Спейсер протянул руку и вложил в ладонь Петра галактику. Стажёр перевернул монетку. На обороте стояла восьмёрка.

— Осталось восемь поездок, — зачем-то сказал юноша.

— Не восемь. Бесконечность, — поправил его Кок, слегка повернув монету в руке Петра. — Это проездной. Теперь запоминай. Достанешь ключ — выходи к реке. Дойдёшь до Стикса — сворачивай налево и иди вдоль берега. Там должен быть мост. Это плохой мост, но для тебя другой надежды нет. Прощай.

Кок обмяк и кулём повалился на землю. Потом от него пошёл пар, и тело спейсера исчезло. Пётр протёр глаза и начал карабкаться по выщербленной стене часовой башни. Пот застилал юноше лицо, руки постоянно соскальзывали с ветхого камня. Где-то неподалёку выли вервольфы.

Башня оказалась самым высоким зданием на этой стороне реки. На высоте дымка рассеялась, и Пётр отчётливо увидел окрестности. Сначала он не поверил глазам, потом отвернулся и протянул руку к часам, к их единственной стрелке. Ключ легко лёг в руку юноше.

Спуск занял значительно больше времени, чем подъём. Временами Пётр вжимался в холодный камень, пытаясь хоть сколько-нибудь отдохнуть, прежде чем двигаться дальше. Ключ, действительно похожий на часовую стрелку, большой и весьма увесистый, тянул стажёра вниз, осложняя и без того нелёгкий спуск. Пётр примотал ключ к спине какими-то старыми верёвками, которыми была буквально обмотана вершина башни.

Спуск окончился так же внезапно, как и всё, происходящее по эту сторону реки. Пётр почувствовал под ногами камень мостовой и бросил взгляд вверх. Макушка башни терялась в дымке, часов видно не было. Стояла тишина — глухая, безжизненная, из которой хочется бежать со всех ног. Именно так Пётр и поступил, побежал — не оглядываясь, не разбирая дороги, каждое движение спейсера было направлено на то, чтобы как можно скорее выбраться из этого жуткого места. Сзади послышался вой — притаившиеся в тишине вервольфы почуяли, что жертва ускользает, и громогласно объявили о начале охоты.

Бежать было неудобно. Ключ бил сзади по ногам, мешая набрать приличную скорость. Вой приближался.

Пётр не питал ни малейших иллюзий о том, что он сможет победить вервольфов. Уж если сам Кок умер, то куда лезть ему, простому стажёру, практически не нюхавшему глубокого космоса. Отсидеться в окружавших домах Пётр тоже не мог. По сути, эти дома были сейчас для стажёра полупрозрачным фоном, когда юноша пролетел прямо сквозь один из них, последние надежды спрятаться от вервольфов пропали. Оставалось только бежать.

В мире, где нет времени, понятия «скорость» не существует. И всё же вервольфы двигались быстрее Петра, вой приближался. Пётр припомнил слова Алуки, что каждый, приходящий в Город, отдаёт ему частичку себя. И сейчас стажёр напрягся, пытаясь представить изящество и мощь космических аппаратов, опьяняющую скорость при гонке на торпедах, когда приходится проходить дистанцию интуитивно, а звёзды расплываются на сетчатке в тонкие полоски. Пётр попытался спроецировать эти воспоминания на текущую ситуацию. Скорость — понятие умозрительное. Вой сразу оказался далеко позади, а перед юношей возникла река.

Повернув налево, Пётр пошёл вдоль реки. Чёрная вода долбила мрачный каменистый берег, другая сторона реки была скрыта вездесущей дымкой. Спина затекла, шею нещадно ломило.

Мост показался внезапно. Сначала Пётр не понял в чём тут дело — слишком необычно выглядел мост. Он не имел объёма. Просто тонкая двумерная ленточка, похожая на бумагу, перекинутая с одного берега на теряющийся в дымке другой. И эта ленточка была перекручена по системе Мёбиуса.

Вблизи мост выглядел тонкой полоской бумаги, уходящей за пределы видимости. Пётр поднял с земли камень и поднёс его к острой кромке моста. Вниз упали две половинки. Скорее всего, толщина моста не была нулевой, она составляла несколько молекул. Это делало невозможным переход с одной плоскости на другую в верхней точке моста — с руками Петра могло случиться то же самое, что и с камнем. Стажёр присел на холодную землю и задумался. Если есть мост, значит, он должен как-то использоваться. Нелогичностей город не терпел — в подтверждение этой мысли юноше пришёл на ум пример с рельсами и трамваем. Оставалось понять как. Вервольфы выли где-то рядом, на то, чтобы провести всесторонний анализ ситуации, у юноши совершенно не было времени. Хотя казалось, что решение топологической загадки было рядом.

Когда первый вервольф показался из дымки, Пётр оцепенел от страха. Хищник не имел никакого отношения ни к собакам, ни к вымершим сотни лет назад мифическим волкам. Больше всего он напоминал скорпиона, вот только конечностей у верфольфа было пять, а хвоста два. Вервольф тявкнул, и Пётр, стряхнув оцепенение, бросился на мост.

В открытом космосе в отсутствии внешней гравитации Петру приходилось гулять и по более сложным поверхностям. Трудно упасть там, где нет ни верха ни низа. Здесь низ был, и Пётр чувствовал себя весьма неуютно. Под ногами был Стикс, за спиной — вервольфы, а уклон моста постепенно становился всё больше и больше. И тогда к Петру пришло понимание. Он твёрдо встал на ноги и пошёл вперёд, не обращая на уклон моста никакого внимания. Вервольфы взвыли, чувствуя, что теряют добычу. Один из них, наиболее упорный, свалился в Стикс, остальные вернулись назад и наблюдали с берега, как маленькая фигурка человека головой вниз приближается к противоположному концу моста.

Вервольфы хорошо видят в дымке.

10

Кошка сидела на набережной и смотрела в чёрную воду. Увидев Петра, она вскочила на все четыре лапы и перекувыркнулась в воздухе. Юноша это воспринял как выражение восторга.

— Тебе это удалось!

— Разумеется, — ответил Пётр.

— Не ожидала.

— Посылала меня на верную смерть? — спросил спейсер.

— Нет. Думала, вернёшься пустым, — исправилась кошка. — Давай ключ.

— Отдам не тебе. Алуке.

Кошка согласно мотнула хвостом:

— А мне он и не нужен. Я что, лошадь цирковая, тяжести таскать?

— А космос знает, кто ты такая, — вздохнул Пётр. И тихо добавил: — Кок погиб.

— Туда ему и дорога, — ответила кошка. — Знал куда лезет.

— Кошка, расскажи мне про наноботы, — попросил Пётр.

— А что рассказывать? — кошка вопросительно взглянула на Петра.

— Гравитация, — подсказал Пётр. — Они же не могут воздействовать на гравитацию. Никак не могут.

— Не могут, — согласилась кошка.

— На той стороне реки была другая гравитация. А когда я шёл по мосту — её не было вообще.

— Через Стикс перекинули мост?

— Не уходи от ответа, — строго сказал Пётр.

— Вообще-то считается, что Аид находится не на этой планете, — сказала кошка. — Отсюда другая гравитация.

— Я был за пределами планеты? — переспросил Пётр.

— Это всего лишь одно из мнений, — быстро ответила кошка.

— Самое распространённое?

— Да.

— Истинное?

— Не знаю.

— Самое правдоподобное?

Кошка на секунду замялась. Потом ответила:

— Нет.

— А какое из мнений наиболее правдоподобное? — спросил Пётр.

— Не скажу, — ответила кошка. — Тебе не стоит этого знать.

— Что такое Стикс? — Пётр попробовал зайти с другой стороны.

— Река, — ответила кошка. — Говорят, она состоит из слёз, пролитых самоубийцами.

— Понятно, — вздохнул Пётр. — Будешь темнить.

— Буду темнить, — согласилась кошка. — В своё время сам всё поймёшь.

Алука в компании Олега Ивановича сидела в том самом кафе, где Пётр её впервые встретил. Кошка подошла к ногам девушки и потёрлась о ноги:

— Я привела его.

— Молодец, Серая, — похвалила кошку Алука и высыпала на стол горсть миндаля.

Кошка набросилась на миндаль и с набитым ртом произнесла:

— Он принёс ключ.

— Это правда? — Алука вопросительно посмотрела на Петра.

Стажёр снял со спины ключ и положил его на стол.

— Пауков видел? — спросил Олег Иванович.

— Только вервольфов, — ответил Пётр. — Дикое подобие скорпиона с двумя хвостами.

— Я знаю, как выглядят вервольфы. А откуда паутина? — Олег Иванович тонкими пальцами аккуратно подцепил верёвку, которой стажёр приматывал ключ за спину.

— Паутина? — Пётр побледнел. — Я нашёл её в башне.

— Везучий, — вздохнула Алука.

— Как тебе удалось перейти через мост? — спросил Олег Иванович.

— Я представил, что нахожусь в космосе, где нет гравитации. Хотел таким образом воздействовать на город, и это получилось. Сам не знаю как. Олег Иванович, я бы хотел вам задать один вопрос.

— Опять про хозяев галактики?

— Про наноботы, — сказала кошка, оторвавшись от миндаля. — Он хочет знать, почему за Стиксом другая гравитация.

— И что же ты ему не сказала, Серая? — усмехнулся Олег Иванович.

— В историю про другой мир он не поверил, а остальное — не моего ума дела, — ответила кошка и вернулась к поеданию миндаля.

Олег Иванович окинул Петра задумчивым взглядом.

— Не поверил, говоришь? Умнеешь, стажёр. Ну так, слушай. Наноботы не способны творить чудеса. Совсем.

— Олег Иванович, а что вы понимаете под чудесами? — спросил Пётр.

— Любую осмысленную макродеятельность. Наноботы не способны выполнять внешние инструкции вне специализированных коллоидных растворов. Нанобот обладает слишком низкими размерами, чтобы содержать в себе приёмник сигнала, передатчик и при этом сохранять функциональность.

— А откуда взялся город? — спросил Пётр в недоумении.

— В прошлый раз ты спрашивал, кто его создал, — вмешалась в разговор Алука.

— Ты ответила, что его никто не создавал. Затем наш разговор прервали.

— Город находится исключительно в твоей голове, — сказал Олег Иванович. — И мы тоже. Человеческая кровь — специализированный коллоидный раствор. В качестве среды обитания кровь вполне подходит для наноботов. Ты сейчас лежишь на песке безымянной планеты, а картинка транслируется прямо в твой мозг.

— А вас не существует?

— Мы — записи некогда существовавших объектов, — ответила Алука. — Сейчас, когда у меня есть ключ, мы можем перехватить управление и вернуться в реальность. Как говорила кошка, покинуть город. Спасибо, Пётр.

Запахло ландышем.

11

Болела голова, тело казалось ватным и каким-то чужим. Ощущение было сродни похмелью, но значительно глубже. Так бывает во время сотрясения мозга, когда окружающий мир выплёскивается на сетчатку расплывчатым очертанием полночного бреда. Ужасно пахло ландышем, чесался нос.

Пётр открыл глаза и громко чихнул.

— С возвращением с того света, — донёсся до Петра из динамиков скафандра голос Мирера.

На шкипере была надета «вышка», он как всегда осторожничал. Но сквозь шлем скафандра Пётр видел улыбку. В руке Мирер сжимал вату, от которой пахло нашатырём с ландышевой отдушкой. А вокруг, насколько хватало глаз, тянулся песчаник. Светило солнце, от давешней дымки не осталось и следа. Пётр повернул голову, пытаясь улучшить обзор. Никакого города в пределах видимости не было.

— Город исчез, — подтвердил догадку стажёра Мирер. — Растворился в воздух, ушёл под землю, распался на атомы — не знаю. Получим данные орбитального наблюдения — можно будет сказать точнее. Как исчез город — сразу пропали помехи, и я говорил с Капитаном. Он уже отправил за нами шлюпку.

Пётр встряхнул головой:

— Это был контакт.

— Рассказывай.

Пётр подробно изложил всё происшедшее с ним в Городе. Мирер внимательно слушал стажёра, иногда задавая уточняющие вопросы. Когда Пётр закончил свою историю, Мирер надолго задумался.

— Говоришь, наноботы находятся в крови? Интересно, как они получают сигнал от внешнего источника. Разделение функций, специалисты-приёмники? Или всё-таки им удалось реализовать приём сигнала для отдельно взятого механизма?

— Космос его знает, — ответил Пётр.

Шлюпка опустилась на грунт минут через тридцать.

— Жди внизу, — сказал Мирер. — Я быстро.

Мирер поднялся на борт шлюпки и вытащил оттуда вместительный рюкзак на лямках. Пётр вопросительно посмотрел на пилота. Мирер бросил рюкзак на грунт и пояснил:

— Это тебе.

— В смысле?

— На «Евразию» тебе нельзя, ты инфицирован. В рюкзаке паёк. Это поможет продержаться первое время. Потом посмотришь, сейчас внимательно слушай. Постарайся найти сетлеров. Один ты здесь не выживешь, а у сетлеров уже есть хозяйство.

Пётр ещё не успел опомниться, а Мирер уже задраил лук шлюпки и лёгким щелчком поднял её с грунта. Шлюпка исчезла в красноватом небе, а Пётр всё ещё не мог поверить в происходящее. Именно в таком состоянии лёгкой растерянности пребывал стажёр, когда увидел Алуку. Она шла по песку, задумчиво глядя перед собой. Рядом бежала серая кошка. Пётр окликнул девушку:

— Привет.

Это прозвучало несмело, выдавая всё волнение Петра, но Алука его услышала.

— Привет, — сказала девушка, опустившись на корточки рядом с бывшим стажёром. — Как дела?

— Я больше не состою в экипаже «Евразии», — произнёс Пётр.

— А я выбралась из Города, — улыбнулась Алука. — С ключом я могу управлять Городом, приходить и уходить когда захочу.

— Значит, мы сможем быть вместе? — Пётр с обожанием посмотрел на девушку.

— Извини, ты не мой типаж, — ответила Алука. — Мы дети разных миров. Я пришла попрощаться. Завтра Город окажется на другой планете.

— Если ты не хочешь остаться, давай я вернусь в Город? — предложил Пётр. В его голосе было слышно отчаяние.

— Ты не сможешь попасть в Город. Его здесь уже практически нет.

— Я вернусь на «Евразию» и отыщу его. Даже если на это уйдёт вся моя жизнь.

— Ты не вернёшься на «Евразию», — с грустью в голосе сказала Алука. — Спейсеры боятся инфекции. Да даже если и вернёшься — тебе никогда не найти Город. Завтра он может оказаться в другой галактике. Или в другой метагалактике. Прощай, Пётр.

Девушка развернулась и пошла по песку, осторожно ступая изящными ногами. Кошка бежала около левой ноги Алуки. Пётр долго смотрел на них, пока не стало резать в глазах. Потом юноша сморгнул, и девушка с кошкой исчезли. Пётр обречённо уселся на песок. Хотелось плакать, но слёз не было. Из кармана юноши выкатился какой-то кругляш, Пётр подобрал его и застыл на месте. В руках у юноши была галактика. Пётр повернул монетку. На её реверсе был выгравирован значок, символизирующий бесконечность.

«Наноботы живут в крови, — подумал Пётр. — Монетка — объективная реальность. Что происходит?» Ответ пришёл к стажёру легко. Наноботы испокон веков живут не только в крови горожан, но и в крови землян. Тот же обойный вирус — ни что иное, как мутировавшие наноботы. На безымянной планете столкнулась не реальная цивилизация с виртуальной. Здесь соприкоснулись две виртуальные цивилизации. А это значит, Пётр сможет вернуться в город. Единственным доступным ему путём — через страну мёртвых и закрученный мёбиусом мост. А Семецкий встретит его на входе.

Пётр распотрошил рюкзак, достал входивший в стандартный комплект десантный нож. Потом долго сидел на песке, положив лезвие ножа на запястье. Стажёру предстояло сделать выбор.

Все углы треугольника

Шампанское было с той благородной горчинкой, которая так нравилась Виктору. Он отщипнул от грозди большую виноградину и закусил.

— А мне? — капризно попросила Верочка.

Он оторвал ещё одну виноградину и поднёс ко рту девушки. Верочка с удовольствием втянула её в себя и облизала пальцы Виктора.

— Вкусно? — Виктор чуть придвинулся и положил левую руку Верочке на талию.

— Ахха, — согласилась девушка. — Ещё хочу.

Виктор заботливо скормил девушке ещё две виноградины. Её глаза сияли, как два маленьких блюдца. На какой-то миг Виктор утонул в них, а потом плавно привлёк девушку к себе. Верочка не сопротивлялась, её губы были мягки и податливы. Целоваться она умела. Её язычок дразнил Виктора, так что юноша уже не мог сдерживаться. Его рука скользнула по спине Верочки, отыскивая застёжку платья. Девушка привстала, и шёлковое платье соскользнуло на пол. Виктор провёл указательным пальцем по плечу Верочки, вдоль ключицы, по подбородку. Потом рука плавно опустилось на упругую девичью грудь, прикрытую розовым кружевным бюстгальтером.

— Верочка, — прошептал он.

— Аюшки.

— Ты веришь в любовь?

— Не-а. Не трынди, целуйся.

Виктор с упоением отдался порыву страсти, одновременно нащупывая оказавшуюся спереди застёжку лифчика. Спустя мгновение бюстгальтер с лёгким хлопком сдался, обнажая Верочкину изящную грудь. Она была среднего размера, правильной каплевидной формы с маленьким светло-коричневым ободочком вокруг сосков. Ладонь Виктора тут же накрыла заветный бугорок, ощутив, как затвердели соски девушки. Губы Виктора опустились на шею Верочки, потом на ключицу, добрались до груди и стали упоённо теребить сосок.

— В каждом мужчине дремлет младенец, — фыркнула Верочка, замирая каждый раз, когда Виктор чуть сжимал зубы.

— Я люблю тебя, — прошептал Виктор, поднимая глаза вверх. Правая рука его осторожно проскользнула под тонкую полоску трусиков.

— Смелее, — девушка ободряюще кивнула.

Виктор подхватил Верочку на руки и отнёс её на кровать. Джинсы он потерял где-то по дороге. В тусклом дрожании светильников она казалась русалкой, загадочной нимфой, пришедшей из глубины веков. Загорелая кожа, голубые глаза, белые волосы с запахом каштана и ванили. Верочка была натуральной блондинкой — просвечивающийся сквозь прозрачную ткань светлый треугольник слегка вьющихся волос притягивал взгляд Виктора. Он одним движением сорвал трусики и раздвинул девушке колени. Та тихонько пискнула. Виктор вошёл в Верочку резким толчком, взвинтив темп с самого начала. Она сначала подмахивала ему, потом, сражённая диким мужским напором, просто расслабилась в опытных руках, получая удовольствие. Виктор был слегка пьян, скорая развязка ему не грозила.

Когда всё кончилось, они долго лежали, обнявшись. Виктор смотрел в потолок, а Верочка тихо сопела, пристроив голову ему на грудь. Он слушал её дыхание, и, казалось, во вселенной нет ничего более приятного и волнующего.

— Вить, — Верочка открыла один глаз и внимательно посмотрела на юношу. — Ответишь мне на один вопрос? Только честно.

— Всё что угодно!

— Кто такая Ника?

Виктор слегка вздрогнул, и Верочка это почувствовала.

— Понятия не имею, любимая.

— Обманываешь.

— На Земле несколько миллионов женщин носят это имя. Скажи, кого ты имеешь в виду, а я скажу, знаю я её или нет.

— Она здесь, на корабле, — Верочка надула губки. — Ты обещал честно.

— Это называется паранойя, милая, — Виктор натянуто рассмеялся. — Мы три месяца дрейфуем в двух парсеках от Солнца с убитым двигателем. Двигатель был экспериментальным, неэйнштейновским, следовательно, починке в походных условиях не подлежит. Сигнал бедствия до Земли он дойдёт не раньше чем через шесть лет. В парсеке три с небольшим световых года, любимая. Нас на корабле трое, ты я и Коля. Никакой загадочной Ники здесь нет и быть не может. Ну хочешь, завтра мы обойдём все каюты? Тогда ты убедишься? Я понимаю, тяжело проторчать лучшие годы жизни в этом корыте, так и не долетев до звёзд, но сходить-то с ума зачем? Мне, например, ничуть не легче.

— Обманываешь.

— С чего ты вообще взяла, что на корабле есть какая-то Ника?

— Знаю.

— Давай поговорим об этом? Ты расскажешь про свою мифическую Нику, а я тебя внимательно выслушаю.

Верочка перелезла через Виктора, спрыгнула с кровати, раздавив босой ступнёй виноградину, отправилась к шкафу и вынула из кармана халата лист бумаги.

— Вот, — она протянула бумажку Виктору.

На клочке бумаги было написано: «Коля, приходи ко мне вечером, я хочу тебя до дрожи в коленках. Твоя Ника». Почерк был незнакомым. Внизу стояла вчерашняя дата.

— Хм, — Виктор внимательно изучил бумажку. — Это не ты писала.

— Не я, — согласилась Верочка. — И не ты. И не Николай. На корабле ещё кто-то есть.

— Конечно, в лаборатории есть оборудование, способное подделать любой почерк, — задумчиво произнёс Виктор. — Но проверить, кто использовал его — минутное дело. И если это не ты, то готов признать, в твоих рассуждениях присутствует логика.

— Думаешь, фальшивка? — Верочка захлопала ресницами.

— Где ты её нашла?

— На палубе, возле Колиной каюты.

Виктор свернул записку, поднял с пола джинсы, аккуратно расправил их и убрал записку в карман.

— Похоже, он тебя разыграл, — Виктор вздохнул. — В любом треугольнике ровно три угла. Нас на корабле трое. Ты, я, Николай. Поскольку ни ты, ни я этой записки не писали, остаётся Коля, — Виктор задумчиво почесал затылок. — Хотя, может статься, это и не розыгрыш. Николай мог просто выдумать себе подружку.

— На кой ему это? — Верочка изогнула бровь.

— У меня есть ты. У тебя есть я. А у него никого нет. Совсем никого. Случается, у астронавтов едет крыша, медицина называет это синдромом отшельника.

— Я слышала, синдром отшельника бывает у одиночек, — Верочка изящно потеребила мочку уха. — Нас на корабле трое…

— Возможно, ему не хватает общения. Или он просто мне завидует, не знаю. Я поговорю с ним, не переживай.

Через десять минут Виктор уже храпел. Верочка размышляла, уставившись в скрытый в полумраке потолок. О том, что она на корабле не единственная представительница слабого пола, девушка догадалась давно. Чужая помада на уголке зеркала, следы пудры на раковине, другие мелочи, заметные только женщине. Записка стала последней каплей, подтолкнувшей Верочку к действию. Ночной разговор только укрепил уверенность девушки — Виктор врал. Красиво, уверенно, но допуская в голосе знакомую Верочке фальшь. Девушка не могла уличить его во лжи — логика у Виктора была железобетонная. Действительно, они застряли на задворках космоса, действительно на корабле их было только трое. Тот вариант, что Ника — это один из парней Верочка отмела сразу. И Виктор, и Николай были абсолютно гетеросексуальны, «играть в женщину» они не стали бы ни при каком раскладе. От ситуации отчётливо попахивало мистикой. Верочка тихонько, чтобы не потревожить Виктора, поднялась, натянула джинсы, блузку и, прихватив косметичку, выскользнула в коридор.

Санузел на корабле был один — просторный, с хорошей вытяжкой. Две кабинки с пневмоклозетами приютились в тыльной стороне санузла. Около выхода стояли три раковины, сушилка для рук и большое, во всю стену зеркало. Верочка достала из косметички клочок бумаги и мелким почерком написала записку, которую тут же засунула под зеркало. Потом достала губную помаду и в том месте, где была спрятана записка, провела тонкую линию. Тайник, тщательно скрытый от глаз любого мужчины, но очевидный для женщины, был готов. С осознанием выполненного долга Верочка вернулась в каюту, где тут же скользнула под тёплый бок Виктора. Тот заворочался, что-то пробормотал, но не проснулся.

Когда Виктор пришёл на камбуз, весь экипаж уже собрался там. Николай одухотворённо наворачивал ветчину, Ника, бросая на возлюбленного ядовитые взгляды, ковыряла вилкой какой-то ужасно полезный салатик.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался Виктор. — Можно к вам присоединиться?

— Садись, — Николай кивнул в сторону стула. — Как настроение?

— Голоден, как дюжина хомячков! — бодро заявил Виктор.

— А почему хомячков? — спросила Ника, оторвавшись от салатика. — Почему не львы-тигры?

— Э, мадмуазель, это вы просто хомячка не видели. Львы и тигры по сравнению с хомячками — сущие лапочки. Хороший хомяк ест всё время, разумеется, когда не спит.

— А как это в него умещается? — Ника посмотрела на Виктора с интересом.

— А он, пардон, гадит тоже всё время. Непрерывный производственный процесс, так сказать. А ещё у него есть специальные мешки, куда он набивает еду, которую не может сразу съесть.

— Ты мою девушку не порть, — грозно сказал Николай, хотя глаза его смеялись. — Она же меня теперь хомяком называть будет, не даёт покоя ей мой аппетит.

— Твой аппетит искушает мою диету, — Ника пихнула Николая в бок. — Этот хомяк меня постоянно соблазняет на разные вкусности. А я не железная!

— Ну что я говорил? — Николай сокрушённо вздохнул. — Теперь я — хомяк.

— Ты хомяк по жизни, — улыбнулся Виктор, набирая заказ на синтезаторе.

Николай возмущённо фыркнул и вернулся к трапезе. Ника скосила глаза на Николая и прыснула в кулак. Виктор извлёк из синтезатора мелкие пельмени из мяса морской коровы, щедро сдобренные сметаной, салат из креветок под острым женьшеневым соусом, пучок зелёного лука, репу с мёдом, стакан томатного соуса, два куска душистого ржаного хлеба и холодный эклер с ванильно-ликёрным кремом.

— Да ну вас, — Ника выскользнула из-за стола, бросив взгляд на стоящие перед Виктором вкусности. — Пойду поваляюсь в каюте. — Потом подошла к Николаю, обняла его за шею и прошептала, — если есть желание, навести меня через часок.

Николай согласно кивнул и чмокнул девушку в щёку. Девушка танцующей походкой вышла с камбуза и направилась в санузел. Первым делом она остановилась перед зеркалом, чтобы привести свою внешность в гармонию с внутренним миром. Мазок помады, тянущийся вдоль края зеркала, привлёк её внимание. Через секунду Ника уже читала записку.

Серьёзные разговоры не полагается вести на камбузе. Виктор дождался, пока Николай уйдёт к себе в каюту, потом неспешно последовал за ним. На секунду задержался у двери, не прислушиваясь — собираясь с духом. Постучал.

Николай развалился за столом и пил коньяк. Увидев Виктора, он молча достал второй стакан и указал кивком на свободный стул. Виктор на одном дыхании проглотил предложенный коньяк и бросил на стол записку.

— Мне её Верочка отдала.

Николай посмотрел на записку и лениво порвал её на мелкие клочки.

— Она уже спрашивала, кто из нас Ника?

— Она думает, Ника прячется где-то на корабле.

— Ну и дура, — Николай хмыкнул. — Не понимаю, как ты её выбирал.

— Как Адам Еву. Из всего многообразия оказавшихся на корабле андроидов.

— Я про личность, а не про тело.

— Личность меня вполне устраивает, — Виктор подвинул стакан к центру стола.

Николай разлил коньяк.

— На вкус и цвет…

— Как скоро она обо всём догадается?

— О чём догадается? — Николай невозмутимо потягивал коньяк.

— Обо всём, — Виктор одним махом осушил стакан и крякнул. — Помнишь, что ты говорил? Мол, лучший выход. Один андроид — две личности, загружаем через день, никакой ревности. Мол, в жизни не догадаются. И что теперь?

— Что ты ей сказал про Нику?

— Это твоя выдуманная подружка. У тебя синдром отшельника.

— Молодец, она это должна съесть. А по почерку что?

— Ты сгенерировал его в лаборатории. Не поленись, сходи, обозначь активность. Она может проверить.

— Сделаю, — Николай улыбнулся.

— Верочка может догадаться, что она андроид? Психопорт нащупать или ещё что…

Николай уверенно посмотрел на Виктора.

— Не дрейфь. У неё программный блок стоит, чтобы психопорта не видеть. Если только по косвенным признакам.

— Это как? — Виктор насторожился.

— Например, поймёт, что кроме неё эту записку написать было некому. Или раскопает устав космической службы, где чёрным по белому написано, что женщины в космос не летают, их удел сидеть дома и нянчить детей. Или месячные, которые у неё бывают вдвое чаще, чем следовало бы. Но твоей ипостаси это не грозит — умом не вышла. Вот Ника вполне могла бы…

— Мне кажется, мы выбрали неверный подход. Девушка должна быть одна.

— Ревнуешь?

— Нет. То есть да. То есть не в этом дело. Я о Верочке забочусь. Что с ней будет, когда она узнает?

— Перепишем память.

— Нет!!!

— Виктор влюбился в андроида, — Николай усмехнулся.

— А что ещё делать, если мы хрен знает сколько лет торчать здесь будем? Я не такой циник, как ты, не могу замыкаться в себе.

— И что? — Николай изогнул бровь.

— Мы используем андроида, чтобы не свихнуться за годы, которые нам предстоит провести в одиночестве. Только любовь может нам помочь продержаться всё это время. Твои обвинения не в тему, я просто пытаюсь выжить…

— Ты идеалист, Виктор.

— Это не отменяет приведённых мной аргументов.

— Я пока не услышал разумных аргументов, — Николай поднялся со стула и прошёл по комнате. — Ты пытаешься защитить свою женщину. Это понятно. Инстинкт, пришедший из тех далёких времён, когда люди жили в пещерах и охотились на мамонтов.

— И что? — Виктор машинально скопировал тон Николая.

— Вот только от чего ты защищаешь свою женщину, мне непонятно, — невозмутимо продолжил тот.

— От потери личности. Я завоевал её, а если ты сотрёшь её воспоминания, мне придётся начинать всё заново. И ещё неизвестно, как сложатся наши отношения.

— Разумные слова разумного человека, — Николай довольно хмыкнул. — А я уж, наслушавшись той чуши, которые ты порол последние десять минут, подумал, что тебя глючит. Итак, ты не хочешь в очередной раз проходить стадию ухаживания, носить Верочку на руках, исполнять её прихоти. Так?

Виктор молча кивнул.

— Поэтому ты горой будешь стоять за то, чтобы сохранить память Верочки в неприкосновенности?

Виктор кивнул ещё раз.

— А теперь попробуй подумать, — вкрадчиво произнёс Николай, усаживаясь обратно на стул. Через день мы сохраняем память Верочки на стационарный носитель. А вместо него записываем память Ники. Если Верочка о чём-нибудь догадается, мы просто запишем в тело её память недельной давности. Сделаем откат на неделю. Понимаешь? Ты точно так же будешь трахать свою Верочку, минуя стадию ухаживания, просто из её головы улетучатся все подозрения. А я прослежу, чтобы она не нашла эту записку.

— Это нечестно, — попытался возразить Виктор.

— Предложи другой вариант, который бы всех устроил, — коротко сказал Николай. — Ты будешь жить со своей Верочкой, а я сходить с ума от одиночества? Ты этого хочешь? Подумай хорошо, нужен ли тебе сумасшедший я? Это будет проблема серьёзнее чувств андроида.

— Николай, ты циник.

— Знаю. Ещё вопросы есть?

— А её интересы ты принципиально не рассматриваешь?

— Её — это чьи? Верочки? Или Ники?

— Верочки. Она более чувственная натура.

— Это следует из недостатка интеллекта?

— Не хами.

— Если уж говорить об интересах виртуальных личностей, то не забывай и про Нику. Если Верочка станет постоянной владелицей тела, Ника умрёт. Ты хочешь убить мою девушку?

— Я хочу найти решение.

— А нет никакого решения, — Николай улыбнулся. — Перед нами классический любовный треугольник, известный ещё с глубокой древности. Двое мужчин и женщина в замкнутом пространстве. Мы сумели справедливо поделить единственную женщину, поочерёдно загружая в неё два разных сознания. Это не панацея, это всего лишь временное решение. Кризис всё равно возник бы рано или поздно. Единственный выход — попытаться подавить в себе ревность и воспитать женщину так, чтобы она со временем всё узнала и смирилась со своей участью. Она низшее существо. Женщина. Андроид.

— Я знаю ещё один выход, — сказал Виктор и достал миниатюрный револьвер.

— Это не выход, — голос Николая дрогнул.

— Любовный треугольник издревле решался устранением одного из углов.

— Я человек, а она женщина! Как ты можешь?

— Женщина — тоже человек. Даже когда она андроид, — холодно сказал Виктор. — Если веришь в Бога — молись. У тебя есть пять минут.

Ника вошла в каюту бесшумно. Виктор слишком поздно почувствовал движение за спиной, чтобы как-то среагировать на удар. Он упал на пол, револьвер отлетел под стол. Извернувшись волчком, Виктор вскочил на ноги, с силой пихнул Нику на встающего из-за стола Николая и бросился к двери. Через секунду он исчез в коридоре.

— Ты не ушиблась? — Николай на лету поймал Нику и нежно её обнял.

— Что со мной случится, я же андроид, — печально улыбнулась девушка.

— Слышала разговор?

— Сама вычислила.

— Как? — Николай изогнул бровь.

Ника протянула Николаю извлечённую из-под зеркала записку. Николай пробежал её глазами, нахмурился:

— Существование Верочки ещё не доказывает, что ты андроид. Она, например, уверена, что мы тебя где-то прячем.

— На дату и время посмотри, — сказала Ника. — Там сегодняшнее число. Поздний вечер. В отсутствие машины времени это приводит к единственному выводу — две личности используют это тело по очереди, а чтобы мы ничего не заметили, дни повторяются.

— Ты у меня умная, — Николай нежно обнял Нику.

— Что хотел от тебя Виктор? — спросила девушка. — Надеюсь, ты не клеился к этой самой Верочке.

— Всё гораздо хуже, — Николай вздохнул. — Он настолько беспокоится о судьбе своей Верочки, что решил перевести твоё тело полностью в её распоряжение. А поскольку я с этим оказался категорически не согласен, он заодно решил избавиться и от меня. Он сказал, что любовный треугольник издревле решался устранением одного из углов.

Ника выскользнула из объятий, нагнулась, подняла с пола револьвер.

— Возможно, он был прав, — промурлыкала Ника, протягивая револьвер Николаю.

— Думаешь? — астронавт нахмурился.

— Иначе он убьёт тебя. Ты этого хочешь? Я — нет.

Николай хмыкнул, потом взял револьвер. Они вышли в коридор, при этом Ника пряталась за спиной Николая.

— В его каюту? — спросил Николай у спутницы.

— Думаю, да, — согласилась девушка. — Хотя, у него могло хватить ума, чтобы спрятаться где-нибудь на корабле.

— Найдём, — уверенно заявил Николай и неторопливым шагом направился в сторону каюты Виктора.

Виктор сидел на камбузе и торопливо вставлял маленькие холодные пули в барабан револьвера. Как же не вовремя вмешалась Ника. Нажми он курок секундой раньше, и сейчас на борту остался бы только один человек. И андроид, который бы ночью стал бы Верочкой, да так и остался бы ей навсегда. Виктору не нравилась Ника, она была чересчур умна, что для женщины, а тем более для андроида являлось непозволительной роскошью. Теперь ситуация кардинально изменилась. Николай был вооружён, его сопровождала Ника, стрелять в которую было никак нельзя — Виктор не мог испортить тело Верочки. Оставался единственный выход — попытаться подстрелить Николая, а потом аккуратно скрутить Нику. Если получится. Виктор вставил последнюю пулю и тихонько выскользнул в коридор.

Узел связи на корабле выглядел просто — стол, стул, небольшой компьютер, уходящий к антенне магнитный кабель. Кодировка сигнала и градуировка антенны осуществлялись программно, пользователю достаточно было набрать сообщение и адресата. Николай сидел за компьютером, пытаясь сформулировать сообщение. Ника стояла у него за спиной, вглядываясь в матовую поверхность монитора.

— Думаешь, это нужно? — спросила девушка.

— Разумеется. Если удача улыбнётся ему, на Земле будут знать, что Виктор — преступник. Если повезёт мне — это защитит меня от судебного преследования, после того как мы вернёмся на Землю.

— Если мы вернёмся на Землю, — поправила Ника.

— Выше нос! — Николай попытался улыбнуться. — Мы обязательно вернёмся.

— И что будет на Земле со мной?

— Я выкуплю тебя у космофлота, и мы будем жить вдвоём в крошечном домике на берегу моря, — Николай пробежался пальцами по клавиатуре и тут же ощутил мелкую вибрацию, маневровый двигатель доворачивал корпус до оптимального положения относительно Земли. — Я запустил предварительный широкополосный информационный сигнал. В течение пяти минут для всех, кто нас услышит, будет идти сообщение, на какой частоте мы пошлём основной пакет данных.

Виктор сначала не понял источника вибрации, несколько минут оглядывался по сторонам, сжимая в руках холодную сталь револьвера. Потом он хищно оскалился и неспешно направился в сторону узла связи. Развязка приближалась.

Когда Виктор ворвался на узел связи, он не смог сразу выстрелить — между дверью и сидящим за компьютером Николаем стояла Ника. А уже в следующий миг Николай развернулся, отпихнул Нику в сторону, вскочил на ноги, направил в лоб Виктору револьвер.

Два человека с револьверами в руках стояли друг напротив друга, чуть в стороне прижалась к стенке испуганная девушка андроид.

— Поговорим? — Николай усмехнулся, глядя прямо в глаза Виктору.

— О чём? — Виктор не отвёл взгляд.

— Попробуем найти решение проблемы.

— А оно есть?

— Думаешь, нет? — Николай прищурился.

— Любовный треугольник — задача, не имеющая внутреннего решения. Только смерть одного из нас способна изменить ситуацию.

— Если бы каждый любовный треугольник приводил к чьей-то смерти, люди вымерли бы ещё до изобретения колеса.

— Я сказал «внутреннего решения», — Виктор нахмурился. — «Бог из машины» не в счёт.

— Ты считаешь, что…

— Да, — палец Виктора чуть дрогнул на спусковом крючке. — На Земле никогда не существовало идеального любовного треугольника. Земные влюблённые всегда были открыты для внешнего воздействия. Идеальный любовный треугольник возможен только в космосе, на затерянном космическом корабле.

— Тогда, ты прав, решения нет, — жёстко сказал Николай.

В этот миг из колонок компьютера раздался приглушённый женский голос:

— Неизвестный космический корабль, мы слышим вас. Вам нужна какая-нибудь помощь?

— Deus ex machina. Возможно, это решение, — задумчиво произнесла Ника и тут же добавила. — Капитанский доступ, всем опустить оружие.

Начальник исследовательского сектора дальнего космоса Александра Свербжинска, откинув голову, рассматривала матовый потолок кабинета.

— Мы нашли её случайно, — докладывала Ирина Клестовская, звёздный пилот третьего класса. — Во время промежуточного прыжка мы обнаружили в трёх световых минутах от себя широкополосный источник радиосигнала. Спросили, не нужна ли какая-нибудь помощь. Когда Вероника ответила, мы были в шоке. Она пропала шесть лет назад. Шесть лет наедине с космосом, это сложно представить! За половину этого времени многие сходят с ума. Синдром отшельника.

— А она? — Александра Свербжинска опустила взгляд на подчинённую.

— А она хоть бы что. Забавлялась с двумя андроидами. Представляете, они приревновали друг друга к Веронике. Даже хотели стреляться.

— Мужской психотип, — поморщилась Свербжинска. — Именно поэтому мужчины не летают в космос. Их удел сидеть дома и нянчить детей.

Корпус Альфа

Вхожу в кабинет начальника службы безопасности Империи полковника Грега Вильямса.

— Пошёл прочь! — не поднимая головы, твёрдым голосом говорит полковник.

Интересно, он всегда так встречает гостей? Если да, то я на всю имперскую безопасность не поставил бы и десяти центов.

— Вы это мне? — интересуюсь я, вежливо откашлявшись.

— А ты ещё кого-нибудь здесь видишь? — полковник наконец-то удостаивает меня поднятием головы.

— Просто я подумал, что было бы несколько расточительно посылать за мной звездолёт через половину галактики только для того, чтобы потом так просто отослать меня обратно…

Делаю паузу. В глазах полковника наконец-то мелькает заинтересованность.

— Ты Шейн?

— Так точно, — моментально отвечаю я.

Чтобы добиться уважения у военных нужно знать устав и уметь тянуть носок на плацу. Вам это скажет любой армейский психолог. Каковым меня и угораздило стать…

— Присаживайся, — полковник указывает на стоящий в стороне стул. — Если хочешь выпить — налей себе чего-нибудь из бара.

Лететь за десятки тысяч световых для того, чтобы иметь возможность напиться синтетического виски, достаточно глупо. А для успешной работы мне обычно необходима свежая голова. Поэтому я решительно качаю головой и с вопросительным выражением смотрю на полковника.

— У меня есть для тебя небольшая работа.

Все военные чем-то похожи. Последний раз, когда мне предлагали «небольшую работу», это кончилось чем-то из цикла «звёздные войны». Поэтому я не слишком обольщаюсь…

— «Небольшая» — это по сложности или по оплате?

— По времени… В твоём распоряжении всего неделя.

А у полковника, оказывается, есть чувство юмора. Я четыре дня только добирался сюда, в столицу Империи, на Землю. А ещё надо отметить, что Империя живёт по земному календарю, в котором, в отличие от галактического, неделя состоит не из десяти стандартных суток, а всего лишь из семи. Я улыбаюсь…

— И что я должен сделать за неделю?

— Практически невозможное… — полковник встаёт из-за стола. Нервишки, однако… — Но сначала ответь мне на один вопрос. Тебе не кажется странным, что СБ Империи обращается за помощью к своим коллегам из Лиги миров?

Внутренне усмехаюсь. Сейчас будет обязательный тест на политическую благонадёжность. Кстати, абсолютно напрасный — лично я ничего против императора не имею.

— С тех пор, как двадцать лет назад Лига миров добровольно вошла в состав Империи, мы, вроде как, вам не чужие.

Полковник улыбается.

— Но раньше-то мы не прибегали к помощи СБ Лиги…

— Либо у вас сменилось начальство, либо у имперской СБ проблемы, — отвечаю на незаданный вопрос я.

Я точно знаю, что единственным начальником службы безопасности Империи вот уже пятнадцать лет является полковник Вильямс, и подавать в отставку он, определённо, не собирается. Но излишняя осведомлённость никогда не ценилась в нашей профессии. Как сказал кто-то из классиков ещё в докосмическую эру: «Меньше знаешь — дольше живёшь».

— Проблемы — это ещё мягко сказано, — полковник достаёт из кармана портсигар. — Куришь?

— Нет, — кратко отвечаю я.

— Молодец! — полковник аккуратно обрезает кончик сигары и закуривает. — Империя находится в состоянии войны с Альянсом…

— Это длится уже на протяжении пятидесяти лет, — коротко отвечаю я. — И за всё это время ещё ни одна планета не поменяла своего владельца. Как сказал ещё Большой Гарри, звёздные войны не окупаются.

— За последний месяц мы потеряли три системы, — сухим голосом возразил полковник. — Если всё так пойдёт и дальше, то Альянс выиграет войну к концу года.

Я ошеломлённо трясу головой. Это что-то новенькое.

— И как они это сделали?

— Не знаю…

Эти слова полковника окончательно ставят меня в тупик.

— Но ведь СБ Империи прослушивает даже кабинет президента Альянса!!!

— Да, а разведуправление Альянса напихало жучков в апартаменты императора, — полковник вздыхает. — Вот только что произошло на дельте Малого Быка, мы не знаем. А ещё мы не знаем, что случилось на Новой Германии и Лимонии. И твоя задача это выяснить.

Я ехидно усмехаюсь.

— А чего же вы знаете?

— Мы знаем, что на всех трёх планетах произошли государственные перевороты, и эти планеты попросили защиты у Альянса. Флот которого её с радостью и предоставил. А ещё мы знаем, что эту операцию проводил некий корпус Альфа.

Я пытаюсь скрыть охватившую меня дрожь.

— А что это за корпус?

— Не знаю, — разводит руками полковник.

— А откуда такая информация?

— Наш лучший агент, отдыхавший в это время на Лимонии, вышел на связь и сообщил, что переворот совершил корпус Альфа. Больше этот агент на связь не выходил.

— Понятно… — я пытаюсь сосредоточиться. — Что от меня ожидает командование имперской СБ? Только информации или же разгрома этого корпуса?

— Разгромить мы и сами кого угодно способны, — здесь полковник явно зарывается, но я его не перебиваю. — Нам нужна информация. И помни, в твоём распоряжении всего неделя!

— Мне нужен корабль и документы, позволяющие перемещаться по территории Альянса.

— В нашем техническом отделе работают лучшие специалисты, — с этими словами полковник протягивает мне зелёные корочки.

Открываю удостоверение и вижу там свою фотографию в форме лейтенанта РУ Альянса. Профессионально сделано! Даже я не в состоянии отличить его от подлинника. Печать. Трёхмерная голограмма. Отлично, всё просто отлично.

— Звездолёт в полной готовности ждёт тебя на третьем причале. Пилот незасвеченный, гражданский. Через сто семьдесят пять часов жду тебя с отчётом. Всё. Можешь идти.

— Служу Империи, — отвечаю я и выхожу из кабинета.

Итак, я получил задание. Осталось самую малость. Выполнить его… И первым пунктом в моём маршруте значится космопорт.

Последний раз на Земле я был семь лет назад. Тогда тоже была война. И голод. Каждый день в огромных крематориях сжигали тысячи трупов землян, умерших от голода. И это несмотря на то, что Земля — богатейшая планета империи, и именно здесь находится дворец императора. Мы ехали по дороге, а все обочины были завалены трупами. А через час, на приёме у императора нас угощали чёрной икрой, и первый тост был за процветание Империи. Фарс. Сплошной фарс, куда бы ты ни пошёл. Ведь это Земля. Планета, где говорят о величии Империи и упорно закрывают глаза на её упадок. Планета, живущая вчерашним днём.

Ловлю одинокий флаер. Мне до космопорта. Таксист заламывает немыслимую цену, и я обзываю его жаргонным словечком нынешнего поколения. Вместо того чтобы обидеться и улететь, таксист называет приемлемую с учётом инфляции цифру. А это значит, что не всё в датском королевстве так хорошо, как могло бы показаться.

— Как работается? — спрашиваю я, изобразив лёгкий славянский акцент.

— Паршиво. Не каждый день сыт бываю. А вы из России?

— Почти. Из Болгарии.

— София, пляжи… — таксист мечтательно вздыхает. — Как там жизнь?

— Как и везде. Полуголодное существование.

Разговор сам собой затухает. Но главного я добился. Если кто спросит, не подвозил ли водила инопланетчика, тот с уверенностью скажет «нет». Выглядываю в окно. А внизу на многие километры тянется пустырь, поросший полынью, крапивой и ещё невесть чем. И явственно, даже сквозь фильтры флаера, ощущается запах дыма.

— Давно не был дома? — спрашивает водитель.

— Давно, — отвечаю я.

Давно. Очень давно. Вот уже двадцать лет, как мой дом похоронен под десятками метров камня. Орбитальная бомбардировка вещь эффективная. У меня была жена и двое детей. А потом к Лиге миров нашли путь три мегадестроера Альянса. И всё… В этот миг моя жизнь превратилась в существование. А чуть позднее к нам пожаловал флот Империи. И обещал защиту в случае добровольного присоединения Лиги миров к Империи. А в противном случае… Догадайтесь сами, что случилось бы в противном случае.

— Скучаешь?

— Скучаю…

Демонстративно зеваю. Более очевидного намёка, что эта тема мне не по душе трудно и представить. Водитель всё понимает и сразу же замолкает.

Космопорт начинается внезапно. Пустырь плавно переходит в посадочное поле, которое отличается от пустыря только меньшей высотой сорняков. Где-то вдали темнеет административное здание. Мне туда, в общем, и не надо, однако я не хочу вызывать лишних подозрений у водителя, и мы летим к административному зданию.

Благодарю водителя, плачу деньги, спрыгиваю на землю. Влажная глина скользит, но я удерживаю равновесие. Всё, приехали. Поднимаюсь на второй этаж в диспетчерскую. Как попасть на третий причал? Ерунду говорите, девушка, конечно назначено. Куда лечу? На шахты Марса. А если серьёзно, это вы у себя в журнале посмотрите…

Девушка рассыпается в извинениях и объясняет, как попасть на третий причал. Механическим движением вешаю на нижнюю часть стола жучка. Мне очень интересно, кому вы сообщили о своём визите. Я не верю в бескорыстные улыбки в самом центре прогнившей Империи.

Девушка начинает звонить сразу, долго и сбивчиво пытаясь кому-то объяснить, как я выгляжу. Возвращаюсь в диспетчерскую и на корню пресекаю эту попытку. Уверенно пристёгиваю слишком болтливую диспетчершу к шкафу и звоню Вильямсу.

— Полковник, советую вам поинтересоваться, куда только что звонила диспетчерша космопорта, и кому она пыталась описать мою внешность.

— Хорошо, — голос полковника звучит хмуро. — Выясним.

Кладу трубку и направляюсь к причалу. Через пару минут в диспетчерскую ворвутся люди из СБ, а мне с ними говорить абсолютно не о чём.

Пилота звездолёта зовут Валерой. Он протягивает мне руку и широко улыбается. Здороваюсь. Пилот докладывает, что к старту готов. Что? А почему мы ещё на Земле? Валера улыбается, говорит «есть» и садится за штурвал. Усаживаюсь рядом с ним. Ключ на старт. Поехали!

Галактика — это такая большая штука, что иногда я удивляюсь скорости, с которой человечество расползается по ней. Мы чем-то напоминаем рыжих домовых муравьёв, которые, как только заведутся в одной из квартир, появляются сразу везде. Так и люди… Скоро нам станет тесно в этой галактике, и тогда мы хлынем дальше, в сторону Магелланова Облака. Если, конечно, не перегрызём друг другу глотки чуть раньше…

Звездолёт выходит на низкую орбиту. И тут же для проверки пристыковывается юркий кораблик контролёров. Окидываю взглядом выведенные на внешней обшивке термоустойчивой краской надписи, которые совсем не отличаются оригинальностью. «Не тормози, сникерсни», «Тормоза придумал трус», «Улыбайтесь, император любит идиотов». Ещё двадцать лет назад автору последнего изречения грозила бы, как минимум, высылка на линию фронта. А сейчас я не удивлюсь, если он вальяжно сидит в каюте этой летающей консервной банки и мнит себя единоличным вершителем наших судеб.

— Документы! — доносится по интеркому до нас властный голос контролёра.

Я суетливо (а что ещё прикажете делать, если надо следовать заготовленной ранее легенде?) расстёгиваю портмоне и вставляю пластиковую карточку в специальную щель.

— Проезжай!

Ещё одно въевшееся в космическую терминологию выражение. В космос «летают» чайники, а умудрённые сединой капитаны исключительно «ездят». Своими корнями это выражение уходит ещё к полумифическому первому космонавту, который перед своим первым стартом якобы сказал: «поехали». Валера быстро «проезжает» пункт планетарного контроля и движется в глубокий космос. А точнее сказать — в сторону глубокого космоса. Потому что если вы кому скажете, что нашли в Солнечной системе глубокий космос, вас поднимут на смех. Вот так. Больше мне в рубке делать нечего, и я отправляюсь в свою каюту готовить план предстоящей операции.

Первой остановкой выбираю Лимонию. Только не подумайте, что на этой планете растут лимоны; корни её названия кроются в той цене, за которую эта планета была приобретена императором. Один миллион долларов. Потом эта история была признана крупнейшей афёрой тысячелетия. А сейчас Лимония стала среднеразвитой планетой класса В. И вот уже две недели она входит в состав Альянса.

— Мы должны будем нагло войти в сферу действия орбитальных батарей Лимонии, — ставлю я задачу Валере. — Так, чтобы у операторов Альянса даже мысли не возникло, что перед ними кто-то чужой. Никаких контрабандистских штучек с выпрыгиванием в стратосферу. Нам нужна сбалансированная траектория — быстрая, но с разумным расходом топлива.

Валера молча кивает. Говорят, что два пилота всегда поймут друг друга. Особенно, если один из них ещё и психолог.

Таможенная служба на Лимонии что надо. Мимо них и мышь без пропуска не проскочит. И даже контрабандист на бреющем. В принципе, лейтенанту РУ Альянса нечего опасаться. Вот только документы у меня липовые. Виртуозная подделка, но всё-таки подделка. А это значит, что в базе данных моего номера нет. А если и есть, то числится под ним кто-нибудь другой. И первый встречный компьютер запросто сдаст меня властям. При условии, конечно, что эта самая база данных уже прилетела сюда с центральной планеты Альянса, носящей звучное название Эльдорадо. А секретными базами РУ Альянса так просто не раскидывается. Что даёт мне весьма ощутимый шанс.

Прохожу регистрационный контроль. Моё удостоверение попадает под чувствительные сенсоры сканера. Отлично знаю, что ни сирен, ни шума не будет в любом случае. РУ свой персонал инструктирует чётко. В случае обнаружения подделки не поднимать никакого шума и пропустить диверсанта через контроль. Группа захвата встретит его через несколько минут в безлюдном холле. Вот только таможенник тоже человек. И, как минимум, удивление в его глазах обязано отразиться в тот миг, когда он увидит, что документ фальшивый. Всего один миг, но мне его будет достаточно, чтобы, взяв заложника, начать пробиваться к кораблю.

В глазах таможенника не отражается ровным счётом ничего. Усталость, какое-то безразличное спокойствие и всё. Неужели прошёл? Выхожу в холл, небрежно положив руку на кобуру пистолета, который мне, как лейтенанту РУ полагается всегда носить с собой. Всё тихо. Выхожу на улицу и носовым платком вытираю со лба капельки пота. Пронесло! Теперь мне надо попасть во дворец вице-короля. Что, в общем-то, не проблема.

Охранник выглядит на редкость молодо. Однако я ни капли не сомневаюсь, что он своё дело знает. После того, как он пять минут пристально рассматривает моё удостоверение, возможности Вильямса уже не кажутся мне безграничными. Однако охранник возвращает документ.

— Что вас интересует, господин лейтенант?

— Кто дежурил здесь восьмого?

Именно восьмого августа на Лимонии произошёл переворот.

— Я, господин лейтенант.

— Кто посещал вице-короля в тот день? Из посторонних.

— Из посторонних?

В голосе охранника слышится сомнение, и я пытаюсь развить успех.

— У них могли быть любые документы. Даже наши.

Чувствую, что попал в точку. Молодой человек краснеет.

— Их было трое. Лейтенант и два капитана РУ Альянса. Они пришли без записи и потребовали срочной аудиенции у вице-короля.

Ловлю себя на мысли, что что-то не сходится в его словах. Не укладывается в узкую полоску привычной логики. Чисто интуитивно ощущаю фальшь, и тут же тренированный разум услужливо подбрасывает следующий вопрос.

— Тогда Лимония ещё находилась в составе Империи. Почему их пропустили к вице-королю?

— Понимаете, их удостоверения были фальшивыми. Очень талантливая подделка, господин лейтенант.

— А какое отношение это имеет к их визиту, — не понимаю я.

— Они были не теми за кого себя выдавали. И судя по реакции на их прибытие, вице-король их ждал.

— Как вы определили, что у них фальшивые удостоверения?

— У нас очень хорошее оборудование, господин лейтенант. Даже на таможне такого нет.

— Что было потом?

— Они поднялись в представительский кабинет. И двадцать минут о чём-то беседовали с вице-королём. Затем вице-король проводил их до входа. Через час он умер.

— Есть видеозаписи происшедшего? Аудиоплёнки? О чём они там говорили?

— Представительский кабинет защищён от наблюдения. А информация с видеокамер, стоящих в коридоре, оказалась странным образом уничтожена.

— И никаких следов… Кто кроме тебя их видел?

— Адъютант вице короля. Только он был расстрелян по подозрению в государственной измене.

Чистая работа. Единственный свидетель происшедшего сидит напротив меня. Единственный, через кого я могу выйти на этот неуловимый «корпус Альфа».

— Сумеешь сделать фоторобот этой троицы?

Охранник на секунду задумывается.

— Думаю, да.

А всё-таки неплохую охрану подобрал себе покойный вице-король. Можно было бы даже сказать хорошую, останься он в живых. Где-то через двадцать минут последний фоторобот ложится на стол передо мной.

— Ещё кто-нибудь спрашивал тебя о происшедшем?

— Нет. В связи с переменой власти тут такая кутерьма приключилась. Не до меня было.

— И последний вопрос. У вас хорошее оборудование для определения фальшивок. Моё удостоверение настоящее?

— Да.

Молча убираю фотороботы в карман и неуловимым движением достаю пистолет. Тихий щелчок, и незадачливый охранник падает на пол, так и не успев понять, в чём дело. Просто я получил от него всё, что хотел. А ещё мне не нужны свидетели.

— Три человека из «корпуса Альфа» убили вице-короля. Тут же власть в свои руки взял революционный комитет, созданный буквально за месяц из населения, сочувствовавшего Альянсу, — говорю Валере уже на орбите. — Все следы тщательно зачищены.

— А если отследить их контакты с революционным комитетом?

— Я пробовал. Никаких контактов, в принципе, нет. Несколько анонимных почтовых ящиков, адреса до востребования… Регулярных рейсов между Лимонией, Новой Германией и Дельтой Малого Быка не существует. Или у корпуса своя яхта или же здесь действовали разные группы.

— Вариант с яхтой выглядит красивее.

— Яхту легко вычислить. Я проверил центральный компьютер космопорта. Ничего похожего. Либо они мастера маскировки, либо я идиот.

Валера деликатно молчит. Видимо за свою жизнь он неоднократно сталкивался с идиотами, чтобы научиться вовремя делать паузу. Хороший навык. Характерный исключительно для агентов спецслужб. Широко улыбаюсь и перевожу разговор на другую тему.

На Новой Германии царствует зима. Холодный климат обусловлен планетарной орбитой в полторы астрономические единицы, а так же отсутствием наклона планеты по отношению к орбите. Соответственно, исключительно зима является здесь единственным временем года. Как говорят на Новой Германии «двенадцать месяцев зима, а остальное — лето». А ещё на Новой Германии потрясающие запасы мальтана. Именно из-за него здесь и была основана стратегическая колония. Именно из-за него Новая Германия и оказалась в числе первых планет, захваченных Альянсом. Ещё месяц назад она принадлежала Империи, однако 23 Аугуста Совет Директоров принял знаменательное решение о переходе Новой Германии под покровительство Альянса. Уверен, что и здесь не обошлось без вмешательства корпуса Альфа.

Паспортный контроль прохожу ещё быстрее, чем на Лимонии. Начинаю подозревать, что РУ Альянса мышей не ловит. Или они уверены в близкой победе, или просто преступно беспечны. Вспоминаю о судьбе имперского агента на Лимонии и решительно отбрасываю второй вариант. Интересно, как он вышел на диверсантов? Наверное, через адъютанта. Впрочем, это уже неважно — из Лимонии я выжал всё, что мог. Теперь бы найти хоть что-то на этой грёбаной Новой Германии.

Переворота, как такового, здесь не было, следовательно под Совет Директоров копать опасно. Впрочем, мне это не очень то и нужно; я с ходу могу предположить, что корпус Альфа как-то воздействовал на них, дабы они изменили Империи.

Массивная надпись «Интернет-кафе» закрывает собой добрую половину 12-этажного здания космопорта. Я плюхаюсь за клавиатуру и опускаю шторки, отгораживающие моё рабочее место от всего остального зала. Заблокировать пару следящих программ оказывается минутным делом, а уже в следующую минуту я бессовестно лезу в компьютерную сеть космопорта. Хорошая вещь — интернет. Жаль, на большинстве планет он запрещён. Держу пари, после сегодняшнего его запретят и на Новой Германии. Итак, что у нас есть? Список пассажиров, прилетевших на планету с 18 по 23 число. Ищу знакомые лица. Иван Вишневский. Прилетел двадцатого. Юлий Джимсон и Андрей Вивальди. Двадцать первое число. Все трое. Фамилии, разумеется, вымышленные. А вот фотографии как раз настоящие. Все трое покинули планету первого числа.

Скопировав все необходимые данные на диск, просто стираю базу космопорта. Две минуты. Почти личный рекорд. Пока системные администраторы очухаются, у меня есть ещё минут пятнадцать. Так. Теперь самое главное. В подвале Совета Директоров есть автономная атомная станция. На случай энергетических проблем. А Совет Директоров сейчас заседает в полном составе… Именем Империи! Графитовые стержни медленно выползают из энергоблока. Заблокировать состояние. Пароль. Высший приоритет. Как глупо — в каждом запросе содержится закодированный пароль. Гуд бай.

Неплохо. Общее время всего шесть минут двадцать секунд. Удаляю следы сетевого вмешательства. И пулей в космопорт. На этой планете больше делать нечего. Вряд ли в ближайшие несколько лет она будет служить Альянсу источником дохода. Или Империи. Когда надо, спецслужбы Лиги могут быть очень жестокими. В моём лице.

— Надо ли было решать проблему так радикально? — сегодня в Валере проснулся аналитик. Нет бы просто шпионить за мной, он ещё пытается сложить два и два. Ничего, меньше пяти у него всё равно не получится.

— Я хочу заставить Корпус Альфа действовать. Если они просто проигнорируют мои потуги, Империи несдобровать.

— И чего ты ожидаешь?

— Засады на Дельте Малого Быка.

Валера переваривает информацию. Я просто молчу. Дельта Малого Быка самая удалённая от Земли планета. Даже если Валера сейчас вызовет с Земли подкрепление, они не успеют. С Корпусом Альфа разберусь я сам. Или никто. Потому что имперской СБ он не по зубам. Надеюсь…

Дельта Малого Быка — типичная аграрная планета. Таких в галактике сотни. Я имею в виду — пригодных к терраформированию. Когда-то император высылал сюда каторжников. Прошли века, каторжники прижились, превратились в примерных фермеров, регулярно снабжавших Землю и другие промышленные планеты продовольствием. Вот только глубоко структурированная теневая экономика так прочно вжилась в правительство планеты, что на это давно махнули рукой. И вот, восемь дней назад на большой стрелке собрались крыши крупнейших территорий планеты. Кто первым начал стрельбу — неизвестно, однако результат говорит сам за себя. С гибелью авторитетов изо всех щелей полезла всякая криминальная шелупонь и решившая присоединиться к Альянсу во время же первой сходки. Отслеживать появление на этой планете уже знакомой мне троицы было занятием глупым, если не сказать бессмысленным. Легионы контрабандистов, сделавших Дельту Малого Быка перевалочным пунктом сновали туда-сюда безо всякого досмотра, чем наверняка и воспользовалась пресловутая троица. Чем решаю воспользоваться и я.

Контрабандиста зовут Дмитрием, и он даже состоит в имперской гильдии свободных торговцев. За умеренную плату он взялся доставить меня на поверхность планеты, и я не особенно возражал, что эта плата раза в три больше среднего месячного заработка на планетах Лиги Миров. Как-никак, это уже тыл врага. Не думаю, что Империя будет так усердно цепляться за Дельту Малого Быка — от Земли она далеко, а сельскохозяйственных планет у императора и так пруд пруди.

— Что здесь стряслось? — спрашиваю у пилота, в то время как он неуловимыми движениями теребит джойстик, пытаясь спрятать выхлоп за облачным фронтом.

— Разборки… — Дмитрий немногословен, что вполне понятно. Меньше знаешь — дольше живёшь.

— И кто у вас теперь верховодит?

— Фраера.

Вот даже как. Интересно.

— А вы никак по понятиям живёте? — спрашиваю я, пытаясь изобразить удивление.

— Уже нет.

— А что случилось?

И тут Дмитрия прорывает:

— Мочилово случилось. Большое мочилово. Воры все на свиданку с Богом отправились. Одни фраера остались, да эти…

— Эти? — поощряю Дмитрия я.

— Эльдорадские воры.

— Ваши бугры что, под Альянс встали?

— Да не встали они под Альянс. Вырезали их, как быков. Забили им стрелку Эльдорадские воры, золотые горы наобещали. Ну, кто же не хочет золотых гор. А за свои слова среди воров принято отвечать. Ну, пришли они на стрелку, все при оружии, как и полагается… Но стрелять никто, вроде и не собирался. Все инопланетных гостей ждали. А эти суки «смерч» где-то достали. Ну и перепахали поле так, что потом долго мы воров по частям находили. Кто ухо подберёт, кто кисть руки…

— Ну и как, нашли этих козлов?

— А у них, оказывается, с фраерами нашими приблатнёнными уговор был. Мол, мы вам воров убираем, а вы нас не трогаете и в Альянс вступаете. И с планеты хотели убраться, чтобы не ответить за базар раньше времени. Вот только не всё у них до конца в тот раз получилось. Один вор всё же в живых остался. Ниматуло его кличут. Смешное имя, таджикское. Как он уцелел, про то история умалчивает. Так Эльдорадские воры на второй день вернулись за этим Ниматуло, хотели доделать работу. Вот только на то он и вор, чтобы два раза на одном и том же не сыпаться. Вместо себя он три бригады свои послал с пушками, думал, осилят они чужаков. Ан нет. Полегли его люди, а сам Ниматуло на дно лёг до поры до времени.

— Слушай, а найти этого Ниматуло ты можешь?

Дмитрий насторожённо косится на меня.

— Не бойся, мне он не нужен. Я ему нужнее. Передай ему, что я знаю, что такое корпус Альфа. И ещё… — достаю из сумки три фоторобота. — Пусть он взглянет на эти фотографии и, может быть, захочет меня найти.

— Как он тебя найдёт? — Дмитрий весьма неосторожно принимает фотографии голой рукой.

— Я сам его найду. Потом… — я стряхиваю нанесённую на кожу руки защитную плёнку, и она ссыпается мне прямо в карман.

Яд, который нанесён на бумагу, начнёт своё действие только через три дня. Надеюсь, до этого времени эта бумага попадёт в руки Ниматуло. Впрочем, Дмитрий уже обречён. Лиге известен целый класс ядов, от которых не существует противоядия.

— Верни меня на корабль, — прошу я Дмитрия.

— А как же ваши дела на планете? — спрашивает он.

— Единственное дело, которое я должен был здесь сделать, уже выполнено.

Дмитрий понимающе улыбается. Может быть, последний раз в своей жизни. Что ни говори, а контрабандист — весьма опасная профессия.

— Слушай, а что дальше? — спрашивает меня Валера, когда я возвращаюсь на корабль.

— Существует два варианта. Либо эта бумага попадёт в руки корпуса Альфа сразу, либо после смерти Ниматуло, — я забываю упомянуть, что фотографии я передал совсем не те, а совершенно случайные, взятые из взломанной базы данных на Новой Германии. Впрочем, это к делу не относится. — В любом случае исход предрешён.

— А как же расследование?

Валера сейчас напоминает доктора Ватсона из древней книги. Вот только я не Холмс, хотя на некоторые вопросы всё же уже могу дать ответ.

— Какое расследование? Причины, по которым эти планеты перешли на сторону Альянса, нам известны.

— А исполнители? — Валера смотрит на меня, хитро прищурившись.

— Исполнители наказаны… Будут наказаны, — поправляюсь я.

— Нет, я имею в виду тех людей, которые стоят за всем этим, — Валера смотрит мне в лицо. Интересно, получил ли он приказ убрать меня, если что пойдёт не так. Сомневаюсь, но всё же…

— Как ты думаешь, на какой планете Империи императора ненавидят настолько, что, не задумываясь, готовы присоединится к Альянсу?

— Где-нибудь у вас, в Лиге миров?

Ага, разум закончился, теперь в моём сопровождающем говорит пропаганда. Мол, император царь и бог, все его любят… И только присоединённые недавно миры могут в этом сомневаться. Ладно, постараемся разрушить его самоуверенность.

— Лига миров — самые верные союзники императора, — убедительно заявляю я.

Да, на фоне того, что сделал Альянс, император выглядит чуть ли не ангелом.

— Тогда где? — Валера смотрит на меня озадаченно.

— Хорошо, вопрос номер два. Что общего у Лимонии, Новой Германии и Дельты Быка?

— Планета класса В, планета-рудник и типичная аграрная планета… — Валера на секунду задумывается. — Не знаю…

А вот я знаю этот ответ. И он меня совсем не радует.

— А ничего общего у них и нет. Это три произвольно взятые планеты из состава Империи.

— Но для чего это было надо? — недоумевает Валера.

— Это было репетицией главного удара. Как ты думаешь, какова цель, которую предваряла столь дорогостоящая репетиция?

— Блин, это же Земля…

До Валеры начинает потихоньку доходить. Отмечаю его профессионализм, он пока ещё думает, а его руки уже прокладывают курс к Земле. Надеюсь, мы не слишком опоздаем.

Земля возникает совершенно внезапно, примерно на три часа раньше, чем я ожидал. А Валера, оказывается, хороший пилот. Даже слишком хороший. Такими темпами мы можем и успеть поучаствовать в судьбе нашей галактики. На выходе из космопорта дежурит знакомый по прошлому разу таксист. Что у него монополия на перевозки, что ли? Или он один из внештатных чекистов, которых на Земле, на мой взгляд, чересчур много… Запрыгиваю во флаер и протягиваю достаточно крупную купюру, чтобы у таксиста не возникало никаких вопросов.

— Летим в императорский дворец!

Улыбка медленно сползает с лица таксиста.

— Заберите ваши деньги, я никуда не лечу.

Вот даже как. Что же тут стряслось, если таксисты шарахаются в ужасе при одном упоминании императорского дворца? Неожиданно мне на помощь приходит запрыгнувший на заднее сиденье Валера.

— Или ты берёшь деньги, и мы летим во дворец, или я реквизирую твой флаер, и мы летим без тебя!

В руках у Валеры неуловимым движением появляется удостоверение подполковника СБ. То, что он из конторы, было очевидно с самого начала, но вот подполковник… Мои аплодисменты.

Купюра растворяется в воздухе, а таксист срывается с места, словно за ним несутся полтора десятка патрульных машин. Оглядываюсь на Валеру.

— Благодарю вас, подполковник.

Валера махает рукой, мол, о чём разговор.

— Кстати, ты ничего не забыл? — вопросительно смотрю на Валеру.

— Что ещё? — тяжёлый взгляд упирается мне в переносицу.

— Например, позвонить полковнику Вильямсу.

Валера молча достаёт трубку и набирает номер. Трубку на том конце снимают моментально.

— Срочно бери всех, кого можешь, и дуй к императору. Подробности на месте.

Из трубки раздаются частые гудки. А Валера, определённо, умён. Его авторитет в моих глазах растёт с каждой минутой.

— Слушай, у тебя нет авторучки? — спрашиваю я у водителя.

Он достаёт из кармана маркер и протягивает мне. На маленьком клочке бумаги пишу всего одно слово, после чего возвращаю маркер таксисту, а бумагу убираю в карман.

Флаер останавливается около фасада императорского дворца. Обычно здесь стоит пост охраны. На случай голодного бунта или диверсии со стороны врага. Крайне необходимая мера предосторожности, однако, сейчас ей явно пренебрегли. Караулка пуста, и Валера озадаченно крутит головой. Интересно, мы сильно опоздали? Наверное, не очень, раз Вильямс ещё не здесь. Флаер за нашими спинами взлетает, таксист благоразумно предпочёл убраться подальше отсюда.

А вот теперь мне предстоит сделать самое важное. Холодный пот предательски стекает по спине. Допустимый риск — это, конечно, хорошо, однако сейчас я танцую на краю пропасти. Я поворачиваюсь лицо.

— Слушай, Валера, мне нужно сейчас с тобой поговорить.

Этот разговор не отнимет у нас много времени. Во всяком случае, если всё пойдёт как надо. А я на это очень надеюсь.

— Да? — Валера внимательно смотрит на меня.

Достаю из кобуры бластер и протягиваю его Валере рукояткой вперёд.

— Хочешь стать Героем Империи?

Вхожу — нет, не вхожу — вбегаю в тронный зал. Сейчас в главном помещении Империи слишком многолюдно. Человек сорок из бывших военных (я говорю «из бывших», потому что сейчас все знаки различия с их мундиров аккуратно спороты) плотной толпой окружили императора. Пропихиваюсь сквозь толпу и громко спрашиваю:

— Что здесь происходит?

— Мятеж, — голос императора звучит на удивление спокойно. Только ледяной блеск глаз выдаёт, насколько он рассержен.

— Революция, — поправляют императора из толпы. — Земля присоединяется к Альянсу. Нам надоела эта война!

Примерно это я и ожидал услышать. Вот только слово «Земля» вполне можно заменить словом «Империя». Что ж, в таком случае пришла пора применить домашнюю заготовку.

— Тишины! — я произношу это ледяным тоном, который на любую толпу действует как ушат холодной воды.

Шум затихает, все озадаченно смотрят на меня, кто-то не может понять, кто я такой и застыл в изумлении, другие просто привыкли подчиняться приказам, и сейчас эта привычка взяла верх. Через какую-то минуту аудитория взорвётся, но этой минуты мне должно вполне хватить.

— Вы, конечно, можете меня убить, но в связи с происшедшими событиями я, как полномочный представитель Лиги Миров, заявляю о её выходе из состава Империи. Лига Миров сохраняет верность императору и будет до последнего человека вести войну с Альянсом.

Тишина. Они съели. Император победоносно смотрит на своих бывших сподвижников. Ситуация возвращается под контроль. Самое время появиться этому неуловимому «корпусу Альфа».

— Именем Альянса, — незнакомый мне молодой человек выходит из толпы, — ты приговариваешься к смертной казни.

А это он мне. Интересно, как он собирается это исполнить?

Всё оказывается слишком банально. Он достаёт из кобуры бластер и…

Дверь в тронный зал распахивается, и в неё вламывается Грег Вильямс собственной персоной. В одиночку.

— Именем Альянса… — начинает он.

Ага, а вот это что-то новенькое! Интересно, с каких это пор руководитель СБ Империи начинает говорить «именем Альянса»?

— …Я, как полковник Разведывательного управления Альянса заявляю, что так называемый «корпус Альфа» не имеет к Альянсу никакого отношения…

Все смотрят на Вильямса, открыв рты. Интересно, ему кто-нибудь поверил? Хотя верят! Да что это я, а по какой ещё причине начальник СБ столько лет не может получить генеральские погоны!!!

— …кроме того, вчера на Эльдорадо была произведена попытка захвата власти в форме государственного переворота «корпусом Альфа»…

Ничего себе!

— …руководство Альянса считает, что в игру вступила так называемая «третья сила», и готово подписать прекращение огня с Империей. С целью подавления возможного мятежа на Земле мы готовы предоставить третий флот, базирующийся в семнадцати часах полёта от Солнечной…

Это конец. Конец мятежа, как такового. Может быть, и конец войны. Надеюсь, император не согласится на ввод войск Альянса.

— …всем мятежникам предписывается сдать оружие и покинуть тронный зал…

— Он лжёт!!! — истерический крик разрывает пелену отрешённости. — Он лжёт!!!

Луч бластера, который изначально предназначался мне, упирается в грудь полковника Вильямса. Никакая броня не держит прямого попадания из бластера. Впрочем, у Вильямса и не было брони. Тело с глухим стуком падает на пол. Крови нет — высокотемпературный луч моментально образует на теле чёрную корочку.

— Именем Лиги Миров! — я достаю из кармана авторучку и нажимаю на малозаметный выступ у её основания. Тонкая иголка с хлопком вылетает из колпачка и впивается в горло «альфовца». Тренированным взглядом отмечаю ещё двоих «альфовцев», которые тянутся за бластерами. Жаль, что иголка была всего одна…

— Именем Империи!

А это Валера. Он врывается в тронный зал, имея по бластеру в каждой руке. Два выстрела, и «альфовцы» мучительно умирают.

Перевожу дыхание. Наши победили, гип-гип-ура!

— Кх, кх, кх… — император напоминает о своём присутствии лёгким покашливанием. — Я надеюсь, что ваше заявление о выходе Лиги Миров из состава Империи было вызвано исключительно сложившейся ситуацией?

Хороший вопрос. Подхожу к императору, преклоняю перед ним колени и протягиваю ему записку, написанную маркером во флаере.

Лицо императора проясняется.

— Хм, в связи с изменением политической обстановки, а так же верноподданническим отношением представителя Лиги Миров, считаю возможным предоставить последней некоторую степень автономии.

— Служу Империи! — отчётливо произношу я.

— Тебе, Шейн, — а оказывается, император знает моё имя, — поручается формирование Агентства национальной безопасности Лиги Миров. Доложишь.

— Служу Империи! — повторяю я.

— Валера, тебе предстоит возглавить СБ Империи, — взгляд императора упирается в моего недавнего спутника. — Шейн переходит в твоё непосредственное подчинение.

— Служу Империи! — теперь настала очередь Валеры принимать почести.

— Первое задание тебе — определить степень вины этих баранов, — император кивает в сторону незадачливых путчистов. — Кого расстрелять, а кого просто выпороть.

— Есть! — на лице Валеры возникает улыбка чеширского кота.

Эпилог. Две недели спустя.

Двери лифта распахнулись передо мной, и я вышел в коридор тринадцатого с половиной этажа. Этого этажа не существует для простых смертных, однако человек, знающий код может запросто попасть на него. Пройдя по широкому коридору, я распахнул железную дверь, одновременно стараясь придать себе самое отрешённое выражение лица, на которое я только способен.

Три человека сидели за столом и играли в карты.

— Встать, — мне показалось, что это сказал не я, а мой внутренний голос, однако вся троица послушно вскочила.

— Привет, Шейн, — робко произнёс старший из них.

Я молча подошёл к столу и смахнул карты на пол.

— Вы хоть понимаете, КАК вы наследили! — прошипел я.

— Если ты про этого агента на Лимонии, мы его убрали…

— Вас видел охранник на Лимонии, вы попали в базу данных космопорта Новой Германии, вас принимал Совет Директоров Новой Германии в полном составе, на Дельте Малого Быка вас начал выслеживать Ниматуло… Хорошо хоть на Земле вы не полезли сами, поставив вместо себя каких-то фраеров. Кстати, где вы их взяли?

— Это были наши лучшие агенты на Земле…

— Как так можно работать??? — я схватился за голову.

— Шейн, мы воюем с Империей?

— К счастью, нет! — я посмотрел поверх голов. — Благодарите небо, что я тоже был там. Лига Миров наконец-то получила автономию…

Они посмотрели на меня, как на полубога. Все трое.

— …Но это не оправдывает вашего провала!

— Шейн, мы не могли знать, что начальник СБ Империи работает на РУ Альянса.

— Последние двести лет все начальники СБ Империи на кого-нибудь да работают, — заявил я, проходя через комнату к двери на противоположной её стороне.

— А на кого работает нынешний начальник СБ?

— На нас.

я произнёс это, не оборачиваясь, и открыл дверь в свой кабинет. На табличке было написано:

…

Верность присяге

* * *

«Двести семьдесят пять, двести семьдесят шесть, двести семьдесят семь…»

Пот капает на землю, мускулы вот-вот разорвутся. «Двести восемьдесят три, двести восемьдесят четыре…»

Красные хлопья загораживают обзор, становясь навязчивой манией. Руки отказываются сгибаться, каждый раз приходится переступать через себя, выжимая из своего несчастного тела остатки драгоценных сил. Пытаюсь думать о доме, но мысли давно кончились… Почему? Почему началась эта война?

«Если вы думаете, что в Звёздном Корпусе нужны придурки, всю свою жизнь не вылезавшие из-под мамкиного подола, мне придётся вас разочаровать. Здесь мы готовим настоящих мужчин, способных на главное — в любой момент выполнить приказ командования. …двести девяносто семь, двести девяносто восемь, двести девяносто девять…»

* * *

Тяжёлое дыхание уже давно стало чём-то привычным. Ритмичный бег доводит до крайности, за гранью которой хищно притаилось безумие. Мне сейчас плевать и на бугая сержанта, и на всё это учебное заведение, в котором собираются сделать из нас первоклассных пилотов-стервятников, и на мою дальнейшую судьбу. Я больше не в силах продолжать этот нескончаемый бег.

«Быстрее, лодыри! Кто сейчас остановится, может считать себя отчисленным из Корпуса. Не растягиваться! Сейчас война, и Звёздный Корпус — это ваша единственная надежда, ваш единственный шанс выжить. Как вы думаете, какой процент бойцов возвращается из болот Ригеля? Один из ста! И этот один остаётся калекой на всю жизнь, моральным и физическим уродом. Упор лёжа! Один, два, три, четыре…»

Где-то там, в Москве, меня ждёт невеста, и она обязательно дождётся. Даже если для этого мне придётся пройти сквозь собственную смерть…

* * *

Один из мимолётных перерывов. Сижу в кресле политкомнаты, пытаясь расслабиться. Тело ноет, сопротивляясь нагрузкам, которые наваливают на него инструкторы. Замполит уже десять минут распинается о нашей значимости. Хочется улыбнуться, но нас уже давно отучили улыбаться. До меня долетают отдельные фразы:

«…только один процент из курсантов корпуса сдаёт выпускной экзамен, остальным прямая дорога на Ригель. Пехота тоже нужна в этой войне. Только вряд ли кто из вас захочет быть пушечным мясом, когда есть великолепный шанс стать стервятником. Вы знаете, что за голову одного стервятника эти грязные балиоды выплачивают вознаграждение, как за среднего размера крейсер? А знаете, в чём главная особенность стервятников?»

«Они питаются падалью?»

«Кто это сказал? Срочно подойти к начальнику курса!»

Вот и ещё у кого-то нервы сдали. Печально, но этот парень завтра же полетит на Ригель. Хотя, может, просто умереть — это выход…

«Продолжаем занятие. Главная особенность стервятников заключается в том, что они всегда готовы выполнить приказ командования. Стервятники не раздумывают над приказами, они их выполняют…»

* * *

Ноги вязнут в холодной грязи. Форма одежды — голый торс, на плечах болтается нуклеобластер. И мы бежим, продираясь через шикарные джунгли…

«В космосе нет дорог. А для стервятника нет дорог нигде… Стервятники сами прокладывают себе дороги. Для стервятника нет ничего невозможного. Именно за это пехота ненавидит нас лютой ненавистью. Нет, ещё не нас. Чтобы стать стервятником, вам придётся сдать экзамен. И скажу по секрету, это будет нелегко».

Я знаю, что это будет нелегко. Но я должен вернуться домой. Должен, ради той, которая меня ждёт, которая меня обязательно дождётся. И пусть говорят, что девушка ждёт год, друзья два, а мать всю жизнь — моя девушка будет ждать меня до возвращения. Или до похоронки.

* * *

«Это симулятор рубки управления планетолёта класса «гриф». Здесь нет ничего необычного — три обзорных монитора, панель управления двигателями, рубильник зарядки главного орудия и пульт управления огнём. Вам предстоит немало пострелять из этой трубки, по статистике каждый стервятник уничтожает за свою жизнь от трёх до шести фрегатов балиодов».

«Товарищ лейтенант, а можно вопрос?»

«Можно Машку за ляжку и козу на возу! А во флоте полагается говорить "разрешите"».

«Разрешите вопрос?»

«Разрешаю».

«Неужели из этой трубки можно уничтожить фрегат балиодов?»

«Из этой трубки, товарищ курсант, можно уничтожить планету средних размеров. Например, Юпитер. А сейчас вам предстоит полетать на этом тренажёре».

* * *

«У стервятника нет семьи. У стервятника просто не может быть семьи, потому что его семья — Звёздный Корпус. Мы все принесли присягу Земле, обещая защищать её всеми своими силами, и мы должны быть верными этой присяге. Нелегко оставаться верным Родине, когда тебя привязывает семья. Представьте себе, товарищи курсанты, что вам предстоит отдать жизнь, спасая родную планету. А дома вас ожидает мать, братья-сёстры, любимая девушка. Уже и умирать как-то не хочется. А от командования поступил приказ закрыть брешь в цепи. Вот так рождаются дезертиры. Помните — приказ командования для вас должен быть свят. Вы не на секунду не должны усомниться в его правильности. Командир обладает большей информацией, чем вы. И он не ошибается. Если боец усомнился в приказе своего командира, то такого бойца лучше сразу расстрелять. Потому что после он обязательно подведёт товарищей…»

* * *

«Вас всех ожидает экзамен. И вы все хотите знать, чего он из себя представляет. Только вам этого никто не скажет».

Точно. Все мои попытки выяснить у выпускников, в чём заключался их экзамен, всё время натыкаются на непреодолимую стену молчания. Кто-то называет меня недоноском, кто-то просто отворачивается, обрывая разговор. Из прошлого набора, а в нём было семьсот тридцать два человека, стервятниками стало только восемь курсантов. И мне сказали, что это абсолютный рекорд корпуса…

«Каждый стервятник должен будет встретиться с самим собой на ристалище и победить. Победить сопляка, который ещё живёт в некоторых из вас, того сопляка, которого мы старались выдавить из вас все эти месяцы. Каждый из нас однажды прошёл сквозь это. А те, кто не смог, отправились на Ригель. За это они нас так жутко и ненавидят. Потому что они не смогли стать мужчинами».

* * *

«Сегодня вам предстоит боевое крещение. По данным внутрисистемной разведки несколько кораблей балиодов прорвались сквозь внешнее кольцо и сейчас приближаются к Земле. Ваше задание — занять указанную для каждого «грифа» орбиту и в дальнейшем неукоснительно и своевременно выполнять полученные от командования приказы. Каждая секунда промедления может стоить жизни вашим товарищам. Не ваше дело думать, ваше дело исполнять. В связи со сложившейся ситуацией, все, кто проявит себя в бою должным образом, без экзамена станут стервятниками».

* * *

Тихое урчание дюз. Земля остаётся маленьким голубым шариком где-то далеко внизу. Бескрайняя пустота космоса завораживает, словно пытаясь заманить меня в свою необъятную бездну.

«Триста сорок третий на связи. Занял указанную орбиту. Жду инструкций».

«Триста сорок третий, говорит «тетерев». Ваш курс 9358274. Поворот на семьдесят три градуса вдоль плоскости системы. Выходите на параболическую орбиту и ожидайте приказа».

«Есть».

Указанная орбита в перигее проходит совсем недалеко от стратосферы. При желании можно увидеть города на поверхности. К сожалению, Москвы не видно. Она сейчас закрыта облаками, откуда-то со Средиземноморья идёт циклон. Там всегда шум транспорта, а здесь тишина. И я без пяти минут стервятник. Как обрадуются мама и невеста, когда узнают.

«Триста сорок третий, говорит «тетерев». Приказываю начать заряд головного ствола».

«Есть. Стопроцентная готовность через три с половиной минуты».

Через три с половиной минуты я буду проходить на минимальном расстоянии от Земли. Залп из стратосферы — это звучит как-то романтично. Хотя при наличии такого большого процента газа могут отказать стволы. Блин, это, наверное, и есть экзамен. Не испугаюсь ли я. Стал ли я настоящим мужчиной, или моё место там, на Ригеле.

«Заряд головного ствола завершён. Проектная мощность девяносто три и семь десятых процентов».

«Вас понял, триста сорок третий. Приказываю открыть огонь. Мощность — полная. Вектор огня — 2320017».

«Есть».

Есть… Согласно этому вектору, в мою задачу входит уничтожение какого-то объекта на поверхности Земли. Бросаю взгляд на проектную мощность, и у меня начинает сосать под ложечкой. Это не уничтожение объекта на поверхности Земли. Это уничтожение САМОЙ ЗЕМЛИ. Вот влип…

* * *

Главная особенность стервятников заключается в том, что они всегда готовы выполнить приказ командования. Стервятники не раздумывают над приказами, они их выполняют…

Дрожащей рукой нащупываю пульт управления огнём. В пределах моей видимости ещё несколько «грифов» поворачиваются в сторону Земли. Уж они-то не сомневаются в правильности своего выбора…

Командир обладает большей информацией, чем вы. И он не ошибается. Если боец усомнился в приказе своего командира, то такого бойца лучше сразу расстрелять. Потому что после он обязательно подведёт товарищей…

Рука дрожит на красной кнопке. Не может этого быть. Почему именно я?

Каждая секунда промедления может стоить жизни вашим товарищам. Не ваше дело думать, ваше дело исполнять…

Медленно, ужасно медленно нажимаю эту злополучную кнопку, и меланхолично наблюдаю, как моя родная планета разлетается на куски…

* * *

«Поздравляю вас с успешной сдачей экзамена!» — капитан сердечно пожимает руки оставшимся в строю. Три человека со всего курса. Это был симулятор. Всего лишь очередной симулятор, на котором нас проверяли на верность присяге. Только три человека из пятисот двадцати курсантов выполнили этот приказ. Вот и всё. Ловлю презрительные взгляды бывших друзей. Теперь-то я понимаю, почему пилотов малых единиц называют стервятниками. Почему так подозрительно отмалчивались выпускники. И почему нас лютой ненавистью ненавидят на Ригеле.

У стервятника нет семьи. У стервятника просто не может быть семьи, его семья — Звёздный Корпус. Я знаю, что имел в виду замполит. Теперь я никогда не вернусь домой, потому что у меня больше нет дома. И напрасно меня будет ждать в Москве эта милая девушка. Я уже не смогу к ней вернуться. Я никогда не смогу вернуться к своему прошлому. Как может вернуться домой человек, который думал, что взрывает Землю?

Пилигрим

— А расскажите какую-нибудь историю! — просят меня дети.

Обвожу взглядом требовательно ожидающие лица мальчишек и девчонок.

— Хорошо, слушайте. Это случилось, когда я ещё служил в космофлоте…

Сплошная стена дождя отделяла меня от входа в каньон. И ещё много дней пути от единственного на Миносе космопорта. Надо сказать, что этот дождь скорее радовал меня, чем огорчал, давая возможность мои скудные запасы пресной воды. Каньон разрезал горную цепь пополам, образуя единственный удобный проход сквозь гряду. Судя по всему, именно горы были причиной сегодняшнего дождя, не пропуская влажный субтропический циклон к своим западным склонам. Я аккуратно закрепил верёвку и спустился на дно каньона. Дождь шёл и тут, но по мере того, как я удалялся в глубь гряды, он заметно ослабевал, подтверждая мою догадку.

Через час я заметил дымок. Костёр горел у входа в небольшую пещеру, коих здесь наблюдалось великое множество. У костра я увидел человеческую фигуру, облачённую в плотную монашескую рясу.

— Мир вам! — поприветствовал я немолодого пилигрима, подойдя поближе.

— Мир и тебе, странник, — невозмутимо ответил тот. — Не откажешься разделить со мной трапезу? К сожалению, я не могу тебе предложить ничего лучшего, чем стандартные кубики пищевого концентрата. Но как сказал апостол, что имею, то даю.

— С превеликим удовольствием… — я сделал паузу, сообразив, что не знаю имени собеседника.

— Брат Афанасий, — любезно подсказал тот.

— С превеликим удовольствием, брат Афанасий.

Я взял из рук пилигрима пищевой концентрат и тот час же отправил его к себе в рот.

— Как зовут тебя, странник? — спросил брат Афанасий, когда я расправился с третьим по счёту кубиком.

— Александр Синицын, третий пилот транспортника «Аякс». Наш корабль при выходе из гипера напоролся на кусок астероида. Аварийная капсула дотянула до Миноса, и я вот уже четвёртый месяц иду к космопорту.

— А пищевые припасы?

— Как обычно для капсул, аварийный комплект на месяц. Мне его удалось растянуть на полтора. А дальше я существовал на подножном корму. Хорошо хоть, что у Земли и Миноса сходная биохимия.

Я торопливо проглотил ещё один кубик и спросил у брата Афанасия:

— А что вы делаете здесь, вдали от космопорта?

— Ищу ответа на некоторые богословские вопросы.

— И как, успешно? Я то думал, что за время существования христианства все ответы уже давно кем-то найдены…

Брат Афанасий укоризненно покачал головой.

— Ответ, найденный кем-нибудь другим не в счёт. Он не сможет никак повлиять на твою жизнь, пока ты не придёшь к нему сам. Поэтому я и здесь…

— Но ведь невозможно одному человеку получить ответ на все вопросы бытия!

— Правильно сформулированный вопрос — уже половина ответа. Когда-нибудь ты это поймёшь, Александр.

— Может быть…

Лично я сомневался в том, что какой-то абстрактный вопрос может коренным образом повлиять на мою жизнь. Я всегда придерживался конкретики.

— Брат Афанасий, — спросил через минуту я, — а как далеко отсюда до космопорта?

— Тридцать шесть дней пути.

— А до ближайшего поселения?

— Тридцать два дня. По ту сторону каньона начинается пустыня на двадцать восемь дней пути. Потом будет степь с мелким перелеском. И только затем космопорт…

Я тяжело вздохнул.

— Я предлагаю тебе присоединиться ко мне, — предложил пилигрим, увидев моё сокрушение.

— Нет, брат Афанасий, — уверенно заявил я. — Твой путь — искать ответы на вопросы бытия, мне же надо идти в космопорт. Я хочу вернуться на Землю.

— Как знаешь… Каждый сам выбирает свою дорогу. Только что-нибудь изменить потом бывает слишком поздно…

Мы простились с монахом на дружеской ноте. На следующий день, когда нагруженный пищевыми кубиками, щедро подаренными мне братом Афанасием, я шёл по каньону, надо мной пролетел стратосферный флаер монаха…

Бросаю мимолётный взгляд на детей и продолжаю:

— Вот тогда я и понял, как важно уметь задавать правильные вопросы. Действительно, брат Афанасий предлагал мне присоединится к нему. Однако мои мысли, как мне казалось, были заняты более насущными проблемами… Я сделал свой выбор, чтобы потом целый месяц расплачиваться за него…

Дети притихли. По опыту знаю, сейчас они формулируют для себя тот самый важный вопрос, ответ на который мог бы кардинально изменить их жизни. Сидящий на самом краю юркий мальчишка поднимает на меня свои карие глазёнки и спрашивает:

— Отец Александр, а существует ли Бог?

Поправляю рясу и устраиваюсь поудобнее. Сегодня нам предстоит серьёзный разговор.

Две с половиной секунды

Рудольф Терентьевич всегда возвращался домой на метро. Он жил буквально в двух шагах от Серпуховской и не испытывал трудностей с транспортом. Конечно, он мог бы купить машину — зарплата нейрохирурга ведущей московской клиники вполне это позволяла. Но, по окончании рабочего дня Рудольф Терентьевич не рискнул бы сесть за руль. Так повелось, что врачи в клинике на Пражской работали на износ. Зато и получали соответственно. Уже приближаясь к дому, он вспомнил, что обещал провести этот вечер с семьёй. Растерянно полез в карман куртки, за органайзером, посмотрел заметки. Так и есть. Органайзер пищал в 16.00, во время операции. Не судьба. Погода была хмурая, под стать настроению. Моросил мелкий въедливый дождик, пелена свинцовых туч плотно затянула небо. Рудольф Терентьевич тяжело вздохнул и ускорил шаг. Уже подходя к подъезду, подумал, что надо было бы купить подарок дочери. Если не получается уделить внимания, то хотя бы подарками время от времени надо откупаться.

Дверь открыла жена. «Чувствует она что ли моё приближение?» — подумал Рудольф Терентьевич. На самом деле, когда он набирал домофонный код, в квартире звонил колокольчик. Но Рудольф Терентьевич об этом не знал — не так уж часто ему доводилось бывать дома. Жена постаралась спрятать немой укор, промелькнувший во взгляде. Она понимала, что у него пациенты, что жизни людей зависят от её мужа, но всё равно было обидно. Выходя замуж, она не думала, что у молодого талантливого Рудика, как его все называли в институте, на первом месте всегда будет работа.

Рудольф Терентьевич разулся, снял плащ и прошёл в комнату. Дочь сидела за компьютером. Виртуальный шлем плотно облегал голову, руки девушки в эластичных перчатках слегка подрагивали. Она находилась сейчас где-то далеко, блуждая в дебрях сети перемешанных с производными собственного подсознания.

— Привет, Вера, — сказал Рудольф Терентьевич. — Как дела, как учёба?

Дочь буркнула в ответ что-то неразборчивое.

— Сними шлем, когда отец с тобой разговаривает, — крикнула из коридора мать девочки, и тут же ушла на кухню разогревать борщ. Дочь не отреагировала. Рудольф Терентьевич медленно подошёл к рабочему столу дочери, положил ей руку на плечо и машинально отметил расслабленность мышц девушки. Взгляд его заметался по столу и наткнулся на зелёную капсулу, лежавшую около стопки тетрадей. Ньюлайф. Новый наркотик. Путь к слиянию человека с компьютером. За последнюю неделю в клинику на пражской попали уже три пациента с делирием, вызванным, по всей видимости, ньюлайфовым абстинентным синдромом. Дрожащими руками Рудольф Терентьевич выдвинул ящик стола, зачерпнул горстку маленьких зелёных капсул. Он выключил компьютер и снял с дочери шлем, положил её на старый диван. Зрачки Веры оказались расширены, дыхание было прерывистым. Рудольфу Терентьевичу подумалось, что это расплата, за время, проведённое вне дома, а рука сама стала набирать телефон заведующего клиникой.

Игорь Константинович Паухтин был врачом старой формации. Неприступный, как гранитная скала, он привык смотреть на людей сверху вниз. Всё человечество делились для него на пациентов нынешних и пациентов потенциальных. Причём с точки зрения Игоря Константиновича вторая группа людей делала всё возможное, чтобы перейти в первую категорию. Став заведующим элитной клиникой, он ничуть не изменился, продолжал носить белый халат, хотя вполне мог себе позволить дорогие костюмы. К врачам он был требователен, но справедлив. В критический момент он всегда оказывал необходимую помощь, хотя после многие сотрудники клиники жалели, что эту помощь приняли. Ходить в вечных должниках у Игоря Константиновича не любил никто.

Трубку заведующий снял почти сразу. Рудольф Терентьевич долго и сбивчиво объяснял ситуацию, однако, как видимо, Игорь Константинович понял.

— Хорошо, Рудольф, — Игорь Константинович был единственным из сослуживцев, кто называл нейрохирурга просто Рудольфом, — в течение часа будет машина. Твоей дочке помогут.

— Мне нужно не в течение часа, а прямо сейчас, — сказал Рудольф Терентьевич, и сам поразился собственной наглости.

— Рудольф, дел невпроворот. Сказал «в течение часа», значит, будет в течение часа. Ты же врач, сам понимаешь, мы не скорая. Хотя… Ты с четвёртым кузнечиком работал когда-нибудь?

Кузнечиком назывался дистанционно управляемый аппарат для нейрохирургии. Как раз на четвёртой модели этого аппарата Рудольф Терентьевич защищал диссертацию.

— Работал. И очень даже работал.

— Машина уже выезжает. Через десять минут будет у тебя. Приезжай вместе с дочкой, для тебя есть работа.

В трубке раздались короткие гудки. Рудольф Терентьевич прошёл на кухню и залпом выпил стакан апельсинового сока. Хотелось чего-нибудь покрепче, но ему ещё предстояло работать с кузнечиком. Когда от действий врача зависят человеческие жизни, даже безалкогольное пиво, в котором полпроцента алкоголя всё-таки есть, может сыграть дурную шутку. За годы врачебной практики Рудольф Терентьевич научился воздерживаться от необдуманных поступков. Алкоголь он себе позволял только во время отпуска и только в мизерных дозах.

Машина действительно пришла через десять минут. В квартиру вошёл санитар и моложавый водитель — Рудольф Терентьевич иногда видел его в дежурке, в компании медсестёр и обслуживающего персонала клиники. От водителя пахло табаком и дешёвым одеколоном. Рудольф Терентьевич удивился, почему-то он думал, что водитель должен сидеть в машине. У санитара в руках были носилки, он разложил их на полу, и на них осторожно уложили Веру. Она была бледна и что-то бессвязно бормотала. Жена Рудольфа Терентьевича всё это время молчала, только руки её слегка дрожали, на лице не было ни слезинки. «Стерва», — подумал Рудольф Терентьевич. Он вышел из квартиры первым, следом санитар с водителем несли Веру.

Машина клиники ожидала их возле подъезда, с работающим двигателем. Водитель открыл заднюю дверцу, выдвинул каталку, на неё положили носилки. Санитар шустро запрыгнул внутрь машины, втягивая каталку за собой. Потом быстро, прежде чем Рудольф Терентьевич успел вскочить внутрь, захлопнул дверь.

— Садитесь вперёд, — сказал водитель.

Рудольф Терентьевич уселся рядом с ним, и машина тронулась. Из-под колёс во все стороны летела грязь. Дорога была разбитой, но шведские амортизаторы легко справлялись с вибрацией, и машина шла ровно. Рудольф Терентьевич молчал, вспоминая годы, отданные работе. Уделяй он хоть немного больше времени семье, и трагедии бы не случилось.

По клинике дежурил Пётр Иванович. Он приветливо улыбнулся Рудольфу Терентьевичу и тут же отдал распоряжение о госпитализации Веры. Потом сказал:

— Тебя Игорь Константинович срочно хотел видеть.

— Подождёт, — сказал Рудольф Терентьевич.

Лицо Петра Ивановича вытянулось в немом изумлении.

— Я тебя как нарколога хочу спросить, — Рудольф Терентьевич уселся на кушетку. — Что такое этот ньюлайф?

— Синтетический наркотик. Скорее всего, относится к группе амфетаминов.

— Скорее всего? — спросил Рудольф Терентьевич.

— У него странная формула, более детальные исследования ещё не готовы — наркотик новый.

— А симптомы?

— Характерные для амфетаминов — повышение давления, сухость во рту, расширение зрачков, учащённый пульс, углублённое дыхание. Заметно увеличивается скорость реакции. Молодёжь использует его при игре в онлайн-стрелялки. Находящийся под ньюлайфом игрок имеет серьёзное преимущество перед соперниками.

— Просто амфетамин? — удивился Рудольф Терентьевич.

Ему было как-то странно, что дочь пострадала от вещества, которое, хотя и считалось наркотическим, но было почти лекарством.

— Не просто. Под ньюлайфом наркоман более плотно взаимодействует с компьютером. Внимание и скорость реакции повышается в несколько раз по сравнению с применением стандартных амфетаминов. Но у ньюлайфа более жёсткий абстинентный синдром. В особо тяжёлых случаях возможен сопор и даже кома.

— Антагонисты имеются?

Пётр Иванович вздохнул.

— Антагонисты надо принимать во время активного действия наркотика, а не после. Шёл бы ты лучше к Паухтину, он тебя заждался. Всё в порядке будет с твоей Верой. Выходим.

Рудольф Терентьевич по лестнице поднялся на третий этаж. Недавно в клинике сделали евроремонт, пытаясь пустить пыль в глаза состоятельным клиентам. А про служебную лестницу забыли, или не посчитали нужным с ней возиться. Здесь преобладала выцветшая зелёная краска, выбеленный мелом потолок и над всем этим висел въедливый запах хлорки. Именно на служебной лестнице Рудольф Терентьевич более всего ощущал себя врачом, тихо ностальгируя по студенческим временам.

Дверь в кабинет Паухтина была открыта. Игорь Константинович сидел за массивным дубовым столом и курил. Стоящая на столе пепельница была доверху заполнена окурками. Обычно заведующий курил мало, это было на него не похоже. При виде Рудольфа Терентьевича он потушил сигарету и сказал:

— Где ты бродишь? Машина семь минут назад пришла.

— К Петру Ивановичу заходил.

— Значит так: срочно в операционную, кузнечик уже на канале.

— Что случилось? Где пациент? — спросил Рудольф Терентьевич.

Обычно кузнечиков закупали клиники, не имеющие собственного нейрохирурга. В критической ситуации управление кузнечиком через скоростной канал сети Абилин брал один из столичных нейрохирургов. При этом пациент мог находиться хоть в Африке, хот в Америке, хоть на Гималаях. Разницы не существовало; современные средства связи вполне позволяли проводить такую операцию. В своё время на четвёртом кузнечике Рудольф Терентьевич оперировал двух американцев, поляка и индуса.

— Операция необычная, — сказал Игорь Константинович. — На международной лунной базе около часа назад произошёл несчастный случай. Что у них там случилось, конечно, засекречено, но в результате американский астронавт Джон Нейхардт получил серьёзный ушиб мозга.

— Я не смогу этого сделать, — ошеломлённо сказал Рудольф Терентьевич.

— Сможешь, — весомо ответил Игорь Константинович. — И войдёшь в историю, как первый нейрохирург, который провёл такую операцию.

— Я не хочу в историю. Я хочу, чтобы с моей дочерью было всё в порядке. А прооперировать американца я не смогу — канал не позволит.

— Всё с твоей дочерью будет в порядке. А канал с Луной у нас есть. Самый лучший канал, ты и не заметишь разницы.

— Две с половиной секунды! — не сдавался Рудольф Терентьевич. — Две с половиной секунды задержка сигнала, пока свет идёт до Луны и обратно.

— Не волнуйся, ты даже не заметишь разницы. На Луне хороший томограф, образ головного мозга американца уже закачан к нам в центральный компьютер, ты будешь каждый миг видеть виртуальный образ мозга без всякой задержки. А каждые десять секунд будет выполняться синхронизация, на основании поступающей с Луны информации.

— Почему не каждые две с половиной секунды?

— Во время операции пациент не находится в томографе, синхронизация будет производиться на основании визуальных данных. На это нужно время. Ты на четвёртом кузнечике много работал?

— Много, — сказал Рудольф Терентьевич.

— Готовься к операции, — приказал Игорь Константинович. — «Двойка» в твоём распоряжении.

— А…

— У пациента гематома. Оперировать надо срочно. Соберись, Рудольф. Вспомни о профессиональной этике.

Рудольф Терентьевич тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Оперировать было надо, и все это понимали. Нервы нервами, а долг врача — спасать пациента.

Ключ от второй операционной хранился в столе у Игоря Константиновича. В «двойке» проводили исключительно дистанционные операции, каждая из которых предусматривала присутствие заведующего на рабочем месте.

Дистанционная нейрохирургия до сих пор оставалась одной из самых сложных областей медицины. Кроме проводящего операцию хирурга во время таких операций в поте лица трудилась группа техников, поддерживающая двусторонний канал. А ответственным за любой технический сбой оказывался лично Игорь Константинович. Поэтому ключ от «двойки» передавался обычно с крайней неохотой и множеством наставлений. В этот раз Паухтин просто небрежным движением бросил его на стол. В поведении заведующего угадывалась усталость.

Рудольф Терентьевич молча взял ключ и вышел. Он думал о дочери, о своей сломанной судьбе, а совсем не о лунном пациенте. Врачи тоже люди.

В «двойке» царила стерильность. Рудольф Терентьевич задумался, каким образом сюда проникают уборщицы. Имеется ли у них свой ключ или они каждый раз выклянчивают его у Паухтина? В герметичность современных операционных Рудольф Терентьевич не верил.

Посреди операционной стоял большой жидкокристаллический экран, снизу к нему крепился медицинский компьютер. Рядом стоял зеркальный шкаф-купе, в котором хранились халаты. Рудольф Терентьевич машинальным движением открыл дверцу, вынул оттуда виртуальный халат, разложил его на столе. Обычно обстановка операционной помогала целиком переключиться на операцию. Это был выработанный годами рефлекс: вне операционной он простой человек со всеми человеческими слабостями, но внутри — исключительно врач. Сейчас переключатель не сработал. Мысли Рудольфа Терентьевича раз за разом возвращались к Вере. Как там она? Он искренне любил свою дочь, хотя между ними практически всё время сохранялась дистанция. Для него первое место всегла занимала работа; дочь же, лишённая отцовского внимания, с головой ушла в виртуальность. Рудольф Терентьевич был слишком робок, чтобы преодолеть возведённый неумелым воспитанием барьер; Вера же и не пыталась этого сделать. Рудольф Терентьевич снял костюм, брюки, облачился в виртуальный халат. Вставил штекер от халата в компьютер, включил питание, дождался загрузки операционной системы. Нужно было сосредоточиться на операции. Рудольф Терентьевич сцепил пальцы и начал медленно считать до ста. Так он поступал всегда, когда проведению операции мешали какие-то личные проблемы. К сожалению, на этот раз, испытанный метод не подействовал. На счёт сто руки всё ещё слегка дрожали. Рудольф Терентьевич опустил на глаза шлем и сказал:

— Объявляю готовность.

— Готовность подтверждаю, — тут же ответил кто-то из техников.

— Удержите канал? — спросил Рудольф Терентьевич устало.

— Удержим, — ответил тот же голос.

Рудольф Терентьевич подумал, что этим ребятам сегодня придётся хорошо поработать. Он не слишком разбирался в вопросах связи, но подозревал, что удержать постоянный высокоскоростной канал с Луной не такое уж и простое дело. Атмосферные флуктуации не должны были ослабить лазерный луч, модуляции внутри которого позволяли передавать гигантские потоки информации. Но на практике случалось всякое.

Рудольф Терентьевич повернул переключатель и ощутил своё второе тело. Неподготовленному человеку было бы довольно непривычно вдруг ощутить у себя вместо двух рук шесть, каждая из которых заканчивалась конкретным медицинским инструментом. Скальпель, ранорасширитель, электрокоагулятор, отсос, черепной бур, корнцанг. Стандартный комплект кузнечика. При необходимости можно во время операции сменить любой из инструментов на резервный, но как правило этим никто не пользовался — шести инструментов хватало вполне.

— Включай картинку, — сказал Рудольф Терентьевич.

— Даю картинку, — подтвердил голос техника.

Прямо на операционном столе возникла голограмма мозга. Рудольф Терентьевич внимательно пригляделся к картинке. Гематома была только одна, но сложная. Она располагалась не в оболочках, а глубже, под корой.

Картинка была смоделирована при помощи томографа, поэтому структура гематомы просматривалась отчётливо. Рудольф Терентьевич знал, чем опасны такие образования.

Полость черепа — замкнутое пространство с одной «дыркой» — там, где головной мозг переходит в спинной. Когда кровь из повреждённых сосудов начинает выливаться в полость черепа, объёма начинает не хватать, растёт внутричерепное давление, сопровождающееся дикой головной болью, тошнотой, рвотой. Мозг начинает «выжиматься» в единственно доступное пространство — полость спинного мозга. При этом ущемляются отделы мозга, ответственные за дыхание и сердцебиение. Поэтому срочная операция была единственным показанием в подобных случаях.

Рудольф Терентьевич вздохнул и сказал:

— Давайте визуальную картинку.

— Есть визуальная картинка, — ответил техник.

Изображение мозга померкло, теперь на операционном столе лежал человек лет тридцати с небольшой вмятиной чуть выше височной кости. Волосы вокруг вмятины были аккуратно выстрижены, но рана не обработана. Рудольф Терентьевич тепло подумал о враче, оказавшем пациенту первую помощь. Потом зацепил корнцангом марлевый тампон, промокнул выступившую кровь. И поднёс бур к черепу. Кости черепа подались, несколько костных осколков были вдавлены внутрь. Рудольф Терентьевич аккуратно поддел их, извлёк из раны, сделал паузу, ожидая, пока обновится голограмма пациента.

В душе была непонятная пустота. Рудольф Терентьевич отстраненно оценивал ситуацию, глядя на себя словно со стороны. Картинка перед глазами нейрохирурга сменилась. Рудольф Терентьевич аккуратно в полость отсос и начал откачивать скопившуюся кровь. В какой-то момент рука нейрохирурга слегка дрогнула. Он сразу вывел отсос из мозговой ткани пациента и стал ожидать обновления голограммы. Худшие опасения Рудольфа Терентьевича подтвердились. Гематома визуально увеличилась в размерах.

— Голосовой канал с Луной есть? — спросил Рудольф Терентьевич хриплым голосом.

— Сейчас будет, — ответил техник.

— Пусть делают повторную томографию. Только быстро. Форма гематомы изменилась.

— Один момент.

— И готовь аппаратуру, будем в онлайне работать.

Не дожидаясь ответа техника, Рудольф Терентьевич откинул шлем и тяжело вздохнул. Этим вечером всё шло наперекосяк. Он подошёл к зеркалу, благо длины шнура, соединяющего халат с компьютером, хватало. На него смотрело одутловатое лицо уставшего человека с большими мешками под глазами. Рудольф Терентьевич подумал, что пора завязывать с этой работой. Уходить на пенсию, в отпуск, в государственную медицину. Проработав в этой клинике двадцать лет, он по-прежнему делал по две-три операции в день, словно вчерашний выпускник медицинского ВУЗа. Некоторые прооперированные Рудольфом Терентьевичем пациенты в благодарность приносили ему после шоколадки и коробки конфет. Были, конечно, и недовольные операцией, люди относящиеся к категории вечных жалобщиков, но таких было мало. Абсолютное большинство пациентов было воплощением равнодушия. Они относились к удачно проведённой операции как к должному, даже не задумываясь, сколько сил и нервов отнимает каждая операция у хирурга. «Нейрохирург — это нервный хирург», — шутили коллеги Рудольфа Терентьевича. В каждой шутке есть крупица здравого смысла. Пусть, зачастую, и незаметная невооружённым глазом. Рудольф Терентьевич очень устал. Он помассировал виски и вернулся к операционному столу.

— Ну что там? — спросил он у техника.

— Сейчас будет.

Рудольф Терентьевич опустил шлем и снова ощутил себя кузнечиком. Тяжёлые мысли улетучились, сейчас он чувствовал себя на своём месте занятым нужным делом. В такие минуты он почти мог понять Веру, уходящую от своих проблем в виртуальность.

На столе возникла подробная голограмма мозга. Гематома увеличилась раза в полтора и пошла в глубину мозга. Рудольф Терентьевич спросил:

— Онлайн канал готов?

— Готов, — ответил техник.

Рудольф Терентьевич продолжил операцию. Гематома неуклонно росла, это было видно даже визуально, без томографии. Нейрохирург вовсю орудовал электрокоагулятором, пытаясь прижечь кровоточащие сосуды, но не успевал. У него никак не получалось захватить упрямую артерию — та ускользала от Рудольфа Терентьевича. Не хватало буквально одной-двух секунд; находись пациент на Земле, операция уже была бы закончена. После очередной бесплодной попытки Рудольф Терентьевич откинул шлем, подошёл к шкафу, вынул из кармана висящего внутри костюма носовой платок, вытер лоб. Всё-таки, две с половиной секунды — это слишком много даже для опытного врача. Они могут стоить пациенту жизни.

Когда Рудольф Терентьевич убирал платок в карман, рука ощутила внутри что-то чужеродное. Изумлённый нейрохирург достал из своего кармана несколько маленьких зелёных капсул. Ньюлайф. По всей видимости, Рудольф Терентьевич автоматически сунул их в карман в комнате дочери. В памяти тут же всплыли слова Петра Ивановича: «Под ньюлайфом наркоман более плотно взаимодействует с компьютером. Внимание и скорость реакции повышается в несколько раз по сравнению с применением стандартных амфетаминов». Рудольф Терентьевич вдруг понял, что знает, где взять недостающие секунды. А потом уйти на пенсию. Рудольф Терентьевич понимал, единожды приняв наркотик, он уже никогда не сможет продолжать оперировать пациентов. Вопрос профессиональной этики. Но на другой чаше весов была судьба американского астронавта.

Рудольф Терентьевич для надёжности проглотил три капсулы и вернул на голову шлем. В голове зашумело практически сразу, а потом пришло неожиданно чистое осознание окружающего мира. Неуловимая артерия был пойман практически сразу. С методичностью автомата Рудольф Терентьевич прижёг все капилляры, откачал кровь из гематомы и наложил на голову пациента швы. Угроза жизни миновала, и врач позволил себе расслабиться. Чьи-то далёкие голоса тщетно пытались к нему пробиться. В одном из них Рудольф Терентьевич опознал голос Паухтина, спрашивающий о состояние пациента.

— Операция завершена, жизнь пациента вне опасности. Можете гасить канал, — как ему показалось, очень громко сказал Рудольф Терентьевич.

На самом деле эти слова больше напоминали тихое бормотание, однако нейрохирурга поняли. Техник погасил канал, Паухтин откупорил шампанское, медицинский персонал, не находящийся на дежурстве собрался в кабинете заведующего. Все ожидали виновника торжества, однако его не было. Когда делегация клиники явилась в «двойку», Рудольф Терентьевич лежал на полу в луже и пускал слюни. Разбросанные по полу капсулы ньюлайфа не оставляли сомнений в диагнозе — один из ведущих нейрохирургов клиники оказался наркоманом.

Рудольфа Терентьевича положили в соседнюю с дочерью палату, но в сознание он так и не пришёл.

После разрыва канала врач лунной базы, приводящий в порядок операционную, обнаружил интересную картину. Нейрохирургический модуль российского производства «кузнечик 4», без прямого контакта с хирургом представляющий собой всего лишь груду микроэлектроники, подъехал к умывальнику и пытался отмыть свои непропорционально длинные щупальца. Но врач об этом никому не сказал, молча выдернув из «кузнечика» шнур питания. А даже и расскажи он кому, ему бы ни за что не поверили. Человеческая душа не может оказаться заключённой в машину.

Зерно страха

Шарик от пинг-понга медленно плыл в невесомости, неуклонно сближаясь с дрейфующей в его сторону ракеткой. В том, что их траектории пересекутся, не оставалось сомнений ни у коренастого пилота Ляо, исподлобья глядевшего на стандартные атрибуты ничегонеделанья малых экипажей военного флота Синдиката, ни у его оппонента — субтильного астрофизика Дмитрия, который крутил в руках свою ракетку, пытаясь заблаговременно просчитать отскок. Однако люди предполагают, а судьба располагает. В последний момент шарик соскользнул в сторону и, благополучно разминувшись с ракеткой, продолжил свой вояж в зону пилота.

— Рэндом рулит, — сказал Дмитрий, слегка прищурившись.

Ляо несколько секунд глядел на ракетку, потом ужом проскользнул за пульт, разворачивая единственный радар.

— Чёртовы антрийцы! — выругался он, наблюдая за манёврами вражеского линкора, гравитацией которого и было вызвано изменение траектории шарика. — Даже в пинг-понг поиграть не дают.

Разведывательный зонд Синдиката вот уже третий месяц в режиме невидимости наблюдал за действиями антрийского тяжёлого корабля. Дмитрию и Ляо жутко везло — срок жизни подобного зонда обычно не превышал месяца. Потом вражеские радары засекали невидимку, и её экипаж в лучшем случае мгновенно погибал, поджаренный пульсовыми зенитными лазерами противника. Про худший случай не хотелось и думать — в Синдикате ходили жуткие истории о том, что враги делают с пленными. Однажды, ещё в учебке, инструктор показал фотографию пленённого офицера Синдиката, отбитого при штурме антрийской базы. Это было покрытое густой шерстью существо с дикими глазами, даже отдалённо не походившее на человека. Генетики так и не смогли определить, какой дрянью его пичкали антрийцы. На следующий день инструктора отправили в действующий флот с формулировкой «за подрыв боевого духа будущих пилотов», а с курсантов взяли подписку о неразглашении, предварительно намекнув, что фотография — объект монтажа, потому что офицеры Синдиката в плен не сдаются.

— И чего им не висится на одном месте? — спросил Дмитрий, резко отшвырнув ракетку в дальний угол.

— Зачистку прикрывают, — ответил Ляо, пряча взгляд, словно мог что-то сделать. — Чёртовы антрийцы!

Планета, около которой сейчас находились корабли, некогда принадлежала Синдикату. В ходе последних боёв гарнизон планеты был наголову разбит превосходящими силами Антрии, а не успевшее эвакуироваться гражданское население сейчас подвергалось тотальному уничтожению. Ежедневно отряды карателей спускались на поверхность планеты, специальными детекторами отслеживая оставшихся в живых людей. И Ляо, и Дмитрий прекрасно понимали логику военного времени, но легче не становилось.

— Для чего всё это нужно? За что они нас так ненавидят?! — в сердцах воскликнул Дмитрий. — Что мы им сделали?!

Риторические вопросы не требуют ответа, поэтому Ляо промолчал. Антрия и Синдикат возникли практически одновременно и развивались параллельно. Однако в отличие от миролюбивого Синдиката, Антрия сразу начала вести агрессивную политику по отношению к соседям. Истребив несколько десятков молодых рас в своём секторе, антрийцы на этом не успокоились. С подачи руководства Антрии, таинственного «совета семи», была развязана кровопролитная война против Империи — высокоразвитой и древней цивилизации, находившейся внизу антрийского сектора. Несмотря на помощь ведущих рас, Империя была повержена в рекордные сроки, никто не ожидал от антрийцев такой прыти. Потом пришла очередь Синдиката.

— Проверь лучше движки-невидимки, друг Дмитрий, если не хочешь, чтобы нас обнаружили, — распорядился Ляо. Пилот знал, только нудная работа может отвлечь от неприятных мыслей.

Движки-невидимки оказались в полном порядке. Напряжение поля на выходе соответствовало оптимальным значениям — в Синдикате делали неплохую технику. Впрочем, это поле не спасло бы от хороших детекторов, будь они на антрийском корабле — не та номинальная мощность.

— Нормуль, — сказал Дмитрий, завершив осмотр. — Они нас не заметят, даже если мы зависнем у них над транспортным шлюзом.

— Не каркай, — тут же отозвался Ляо. Пилот был суеверен, впрочем, как и большинство смертников. — Чего это мы над их шлюзом забыли?

— Ну мало ли… — протянул Дмитрий.

Действительность обычно оказывается хуже самых смелых предположений. После очередного манёвра вражеский линкор оказался настолько близко к зонду, что появилась заметная невооружённым глазом гравитация — на левом борту последнего ровным слоем осела накопившаяся за последние три месяца пыль. Вот только шлюза поблизости не было — в сторону безоружного зонда, хищно оскалившись, смотрела орудийная батарея.

— Ты уверен, что они нас не видят, — поёжившись, спросил Ляо, глядя на это безобразие.

— Уверен, — выдавил из себя улыбку Дмитрий. — Мы же ещё живы.

— Весомый аргумент, — быстро согласился Ляо.

— В пинг-понг?

— Шутишь, друг Дмитрий? Руки дрожат, какой может быть пинг-понг?!

— Не нервничай, — сказал Дмитрий. — Успокойся, выпей валерьянки… Мы всего лишь умрём — делов-то. Ты знал, на что шёл.

— Ты, кстати, тоже знал, — быстро сказал Ляо. — Потому не донимай меня своими глупыми советами. Самому, наверное, жить охота.

— А я на тебе самоутверждаюсь. Если ты трусишь больше меня, то я практически герой. На отдельно взятом разведзонде.

— Давай-ка мы с тобой, герой, скафандры оденем.

— На кой? — Дмитрий почесал затылок. — Пока антрийцы нас не видят, мы в безопасности. А когда они нас увидят, никакие скафандры не спасут. Пульсовые зенитки — это тебе не строенный облегчённый лазер. После их залпа даже бактерии гибнут.

— Бактерии, может, и гибнут, — ухмыльнулся Ляо, — а у нас есть Устав. Когда ты его последний раз открывал?

— Устав — это наше всё. Я его в гальюне читаю.

— В гальюне — это хорошо. Тогда у тебя должен выработаться безусловный рефлекс. Каждый раз, когда страшно — вспоминаешь про Устав. Красота.

— То-то ты про Устав в такой момент вспомнил. Тоже в гальюне читаешь? — огрызнулся Дмитрий.

— Так помнишь, что там написано про скафандры?

Дмитрий вынул из кармана наладонник, загрузил Устав и процитировал:

— «В случае возникновения нештатных ситуаций экипаж военного корабля Синдиката должен быть облачён в герметичную пространственную униформу (скафандр), если это не снижает боеспособности корабля». Но так как скафандр затрудняет управление зондом, то в нашем случае это правило не действует.

— Умный? Да?

— Умный, — кивнул Дмитрий. — Был бы дурак — на биоферме урожай выращивал бы.

— А если такой умный, что в дайверы не пошёл?

Дмитрий промолчал, а Ляо довольно улыбнулся:

— То-то же. А теперь слушай сюда, друг Дмитрий. Наш зонд не вооружён, это гражданский корабль, приписанный к военному флоту. Боеспособность его равняется нулю, как не крути, следовательно, понизить мы её не можем. Так что надевай скафандр и не ворчи.

— Ляо, скажи по-человечески, на кой ляд тебе это надо?

— Что-то меня колотит, — не задумываясь, ответил пилот. — В скафандре хоть согреюсь.

— А мне-то зачем надевать скафандр? — спросил Дмитрий.

— За компанию, — фыркнул Ляо. — Одному скучно.

Ляо натянул на себя гибкий скафандр, вслед за ним в герметичную пространственную униформу облачился и Дмитрий. Инфракрасные порты скафандров быстро обнаружили друг друга, и Дмитрий в наушниках услышал голос Ляо:

— Ты говорил, что владеешь несколькими языками?

— Я почти полиглот, — гордо ответил Дмитрий. — По работе приходится.

— Да ну? — Ляо сделал вид, что не поверил. — И каким боком лингвистика относится к астрофизике.

— Астрофизика — она что изучает? Поведение астрономических объектов в условном вакууме, так?

— Вроде.

— А во время боевых действий на астрономические объекты всем плевать с высокой колокольни. Звёзды, планеты — всё это туфта, когда идёт война, важно изучать поведение объектов иной категории. Корпуса кораблей, движки, вооружение… Верно говорю?

— Верно, — согласился Ляо. — Но не по теме. Языки-то тут при чём?

— Не форсируй, я тебя уже к этому подвожу. Знаешь, сколько рас производят комплектуху для нашего флота? И у каждой детали собственные характеристики, каждая, по сути, уникальна. Так вот, если астрофизик не сможет прочитать, что на движке написано, такой корабль долго не проживёт.

Ляо почесал затылок, потом сделал кульбит через Дмитрия и подплыл к крошечному иллюминатору.

— А что на антрийском корабле написано — прочитать можешь?

— Легко. Покажи где.

— А вон там, — Ляо ткнул пальцем в сторону кривого иероглифа, примостившегося между пульсовой батареей и пылевой пушкой.

— Это название корабля, — отозвался Дмитрий.

— Ежу понятно, что название. Ты переводи, что оно означает.

— Вон та вертикальная полоса с точкой внизу — символ рождения, будущей жизни. Её можно перевести как зерно или семя — всё, что может дать росток. А треугольник наверху обозначает страх.

— «Зерно страха», говоришь? — задумчиво спросил Ляо.

— Или «Семя страха», — ответил Дмитрий. — Но скорее таки зерно. Это линкор из серии буйволов — быстрый и мощный — Антрия поставила их на поток в начале войны.

— Пафосно, — фыркнул Ляо. — Говорят, на пафосе вся Антрия держится.

— Я думал, на линкорах.

— Линкоры они пускают в ход, когда пафос не помогает.

— То есть практически всегда?

— Ну да, — согласился Ляо. — Линкоров у них почти столько же, сколько и пафоса. А то бы их давно истребили. Та же Империя. Или мы. Или Блейк Компании. Или Вальхалла. Или Консорциум. Или Торговая Федерация. Пафоса не любит никто.

— Эх, объединиться бы нам всем и врезать по антрийским планетам, — тяжело вздохнул Дмитрий. — Кучей мы бы их разом задавили.

— Никто не хочет терять свои планеты в этой войне, каждая раса надеется, что уж её-то точно пронесёт. Потому нас громят поодиночке.

— Но разве нельзя договориться? — Дмитрий по-турецки уселся на борт, который стал теперь полом.

— А ты пробовал когда-нибудь, друг Дмитрий, договориться с ургоидами из консорциума? Или с Торговой Федерацией, про которую до сих пор в окрестностях галактического ядра страшилки рассказывают? Шкурные интересы в большой политике всегда превалируют. Свой скафандр всегда ближе к телу.

Дмитрий согласно кивнул. Потом спросил:

— Как думаешь, сколько дней нам осталось? Два? Три?

— У антрийцев спроси. Вот пригонят мобильную станцию слежения, тут-то нам и конец настанет. Все невидимки кончают одинаково. А когда это произойдёт — одному антраксу ведомо. На другие варианты развития событий я бы на твоём месте не рассчитывал. Если, конечно, не случится чуда.

Чудеса бывают и со знаком минус. Спустя три часа Дмитрий и Ляо ощутили это на своей шкуре, когда микрометеорит врезался в корпус зонда. Они не умерли сразу только потому, что были в скафандрах. Воздух из зонда улетел в пустоту, Ляо и Дмитрий синхронно зажмурились.

— Мы ещё живы? — спросил Ляо через минуту.

— Движки-невидимки с утроенным запасом прочности. Пока антрийцы нас не видят, мы будем жить.

— Основной двигатель цел? Можем незаметно ускользнуть?

— Без понятия.

— Ты астрофизик или где?

— Ты в курсе, что предлагаешь? — Дмитрий прищурился так, что это было видно даже через рифлёное стекло гермошлема. — Дезертировать. Слинять с поля боя. А потом вражеский линкор уйдёт в гипер, и командование не будет знать, где он в следующий раз объявится.

— Альтернатива — наша смерть, — спокойно сказал Ляо.

— Военный трибунал и дизель — вот твоя альтернатива.

Ляо подошёл к трещине в борту и выковырнул из неё кусочек металла, который, по всей видимости, и стал причиной катастрофы.

— Представляешь, друг Дмитрий, какой-то маленький кусочек металла станет причиной нашей смерти.

— Брось метеорит и не дуркуй, — сказал Дмитрий. — Рано или поздно это должно было случиться.

— Это не метеорит, друг Дмитрий.

— Знаю, это нервы. Какой ты, на фиг, пилот, если успокоиться не можешь.

— Я говорю, это не метеорит. Здесь что-то написано.

— Гонишь, — расстроился Дмитрий. — Крыша на почве страха едет.

— Читай, если не веришь, — Ляо протянул Дмитрию небольшой шарик. — Ты же у нас филолог, друг Дмитрий.

Дмитрий взял у Ляо метеорит. Лицо его вытянулось.

— Ну, читай, друг Дмитрий.

— Это на староимперском.

— И что там написано? Не томи!

— Без понятия, Ляо.

— Ты же полиглот. Не шути так со мной.

— Империя никогда не поставляла нам технику. Я не секу в староимперском. Совсем.

— Ты понимаешь, друг Дмитрий, что это может быть стратегическая информация, способная переломить ход войны. Что если где-то рядом находится законсервированный склад имперской техники?

— Предлагаю, связаться с базой, там разберутся.

— А враги нас запеленгуют и по стенке размажут. Давай лучше незаметно покинем систему, благо и повод есть? Что скажешь, друг Дмитрий?

— И оставим сокровища империи, если конечно они есть, на разграбление антрийцам?

— Что ты предлагаешь?

— Выйти в эфир и начать шифрованную передачу, что нами обнаружена имперская база.

— А потом, друг Дмитрий?

— А потом читать молитвы грибу-создателю. Даже рэндом здесь не рулит — антрийцы тупо сильнее.

— Ты дурак?

— Я патриот.

— Друг Дмитрий, это синонимы.

— Ляо, ты трусишь?

— Реально смотрю на вещи.

— Ляо, а это не синонимы?

— Поступай как знаешь, друг Дмитрий. Встретимся на небесах.

Дмитрий обогнул Ляо и включил передатчик. Клавиатура слегка вибрировала под пальцами, когда астрофизик набивал текст сообщения. «Обнаружен артефакт времён расцвета империи. На орбите находится линкор Антрии, из серии Буйволов, имя собственное „Зерно страха“. Прощайте братья. Слава Синдикату!» А потом закрутилось.

Как известно, сообщения в подпространстве передаются практически мгновенно. Стоит только нажать клавишу Enter на консоли передатчика любого из кораблей, в тот же миг в штабе армии начинает мигать красная лампочка. Какое-то время, правда, занимает контроль отправленных/полученных пакетов, но по сравнению с вечностью эти доли секунды не имеют смысла. Дмитрий ткнул пальцем в прямоугольную клавишу, и перевёл взгляд на висящий перед иллюминатором антрийский линкор. Медленно, как во сне, на нём стала подниматься орудийная заслонка.

— Прощай, друг Дмитрий, — произнёс пилот.

— Прощай, Ляо. Рад был служить рядом с тобой.

Заслонка ещё не успела принять боевое положение, как из подпространства появились штурмовики. Дмитрий скользнул взглядом по обтекаемым корпусам с эмблемами Синдиката на борту и понял, что шансов нет. Слишком мало было штурмовиков, слишком неравными оказались силы. Четырнадцать юнитов этого класса в принципе не способны критически повредить тяжёлый линкор. При всём желании.

— Зачем они полезли, — простонал Дмитрий.

— Они поверили тебе, — ответил Ляо, прищурившись. — И решили сложить свои головы на благо Синдиката. Патриотизм заразен.

Когда штурмовики сделали первый залп, у Дмитрия появилась надежда. Импортные лазеры, стоящие на штурмовиках почти не уступали антрийским, а ракеты оказались на удивление эффективны, одна из них даже достигла корпуса вражеского линкора, разворотив ему весь бок. Но ответный залп «Зёрна Страха» поставил всё на свои места. Отчаянная атака Синдиката захлебнулась.

— Пусти, — судорожно выдохнул Ляо и бросился прогревать двигатели.

Дмитрий понял задумку пилота — удрать под шумок, пока идёт бой. Разведзонд Синдиката считался гражданским судном, а поэтому антрийские компьютеры будут выцеливать его в последнюю очередь.

— Нет, — сказал он твёрдо.

— Что такое? — пилот озадаченно посмотрел на астрофизика. — Мы ничем им не поможем, надо покинуть систему.

— Рано сматываться, — астрофизик улыбнулся. — Пинг-понг помнишь? Просчитаешь траекторию, чтобы наш зонд свалился прямо на пульсовые зенитки?

Ляо понимающе хмыкнул.

— Восточный ветер принесёт нам покой.

Катапульта включилась в последний момент. Ляо и Дмитрия выбросило куда-то в сторону, а потом закрутило. В скафандре стало нестерпимо жарко, астрофизика вырвало, в боку кольнуло. Обгорелый остов зонда упал прямо на пульсовую батарею, корёжа антрийские зенитные лазеры. В этот момент взгляд Дмитрия упал на появившиеся в системе ещё два линкора.

— Ляо, нам крышка, — сказал он. — У Антрии были резервы.

— Это наши, линкоры, Друг Дмитрий, — последние слова, которые услышал астрофизик, перед тем как потерять сознание.

Спустя два дня около военного госпиталя, где лежал Дмитрий, опустился правительственный шаттл. Молодой человек в кожаной куртке, который легко спрыгнул с подножки на посадочную площадку, был одним из основателей Синдиката. Не теряя ни минуты, он поднялся в палату к Дмитрию.

— Лежи, — остановил основатель астрофизика. — Врачи запретили тебе вставать.

— Как закончился бой?

— Мы потеряли одну вспомогательную автоматизированную лабораторию, человеческих потерь нет. Во многом благодаря вам с Ляо.

— Где он?

— Получил государственную награду и новое назначение. Знаешь, он очень уважает тебя. В его генеалогическом древе были японцы, в их традициях жертвовать жизнью, чтобы уничтожить врага. Таких лётчиков в Японии называли «камикадзе» что в дословном переводе означает «восточный ветер».

— Так вот что он шептал в последний момент, — Дмитрий натянуто улыбнулся. Давала знать боль в боку. — А что с «Зерном Страха»?

— Уничтожили. От имени Совета Основателей Синдиката за проявленный героизм ты награждаешься орденом мужества первой степени.

— Служу Синдикату! Разрешите вопрос? Имперскую базу нашли?

— Нет там никакой имперской базы. Вы наткнулись на остаток имперского микрозонда, который много лет дрейфовал в той системе, — основатель достал металлический шарик из кармана и положил его на тумбочку рядом с Дмитрием. — Возьми его себе на память.

— А что там написано? — спросил астрофизик. — Я не знаю староимперского.

— Это отрывок из клятвы легионера. Она древнее, чем все галактические государства вместе взятые, считается, что эта клятва возникла ещё на Земле, — основатель улыбнулся и на память произнёс исторические слова: — Клянусь, что страх не заставит меня ни уйти, ни бежать, я не покину строй разве только чтобы поднять оружие, поразить врага или спасти гражданина.

Лунная тень

По узким тропинкам посёлка Научный, пристанище Крымской астрофизической обсерватории, гулял ветер, принося вереницу запахов моря. Белокаменное здание башенного солнечного телескопа, построенное ещё в союзе и пережившее своё время, тянулось вверх, словно стоящая на стартовой площадке ракета. Мерцающие на тёмно-синем небе звёзды беспристрастно смотрели на дело рук человеческих. А сотрудники обсерватории, в свою очередь, наблюдали за ночными светилами.

Профессор Ричардсон, которого все от мала до велика называли Ричи-Ричи, мог часами рассказывать о звёздах. Иногда он говорил просто, дети астрономов, которые каждый вечер собирались его послушать, понимали все сказанное, а порой забредал в такие научные дебри, что уследить за ходом профессорской мысли не могли и дипломированные коллеги. В такие минуты его глаза блестели, лицо наливалось кровью, а волосы ерошились, торчали во все стороны, так что Ричи-Ричи походил на сумасшедшего гения, какими их рисуют в комиксах.

Он мог за вечер привести с десяток наиболее популярных гипотез образования Луны, а потом, походя, опровергнуть их за одну за другой. Или много часов кряду рассуждать о проблемах сингулярности и процессах, протекавших в первые секунды существования Вселенной. Случалось, что вскользь брошенные Ричи-Ричи фразы становились предметом научных статей его учеников, а иногда и темами диссертаций. На такие вещи профессор не обижался, только незлобно ворчал, мол, столь очевидные истины не должны быть предметом внимания настоящих учёных. Только одну тему Ричи-Ричи почти никогда не затрагивал. Он не касался гелиофизики.

Единственный раз я слышал из уст профессора рассуждения о Солнце в поселковом клубе на день космонавтики, куда делегацию обсерватории пригласили местные власти. На праздник пришли школьники, через одного романтики, грезившие звёздами. Девочка с растрёпанными косичками спросила учёных мужей, как далеко от Земли расположена ближайшая звезда и как она называется. Я взял микрофон и стал рассказывать, что самая близкая звезда — Проксима Центавра, она удалена от Солнечной системы примерно на 1,3 парсека, и при нынешнем развитии космических технологий её вполне можно исследовать автоматическими зондами. Ричи-Ричи тогда оборвал меня на середине фразы, бесцеремонно пихнув локтем в бок, отобрал микрофон и заявил, что хочет поправить молодого коллегу. Он заявил, что ближайшая от нас звезда расположена всего в восьми с третью световых минутах от Земли, называется она Солнце и как следует исследовать её при нынешнем развитии технологий не получается и вряд ли получится в ближайшую тысячу лет. А потом он за полчаса разложил по полочкам все научные теории о Солнце, коснулся фраунгоферовых линий, затронул вызванную конвекционными процессами грануляцию в фотосфере, объяснил, почему корона и хромосфера горячее фотосферы, перешёл к магнитным полям, коротко объяснив, что Солнце полностью состоит из намагниченной плазмы, а факелы и пятна в фотосфере, флоккулы в хромосфере и протуберанцы в короне — всего лишь следствие этой намагниченности. Не знаю, что из его объяснений поняли дети, я сам с трудом следил за ходом мысли профессора. И в тот самый момент, когда выкладки Ричи-Ричи стали вроде бы складываться в моей голове в нечто, что впоследствии могло бы стать красивой гипотезой, профессор очаровательно улыбнулся и объяснил детям, что всё, о чём он рассказывал — всего лишь результат наблюдений, красивое описание, не имеющее за собой никакой более-менее приемлемой теории.

После этого я всерьёз увлёкся гелиофизикой, но Ричи-Ричи наотрез отказывался развивать тему, а профильные статьи в научных изданиях были далеки от прозрачности объяснений профессора. А потом все мои мысли оказались заняты совсем другим.

Марина приехала в Крым осенью, в золотой сезон, когда спадает жара и днём можно выходить на улицу без головного убора, не опасаясь теплового удара. Она окончила медицинский вуз где-то в центральной России, по-моему, в Твери, и прибыла на замену доктору со смешной фамилией Семецкий, который ещё месяц назад скончался от старости. Медкабинет занимал маленькую каморку около самой лестницы, именно там я впервые увидел Марину. Её сложно назвать девушкой модельной внешности — вряд ли она смогла бы органично смотреться на подиуме, но она была красива, той красотой, какая ещё встречается в российской глубинке. Высокая, курносая с пронзительным взглядом и потрясающей воображение улыбкой — она моментально покорила моё сердце.

— Привет, — выдавил я, зайдя в святилище медицины при обсерватории, и назвал своё имя.

— Марина, — представилась она и улыбнулась. — Ты что-то хотел?

Я начал сбивчиво рассказывать про лёгкие покалывания в области сердца, подспудно понимая, что с появлением Марины мне обеспечена весьма серьёзная сердечная боль, лечить которую современная медицина ещё не умеет. Через пять минут я покинул медкабинет с пузырьком корвалола в руке и мыслями, крутящимися вокруг нового доктора. Я должен был завоевать её расположение, во что бы то ни стало. Ночью я вывел из гаража свою шестёрку и поехал в Бахчисарай, за цветами. А утром ввалился в медкабинет с большой охапкой тюльпанов.

— Здесь так принято выражать симпатию? — Марина взяла у меня цветы и воткнула их в керамическую вазу.

— И не только здесь, — сообщил я. — Вот уже несколько тысячелетий сильные мужчины дарят цветы красивым женщинам.

— Мне больше нравятся умные мужчины, — хмыкнула она, но раз уж назвался сильным — придётся использовать тебя в качестве грубой рабочей силы. Не против?

Я не возражал, мы отправились в посёлок, и следующие несколько часов мне пришлось выносить старую мебель из бывшей квартиры Семецкого. Когда рухлядь заняла своё место на свалке, мы поели рассыпчатой картошки со сливочным маслом и солёными огурцами. Потом сели пить чай, вкусный — с ароматом мяты и земляники.

— Ты всем новым женщинам цветы даришь? — невзначай спросила Марина, хитро прищурившись.

— Нет, только тебе, — легко ответил я. — Как-нибудь расскажу, что почувствовал, когда тебя увидел.

— Почему не сейчас? — улыбнулась девушка.

— Сейчас не поверишь, — я заглянул ей в глаза, несколько минут мы играли в «гляделки», потом Марина отвела взгляд.

В тот вечер мы говорили о всякой ерунде, я рассказывал Марине о звёздах так, как это может сделать только сотрудник обсерватории, она смеялась, по ходу задавая каверзные вопросы — о природе Крабовидной туманности, о возрасте галактики, о возможности существования микроорганизмов в атмосфере Венеры. Астрономия всерьёз увлекла Марину — недаром она приехала в Крым, в другое государство, устроившись на работу не просто врачом, но врачом, причастным к звёздам.

В течение нескольких месяцев я забегал в медпункт под любым предлогом. Нам было интересно разговаривать, её голос я мог бы узнать из тысячи — когда Марина говорила, она особенным образом тянула окончания, природу этого акцента я определить не мог, списывая на врождённые особенности. Шаг за шагом мы сближались, я уже начал задумываться о покупке кольца, но счастье никогда не бывает совершенным. О том, что у меня появился соперник, я понял не сразу. Только в середине января, когда зима полностью вступила в свои права, я стал замечать, что Ричи-Ричи зачастил в медпункт. Сначала я пытался списать это на возраст, всё-таки профессору было уже за пятьдесят, но однажды я заметил, как он смотрел на Марину, и мне сразу стало всё предельно ясно. В тот вечер я дал себе слово бороться за любовь, не щадя чувств профессора — мысль, что я могу потерять Марину, приводила меня в ужас.

Проблема заключалась в том, что Ричи-Ричи при всех своих недостатках, бесспорно, был умнее меня. У меня никак не выходили из головы слова Марины о том, что она любит умных мужчин. Вот если бы я побил профессора на его же поле, восхищение со стороны девушки было бы мне обеспечено. А возможно, и кольца, свадьба и любовь до гроба. Я с нетерпением стал ждать удобного случая.

Затмение было запланировано природой на 29 марта. Весь персонал обсерватории был возбуждён — в максимальной фазе луна должна была закрыть более 80 % солнечного диска. В прошлом только солнечные затмения позволяли изучать верхние слои солнечной атмосферы — корону и хромосферу. Конечно, в начале двадцать первого века, когда сотни искусственных спутников исследуют солнечную систему, актуальность затмений снизилась, но ни один из сотрудников обсерватории не собирался упускать столь значимую возможность. Во время астрономического события предполагалось уточнение размера и структуры характерных деталей и областей радиоизлучения на поверхности Солнца и в его атмосфере. Ричи-Ричи носился словно ошпаренный, на каждом углу повторяя, что грядущее затмение должно подтвердить или опровергнуть теорию всей его жизни. Я понимал энтузиазм профессора, но всё-таки желал ему оказаться у разбитого корыта — чувства к Марине были для меня важнее всех теорий. В то же время я связывал с затмением наполеоновские планы. Собственное открытие позволило бы доказать девушке, что я не глупее профессора. Весь март я ходил сам не свой, и Марина это заметила, невзначай поинтересовавшись, что за блоха меня укусила. На что я сумбурно ответил, что на меня так влияет грядущее затмение. Как ни странно, девушку такое объяснение устроило.

Солнечное затмение — по меркам нашей галактики редчайшее явление. Оно обусловлено тем, что угловые размеры Луны и Солнца, если смотреть на них с поверхности Земли, приблизительно равны, в тот момент, когда Луна оказывается между Солнцем и Землёй, светило гаснет, и можно увидеть солнечную корону во всей её красе. Затмения бывают двух видов: обычные, когда Луна максимально приближается к Земле, и кольцевые, когда она находится от нашей планеты на максимальном удалении. Последние менее красивы, дело в том, что угловой размер естественного спутника становится меньше солнечного, и кроме короны становится видна хромосфера — светящееся кольцо вокруг Луны.

Разумеется, конус лунной тени меньше Земли, поэтому солнечные затмения наблюдаются только в определённых регионах — там, куда падает тень. Крыму в этот раз не повезло — затмение было неполным, но и оно позволяло сделать ещё один шаг в изучении ближайшей звёзды. Младшие научные сотрудники на несколько дней превратились в грубую рабочую силу — подай, принеси, заполни журнал наблюдений. Меня прикрепили к Ричи-Ричи, он должен был изучать особенности хромо— и фотосферы в максимальной фазе затмения. Профессор был, как обычно, взъерошен, его старый свитер блестел засаленными локтями, а в глазах сквозило творческое безумие. Во время затмения он колдовал с аппаратурой, словно шаман, парящий высоко над землёй, суеверный, боящийся злых духов. Когда луна начала поглощать солнце, Ричи-Ричи трижды сплюнул через левое плечо прямо на паркет. По мере наползания диска луны, профессор бледнел, поток цифр, которые я записывал, лился рекой, я только успевал строчить в журнал, стараясь не обращать внимания на странности профессора. Когда всё закончилось, Ричи-Ричи тяжело вздохнул и сказал:

— Мы всё умрём.

— Рано или поздно — непременно, — ответил ему я.

— Я не про нас с тобой. Я про человечество. Солнце превратится в сверхновую.

— С чего бы это? — не поверил я. — А я думал, что со временем оно станет белым карликом.

— Не доживёт оно до белого карлика, — тяжело вздохнул Ричи-Ричи. — Наше солнце может взорваться в любой момент. Через пятьдесят лет, через сто, через двести… Всё зависит от процессов, происходящих в глубине фотосферы.

— Но это же чушь! — не поверил я. — У солнца просто не хватит массы, чтобы стать сверхновой.

— Настоящий учёный не должен слепо доверять авторитетам! — заявил Ричи-Ричи прищурившись. — Кто тебе сказал, что чтобы сбросить оболочку, звезде нужна масса? Или ты думаешь, что авторы этих учебников вживую наблюдали образование сверхновой? К твоему сведению, свет от вспышки последней достойной сверхновой достиг Земли почти тысячу лет назад. Каким оборудованием тогда располагали астрономы? Я тебе скажу каким. Только собственными глазами. Даже примитивный телескоп Галилей придумал позднее. А ты говоришь — чушь! Послушай старого профессора, во вселенной всё не так просто, как может показаться младшему научному сотруднику.

— А какой механизм образования сверхновых хотите предложить вы? — спросил я, прищурившись. — И чем на ваш взгляд сверхновая отличается от новой?

— Мой юный друг, всё дело в размерах. Сверхновая и новая — явления одного масштаба, звезда сбрасывает оболочку, только и всего. А градация происходит по яркости этой оболочки и продолжительности вспышки. Когда это произойдёт с солнцем, нас просто сожжёт, поэтому я и называю эту вспышку сверхновой, а не новой. Но это терминологический вопрос, к сущности происходящих внутри солнца процессов он не имеет ни малейшего отношения.

— А почему Солнце вообще должно взорваться?

Ричи-Ричи уселся на потрёпанное старое кресло, сложил руки на груди и уставился на меня долгим испытывающим взглядом.

— Молодой человек, что произойдёт, если нагреть на плите сковородку до покраснения, а потом плеснуть туда воды.

— Того идиота, который это сделает, обдаст паром, — ответил я.

— Раз вы так хорошо понимаете процесс, представьте себе солнечную атмосферу. Думаю, вы ещё не забыли, молодой человек, что она состоит из трёх слоёв: фотосферы, хромосферы и короны. Причём внутренняя фотосфера — самая холодная из солнечных оболочек. Благодаря конвекционным процессам солнечная энергия проходит фотосферу насквозь и разогревает хромосферу и корону, практически не задевая фотосферы. Возможно, сам процесс излучения значительно охлаждает фотосферу, но факт остаётся фактом. А теперь представьте, что произойдёт, если фотосфера опустится вниз, соприкоснувшись с раскалёнными внутренними слоями Солнца. Помните сковородку?

— Но ведь за последние миллионы лет фотосфера никуда не опустилась, — прошептал я. — Почему это должно случиться именно сейчас?

— А сейчас опускается, и это уже визуально заметно. Корона увеличилась в размере, а хромосфера, наоборот, сжалась. Объяснить это можно только уменьшением диаметра фотосферы — хромосфера проваливается вслед за фотосферой, а избыток давления провоцирует образование большего числа флоккул и, соответственно, повышенную активность солнечной короны. Мы всё умрём, мой юный друг, мы всё умрём.

Я оставил профессора наедине с его горем и выскользнул в коридор. Перспектива гибели Земли через сотню лет меня не пугала — я не собирался жить вечно. А вот открытие, которое сделал Ричи-Ричи, могло покрыть его имя славой на все оставшиеся годы. Или моё, если я напишу статью первым. Я стал перебирать варианты. В научные журналы материал о том, что солнце станет сверхновой, не возьмут — там заседают опытные старпёры, приверженцы классической науки, готовые прибить на корню все перспективные начинания. Возможно, Ричи-Ричи сможет с ними договориться, как-никак он умудрённый опытом профессор, но у младшего научного сотрудника они такой материал не примут. Остаётся жёлтая пресса. Тем паче и информационный повод есть шикарнейший — минувшее солнечное затмение. Я бегом вбежал в свою квартиру, включил компьютер и набрал заголовок: «Через сто лет наше солнце станет сверхновой». Потом добавил лид: «В ходе исследований, проведённых Научно-исследовательским институтом «Крымская астрофизическая обсерватория» Министерства Образования и Науки Украины, учёные обнаружили первые признаки нестабильности солнца».

Спустя неделю, когда апрель вступил в свои права, и в воздухе пахло весной, меня вызвали к начальству. Заведующая лабораторией физики Солнца доктор физико-математических наук Наталья Николаевна Степанян сидела в своём кресле, по правую руку от неё стоял Ричи-Ричи в новеньком костюме.

— Что это такое? — спросила меня заведующая. В её руке были зажаты «Аргументы и факты».

— Моя гипотеза относительно поведения Солнца в ближайшем будущем, — спокойно ответил я.

— Это не гипотеза, это бред сивой кобылы! — выкрикнула она, и швырнула газету мне в лицо. — Это дискредитация обсерватории перед лицом мировой научной общественности! Взорвётся! Через сто лет! Вы техноромантиков начитались! Или как там называются современные фантасты, по своему усмотрению попирающие законы природы?!! Не отвечайте, ничего не хочу слышать. Профессор Ричардсон, ну хотя бы вы скажите ему о статусе младшего научного сотрудника.

— А что тут говорить, молодой человек погнался за дешёвой славой, — фыркнул Ричи-Ричи. — Придумал бредовую теорию, которую не примет ни одно серьёзное научное издание, спутался с жёлтой прессой.

— Но профессор Ричардсон, вы же сами… — открыл рот от изумления я.

— Не хотите ли вы сказать, молодой человек, что украли эту теорию у меня? — насупился профессор. — Предлагаю вам дважды подумать, прежде чем делать такие заявления.

— Раньше думать надо было, — отрезала Наталья Николаевна. — Сейчас, молодой человек, вы напишете заявление по собственному желанию. В обсерватории не нужны популисты, здесь работают серьёзные учёные и решаются глобальные проблемы.

Марину я увидел только через три дня, когда немногочисленные пожитки уже были загружены в шестёрку, а ключ от квартиры сдан под расписку. Она подошла и взяла меня за руку.

— Мне жалко, что ты уезжаешь.

— Поехали со мной, — предложил я. Сердце моё сжалось в томительном ожидании. Всего на секунду, до того как я услышал ответ.

— Извини, не могу, — Марина опустила взгляд.

— Почему? Наука не сошлась клином на обсерватории!

— Извини, теперь я живу с профессором Ричардсоном. Он сделал мне предложение, я подумала и согласилась. Всё могло быть иначе, но ты же уезжаешь.

Я молча развернулся и побежал к машине.

— Прости, — крикнула вслед Марина, не пытаясь догнать.

А меня в этот момент накрыла лунная тень. Хотя кто-то другой мог бы просто сказать «погасло солнце». Но это был бы уже не я.

Уйти, чтобы вернуться

— Внимание, отправление рейса CS73022, Луна Солнечная — Эфес Вега задерживается согласно требованию таможенной службы. Новое время старта будет доведено до пассажиров посредством персональных коммуникаторов. На время проведения расширенного таможенного контроля всем владельцам билетов на этот рейс за счёт «Solar Astronautic» предоставляется зал отдыха первого класса «Трансплутон-12».

Глеб тяжело вздохнул и выдернул динамик из уха. И кто только пишет такие тексты? Канцелярит сплошняком, даже на язык не ложится. Тяжёлый костюм Громозеки, в который был облачён восемнадцатилетний аниматор, отчасти компенсировался шестикратной гравитационной разницей между Землёй и Луной, однако, вес и масса понятия всё-таки разные, и к концу смены он уставал как собака. Развлекать туристов было прямой обязанностью Глеба, кроме этого он стучал в службу безопасности обо всех подозрительных действиях пассажиров — террористов в XXIV веке было предостаточно, и каждый из них спал и видел, как взорвать лунный терминал.

А ещё у Глеба была мечта. Воспитанный на классической фантастике, он грезил звездолётами и чужими мирами, Луну он воспринимал только как промежуточную ступень между Землёй и дальним космосом. В аниматоры он завербовался в тайной надежде при первой возможности удрать к звёздам. Правда, проведённые на терминале две недели заметно охладили пыл юноши. Таможенники не зря получали свой паёк, даже котёнок не проскользнул бы на борт корабля в обход службы. Многоуровневая система контроля, получившая в народе меткое название «зоркий глаз», не имела слабых мест. Ещё неделя на Луне, а потом Глебу придётся возвращаться на Землю, навсегда позабыв о звёздах. Аниматор тяжело вздохнул и поднял все шесть киберрук, приветствуя туристов. И тут его взгляд упал на девушку.

Юная — года на три младше самого Глеба, с русыми вьющимися волосами и правильными чертами лица она казалась чужой в суетливой лунной толпе. На спине у девушки громоздился рюкзак, из которого торчала корявая лапа морского якоря, из-за левого плеча торчала рукоять раритетного меча, возможно даже боевого. Но первое, что поразило Глеба — её улыбка: открытая, чуть смущённая, искренняя. Девушка скользнула взглядом по фигуре Громозеки, потом взглянула чуть более внимательно.

— Привет, Шут! — в голосе её был заметен незнакомый Глебу акцент, от чего слова звучали мелодично.

— Я не шут, я Громозека! — возразил Глеб. — В смысле, мой персонаж — Громозека, а я аниматор, сотрудник терминала.

— Дык, я и говорю: Шут, — сообщила девушка. — Хочешь в космос, Шут? К звёздам, к иным мирам!

— Хочу! — выдохнул юноша. Почему-то он сразу поверил, что эта странная девчонка не шутит, что она может воплотить его детскую мечту.

— Тогда стягивай костюм и айда за мной, — подмигнула девушка. — Меня зовут Миневра.

— Глеб, — на большее у юноши не хватило дыхания.

— Я буду звать тебя «Шут», — хмыкнула она. — Плохо запоминаю имена.

— А ты не разыгрываешь? — в Глебе проснулся здоровый скептицизм. — Через таможню котёнок не проскочит.

— У меня есть вот это, — Миневра одним движением вытащила из кармана жёлтую блестящую карточку универсального эконом-пропуска «Duos».

Глеб, на глазах опешивших пассажиров лихо размахивая киберруками, промчался к подсобке, одним движением выскользнул из костюма, второпях натянул технический комбез, и выскочил в коридор, думая об одном: только бы не ушла, только бы не ушла, только бы не ушла…

Миневра не ушла, она дожидалась Глеба на краю зала, поставив рюкзак на пол и потягивая из овальной фляги тоник. На полу якорь казался ещё больше и тяжелее, было непонятно, зачем Миневра таскает на себе такую тяжесть.

— А это что? — спросил Глеб, указывая на якорь.

— Контрабанда, — хмыкнула девушка. — Если больше вопросов нет, тогда пойдём.

— А если есть?

— А если есть, можешь поискать того, кто удовлетворит твоё любопытство, а я пока подберу себе другого напарника.

— Идём, — быстро согласился Глеб.

Миневра вскинула на спину рюкзак и уверенной походкой отправилась к техническому лифту. Глеб семенил за ней, на ходу размышляя, кто же она такая, эта загадочная девушка, с которой его свела судьба.

Таможенный терминал они прошли быстро. У Глеба вообще не было никаких вещей, только документы и комбез, а рюкзак Миневры таможенники просветили мультилучевым потоком буквально за пять минут. Толстый таможенник задумчиво поскрёб шершавую поверхность якоря детектором Менделеева, почесал затылок.

— Чугун?

— Чугун, — легко согласилась Миневра.

Больше вопросов со стороны таможни не последовало, процедура досмотра закончилась.

Узкие коридоры двадцать третьей палубы не создавались для туристов. Здесь можно встретить только техперсонал, владельцев внутрисистемных яхт, да немногочисленных бизнесменов, остро нуждающихся в недорогом грузовом транспорте. Миневра уверенно держала направление, и вскоре перед Глебом открылся широкий док с покрытыми матовой противорадиационной пастой стенами. Несколько аляпистых корабликов, скорее даже челноков, стояли около прозрачной полиметаллической оболочки дока. А дальше, прямо за ними открывалось великолепие космоса. Глеб засмотрелся на звёзды и поэтому прозевал, когда на середину зала из какой-то подсобки вышли два юноши в стильных костюмах аля «покорители Марса». Им было лет по двадцать, у обоих из-за левого плеча торчала рукоять меча.

— Миневра, какими судьбами?!! — воскликнул один из них, и в его тоне Глеб не заметил ни толики дружелюбия. — Ещё не осознала, что большой спорт не любит маленьких девочек?!

Девушка молча пошла к челноку, не реагируя на издёвки. Парни шагнули наперерез, загораживая Миневре путь.

— А это кто? Твой новый напарник? По-моему, я видел его в костюме клоуна. Спорим, он удерёт после первой же высадки?! Джейсон был героем, он прошёл с тобой целых три планеты!

Глеб сжал кулаки, но Миневра смерила его ледяным взглядом и коротко сказала:

— Шут, молча иди за мной, — и плечом аккуратно оттёрла насмешника.

— Шут, а ты знаешь, почему она таскает в рюкзаке якорь? — выкрикнул насмешник уже сзади.

— Почему? — любопытство взяло верх, и Глеб развернулся вполоборота.

— Она якорь команды. Худший ориентировщик за всю историю существования спорта. Поздравляю тебя с удачным выбором напарницы, Шут!

Миневра медленно обернулась, и Глебу показалось, что в доке заметно похолодало.

— Кречет, твой язык прекрасно сойдёт за половую тряпку, он такой же широкий, без костей и воняет. А тебя, Шут, я, кажется, просила молча идти за мной. Ключевое слово «молча». Осознал?

В её зелёных глазах полыхали два пожара, и Глеб не стал спорить, просто склонив голову. Миневра по технической лестнице вскарабкалась на крыло, запрыгнула в кабину, юноша взобрался за ней. Фюзеляж бесшумно опустился, и Миневра со злостью рванула рычаг на себя. Челнок отпустился под пол, а потом катапульта одним мощным броском вышвырнула его за пределы терминала. Внизу мелькнул лунный грунт, включились пространственные двигатели, Глеб ощутил слабый нырок телепортации, а уже в следующую секунду вокруг челнока был только космос.

Бытует мнение, что космос — это просто пустота, отсутствие атмосферы, комфорт со знаком минус. Те, кто так считает, космос никогда не видели. Космос — это бескрайняя чернота, с оттенками коричневого, фиолетового, малинового. Холодные иглы звёзд пронзают пространство, создавая немыслимые оптические эффекты. Если долго смотреть сквозь иллюминатор, то можно увидеть зыбкие тени, которые снуют туда-сюда, от одной звезды к другой. Космос завораживает своей чистотой, глубиной, объёмом. Только здесь, в сотнях астрономических единиц от ближайшей звезды можно кожей ощутить настоящий объём, прикоснуться к загадочным тайнам пространства.

Миневра тем временем выскользнула из кресла, достала из вмонтированного в корпус челнока холодильника большую пиццу с беконом и графин с апельсиновым соком.

— Не хочешь подкрепиться? — спокойно предложила она.

— Не-а, — Глеб с упоением созерцал звёзды, и такие банальности как еда его в данный момент не интересовали.

— А придётся. Даже если у тебя пространственная болезнь. Скоро высадка. Потом не до еды будет.

Глеб с трудом оторвался от созерцания великолепия и перевёл взгляд на девушку.

— Рассказывай начистоту, что за высадка, и зачем я тебе вообще нужен?

Миневра плюхнулась обратно в кресло и бессильно замолотила кулачками по подлокотникам.

— Ты же слышал Кречета! Я занимаюсь спортивным ориентированием в инопланетных условиях. Или просто ориентированием. В последние разы не очень удачно, — девушка покосилась на якорь. — Мой напарник от меня сбежал, я просто не успевала найти никого на место Джейсона. Понимаешь, у меня отличная интуиция. Ориентирование — это не только способность пройти с катаной, Шут. Ориентирование — это умение находить оптимальный выход в любой ситуации. Я увидела тебя там, на терминале, и в голове что-то щёлкнуло. Одну меня не допустят к высадке, двоих — запросто. Мне нужен напарник — ты будешь им. Почти все аниматоры рвутся через терминал в глубокий космос и через месяц возвращаются на Землю ни с чем. Я была уверена — ты не откажешься от шанса увидеть звёзды. Ведь не откажешься?

— Не откажусь, — вздохнул Глеб.

— Тогда лопай, — Миневра протянула юноше кусок пиццы. — Координаты шарика для высадки могут придти в любую минуту.

Расправившись с едой, Глеб принялся было снова созерцать звёзды, но Миневра решительно затемнила иллюминатор.

— Значит так, краткая инструкция по поведению на чуждой планете. Во всём слушаться меня, идти за мной след в след, ничего не есть и не пить без разрешения — неизвестно какая там будет ксенохимия. Быть готовым к высадке — как только челнок опустится на грунт, нам необходимо будет сделать марш-бросок километров на десять, посадка привлечёт местных хищников. Потом сориентируемся на местности, запеленгуем маяк, и будем топать к нему через полшарика.

— Оружие дашь? — коротко спросил Глеб.

— Оружие будет только у меня, — отрезала Миневра. — Тебе право на оружие предстоит ещё заслужить. Не бойся, я профессионально владею катаной.

— Катаной? — Глеб представил, что окажется на чужой планете в сопровождении девочки-тинейджера, вооружённой тонкой полоской стали, и ему стало не по себе. — Может, мне лучше остаться в челноке?

— Ты что, про ориентирование никогда не слышал? — удивилась девушка. — Никакого огнестрела, никаких лазеров, никаких ядерных бомб! Только холодное оружие и толика химии XXIV века. Не дрейфь, как только выясним куда попали, я натру лезвие соответствующим токсином, любая царапина, нанесённая этой катаной, для туземных обитателей будет смертельной.

— Хм… Это как-то неожиданно, — промямлил Глеб.

— Если хочешь, можешь слинять вслед за Джейсоном, — на глаза Миневры навернулись слёзы. — Но, пожалуйста, только после высадки! Я докажу им, что я не якорь. Пожалуйста! Чего тебе стоит?

— А этот якорь… — Глеб замялся.

— Им нагружают худшую пару по результатам высадки. Ту, которая покажет самое плохое время. Я таскаю его уже полгода! С разными напарниками! Это несправедливо!

Миневра вытерла рукавом слёзы и улыбнулась:

— Мы сделаем их в этот раз, Шут, мы обязательно их сделаем!

Прежде чем зазвучал сигнал, они успели подкрепиться ещё три раза. В промежутках между едой Глеб долго смотрел на звёзды, Миневра же читала какую-то раритетную книгу. Мелодия о входящем сообщении была воспринята с воодушевлением, девушка тут же прыгнула в кресло, считала координаты на микродиск и задействовала пространственные двигатели. А потом началась суета.

Планета оказалась покрыта лесом. Деревья в борьбе за место под солнцем поднимались на высоту в несколько сотен метров, закрывая поверхность сплошной пеленой зелени. Разумеется, Глеб сразу же окрестил лес джунглями и тут же выслушал лекцию от Миневры о том, что существует всего пять видов условно обитаемых планет: лес, кустарник, степь, пустыня, океан. Всё остальное — либо смешанные типы, либо диалектные наименования.

Челнок мягко опустился на грунт, едва не раздавив маячок, от которого ориентировщики начинали путь. Миневра буквально выпихнула Глеба из челнока, швырнула в него рюкзак с якорем, спрыгнула сама, и в тот же миг челнок на автопилоте рванул вверх, на орбиту.

— За мной, Шут! — выдохнула Миневра, взвалив на спину тяжеленный рюкзак.

Глеб бежал молча, поражаясь той неукротимой силе девушки, которая вела её сквозь джунгли, к незримой победе. К цели, которую она однажды поставила перед собой, ради которой упрямо преодолевала все трудности.

То что десять километров — это немного, может думать только городской житель. В мегаполисе на такое путешествие уходит час-полтора, в лесу — полдня. Ориентировщики дважды пересекали неглубокие реки, причём зелёный шатёр над ними был даже плотнее, чем в других местах, видимо, растущие около воды деревья имели фору по сравнению со своими менее удачливыми родственниками. Только один раз был замечен какой-то зверёк размером с кролика, который при виде людей со всех конечностей рванул в чащу. Всё это время Глеба терзала мысль, что они фактически беззащитны, катана Миневры была девственно чиста — подходи любой инопланетный зверь и кушай незадачливых спортсменов. Если не считать занятий физкультурой в колледже, Глеб не имел к спорту ни склонности, ни отношения, но несмотря на это он мысленно называл себя спортсменом, ориентировщиком. Возможно, появление Миневры пробудило в нём давным-давно дремавшие способности, но он шёл по лесу с непоколебимой уверенностью, что всё закончится хорошо, может быть медалью, что Миневра избавится от тяготящего её якоря. Впрочем, несмотря на дополнительный груз, Глеб едва поспевал за девушкой, которая чувствовала себя на незнакомой планете как дома.

Джунгли пахли. Здесь стояла какая-то вонь, явно органического происхождения, вот только на Земле подобной органики не существовало, поэтому определить компоненты запаха Глеб не взялся бы. Носовые фильтры не помогали, казалось, их не существует для инопланетной органики.

Когда Миневра, посмотрев на запястный микрокомпьютер, решила, что от места посадки их отделяли запланированные десять километров, она бросила рюкзак на редкую траву, посмотрела на порядком уставшего Глеба и выпалила:

— Кислое яблоко было откусано человеком с кислым выражением лица, и он умер!

— В смысле?

— Улыбнись, Шут, всё отлично!

Повернувшись к Глебу спиной, девушка вынула из рюкзака якорь — теперь юноша мог рассмотреть его ближе: кривые лапы, ржавчина на краях, неровная гравировка. Не было в этом якоре ничего особенного, когда Миневра назвала его контрабандой, Глеб, честно говоря, испугался, но таможенники развеяли его страхи, а объяснение девушки полностью их затушевало. Миневра тем временем достала со дна рюкзака нечто, что оказалось походной ксенолабораторией. Глеб подошёл поближе, наблюдая за действиями спутницы.

— Шут, ты в технике разбираешься? — спросила она, на секунду оторвавшись от окуляра.

— В колледже немного изучал.

— В рюкзаке широкополосный приёмник, цепляй пеленг финиша.

— А на какой частоте она вещает? И как я её узнаю?

— Пройдись по всем подряд. Не дрейфь, услышишь — узнаешь.

Приёмник лежал в кармане рюкзака, примерно с таким Глеб проходил практику по радиоискусству. Запустив сканер частот, юноша уселся на траву, наблюдая, как Миневра проводит первичные анализы ксеносферы. Работа у девушки спорилась, минут через двадцать она довольно хмыкнула, и достала из рюкзака необходимые для синтеза токсина тюбики. Бросив короткий взгляд на Глеба, она спросила:

— Ну что там?

Глеб перевёл взгляд на дисплей и довольно хмыкнул:

— Есть пеленг!

— Северо-восток? — спросила Миневра, тщательно перемешивая биореактивы.

— Северо-восток, — согласился Глеб, сверившись с компасом. — Около сорока километров. Откуда знаешь?

— По уклону вижу. Разработчики маршрута не собирались дать нам возможность просто спуститься вниз по течению. Я закончила, Шут, сейчас натру катану, и мы продолжим марш-бросок.

Глеб тяжело вздохнул, он надеялся хотя бы на маломальский отдых. Но против судьбы в лице симпатичной русоволосой девушки не попрёшь. Миневра тем временем тщательно отполировала своё оружие, нанесла на него тёмно-бурую мазь, и тщательно растёрла её по режущей кромке. Потом убрала оборудование в рюкзак, запихнула сверху якорь и рысцой отправилась в указанном Глебом направлении. Юноше ничего не оставалось делать, как, выдерживая, темп последовать за ней.

Первых агрессивных представителей местной фауны они встретили часа через четыре, когда у Глеба уже открылось второе дыхание. Небольшой зверёк, внешне напоминающий паука, спрыгнул на Глеба со свисающей ветки. Миневра одним движением выхватила оружие, разрубив зверька ещё в полёте, так что к ногам юноши упал уже безжизненный комок. Глеб пихнул его ногой, с трудом скрывая отвращение — пауков он не любил.

— Не расслабляйся, Шут, время идёт! — фыркнула Миневра и продолжила размеренный бег.

Бывший аниматор сплюнул на землю и помчался вслед за девушкой через джунгли чужой планеты.

Вечерний привал они сделали на берегу небольшой реки. Дойти до места назначения за один день было нереально, ну а сон Миневра считала непозволительной тратой времени, поэтому сошлись на полуторачасовом привале, который позволит восстановить силы, но не отнимет слишком много времени. Девушка расстелила на земле кусок ткани и уселась на него, поджав под себя ноги. Глеб опустился рядом. Ему нравилась Миневра, но после дневного перехода сил на всякую ерунду уже не осталось, да и катана девушки вызвала у Глеба вполне закономерное опасение. Поэтому он просто сидел, наслаждаясь неподвижностью и погладывая на хрупкие плечи и изящную фигуру напарницы.

В это время из-за дерева выскочило нечто.

Больше всего это нечто напоминало лесного кота: прижатые к голове уши, длинные усы, вытянутая морда. Вот только лап у кота было несколько больше чем положено, да на спине трепыхались тонкие, почти прозрачные крылья. Кот с опаской приблизился, расправил крылья, зашипел, но катана была уже в руке у Миневры и она рубанула по крылу — наотмашь. Брызнула зелёная жидкость, которая могла быть кровью, а могла — просто растительным соком, и тут кот атаковал. Разъярённое существо вцепилось в руку Миневры, та вскрикнула, выронила катану, и упала на траву. Кот навалился на девушку всем телом, недвусмысленно давая понять, что планирует добраться до её горла. Глеб непроизвольно вскрикнул, дал пинка мерзкой твари и подхватил первое, что попалось под руку — рюкзак с якорем. Кот развернулся к Глебу, и юноша со всей дури швырнул рюкзак в оскаленную морду животного. Кот что-то неразборчиво мявкнул и скрылся в лесу, истекая зелёной жидкостью. Глеб наклонился к Миневре.

— Спасибо… Глеб, — выдохнула она и поцеловала юношу в щёку.

Рука ориентировщицы кровоточила, Глеб достал аптечку, обработал рану антисептиком, а сверху наложил повязку.

— Почему токсин на него не подействовал? — спросила Миневра.

— Не знаю, — ответил Глеб. — Может быть, у него нет крови.

— А это что такое? — девушка ткнула палец в зелёное пятно на ткани.

— Может быть, растительный сок? — предположил Глеб.

— Фигня, — вынесла свой вердикт Миневра. — Это кровь.

Она тщательно свернула ткань, взяла с земли образцы крови и попыталась закинуть на спину рюкзак, но только ойкнула, задев ремнём раненую руку.

— Давай я понесу! — Глеб без раздумий поднял рюкзак с якорем.

Рюкзак был тяжёлым, было непонятно, как его тащила всю дорогу хрупкая девушка. Уже через пару километров Глеб готов был свалиться замертво, лишь бы не нести эту тяжесть. Миневра, напротив, задумчиво шла по лесу с катаной в здоровой руке, теперь она реагировала на каждый шорох, доносившийся из чащи. Ещё через час Глеб запросил привал. Миневра неохотно согласилась, они уселись на поваленное дерево, девушка склонила голову на плечо Глебу.

— Почему токсин на него не подёйствовал? — спросила она в очередной раз.

— Не знаю, — опять ответил Глеб. — Вот вернёмся на челнок, сделаем анализ крови этого крылатого кота.

— Может быть, он инопланетянин?

— Что-о-о? — Глеб с удивлением взглянул на спутницу.

— Ну не принадлежит к ксеносфере этой планеты, потому токсин и не подействовал.

— Слабо верится, — сказал Глеб.

— Мне тоже. Но должно же быть какое-то объяснение, Шут, — Миневра осеклась. — Ты не обижаешься, что я называю тебя Шутом?

— Ничуть, — ответил юноша. — Называй, как хочешь.

— Меня зовут Татьяной, — продолжила девушка. — Миневра — спортивный псевдоним.

— А почему Миневра? — Глеб аккуратно обнял спутницу.

— Была в древности такая богиня — Минерва. А я, когда выбирала ник, немного перепутала буквы. Получилось что получилось. Ну что, подъём, Шут! Мы должны придти к финишу в срок.

Дальнейший маршрут просто выпал у Глеба из памяти. Монотонное движение отупляло, нападения мелких хищников, которые время от времени отражала Миневра, вносили хоть какое-то разнообразие. Каждый час делали привал — у Глеба просто не хватало сил, после щадящей гравитации Луны даже самая маленькая планета не оставляла шансов. А тут ещё рюкзак, непроходимые джунгли, и Миневра с припухшей рукой, на лице которой к утру проступила нездоровая бледность. На каждом привале Глеб снимал пеленг, раз за разом они проходили всё меньше и меньше. Миневра брела рядом, судя по выражению лица девушки, рука болела сильно. И когда в полумраке джунглей возник металлический корпус, счастью ориентировщиков не было предела. Глеб затащил почти бесчувственную Миневру в эвакуационный кокон, задраил изнутри переборки и вдавил в стену оранжевую кнопку. Сразу исчезла давящая на грудь гравитация, в лёгкие хлынул свежий фильтрованный воздух. Глеб распахнул люк кокона и увидел широкий холл, в котором столпилось около двух десятков молодых людей, вооружённых холодным оружием. От толпы отделился один из них, Глеб узнал Кречета.

— Миневра и Шут, — констатировал тот. — Как всегда, последние. Может быть вам, ребята, стоит попробовать заняться каким-нибудь другим видом спорта? Например, шахматами.

Глеб молча шагнул вперёд и без замаха двинул Кречета по лицу. Тот потёр подбородок, потом протянул руку:

— Мужик, уважаю.

Рукопожатие было коротким, но мощным. Рядом с ними появилась Миневра, она молча прислонилась к Глебу и вымученно улыбнулась:

— Ну что, Кречет, получил в лицо? В следующий раз будешь думать, что говорить.

— В следующий раз мы обязательно придём раньше этой птицы, — ответил Глеб и прижал девушку к себе. — Я обещаю.

Content

Дэн Шорин
БОЛЬШОЙ КОСМОС (СБОРНИК)

Звёзды для дочки

Коты не умеют улыбаться

Юзабилити

По эту сторону Стикса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Все углы треугольника

Корпус Альфа

Верность присяге

Пилигрим

Две с половиной секунды

Зерно страха

Лунная тень

Уйти, чтобы вернуться