Хауэлл Ханна

Если он поддастся

Hannah Howell

IF HE’S TEMPTED

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

© Hannah Howell, 2012

© Перевод. И. П. Родин, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Глава 1

Лондон

Осень 1790 года

Леди Олимпия Уорлок ненавидела женский плач. И чем моложе была женщина, тем труднее это было переносить. При виде их слез в ней начинали бунтовать все ее материнские инстинкты, которые иногда хотелось укротить, – ведь леди Олимпия была еще не столь стара, чтобы испытывать материнские чувства к юной особе, внешность которой свидетельствовала о том, что через год, в крайнем случае другой, она будет готова начать охоту за мужьями. Огромные серо-голубые глаза девушки, стоявшей перед ее дверью, были полны слез, и Олимпия поняла, что поток влаги мог пролиться в любой момент.

Олимпия подавила готовое вырваться ругательство. Дорогой наряд и внешность – изящная и изысканная – говорили о благородном происхождении посетительницы. Накидка же, в которую та куталась в тщетной попытке укрыться от любопытных глаз, ушла бы на ярмарке за сумму, вполне достаточную, чтобы прокормить семейство бедняков в течение года, а может, и дольше. Где-то рядом должна была обретаться ее служанка, если не здоровенный – при оружии – слуга.

– Мне нужно увидеться с Эштоном, лордом Редманом, – сказала девушка.

– Его здесь нет, – ответила Олимпия и, осмотрев улицу, над которой уже повисли вечерние сумерки, отметила, что их короткий разговор стал привлекать внимание.

Ее семья потихоньку выкупала все дома по соседству, однако здесь продолжали жить еще несколько чужаков, а люди, не связанные с ней кровным родством, непременно начнут сплетничать – можно было не сомневаться.

– Зайдите, – сказала Олимпия и, схватив незнакомку за руку, втянула в дом. – Вы же не хотите обсуждать свои проблемы на улице… – Она провела незваную гостью в гостиную.

– О нет, конечно, нет, – прошептала девушка и поспешно села на стул, на который ей взмахом руки указала Олимпия. – Новость о нашей беседе может дойти до моей матери.

«То, что незнакомка заботится о таких вещах, не предвещает ничего хорошего», – подумала Олимпия. В этом ей увиделся намек на то, что юная особа вознамерилась найти кого-нибудь, кто встрянет в ее распри с собственной матерью.

Олимпия занялась приготовлением чая, немного пожалев, что чай и бисквиты, которыми она решила побаловать себя в одиночестве, теперь придется делить с незваной гостьей. Как будто ей уже надоело сладостное одиночество, проводимое в размышлениях, при полном отсутствии проблем.

– Не могли бы вы сказать… Так кто же вы? – спросила она и увидела, как бледные щеки девушки порозовели от смущения.

– Я леди Агата Маллам, сестра Брента Маллама, графа Филдгейта.

Хоть и с трудом, но Олимпия все же сдержалась и не выхватила чашку с чаем из рук девушки; ей ужасно хотелось вытолкать гостью на улицу. И не потому, что за последние несколько лет лорд Филдгейт создал себе отвратительную репутацию – в ее собственной семье тоже хватало отчаянных повес, – а потому, что мать этой юной леди принадлежала к дамам, от которых Олимпия пыталась держаться как можно дальше, чего бы это ни стоило. И если Филдгейт прославился своими пьяными загулами, азартными играми и амурными похождениями, то его матушку общество знало как женщину, обладавшую огромной властью и готовую безжалостно ею воспользоваться. Для Олимпии не составляло секрета, что за блестящими манерами, утонченностью и изяществом вкупе с самой благороднейшей родословной скрывалась глубоко порочная душа леди Летиции Маллам. Это не было секретом и для других членов семьи Олимпии, которые знали, что упомянутая дама продала в бордель невинную девушку только для того, чтобы удержать сына от женитьбы на ней. Столь жестокий поступок привел к смерти бедняжки и, как была уверена Олимпия, также к тому, что Брент Маллам неуклонно погружался в темное болото разврата.

В ответ на слова гостьи Олимпия кивнула и тоже представилась:

– А я леди Олимпия Уорлок, баронесса Миртл-даунс.

– Я знаю. Нас не знакомили, но мне вас показывали. Вы не знаете, когда Эштон вернется?

– Думаю, он перевезет всех назад в город к концу осени, как только моя племянница придет в себя после родов. Сейчас Лондон не самое подходящее место для маленьких детей.

Нижняя губа девушки задрожала, что с тревогой отметила Олимпия и быстро придвинула поближе к ней блюдо с кексами и бисквитами. Олимпия не считала чай панацеей от всех бед – хотя это утверждали повсеместно, – но понадеялась, что лить слезы и одновременно пить чай, закусывая кексами, – дело совершенно невозможное.

– Поздно… Меня это не спасет, – сказала Агата, и вид у нее был такой, словно все ее надежды рухнули в одну секунду и обратились в прах.

Олимпия подавила в себе желание обнять юную леди, погладить по спине и сказать, что все будет прекрасно. Но таких заверений она дать не могла, так как даже знала, в чем, собственно, заключались тревоги сестры Брента.

И еще Олимпия удивилась: почему же у нее из головы не выходил этот самый Брент? Она сомневалась, что провела в его компании больше нескольких часов за последние несколько лет. Ей следовало бы величать его милордом или даже лордом Филдгейтом, но уж никак не Брентом – ведь они не были ни друзьями, ни близкими родственниками. Странно было и то, что она сейчас ясно представила себе его облик. Более того, при одной мысли о том, что глаза у него темно-серые и потрясающей красоты внешность, ей даже стало немного жарко, и это привело ее в замешательство. Да, она любила наблюдать за красивыми джентльменами, но от подобного занятия ее еще никогда не бросало в жар.

– Поздно – для чего? – поинтересовалась Олимпия и мысленно отчитала себя за то, что не сразу отправила девушку домой.

– Для того, чтобы остановить мое замужество.

– Замужество? Но вы выглядите еще недостаточно взрослой для этого.

– Мне недавно исполнилось шестнадцать, но мать решила, что пришла пора выдать меня замуж. В настоящее время она ведет переговоры с человеком, который горит желанием жениться на мне. – Агата сделала глубокий вдох; ее прерывистое дыхание лишний раз доказывало, что ей не удавалось взять себя в руки. – Она пытается договориться с Хорасом Минденом, бароном Минден-Грейнджем.

Олимпия чуть не уронила чашку, которую как раз поднесла ко рту. Она редко выезжала в свет, считая это занятие скучным. Люди, встречавшиеся ей там, были никчемными, очень часто – откровенно жестокими, поэтому она общалась с ними только в случае крайней необходимости. Но даже ей было знакомо это имя. Барон пользовался не только славой старого развратника: распутников среди титулованных джентльменов было множество – хоть тот же граф Филдгейт, – однако Минден, по слухам, отличался запредельной греховностью, и говорили, что в этом ему не было равных. Поговаривали также, что три его предыдущих жены скончались не из-за болезней и несчастного случая, как было объявлено официально. Правда, и доказательств обратного никто не приводил. И никто не видел его детей, хотя краем уха Олимпии как-то довелось услышать, что у Миндена имелось восемь чад.

– Вы в этом уверены? – спросила она девушку.

– Я слышала их разговор, – заверила ее Агата. – Мамочка собирается получить за меня кучу денег. Барон пока не принял решения, но я слышала, как мамочка сказала, что ему страшно хочется заполучить в жены молоденькую девственницу. – Агата быстро заморгала, безуспешно пытаясь скрыть слезы. – Конечно, я знаю свое место. Я должна выйти замуж за того, кого выберет семья, но мне хотелось бы переждать хотя бы один сезон: а вдруг мне еще встретится достойный джентльмен? Я вообще-то не очень переживаю из-за того, что мужчина, которого мне выберут, может оказаться намного старше меня: это весьма распространено, – но мне невыносима сама мысль о браке с Минденом. Даже до меня дошли слухи о том, что он за человек и что творит в припадках ярости. От этих историй меня тошнит.

– Иначе и быть не может, – пробормотала Олимпия. Она потягивала чай маленькими глотками и мысленно удивлялась: «Кто же оказался настолько жестоким или черствым душой, что рассказал невинной девочке подобные вещи?» – Как, по вашему мнению, Эштон сможет помочь вам? Он ведь не входит в число ваших родственников…

– Он найдет Брента и расскажет ему о моих опасениях. Я попыталась сама найти брата, потому что он глава семьи, однако мне сказали, что сейчас с ним невозможно связаться. Ни на одно из писем, которые я ему отправила, ответа не пришло. У меня даже нет уверенности, что они дошли до него, хотя я приняла все меры предосторожности, чтобы их не перехватили. Мне очень трудно, потому что неизвестно, кому можно довериться в собственном доме. Мамочка запугала всех слуг.

– Вам больше не к кому обратиться в своей семье?

– Две старших сестры замужем. Мне не верится, что они обратят внимание на мои призывы о помощи. К тому же сестры намного старше меня и у них собственный опыт замужней жизни. Их браки устраивал отец, и я уверена, что мужей им он выбрал, исходя из того, сколько денег за них заплатят, а не из того, подойдут ли женихи Мэри и Элис и будут ли они счастливы с такими мужьями. Я помню жаркие споры на эту тему между папочкой и Брентом, пока шли переговоры. Их, кстати, завершили во время отъезда Брента. Ему даже не послали приглашение на свадебные церемонии. Я думаю, отец понимал, что брат будет против этих браков. А двое других братьев младше нас с Брентом. Их отослали в школу, и им ни до чего нет дела. – Агата нахмурилась. – Я не знаю, в чем дело, но у мамочки не было детей после Брента в течение почти семнадцати лет. А потом на свет появились я, Джаспер и Эмери.

Олимпии же все было ясно. У человека не стало денег на то, чтобы содержать любовниц и платить куртизанкам, компанией которых он наслаждался годами, поэтому пришлось возвратиться в объятия давным-давно брошенной супруги. На короткий миг Олимпии даже стало жалко леди Летицию, которой столько горечи принесло поведение мужа, но потом она решила повременить с сочувствием. Действия, предпринятые Летицией, чтобы отвратить сына от любимой женщины, казались воистину дьявольскими, и их невозможно было объяснить пренебрежительным отношением мужа. Судя по всему, зло поселилось в душе этой женщины изначально.

– Вы не знаете, как связаться с Эштоном или Брентом, миледи? – спросила Агата, вторгаясь в мысли Олимпии.

– Как я уже сказала, Эштон дожидается рождения следующего ребенка, поэтому мне не кажется, что он сможет быть вам полезным. Он никуда не уедет от жены. Да у него и возможностей таких нет, чтобы помочь вам. Он ведь вам не родственник, даже не какой-нибудь дальний кузен…

– Он мог бы застрелить Миндена, – пробормотала девушка.

– Он, конечно, может. Однако я совсем не уверена, что Пенелопа захочет, чтобы ее мужа вздернули на виселице или отправили в ссылку. – Олимпия скрыла улыбку и добавила: – Я попробую сама добраться до вашего брата.

Но Олимпия тут же пожалела о своем обещании. Она уже была сыта по горло проблемами своего братца Аретаса, а до этого разбиралась с делами своей племянницы Пенелопы, а также их кузин Хлои и Алетии. Проблемы же этой девушки не имели отношения к семье Олимпии, однако… Вне всякого сомнения, в них придется окунуться с головой. Да и какой женщине не захочется помочь невинной молоденькой девушке избежать брака, если ее насильно выдают замуж за человека с репутацией чернее ночи?

– Вы сделаете это ради меня? – спросила Агата, прижав руки к груди.

– Да. Постараюсь. Могу обещать только это. А сейчас… Допивайте свой чай, и я прослежу, чтобы вас благополучно доставили до дома.

– Только надо сделать так, чтобы никто меня не увидел, если вы не возражаете. – Девушка вспыхнула. – Мама не должна узнать, что я пытаюсь найти кого-нибудь, кто смог бы мне помочь, иначе она положит этому конец. Я думаю, она никому не позволит нарушить ее планы. Я должна действовать в полной тайне.

– Можете в этом полностью на меня положиться, миледи. Моя семья отличается тем, что прекрасно умеет хранить секреты. – Олимпия нахмурилась и добавила: – Но ведь ваш брат является главой семейства… Каким же образом леди Летиция сможет выдать вас замуж, не поставив его в известность? Ей по меньшей мере нужно будет получить от него подписи на нескольких документах, прежде чем она передаст вас в руки Миндена.

– Мать собирается подделать его подпись. Так уже было несколько раз. Я думаю, что она вдобавок попробует убедить кое-кого из влиятельных людей, что только у нее есть права на меня, потому что брат превратился в то… во что превратился.

В течение получаса Олимпия осторожно выуживала из Агаты всю информацию об уловках и приемах, с помощью которых ее мать вела свои дела. Прекрасно владевшая искусством подслушивать, девушка смогла многое поведать – даже о тех случаях, когда сама не вполне понимала, о чем шла речь. Но все рассказанное ею не имело подтверждения, и иногда казалось, что ее слова не более чем предположения. И все же Олимпия была почти уверена, что по леди Летиции Маллам давно плакала веревка. И Олимпия совершенно не удивилась, когда в конце беседы вдруг обнаружилось, что леди Летиция стакнулась с Минденом не только для того, чтобы провернуть замужество последней из своих дочерей.

Поняв, что Агате больше нечего рассказать, Олимпия позвала своего слугу Пола. Она дала девушке строгие инструкции, объяснив, как, сохраняя полную тайну, входить с ней в контакт в случае необходимости, а потом сказала слуге, как доставить девушку домой, не привлекая к себе внимания. Когда же за Агатой и Полом закрылась дверь, она расположилась на небольшом диванчике и закрыла глаза.

«Нужно ожесточить свое сердце», – пришла к выводу Олимпия после недолгих размышлений. Она не могла бросаться на помощь всем, кто об этом попросит. Тем более что решение проблем, которые постоянно возникали в ее семье, требовали от нее и времени, и сил. Когда она занималась делами Аретаса, ее жизни угрожала реальная опасность, и страх до сих пор преследовал Олимпию, пробуждая у нее давние мрачные воспоминания. Каждое событие, участницей которого она становилась в течение последних трех лет, могло закончиться для нее весьма печально. И вот – новая напасть… Она вдруг поняла, что ей не хочется заниматься чужими делами.

– Похоже, мной начинает овладевать трусость, – пробормотала Олимпия с отвращением к самой себе.

– Нет, миледи. Надеюсь, это осторожность, а не трусость.

Олимпия открыла глаза и улыбнулась своей горничной Энид Джонс. Скорее даже компаньонке, чем горничной, потому что Энид находилась при ней еще с тех времен, когда они были маленькими детьми. И она знала: Энид говорила то, что думала, – это было видно по ее карим глазам.

– Юная леди нуждается в помощи, и я только что предложила ей себя в качестве защитницы, – призналась Олимпия.

– Мне кажется, по-другому и быть не могло. Но разве это трусость?

– Я слишком стара для подобных дел.

– Если это правда, мне уже пора быть одной ногой в могиле. Я ведь на два года старше вас. – Энид улыбнулась и села рядом с Олимпией. – Итак, что нужно сделать, чтобы помочь этой девушке?

– У меня сложилось впечатление, что мать леди Агаты – прекрасный образчик человеческий низости. Она собирается сбыть девочку сэру Хорасу Миндену, барону Минден-Грейнджу. – Увидев, как побледнела Энид, Олимпия не удивилась.

– Он ведь ей в деды годится. И развратник до мозга костей.

– Вне всякого сомнения. И я боюсь, мать девочки хочет окунуться в глубины этого разврата.

– Но зачем?.. Зачем этой женщине нужна грязь, в которой копошится барон?

– Деньги! Если дорогая мамочка введет Горация в семью через замужество дочери, тогда в ее распоряжении появится новый способ набить мошну.

– Неужели женщина сможет отдать свою плоть и кровь на поругание такому человеку?

– Тебе известно имя моей визитерши, Энид?

– Откуда? Вы же сами встретили…

– Ах, да-да… Так вот, юная дева, которую твой обожаемый муж Пол провожает сейчас домой, – сестра Брента Маллама, графа Филдгейта. – Глаза Энид округлились от ужаса, а Олимпия кивнула: – Вот-вот… Мы говорим о той женщине, что продала в бордель девушку, которую любил ее сын и на которой собирался жениться, – о той женщине, которая сейчас угрожает своей дочери. Конечно, у нас с тобой нет доказательств, что эта женщина приказала убить несчастную Фейт, но только благодаря ее усилиям девочка оказалась в том аду, а потом и в могиле. А дитя с ангельским лицом, которое только что вышло отсюда, – дочь леди Летиции Маллам. Бедняжка!

– Почему же она не обратилась за помощью к брату?

– Не знаю наверняка, пыталась ли бедняжка увидеться с ним, но она утверждает, что несколько раз писала ему обо всем происходящем, последний раз – две недели назад или около того. И никакого ответа. Не было даже записки от него. Она почти уверена, что ни одно из ее писем не дошло до брата. Несмотря на все меры предосторожности, предпринятые ею, кто-то перехватывал ее почту. Между прочим, не так давно распространились слухи о том, что Филдгейт пошел по той же дорожке, что и Минден, идет по ней уже несколько лет – и пока что довольно резво. Когда я видела Филдгейта последний раз, он был…

Энид толкнула хозяйку локтем в бок.

– Почему вы замолчали, миледи?

– Ох, от людей типа Миндена я теряю дар речи. Мысль о том, что молоденькую девушку отдадут Миндену, вызывает у меня тошноту и головную боль. – Олимпия пожала плечами. – Какому нормальному человеку захочется заниматься подобными делами?

– Никакому, я уверена, – согласилась Энид. – Но почему девочка решила, что вы сможете что-нибудь сделать для нее?

– Вообще-то она искала не меня, а Эштона, потому что явно понадеялась на то, что графский друг детства знает, каким образом передать ему весточку.

Олимпия побарабанила пальцами по подлокотнику диванчика. Она могла бы отправить несколько строк Эштону, но ей страшно не хотелось это делать. Его семье пока не следовало возвращаться в Лондон. Так было бы лучше и для Пенелопы, которая опять ходила беременная – слишком скоро после рождения близнецов. Что ж, Олимпии предстояло серьезно поговорить с племянницей о том, как избегать таких частых беременностей. Если потребуется, она и с Эштоном поговорит на эту тему.

– Я думаю, нам нужно держать Эштона подальше от этой грязи, – тихо проговорила Олимпия.

– Лорд Редман наверняка будет недоволен. – Энид принялась собирать чайную посуду.

– Ни к чему сообщать ему об этом. Пенелопе необходимо оставаться за городом, а если Редман надумает поехать к Филдгейту, то она будет настаивать, чтобы отправиться вместе с ним. К сожалению, все члены моей семьи сейчас находятся вне пределов столицы, и все они заняты своими делами.

Энид покачала головой:

– Сомневаюсь, миледи. Ваша семья весьма велика, и наверняка не все ваши родственники уехали из Лондона.

– Может, и так. Только мне сейчас не приходит на ум, кто из них мог бы оказаться под рукой. – Олимпия встала и расправила юбки. – Я должна отправить Филдгейту письмо. И тогда увидим, игнорирует ли он корреспонденцию только от своей семьи – или игнорирует все и всех.

– Вы собираетесь заняться этим делом лично?

– Разве не ко мне лично обратились за помощью?

– На самом деле это не так. Вы просто случайно сами открыли дверь. – Не обращая внимания на хмурый вид Олимпии, Энид добавила: – Я думаю, вам лучше бы сообщить лорду Рэдману, что на горизонте собираются тучи.

– Если удастся придумать, как поставить его в известность, но так, чтобы при этом он тут же не сел на коня и не помчался на помощь другу, – тогда я это сделаю.

– Что ж, понятно… Я слышала, граф Филдгейт перешел в стан либертианцев-развратников. Может, граф пока еще не вывалялся в грязи, как Минден, однако уже близок к этому. Перед ним закрывают двери. Недавно разнеслись слухи, что граф начал совершать обходы домов. Так вот, несмотря на то что он молод, богат и не женат, многие семьи пытаются оградить от него своих дочерей. И мне кажется, что лучше бы эти заботы переложить на плечи мужчин.

– Чушь! – отрезала Олимпия, выходя из комнаты вслед за Энид. – Но надо сделать так, чтобы граф полностью осознал: его сестре грозит опасность.

– А если ему все равно?

Олимпии даже думать об этом не хотелось. Она ведь слышала, как тяжко Брент скорбел, когда обнаружили тело его Фейт. И Маллам представлялся ей тогда нежным и любящим, хотя со временем стал другим. Тем не менее Олимпия не могла поверить, что этот человек, так страдавший когда-то, теперь повернется спиной к сестре и позволит своей матери уничтожить еще одну близкую ему женщину. Более того, Олимпия отказывалась верить в то, что Брент сам себя уничтожил, несмотря на все россказни про его пьянство и амурные похождения. Нет ничего необычного в том, что мужчина пытается утопить свое горе в вине. По какой-то странной причине почти все мужчины считали, что это им поможет. Но графу требовалось совсем другое средство. Война с матерью за счастье собственной сестры стала бы для него тем лекарством, с помощью которого он мог бы преодолеть душевный распад.

– Он не откажется! – заявила Олимпия и заторопилась в библиотеку, где оставила свои письменные принадлежности. – Граф поможет, потому что ему это нужно, чтобы вернуть себя прежнего.

Поставив поднос с чайной посудой на столик в холле, Энид поспешила вслед за Олимпией.

– Мне не нравится выражение ваших глаз, мисси.

– Мисси?.. – Олимпия села за стол и разложила перед собой перья, чернила и бумагу. – О господи, где же уважение, которое мне до́лжно оказывать как баронессе?

– Я его окажу, как только вы оставите мысли о том, что вам надо спасать этого мужчину. Он ведь развратник! Он проводит больше времени в борделях и игорных домах, чем на свежем воздухе в деревне.

– Мне кажется, что в данный момент он как раз в деревне. – Олимпия окунула гусиное перо в чернила и вывела первое слово. – Там так легко дышится!..

Она взглянула на свою компаньонку и слегка улыбнулась. Энид стояла над ней, скрестив руки на груди и насупившись. Такое неодобрение имело некоторое отношение к их последней мимолетной встрече с графом. Филдгейт тогда, пытаясь держаться, как подобает джентльмену, поклонился Олимпии, а потом решил подсадить ее в карету возле дома Бенсонов, где она присутствовала на музыкальном вечере. К несчастью, Филдгейт оказался пьян, и пьян настолько, что, кланяясь, чуть не клюнул носом в землю; когда же стал подсаживать Олимпию, то чуть ли не закинул ее в карету, где она приземлилась прямо на колени Энид.

Отвращение Энид к злоупотребляющим горячительными напитками было вполне понятно – ведь она росла под постоянной угрозой рукоприкладства со стороны отца, который напивался слишком уж часто. Но временами Энид относилась к этому пороку чересчур уж сурово. Что же касается самой Олимпии, то она была не вполне уверена, что Филдгейта можно будет отвлечь от безумств с выпивкой и женщинами, но попытаться стоило.

– А еще я подозреваю, что он таскается с женщинами по притонам, пьет с ними… и обладает ими, – не унималась Энид. – Вы не должны с ним больше знаться.

– Но он друг моего племянника, давний и самый близкий друг Эштона. Филдгейт практически член нашей семьи. – Олимпия вскинула руку и проговорила: – Нет-нет, помолчи, не возражай. Я с ним увижусь. И я готова помочь его сестре: одна, если он предпочтет повернуться спиной к девочке, или вместе с ним, если решится что-то предпринять. Самой главной тут является Агата, не правда ли?

Энид со вздохом кивнула:

– Все так, миледи. Просто мне неприятна мысль, что вы свяжетесь с человеком, который так любит прикладываться к бутылке.

– Если для него это важнее всего, если он откажется выпустить бутылку из рук, чтобы помочь сестре, тогда я найду кого-нибудь… более пригодного для такого дела. Но сначала мы попытаемся выяснить: он не отвечает на любые письма или только на те, которые получает от сестры?

– А вдруг он вовсе не отвечает на них?

– Мы дадим ему две недели на то, чтобы ответить мне. Я закидаю его письмами. А если он не ответит… Тогда мы поедем к нему, чтобы прочесть ему мое послание вслух.

Глава 2

– Это жилище неженатого человека. Молодой даме из приличного общества здесь не место, – заявил дворецкий.

Олимпия оглядела высокого худого мужчину, загородившего дверь в особняк Филдгейта. Такого тощего и грубого дворецкого она в жизни не видела. Учитывая слухи о распутстве лорда Маллама, Олимпия могла понять нежелание слуги впустить в дом женщину, которая выглядела намного респектабельнее всех прочих посетительниц Брента. Но у нее не было времени на разговоры.

После ее обещания помочь юной Агате прошло две недели. За это время Олимпия отправила Малламу несколько писем и записок, которые были им проигнорированы. Если бы он жил, например, в Йоркшире, она подождала бы ответа еще немного, прежде чем начать действовать. Но до графа было всего полдня пути, даже меньше, если проскакать это расстояние на лошади или преодолеть в легком экипаже. Олимпия твердо придерживалась своего решения насчет двух недель ожидания, после того как отправит первое письмо, и ждать дольше она не собиралась. Агата тоже не собиралась ждать, когда брат соизволит отставить в сторону бутылку или избавиться от женщины, которую обхаживал в данный момент.

– Я здесь по семейному делу, добрый человек, – заявила Олимпия.

– Вы не принадлежите к семье графа.

– Я прибыла с посланием от его сестры, которая слишком молода, чтобы самой проделать такой путь.

– Передайте мне на словах содержание послания, и я доведу его до сведения его милости.

– Я потеряла две недели, бомбардируя письмами вашего хозяина. Либо он не получил ни одного моего послания, либо вообще не склонен отвечать никому.

Что-то в прищуренных глазах дворецкого подсказало Олимпии, что прямо перед ней стоит причина того, почему до Брента не доходили письма от сестры. Она неспешно сложила зонтик. Ей вдруг стало страшно интересно, что именно заставило этого человека предать своего господина. «Деньги скорее всего», – решила она и с размаху треснула его зонтиком по голове. Тот выругался и отскочил на несколько шагов, освободив ей дорогу. Олимпия переступила через порог и нанесла ему еще один удар. Дворецкий рухнул на пол. Олимпия же нахмурилась, услышав звук, с каким голова дворецкого стукнулась о мраморный пол. И тут же обрадовалась, увидев, что он без сознания. Ну что тут поделаешь, право?

– Пол! – позвала она, зная, что слуга и Энид стоят у нее за спиной.

Пол немедленно вырос сбоку, в чем не было ничего удивительного.

– Да, миледи… – Он усмехнулся, увидев лежавшего на полу дворецкого.

– Не вздумай позволить этому человеку последовать за мной.

– Можно ему еще раз врезать, если попытается?

– Да. Если другого выхода не будет. Я думаю, его давно нужно было наказать, потому что мне кажется, что он действует против интересов своего хозяина.

Пол цыкнул и пробормотал:

– И куда только мир катится, а?

Олимпия решила не начинать философскую дискуссию с Полом, а попытаться понять, где искать Брента в первую очередь. Она не думала, что особняк Филдгейта настолько велик. Граф мог находиться в любой из комнат, а здесь их было, наверное, несколько дюжин. И чем дольше будут продолжаться поиски, тем реальнее станет вероятность того, что в дело вмешаются другие слуги. Вдруг дворецкий не единственный предатель в окружении Филдгейта?

После недолгих колебаний Олимпия, не сходя с места, просто громко выкрикнула имя графа. Способ неделикатный, но зато эффективный.

– Его светлость в библиотеке, миледи.

Олимпия посмотрела на мальчугана, который откликнулся на ее призыв. Ей думалось, он мог бы быть менее чумазым и менее худым, но в больших голубых глазах она не увидела ни намека на хитрость или вероломство. Напротив, взгляд, которым он окинул поверженного ею дворецкого, был полон веселья. Судя по всему, вина дворецкого заключалась не только в предательстве хозяйских интересов.

– Кто ты? – спросила Олимпия у мальчика.

– Томас Пеппер, миледи, – представился тот. – Я чистильщик обуви. – Он поморщился. – А еще я иногда чищу котлы, иногда подтираю грязь, иногда…

– В общем, мастер на все руки, – перебила Олимпия. – Я все хорошо поняла.

«Даже слишком хорошо», – добавила она мысленно. Граф перестал обращать внимание не только на свою родню. В его собственном доме накопилось множество проблем, требовавших срочного разрешения, – это было очевидно. После своего знакомства с ним на свадьбе ее племянницы Пенелопы и его друга Эштона Олимпия не раз, сталкиваясь с ним, замечала, что он все более и более отдавался пьянству и распутству (впрочем, их встречи были редкими и короткими, а та неловкая ситуация, когда он помогал ей сесть в карету, стала самой запоминающейся). У нее сложилось впечатление, что этот человек дошел до той точки, когда волнует лишь одно – чтобы была бутылка под рукой и девица в постели. И Олимпии оставалось только надеяться, что ей удастся вытащить его из этой пропасти.

– Проводи меня к его милости, Томас, – сказала она мальчику.

– Пожалуйста, сюда, миледи.

Шагая следом за мальчуганом, Олимпия решила, что нелишним будет получить кое-какую информацию о его светлости и узнать, как вообще обстояли здесь дела.

– Дворецкий ведь не до конца предан лорду Филдгейту? Я права?

– Да, миледи. Он получает деньги от этой старой ведьмы за то, что шпионит за его светлостью. И одновременно получает жалованье у хозяина. Вы одна из тех, кто писал письма его светлости?

– И я, и его сестра. Письма перехватывал дворецкий, так ведь?

– Да, это его рук дело. Надеюсь, там не было ничего секретного. Потому что теперь это больше не секреты.

– Я была очень осторожна в выражениях.

– Это умно!

– Хотелось бы так думать. И еще хочется быть уверенной, что младшая сестра его светлости была столь же осторожна. Потому что я подозреваю: все, о чем она писала брату, тут же становилось известным… э… старой ведьме.

– Так оно и было. Библиотека – это вот здесь. – Мальчик остановился перед высокой двустворчатой дверью. – Его светлость там один, но не вполне здоров, если вы понимаете, о чем я…

– Прекрасно поняла, что ты имеешь в виду. У меня среди родичей много мужчин. – Олимпия усмехнулась. – Не мог бы ты заварить чай покрепче? Или, может, перекусить? Для желудка было бы полезнее сытно поесть. Хотя голова – важнее.

– Да, миледи.

Мальчуган поспешно удалился, а Олимпия повернулась к дверям, ведущим в библиотеку. Это были весьма впечатляющие двери – из толстого дуба, украшенные резьбой на средневековый манер. Когда-то Малламы, вероятно, были очень богаты. Она знала о том, что Брент вместе с Эштоном успешно вкладывали деньги, поэтому ей стало интересно, во что графу обошлись все его попойки, девки и азартные игры. Неужели он не понимал, что попал в ту же ловушку, что и его предки?

Отбросив эту мысль, Олимпия распахнула двери и шагнула в комнату. Попросить разрешения войти – так поступил бы любой воспитанный человек, но в данный момент ей было не до политесов. А еще ей не хотелось получить отказ и оказаться в ситуации, когда пришлось бы через запертую дверь кричать графу, что ей надо с ним пообщаться.

Лорд Филдгейт лежал на канапе, и глаза его были закрыты. В результате разгульного образа жизни морщины на его красивом лице стали более глубокими и отчетливыми, чем раньше. Когда Олимпия подошла поближе, до нее донесся запах спиртного. Следов от пролитого вина на полу она не увидела, как не увидела поблизости недопитого бокала. Вид же у графа был довольно опрятный, и одежда оказалась в полном порядке, поэтому Олимпия предположила, что запах – это результат ночной попойки. От ее отца по утрам частенько пахло именно так. Ей тогда казалось, что все спиртное, что он выпил накануне, выступало через поры. «Брент Маллам действительно спивается», – подумала она.

Когда Олимпия приблизилась к изножью канапе, он неожиданно открыл глаза и посмотрел на нее. Она чуть не застонала, встретив взгляд этих прекрасных темно-серых глаз. Именно их она с особой остротой вспоминала всегда при упоминании его имени. Сейчас глаза были затуманены усталостью, а белки испещрены красными прожилками. Он хмуро смотрел на нее какое-то время, а потом, заторопившись, неловко поднялся.

– Что вы здесь делаете, миледи?

– Пожалуйста, садитесь, Филдгейт, не то упадете. – Олимпия подавила желание подскочить к нему, схватить за руку и поддержать – он стоял перед ней, чуть покачиваясь. – Пожалуйста, сядьте. Я не смогу удержать вас, если вы сейчас рухнете.

Брент осторожно опустился на канапе и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы унять головокружение, появившееся после того, как ему пришлось резко встать, чтобы поприветствовать даму. Было очевидно, что Филдгейт пытался скрыть смущение.

«Но я ведь не приглашал леди Олимпию Уорлок в свой дом, не так ли? – подумал граф. – Так что пусть принимает меня таким, какой я есть». Хотя ему очень хотелось бы, чтобы она не застала его страдающим от похмелья. Заглянув же в ее голубые глаза, Брент увидел в них намек на жалость и мысленно выругался. Отвращение он мог бы вынести, но жалость такой сильной и красивой женщины… Ему захотелось куда-нибудь исчезнуть. Ощущение собственной слабости было нестерпимым. И как реакция на это возникло желание выкинуть ее из дома. Но все же любопытство взяло верх. После их знакомства на свадьбе Эштона и Пенелопы он не так часто встречал леди Уорлок – лишь пару раз перебросился с ней вежливыми фразами на каких-то светских вечерах. Но почему она оказалась в его доме?..

– Почему вы здесь? – спросил граф. А потом вдруг вспомнил, что теперь Олимпия одна из родственниц его давнего доброго друга. – Что-нибудь случилось с Эштоном?

– Помимо того, что его чадолюбивая жена готовится принести ему еще одного ребенка? Нет, ничего, – ответила баронесса и повернулась на тихий стук в дверь. – Сейчас мы поговорим о причине моего визита к вам.

Открыв дверь, она впустила мальчика и сильно нервничавшую служанку с подносами в руках. На одном подносе был чай, на другом – еда. Брент попытался вспомнить, как зовут его слуг, – и не смог. Но он все же поблагодарил мальчика, протянувшего ему высокую кружку со знаменитым средством от похмелья его конюха Мэтта.

Устыдившись, что слуги так хорошо осведомлены о жалком состоянии, в котором он пребывал, Брент сосредоточился на том, чтобы осушить кружку до дна. Когда он ее прикончил, слуги уже налили чашку крепкого чая и положили на тарелку еды. Такой еды, которая могла бы успокоить его раздраженный алкоголем желудок. Пока граф приходил в себя после снадобья Мэтта, Олимпия подошла к мальчику, осторожно взяла за слегка запачканный подбородок, а другой рукой провела по щеке.

– Это новая отметина, – тихо проговорила она и пристально посмотрела ему в глаза. – Кто это сделал?

– Помощница кухарки Молли, – не колеблясь ответил мальчишка, подчинившись властному тону Олимпии. – Я хотел взять мыло, а Молли считает его своим. Но я ведь знаю: вам понравилось бы, если бы у того, кто приносит еду, были чистые руки… и все остальное.

– Подожди здесь, Томас, – распорядилась Олимпия и быстро вышла из комнаты.

Внутренний голос говорил ей, что это не ее дело, что она не в своем доме, а эти слуги не ее слуги. Все так и было, но Олимпия не замедлила своих шагов и все так же целенаправленно двигалась в сторону кухни. Никакой ребенок не заслуживал того, чтобы его били по щекам – да так, чтобы оставался след от пятерни. А ведь он всего лишь хотел вымыть руки и тем самым сделать приятное своему господину.

– Кто из вас Молли?! – громко спросила Олимпия, заходя на кухню и оглядывая трех женщин, работавших здесь.

– Это я, – ответила женщина у плиты, помешивавшая что-то в котле. – А вы-то кто такая?

Олимпии показалось, что Молли была несколько старовата для помощницы кухарки. И, судя по всему, она слишком часто пробовала блюда, которые готовила. Надменный тон служанки стал для Олимпии полным сюрпризом. Молли держалась как высокородная дама. Значит, либо все любовницы Маллама принадлежали к высшему обществу, либо Молли была настолько уверена в своем положении в доме, что могла позволить себе держаться столь вызывающе.

– Я леди Уорлок, баронесса Миртлдаунс. И я хочу поговорить о вашем обращении с мистером Томасом Пеппером. – Олимпия подошла вплотную к женщине.

– Подумаешь!.. Грязный щенок, – пробормотала Молли и вытерла руки о засаленный фартук.

– Итак, вы считаете мальчика грязным, а сами запрещаете ему пользоваться мылом и даже наказываете за то, что он хотел умыться?

– Он схватился своими грязными руками за мое мыло!

– Я полагаю, люди хватаются за мыло только потому, что у них грязные руки. – Олимпия не стала обращать внимание на издевательские смешки двух других служанок. Пытаясь не давать воли своему гневу, она добавила: – И наверняка любой кусок мыла в этом доме принадлежит не вам одной. У вас нет права бить ребенка.

– У меня есть все права! Я несу за него ответственность. А вот ты кто такая, чтобы указывать мне, как себя вести? Очередная хозяйская шлюха, держу пари. Да-да, именно поэтому ты приперлась сюда и защищаешь сосунка! А он всего-навсего ублюдок старого хозяина от дочери конюха. И нечего тебе баловать его.

– Полагаю, будет лучше, если вы замолчите. – Олимпия понимала: еще одно слово, сказанное этой женщиной, и она не выдержит и схватится с ней всерьез.

– Ты так полагаешь, да? Ха, Томас! – Молли сплюнула. – Какое пышное имя для мальчишки, рожденного во грехе! Он должен был умереть вместе со своей матерью и присоединиться к ней в аду. И мне весьма сомнительно, что ты намного лучше ее. Потому что ни одна настоящая леди не переступит порог этого дома. Почему бы тебе не лечь на спину и не раздвинуть ноги перед нашим любителем потаскух? Быстренько сделай дело, ради которого пришла, и убирайся отсюда! Ты пачкаешь дом своим присутствием! Да-да! Кстати, можешь захватить с собой незаконнорожденного Томаса, если тебя волнует, как тут с ним обходятся.

Олимпия со всего размаху влепила служанке пощечину, отбросив ее к плите. И она совсем не удивилась, когда Молли, выкрикивая ругательства и оскорбления, стремительно кинулась на нее. Эта женщина всем своим видом демонстрировала, что у Олимпии не было перед ней никаких преимуществ. «Стыд какой», – подумала баронесса, но приготовилась защищаться со знанием дела.

* * *

Когда дверь за Олимпией закрылась, Брент, нахмурившись, медленно поднялся на ноги.

– Куда это она? – спросил он.

– Я думаю, на кухню. Чтобы поговорить с Молли, помощницей кухарки, – высказал предположение мальчуган.

И тут Брент обратил внимание на ярко-красный след от ладони на щеке Томаса. Судя по всему, Молли сильно ударила мальчика за какой-то незначительный проступок. Такое поведение Брент не мог допустить в своем доме. Он направился к двери, решив поговорить с Молли. И еще он подумал, что леди Уорлок слишком много на себя берет, вмешиваясь в отношения между его слугами.

Едва граф вышел в холл, как до него снизу, из кухни, донеслись женские крики. Брент шагал вниз по лестнице, потом резко остановился. На полу, распластавшись, лежал Уилкинз. Рядом с его телом возвышался крепкий на вид мужчина.

– Что с ним случилось? – удивился Брент.

– Он попытался не пустить в дом леди Олимпию, – объяснил мужчина.

Не успел Брент спросить, что незнакомец имел в виду, как из кухни донесся новый взрыв криков. Всерьез забеспокоившись, граф помчался на крики, забыв предупредить топавших у него за спиной Томаса и служанку, чтобы не следовали за ним. Ворвавшись в кухню, Брент увидел, как одна из его служанок кидается на Олимпию. Он уже собрался броситься ей на помощь, как вдруг сообразил, что его помощь не требовалась, так как дама защищалась с завидным умением.

Был большой соблазн постоять в стороне и понаблюдать, как леди Олимпия – баронесса! – дралась с кухонной прислугой, но Брент все же решил остановить их. Единственной проблемой оказалось то, что он не знал, как это сделать, – ему еще ни разу не приходилось разнимать разъяренных женщин. Когда же Брент сделал шаг в их сторону, резкий рывок за фалду сюртука остановил его. Обернувшись, он увидел Томаса.

– Я бы подождал, милорд, – сказал мальчик.

– Но мне не хочется, чтобы леди Олимпия пострадала! – возмутился граф.

Томас фыркнул:

– Она хорошо держится. И можно не беспокоиться: старушка Молли скоро выдохнется.

Брент подумал, что это чистейший абсурд – слушать советы мальчишки, который чистил ему обувь, но тут Олимпия ловко прижала толстую Молли спиной к стене. И столько злобы и ненависти было в побагровевшем лице служанки… Как же могла эта женщина работать у него, если испытывала такую ненависть к тем, кого обслуживала?

– Вы сколько угодно можете дерзить, моя дорогая, – сказала Олимпия, – но я вообще-то баронесса. И напоминаю вам: нападение на представительницу аристократии влечет за собой серьезное наказание. – Она утвердительно покивала головой, увидев, как Молли побледнела. – Тем не менее я забуду об этой отвратительной стычке, если вы извинитесь перед юным Томасом. – И Олимпия указала на стоявшего рядом с Филдгейтом мальчика, с лица которого не сходила улыбка. – Он уже здесь. Значит, нет нужды откладывать это дело в долгий ящик.

Тут Молли увидела графа, и глаза ее чуть не вылезли из орбит, а лицо сделалось землистого цвета. Однако Брент казался скорее смущенным, чем разгневанным, поэтому Олимпия не могла понять, чего так испугалась Молли. Баронесса уже приготовилась спросить, не боялась ли Молли дворецкого, даже хотела заверить ее, что дворецкий скоро перестанет быть проблемой, – но тут служанка вдруг заявила:

– Я не буду извиняться перед незаконнорожденным щенком! Я сделала то, что должна была сделать. Потому что предупреждала, чтобы он не трогал мои вещи.

Отступив на шаг, Олимпия гневно посмотрела на женщину.

– У вас не было нужды бить его так сильно. У него на лице до сих пор красный след.

Молли расправила юбки.

– Я не нуждаюсь в ваших поучениях. Я сама знаю, как обращаться с мальчишкой. А если кто-то считает, что я плохо с ним обращаюсь, то пусть говорит с тем единственным человеком, который имеет право мне указывать.

Вспомнив рассказ Молли о происхождении Томаса, Олимпия почувствовала, что перегнула палку. Она сделала шаг к служанке, но та резво отскочила от нее на безопасное расстояние – причем отскочила с прытью, прямо-таки удивительной для женщины такой комплекции.

– И это право принадлежит брату щенка – вам, милорд! – добавила вдруг Молли.

Олимпия уставилась на нее, страстно желая содрать с ее лица издевательскую ухмылку. Брент же побледнел, а вот для юного Томаса в этом, вероятно, не было никакой новости, потому что он наблюдал за графом со смесью напускной храбрости и печали. Олимпия почему-то решила, что мальчик ждал, когда Филдгейт схватит его за ворот и выкинет из дома.

– Что вы сказали? – отрывисто спросил Брент.

– Я сказала, что вы единственный человек, который может решать, как обходиться с вашим братом. – Молли кивнула в сторону Томаса. – Вот он стоит перед вами! Тот самый, рожденный вскоре после смерти старого лорда!

Брент внимательно посмотрел на Томаса и постепенно стал различать фамильные черты в облике мальчика. У него были глаза Малламов и почти такая же форма носа, как у Малламов.

– Это правда? – спросил он у мальчика.

– Правда, – кивнул Томас.

– В моих владениях есть еще кто-нибудь, кто знает то, чего не знаю я?

– Больше никого нет. В доме, во всяком случае.

Повернувшись к Молли, граф спросил:

– И вам никогда не приходило в голову поставить меня в известность, что мой младший брат чистит мне сапоги?

– Он ведь незаконнорожденный, а нам всем известно, как господа относятся к таким, – ответила Молли.

– Все, можете идти.

– Что?..

– Я сказал вам, Молли, чтобы вы покинули мой дом. Не помню, чтобы я нанимал вас. Поэтому я указываю вам на дверь. Идите.

– Вы выгоняете меня за то, что я сказала правду?

– Нет, за то, что вы не сказали мне правду с самого начала. И еще за то, что вы, похоже, работали здесь вовсе не на меня.

Брент направился к выходу, потом остановился и, обернувшись, добавил:

– Можете забрать свои вещи, но не вздумайте прихватить с собой что-нибудь сверх того. Да, и вот еще что… Мне хотелось бы, чтобы вы немного подождали за порогом, после того как соберетесь и покинете дом. Я думаю, что вам составят компанию еще несколько человек, которые лишатся здесь работы. Это не займет много времени. – Брент повернулся к Томасу. – Теперь вернемся в библиотеку?

Олимпия дождалась, когда они ушли, потом повернулась к Молли.

– Это какая-то глупость. Зачем нужно было держать в тайне происхождение Томаса?

– Так нам приказала леди Маллам.

– Леди Маллам здесь не хозяйка.

Расхохотавшись, Молли разорвала на себе фартук и швырнула на пол.

– Разве? Неужели вы всерьез думаете, что здесь всем заправляет слезливый пьяный дурак?

Служанка кинулась к двери, а Олимпия, поглядев ей вслед, сокрушенно покачала головой. Судя по всему, каждый шаг Бранта полностью контролировался его матерью. А если вспомнить, что он щедро поддерживал мать деньгами, а также учесть то печальное состояние, в котором он постоянно пребывал, – о, тогда не было ничего удивительного в том, что леди Маллам не спускала с него глаз. Но дело было не только в ее желании держать сына в узде. Жадность настолько овладела ею, что она решила продать свою дочь старому извращенцу.

Олимпия сделала глубокий вдох, развернулась и отправилась обратно в библиотеку. Она обещала помочь Агате – и сделает это! Но она очень надеялась, что ей не придется слишком уж глубоко погружаться в проблемы семьи Маллам.

– Вы еще здесь, миледи? – удивился Брент, когда баронесса вошла в библиотеку.

– Теперь я могу поговорить с вами о том, ради чего приехала. – Судя по виду, граф был близок к тому, чтобы указать ей на дверь.

– И о чем именно?

– О том, что ваша сестра безуспешно пыталась несколько раз связаться с вами. Она сильно напугана, потому что леди Маллам вот-вот продаст ее, выдав замуж за лорда Хораса Миндена.

Глава 3

Брент в изумлении уставился на Олимпию. Он открыл рот, но, так и не придумав, что сказать, закрыл его, после чего в изнеможении рухнул на канапе и посмотрел на графин с бренди.

– Это вам не поможет, милорд. – Олимпия перестала расхаживать по комнате, остановившись перед огромным камином. – Вам это ни к чему.

– Разве? – Брент вздохнул. – Я только-только пришел в себя, а тут объявились вы. И теперь мой дворецкий трупом лежит на полу в холле, вы учинили драку со служанкой, которую пришлось уволить, и еще я узнал, что парнишка, который чистит мне сапоги, мой самый настоящий брат. – Он взглянул на Томаса, и тот ответил ему улыбкой до ушей. – Вдобавок вы рассказали, что мать пытается продать мою сестру – невинное дитя! – самому гнусному развратнику из всей нашей аристократии. Выпивка была бы сейчас весьма кстати…

– Я очень сомневаюсь в том, что Минден самый гнусный развратник, – пробормотала Олимпия, прислонившись к стене рядом с камином.

Она тут же оцепенела, потому что перед ее мысленным взором замелькали картинки: вот белокурая женщина прижалась спиной к стене, а Брент яростно занимается с ней любовью, и глаза его закрыты. А вот еще одна полуголая женщина; она стоит у него за спиной и гладит ладонями по всему телу. Олимпия быстро отошла от стены.

– О, мужчины! – Отвращение отчетливо прозвучало в ее голосе. – У стены?.. Прижав ее к стене, да, Филдгейт? – Она вздрогнула, осознав, что отвращение отчасти было вызвано острым приступом злой ревности, поразившей ее в самое сердце. – Две сразу, да, Филдгейт?

Смутившись, Брент захлопал глазами. Потом вспомнил, каким даром якобы обладала Олимпия, и чуть не выругался вслух. Причина его смущения заключалась в том, что он почти ничего не помнил из того, что ей, очевидно, привиделось. Олимпия, судя по всему, знала о том эпизоде намного больше, чем он, и это обстоятельство само по себе было унизительным.

– Может, вернемся к моей сестре? – спросил Брент и указал ей на кресло.

Олимпия с опаской осмотрела кресло, прежде чем занять его. Ей больше не хотелось становиться невольной свидетельницей разнузданного поведения Брента. Осторожно присев на краешек, она с облегчением вздохнула – в голове не возникло непристойных картинок.

– Две недели назад я виделась с вашей сестрой Агатой, когда она приехала в Уоррен, чтобы попытаться найти Редмана. Она приехала одна, поэтому я сразу поняла: назревает что-то нехорошее. Мне потребовалось потрудиться, чтобы вытянуть из нее всю историю. – Олимпия налила себе чаю. – Как я уже сказала, ваша мать торгуется с лордом Хорасом Минденом, намереваясь выдать Агату за него. Ваша сестра в ужасе от того, что сделку скоро завершат и ее насильно выдадут замуж за этого человека. Это само по себе отвратительно, когда молодую девушку отдают в жены старику, но он ведь еще и… – Олимпия попыталась подыскать слово, достаточно выразительное, чтобы описать сэра Хораса.

– Свинья, – подсказал Брент и запустил пятерню в волосы. – Мы с ним не очень хорошо знакомы, но мне о нем известно достаточно, чтобы понять тех родителей, которые ни под каким видом не отдадут за него своих дочерей.

– Боюсь, ваша мать пойдет на это.

– Это все из-за денег. Я выплачиваю ей исключительно щедрое содержание, но она всегда была жадной, всегда стремилась заполучить как можно больше.

– А я сомневаюсь, что сделка между вашей драгоценной матерью и Минденом касается только платы за жертвенную девственность.

Брент болезненно поморщился, услышав такие слова о своей сестре, но вынужден был признать, что слова эти близки к истине. Агата делала лишь самые первые шаги в мире женственности, и так уж сложилось издавна, что девушек могли выдавать замуж в весьма юном возрасте – такова была традиция. Правда, в последнее время традиция эта стала меняться. Однако браки среди аристократии заключались без оглядки на любовь и на романтические чувства, даже физическая совместимость не принималась во внимание. Но выдать замуж девочку, только что выпорхнувшую из учебных классов, за старого развратника, годившегося ей в деды… Большинство его сверстников отнеслись бы к этому с явным неодобрением. К тому же нельзя было сказать, что Миндену требовалась молодая жена, чтобы родить наследника. У него уже имелось их несколько.

– Судя по всему, мать не интересует мнение общества, – заметил граф.

– Ни в малейшей степени. – Олимпия доела кусок слоеного пирога, раздумывая над тем, что ей рассказала Агата. – Мне кажется, ваша матушка рассчитывает на помощь Миндена в какой-то коммерческой авантюре. Агата утверждала, что большая часть из того, что она услышала, напоминало ей торговые переговоры, а не договор о помолвке. В принципе разница небольшая, но все-таки…

– Любые дела с участием Миндена – это грязные дела. – Брент тихо выругался, и Олимпия, пившая чай, выразительно приподняла тонкую черную бровь. – Но, как я узнал на собственном опыте, для моей матери деньги не пахнут.

В каждом его слове сквозила горечь, и Олимпии стало интересно, продолжал ли он скорбеть о своей потерянной любви. Впрочем, едва ли… Брент не виделся с Фейт в течение года до того, как узнал, что его мать продала девушку в бордель, где ее и убили. И после этого прошло уже два года. Конечно, скорбь могла бы проявиться долгое время спустя, однако граф не производил впечатления человека, цеплявшегося за горестные переживания, как какой-нибудь унылый поэт. Нет-нет, что-то другое заставляло его испытывать горечь и гнев, но сейчас было не время об этом думать – ведь Агате срочно требовалась помощь.

– А можно просто взять и отказаться одобрить этот договор? – Олимпия нахмурилась, увидев, что граф слегка опешил. – Вы же глава семьи, разве не так?

– Все так. Однако… Как бы это сказать?.. Мою власть сильно урезали, прежде всего в отношении того, что касается Агаты.

– Как такое могло случиться? Закон всегда отдает мужчине главенствующее право.

– Я так понимаю, что в ход пошли крупные взятки. Возможно – и небольшой шантаж. Плюс мое не самое безукоризненное поведение в течение нескольких лет. Мать потребовала для себя полного контроля над Агатой и получила его. Только я начал думать над тем, как вывести сестру из-под ее влияния, как у меня в одночасье отобрали возможность сделать хоть что-нибудь. Как будто мать знала заранее о моих планах…

– Вероятно, так и было. Не сомневаюсь, что ваш дворецкий ее человек. Я начала подозревать, что здесь что-то не так, когда узнала, что вы не откликнулись на призывы Агаты о помощи. Мои письма также остались без ответа, что весьма меня удивило. Каким бы гулякой вас ни считали, вы всегда мне казались человеком вежливым. Когда же ваш дворецкий отказался меня впустить…

– Так это вы отправили Уилкинза в нокдаун?

– Я поняла, что мои подозрения оправданны.

– Ах, так вот что произошло… – Брент засмеялся, а Томас тихонько захихикал. – Может, поговорим с Уилкинзом?

– Считаю, что это прекрасная идея.

– У меня их несметное количество, – пробормотал граф.

Проигнорировав его замечание, Олимпия спросила:

– Будем говорить здесь или в холле?

– Я скажу вашему слуге, чтобы притащил его сюда и пристроил на стуле.

Она посмотрела вслед Бренту, шедшему к двери. Для того, кто большую часть своего времени проводил в обнимку с бутылкой или с женщиной, у него все еще сохранялась прекрасная фигура. В походке чувствовалась хищная грация, а длинные ноги были крепкими и мускулистыми. Чтобы держать себя в подобной форме, требовалось отдавать этому много времени в перерывах между пьянками.

Олимпия почувствовала, что ее бросило в жар, и насупилась. Для нее не было смысла в подобных размышлениях. Ведь она не какая-нибудь классная мисс, не имевшая опыта общения с мужчинами. Прошло то время, когда пары серых глаз на красивом лице было достаточно, чтобы ее сердце учащенно забилось. Тут Пол втащил в комнату едва стоявшего на ногах Уилкинза, и Олимпия сосредоточила свое внимание на вошедших – выдавать смущение в присутствии графа было бы глупо и неразумно.

Уилкинз наконец занял место на стуле – и тут же покрылся испариной. Но куда же делась вся его наглость?.. Олимпия посмотрела на Брента, возвышавшегося над Уилкинзом, и тотчас сообразила, в чем причина нервозности дворецкого. В этот момент Брент предстал как истинный граф Филдгейт – причем разгневанный граф. Да и кому понравятся шпионы в собственном доме? Слежка матери, от которой граф отказался, хотя и продолжал щедро снабжать деньгами, – это, должно быть, ужасно его возмущало.

– Мне сказали, что моя младшая сестра Агата, у которой возникли кое-какие проблемы, пыталась несколько раз связаться со мной, однако я не видел ни одного письма от нее в течение нескольких недель, – начал Брент. – А баронесса, – кивнул он в сторону Олимпии, – почти две недели писала мне по тому же поводу. И опять ничего. Почему?

– Милорд, у вас было недомогание. – Уилкинз неожиданно сгорбился, словно хотел уменьшиться в размерах под взглядом потемневших от гнева глаз Брента.

– Не надо перекладывать вину на меня. Я, конечно, могу напиваться, но не до такой же степени, чтобы забыть про отчаянные письма от моей сестры. И я, несмотря ни на что, веду дела, чтобы все мы были сыты и одеты. Так что, полагаю, я всегда в состоянии прочитать письма от сестры или от баронессы. Почему я не видел их? Почему мне о них не доложили, Уилкинз?

Дворецкий с дрожью в голосе проговорил:

– Ее светлость предупредила меня, что ваша сестра по-детски неразумно относится к переговорам о браке. И она сказала, что вас ни в коем случае нельзя беспокоить сообщениями об этом.

– Как меня может не беспокоить сообщение о том, что мать собирается насильно выдать мою сестру – девочку, которой едва исполнилось шестнадцать! – за пожилого человека, известного своей развратностью и хамством, за человека, которого давно перестали пускать в приличные дома? Ведь он не лучше какого-нибудь дикаря из лондонских доков!

– Ее светлость предупредила, что вам не нравится человек, которого она выбрала для леди Агаты.

– Естественно… Значит, вы не только лишили меня права читать мою собственную корреспонденцию, но и обсуждали это дело с моей матерью? Так вы подчиняетесь ей, а не мне? Тогда вам нужно перейти на службу к ней.

– Но, милорд…

– Нет, Уилкинз! Ни слова больше. Мои люди должны быть преданы мне, а вы отдали свою преданность моей матери. А теперь, перед тем как вы отправитесь к той, на кого реально работали, я хочу услышать от вас имена других людей, живущих в этом доме, но состоящих на службе у моей матери. – Дворецкий не проронил ни слова, и Брент пожал плечами. – Что ж, думаю, я и без вашей помощи узнаю, кто в моем штате работает на мать. – Он взглянул на чистильщика сапог, своего брата. – Не будешь ли так любезен, Томас, проводить Уилкинза в его комнату? И необходимо проследить, чтобы он забрал только принадлежащие ему вещи, когда будет покидать наш дом.

Уилкинз вскочил и оглянулся на Пола.

– Вы отправляете его следить за мной? Но ведь я дворецкий, а он – всего лишь чистильщик сапог… и незаконнорожденный в придачу.

Скрестив руки на груди, граф пристально посмотрел на Уилкинза.

– Может, стоит напомнить, что вы больше не дворецкий в моем особняке? Вы не обратили внимания на то, что я только что уволил вас? Мне, кстати, очень любопытно: давно ли вы узнали правду о юном Томасе?

– С самого начала, милорд. Ее светлость весьма ясно дала понять всем нам, что никто не должен говорить об этом. В особенности – с вами. Этот стыд она предпочитала хранить в тайне.

Брент нахмурился и проворчал:

– Может, есть и другие тайны?

– Я расскажу вам об этом, милорд, – вмешался Томас. – Не стоит обсуждать такие дела с этим недоумком.

– Следи за своими словами, парень! – взвился Уилкинз.

– Вон отсюда! – закричал Брент. – Возьмите свои вещи и убирайтесь! Немедленно!

Покосившись на Томаса, Уилкинз с явной неохотой подчинился. А следом за ним двинулся Пол – на всякий случай, чтобы дворецкий не выкинул какой-нибудь номер. Граф же подошел к окну и оглядел дурно ухоженные цветники.

– Мне кажется, я напрасно плачу жалованье садовнику, – пробормотал он. – Когда я узнаю, чем он на самом деле занимается вместо того, чтобы ухаживать за цветами, отошлю вслед за Уилкинзом к моей мамаше.

Олимпия понимала: слова о запущенном цветнике вовсе не являлись ловкой сменой темы, как можно было бы подумать. Он даже не очень досадовал на мать, командовавшую его слугами. Просто Брент был… потрясен. Олимпия «считывала» следы острых переживаний, которые мучили его, – они словно облако висели над тем местом, где он стоял. До него постепенно доходила правда, на которую он, как умный человек, не мог закрыть глаза. И ему было ясно: если ничего не делать, то мать никогда не выпустит его из своих когтей и будет постоянно следить за ним.

Не зная, как поступить, Олимпия подошла к нему поближе. Ее раздирали противоречивые чувства – хотелось успокоить его и одновременно потребовать, чтобы он поторопился и сделал хоть что-нибудь, чтобы помочь сестре. Но как же заставить его действовать?

Олимпия молча рассматривала запущенные цветники, отмечая следы изначально элегантного оформления. В конце концов она пришла к выводу, что состояние усадьбы совершенно не волновало леди Маллам. Это ведь не помогало набивать сундуки, не так ли? Олимпия даже предположила, что очевидное запустение в поместье сына, вероятно, могло доставлять ей какое-то извращенное удовольствие.

Молчание затягивалось, и Олимпия наконец проговорила:

– Я думаю, моя семья сумеет помочь вам подыскать верных и трудолюбивых слуг вместо тех, которых удалось подкупить вашей матери.

– А почему ваша семья так заботится обо мне? – Брент привалился к раме огромного окна и внимательно посмотрел на баронессу.

– Вы с Эштоном близкие друзья, а он теперь из нашего клана Уорлоков.

Как ни странно, но слова гостьи тронули графа. С ним уже давно так не говорили. И он был сам в этом виноват. Из-за своего образа жизни он потерял связь со всеми друзьями. Эштон женился, а другие не пожелали с ним знаться, когда он начал погружаться в пьянство. Корделл, Уитни и Виктор постоянно разъезжали между своими поместьями, закатывая грандиозные приемы. Ни на один из них Брента не пригласили.

Граф внезапно нахмурился, хотя не вполне понимал, что именно вызвало у него досаду. Но было что-то неправильное в том, что помощь и поддержку он мог получить только от едва знакомой ему молодой женщины. И в том, что рядом с ним больше никого не оказалось, виноват был не он один – пусть даже он отвратительно вел себя в последние два-три года.

– Очень благодарен вам, миледи, но это мои заботы, и я сам справлюсь с ними.

– Мне кажется, у вас все прекрасно получится, милорд, но дело не только в новом штате слуг.

– Тот факт, что Агата отчаянно нуждается в моей помощи, не ускользнул от моего внимания.

Олимпия решила, что надо отступить и какое-то время помолчать. Человек был в гневе, и она понимала: стоит ей что-нибудь сказать или сделать – и Брент выплеснет свой гнев на нее. Ведь именно она, Олимпия, принесла дурные вести.

Тут вдруг Брент тихо выругался и принялся мерить шагами комнату. Проклятие! За несколько последних лет от его жизни остались одни руины, а он так долго не хотел это признавать. А ведь все могло сложиться по-другому… И тогда он не мучился бы над тем, как помочь Агате. Она жила бы в его доме и была бы в полной безопасности.

– Надо что-то делать с этой женщиной, – произнес он в задумчивости.

– Что, например? Ведь она ваша мать, графиня. Вы даже не можете пригрозить, что оставите ее без гроша. Полагаю, у нее есть собственный капитал, не так ли?

– Есть кое-что, но не очень много. Это ее вдовья часть наследства. Когда она вышла за моего отца, ей удалось получить доступ ко всему его имуществу и проявить свое умение управлять финансами. Отец тогда радовался, что женился именно на ней. Мать вела хозяйственные дела в поместьях, добиваясь впечатляющей прибыли, несмотря на распутный образ жизни отца. А затем, вскоре после его смерти, доходы уменьшились, поэтому мне пришлось поучаствовать в кое-каких инвестициях вместе с моими друзьями.

– То есть когда не стало контроля со стороны вашего отца или, возможно, когда все земли по наследству перешли к вам, она уже не была столь аккуратна с деньгами, верно?

– Вы полагаете, что мать обманывала меня?

– Конечно.

Брент вздохнул:

– Вполне возможно. Я стал единственным, кто отвечал за поместья, а она имела лишь то, что я посылал на содержание дома. Впрочем, у меня постоянно возникали проблемы с получением отчетов по всем поместьям, кроме вот этого. Здесь родовое гнездо графов Филдгейтов, поэтому они с управляющим, которого нанял еще мой отец, не могли скрыть от меня отчеты.

Олимпии пришлось прикусить язык, чтобы не спросить графа, почему он не ударил по жадным рукам, тянувшимся ко всему, чем он владел. Но Брент, очевидно, смирился с тем, что мать не только продала женщину, которую он любил, но вдобавок с самого начала обворовывала его, наживаясь на собственности, переданной ему в наследство. Увы, он вынужден был наблюдать, как его матушка, хладнокровная и бессердечная, вытворяла вещи совершенно недопустимые. Вероятно, он понимал, что должен вырвать младшую сестру из-под влияния матери, однако, как решила Олимпия, пьянство помогло ему забыть полную жестокости правду.

– Во всем этом очень много противоречивого, – тихо сказал Брент. – Очень много…

– Похоже, она довольно долго пила вашу кровь.

– Я думаю, она начала это делать еще до смерти моего отца. Такая мысль и раньше приходила мне в голову, но сейчас я уверен: мои слуги на самом деле были ее людьми, а не моими.

– Очень умно… – пробормотала Олимпия. – Наверняка она перетянула их на свою сторону еще несколько лет назад.

– Вы знаете, я сразу должен был это понять – еще тогда, когда обратил внимание на то, что некоторые записи в бухгалтерских книгах неправильные. Вероятно, деньги от доходов выводились на сторону в течение долгих лет. Однако, несмотря на то что мать сделала с Фейт, я не мог принять для себя как факт, что она обворовывала меня и остальных своих детей, которым отец раздал собственность в качестве наследства.

То, что она сделала с Фейт, еще как-то можно было объяснить. Но нельзя ни объяснить, ни простить того, что она обворовывала собственных детей.

– И тут мы снова возвращаемся к главному вопросу. Почему ваша мать продает Агату барону?

– Из-за денег, конечно. Из-за больших денег, я думаю. Зачем утруждать себя воровством по зернышку, когда можно сразу получить кучу денег, продав собственного ребенка? У меня возникла жуткая мысль, что она проделала то же самое с моими старшими сестрами, несомненно – при полном одобрении отца. Он тоже любил деньги, которых ему всегда не хватало… Хотя в остальном отец мало считался с желаниями матери.

– Ваши сестры несчастны в браке?

– И уже давно. Когда я был моложе, предпринял попытку кулаками вбить в их мужей представление о том, что надо быть верными и заботливыми, но из этого ничего не получилось. Мужья оправились и принялись за старое. А Мэри и Элис попросили меня больше не вмешиваться. С того времени обеим стало еще хуже.

– Вот ради меня вам не пришлось бы вмешиваться. Я бы таких мужей сама прибила и закопала, не успели бы возмутиться! – Олимпия улыбнулась в ответ на его смех. – В моей шутке только доля шутки. Вы ведь понимаете?

– О, я действительно понимаю вас.

– Существует же какой-то способ вытащить Агату из этой грязи. Она очаровательный ребенок, и я без содрогания не могу представить, как мерзкий Минден лапает ее.

– Вы очень добры, что так переживаете из-за моей сестры, но теперь мне известно о ее проблемах и я сам во всем разберусь. – Бренту показалось, что его заявление прозвучало довольно самонадеянно, поэтому он добавил: – Моя обязанность – заняться этим делом.

– Я пообещала ей помочь, поэтому тоже обязана поучаствовать в решении проблемы.

– Я уверен: Агата знает, что вы сделали все от вас зависящее. Мысль о том, что моя сестра всерьез рассчитывает на ваше участие в нашем семейном деле, просто абсурдна. – Едва сказав эти слова, Брент понял, что совершил грубейшую ошибку.

Глава 4

– Абсурд?.. Это вы про меня так говорите?

Готовый отступить под напором женщины в гневе, Брент почувствовал гордость за себя, когда все-таки устоял и не сдвинулся с места. По его мнению, мало кто из мужчин смог бы выдержать взгляд леди Олимпии. Да, конечно, она взяла на себя труд сообщить ему о той опасности, которая угрожала Агате, но все же он не мог позволить ей еще глубже погрузиться в это дело. Ведь его мать – женщина опасная.

– Вы не так поняли, – сказал граф. – Я имел в виду, что ваше желание вместе со мной вызволять Агату выглядит абсурдно.

Леди Олимпия поджала губы и сдвинула брови. Брент же сообразил, что его объяснение никуда не годилось. И все только усложнилось, когда она спросила:

– Разве не я доставила вам вести от вашей сестры?

– Конечно, вы, миледи. Однако теперь настала моя очередь помочь Агате. Это мой долг! Ведь я глава семьи.

– Но ваша мать обладает властью и даже имеет право опекать Агату. Вы хоть знаете, с кем она договорилась о том, чтобы оставить за собой такое право? Будут ли они обсуждать с вами эту тему? Я больше чем уверена: добиваясь их согласия распоряжаться жизнью и будущим Агаты, ваша мать сначала убедилась в том, что эти люди поверят всем чудовищным небылицам, которые она рассказала им о вас.

Брент скрестил руки на груди. Что ему по-настоящему хотелось сделать в данную минуту, так это ударить, ударить по чему-нибудь – и чтобы разбить костяшки пальцев до крови. Все, что говорила Олимпия, было правдой. Да, он, конечно, граф, но мать подкапывалась под его власть годами, с той самой минуты, как скончался отец. Впрочем, эта женщина когда-то с таким же успехом подкапывалась и под власть отца. Летиция Маллам всю жизнь возмущалась, что мужчины, которые ни на что не годятся – начиная с ее собственного отца! – властвуют в мире. Ей потребовались годы и годы на то, чтобы сосредоточить чудовищную власть в своих руках. И отобрать у нее хотя бы часть этой власти будет ой как нелегко.

Брент ничего не имел против сильных женщин. Граф понимал, что одна из таких особ стояла сейчас прямо перед ним, и находил ее не только сильной, но и весьма привлекательной. Сила же Олимпии заключалась в уме, уверенности в себе и в добром сердце – последнее она изо всех сил старалась скрыть, – а вот сила его матери заключалась в коварстве, потому что, владея чужими секретами, она использовала их, чтобы добиться желаемого. Вдобавок мать была хладнокровна и безжалостна и этим приводила окружающих в трепет. Увы, даже зная все это, он, Брент, не увидел опасности, которая грозила Фейт со стороны матери, и поэтому до сих пор мучился сознанием собственной вины – еще и из-за того, что пьянство и плотские утехи целиком захватили его в то время.

Отбросив мысли о матери, которые всегда вызывали у него чувство беспокойства и неловкости, Брент сосредоточил свое внимание на Олимпии. Она была ошеломляюще красива – прежде всего потому, что сама не осознавала этого. Ее блестящие черные волосы прекрасно контрастировали с белой чистой кожей и легким румянцем, а изящной лепке лица в форме сердечка позавидовал бы любой скульптор. Голубые же, обрамленные густыми ресницами и широко распахнутые глаза ярко сияли, и он даже предположил, что это сияние можно было различить издалека. Тонкие брови Олимпии вздымались высокими дугами, на подбородке намечалась маленькая ямочка, шея была изящной и длинной, а все тело казалось необычайно сильным и одновременно в высшей степени женственным – эти изящные линии невольно заставляли думать о долгих и полных наслаждения ночах. А руки у нее были очень красивые, с тонкими длинными пальцами, и еще – эти ее грациозные жесты…

И Брент ничуть не удивился, когда, глядя на нее, вдруг испытал приступ вожделения, что сейчас было абсолютно неуместно. Но вовсе не потому, что это принесло бы нежелательные осложнения, – просто леди Олимпия прекрасно знала, какую жизнь он вел в последнее время.

– Видите ли, миледи, – начал Брент, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы подыскать правильные слова.

– О, ради бога! Давайте отбросим ненужные формальности. Мы ведь не на светском рауте. Я Олимпия. Зовите меня Олимпией.

– Не уверен, что это… правильно. Ведь мы с вами едва знакомы…

– Мы с вами знакомы дольше, чем многие другие. Но это только между нами, милорд. Мне прекрасно известно, насколько по-обывательски глупым может быть светское общество. Поэтому ни вам, ни мне не нужны лишние заботы, если вдруг пойдут слухи.

– Что ж, очень откровенно. – Граф кивнул и протянул ей руку для пожатия. – Тогда… пожалуйста, зовите меня Брентом.

Она пожала его руку и моментально пожалела об этом – тепло от соприкосновения перетекло вверх, к самому плечу. Такого ощущения Олимпия еще ни разу не испытывала. Если бы она была без перчаток – не было бы вопросов, тогда все было бы понятно. Но ведь рука сейчас была обтянута перчаткой…

«Возможно, – задумалась Олимпия, – лучше вообще от этого отказаться и не участвовать в делах юной Агаты». Но баронесса тут же отбросила эту мысль. Она ведь пообещала Агате помочь, и это обещание шло от чистого сердца, никто не тянул ее за язык. Так что поздно менять решение, хотя с графом Филдгейтом следовало держать дистанцию.

Олимпия осторожно высвободила руку из его ладони, чтобы избавиться от потока тепла, шедшего от него. Однако она не стала резко отдергивать руку – так, словно боялась заразиться моровой язвой. Но все равно это получилось неуклюже и страшно не понравилось ей самой. К ее облегчению, в комнату вошел Томас и прервал напряженное молчание.

– Мне кажется, у вас возникла еще одна проблема, милорд, – сказал он.

– Какая на этот раз? – спросил граф, незаметно отодвигаясь от Олимпии, но цепкий взгляд мальчика проследил за его движением.

– Никто не остался, чтобы служить вам. Кроме меня, Мэри и конюхов почти в полном составе.

– Меня бросили все слуги?

Томас кивнул:

– Сбежали как крысы с тонущего корабля. Мэри уже приготовила перекусить вам и ее светлости. Ей помогла служанка ее светлости. Вам подадут холодную закуску. Мэри только учится кухонным премудростям, а служанка ее светлости сказала, что нет времени готовить что-то более солидное. Я думаю, миссис Ходжес вернется через несколько дней. Клянусь, она служила только вам, никому больше. Графиня ей всегда очень не нравилась. Половина конюхов – незаконнорожденные дети старого графа, и почти все они тоже ее терпеть не могут.

Брент запустил пальцы в волосы и пробормотал:

– Значит, я лишился всех слуг в доме?

– Да, за исключением меня и Мэри.

– А кто такая Мэри?

– Моя тетка. Она не намного старше меня, но всегда заботилась обо мне. Мама умерла при моем рождении. Графиня приняла Мэри на работу в особняке, когда мне исполнилось то ли пять, то ли шесть лет. – Томас пожал плечами. – Мне кажется, графине хотелось, чтобы и Мэри присматривала за вами.

– А почему она не стала этого делать? У меня такое впечатление, что в моем доме все этим с готовностью занимались.

– Я же сказал, что Мэри – моя тетка. Поэтому она на моей стороне. А мы с вами братья в некотором роде, поэтому она и на вашей стороне.

– Уверена, что Мэри терпеть не может графиню, – сказала Олимпия.

Томас ухмыльнулся:

– Она ее ненавидит. – Он взглянул на графа. – Прошу прощения за откровенность, милорд.

– Прощение гарантировано.

Олимпия внимательно посмотрела на Брента, подошедшего к окну с видом на парк. Она не знала, что сказать ему в утешение. Ее родня долго страдала от последствий развала семьи, и все равно их переживания не шли ни в какое сравнение с тем, что сейчас мучило Брента. (Те, кто повернулся спиной к ней и другим членам ее клана, не были их кровными родственниками; лишенные дара, они по-настоящему не понимали даже своих детей, получивших этот дар от рождения.) И Олимпия не представляла, чем помочь графу, мать которого постоянно интриговала против него и, конечно же, не любила. Причина такого отношения заключалась, вероятно, в том, что ее глубоко уязвляло наличие титула у Брента. А может, раздражало и то, что он был сыном своего отца.

– Пожалуй, пойду-ка я посмотрю, не нужна ли Мэри помощь? – после долгой паузы объявила Олимпия.

Томас и Брент посмотрели на нее с удивлением, и мальчик сказал:

– Но ведь вы баронесса и вам не место на кухне.

– Именно на кухне баронессе самое место, если у нее разыгрался аппетит, – заявила Олимпия. – Обходить кухню стороной – это не для тех, кто всерьез относится к своему титулу. Кое-кто учится самостоятельно делать вещи, для которых другие нанимают слуг. Я оставляю вас вдвоем, чтобы вы прикинули, как выбираться из этой ситуации. Может, вы обнаружите еще какие-нибудь махинации леди Маллам.

Баронесса стремительно вышла из комнаты, а потом Брент услышал, как она позвала Пола, чтобы помог ей и Энид. Здоровенного слугу Пола Брент уже видел, а вот кто такая Энид? И вообще, сколько слуг Олимпия привезла с собой?

Не очень вежливый толчок локтем в бок снова привлек внимание графа к Томасу. И это была еще одна проблема, которую срочно требовалось решать. Теперь, когда появилось время, чтобы как следует рассмотреть мальчика, Брент отчетливо увидел черты фамильного сходства. Было совершенно очевидно, что Томас его сводный брат.

– Я должен поздороваться еще с какими-нибудь родственниками? – спросил наконец граф.

– Да, милорд, вы обязательно должны это сделать, – ответил Томас. – Их отправили работать на конюшню.

– Сколько их там?

– Сейчас четверо. Еще две недели назад было шестеро.

– А что случилось две недели назад?

– Тед и Питер ушли и не вернулись. Но мы, оставшиеся, уверены, что они не ушли, а их увели насильно. – Томас пошел к двери, жестом пригласив Брента следовать за ним. – Время от времени такое случалось – люди из поместий Малламов пропадали. Но мы подумать не могли, что это коснется кого-нибудь из нас. Ведь в нас течет кровь Малламов.

Брент схватил брата за руку и заставил остановиться. Его до глубины души поразил страх, промелькнувший на лице мальчика. Что ж, Томас очень скоро поймет, что он, Брент, не из тех, кто может жестоко с ним обойтись.

– Что это значит? Как так люди пропадают? – спросил граф.

Мальчик со вздохом пожал плечами:

– А так и пропадают. Как Тед и Питер. Сегодня люди тут работают, даже не заикаются о том, что собираются куда-то уйти, а назавтра исчезают. В деревне тоже так пропали несколько человек. Моя другая тетка, например. Правда, некоторые думают, что это ваших рук дело, милорд. Думают, что это вы забираете девушек и парней.

Выходит, его мать снова начала торговать людьми! Хотя она, наверное, никогда и не переставала заниматься этим. Молодые мужчины и женщины, а также девочки и мальчики на лондонском рынке человеческой плоти шли по хорошей цене. И мать в его поместьях выбирала себе жертвы… Пока он, Брент, с помощью выпивки и женщин старался забыть о своем гневе и о раскаянии, его люди страдали. А ему до этого не было никакого дела! От чувства вины, навалившегося на него, он совершенно обессилел и чуть не рухнул на колени.

– Вы не заболели, милорд? – забеспокоился Томас. – Если хотите, можно не ходить на конюшню, чтобы увидеться с парнями. Может, у ее светлости есть с собой какое-нибудь лекарство. Вы примете – и поправитесь.

– Нет. Мы идем на конюшню.

– Вы уверены?

– Уверен. Это нужно было сделать давным-давно.

Немного позже, когда они вошли в конюшню, Брент подумал, что переоценил свои силы. В конюшне граф увидел парней, и все они явно состояли в родстве с Малламами. Не так уж трудно было увидеть – и они подтвердили это! – что его отец приходился отцом им всем. Цвет глаз и волос, форма носа, а также рост и телосложение, – все говорило об их общей родословной. Странно, что он никогда не замечал этого, хотя столько раз заходил на конюшню… А ведь где-то находились еще двое…

Брент не помнил, как снова оказался в гостиной. Он немного пришел в себя, когда Томас, встревожившись, усадил его в кресло и предложил подать ему выпивку. Что было бы весьма кстати. Однако Брент понимал, что спиртное станет первым шагом на пути к полному беспамятству. Увы, желание выпить, чтобы забыть обо всем, что от него так долго скрывали – о том, что он не узнавал работавших на него своих сводных братьев, – было слишком настойчивым.

Но почему же его отец так бессердечно к ним относился? Сводные братья ни единым словом не упоминались в отцовском завещании, и он даже не представлял, как устроить их жизнь (это нужно было сделать еще несколько лет назад). Конечно, во многом была виновата и его мать, Летиция Маллам. Мать изначально была жестокой и эгоистичной, и вовсе не образ жизни его отца превратил ее в чудовище.

– Звонят к обеду, милорд, – заметил Томас.

– Что ж, пойдем отведаем то, что нам приготовила леди Уорлок, а все заботы оставим на потом.

– Может, я лучше пообедаю со всеми остальными? – сказал Томас, следуя за Брентом по пятам.

– Ты этого хочешь? Хочешь остаться слугой?

– Нет, милорд. Но все же моя жизнь намного лучше той, что у других ублюдков. Я-то по крайней мере сыт, и у меня есть крыша над головой большую часть времени. Леди Маллам нас ненавидит, но я за это на нее не в претензии. К тому же при желании можно даже заработать несколько монет на стороне.

– И это все, чего тебе хочется? И другим тоже?

– Да, более или менее. Мэри договорилась с викарием, чтобы он дал нам несколько уроков, поэтому мы все можем читать, писать и даже считать. – Мальчик усмехнулся. – Мэри молода и не вышла ростом, но у нее есть характер – это уж точно.

– Не сомневаюсь. – Брент задержался перед дверью в столовую. – Но у вас должно быть что-то еще. Ведь вы сыновья графа. Вы не можете быть просто слугами. Конечно, вам никогда не стать наследниками, но вы можете подняться повыше… Зачем вам всю жизнь чистить стойла?

– Не уверен, что нам уготовано что-то другое.

– Почему же? Ведь можно стать учителем, секретарем, пойти в коммерцию, выучиться на солиситора…

– На солиситора? Однажды я видел солиситора. Должно быть, выгодное занятие.

– Обсудим это, как только захочешь. А сейчас, – граф распахнул дверь, – надо поесть. С нашей стороны будет неприлично, если мы заставить даму есть в одиночестве, в особенности если она помогала готовить.

Олимпия взмахом руки отпустила Мэри и Энид, когда Брент и Томас вошли в столовую, и подождала, пока они первые подойдут к столу. Видно было, что шок у Брента начал проходить, – судя по всему, он уже почти смирился с суровой правдой, внезапно открывшейся ему. Манера графа обращаться с Томасом как с братом давала надежду на то, что он так же отнесется и к другим – тем, кого его родители попытались оттолкнуть от себя и забыть.

– Сразу после обеда нам нужно отправляться в Лондон, чтобы добраться до наступления темноты, – неожиданно сказала Олимпия.

Брент вздохнул:

– Да, знаю. Я только не знаю, где остановлюсь в городе. Все мои друзья в разъездах.

– У вас нет дома в Лондоне?

– Есть, только в нем живет мать. По завещанию отца она может использовать его как собственный до своей смерти. Но я не смогу жить с ней под одной крышей, хотя это был бы наилучший выход – из-за Агаты по крайней мере.

– И нет никакого маленького особнячка для любовниц?

– Надо же… Как вы хорошо разбираетесь в особенностях мужской натуры, – проворчал граф. – Да, особнячок есть. Но я не могу в нем остановиться, потому что там сейчас живут. Я намеревался какое-то время оставаться в поместье, поэтому решил сдать его, чтобы он не пустовал и приносил хоть какие-то деньги. Тем не менее есть кое-кто, у кого я смогу остановиться, хотя в результате можно будет оказаться повенчанным с чьей-нибудь дочкой, племянницей, кузиной – или с кем-то в этом роде.

– Можете остановиться в Уоррене. Дом стоит пустой, если не считать меня, и довольно большой. Плюс к тому вы остались без слуг, поэтому так сбережете время и деньги – не придется нанимать новый штат.

– Вы ведь знаете, что я не смогу воспользоваться вашим предложением, Олимпия. Это уничтожит вашу репутацию.

– Я из Уорлоков, Брент. Моя репутация, если таковая имеется, весьма сомнительна, и это в лучшем случае.

– Даже сомнительной лишитесь, если я поселюсь с вами под одной крышей.

По решительному тону графа Олимпия поняла, что лучше не спорить с ним на эту тему. Но ей все равно стоило позаботиться о жилье для него, так как у нее было стойкое ощущение: он еще столкнется с тем, что все двери будут закрываться перед его носом. Это станет еще одним ударом, от которого она не сможет его уберечь. Брент так давно погрузился в свои кутежи, что явно перестал прислушиваться к тому, что о нем говорили. Но Олимпия не верила, что он натворил больше, чем любой другой неженатый аристократ. И уж наверняка Брент не был виноват в том, о чем шептались по углам в гостиных и во что все искренне верили.

Покончив с едой, он тут же пошел собираться. Олимпия же осталась в обществе Томаса.

– Разве тебе нечего укладывать в дорогу? – поинтересовалась она.

– Кроме того, что на мне, у меня почти ничего нет. Мэри соберется за нас двоих. Его светлость сказал, что в городе мы с ней ему понадобимся. Он рассчитывает, что через несколько дней подыщет себе другое жилище.

– Тогда Мэри сможет остаться у меня.

– Спасибо, миледи. Но он прав, вы же понимаете…

– Ты о чем?..

– О том, что для вашего доброго имени будет плохо, если граф станет жить у вас. Когда одинокая леди пускает к себе жить мужчину, который вдобавок ей не брат, это никуда не годится.

– Может, ты и прав. Но мне двадцать шесть лет. В моем возрасте можно не беспокоиться о безупречной репутации. Кроме того, я вдова, а нам, вдовам, многое позволяется. Именно поэтому я не очень переживаю по поводу всех глупостей насчет «выхода в тираж» и тому подобного.

Томас нахмурился:

– Ваш муж заболел? Вы слишком молодая для вдовы.

– Я очень-очень рано вышла замуж. Муж умер вскоре после свадьбы. Об этом мало кто помнит. Однако мне частенько приходится напоминать это тем, кто начинает вести себя со мной так, словно я старая дева, которая нуждается в опеке. – Баронесса подмигнула мальчику. – Но я бы не сказала, что таких много.

Томас засмеялся, но тут же снова нахмурился:

– Вам, наверное, нужен мужчина, чтобы быть уверенной, что никакой негодяй не сможет покуситься на вас.

– О, у меня множество мужчин среди родственников. Большинство женщин даже мечтать о таком не могут. Так что мне стоит только бросить клич. Кое с кем из них ты еще познакомишься, потому что, мне кажется, нам потребуется помощь. Полагаю, еще многое может случиться, раз леди Летиция надумала продать свою дочь с наибольшей выгодой.

– Я тоже так думаю, миледи. Впереди неприятности, да? Я еще думаю, что граф будет тяжело переживать все это. Очень тяжело. Он понимает, что его мать дурной человек, но мне кажется, он пока не понимает насколько…

– Да, я согласна с тобой. И от всего сердца надеюсь, что самого плохого не произойдет, но, боюсь, проблема не сразу разрешится, так что его ждут тяжелые испытания.

– Я о нем позабочусь, миледи. И другие – тоже. Он ведь наш брат, пусть даже ему об этом раньше не говорили. Милорд хорошо с нами обращался, а братья должны присматривать друг за другом.

Олимпия кивнула и понадеялась, что Брент что-нибудь сделает для Томаса, – не оставаться же ему слугой до конца своих дней. В мальчике чувствовалась сила, и сердце у него было доброе. В его пользу говорило еще и то, что в душе его не было даже намека на злобу или чувство обиды на графа, получившего все, в то время как он, Томас, – ничего. Только за одно это мальчик должен был получить вознаграждение.

Прошло два часа, когда они наконец тронулись в путь. Удобно разместившись в своей карете, Олимпия облегченно вздохнула и сделала вид, что не замечает упорных взглядов своей горничной. Брент и Томас поехали в отдельном экипаже, предоставив Мэри путешествовать вместе с баронессой и Энид. «Он решил оберегать ее репутацию тоже», – с улыбкой подумала Олимпия. Такое стремление ей было хорошо знакомо. Мужчины в ее семье годами занимались этим – даже после той жуткой ночи тринадцать лет назад. Она уже давно пыталась убедить себя в том, что это была не их вина.

– Он ведь даже не догадывается, что про него говорят, – сказала Энид.

– Не догадывается, – согласилась Олимпия, бросив взгляд на Мэри. По выражению лица девушки стало понятно: какие-то слухи о графе до нее дошли. – Ты считаешь, что мне нужно рассказать ему об этом?

– Нет, я думаю, ему и без того хватило потрясений. Требуется небольшая передышка. Он сам все скоро узнает. Но вам нельзя оставлять его жить в Уоррене.

– Энид, кто здесь баронесса?

– Ой, только не начинайте!.. Вы же знаете, что я права. Если вы будете жить с ним под одной крышей, от вашей репутации ничего не останется до конца недели, а может, и раньше.

– Сомневаюсь, что у меня она вообще имеется. Я такая, какая есть. Плюс к тому я из Уорлоков, а репутация у нас не бог весть какая.

– Однако достаточно хорошая для того, чтобы вас приглашали на разные вечера в лучшие дома. – Энид подняла руку, останавливая заговорившую было хозяйку. – И не говорите, что вам все равно. Вы не трясетесь над своей репутацией, как другие благородные дамы, но случись что – вам станет очень неприятно. И я не поверю, если сейчас вы станете утверждать обратное.

– Что ж, ты права. Это зависит от того, кто толкнет. Может быть и больно. Но главное – больно будет членам моей семьи. Тем не менее граф вот-вот обнаружит, что все двери перед ним закрыты. И что ему тогда делать? Не может же он остаться на улице или поселиться на каком-нибудь постоялом дворе на то время, которое потребуется, чтобы решить вопрос с Агатой.

– Тогда нужно придумать что-нибудь сейчас, пока мы находимся в пути. Решение-то есть, его просто надо найти.

– Я вижу, у тебя поменялось к нему отношение.

– В известной степени. Мэри рассказала, что он никогда не подличал, хоть и напивался до чертиков… В нем есть… ощущение печали. И душевной боли. И он пытается отвлечь себя женщинами и утопить боль в вине. Глупый! – Энид сокрушенно покачала головой. – Никогда не понимала, почему мужчины думают, что это им поможет.

– Это помогает забыться и на время облегчить страдания. Иногда этого вполне достаточно. Если все, что рассказала Пенелопа, правда, тогда он страдает еще и от ощущения собственной вины. Временами я чувствую это. Боюсь, что проблемы с Агатой плюс новость о том, что незаконные сыновья его отца слуги у него в доме, лишь добавили переживаний. А теперь он столкнется лицом к лицу и с последствиями того, как пытался заглушить душевную боль.

– Значит, вы думаете, что он опять схватится за бутылку?

– Нет, не думаю. Потому что ему хватит ума, чтобы понять: если он хочет помочь сестре, то должен сохранять голову ясной. А его желание помочь Агате сильно. Чрезвычайно сильно! Но, увы, когда он начнет искать себе пристанище, а все лондонские двери захлопнутся перед ним одна за другой, надо будет не спускать с него глаз.

– Вы же только что сказали, что граф не станет опять напиваться.

– Я в этом уверена. Но он еще больше разозлится, а мы с тобой обе знаем, на кого его гнев будет направлен. Надо следить, чтобы Брент не наделал каких-нибудь глупостей, пока не совладает со своим гневом.

Служанки не стали подвергать сомнению высказывание Олимпии, поэтому она вздохнула и закрыла глаза. Увы, было ясно: скоро Брент столкнется с горькой правдой, которую от него так долго скрывали. Он, должно быть, прекрасно понимал, насколько отвратительно вел себя два последних года, но ему еще предстояло узнать, что его мать воспользовалась этой ситуацией, чтобы полностью очернить его в глазах общества. Так что ему предстояло выдержать серьезное испытание.

Глава 5

С тем, что такое унижение, Брент был знаком. Однако его еще ни разу не унижал презрительно усмехавшийся дворецкий. Все-таки он граф Филдгейт, за которым стояла многовековая история с длинной родословной, а благодаря его удачным инвестициям – еще и большие деньги. Совсем недавно многие мамаши вели ожесточенные интриги, чтобы женить его на своих дочерях, теперь же никто не желал его видеть…

Брент посмотрел на разбросанные у его ног клочки визитной карточки, которую дворецкий, разорвав, бросил ему в лицо с искренним пожеланием от леди Анабел Тоттенхэм, чтобы он, Брент, провалился в тартарары. В дополнение к этому «путешествию» ему еще пожелали гореть в аду. Брент не мог припомнить, чтобы когда-нибудь обижал эту женщину, однако он мало что помнил из того, что происходило в последние годы. Не помнил и того, чтобы когда-нибудь обижал ее придурковатого сына, вместе с ним участвовавшего в оргиях. Но Брент был бы в высшей степени удивлен, если бы узнал, что он, оказывается, пытался соблазнить или даже соблазнил почтенную даму, которой уже стукнуло шестьдесят, никак не меньше.

Оправив плащ, граф спустился по ступенькам и зашагал к тому месту, где оставил наемный экипаж. Куда же теперь? В голову ничего не приходило. Все двери – куда бы он ни стучался – уже захлопнулись перед ним. Да-да, все знакомые, с которыми он пытался поговорить, отказались увидеться с ним и послали к чертям.

Что ж, теперь ему надо было решить важную проблему, а именно: куда же деваться? Он надеялся, что сможет устроиться у кого-нибудь из старых знакомых, но дамы из высшего общества заблокировали все пути. В фамильном лондонском особняке, многие годы принадлежавшем графам Филдгейтам, никто не посмел бы отказать Бренту, но при мысли, что придется спать под одной крышей с матерью, ему стало тошно. К тому же он не был до конца уверен, что сумеет сдержать приступ гнева.

Граф посмотрел на шедшего рядом Томаса – чистого, разодетого.

– Получается, что мне негде остановиться.

– Глупые женщины!.. – Мальчик покачал головой. Они как раз подошли к карете. – Вы можете быть грязной свиньей, милорд, но…

– Благодарю тебя, Томас, – пробормотал граф. – Ты исключительно деликатно выразился.

Не обращая внимания на его слова, Томас продолжал:

– Но вы никогда не смогли бы обидеть женщину – даже злую старую ведьму.

– Спасибо, Томас. Жаль, что никого из моих хороших друзей нет в городе. Если бы они не разъехались, я был бы избавлен от этого унизительного общения.

– Тогда нам придется вернуться в Уоррен. Там полно комнат.

– Мне нельзя остановиться там. – Брент постарался не показывать, как его соблазняла эта идея. – Леди Олимпия не замужем, а в Уоррене не живет никто из ее родственников-мужчин. Разделить с ней кров в такой ситуации означает погубить ее репутацию навсегда.

Томас присвистнул и насмешливо проговорил:

– На свете полно дураков. А леди Олимпия – она ведь не невинная девица, а вдова. И хорошо, что вдова, а то над ней стали бы смеяться и говорить, что она старая дева и все такое…

– Как-как? – Брент захлопал глазами. Тут до него наконец дошло, что сказал Томас, и он схватил мальчика за руку. – Так что, леди Олимпия вдова?!

– А вы не знали? – Томас высвободил руку и полез в карету. – Ее выдали замуж чуть ли не ребенком, а потом тот идиот умер. Она говорит, что у вдов есть привилегии, и первая из них – не замечать никого.

Так как больше никаких идей у Брента не появилось, он приказал кучеру отвезти их в Уорлок-Уоррен.

– Но ей все равно нужно очень тщательно следить за своей репутацией, – заметил граф. – Мне кажется, мало кто помнит о том ее скоротечном браке. Если при нас будут все время находиться ее родственники – даже и в этом случае могут возникнуть кошмарные слухи по поводу того, что я останавливаюсь в Уоррене, когда приезжаю в город. Мы ведь только что убедились, что я теперь пария.

Томас нахмурился:

– Это означает «дурной человек»?

– Очень дурной.

– Из-за чего? Из-за того, что вы много пьете и якшаетесь с потаскухами? Ха, да ведь этим занимаются большинство джентльменов!

– Возможно, занимаются, но, думаю, не так увлеченно, как я два последних года. – Граф вздохнул и посмотрел в окно, пожалев о том, что приходится возвращаться в Уоррен. – Однако я не могу представить, что натворил столько, чтобы заслужить такое презрительное отношение.

Брент в очередной раз пожалел о том, что друзей не оказалось в городе. Он не сомневался: никто из них не отказал бы ему в гостеприимстве. У него даже возникла мысль: не объехать ли их дома? Ведь и в отсутствие хозяев разрешение погостить у них оставалось в силе… Но потом Брент решил не испытывать судьбу.

– Однако ничто не может помешать нам вернуться в Уоррен, выпить чаю, пообщаться с хозяйкой и подумать, что делать дальше, – сказал граф, немного помолчав.

Ему понравилось, что Томас только кивнул в ответ. По выражению лица парнишки стало понятно: он знал о том, что у Брента не было никакой плодотворной идеи. Хорошо хоть не стал вслух сомневаться в его умственных способностях. Для того, кто еще несколько дней назад был всего лишь чистильщиком сапог, юный Томас очень уверенно занял свое место рядом со сводным братом.

В других обстоятельствах Брента позабавило бы, с какой легкостью Томас избавился от подневольного состояния слуги и вышел в широкий мир, открыто признав себя незаконнорожденным братом графа. Этот мир был не особо расположен к тем, кто родился вне брака, однако, проводя все больше времени в компании Томаса, Брент начал думать, что мальчуган сможет многого добиться.

Пока карета катила к Уоррену, граф вспомнил и о других своих сводных братьях, с которыми познакомился, а также о тех, которые пропали. Для него не было особого секрета в том, что отец постоянно изменял матери, однако он даже предположить не мог, что местные женщины нарожали его папаше небольшую армию. Собственная наивность удивила его, и ему стало интересно, столкнется ли он с такой же ситуацией здесь, в городе. Ведь и в Лондоне отец занимался тем же самым, как, впрочем, и в других местах, где ему довелось побывать.

После встречи со сводными братьями, напоминавшей смотр конюхов, только Томас продемонстрировал желание реально изменить свою жизнь. Потрясенный тем, что отец ничего не оставил детям, которых так легкомысленно наплодил, Брент решил сам устроить их жизнь. У него было много возможностей помочь им подняться – причем таким образом, чтобы они не порывали с привычной им жизнью, которую они явно предпочитали всякой другой. По словам Томаса, Тед и Питер тоже хотели для себя лучшей доли, и Бренту оставалось только надеяться, что эти парни реально представляли, с чем в жизни могли столкнуться незаконнорожденные, пусть даже их отец – граф.

– А вот и дом, где живет ее светлость, милорд, – объявил Томас, прерывая его мысли. Карета в этот момент стала подниматься в гору.

«Уоррен выглядит намного приличнее, чем в последний раз, когда я приезжал сюда с визитом», – думал Брент, расплачиваясь с возницей. Пенелопа и Эштон восстановили дом в былом великолепии. Оглядев улицу, он отметил, что вид соседних домов тоже изменился в лучшую сторону по сравнению с тем, какими они предстали перед ним два года назад. Здесь больше не ощущался дух упадка и разрухи. Еще несколько приобретений с последующим ремонтом – и вся улица станет такой же респектабельной, как и соседние.

Брент неожиданно улыбнулся. Разумеется, все это тоже будет принадлежать Уорлокам и Вонам. Постучав в парадную дверь, он пришел к выводу, что стоило присмотреться к заброшенным участкам по соседству с аристократическими районами, чтобы потом благоустроить их и сделать привлекательными для представителей знати. Это будет чрезвычайно выгодное вложение…

Граф очень удивился, когда, прервав течение его мыслей, дверь открыла сама хозяйка.

– Так вы заходите или нет? – Олимпия жестом пригласила их в дом и захлопнула за ними дверь.

– Я не могу оставаться здесь, и вы прекрасно об этом знаете, – заявил Брент, а Пол в это время принимал его плащ, шляпу и трость.

– Но вам больше негде остановиться, верно? – Не дожидаясь его ответа, баронесса добавила: – Пройдемте в гостиную. Энид сейчас подаст чай с бисквитами, и мы сможем поговорить.

Это будет очень неловко: рассказать ей о том, что с ним произошло, но Брент покорно последовал за хозяйкой, предчувствуя, что такая ситуация ее совсем не удивит. А она ведь наверняка знала все заранее! Почему же скрыла это от него?! Впрочем, едва ли ей было удобно говорить с ним о том, что он превратился в человека, которого не хотели видеть у порога своих домов респектабельные лондонцы. Но если так, то можно ли на нее положиться?

Краем глаза Брент заметил, что Томас тотчас направился в сторону кухни. Похоже, Энид избалует мальчишку, как уже давно баловала Мэри. Брент очень надеялся, что ему удастся разыскать сестру девушки – вторую тетку Томаса, которая исчезла примерно в одно время с Тедом и Питером.

К тому времени, когда подали чай с бисквитами и они с Олимпией снова остались одни, граф уже был готов обсудить унижающий его факт – ему негде жить. И в этом некого было винить: Брент понимал, что у него и права такого не имелось, – только самому себе он обязан тем, что повсеместно стал нежелательной персоной. Хотя если хорошенько подумать и спокойно оценить последствия собственной распущенности, то станет ясно: эти последствия не подразумевали полный запрет на его контакты в обществе, членом которого он являлся от рождения. В конце концов, он ведь относился к самым желанным английским джентльменам: холост, с титулом, без долгов и даже напротив – с внушительным годовым доходом. В его пользу говорило и то, что он молод, здоров как бык и при всех зубах.

– Что вас так развеселило? – спросила Олимпия.

Брент сообразил, что улыбнулся своей последней мысли, и ответил:

– Я как раз подумал: что же нужно было такого натворить, чтобы ни одна мамаша не захотела видеть меня мужем своей дочки?

– Ах, ну да, конечно… – Олимпии очень не понравилось его упоминание о других женщинах, и это ее встревожило.

– Такое впечатление, что в последние годы я просто ужасно себя вел, – продолжал граф. – Никто не хочет открыть передо мной дверь своего дома.

Олимпия опустила чашку на стол. Чтобы подавить внезапное желание подойти к графу и погладить по волосам, она сложила руки на коленях и внимательно посмотрела на него.

– Вы слегка увлеклись кутежами и распутством и сделали это достоянием гласности, но так поступают многие джентльмены. Я не верю – и никогда не верила! – что вы отметились чем-то совсем уж немыслимым, чем-то совершенно недопустимым.

– Но тогда почему же передо мной закрыты все двери?

– Ну, возможно… – Олимпия внезапно замолчала, пытаясь придумать, как выразить свою мысль, чтобы не сделать собеседнику больно.

– Возможно, о моем поведении говорили слишком уж плохо, но так как это исходило из уст близкого мне человека, то никому и в голову не приходило усомниться в правдивости всех этих россказней.

Олимпия поморщилась.

– Да, именно об этом я подумала, когда слухи о вас стали распространяться в нескольких гостиных.

– Слухи о чем?

– Это не важно. – Ей и впрямь не хотелось повторять сплетни.

– Для меня важно. Ведь именно мне предстоит опровергнуть эти слухи.

– Про вас говорили… В общем, якобы вы принадлежите к тому же сорту людей, что и Минден, – сказала Олимпия и тут же увидела, как граф побледнел.

– Моя мать, судя по всему, хорошо потрудилась, – проворчал Брент, и Олимпия не стала спорить по этому поводу. – В результате передо мной не просто закрыли двери. Никто даже не заикнулся о том, чтобы предоставить мне комнату или дом. Интересно, в чем именно мать меня обвинила? У Миндена ведь столько грехов… И если брать его за образец нечестивой жизни, то ей было из чего выбирать.

– Я думаю, вы скоро обо всем узнаете. Ведь если это нечто ужасное, то найдется огромное количество желающих донести слухи до ваших или моих ушей. Но я-то не стану их слушать.

– И верить им не станете?

– Разумеется. Я знаю всех ваших верных друзей, Брент. Они никогда бы не стали иметь ничего общего с человеком вроде Миндена. Следовательно, вы жертва клеветы. А что касается того, где вам остановиться в Лондоне, то можете не переживать по этому поводу.

– Я не уверен, что оставаться под вашей крышей – правильное решение. И не только потому, что мое имя настолько запятнано, что даже мимолетное общение со мной может иметь печальные последствия. – Брент понимал, что оставаться действительно не следовало. И не только из-за того, что пострадало бы ее доброе имя. Слишком уж ему хотелось находиться поближе к ней, как, например, сейчас… Сидеть и смотреть, как она пьет чай, как откусывает маленькие кусочки от бисквита, – это было для него мукой… и наслаждением. Пусть и не обделенный женскими ласками, он вдруг сообразил, что давно не испытывал этого волнующего душу наслаждения от созерцания женщины, которая занимается какими-то совсем простыми делами.

– Да, это правда. Несправедливо, зато правдиво.

– И даже то, что вы вдова, ничем тут не поможет, – добавил Брент.

Олимпия уловила легкую досаду в его темно-серых глазах и нахмурилась. Он явно считал, что она что-то скрывала от него. В известном смысле так и было. Ей очень не нравилось вспоминать про свой быстро закончившийся брак. И уж тем более – говорить о нем. Однако в своем нежелании обсуждать собственное прошлое она не видела ничего особенного.

– Я вас понимаю. Тогда можете занять соседний дом, и никаких слухов не возникнет. Сейчас этот дом стоит пустой, потому что его заново отделывают для Аретаса с молодой женой. Но жить там можно. Молодые супруги не появятся здесь еще несколько месяцев, так что занимайте их дом, а потом не торопясь подыскивайте себе другое жилье.

– Мне это подходит. Но вы уверены, что ваш брат не станет возражать?

– Уверена. Там, по-моему, еще надо переоборудовать кухню. Правда, для вас это не создаст неудобств, потому что обедать и ужинать вы будете вместе с нами.

– Олимпия, вы исключительно любезны. Только мне кажется, что со стороны будет плохо выглядеть, если я стану ходить к вам постоянно.

– Можно сделать так, что этого никто не увидит.

Хозяйка встала и поманила Брента за собой. Он пошел следом, изо всех сил стараясь не пялиться на ее покачивавшиеся на ходу бедра. Олимпия прошла в заднюю часть дома и остановилась перед дверью, ведущей в оранжерею. Брент тотчас сообразил, как можно незамеченным переходить из одного дома в другой. Оранжерею снаружи закрывали заросли плюща, а в противоположном конце арочного прохода виднелась еще одна дверь, которая вела в соседнее здание. И ни один соглядатай не увидит, если кто-то проскользнет из одного дома в другой по укрытому от нескромных взглядов проходу.

– Гениально! Но должен спросить: зачем вам это понадобилось?

Олимпия открыла дверь ключом, затем ответила:

– Аретасу понравилась идея. Ведь так в любой момент можно перейти из одного дома в другой, не обращая внимания на погоду. Сейчас он пытается уговорить нашего кузена Квентина, который недавно купил соседний дом, устроить такой же проход. Знаете, когда Аретас начал свою работу, он еще не помышлял о женитьбе. И тогда решил: зачем сидеть в столовой в одиночестве, когда можно приходить есть к нам?

– Я буду делать то же самое, – сказал Брент, принимая протянутый ему ключ. – Благодарю, миледи. Чудесное решение. – Он широко улыбнулся. – И не только моей нынешней проблемы со слугами. Это поможет нам вместе заставить Миндена держать свои грязные лапы подальше от моей сестры.

– Прислать вам Томаса?

– Да, пожалуйста. Нам нужно обустраиваться. Позже обсудим, что мы с вами предпримем. Я, судя по всему, не смогу появляться в обществе, чтобы заниматься расспросами, – добавил граф, болезненно поморщившись.

Олимпия коснулась его руки.

– Мы все уладим, Брент, и вы себя реабилитируете.

– Весьма сомнительно, что мне удастся очиститься от грязи. Ведь последние два года я вел себя… Откровенно говоря, я далеко не ангел.

– Все, что вы делали, делали и другие, но их не отлучили от общества. Мне кажется, тут очень постаралась ваша мать. Чтобы в нужный момент вы не сумели найти поддержки в обществе и не помешали ей, понимаете?

– И она связала меня по рукам и ногам, чтобы я не сумел вытащить на свет божий делишки, которыми она занимается. Боюсь, мне придется попросить вас собрать кое-какие сведения.

– В этом мне нет равных. Надеюсь, вы простите мое бахвальство.

Брент протянул руку и погладил ее по щеке тыльной стороной ладони. Кожа Олимпии оказалась теплой и шелковистой – такой она была и на вид.

– Почему-то мне кажется, вы обладаете завидной способностью докапываться до истины. Из-за того, что мне устроила мать, придется действовать тайком – чтобы найти то, что сможет помочь положить конец ее фокусам.

Олимпия положила руку на его ладонь, хотя знала, что этого делать не следовало: надо было, напротив, отодвинуться, отступить от него, но ей ужасно нравилось дотрагиваться до Брента и хотелось продлить этот момент. А еще ей хотелось успокоить его. Конечно, он понимал, что представляет собой его мать – один случай с Фейт, девушкой, на которой он собирался жениться, чего стоил, – однако Олимпия сомневалась, что ему известно, насколько леди Летиция жестокая и злобная. Брента глубоко оскорбило то, что мать фактически уничтожила его в глазах общества. Это было видно по его лицу. А он ведь спас репутацию матери, когда просто повернулся к ней спиной и сохранил в тайне то, что она сделала. Она же в благодарность за это всадила ему кинжал в спину – да еще и провернула в ране.

– Брент, на этот раз ты не должен защищать ее ни под каким видом, – тихо сказала Олимпия.

– Знаю. – Он прижался лбом к ее лбу. Ему так требовалось сейчас ее сочувствие… – Я вычеркнул мать из своей жизни и даже попытался забрать у нее младших. Но не смогу уничтожить ее полностью. Я чувствую, что семья будет очень из-за этого переживать. Ведь скандал коснется каждого из нас, если раскроется вся правда о ее делах. Хотя ей явно наплевать на мое доброе к ней отношение. Хуже того, потакая своим страстям, я позволил ей укрепить собственное положение и взять надо мной верх.

– Ты тогда сильно горевал.

– Да, верно. Но еще я пытался пьянством заглушить чувство вины.

– Вины за что? Ты ничего дурного не сделал.

– Да, понимаю… Я ничего дурного не сделал, а Фейт умерла от боли и страха.

Тут Олимпия поцеловала его. Сама не зная почему. Просто не могла вынести страдания, прозвучавшего в его голосе. И вздрогнула от неожиданности, потому что Брент внезапно обвил ее руками и прижал к себе. Она на миг растерялась, когда он коснулся языком ее губ, но тут же приоткрыла губы ему навстречу и прильнула к его груди. Волна жара накатила на нее, и Олимпия тотчас почувствовала слабость – как будто изо всех жил ей пустили кровь. Мысль о том, что она сейчас лишится чувств в объятиях Брента, словно какая-нибудь девочка-подросток, заставила ее встряхнуться и прийти в себя. Упершись руками в грудь, Олимпия осторожно отстранила графа.

Он тоже вдруг сообразил, что слишком уж явно дал понять, насколько Олимпия ему небезразлична. Брент отступил на шаг – собственная несдержанность ужасно смутила его. Однако, не заметив следов осуждения на ее лице, Брент немного успокоился. Более того, даже не подумал извиниться за то, что только что сделал. Потому что с радостью сделал бы это снова.

– Вот еще одна причина, по которой нам нельзя оставаться под одной крышей, – пробормотал граф.

– А, вот вы где!

Глянув через плечо, Олимпия увидела спешившего к ним Томаса. По его лицу стало понятно: мальчик прекрасно видел, чем они с Брентом занимались. Словно ничего особенного не случилось, она с улыбкой сказала:

– Да, мы вот тут. Я как раз собиралась послать за тобой, Томас.

Тут Брент схватил мальчика за руку и, потянув к двери, сообщил:

– Нам теперь есть где остановиться.

– О… Значит, мы тут не останемся и не попробуем, что приготовили Энид и Мэри? – проговорил Томас без всякого энтузиазма.

– Попробуем обязательно. Только сначала надо разместиться в нашем новом доме. Сейчас тайком проскользнем туда, а потом так же незаметно вернемся в Уоррен и пообедаем.

– Замечательно! Теперь я смогу видеться с Мэри когда захочу!

– Тогда пойдем быстрее. Заберем наши вещи и перенесем их.

– Я пришлю к вам Мэри и Энид. Хочу быть уверена, что постели у вас застелены и есть все необходимое, – сказала Олимпия и тут же ушла.

Когда за ней закрылась дверь, Томас нахмурился и принялся пристально разглядывать графа.

– Тебе не нравится, что мы расположимся в другом доме? Предпочитаешь остаться здесь? – спросил Брент.

– Я предпочитаю, чтобы вы не заводили шашни с ее светлостью, – заявил Томас. – Может, я всего-навсего мальчишка, но прекрасно все вижу, милорд.

– Ну да, я слегка увлекся. Именно поэтому мы и не останемся здесь. Боюсь, Олимпия как раз та женщина, к которой меня безудержно влечет. Правда, я не сделал ничего такого, чему бы она воспротивилась, – тихо добавил Брент.

Томас кивнул:

– Тогда все в порядке. Пойдемте устраиваться на новом месте. У меня такое ощущение, что очень скоро нам будет не до этого.

* * *

Олимпия отхлебнула вина из бокала и уставилась в затухавший камин. Томас и Брент приходили на ужин, а потом быстро вернулись в дом Аретаса. Хотя граф не был холоден с ней и в этот раз, но уже не вел себя как человек, от единственного поцелуя которого несколько часов назад у нее чуть не расплавились все кости. Олимпии совершенно не хотелось стать еще одной из его игрушек, но такие колебания – от жара к холоду – ей тоже не нравились. Она до сих пор пыталась восстановить душевное равновесие после того поцелуя. И голова ее была полна мыслей о том, что ей делать дальше и чего не делать.

– Этот человек неисправим, – заявила Энид, входя в комнату. – Всего лишь один день провел рядом с вами – и уже поцеловал.

– С чего ты решила, что он меня поцеловал?

– У вас губы припухли и стали пунцовыми сразу после того, как он убрался в дом вашего брата.

Олимпия потрогала свои губы.

– Припухшие и пунцовые?

– Не чересчур. Так что об этом можно не беспокоиться. Но у вас ведь достаточно разума, чтобы понять: этот человек – развратник. В вашей семье таких множество.

– Энид, я все знаю. И знаю, что Брент барахтается в этой грязи уже два года. Он, правда, и до того не был ангелом. Но мне уже двадцать шесть, и я не какая-нибудь невинная девочка. – Олимпия вздохнула. – Он настолько был потрясен тем, что мать уничтожила его доброе имя… В общем, я попыталась отвлечь его и успокоить. Причем я поцеловала его первая. А он ответил с воодушевлением.

– Вы хотите его.

– Да, хочу. И это одновременно тревожит и радует меня. Я ведь боялась, что уже потеряла способность… ну, наслаждаться, что ли, общением с мужчиной. А теперь радуюсь, что могу обдумать такой вариант.

– Это продолжалось тринадцать лет, Олимпия, – тихо сказала Энид. – Жутко, что ты страдала так долго, но все страхи и боль теперь позади.

– Думаю, что так. Но меня сильно беспокоит, что эти страхи в какой-то момент вдруг вернутся.

– Ты считаешь, что граф тот человек, который тебе нужен, человек, которого ты полюбишь?

– Не знаю, как насчет любви, но я его хочу. Очевидный факт – он заставляет кипеть мою кровь, и тогда я не знаю, бежать ли от него прочь или просто повалить на пол и тут же изнасиловать. – Олимпия усмехнулась в ответ на хохот Энид. – Я пока еще не решила, что мне делать с этим мужчиной.

– Если тебя тянет к нему, если он заставляет кипеть твою кровь, то могу сказать: пусть все идет так, как идет. Тебе можно не бояться потерять девственность, ведь ты давно уже вдова. Возможно, сейчас ты наконец-то поймешь, удалось тебе прийти в себя или еще нет.

– Именно об этом я и думала. – Олимпия допила вино, встала и пошла к двери. – И если отнестись к делу всерьез, то кто сможет мне помочь понять это лучше, чем мужчина, у которого такой богатый опыт? – Она закрыла за собой дверь под хихиканье Энид.

Глава 6

Олимпия решила, что сесть за завтрак с мужчиной, к которому ее так властно тянуло, – предприятие опасное. Брент сумел проскользнуть в дом незамеченным – как и было задумано – и присоединился к ней в столовой. Хотя компанию им с графом составили двое ее юных племянников и Томас, обстановка казалась почти интимной, и с этим ничего нельзя было поделать. Брент, сидевший напротив нее на другом конце стола, был одет как любой другой человек, который выходит к завтраку. Но он во всяком одеянии казался ей весьма соблазнительным. К тому же граф постоянно посматривал на ее прическу – а она просто слегка пригладила волосы, как всегда делала рано утром, – и каждый раз его взгляд, обращенный на нее, теплел, что еще больше увеличивало его привлекательность.

За два прошедших дня они почти не виделись, и Олимпия остро чувствовала, что ей его не хватало. Как странно, однако же… Ведь их связывал всего лишь один-единственный поцелуй, и они довольно редко бывали вместе после того дня, когда она отправилась к нему, чтобы предупредить об опасности, грозившей его сестре. Брент каждый день приходил к ней на чай с бисквитами, чтобы обменяться информацией, которую они собрали, но неизменно в отношениях с ней держал дистанцию. Это, конечно, весьма мудро: держаться именно так, – но она понимала, что долго такого общения не выдержит. От этого у нее начинало мучительно ныть сердце.

Олимпия сосредоточила все внимание на племянниках Артемасе и Стивене, надеясь, что забудет о своей сердечной боли и смущении. В свои девятнадцать и семнадцать они уже не были похожи на мальчиков – скорее на молодых мужчин, – но Олимпия по-прежнему боялась вовлекать их в события, которые могли развернуться самым опасным образом. И ее весьма озадачил тот факт, что когда она сразу по возвращении в Лондон обратилась к родне за помощью, к ней с полного одобрения Пенелопы примчались эти двое, причем оба были из тех, кто первыми открыл жестокую правду об исчезновении Фейт и участии в том деле леди Маллам. Так что Пенелопа прекрасно понимала, насколько опасным может быть новое столкновение с этой женщиной.

– Эштон тоже хотел, чтобы мы отправились сюда, – сказал Артемас. Он улыбнулся, когда Олимпия сурово посмотрела на него в ответ на его попытку воспользоваться своим даром и узнать, как она себя чувствовала, а потом перевел взгляд на Брента. – Эштон хотел поехать с нами, но у Пен подходит срок, и он очень беспокоится. Пен недавно родила близнецов, а теперь вот еще один ребенок, поэтому он и не хочет оставлять ее одну.

– Это вполне понятно, – кивнул Брент. Ему было приятно узнать, что Эштон по-прежнему оставался на его стороне, и он даже испытал укол зависти к другу, у которого теперь имелось все. Однако граф быстро подавил это чувство, чтобы о нем сидевшие с ним за одним столом люди, обладавшие особым даром, ничего не узнали. – Хотя не уверен, что вы чем-то сможете помочь мне.

– Мы несколько лет прожили здесь, – сказал Артемас. – Тогда это место было не таким уж респектабельным, и мы узнали еще много менее респектабельных мест, когда решали проблемы Пен.

– А еще завели себе множество совсем не респектабельных друзей, которые теперь нам могут пригодиться, – добавил Стивен. – Они из тех, кто знает много полезного…

– Ах, ну конечно, – закивала Олимпия, намазывая девонширским сливочным кремом сдобную булочку – творение рук Энид. – У меня тоже возникла мысль привлечь к делу парней.

– Каких парней? – поинтересовался Брент.

– Тех, что только сейчас прибыли, – сказал Артемас и нахмурился. – Похоже, что-то случилось.

Граф едва успел смахнуть крошки с губ, когда Энид распахнула дверь и в столовую вошли четверо оборванцев. Брент немного развеселился, когда его церемонно представили каждому из них – словно знакомили с юными представителями аристократии. Уорлоки и Воны, судя по всему, были совершенно равнодушны к хорошей родословной и относились ко всем людям с уважением, во всяком случае – пока они того заслуживали. И в их семьях слуги наверняка преданы своим хозяевам. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, потому что они были скорее членами семьи, чем слугами.

Брент внимательно разглядывал мальчишек, пока здоровался с каждым из них за руку. Несмотря на грязную, ветхую одежду, в лицах была заметна порода, что немного удивляло. Внешний вид самого старшего из них, Эйбела Пикетта, говорил о том, что он уже вступил в пору взросления. Юноша был рослым, белокурым и зеленоглазым. Изящная лепка лица делала его почти красивым. А Дэниелу Эшбернеру исполнилось десять – мальчик сам посчитал нужным сообщить об этом при знакомстве. Волосы у него были темно-рыжие, глаза – карие, а лицо – просто очаровательное, и, как понял Брент, он знал об этом своем преимуществе и знал, как им пользоваться. Ростом ниже, чем Дэниел, и примерно того же возраста, Дэвид Юл был черноволос и сероглаз, а с лица его не сходило мрачное выражение; Бренту даже захотелось рассмешить мальчика, чтобы тот улыбнулся хотя бы раз. Самым младшим был Джайлз Грин. У этого волосы тоже были черные, но глаза – голубые, почти такие же, как у Олимпии. Брент даже подумал: уж не одного ли из незаконнорожденных Уорлоков или Вонов видел он сейчас перед собой? И все мальчики держались и разговаривали так, словно их кто-то научил хорошим манерам.

– Энид, принеси нам еще еды, – сказала Олимпия, махнув мальчикам рукой в сторону стола.

– Мы уже вымыли руки, – объявил Джайлз, и все четверо предъявили Олимпии ладони для проверки.

Хотя дети явно были голодны, они вели себя чинно и не пытались отхватить себе лишний кусок от того, что оставалось на столе. Брент еще больше уверился в том, что мальчикам кто-то преподал правила хорошего тона, и решил, что об их воспитании позаботилась Олимпия – ведь это могло помочь им в жизни.

Граф отхлебнул глоток кофе, лучше которого, как ему показалось, он еще не пробовал, и стал ждать. Через какое-то время мальчишки насытились и наконец решили объяснить, что их привело в Уоррен. В ожидании новостей, которые принесли с собой эти четверо, Брент лишился спокойствия и благодушного настроения; он не мог избавиться от ощущения, что сейчас получит очередной удар.

– Пардон, миледи, – сказал Эйбел, промокнув губы изящно вышитой салфеткой. – Мы так проголодались, что даже забыли о том, ради чего так торопились сюда.

– Прекрасно тебя понимаю, Эйбел, – откликнулась Олимпия. – Теперь можешь спокойно говорить.

– Самая главная новость в том, что у служанки леди Эгги пропал брат. Леди Эгги страшно переживает по этому случаю, поэтому и отправила нас сообщить вам об этом как можно скорее.

– Пропал брат? Что это значит?

– Мальчишка исчез вчера вечером – это точно. Ему всего-то восемь, как и Джайлзу. Служанка заботилась о нем с момента его рождения. Как только смог, он стал помогать на кухне или на конюшне, чтобы оплатить свое содержание. Он был хорошим парнем, все так говорят. Никто не думает, что мальчишка сбежал или что-то вроде того, но совершенно точно, что он исчез.

– Прямо как Тэд с Питером и моя тетка, – сказал Томас. – Думаю, он тоже был незаконнорожденным.

– В самом деле? – Брент повернулся к Эйбелу, с волнением ожидая ответа.

– Ну, служанка говорила, что ее брат… – Эйбел помолчал, нахмурившись. – Говорила, что ее брат был последней шалостью его светлости – вашего отца.

«Вот оно!» – подумал Брент. Это был как раз тот удар, которого он ждал.

– Мне кажется, папаша пошалил от души, прежде чем преставился, – проговорил граф.

Выходит – еще один сводный брат. Еще один ребенок, которому отец дал жизнь и бросил, чтобы тот увеличил штат его слуг. У кого-нибудь могло возникнуть впечатление, что отец, испытывая нехватку в рабочих руках, решил просто наплодить себе работников. А мать теперь избавлялась от живых напоминаний о неверности мужа. Мать таким образом карала детей и набивала свой кошелек – она, вне всякого сомнения, считала это дополнительной выгодой, и ее совершенно не волновало, что тем самым она калечила этих детей. При мысли об этом графа затошнило.

Увидев, как Брент побледнел, Олимпия тихо выпроводила всех из комнаты, затем подошла к буфету, налила стаканчик бренди и вернулась к графу. Протянув ему бренди, Олимпия провела рукой по его темно-каштановым волосам. Она всегда так делала, чтобы утешить мальчишек. Стремление приободрить Брента оказалось не единственным ее желанием – Олимпия поняла это, как только коснулась его густых шелковистых волос.

– Не уверен, что мне нужно выпить, – сказал Брент, но тем не менее взял у нее стаканчик.

– Почему бы и нет? – Она неохотно опустила руку, подумав, что он мог воспринять это не просто как невинную ласку.

– В последнее время я слишком пристрастился к выпивке, – пробормотал Брент, пристально вглядываясь в янтарную жидкость.

Олимпия придвинула кресло поближе и села лицом к нему.

– Ты думаешь, что достиг такой стадии, когда постоянно требуется выпить?

– Возможно. Хотя я не пил после того, как ты появилась в Филдгейте. И меня очень удивляет, что я выдерживаю так долго. За последние несколько лет со мной такое происходит в первый раз. Хотя на самом деле времени прошло не так уж много… Поэтому я опасаюсь, что одним стаканчиком не ограничусь. А ведь сейчас еще утро…

– Но ты пережил сильнейший шок.

– Мне кажется, я пережил их уже несколько с той минуты, как ты появилась у меня на пороге, – проворчал Брент с улыбкой.

– Если хочешь узнать мое мнение, то знай: я не считаю тебя пьяницей. А я ведь легко определяю таких людей, как бы они ни скрывали свое пристрастие от других. У тебя нет этой наклонности. Если хочешь, могу предложить выпить чего-нибудь другого.

Брент покачал головой и сделал глоток. Тепло тотчас разлилось по телу, снимая оцепенение, вызванное потрясением. Когда он допил стаканчик, напряжение отпустило, но осталась душевная боль. Брент повертел стаканчик в пальцах и с облегчением почувствовал, как уверенность возвращается к нему. Решив, что теперь можно не страшиться момента, когда свинцовые тучи снова заволокут сознание, граф поставил стакан и тихо сказал:

– Я знал, что мой отец – вероломная скотина, но раньше ни разу не слышал о его незаконнорожденных отпрысках. Учитывая же, во скольких постелях он покувыркался… В общем, я был как слепец. Я жил среди своих сводных братьев, позволяя им обслуживать меня и всех моих близких, – и ведь никто из нас даже не задумался о том, кто же они такие на самом деле.

– А почему нужно было об этом задуматься?

– Потому что отец был эгоистом во всем. Мне иногда казалось, что он вел себя таким образом везде – в постелях, в борделях и в тавернах, которые исправно посещал. – Брент поморщился. – Мать родила ему шестерых детей. Троих, когда отец был еще здоровым крепким молодцом, и еще троих, когда превратился в стареющего распутника, у которого каждая черточка лица свидетельствовала о греховности.

– Большинство моих сородичей мужчин – умные и осторожные люди, но у них тоже имеются незаконные дети, – заметила Олимпия, тронув графа за локоть. – Единственный способ не заиметь детей – это вообще не ложиться в постель с женщиной.

– Но ведь твои родственники не скрывают, что у них есть незаконные дети. Они признали их и заботятся о них. Никто из твоих родственников не попытался избавиться от детей и уж тем более не заставил прислуживать в собственном доме, – добавил Брент.

Олимпия наклонилась к нему и, заглянув в глаза, улыбнулась:

– Ты только что познакомился с детьми, которых опекает Пенелопа. Можно ли представить, что они кому-нибудь прислуживают?

Брент тоже улыбнулся:

– Нет. Никогда. Я вспоминаю рассказы о том, как юный Гектор разыгрывал из себя пажа леди Клариссы Хаттон-Мур. Если бы она не совратила мальчика, вся эта история вызывала бы только искренний смех.

Олимпия засмеялась, и ее теплое дыхание коснулось его лица. Он даже удивился тому, что возбуждение овладело им так быстро. И ему ужасно захотелось погрузить пальцы в густые черные волосы Олимпии, перехваченные лентой под цвет ее прекрасных глаз, хотелось распустить их, чтобы тяжелыми волнами упали за спину, рассыпались по плечам и укрыли ее до талии.

В глазах Олимпии вдруг промелькнуло удивление, и пухлые губы чуть приоткрылись – словно она никак не могла прийти в себя от изумления. В следующее мгновение Брент поцеловал ее, и изумление тотчас прошло, зато теперь на нее накатила волна жара. Она понимала: ей надо отстраниться от графа, нельзя действовать лишь под влиянием чувства, – сейчас еще слишком рано. Олимпия пока не могла решить, нужно ли ей до конца осознать то влечение, что возникло между ними. И тем не менее не могла найти в себе силы, чтобы отодвинуться.

Все ее тело вдруг стало мягким и податливым, и она прильнула к Бренту, когда он обнял ее. Она с готовностью приоткрыла губы – стоило ему лишь коснуться их кончиком языка. И теперь ей стало нестерпимо жарко. Когда же он погрузил пальцы ей в волосы, страстное желание охватило ее, и сейчас она ощущала только жар в крови и желание – отчаянное желание насладиться этим мужчиной.

Их поцелуй так бы и длился, если бы Брент не задел локтем стакан и не смахнул его со стола. Это помогло ей побороть в себе желание, от которого кругом шла голова. Она положила ладонь ему на грудь и легонько оттолкнула от себя. То, что Брент сразу же ослабил объятия, лишь подтвердило ее уверенность в том, что она могла довериться этому человеку.

Олимпия заглянула ему в глаза. Из темно-серых они превратились почти в черные от едва сдерживаемого желания. С ума можно было сойти от того, что такой мужчина пылал к ней страстью! Ей очень понравилось ощущать себя желанной, и теперь она поняла, почему испытала укол зависти, заметив, какие взгляды Эштон бросал на Пенелопу.

Брент же не мог оторвать глаз от женщины, которую держал в объятиях. Губы у нее оставались все такими же влажными и припухшими от поцелуя, что ужасно его возбуждало. Но он понимал: нужно побороть это чувство. И не только потому, что она была баронессой, что принадлежала к огромной семье, состоявшей почти сплошь из мужчин, но еще и потому, что Олимпия сохранила чистоту. Ясно, что в замужестве она не приобрела опыта, а потом у нее так и не появился другой мужчина. Он же был человеком, мать которого, не моргнув глазом, выставляла невинных детей на продажу на рынок плотских утех (причем многие из них могли быть его сводными братьями и сестрами); кроме того, он имел репутацию пьяницы, картежника и развратника.

Не успел граф сказать что-нибудь или отдаться на волю искушения и снова поцеловать баронессу, как вернулись мальчики. Все они посмотрели на Брента с явным подозрением, но Олимпия тотчас отвлекла от него внимание.

Когда все снова расселись по местам, Томас сказал:

– Я думаю, нам пора отправляться на поиски брата служанки и моих братьев. Мы уже занимались поисками, – добавил он, посмотрев на Брента, – но в основном интересовались леди Маллам.

– Ну, если честно, – заявила Олимпия, – у нас нет полной уверенности в том, что леди Маллам стоит за всеми исчезновениями детей. Но если выясним, с кем она ведет дела, то, возможно, узнаем намного больше.

– Мне кажется, нужно быстро этим заняться, – сказал Брент. – Ведь с детьми может случиться все, что угодно. – Он ничуть не сомневался: с теми, кого похитила мать, происходило все самое ужасное. – Может, мне съездить и поговорить с ней? – предложил он, прекрасно зная, что это будет просто потеря времени.

– Мне кажется, этого не стоит делать, – сказала Олимпия. – Она либо ничего не расскажет, либо солжет. Мы узнали о ее участии в последнем инциденте только благодаря тому, что с Пенелопой беседовал призрак.

– Молюсь, чтобы не столкнуться еще и с призраками…

– Мы все об этом молимся. И я считаю, нам нужно действовать активнее и одновременно в разных направлениях. Сейчас самое важное – найти детей.

Брент утвердительно кивнул:

– Вы правы. Какие бы сведения о моей матери – или Миндене! – мы ни откопали, это будет всего лишь дополнением, потому что главная цель – положить конец преступлениям.

– Еще вам надо обратиться к адвокату. В этом вам поможет мой кузен Эндрю Вон. И можете не бояться, он не уступит никакому нажиму со стороны вашей матери. Сомневаюсь, что у нее найдется хоть какое-то средство, чтобы заставить Эндрю подчиниться. Он всегда на удивление прилично себя ведет. – Олимпия обрадовалась, увидев улыбку на лице Брента. – Для начала ему надо решить, как вам вернуть контроль над своим семейством.

– Как же это сделать?

– Кузен выяснит, как получилось, что ваша мать забрала всю власть в свои руки и отодвинула в сторону вас – главу семьи. Ведь это явление весьма необычное. Я бы даже сказала, что это своего рода чудо.

Артемас кивнул:

– Да, верно. Передать власть женщине при живом мужчине – держателе титула… это что-то неслыханное.

– Но ей удалось это сделать, и я знаю, каким образом. Она смогла найти поддержку у каких-то влиятельных людей, – сказал Брент. – Мать всегда действовала как ищейка, докапывалась до самых темных людских тайн. Не сомневаюсь: тут ей помогли шантаж и подкуп. Нам нужно найти тех, кого она держит в своих руках.

– Значит, этим мы и займемся, – объявила Олимпия. – Будем искать детей, а также определим тех людей, которые действуют по указке вашей матери, и узнаем, из каких побуждений они так поступают. И еще поговорим с Эндрю, чтобы он с помощью своей магии начал откапывать всю неприглядную правду. Конечно, постараемся при этом держать Миндена на расстоянии – чтобы не дотянулся до Агаты своими грязными лапами.

Все тотчас разошлись по своим делам, и Олимпия осталась одна. Откинувшись на спинку кресла, она попыталась собраться с мыслями. Брент и Томас отправились на встречу с Эндрю. Мальчики займутся осторожными расспросами на улицах среди своих сверстников-бродяжек, чтобы понять, куда могли увозить пропадавших детей. Племянники же постараются найти что-нибудь против Миндена. А вот ей следовало решить, на каком светском мероприятии стоит показаться, чтобы получить как можно больше информации.

– Я бы предпочла бродить по улицам вместе с мальчишками, – пробормотала баронесса, оглядывая стол.

– Даже и не думайте об этом. – Энид принялась убирать со стола посуду.

Олимпия поднялась, чтобы ей помочь, но Энид, указав на кресло, заявила:

– Лучше садитесь.

– Ты что, стояла за дверью и дожидалась, когда я начну разговаривать сама с собой?

– Ну разумеется! Это же моя любимая игра! А вы слишком уж часто размышляете вслух.

– Да, верно. И все же ходить по улицам с мальчишками намного предпочтительнее, чем тащиться на какой-нибудь скучнейший светский прием, где на меня вывалят навозную кучу слухов, пусть даже в ней я найду жемчужное зерно сведений, которые пригодятся.

– Но это ведь не удастся сделать ни мальчикам, ни графу.

– Как может мать разрушить репутацию собственного сына?

– Как может женщина продавать детей, чтобы потом они жили в настоящем аду?

– Нужно что-то сделать с ней после того, как мы найдем доказательства ее участия в продаже бедняжки Фейт той мадам.

– Этим в свое время мог бы заняться граф, только он предпочел просто вычеркнуть мать из своей жизни. Мне кажется, в нем присутствует та снисходительность, с которой многие мужчины относятся к женщинам. Поэтому граф считает, что мать не до конца понимала, на что обрекала Фейт. Я думаю, что графиня очень рассчитывает на эту его чисто мужскую черту.

– Вполне возможно. И все это может очень плохо закончиться. Граф в ужасе от того, что она натворила, однако эта женщина остается его матерью. Насколько суровое наказание он ей готовит? Сможет ли отдать мать в руки полицейских, чтобы те бросили ее в тюрьму или даже повесили? Может, накажет ее собственноручно? Все это так неопределенно и мучительно…

Энид погладила Олимпию по волосам.

– Я надеюсь, он сделает все возможное, чтобы она больше никогда не совершала ничего подобного. Я верю, что он отбросит в сторону доброту и снисходительность, когда ему начнут открываться все новые и новые ее преступления. Граф прекрасно относится к своим младшим сводным братьям, и я не сомневаюсь: он обеспечит их всем необходимым и позаботится об их образовании, то есть поступит как настоящий мужчина. Подумайте, что граф почувствует, когда узнает, что она сделала с теми детьми.

– Но он уже знает…

– Он думает, что знает. Но он пока не видел этого собственными глазами.

– О нет! Он и без этого много перенес!

– А вы собираетесь облегчить его страдания?

– Думаю, что да. – Олимпия встала и расправила юбки. – Пойду-ка я приготовлюсь ко Дню жидкого чая и черствых кексов. У меня сегодня несколько встреч. Давай помолимся, чтобы все, что нам нужно, я узнала на первой же, иначе вернусь домой злая как мегера. – Улыбнувшись Энид, баронесса направилась к себе в комнату.

* * *

Наблюдая за удалявшейся леди Никерсон, раскачивавшейся из стороны в сторону словно утка, Олимпия подавила желание потереть мучительно занывшие виски. Эта женщина была большой любительницей поговорить и главным образом повторяла грязные сплетни. Собрала же она их во время посещения трех предыдущих домов (Олимпии было бы достаточно и одного). Пришло время вернуться к себе в Уоррен и посмотреть, что мудрая Энид сможет предложить ей в качестве лекарства, – боль уже молотом стучала в голове.

Баронесса направилась к леди Бриндл, чтобы попрощаться, но тут пожаловали новые гости. Олимпия чуть не застонала в смятении, потому что это были не кто иные, как леди Маллам и Агата. К счастью, девушка, взглянув в сторону Олимпии, повела себя так, словно не увидела никого из знакомых. Агата, конечно, юное создание, но ей хватало ума, чтобы довольно искусно вести эту игру.

Прошел почти час, когда хозяйка наконец решила познакомить ее с леди Маллам. Олимпия уже готовилась отправиться домой, но тут глуповатая леди Бриндл подвела к ней графиню и Агату. Хотя прежде они не были представлены друг другу, по выражению глаз леди Маллам стало понятно: эта женщина знала, кто Олимпия такая, и ее мнение о ней было неблагоприятным.

– Члены вашей семьи редко появляются на таких приемах, леди Уорлок, – сказала леди Маллам.

– Я абсолютно случайно оказалась в городе, чтобы сделать кое-какие покупки, и почувствовала, что просто обязана нанести несколько визитов, – ответила Олимпия.

– Тем не менее вы встречались с моим сыном, графом Филдгейтом, не так ли?

– Совершенно верно. На свадьбе Редмана и моей племянницы. И еще раз – когда мой брат женился на дочери герцога Санданмура. – По вспышке неудовольствия в глазах дамы можно было понять, что ей неприятно напоминание о том, какими связями обладает семья Уорлок.

– Я была удивлена, когда герцог позволил моему сыну принять участие в торжестве. Ведь он не умеет себя вести в приличном обществе…

– Правда? Мне кажется, герцога абсолютно не интересует приличное общество.

Тут Агата вдруг проявила чрезвычайный интерес к драпировкам на окнах, и Олимпия поняла, что девушка очень старалась не расхохотаться.

– Я говорила не про герцога, а про своего сына. Я слышала, что вы приехали в Лондон в одно время с ним. Мне следует предостеречь вас. Мой сын отнюдь не тот человек, с которым вам было бы прилично знаться, если, конечно, вы хотите сохранить свое положение в обществе.

Олимпия решила, что может поздравить себя: она сейчас получила доказательство того, что именно леди Маллам клеветала на Брента. И у нее возникло желание надавать графине по губам. Но откуда в этой женщине столько злобы?.. Леди Маллам была весьма привлекательна, и возраст не испортил ее классическую красоту. Хотя в глазах, так похожих на глаза Брента, стоял лед. Льдом была скована и ее душа. Олимпия не могла не почувствовать, что леди Маллам ненавидела своего сына. Но почему?..

– Филдгейт – добрый друг мужа моей племянницы.

– Да, конечно, фамильные связи… Однако даже их стоит пересмотреть, когда речь идет о таком человеке, как мой сын. – Графиня похлопала Олимпию по руке. – Вы молоды и еще сможете найти себе мужчину, дорогая. Было бы неразумно ставить на себе крест. Ведь ваше доброе имя пострадает, если станет известно, что вы как-то связаны с чудовищем, в которого превратился мой сын. У меня сердце разрывается, когда я, его мать, говорю подобные вещи. Но мне кажется, вы должны знать правду.

Олимпия в гневе даже не расслышала, что еще сказала эта женщина, прежде чем отойти вместе с дочерью к леди Никерсон, с которой она общалась как с лучшей подругой. Очевидно, мать Брента знала, через кого можно распространять порочившие его сплетни. Сейчас у нее появился шанс распустить такие же слухи и о ней, Олимпии. Это стало ясно, когда она увидела, как во время разговора этих женщин Агата вдруг слегка напряглась.

Попрощавшись с хозяйкой, баронесса вышла из особняка и вдохнула полной грудью (про воздух Лондона не скажешь, что он напоен ароматами, но все же на улице дышалось намного легче, чем в логове змей). Олимпия уже забыла, насколько злобными могут быть дамы высшего общества. И у нее вдруг промелькнуло, что очень скоро ей об этом напомнят. Леди Маллам знала, что они с Брентом вместе вернулись в Лондон. Есть у них связь или нет – графиню это мало интересовало; главное для нее – сказать побольше гадостей про сына, а также про людей, хоть как-то с ним связанных. Леди Маллам явно придерживалась тактики, при которой сначала наносят удар, а потом думают, что делать дальше.

Приказав Полу везти ее домой, Олимпия села в карету и задумалась… Стоило ли говорить Бренту, что у нее появилось абсолютное доказательство того, что именно мать опорочила его в глазах общества? У него уже имелись догадки на сей счет, но все равно это сообщение стало бы для него еще одним ударом.

Олимпия вздохнула и закрыла глаза. Она решила, что пока ничего не станет говорить. Это ничего не добавило бы к тому, что граф уже знал, и ей не хотелось приносить ему очередную порцию дурных новостей – таких у Брента уже и так было множество, а еще больше ждало впереди. Олимпия лишь надеялась на то, что он сам не натолкнется на такое доказательство. Потому что тогда он подумал бы, что у нее от него секреты. Доверие Брента завоевать совсем нелегко, и если он поймает ее на том, что можно воспринимать как ложь, то он уже никогда ей не поверит. Но у нее ведь имелись и другие секреты… Одним больше, одним меньше – какая разница?

Глава 7

– Я даже думать не хочу о том, что моих кровных родственников насильно отправили в подобное место, – заявил Брент, стоявший в тени аллеи неподалеку от Доббин-Хауса.

– А добровольно тут никто не окажется. – Томас оглядел здание из старого грязного кирпича. – Я бы не хотел найти там Тэда и Питера. – В голосе мальчика, в выражении его лица было столько холодной ненависти, что Брент по-настоящему испугался за жизнь своей матери.

Впрочем, страх графа быстро прошел. Ведь женщина, которая родила его, уже давно ему не мать, она перестала ею быть. И не только потому, что продала жестоким убийцам девушку, которую он любил и на которой собирался жениться, хоть и отвернулся от нее потом. Эта женщина торговала людьми, словно какой-нибудь рабовладелец. Он никогда больше не признает ее своей матерью, он уже давно вычеркнул ее из своей жизни и из жизни своих братьев.

Какое-то время они собирали информацию, которая наконец и привела их в это место. И они все больше узнавали о тех, кто продавал детей в это омерзительное заведение. Его мать была хорошо известна бродяжкам на улицах. Слишком многие из них знали людей, которых уже продали в рабство. От графа не укрылось, сколько страха появлялось в глазах уличных мальчишек, стоило упомянуть имя его матери. Ему рассказали о девушках, достигших брачного возраста, которых насильно сажали на корабли, отплывавшие в колонии, на плантации; прибыль же от этого получала мать со своими сообщниками, одним из которых был лорд Минден. Увы, Брент не знал, сумеет ли когда-нибудь спасти всех, с кем так подло обошлись.

– Но в этом нет вашей вины, милорд, – сказал Томас.

– Она – моя мать.

– Да, верно. Это надо с грустью признать. Но она же взрослый человек и должна понимать, что занимается ужасными делами. Мэри всегда говорит, что у каждого есть выбор – поступить правильно или неправильно. И только сам человек может сделать этот выбор.

– Сколько лет твоей пропавшей тетке?

– Шестнадцать, милорд.

Брент выругался и пробормотал:

– Из того, что мы узнали… Не думаю, что нам удастся ее вернуть.

– Я знаю. Мэри тоже это понимает. Но вы попытаетесь, и это все, что в ваших силах.

– Нет, не все, Томас. Я еще сделаю так, чтобы моя мать больше никогда этим не занималась. Для меня немыслимо увидеть свою мать на виселице, но я смогу сделать многое, чтобы обезвредить ее, лишить власти и возможности заниматься преступным промыслом.

– О них ничего не известно, милорд. – К ним присоединился Эйбел и трое других мальчишек. – А мы здесь уже долго слушаем и смотрим.

«Целых три дня», – подумал Брент. Они долго думали, как отыскать Питера, Тэда, сестру Мэри и Ноа – брата служанки Олимпии. Брент несколько раз просыпался той ночью, вспоминая вкус ее губ. Его тело сгорало от желания. Он хотел целовать ее еще и еще, но желал и большего, чем поцелуи.

– Я мог бы зайти посмотреть, что там творится, – предложил Джайлз, к огромному облегчению Брента, отвлекая его от мыслей об Олимпии.

– Нет! – резко ответил он, и другие его поддержали.

– Но тогда как же нам узнать, там они или нет? – спросил Томас.

– Надо пойти туда тому, кто сможет прикинуться любителем услуг, которые предлагают в заведении. – При мысли о том, что придется посетить этот притон, Брента мутило, но это был единственный выход. – Когда же убедимся, что их не выпустят на свободу, мы обратимся к полицейским.

– Полицейские! – Эйбел выругался. – Мускулы – и никаких мозгов. Только и ищут, кого бы обобрать.

– Я знаком с одним из них. Он умный и честный человек, – заявил Брент. – Его зовут Обадия Добсон. Мы познакомились два года назад. Он проявил доброту, очень помог нам и не сделал ничего такого, что оказалось бы неправильным или глупым. После этого несколько моих друзей обращались к нему за помощью, и у всех остались о нем самые добрые воспоминания. Думаю, он обрадуется, прикрыв это заведение.

– Я слышал про него.

– Потому, что он понадобился тебе? Или потому, что ты убегал от него?

– Понемногу и того, и другого, – сказал Эйбел, и все мальчики усмехнулись. – Он никогда никого не бьет, чтобы услышать, как кричат от боли задержанные за карманную кражу. И не дает их повесить. Я с этим имел дела. Но леди Олимпия считает, что из меня выйдет хороший адвокат.

– Как раз адвокатом мне и хочется стать, – объявил Томас.

– Мне кажется, у вас обоих это хорошо получится. – Брент окинул Доббин-Хаус долгим взглядом. – Сначала нужно тщательно обследовать все вокруг. Страшно не хочется оставлять детей там еще хоть на минуту. Но если мы не проявим осторожность, то люди, которые владеют этим грязным притоном, узнают о наших планах. И тогда они перепрячут детей. А может, сделают с ними и что-нибудь похуже.

– Нам лучше вернуться в дом миледи и составить план, – предложил Эйбел.

Брент поморщился. Он не хотел даже упоминать в присутствии Олимпии о том, что заведения, подобные Доббин-Хаусу, вообще существуют. Это была темная сторона бытия мужчин, и никому из них не захотелось бы, чтобы женщины узнали о ней. В то же время Олимпия ни за что не позволит ему ограждать ее от мерзостей жизни. Его это и раздражало, и одновременно восхищало. Оставалось только надеяться, что одно лишь упоминание о существовании этого дома вызовет у нее такое отвращение, что она взвалит на него подготовку всех планов по освобождению детей. Правда, у него было подозрение, что глупо на это надеяться.

* * *

– Доббин-Хаус нужно сжечь дотла! Хорошо бы вместе со всеми, кто зарабатывает на этом! Привязать крепко к кроватям – и пусть огонь спалит их! А пепел потом развеять по ветру! – в ярости кричала баронесса. – Я не понимаю, почему наши власти позволяют подобные заведения!

– Олимпия, вам ведь прекрасно известно, что бедным детям у нас не сочувствуют. Но мне кажется, что в провинции им живется получше. Хотя и там вешают голодающих детей начиная с десятилетнего возраста. Вешают за то, что украли кусок хлеба. – Брент наблюдал за баронессой, в гневе ходившей по гостиной. – Грустно сказать, но наши власти не хотят пальцем о палец ударить только потому, что греют руки на существовании таких домов.

Олимпия со вздохом села на кушетку рядом с Брентом. Обратившись лицом к камину, она долго смотрела в огонь, и это немного успокоило ее: ярость ушла, осталось лишь негодование. Олимпия не была настолько наивной, чтобы закрывать глаза на существование такого рода заведений, где некоторые мужчины могли удовлетворять свои извращенные аппетиты, а другие – поставлять туда живой товар. Просто ее поражала жадность этих людей, жадность, не знавшая границ. Когда речь шла о беззащитных детях, она разрывалась между желанием расплакаться и желанием превратиться в женщину-воительницу, которая мечом снесла бы головы всем негодяям.

– Я уверена, что в том доме они занимаются делами абсолютно беззаконными, – проговорила она наконец.

– Именно поэтому мы понаблюдаем, а потом натравим на них Добсона с его людьми, которые возьмут дом штурмом, – сказал Брент. – Мне только надо найти способ узнать, что происходит там внутри и кто там находится.

Печаль окончательно одолела гнев, и баронесса тяжко вздохнула. Брент же почти физически ощутил произошедшую в ней перемену и больше не мог делать вид, что ничего не замечает, не мог бороться с собой, с желанием успокоить ее.

Обняв Олимпию за плечи, Брент привлек ее к себе, и она тотчас прижалась к нему, благодарная за эту нежность. Граф, конечно, понимал, что долго оставаться в такой близости от нее – большая ошибка, но не находил в себе силы, чтобы отодвинуться.

– Наверное, это не умно, – сказала Олимпия, наслаждаясь теплом, исходившим от его сильного тела. И тут же вспомнила, как они недавно целовались.

– Да, наверное, неразумно, – согласился Брент. – Тем более что нас… – Он запнулся, подыскивая нужные слова – те, в которых не было бы и намека на что-то неприличное.

– Верно, нас влечет друг к другу, – подхватила Олимпия. – А наше столь близкое соседство только добавляет искушения.

«Олимпия Уорлок совсем не застенчивая девушка», – мысленно усмехнулся Брент. Он слышал о том, что в течение нескольких последних лет ее не раз привлекали к расследованию сложных преступлений, но подозревал, что причина ее смелости вовсе не в этом, а в возрасте. Многие считали баронессу старой девой, забывая о ее коротком замужестве. Кроме того, у нее имелась целая армия родственников мужчин.

– Да, пожалуй, – согласился Брент, но она не отодвинулась. – Что ж, мы оба вполне взрослые люди, так что можем не придавать значения некоторым вещам. – Он улыбнулся, услышав, как Олимпия насмешливо фыркнула в ответ на его замечание. – Это ты по поводу того, что мы взрослые?

– Разумеется, мы оба взрослые. Но это не так уж и важно. Важно то, что в тот дом все время приводят детей.

– Твоя правда. – Уступив искушению, Брент уткнулся носом в ее густые волосы – и поморщился, почувствовав, как в паху заныло от желания.

Его теплое дыхание коснулось ее шеи – и Олимпию затопила волна удовольствия. Но она постаралась, чтобы Брент не заметил ее реакции. Он оказался первым мужчиной, который вызвал у нее желание, но она пока не могла решить, умно ли будет уступить своему желанию или лучше устоять перед ним. Ее единственная близость с мужчиной принесла жуткий опыт – и детство внезапно закончилось. После этого она больше никому не могла поверить, и в душе ее остались незримые шрамы. Что, если она сейчас откликнется на желание своего тела, а потом вновь столкнется со страхом и болью? Ведь это будет унижение… Но ей так хотелось протянуть к нему руки и жадно вцепиться в него, чтобы испытать наслаждение, которому безоглядно и с упоением отдавались многие в ее семье. Только нужно было…

Однако от этого шага ее удерживало еще одно обстоятельство, которое она не смогла бы изменить в свою пользу, как бы ей этого ни хотелось. Если заниматься любовью, то для этого ведь придется раздеться. Брент же мужчина наблюдательный, и она боялась, что он заметит на ее теле некие знаки, которые подскажут, что у нее имелась тайна, большая личная тайна. А Олимпия считала, что пока не готова поделиться ею.

– Нам нужно подготовить план. Надо решить, как мы будем следить за Доббин-Хаусом, – предложила она, надеясь, что разговор о деле поможет ей отвлечься от этих мыслей.

– «Мы»? – Брент слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. – В этой авантюре не может быть никакого «мы».

– Разумеется, может. Мы не вправе отправлять мальчишек следить за домом. Эти негодяи с легкостью вычислят их, и мне даже думать не хочется о том, что может потом случиться. У тебя же нет никого, кто мог бы туда пойти. А сам ты не можешь это сделать, потому что тебя быстро раскроют, если твоя мать действительно одна из тех, кто содержит это заведение.

Брент тихо выругался. Олимпия была абсолютно права. У него и впрямь не было никого, кого он мог бы послать в Доббин-Хаус. Все его друзья разъехались, мальчики слишком неопытны. Ему самому нельзя было рисковать, потому что новость о его визите в это заведение моментально дойдет до матери. А ее следовало как можно дольше держать в неведении, иначе она сумеет избежать наказания за свои преступления.

– Я сам займусь слежкой, – сказал граф, немного помолчав.

– И оставишь тылы незащищенными?

– Олимпия, там не место для женщин. Тебе даже знать ни к чему, что такие места существуют. Вас, женщин, нужно ограждать от этого, ведь это…

Олимпия прижала палец к его губам.

– Мне известно, что такое грязь, Брент. Не забывай, кто я такая и на что способна. Даже если мне очень захочется остаться в неведении, я не смогу этого сделать, потому что на каждом шагу натыкаюсь на мужские безобразия. Что бы я ни узнала об этом заведении, это будет ничто по сравнению с тем, что детям требуется оказать помощь. Любой шок, любое тяжелое переживание отойдут на второй план после того, как дети выйдут на свободу из этого ада.

– Но ты не зайдешь внутрь и ни до чего не дотронешься, – заявил Брент, думая о том, сколько ужасов она смогла «увидеть» с помощью своего дара. – Ты согласна?

Эти его слова походили на приказ, а на приказы Олимпия обычно ощетинивалась, после чего давала отпор. Но на сей раз все было по-другому. Ей вдруг захотелось улыбнуться Бренту, потому что он сейчас подтвердил, что верил в ее дар. Очевидно, он всегда догадывался о ее способностях, но не стал расспрашивать о том, что она увидела, прислонившись к стене в тот день в Филдгейте. И вообще он никогда не заговаривал о ее «видениях».

Олимпия коснулась губами его губ и шепнула:

– Я согласна.

Даже такое легкое прикосновение к его губам вызвало у Брента ответную реакцию, причем возбуждение было настолько сильным, что он чуть не застонал. И он перестал обращать внимание на внутренний голос, призывавший его встать и уйти. Снова заключив Олимпию в объятия, он поцеловал ее, даже не пытаясь скрыть желание, овладевшее им, когда она ответила на поцелуй.

Когда же Олимпия кончиком языка провела по его языку, он совсем перестал сдерживаться и принялся страстно ласкать ее, наслаждаясь тем, как она трепетала от его прикосновений. Чуть наклонившись, он поцеловал ее в шею, и она запрокинула голову, чтобы ему было удобнее. То, как Олимпия отвечала на его ласки, отзывалось в груди Брента сладостной болью. Он снова поцеловал ее в губы, его рука легла ей на грудь, и в тот же миг ему ужасно захотелось прижаться к ее груди губами.

Ощущения переполняли Олимпию, для нее это было даже слишком. Она то и дело вздрагивала и трепетала под ласками Брента, как молодое деревце под порывами сильного ветра. Ей нравилось то, что она контролировала себя, и нравилось то, как он постепенно лишал ее этого контроля. Ах, все было чудесно – и одновременно страшно. В какой-то момент страх победил, и Олимпия, приложив ладони к груди Брента, осторожно оттолкнула его. В первое мгновение его объятия стали еще крепче, но прежде чем она успела испугаться по-настоящему, он отодвинулся.

– Ты давно не целовалась? – спросил Брент, борясь с желанием сделать так, чтобы она захотела его так же сильно, как он ее.

– У меня был всего лишь один мужчина. – Олимпия пыталась восстановить дыхание. – Мне тогда было тринадцать, а этот мужчина был моим мужем. Но потом… Вскоре он умер.

Какое-то время Брент молчал, ошеломленный ее словами. То, что она сказала сейчас, никак, ну совсем никак не походило на выдумку. Пока он думал, как правильно задать вопрос, послышались шаги возвращавшихся мальчишек. Брент отсел от баронессы и стал наблюдать, как она поспешно оправляла платье, как приглаживала волосы.

– Мы пришли пожелать доброй ночи, миледи, – объявил Эйбел, решительно зашедший в комнату; четверо остальных следовали за ним по пятам.

И каждый из мальчиков внимательно посмотрел на Брента, и тот улыбался в ответ; он не собирался винить себя за то, что сейчас случилось между ним и Олимпией. Ведь он же не получил от нее ничего такого, чего бы она добровольно не отдала ему, не так ли? И он остановился в тот самый момент, когда Олимпия дала ему понять, что достаточно. Короткий взгляд на нее, окруженную детьми, подсказал ему, что она уже полностью овладела собой, и он даже почувствовал себя немного обиженным из-за того, что баронесса так быстро забыла о страсти, только что соединявшей их. Потом Брент обратил внимание на ее руки, которые она сцепила на коленях крепче, чем обычно. Не такая уж она была спокойная, хотя и пыталась казаться таковой.

– Вы все остаетесь здесь? – спросила Олимпия у мальчиков.

– Том вернется в соседний дом вместе с его светлостью.

А «его светлость» пока был не готов ретироваться, но Брент молчал об этом. Так, наверное, было лучше. Олимпия открыла ему тайну своего прошлого, и он хотел побыстрее понять, чем это для него может обернуться. При этом он чувствовал, что уже не сможет от нее отказаться. От такой страсти, которую она выказала, целуясь с ним, мужчина никогда не откажется, если только он не последний дурак.

– Разве нам не нужно обсудить, как мы будем следить за Доббин-Хаусом? – спросила Олимпия, повернувшись к графу.

Бренту совершенно не хотелось, чтобы она крутилась возле этого ужасного заведения, но все ее возражения, безусловно, имели смысл. Привлекать мальчиков к этому делу не следовало, у него не было под рукой никого, кто бы мог зайти в дом под видом клиента.

– Отправимся туда завтра вечером. А перед этим мы с парнями внимательно осмотримся на местности. Нам нужно узнать все об округе, прежде чем мы приступим к делу. И главное – определить пути отступления.

– Толково, – кивнула Олимпия. – А я пока приготовлю свой план.

Вскоре Брент и Томас отправились к себе. По пути же граф думал о том, какой еще план требовался Олимпии. И почему-то он решил, что она его очень удивит.

* * *

– Вам нравится этот человек? – поинтересовался Эйбел, когда Олимпия повела мальчиков наверх, в спальни, приготовленные для них.

– Нравится, – сказала она. – Почему ты спрашиваешь?

– У него дурная слава, вы же знаете. Я слышал, что о нем плохо говорят.

– Боюсь, что большинство из этих слухов распространяет его мать.

– Его собственная мать говорит о нем такие вещи? И вы думаете, что все это неправда?

– Уверена. Она делает все от нее зависящее, чтобы графа не пускали ни в один приличный дом. И она пытается надавить на него, чтобы он отказался от поисков доказательств ее преступлений.

– Это та самая женщина, что крадет детей, да? – спросил Джайлз, заглядывая в спальню, которую всегда делил с Дэвидом, когда они ночевали в Уоррене.

– Да, та самая. Я думаю, что она занимается этим уже много лет.

– Тогда почему он ее не остановил?

– Она его мать.

Мальчики молча закивали. Прощаясь с ними, Олимпия сдержалась и не стала бросаться к ним с объятиями, хотя очень хотелось. Они с большой осторожностью относились к чрезмерному проявлению чувств. В особенности ей хотелось обнять маленького Джайлза. У нее не было сомнений, что они с ним в какой-то степени родня. В милой мордашке мальчика она видела черты Уорлоков. К сожалению, ему ничего не было известно о родителях. Мать бросила его младенцем, и он вырос при Эйбеле. Джайлз был еще слишком мал, чтобы понимать, каким даром он, возможно, обладал, – даром, переданным ему с кровью Уорлоков. Этот дар, кстати, мог бы помочь ему определить, кто из мужчин ее семейства является его отцом.

– Отдохните, дети. Что-то мне кажется, что граф заставит вас завтра изрядно потрудиться.

Трое младших скрылись в двух соседних спальнях, соединенных дверью. Олимпия услышала, как эта дверь захлопала, стоило мальчикам зайти внутрь. Эйбел же задержался в коридоре. И рассматривал баронессу с выражением, от которого той стало неуютно. По уму он был старше своих двенадцати лет, и Олимпия испытывала грусть от этого. У него никогда не было детства.

– Где Артемас и Стивен? – спросил он наконец.

– Занимаются поисками, как и вы, – ответила Олимпия и, не сдержавшись, погладила его по густым вьющимся волосам. То, как он съежился, но не отшатнулся от нее, позабавило Олимпию и одновременно обрадовало. – Они скоро вернутся и устроятся в спальне напротив.

– Хорошо. Если понадобится, я мог бы помочь им, но, думаю, у них лучше получится.

Эйбел зашел в спальню и осторожно прикрыл за собой дверь. Покачав головой, Олимпия отправилась к себе, зная, что племянники обязательно дадут ей знать, когда вернутся, – когда бы ни пришли.

Накинув пеньюар у себя в спальне, баронесса решила немного почитать, но тут послышался тихий стук в дверь.

– Ну слава богу! А то я уже начала беспокоиться. – Олимпия впустила племянников в комнату. – Нашли что-нибудь стоящее?

– Я думаю, что сестру Мэри увезли из страны. – Артемас уселся в кресло рядом с камином.

– Я очень боялась, что так и произойдет, – со вздохом сказала Олимпия и опустилась на край кровати. – Значит, мы ее упустили?

– Может – да, а может – нет. – Стивен устроился на подлокотнике кресла, в котором сидел брат. – Мы приблизительно знаем название корабля, на который ее посадили. Он сначала пойдет к побережью Шотландии, а уж потом направится в колонии. Это дает время перехватить ее в Шотландии, если там мы вовремя перебросимся словечком кое с кем.

– Поговори с Полом. Он знает, есть ли там кто-нибудь из наших. Боюсь, потребуется время прикинуть, кто из нашего клана может там находиться в это время года. А вот у Пола острая память на такие вещи.

– Будет сделано. – Артемас встал и направился к двери. Потом остановился и, обернувшись, чмокнул тетушку в щеку. Стивен сделал то же, а вот Артемас вдруг снова остановился – уже на пороге.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила Олимпия.

– Граф, – ответил он, пристально взглянув на нее.

Олимпия вздохнула:

– Пойми, я вдова, и мне уже двадцать шесть лет.

– Я знаю. И не собираюсь говорить, как тебе следует поступать. – Артемас криво усмехнулся. – Пусть этим займется дядюшка Аретас. Я просто хочу сказать, что граф – человек, который надеется, что люди абсолютно честно ведут себя с ним. Сейчас он верит, что ты именно так и поступаешь. Поэтому мне кажется, что нужно рассказать ему об Илае.

Олимпия выругалась, когда племянник вышел и закрыл за собой дверь. Аретас мог стать проблемой, но она мысленно отмахнулась от предложения Артемаса. Однако он был прав насчет Брента. У него действительно имелись причины не доверять тем, кто что-то скрывал от него. И очень веские причины не доверять женщинам, так как мать, главная женщина в его жизни, предавала его снова и снова, раз за разом. Его недоверие росло при каждой новой встрече со сводными братьями, и теперь он не мог не думать, что вся его жизнь полна лжи. Конечно, она, Олимпия, открывала ему правду, но в мизерных дозах, и это было неправильно.

Баронесса налила бокал вина, затем подошла к окну и оглядела парк, залитый неярким лунным светом. Тайны, которые она хранила, касались только ее. Лишь семья знала о них. Олимпия очень долго держала все секреты при себе, понимая, что испытает боль, если решит поделиться ими с кем-то еще. Трудно было рассказать даже то, что она уже открыла Бренту. Но попытаться раскрыть свой самый главный секрет – это было бы подобно смерти.

– Илай, – пробормотала она и почувствовала боль в сердце. Ей очень его не хватало, он был величайшей ее ценностью и главным секретом.

Даже родные Олимпии никогда не упоминали его имя, – точно так же редко говорили и о ее замужестве. Однако Илай был записан как барон Миртлдаунс, если кто-то вдруг заинтересуется. И уж совсем мало усилий потребуется кому-нибудь, чтобы узнать, что барон, указанный в регистрационных книгах, не мог быть ее мужем. К счастью, за тринадцать лет никому в голову не пришло искать правду, поэтому она решила оставить все как есть – молчать о том, что держит Илая в деревне.

– Где он и должен оставаться, пока не вырастет, – громко сказала Олимпия, как будто повторение этих слов вслух могло помочь ей и в дальнейшем хранить тайну.

От Илая ее мысли вернулись к той кошмарной ночи тринадцать лет назад. К ночи, когда был зачат Илай. Она вздрогнула и сделала большой глоток вина, чтобы остановить поднимающийся в душе страх. Кузен Мейнард – ее друг по детским играм – часто бывал у них. В тот вечер он смотрел на нее так, что мороз пробирал до костей. Она не успела уйти к себе, потому что он напал на нее, воспользовавшись своим даром, очень похожим на дар Аретаса. Слишком юная, чтобы защитить себя от его искусства, она подчинилась воле Мейнарда. Олимпия плохо помнила, что случилось потом. Очнулась же с юбками, задранными до талии, и с острой болью между ног. Попытавшись встать, она уперлась ладонями в пол и по остаткам эмоций на ней «прочла», что с ней сделал кузен.

Кузен Мейнард дорого заплатил за свою жестокость. Пребывая все в том же шоковом состоянии, она все же осознала, что вышла замуж, а спустя короткое время стала вдовой. Она знала, что братья убили кузена. Вероятно, им помогли другие родственники из их немалой семьи. Но Олимпия не стала интересоваться подробностями. Через какое-то время она поняла, что носит ребенка, и это ошеломило ее. Она ведь сама была еще ребенком. Ей приходило в голову, что нужно избавиться от этого постоянного напоминания о надругательстве Мейнарда, но стоило подумать об этом, как ребенок начинал шевелиться у нее в утробе. Она не нашла в себе сил избавиться от него. Вот так родился Илай – не только источник воспоминаний, которых она предпочла бы не иметь, но и источник ее радости.

Аретас был прав: Брент должен был об этом узнать от нее, прежде чем сам все узнает. И ведь это возможно! Она понимала, что ей не хватит сил долго противиться желанию отдаться ему. Следы же на теле от рождения Илая, пусть не такие уж большие и заметные, все-таки были. И вполне возможно, что Брент заметит их. Она уже почти решила, что станет его любовницей, что теперь уже не остановит Брента в последний момент.

«Но подождем еще немного», – думала баронесса, сбрасывая пеньюар и забираясь в постель. Ах, это так прекрасно – чувствовать себя желанной таким мужчиной, как Брент! Хотелось как можно дольше наслаждаться этим ощущением. Мужчины очень редко правильно реагируют на новость о том, что у женщины, которую они желают, есть ребенок. Ей хотелось, чтобы ничто не смогло помешать разгоравшейся страсти, которой они с Брентом отдавались так естественно и непринужденно. То был эгоизм чистейшей воды, и она прекрасно это понимала, точно так же, как осознавала, что рискует доверием графа. Но какое-то время все, что происходило между ней и Брентом, будет принадлежать ей, только ей.

Глава 8

Брент наблюдал, как Олимпия карабкалась по какой-то странной решетчатой лестнице, укрепленной на торцевой стороне Доббин-Хауса. Он не сомневался, что это был лишь один из путей, по которым владельцы и патроны заведения могли сбегать отсюда в случае необходимости. Но главное его внимание привлекали прелестные ягодицы Олимпии, туго обтянутые брюками. У него даже руки зачесались от желания погладить ее по задику.

Когда в Уоррене она вышла из своей комнаты, чтобы присоединиться к нему, он чуть не задохнулся, бросив на нее взгляд. Олимпия переоделась мужчиной. От ее вида кровь закипала в жилах, глаз нельзя было отвести. Он подал ей плотный плащ, который она потом оставила в карете, стоявшей за углом под охраной Пола. И теперь Брента одолевало желание сбегать за плащом, чтобы закутать ее и не видеть того, что до боли хотелось потрогать. Но главное – чтобы никто не видел ее такой соблазнительной.

У Олимпии Уорлок были длинные изящные ноги, а брюки в обтяжку подчеркивали рельефность ног, что сразу же привлекло мужское внимание, ну и, конечно, очаровательный задик – такого он еще не видел. Ему ужасно хотелось раздеть ее, ласкать, целовать… Хотя они пришли сюда, чтобы спасти детей от безжалостных извращенцев, Брент вдруг обнаружил, что ему трудно сосредоточиться на деле, которым следовало заняться.

С усилием отбросив эти мысли, он стал подниматься вслед за Олимпией. Окна на первом этаже изнутри закрывали плотно задернутые шторы, а снаружи – ставни. Заглянуть внутрь можно было лишь через окна верхних этажей. Всего же в доме насчитывалось шесть этажей. Его все еще беспокоило, что Олимпия увидит то, что творилось в Доббин-Хаусе.

Откровенно говоря, ему и самому не хотелось заглядывать в окна этого заведения. Он догадывался, что происходило с детьми, приговоренными находиться в этом аду. Если мальчики, которых он разыскивал, находились там, они выйдут на свободу, но их души будут покалечены. Пройдет еще очень много времени, прежде чем душевные раны перестанут кровоточить, а шрамы исчезнут. Ему казалось, что не существовало достаточно тяжкого наказания извергам, которые так обращались с детьми, но еще больше его печалил тот факт, что лишь очень немногие люди переживали за этих детей. Большинство же было безразлично к их судьбе. Кое-кто из высокородных родителей поддерживал своих незаконнорожденных отпрысков, но таких было слишком мало.

Тут нежная ручка Олимпии нашла его запястье и потянула на себя. Брент понял, что они добрались до лестничной площадки. Под ногами оказался деревянный настил, который опоясывал все здание и в некоторых местах прерывался такими вот площадками. Настил был достаточно широким для передвижения и вполне крепким, чтобы выдержать их. Очевидно, эти сооружения устроили владельцы заведения, чтобы клиенты могли сбегать из дома, как только поступит сигнал тревоги.

– Это сделано для тех свиней, что посещают это место. Ведь им, возможно, придется спасаться бегством, чтобы не оказаться в полиции, – заметил Брент шепотом. – И теперь понятно, почему тут так много окон. Хотя другие домовладельцы заделывают лишние окна, чтобы не платить налог.

– Я удивляюсь, почему их не волнует, что те, кем здесь торгуют, этими же путями могут выбраться на свободу. – Олимпия тоже говорила шепотом.

– Думаю, что тех, кем здесь торгуют, надежно охраняют.

– Да, это точно.

Тон Олимпии насторожил Брента, и он увидел, что она смотрела в окно, вернее – заглядывала сбоку. Граф встал с другой стороны окна. И одного взгляда хватило, чтобы у него возникло желание утащить отсюда Олимпию.

В крохотной комнате маленький мальчуган облегчался в ночной горшок. Он был голый, а от тонких лодыжек цепи тянулись к кровати. Бренту показалось, что ребенку не больше пяти. А потом, когда мальчонка заползал в постель, каждое движение давалось ему с болью и сопровождалось плачем. Брент поклялся, что вызволит его отсюда. Мальчик не был одним из тех, кого они разыскивали, но все равно – к ребенку так нельзя относиться.

Прежде чем Брент успел задержать Олимпию, она встала прямо перед окном, и мальчик, вскинув глаза, раскрыл рот, увидев ее. Брент тихо выругался и подождал – вдруг раздастся крик тревоги? Но ребенок молчал. Мгновение спустя заскрипела, открываясь, оконная рама. Опираясь на подоконник, Олимпия заглянула в комнату.

– Ты кто? – спросила она, дотянувшись до малыша, и ласково погладила его по щеке.

– Генри. А ты ангел?

– Нет, дорогой. Я здесь, чтобы отыскать детей, которых у нас украли.

– За мной никто не придет, – шепнул мальчуган, и в его голубых глазах заблестели слезы.

– Но я же здесь…

– А ты заберешь меня, даже если найдешь своих детей?

– Я заберу тебя отсюда, даже если не найду их.

– Тут нас много. Но не все дети. Есть несколько девочек постарше. Таких любят щупать мужчины.

– Мы посмотрим, что можно сделать, чтобы освободить и их. Теперь я понимаю, что ты мог видеть здесь многих.

– Меня водили мыться, перед тем как вывести к гостям, поэтому я видел других детей. Какие на вид твои?

Олимпия подробно описала ему внешность Теда, Питера и Ноа, сказала, как их зовут, – на тот случай, если малыш слышал эти имена. Ей было трудно говорить. Все, чего она сейчас хотела, – это схватить мальчишку в охапку и бежать с ним отсюда. Но Олимпия понимала, что тогда подпишет приговор тем, кого разыскивала. У нее сердце разрывалось на части при виде ребенка, посаженного на цепь, и она понимала, каких «гостей» мальчик имел в виду. Олимпия мысленно молилась о том, чтобы все те извращенцы, которые постоянно навещали этот дом, получили по заслугам. А она придет посмотреть, как их будут вешать. Придет в своем самом красивом платье.

– Я видел женщину, которая вместе со своим мужчиной привезла сюда мальчишку, которого звали Ноа. Ваших Теда и Питера привезли другие. Они кричали о той «суке», когда их затаскивали сюда. Наверное, они отбивались, потому что были все в синяках. Тощий мужчина, который получил деньги от мистера Серрила, тоже весь был в синяках.

– Как он выглядит, этот тощий? – спросил Брент и почувствовал себя так, словно кто-то ударил его ножом в сердце.

Мальчик со страхом посмотрел на него.

– Не бойся, я пришел вместе с ангелом. А те мальчики – мои братья.

– Но у тебя ее глаза, – прошептал малыш. Он потянулся к Олимпии, и та взяла его за руку.

– Иногда дьявол заводит себе семью – как в моем случае. Мой отец женился на нем.

Генри кивнул:

– Моя мать тоже плохая. Она продала меня мистеру Серрилу за десять гиней.

Олимпия почувствовала вкус желчи во рту, но подавила тошноту.

– Расскажи, Генри, какой он из себя, тот тощий мужчина? – Гнев помог побороть тошноту, когда мальчик описал дворецкого из Филдгейта. – Похоже, Уилкинз был не просто шпионом твоей матери в Филдгейте, Брент.

– Да, увы… Генри, ты сможешь описать мужчину, который появлялся здесь с моей матерью?

– А вы не хотите узнать, как выглядели те, что приходили с тощим? – спросил мальчик.

– Я узнаю о них, когда как следует поговорю с этим тощим.

Генри кивнул и описал им мужчину, который приходил вместе с леди Маллам, когда они привезли в заведение мальчика по имени Ноа и получили за него, как ему показалось, приличную сумму. Выражение лица Брента подсказало Олимпии, что он узнал этого человека, но она не стала сразу же выяснять, кто это был.

– Ты знаешь, на каком этаже держат мальчиков?

– Все мальчишки живут на этом этаже или этажом ниже. Девчонки – на верхних этажах. Мистер Серрилл тоже живет там. Вы собираетесь помогать всем?

– Таков наш план.

– Это было бы замечательно!

Олимпии показалось, что Генри не поверил им: его голубые глаза потемнели от отчаяния. Казалось, он смирился со своей участью.

Они задали еще несколько вопросов, а потом мальчуган вдруг вздрогнул в испуге. Олимпия не успела спросить, в чем дело, как он поспешно закрыл окно и задернул драную штору. Они с Брентом опять остались одни и в молчании двинулись вокруг дома по настилу. Только раз граф остановился, чтобы посмотреть в окно, и тут же отпрянул, знаком запретив своей спутнице заглядывать в комнату. Сначала Олимпия не хотела подчиняться, но потом решила, что не желает видеть то, что заставило Брента побелеть от гнева.

Вскоре они спустились на землю и спрятались в тени на углу дома, чтобы иметь возможность наблюдать за входной дверью. Прошло какое-то время, и Олимпия успокоилась настолько, что передумала идти прямиком к Добсону и требовать, чтобы тот положил конец всей этой мерзости. Она понимала, что нужно собрать как можно больше информации, чтобы уговорить Добсона прибыть сюда со своими людьми и освободить детей. Конечно, Добсон и так согласился бы приехать – но только из любопытства. Чтобы разгромить это гнездо, ему нужны люди, а тем, чтобы начать действовать, потребуются доводы более веские, чем праведный гнев.

– Эй, Брент… – прошептала она и потянула его за рукав. До нее вдруг дошло, что именно ее обеспокоило в мальчишке. – Ты, случайно, не обратил внимания на речь Генри?

Граф сначала нахмурился и с удивлением посмотрел на Олимпию. Почему именно сейчас она задалась таким вопросом? Но потом мысленно вернулся к их разговору с Генри, и ему все стало ясно.

– Он не похож на уличных мальчишек или на ребенка служанки.

– Вот именно, – кивнула Олимпия. – Возможно, надо было поинтересоваться, откуда он.

– Ты думаешь, его украли и Добсона с его людьми может ожидать награда за него?

– Нет, я не думаю, что его украли. Тем более он сам сказал, что мать продала его за десять гиней.

– Ладно, позже с этим разберемся. Посмотри, кто вышел на арену.

Увидев грузного человека, с великими трудами вылезавшего из кареты, Олимпия зажала рот рукой, чтобы не ахнуть слишком громко.

– Но это же…

– Вот-вот, он самый. Я всегда знал, что он мерзавец, но не думал, что еще и извращенец.

– А может, он пришел сюда за женщиной?

– За девочкой, а не за женщиной. Если мы сейчас приведем Добсона, то этот быстро взлетевший к небесам политик так же быстро рухнет наземь. Не удивлюсь, если узнаю, что именно благодаря ему моя мать получила такую власть.

– Она знает, кто наведывается сюда. Знает и использует их, чтобы добиваться того, чего хочет.

– И ее не так-то просто привлечь к ответственности. Мать вхожа в самые высокие круги и непременно найдет себе заступников. И, конечно же, будет изображать полное неведение и промокать сухие глаза тонким кружевом.

– И еще будет говорить: «Я-бедная-глупая-женщина-доверилась-тому-кто-злоупотребил-моим-доверием». И будет разыгрывать это представление перед толпой. Причем чем больше толпа, тем лучше. – Олимпия улыбнулась, почувствовав, что Брент смеется, – его теплое дыхание коснулось ее шеи. – О!.. Посмотри, это же Минден.

– Вот свинья! А ведь тот, кто только что зашел в это заведение, не пускает Миндена на свой порог.

– Наверняка изображая при этом благородное негодование.

– И наверняка – очень громко.

– Как ты считаешь, мы достаточно увидели?

– Достаточно. Теперь поедем к Добсону.

* * *

– Вы потрясающе выглядите, миледи, – сказал Добсон и усмехнулся, увидев, как насупился Брент. – Что привело вас в полицейское управление глубокой ночью? – Он указал гостям на стулья перед своим столом.

– Не знала, что вы работаете по ночам. – Олимпия опустилась на стул и закинула ногу на ногу, не обращая внимания ни на свирепый взгляд Брента, ни на лукавые огоньки в глазах Добсона.

– Большинство дурных вещей случается ночью, миледи. Должен признаться, что я все-таки не часто работаю по ночам. Просто нужно закончить несколько дел.

– Мы пришли по поводу Доббин-Хауса. Мы думаем, что его владельцы удерживают моих сводных братьев, – объяснил Брент, с удовлетворением заметив, как веселье в глазах Добсона потухло.

– Только успокойте меня, миледи! Вы ведь не заходили внутрь и ни к чему там не прикасались?! – воскликнул полицейский.

– Я лишь прикоснулась к руке маленького отчаявшегося ребенка. Мне очень жаль, что пришлось оставить его там.

– Если вы уверены, милорд, что в этом доме содержатся ваши братья, то мы можем успокоить миледи. Пусть она не переживает из-за того, что не забрала с собой того ребенка.

– Мальчик, с которым она говорила, опознал моих братьев, которых я описал. Он видел, как их привезли туда. Этот малыш совсем не похож на уличного бродяжку, хотя мать и продала его хозяину заведения. Вполне возможно, что его разыскивают и что за него объявлена награда. Я тоже объявляю награду за него. Так что теперь это станет весьма привлекательным делом для ваших парней.

– Для них – да. А для меня – нет. Я разгромлю это заведение и сожгу дотла, но не попрошу ни пенни. Но я не тронусь с места, если все это просто ваши предположения или домыслы. Там ведь можно застать без штанов весьма влиятельных людей, а я люблю свою работу.

– Мы не сомневаемся, – заверила полицейского Олимпия. – И вы тоже поверите, как только сами переговорите с малышом Генри.

– Тогда я должен спросить: что вы собираетесь предпринять в отношении вашей матери, милорд? – Добсон сложил перед собой руки на столе и повернулся к Бренту. – Сейчас у вас есть мальчишка, который сможет указать на нее пальцем, а немного погодя, возможно, объявятся еще несколько человек, которые сделают то же самое.

– Я заставлю ее заплатить за свои преступления, Добсон. Мне будет нелегко, но я намерен довести дело до конца. Тот мальчуган лишь один из многих. Его слово против нее не значит ничего, как, впрочем, и свидетельские показания других детей, а также управляющих из этого мерзкого заведения. А вот что касается высокородных посетителей, которых можно захватить там сегодня, то они очень постараются спасти себя. То, что моя мать шантажировала их, чтобы добиться желаемого, ничем им не поможет. Я лелею мечту, что кто-нибудь из них сможет утянуть ее за собой, но моя мать – женщина коварная. Я думаю, что она тщательно замела следы и прикрыла свои тылы.

– Даже коварные и хитрые, бывает, спотыкаются то тут, то там.

– Очень на это надеюсь. Но не хочу, чтобы стало известно о моем участии во всем этом. – Граф объяснил ситуацию с Агатой. – Ни в коем случае этого не должно случиться. Мне нужно вернуть власть, которую ей удалось у меня забрать, – но вернуть до того, как вскроются все ее проделки. И у меня это получится, если только она будет оставаться в полном неведении о том, что я предпринимаю, если не будет знать, как много мне уже стало известно.

– Не уверен, что все это продлится достаточно долго.

Брент пожал плечами:

– Пусть длится столько, сколько продлится. Если потребуется, я возьму свой лондонский особняк штурмом, чтобы забрать оттуда сестру.

Добсон поднялся и взял свой плащ. Одевшись, он подошел к двери и проревел в коридор имя какого-то Джека. Тот оказался высоким симпатичным молодым человеком и явился незамедлительно, чтобы получить приказ: следовало собрать отряд из десяти человек и подогнать одну или две кареты для арестованных. Потом Добсон захлопнул дверь и снова обратился к Бренту с Олимпией:

– Только об одном я ничего не услышал… Как вы собираетесь поступить с детьми, которых сегодня спасете? – Он скрестил руки на широкой груди.

– Для начала заберу их к себе, – заявила Олимпия.

– Но их может оказаться довольно много…

– У меня большой дом. Правда, сомневаюсь, что они останутся со мной надолго. У троих из них есть свои семьи, хотя Ноа, как мне кажется, вряд ли захочет вернуться домой, – добавила баронесса, взглянув на Брента.

– Нет, он останется со мной и Томасом – так же как Тед и Питер, – сказал Брент.

– Но для детей ведь существуют дома призрения, работные дома и так далее… – заметил Добсон. Отвращение к подобным заведениям явственно слышалось в его голосе.

– И мы все прекрасно знаем, что эти заведения собой представляют! – заявила Олимпия. – Нет, я сама займусь детьми.

Полицейский пожал плечами:

– Я полагаю, большинство из них просто разбегутся в разные стороны, когда мы там объявимся.

– О нет, вряд ли. Видите ли, они прикованы к своим кроватям.

Не переставая удивляться, как быстро Добсону удалось собрать отряд и добраться до Доббин-Хауса, Олимпия, стоявшая рядом с Полом, наблюдала, как он повел полицейских на захват здания. Добсон, говоря о домах призрения, работных домах и прочем, делал вид, что ему совершенно безразлично, что случится с детьми после того, как он вытащит их из Доббин-Хауса, однако Олимпия видела, что это всего лишь поза. В детстве он наверняка и сам настрадался, кочуя по сиротским домам.

Тут захлопали двери, и это прозвучало для Олимпии как музыка. После того как они с Брентом описали расположение дома, Добсон расставил вокруг своих людей с таким расчетом, чтобы перехватить тех посетителей, которые попытаются скрыться. Вскоре послышались гневные выкрики мужчин, считавших себя слишком важными фигурами и, следовательно, неприкосновенными, но Олимпии было наплевать на них: она уставилась на дверь дома, откуда уже должны были появиться дети.

– Это довольно унизительно – вот так прятаться в карете, – сказал Брент; его голос звучал глухо из-за опущенных на окнах шторок.

– Вас слишком хорошо знают, милорд, – отозвалась баронесса.

– Но вас тоже могут узнать.

– Сомневаюсь. Я не так много разъезжаю по городу, редко появляюсь на приемах и вдобавок – в мужском костюме. А вон и детей выводят.

При виде детей у нее болезненно сжалось сердце. Почти все они были закутаны в одеяла, шли спотыкаясь, и многие выглядели ошеломленными и испуганными. Причем мальчиков было больше, чем девочек. И некоторые из девочек были уже почти девушками. Олимпия выпрямилась, когда Добсон подвел к ней четверых мальчишек. Она сразу узнала Генри, потому что он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, полными надежды; когда же она протянула к нему руки, малыш кинулся к ней в объятия. Но трое других с опаской разглядывали ее, и Олимпия, чтобы успокоить их, сказала:

– Граф ждет вас в карете. – Все трое тотчас сообразили, о ком речь, и у Олимпии отлегло от сердца – они все-таки нашли тех самых мальчишек. – А у меня дома вас ждет Томас.

Брент так и не высунулся из кареты, а мальчики быстро залезали внутрь, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь зеваке. Олимпия же нагнулась и взяла Генри на руки. Мальчик обнял ее за шею, уткнувшись лицом в плечо. Она проглотила комок в горле, чтобы не разрыдаться. «Надо будет дать ему время прийти в себя, прежде чем приступать с расспросами о его родителях», – подумала баронесса.

– Кареты битком набиты детьми, – объявил подошедший Добсон. Он отправил полицейских за дополнительными экипажами, которые, конечно же, потребовались. – Из них с десяток – девочки-подростки, и все они просят отпустить их домой. Вы уверены, что сумеете разместить их у себя?

– По крайней мере одну ночь им ведь нужно где-то провести. А может, и не одну. Им потребуется одежда, потребуется еда и так далее и так далее… Все будет в порядке, дорогой мистер Добсон. Вот к чему Уоррен полностью готов – так это к нашествию детей. Мы выясним, кто они такие и есть ли у них дом. – Она кивнула в сторону экипажей, заполненных мужчинами и женщинами из Доббин-Хауса. – А что будет с этими?

– Помимо того, что мы с моими парнями набьем карманы, я предвижу несколько высылок в колонии, нескольких вздернем, а также обеспечим Ньюгейт новыми заключенными, которым окажут самый горячий прием постоянные обитатели этого скорбного заведения. Окажут, как только узнают, чем эти люди зарабатывали на жизнь.

– Другие преступники посчитают, что эти люди – негодяи?

– Не все, но будет достаточно и тех, кто сделает их существование невыносимым. Большинство заключенных в Ньюгейте когда-то тоже были маленькими крошками, которых могли купить и продать в любой момент. Поэтому они презирают тех, кто занимается подобными делами. Обязательно сообщите, если узнаете от детишек что-нибудь важное. А я сообщу вам, если что-то узнаю про детей. Всего доброго, миледи.

– Хочешь поехать ко мне домой, Генри? – спросила Олимпия мальчика, вцепившегося в нее.

– Да, миледи. Мне там понравится.

С помощью Пола баронесса поднялась в карету и усадила Генри себе на колени. Олимпия чуть не расхохоталась, увидев вблизи троих сводных братьев Брента. У нее возникло впечатление, что она разглядывала самого Брента в разном возрасте. У Теда были серые глаза, которые, он вероятно, унаследовал от матери графа, так как отец его был голубоглазым. Голубые глаза были у Питера. Причем и Тед, и Питер были сплошь в синяках. А бедняжка Ноа казался запуганным и жался к Бренту.

– Вот что я хочу спросить… – неохотно начал Брент. – Кто отправил вас туда?

– Ублюдок Уилкинз! – воскликнул Тед. Вспыхнув от смущения, он посмотрел на Олимпию. – Пардон, миледи.

– Все в порядке, – ответила она, поглаживая Генри по спине.

Тед опять повернулся к Бренту.

– Уилкинз разыскал нас в деревне. Он пришел вместе с двумя разбойниками из Лондона. Нас быстро одолели, а потом мы с Питером очутились в том проклятом доме.

«Питер совсем недавно превратился в подростка», – подумала Олимпия. И он был очень красив – с огромными голубыми глазами и белокурыми вьющимися волосами, волнами спадавшими на плечи. Тед же казался грубоватым. Его черные прямые волосы оказались слишком уж длинными, и он тоже был еще далеко не мужчиной. У маленького же Ноа глаза зеленого цвета, а волосы – такого же оттенка, что и у Брента, причем выражение лица казалось прямо-таки ангельским. Олимпия надеялась, что он слишком мало времени провел в Доббин-Хаусе и поэтому не пострадал.

– Слушай, Ноа, – обратился к нему Брент, – а как ты там очутился?

– Ее светлость пришла за мной, когда я полол клумбы. С ней был Хоулт – слуга, и он схватил меня и зажал ладонью рот, чтобы я никого не смог позвать на помощь. Потом они отвезли меня в то место и получили за меня много денег. Ее светлость объяснила, что делает уборку в доме, но мне это было непонятно. Я ведь вообще не захожу в хозяйский дом. Как бы я там мог напачкать? Когда я ее спросил об этом, она засмеялась, а потом сказала, что я родился в грязи, в грязи и умру. И еще сказала, что теперь ей по крайней мере не нужно будет больше кормить меня.

– Ты останешься у меня и больше никогда не увидишь ее.

– Это хорошо. Только мне хочется повидаться с сестрой.

– Ладно, посмотрим, что тут можно сделать.

– Вы отправите нас назад в Филдгейт, милорд?

– В том случае, если вы сами захотите. Сегодня выспитесь как следует, успокоите Томаса, а завтра утром поговорим.

Граф посмотрел на Олимпию, и сейчас в его глазах было столько ярости, что ей сделалось не по себе. При этом было очевидно, что за гневом его скрывались боль и чувство вины.

Олимпия взглянула на Генри – тот с опаской наблюдал за Брентом.

– А ты, Генри, можешь рассказать, как оказался в том доме?

– Я же сказал: меня отвезла туда мама и получила деньги, – ответил мальчик.

– Я помню. Просто хотела убедиться, что все правильно поняла. Как зовут маму?

– Полли. Так папочка называл ее. «Моя нежная Полли», – говорил он всегда.

– Ты знаешь, как его зовут?

– Джералд.

– Этого недостаточно, мой милый мальчик. – Баронесса откинула вьющиеся пряди с его лица. – Какой Джералд? Джералд-пекарь? Джералд-мясник? – Она увидела, как Генри улыбнулся ее словам, и у нее появилась надежда, что ребенок не очень пострадал, попав в Доббин-Хаус.

– Маркиз Джералд. То есть… Джералд Хамфри Томас Уильямс Уандерстоун, пятый маркиз Уандерстоун-Хилл. – Малыш улыбнулся, огласив полное имя своего отца, и добавил: – Он меня заставил все это выучить.

– Твой отец – маркиз Уандерстоун-Хилл?! – изумился Брент. У него даже голос слегка охрип.

– Я называл его папочкой, – сказал Генри.

– Но твоя мать продала тебя в Доббин-Хаус?..

– Она сказала, что больше не любит меня, а по папочке сходит с ума. Сказала, что так он снова вернет ей всю свою любовь, вместо того чтобы любить меня. – Нижняя губка у малыша задрожала. – Я не забирал все себе. Только совсем немножко.

Олимпия прижала его к себе и погладила по голове.

– Конечно, не забирал. Отцам полагается любить своих маленьких детей. Ты не сделал ничего плохого.

– Только он не пришел за мной.

– Это совсем не значит, что он не пытался разыскать тебя. Мы просто наткнулись на тебя первыми. – Олимпия молилась, чтобы все ею сказанное оказалось правдой. – И последний вопрос… Леди, у которой глаза как у его светлости, – она видела тебя?

– Она составила мне компанию, именно поэтому меня и вымыли. Но мыться было очень холодно. Она была ласкова со мной и сказала, что у нее большие планы на меня и что я сделаю ее очень богатой. А еще говорила, что Серрилл – настоящий дурак, потому что продал меня ей за несколько пенни, хотя я стою тысячи. Я не понял, что это значит. Я просто хотел, чтобы папочка пришел и забрал меня.

– Мы позаботимся об этом, малыш.

Олимпия посмотрела на Брента и невольно вздохнула. У него был больной вид. Ей захотелось тут же отправиться к леди Маллам – и колотить ее до тех пор, пока та не лишится своей холодной красоты, а потом навечно приковать ее к собственной кровати, как графиня поступила с этим ребенком. Впрочем, такие мысли были бесполезны. Да и времени на них не было. За их каретой следовало несколько экипажей с детьми, нуждавшимися в ее заботе, а рядом с ней сидел мужчина, которому нужно было объяснить, что он ничуть не виноват в том, что творила его мать. У Олимпии сложилось впечатление, что первое сделать будет намного проще, чем второе.

Глава 9

Она почувствовала, что совершенно обессилела, когда наконец устроила всех детей на ночь. Оставалось только надеяться, что никто из них не попытается сбежать и что она все-таки заслужила их доверие, – тогда было бы проще им помочь.

Расправив юбки платья, в которое только что переоделась, Олимпия отправилась в библиотеку, чтобы посидеть в тишине и выпить немного вина перед сном. Войдя в комнату, она увидела Брента, сидевшего в кресле перед догоравшим камином. Наклонившись и уперевшись локтями в колени, он напряженно всматривался в стакан, наполовину наполненный бренди. Олимпия тихо прикрыла за собой дверь, взяла бокал с вином, к которому не терпелось приложиться, и опустилась в кресло напротив. Граф по-прежнему был бледен, но теперь выглядел так, словно хотел опорожнить желудок.

– Моя мать – настоящее чудовище, – тихо сказал он, не отрывая взгляда от бренди.

– Она поступает ужасно. Но вдруг она просто больна, то есть ненормальная? – предположила Олимпия. – Возможно, в ней какой-то изъян от рождения. У нее в глазах холод и пустота, мне даже трудно заглянуть в них.

– Генри сказал, что у меня такие же глаза. – Брент наконец взглянул на Олимпию и не обнаружил в выражении ее лица того, чего опасался, – не увидел ни отвращения, ни страха. – Вы переоделись? – пробормотал он, сообразив, что испытал удовольствие, когда увидел ее в наряде мужчины.

– Та одежда пропахла городом, а мне захотелось почувствовать свежесть и избавиться от вони того жуткого места. А теперь про ваши глаза. – Она прищурилась, когда Брент тихо засмеялся при такой резкой смене темы. – У вас такой же цвет глаз, как у нее, в чем нет ничего удивительного. Но вы с ней совершенно разные. Когда я смотрела в ее глаза, в них не было никаких эмоций, не было глубины – только холод и твердая решимость заставить меня поверить в ту ложь, которую она говорила про вас. У нее даже в голосе холод; при этом совершенно не важно, что она изо всех сил старается держаться корректно. – Олимпия пристально посмотрела на графа и добавила: – Такого холода у вас в душе нет.

– Вы настолько уверены?..

– Я знаю. У меня, может, нет той чувствительности, какая есть кое у кого из моих родственников – у Артемаса, например, – но я все равно почувствовала бы что-нибудь в этом роде. Артемас тоже не заметил в вашей душе холода. У него вышла небольшая стычка с вашей матерью в прошлом году, в парке, куда он вывел детей поиграть. Ей очень не понравилось присутствие большого количества громогласных детей во время ее вечернего моциона. Она гуляла в сопровождении того рослого слуги. И Артемас, стоя рядом с ней, почувствовал себя так, словно его окунули в ледяное море.

– Вы верите, что во мне этого холода нет? А вдруг он притаился где-то в закоулках моей души?

– Не думаю. По правде говоря, мне кажется, что вы чересчур многое принимаете близко к сердцу… и принимаете слишком часто.

Олимпия улыбнулась и отпила вина, а Брент, нахмурившись, посмотрел на нее вопросительно, затем пробормотал:

– Что же мне с ней делать?.. Ее надо остановить, но так, чтобы не разрушить мою семью и не навлечь позор на всех Малламов.

– Я уверена, мы что-нибудь придумаем.

– Опять это «мы»!

– Да, опять. Пока у нас есть только ее слово против слова детей и тех людей, которые управляли этим домом. Вполне вероятно, это поможет подпортить ее репутацию и лишить ее связей с некоторыми аристократами. Но этого недостаточно, чтобы окончательно ее победить и полностью лишить власти. У нее в обществе очень прочное положение.

– А у меня положение ее распутного и никчемного сына, который отдает дань всем грехам, свойственным мужчинам.

– Ну, не всем, конечно. По-моему, она еще не обвинила вас в излишней робости и застенчивости.

Брент чуть не поперхнулся бренди, которого только что отпил. Откашлявшись, он криво усмехнулся:

– Ужас, что вы говорите, Олимпия.

– Боюсь, иногда у меня мысли со словами не расходятся. – Она засмеялась. – И это одна из тех причин, по которым я редко выезжаю в свет. Некоторым людям кажется, что необузданная часть моей натуры проявляет себя чересчур откровенно.

– Могу представить… Итак, что будет со всеми этими детьми, которых вы привезли сюда?

– Многих из них родители не продавали, их просто выкрали. Эти желают, чтобы их отправили домой. Я так и сделаю, если они действительно этого хотят, но при этом снабжу деньгами – на случай если в семьях их встретят без особого радушия. Тогда пусть возвращаются ко мне. Грустно думать об этом… Ведь они ни в чем не виноваты. Но люди будут жестоко осуждать их. Те же, кого продали родители, не хотят возвращаться к ним, что вполне ожидаемо. С этими что-то нужно делать. Ваши братья будут жить при вас. Остается только малыш Генри, о котором следует позаботиться.

– Мы должны сообщить его отцу, что он у нас.

– Верно, должны. Но, возможно, нам стоит выяснить, почему мать мальчика решила продать его и почему ваша мать была так заинтересована в нем. А уж потом сообщим о нем маркизу. Кстати, вы с ним знакомы? Мне это имя знакомо, но вспомнить его я не могу. Следовательно, мы с ним не встречались. Но я много слышала о нем от тех, кто с ним общался.

– Я лично с маркизом не знаком, но припоминаю какой-то скандал, связанный с ним. Он женился на простолюдинке, чем вызвал жуткое неудовольствие всего общества. Рассказывали, что его семья тоже негодовала и чуть ли не отказалась от него. А потом жена родила ему сына.

– Да, Генри… И все его простили, потому что свершилось главное – на свет появился наследник.

– Не совсем, но близко к тому. Слухи же начались с того, что его жена, дочь мясника из соседней с поместьем маркиза деревни, не вполне в себе и очень странная. А сам маркиз почти перестал появляться в обществе. Тот известный нам теперь факт, что она продала единственного наследника мужа за какие-то десять гиней, лишь подтверждает слухи о ее «странностях». Что же касается интереса моей матери к мальчику… Так ведь у нее в руках оказался наследник! Вдобавок ей стала известна ужасная тайна о жене маркиза и его сыне. Возможно, она собиралась «найти» труп ребенка, как только за него объявят награду. Кстати, награду уже, может быть, и объявили. Так что повезло, что мы нашли его живым.

– Ваша мать – коварная женщина, но неужели вы всерьез думаете, что она могла убить ребенка?

– Если бы она вернула Генри отцу, мальчик сразу указал бы на нее и выяснилось бы, что моя мать совсем не та, за кого себя выдавала. Так что она могла бы пойти на любое преступление – я в этом не сомневаюсь. Приходится принять горькую правду.

– Мы немедленно отправим письмо маркизу, но не сообщим ничего конкретного, что позволит заявить, что мы ничего не знаем о мальчике, – на случай если его отец окажется человеком недостойным. Однако я не думаю, что до этого дойдет, потому что Генри хочет вернуться к отцу. Более того, мальчик очень переживал и удивлялся, что отец не приходил за ним. – Она похлопала Брента по руке. – Мы победим, поверьте. Это займет больше времени, чем хотелось бы, но мы победим. А теперь вы должны сосредоточить все ваши умственные способности на том, как вырвать когти у кошки.

Отставив стакан с бренди, граф взял Олимпию за руку и привлек к себе. Он тихо засмеялся, когда она немного неуверенно, но весьма грациозно скользнула к нему в объятия. Именно это и требовалось – желание облегчило боль быстрее, чем любое спиртное. Олимпия возбуждала в нем страсть, в которой сгорали все мысли, кроме мыслей о ней. Он хотел ее, хотел, чтобы она завладела его телом и душой.

– Мне кажется, мы снова ведем себя абсолютно неразумно, – сказала она и обвила его шею руками, вместо того чтобы отсесть подальше, как советовал ей внутренний голос.

– Ты собираешься стать мудрой и сбежать отсюда?

– Думаю… нет.

Он поцеловал ее, и она забыла обо всем на свете. Обо всем, кроме вкуса его губ. И Олимпия понимала, что в такой момент не сможет отстранить его от себя. Брент не скрывал, что хотел ее, и его желание передалось ей. Она с готовностью отвечала на поцелуи, одновременно помогая ему избавиться от сюртука, жилета и шейного платка.

– В спальне – или здесь, на полу? – спросил Брент внезапно охрипшим голосом.

Олимпия заглянула в его глаза, ставшие почти черными, и поняла, что наступил момент решать. Однако ей казалось, он мог бы подвести ее к этому решению более деликатным образом.

– В спальне, – ответила она и ничуть не удивилась, что голос ее прозвучал так же хрипло.

Брент встал, затем помог подняться ей и взял за руки. Олимпия колебалась лишь секунду, ну, может, две, а потом повела его в свою спальню. Сердце ее бешено колотилось. Не от страха, а от предвкушения. Ей хотелось этого. Она желала его.

Войдя в спальню, Олимпия закрыла дверь у него за спиной. Она была готова признаться, что у нее есть сын, но Брент, начавший ее целовать, не дал сказать ни слова. Олимпия прижалась к нему, а он, не прекращая ее целовать, подвел ее к кровати. Когда же горячие длинные пальцы вновь прикоснулись к ней, она поняла, что он снимает с нее платье. Ей еще в жизни не выпадало случая предстать перед мужчиной обнаженной, и неожиданное чувство стыда грозило испортить все удовольствие, которое она испытывала в этот момент. Снимая платье, Брент слегка дотронулся до ее плеча, и это легкое прикосновение, как ни странно, успокоило ее, так что Олимпия отбросила все тревоги.

Брент страстно желал ее – это чувствовалось при каждом его прикосновении, в каждом его поцелуе, и его желание передалось ей, так что она не стыдилась, когда он с завидной сноровкой раздел ее полностью. С такой же быстротой она принялась раздевать его. И почти с такой же сноровкой. Даже момент неловкости, когда их телам пришлось разделиться, чтобы Брент стянул сапоги, не смог остудить их любовного пыла.

Когда же они предстали друг перед другом полностью обнаженными, Олимпия пришла в такой восторг при виде его мускулистого тела, что даже не поняла, как оказалась в постели. Она лежала на спине, а Брент наклонился над ней. У него была широкая мускулистая грудь с небольшим треугольником волос посередине. В паху же виднелось аккуратное гнездышко из волос, и возбужденная плоть, торчавшая оттуда, не вызвала у нее совершенно никакого страха.

Приложив ладони к его груди, Олимпия наслаждалась этим прикосновением и тут вдруг почти физически ощутила, как Брент разглядывал ее живот. А потом провел пальцем вдоль едва заметных полос на коже. Когда же он поднял на нее глаза, она увидела в них смущение. Нет-нет, не было ни раздражения, ни отвращения – только легкое смущение. И страх, который уже начал ею овладевать, тотчас прошел.

– Олимпия… – Он еще раз погладил каждую полоску, без сомнения сообразив, что это означало.

– Брент, давай поговорим об этом потом. – Ее рука скользнула вниз, к его возбужденной плоти. Неожиданное открытие – она, рожавшая женщина, по-прежнему была желанной для него – чрезвычайно ее воодушевило.

– Да, согласен. Потом будет самое время, – прохрипел Брент.

Он не знал, надолго ли ему хватит выдержки, чтобы не зарыться в нее очертя голову. Ему хотелось действовать медленно, хотелось ласкать ее роскошные груди с розовыми сосками, а потом, не торопясь, целуя и лаская, познакомиться со всеми выпуклостями и впадинками этого прекрасного тела. Однако его страсть разгоралась все жарче, и он не мог понять, что нужно сделать, чтобы хоть чуть-чуть остудить ее. То, как она упомянула про свой ранний брак, натолкнуло его на мысль, что это еще не вся правда. Но даже от того немногого, что он услышал, ему стало не по себе. Олимпия относилась к тем женщинам, которых нужно любить медленно, чтобы показать, что мужчину и женщину может соединять только искреннее, полное нежности желание. С каждым прикосновением ее рук, чувствуя, как она все крепче прижимается к нему, он прикладывал все больше усилий, чтобы не потерять самообладание.

Олимпия же была удивлена и встревожена тем, что Брент так действовал на нее. Она содрогалась от желания. Кровь с таким жаром мчалась по жилам, что ей даже стало удивительно, почему она до сих пор не залилась потом. Жар его тела проникал ей под кожу, а жесткие волосы у него на ногах щекотали ее и возбуждали. Когда же он лизнул ее сосок, Олимпия ахнула – казалось, ослепительная вспышка света пронзила ее насквозь. И с неистовым желанием, овладевшим ею, невозможно было бороться. Чтобы окончательно не потерять контроль над собой, она уже была готова оттолкнуть его. Этого было бы достаточно, чтобы слегка остыть, чтобы умерить страсть. Но тут Брент провел рукой по животу, потом сунул руку между ног – и ей расхотелось сопротивляться.

Расхотелось до того момента, когда он наконец решился взять ее. Это немного отрезвило Олимпию – ровно настолько, чтобы не прижиматься к нему в слепом желании. Давно пережитый ужас напомнил о себе. Она содрогнулась всем телом, но не позволила старым страхам заглушить вспыхнувшую страсть. Она мечтала об этом, всем телом желала этого. Только ее разум пытался воспротивиться тому, что происходило. Олимпия отказалась слушать внутренний голос, чтобы не лишиться шанса узнать, чем мужчина и женщина могли поделиться друг с другом.

Обхватив Брента ногами, она тихо ахнула, когда он вошел в нее. И почувствовала себя наполненной до краев, почувствовала, что полностью с ним слилась. Брент что-то говорил ей, целуя в шею, но, охваченная чудесными ощущениями, Олимпия не понимала его слов. Когда же он снова стал целовать ее, она окончательно перестала что-либо соображать.

Только когда все ее тело напряглось, а легкая боль внизу живота превратилась в почти невыносимую, – вот тогда Олимпия вновь смогла мыслить трезво. Хотя ей вовсе этого не хотелось – ей хотелось затеряться, утонуть в жаркой, умопомрачительной страсти, соединявшей их.

– Тихо, тихо… – прошептал Брент, прижимаясь губами к ее щеке. – Почувствуй себя свободной. Отпусти себя на волю. Воспари со мной, любимая.

– Воспарить? – прошептала Олимпия. – О, я хочу взлететь!..

Мгновение спустя она это сделала. Тугой узел, свернувшийся у нее внутри, распустился, и наслаждение растеклось по жилам. И всю кожу покалывало – как будто ее осыпали огненные искры. Тихо вскрикнув, Олимпия еще крепче прижалась к Бренту. А он двигался все быстрее, а потом вдруг замер, и хриплый стон вырвался у него из груди. В следующее мгновение Олимпия почувствовала, как его теплое семя оросило ее лоно. Брент же дернулся несколько раз, а потом рухнул на нее.

Прошло несколько минут, прежде чем Олимпия сообразила, что ее любовник довольно тяжелый. Однако ей все равно не хотелось отпускать его: ей нравилось, как они лежали – лежали, соединенные самым интимным образом, – и она с сожалением вздохнула, когда Брент осторожно вышел из нее и перекатился на бок. Немного смущенная Олимпия повернулась к нему и встретилась с ним глазами. Теплота в его взгляде успокоила ее. Она поняла, что ему с ней понравилось.

– Я не хотел торопиться. – Кончиком пальца он провел по ее груди.

– Это можно делать гораздо быстрее? – Олимпия приподнялась, чтобы чувствовать его теплое дыхание.

– Да, конечно. – Он чмокнул ее в кончик носа. – Но я подумал, что так будет лучше всего. Чтобы ты не испугалась…

– Ах, у тебя, оказывается, появились свои соображения насчет того, почему я вышла замуж в таком нежном возрасте.

– Но они ведь верные – мои соображения?

– Не знаю. Но мне в любом случае не хочется тащить призрак Мейнарда в нашу с тобой постель.

– Мне тоже.

– Я могу только сказать, что ты в значительной степени прав. Воспоминания – это не то, чего мне хотелось. – Она поцеловала его в грудь. – А вот этого мне хочется.

Брент улегся на спину и уложил ее на себя.

– А мне хочется вот этого. И как можно больше. Мне кажется, желание еще не остыло.

Она прижалась лбом к его лбу.

– Меня это немного смущает, Брент. Я не люблю терять контроль над собой. – Заметив, что он ухмыляется, Олимпия воскликнула: – Какой вы заносчивый, милорд!

– Конечно… Мужчине нравится, когда женщина теряет над собой контроль в его объятиях.

– Разве с мужчиной не происходит то же самое?

– Происходит. – Брент провел ладонью по ее спине и добавил: – Поэтому совсем медленно не получается.

– Но ведь совсем медленно – это, должно быть, замечательно…

– Хочешь проверить, сможем ли мы контролировать себя?

– А вот в таком положении можно попробовать?

– Полагаю, что да. А потом можно и в другом.

* * *

Олимпия едва успела перевести дыхание, когда Брент легонько толкнул ее в бок и, поцеловав, сказал:

– Оседлай меня.

И она тотчас его оседлала, почувствовав некоторое смущение от того, что с таким энтузиазмом откликнулась на предложение. Но Олимпия решила отбросить сдержанность и не жеманничать, потому что ужасно хотелось быть любовницей Брента, хотелось наслаждаться в его объятиях.

– А теперь мне надо идти, – сказал он через некоторое время и снова поцеловал ее.

– Да. Думаю, так будет лучше.

– Очень не хочется. Я предпочел бы остаться, чтобы спать с тобой в обнимку. – Он подмигнул ей. – И чтобы ты была под боком.

– Негодяй!

Засмеявшись, Брент вылез из постели и принялся одеваться. В первый раз за несколько лет он испытал настоящее удовлетворение. Когда он был с Олимпией, ему даже думать не хотелось о других женщинах. И до него вдруг дошло, что еще никогда ему не приходилось с такой неохотой оставлять женщину, с которой он только что занимался любовью. Над этим стоило серьезно подумать… «Но не сейчас», – решил Брент, натягивая сапоги. Немного помедлив, он еще раз поцеловал Олимпию.

– Моего сына зовут Илай, и ему двенадцать лет, – сказала она неожиданно.

– Все в порядке, Олимпия. Просто я удивился, что было глупо. Ведь я же знал, что ты вдова. Поговорим об этом потом. Сейчас не время.

С ее стороны это была трусость, но она кивнула в ответ на объявленную им отсрочку.

– Завтра ночью? – спросил он.

– Если будет возможность.

Вспомнив о том, сколько народу находилось сейчас в доме Олимпии, Брент понял, что это единственное, что она могла пообещать. Меньше всего ему хотелось, чтобы дети плохо думали о своих спасителях. После всего, что им пришлось пережить, они должны были видеть перед собой людей правильных, благородных и добрых. Кроме того, ему очень не хотелось иметь дело с племянниками Олимпии…

Еще несколько раз поцеловав Олимпию, Брент направился к двери. Когда же дверь за ним закрылась, она откинулась на подушку и вздохнула. Олимпия твердо решила, что не позволит кому-либо вмешаться в их отношения.

– Да-да, не позволю, – сказала Олимпия и, быстро поднявшись, умылась и надела ночную сорочку.

Но до постели она так и не дошла, потому что вспомнила про маленького Генри. Нужно было связаться с его отцом. Решив не откладывать дело в долгий ящик, Олимпия села за письменный стол. Ей потребовалось какое-то время, чтобы составить письмо маркизу, так как пришлось быть очень осторожной в выражениях, чтобы отец мальчика не знал наверняка, что его сын находится у нее, на случай если маркиз окажется не тем человеком, которому ей захочется передать ребенка. Потом, сверившись с «Книгой пэров», она адресовала письмо в его лондонский особняк.

Накинув пеньюар, баронесса отнесла письмо в холл и оставила на маленьком столике, зная, что Пол увидит его утром и отправит по адресу еще до того, как все в доме проснутся.

Теперь, когда все дела были сделаны, Олимпия поняла, почему сразу не легла в постель. Простое действие – отнести письмо вниз – отвлекло ее от угрызений совести, которые помешали бы заснуть. Но теперь само тело потребовало, чтобы она немедленно вернулась в постель, – оно тупой болью напоминало о том, что ей пришлось пережить этой ночью. «Кто же знал, что для занятий любовью нужно столько сил?» – подумала баронесса с улыбкой и отправилась в постель.

Но и после того, как она уютно устроилась под одеялом, глаза отказывались закрываться: она вдруг сообразила, что еще одна мысль не дает ей покоя. В ее доме полно детей, их оказалось так много, что пришлось потрудиться, чтобы разместить всех. Тут Олимпия вспомнила про свою огромную семью и улыбнулась. «В конце концов, эта проблема тоже решаема», – подумала она и закрыла глаза.

* * *

Лежа в кровати, Брент разглядывал потолок. Он еще никогда не испытывал такого отчаянного одиночества. Хотелось, чтобы Олимпия была рядом, чтобы ее роскошное тело прижималось к нему, но он понимал, что в данный момент это невозможно. В доме тьма народу, и утром он вряд ли сумел бы выскользнуть от Олимпии незамеченным. И уж совсем не хотелось увидеть лица всех этих детей, когда он будет выходить из ее спальни. Ведь никто из них не был настолько невинным, чтобы не понять, чем они там занимались.

Ох, он по-прежнему чувствовал вкус ее губ на своих губах. И даже чувствовал ее запах. Они занимались любовью страстно и бурно – внезапно вспыхнувшая страсть поглотила их целиком. Искусство в любовных утехах, приобретенное им за долгие годы, было забыто в тот же момент, когда она, обнаженная, оказалась в его объятиях.

Вопрос, который мучил его, не давая заснуть, заключался в следующем: почему Олимпия пустила его к себе в постель? Она была вдовой, а такие женщины имели некоторую свободу, и у многих имелись любовники. В свое время у него самого были интрижки со вдовами.

Однако Олимпия – женщина другого сорта. Вдовствуя, она так и не завела себе любовника. И больше всего его удивляло то, что в его объятиях она воспылала к нему страстью. Это льстило его самолюбию, хотя он понимал, что было бы неразумно слишком уж откровенно показывать свое удовольствие от такого развития событий. По тому, как Олимпия целовалась с ним, стало понятно: она хотела его. Ему даже стало интересно: не приведет ли ее это желание… к чему-то большему? Но граф тут же отбросил столь неожиданную мысль. Он не относился к тем мужчинам, которые представляли собой достойную партию. Мать отвадила бы от него любую женщину и заставила ее уйти в слезах. К тому же у него сейчас имелся целый отряд сводных братьев, которых следовало как-то поддерживать, а также два родных брата и сестра. Этих нужно будет вырвать из-под влияния матери. И еще – его репутация. Репутация настолько отвратительная, что ни одному порядочному человеку не придет в голову якшаться с ним. Кроме того, он доказал, что не способен защитить тех, кого любил. Ему удалось оградить двух младших братьев от интриг матери, но это был единственный случай, когда он с полным правом мог считать себя мужчиной, способным защитить кого-то.

В прошлом у него было столько неудач, что больно даже вспоминать о них. Была Фейт – прелестная невинная дочка викария, на которой он собирался жениться. Мать уничтожила ее, а он слепо поверил, что девушка сбежала к другому. Он даже не поинтересовался, куда она исчезла, и не стал разыскивать. А потом убедил себя, что наравне с матерью виноват в смерти Фейт. И вот теперь – Агата, остававшаяся в полной власти матери, собиравшейся выдать его бедную маленькую сестренку за настоящее чудовище (этого человека большая часть общества была бы рада видеть на виселице). И ему никогда в голову не приходило проявить заботу о незаконнорожденных детях отца, что было верхом равнодушия. Судя по всему, он потерял их навсегда.

Если он порядочный и сильный человек – тогда ему надо бежать, бежать от Олимпии. Бежать как можно скорее! Она заслужила кого-нибудь получше, чем он, и, кстати, как любовника – тоже. Однако Брент понимал, что останется с ней до тех пор, пока ему будет это дозволено. Так что теперь оставалось только молиться, чтобы не потерять и ее.

Глава 10

Кофе был чудесным, как всегда, – Энид умела его варить.

А Брент сидел как на иголках, дожидаясь, когда орда детей закончит завтракать и они с Олимпией останутся одни. Он то и дело смотрел на нее, и ее строгая красота возбуждала его, как, впрочем, и всегда. Но мысленно Брент сосредоточился на новом для него факте из жизни этой женщины, ставшей его любовницей. Оказывается, Олимпия была матерью двенадцатилетнего ребенка.

Брент попытался – и это было нелегко – представить ее девочкой тринадцати лет, делавшей свои первые шаги в мир женственности. А потом Олимпия превратилась в сильную, уверенную в себе женщину, знающую себе цену. И даже при всей присущей ей эксцентричности в ней с трудом можно было распознать девочку, когда-то игравшую с другими детьми. Девочку, которая подверглась жестокому насилию мужчины, принадлежавшего, судя по всему, к ее многочисленной родне.

– Господи, ты же ведь была совсем девчонкой, когда он наградил тебя ребенком, – сказал Брент и поморщился. – Извини…

– Мне кажется, ты заразился от меня привычкой говорить то, что думаешь. – Олимпия улыбнулась и помешала чай в чашке. – И не извиняйся. Я действительно была ребенком, когда забеременела Илаем. Бывали моменты, когда я думала, что мы с ним станем друзьями по игре, а не матерью и сыном.

– Почему он сейчас не с тобой?

– Потому что я приехала сюда, чтобы ходить по магазинам, покупать какие-нибудь легкомысленные вещицы, новые наряды и, возможно, посещать приемы. Не каждому ребенку это понравится. Вдобавок у него еще нет привычки к ограничениям, которые налагает на человека жизнь в большом городе. Его дару требуется определенная закалка.

– У него тоже дар? – Ему хотелось поинтересоваться, трудно ли растить ребенка, у которого есть подобные способности, но он решил промолчать, чтобы не отвлекать Олимпию от рассказа о сыне.

– Да, конечно. Ведь он сын двух Уорлоков.

– Ах, ну да… Было бы странно, если его у него не было.

– Вот именно. И у него очень мощный дар. Собственно, поэтому мы и не одобряем браки между двоюродными братьями и сестрами. – Она пожала плечами. – Хотя они и не запрещены. Семья большая, в течение нескольких поколений существует приток чужой крови. Илай способен передвигать предметы усилием воли. Временами, когда из-за чего-то сильно переживает или злится, он может потерять над собой контроль – и тогда предметы летают по комнате. Сейчас стало намного лучше, чем в то время, когда сын был совсем маленьким и делал это ради развлечения. Но мальчик взрослеет, а это сложный процесс, который закончится лишь тогда, когда он превратится в мужчину. Поэтому, пока он не научится держать себя в руках, ему придется немного пострадать.

– Ничего удивительного. Но для мальчика это трудное время…

Олимпия кивнула:

– Я это время тоже переживала без особого удовольствия. У него уже начал ломаться голос, когда я отправилась сюда. И меня постоянно тревожит мысль, что я теряю моего малыша. – Олимпия покачала головой и проглотила комок в горле, который всегда подкатывал, когда она думала о сыне. – Глупо, конечно…

Брент потянулся к ней через стол и взял за руку.

– Да, немного. Но он ведь не может не меняться. И все же твой сын по-прежнему твой сын. То, что ты оставила его и вырастила, несмотря на жестокий способ, которым он был зачат, – есть свидетельство твоей любви к нему. – Брент подавил желание пересесть к ней – ужасно хотелось расцеловать Олимпию в раскрасневшиеся щеки. – Я даже немного завидую ему, – пробормотал он и тут же понял, что не очень-то завидует.

– Да, верно. Илай всегда был моим сыном, моим ребенком, и он будет им, даже когда мне придется вставать на стул, чтобы заехать ему в ухо. – Олимпия улыбнулась, когда граф расхохотался. – Кроме того, Илай очень… э… восприимчив к тому, что чувствуют окружающие его люди. У него большие способности к эмпатии. Вероятно, даже слишком большие.

– Еще один дар?

– Да, хотя не такой сильный, как первый. Такое часто случается с нами. Однако и этот дар достаточно сильный, чтобы испытывать трудности в городе, в особенности в такой период жизни.

– Именно поэтому ты его прячешь?

– Вообще-то я и не думала скрывать его. В конце концов, я побывала замужем, так что на нем не лежит печать незаконнорожденности, а моя репутация не могла бы пострадать от его появления на людях. Однако я была слишком молода, когда родила его, и поэтому семья решила отправить нас с ним в Миртлдаунс под надзор тетушки Антигоны и моей кузины Тессы. – Олимпия вспыхнула. – У меня не было молока, но тут приехала Тесса в окружении пятерых детей. Самый младший из них еще не ходил. И она стала кормилицей Илая. Тесса оставалась возле нас три года, пока ее муж офицер не ушел в отставку и они не купили небольшой домик по соседству с нами. А тетушка Антигона так и осела в Миртлдаунсе. Она вдова и обосновалась там, потому что у нее отлично получается обучать Илая держать себя в руках.

Когда же я повзрослела и уже могла выезжать в свет – а мне иногда очень хотелось появляться в обществе, – многие забыли о моем замужестве, так что никому в голову не приходило, что я мать ребенка. И мы решили оставить все как есть. При посторонних мои родичи не говорят, что я вдова и что у меня есть сын. Сама же я упоминала про мое замужество только тогда, когда требовалось остановить ретивых соискателей моей руки. – Олимпия поморщилась. – Уверена, кое-кто из знакомых полон романтических бредней насчет того, что я похоронила свое сердце вместе с моим мужем Мейнардом. Но единственное, что я похоронила вместе с ним, – это мою девственность. И обручальное кольцо.

– Так ты его не простила? – Впрочем, Брент этому не удивился. Удивился бы, если бы простила.

– И не прощу. Я знаю, люди стали бы говорить, что это нужно сделать. Но не могу даже тогда, когда смотрю на Илая – мое сокровище, на мое сердце. Мейнард нарушил слово, воспользовавшись своим даром с такой целью. И не просто овладел мной, – он насильно вошел в мое сознание, разрушив защиту, которую я установила. Но хуже всего было то, что он почти уничтожил во мне доверие, которое я испытывала к Аретасу, обладающему точно таким же даром. Умом я понимала, что Аретас никогда не поступит так, как Мейнард, однако прошло очень много времени, прежде чем у меня ушел страх перед моим братом. Ох, очень много времени! И даже сейчас, полностью доверив Аретасу свою жизнь, мне, бывает, становится неуютно, когда он пускает в дело свой дар.

Брент похлопал ее по руке и вернулся к своему кофе.

– Но то, что сделал Мейнард, заставило тебя избегать мужчин, не так ли?

– Да, пожалуй. Хотя… – Олимпия мысленно выругалась, почувствовав, что густо покраснела. – Теперь мне кажется, что это только потому, что ни один мужчина не возбудил во мне интереса.

– Кроме меня, – заявил Брент с ухмылкой.

Он сейчас выглядел настолько самодовольным, что Олимпии захотелось кинуть в него ячменной лепешкой, которую она держала в руке. А потом ей вспомнилось, какой у него был вид до того, как они занялись любовью. Нынешняя веселая уверенность на лице, лукавые огоньки в глазах – какая разительная перемена по сравнению с болью и отчаянием, которые владели им вчера! Олимпии не захотелось портить ему настроение.

– Да, кроме тебя, – кивнула она с улыбкой. – Мне казалось, я пострадала настолько сильно, что уже никогда не смогу испытать наслаждение с мужчиной. Но потом я поняла, что шрамы, оставшиеся после того дня, не столь уж заметны. Дело в том, что Мейнард очень жестко подавил мою волю, так что я не осознавала случившегося до тех пор, пока, очнувшись, не начала двигаться. – Она содрогнулась. – Не могу понять и наверняка никогда не пойму, почему он так поступил. Я ведь тогда превратилась в труп, только теплый.

– Потому он и умер, я прав?

– Да, поэтому. Его убили вскоре после того, как мы поженились. Он прожил ровно столько, чтобы успеть оформить и подписать все бумаги, которые касались прав Илая. Чтобы ни у кого и мысли не возникло поставить их под сомнение. Ты ведь одобряешь моих братьев, не так ли?

– Абсолютно. Любой одобрит. Любой мужчина так поступил бы. Тем более – мужчина из твоей семьи. Ведь многие в твоей семье обладают даром, который можно с легкостью использовать в преступных целях. А этот самый Мейнард воспользовался им, чтобы взять у тебя то, что ты не захотела отдать ему, была слишком юной для этого. Следовательно, он предал всю семью таким своим поступком. Он продемонстрировал, что для него не существовало рамок в использовании своего мощного дара. Поэтому он, если бы остался жить, был бы опасен для всех вас.

Олимпии ужасно захотелось расцеловать Брента. Ведь он прекрасно все понял! Да, убийство кузена не было убийством из мести, хотя внешне выглядело именно так. Это была казнь человека, который оказался опасным не только для нее, но представлял угрозу всему клану Уорлок-Вонов. Его ужасный поступок ошеломил все семейство, и многие из членов семьи очень опасались, что нечто подобное может повториться в более опасном виде. Так что убийство Мейнарда являлось скорее актом самосохранения.

– Да, нельзя было оставлять его в живых. Он был уже в том возрасте, когда полностью контролируют свой дар, поэтому такой поступок обнаружил тьму, овладевшую его душой или сознанием. Если бы он остался жить, это была бы угроза всем нам, угроза любому, кто встал бы у него на пути. В нашей семье существуют определенные правила, и все их знают. Если кто-то воспользуется своим даром, чтобы нанести ущерб другим – пусть это будет простой обман и воровство, – то ему придется заплатить за свой поступок. В таких случаях и выносится приговор. Это и позволило моим близким добиться отмщения, которого требовали все.

– У вас есть свой собственный суд?

– Есть, конечно. Такие вещи разве можно выносить на Суд королевской скамьи?

– Конечно, нет. Семейный суд по частным делам – вещь вполне понятная. Такой суд требует от участников силы воли – чтобы не воспользовались врожденным даром к своей выгоде.

– Ну, не могу утверждать, что такого никогда не было, – заметила Олимпия. – Увы, бывало, но только в каких-нибудь мелочах.

– И никогда – во вред другим?

– Никогда! Мы все с колыбели приучены к опасностям такого соблазна и к тому, что за это последует наказание. Но приходится следить друг за другом. И уж поверь мне, это становится все труднее год от года, потому что мы весьма плодовиты. К счастью, больше не осталось людей, которым хотелось бы нас повесить или утопить – за то, что мы якобы ведьмы и колдуны.

– Миледи… – На пороге неожиданно вырос Пол. – Тут один джентльмен хочет поговорить с вами. Говорит, что он маркиз Уандерстоун-Хилл.

– О господи! Я написала ему письмо всего несколько часов назад. – Олимпия поспешно повернулась к зеркалу над буфетом.

– Я отправил его утром, как только встал, миледи.

– Ох, мне надо переодеться. Не могу же я встречать маркиза в утреннем капоте.

– Не уверен, что он согласится ждать. Он дрожит от нетерпения.

– Ты выглядишь вполне прилично, – заверил баронессу Брент. – Кроме того, он пришел к тебе в такое время, когда принимают либо членов семьи, либо близких друзей. Пусть воспринимает нас такими, какие мы есть, – добавил Брент, тоже одетый по-домашнему: в рубашку с короткими рукавами, бриджи и сапоги для верховой езды.

– Тогда впусти его, Пол. И принеси нам чаю и кофе. – Как только слуга вышел, Олимпия взглянула на Брента и проговорила: – Ты представляешь, что он подумает, увидев нас с тобой за завтраком во всем домашнем?

– Я думаю, что больше всего он занят сейчас мыслями о том, как найти сына. Мы для него – пустое место.

Олимпия лишь успела кивнуть, когда в комнату поспешно вошел высокий светловолосый мужчина, довольно молодой. Он обошел Пола, в этот момент докладывавшего о нем, и резко остановился, увидев, что баронесса не одна. Брент поднялся, представился и предложил кресло гостю. После этого Пол внес кофе и чай.

– Пожалуйста, не томите!.. – взмолился маркиз, как только слуга вышел. – Вы написали, что у вас, возможно, есть новости о моем сыне.

Олимпия подавила желание тут же вызвать Генри и пристально посмотрела на мужчину, сидевшего в кресле как на иголках. Маркиз был очень красив, и Олимпия тотчас подметила в нем некоторые черты маленького Генри – такие же губы, такие же белокурые волосы и прекрасные голубые глаза. И еще она ощутила, что этот человек безумно любил своего сына. Но любит ли он свою жену настолько, чтобы закрыть глаза на опасность, которую та представляла для его ребенка?

– Милорд, я не ожидала, что вы в городе, – сказала баронесса. – Как видите, я не совсем готова к вашему визиту.

– Значит, вам на самом деле не известно, где мой сын? О боже, не могу поверить, что она сделала это! Как она могла так поступить со своим собственным ребенком? Я даже не представлял, насколько серьезно она больна.

– Она?.. – Олимпия вопросительно взглянула на маркиза.

– Я, вероятно, должен сказать, что скандал вот-вот разразится, если слухи уже не пошли. Я говорю о моей жене. Она забрала ребенка. Сказала, что продала его за десять гиней и что я больше никогда его не увижу. Я не мог поверить, но то, как она говорила о Генри… – Маркиз судорожно сглотнул. – Говорила так, словно забыла о том, что он и ее сын тоже. Можно было подумать, что речь шла о каком-то уличном оборванце, которого я привел в дом. Боюсь, я был слишком потрясен, чтобы выбирать выражения. Я был груб с ней. Конечно, нельзя быть грубым с женщиной, явно потерявшей разум, и тем не менее…

– Милорд, мне кажется, никто не станет вас ни в чем винить после того, что она сделала.

– Она повесилась, – шепотом проговорил маркиз. – В ту ночь, когда я начал поиски сына. Повесилась в нашей спальне. Вернее – в окне нашей спальни. Привязала конец веревки к кровати, другой завязала на шее и выбросилась из окна. Доктор Мартин сказал, что она не мучилась, потому что сразу сломала шейные позвонки.

– Ее уже похоронили?

– Да. Но за пределами семейного кладбища, так как церковь не захотела положить ее в освященную землю. Я был не в состоянии спорить с ними. Теперь я пришел к вам, но… – О господи, я не могу найти его! А ведь он совсем еще маленький ребенок. Ему всего пять. Как он сможет выжить там, куда она его продала?

Олимпия посмотрела на Брента, и тот, утвердительно кивнув, направился к двери, чтобы отдать приказание Полу. Понимая, что с минуты на минуту появится Генри, Олимпия сосредоточила внимание на маркизе.

– Она продала его в Доббин-Хаус. – Маркиз побледнел, и Олимпия тотчас поняла: во время своих поездок в Лондон он хотя бы раз, но посетил это место. Но почему же люди, знавшие про этот вертеп, давно уже не прикрыли его? Однако сейчас не было времени объявлять новый крестовый поход, поэтому Олимпия решила смирить свой гнев. – Малыш не пострадал. Там была женщина, которая сообразила, что может заработать на нем, и оставила его для себя. Мы полагаем, она ждала объявления о награде.

– Значит, ему не причинили вреда?

– Нет, но он страшно напуган. Боюсь, он все никак не может понять, почему вы не пришли ему на выручку. Я старалась ему объяснить, что вы не знали, где он находился, говорила, что вам потребуется время, чтобы разыскать его. И еще ему известно, что мать продала его. Она не сделала из этого секрета. Даже сказала мальчику, что из-за него вы перестали любить ее и что она не может этого перенести.

– Именно это она кричала и мне, – опять шепотом произнес маркиз. – Но что я мог поделать? Я люблю своего сына. Конечно, я люблю его, но любил и жену, невзирая на все проблемы, с которыми она столкнулась. Признаюсь, любовь начала ослабевать, так как жена временами становилась такой раздражительной, такой злой, такой ревнивой и несдержанной… А то, что она сделала с сыном… стало последней каплей. Мне показалось, что тогда любовь закончилась. Вероятно, она это почувствовала и убила себя.

– Никто не знает настоящей причины, по которой люди так поступают. Не вините себя. Все дело в ее душевной болезни. Если бы ваш сын не стал центром ее бреда, то стало бы что-нибудь другое. – Олимпия услышала шаги за дверью и улыбнулась. – Мальчик у нас, милорд. Разыскивая нескольких пропавших детей, мы натолкнулись на вашего Генри. Я не сразу сказала вам об этом, потому что не до конца понимала, почему ваша жена продала его.

– О, я никогда бы не поселил его снова с ней под одной крышей, даже если бы она и выжила.

– Сейчас мне это ясно, милорд. Я должна была убедиться в том, что мальчик не подвергнется снова опасности.

– Да, понимаю…

Тут дверь открылась, и маркиз порывисто вскочил. А малыш Генри вошел и замер как вкопанный, уставившись на отца. Потом проговорил:

– Ты меня нашел, папочка? – Он медленно двинулся к отцу. – Мама знает, что ты меня нашел?

– Мама больше не сделает тебе ничего плохого, Генри. – Маркиз подошел к мальчику и, склонившись над ним, провел дрожавшей рукой по его волнистым волосам. – Твоя мать была очень больна, сынок, поэтому поступила очень дурно. Болезнь сначала забрала у нее разум, а потом убила. Теперь мы с тобой остались вдвоем.

– Я боюсь, папочка. – Генри заплакал и кинулся в объятия отца. – Я так ждал, что ты найдешь меня, но ты все не приходил…

– Я искал тебя, сынок. И обязательно нашел бы. Нам нужно радоваться и благодарить Бога, что леди Уорлок и лорд Филдгейт нашли тебя и с тобой не случилось еще чего-нибудь ужасного. – Маркиз опустил сына на пол и взглянул на Олимпию: – Просто не знаю, как благодарить вас, миледи. И не только за то, что нашли и спасли его, но еще и за то, что были готовы защищать ребенка даже от меня, если бы вдруг потребовалось.

Генри отцепился от ноги отца, за которую крепко держался, и посмотрел на стол.

– Лепешки со сливочным кремом! Можно мне одну?

Обрадовавшись возможности сменить тему – от прочувствованной благодарности маркиза Олимпия испытывала неловкость, – она улыбнулась ребенку. Рядом с Генри был отец, и в голове малыша наверняка появилась мысль, что теперь все встанет на свои места. Душевные раны, конечно, остались, и потребуется какое-то время, чтобы мальчик пришел в себя. Но Олимпия видела, что эти двое любили друг друга, и понимала, что их взаимная привязанность поможет им справиться со всеми страхами и болью.

– Только если папочка разрешит, – ответила она.

– Конечно, можно, Генри, – кивнул маркиз.

Малыш тотчас вскарабкался на стул, выбрал себе лепешку и положил на нее сливочный крем. Маркиз же снова сел и вопросительно взглянул на Олимпию. Было очевидно, что он ждал дополнительной информации. Баронесса посмотрела на Брента, и тот кивнул, давая понять, что больше не должно быть никаких секретов.

– Кто та женщина, которая собиралась удерживать мальчика до объявления награды? – спросил маркиз.

– Моя мать, – сказал Брент и пожал плечами, когда маркиз в изумлении уставился на него. – Она очень любит деньги и не считается ни с чем – только бы добыть их.

– Да, она должна была понимать, что я заплачу. Но ей следовало знать также и то, что Генри слишком мал и не стал бы держать язык за зубами – непременно рассказал бы об этом деле.

– Да, конечно, – кивнул Брент. – Но боюсь, моя мать не совсем здорова. Леди Уорлок считает, что она больна или же у нее отсутствует та часть сознания, которая подсказывает каждому, как можно поступать, а как – нельзя.

– И что вы собираетесь делать?

– Лишу ее возможности делать дурное.

Маркиз утвердительно кивнул, а Олимпия, внимательно посмотрев на Брента, поняла: собственная мать теперь стала его смертельным врагом. Но сможет ли он поступить решительно и избавиться от угрозы, которую эта женщина представляла для невинных созданий, например, детей, а также молодых девушек? И если сможет, то каким он станет, когда все закончится? Олимпия отбросила эти мысли, понимая, что никакого ответа не получит до тех пор, пока этому делу не настанет конец. Хотелось только надеяться на то, что из этой коллизии Брент выйдет, сохранив сердце и разум.

– Она ведь рассказывала про вас кошмарные истории, – сказал ему маркиз. – Я редко появляюсь в обществе, но даже мне довелось слышать кое-какие сплетни. Меня это удивляло, и я не очень верил подобным рассказам. На мой взгляд, они кажутся просто фантастическими. Человек, который раньше никогда не был замечен в подобных делах, не мог так резко измениться. Но ваша мать упорно разносила эти сплетни.

– Я знаю. Сейчас передо мной закрыты все двери. Из-за этого мне трудно добыть кое-какие сведения, необходимые для того, чтобы положить конец ее злым играм.

– Передо мной двери не закрыты.

Олимпия и Брент уставились на маркиза, а тот, улыбаясь, прихлебывал кофе из чашки.

– Разве вы не носите траур?

– Должен был бы. – Маркиз вздохнул. – Но, увы, когда жена рассказала, что наделала, исчезли последние остатки того, что связывало нас когда-то. Вдобавок она ведь покончила с собой… И, следовательно, нет причины для траура.

– И теперь вы молодой маркиз, лишившийся жены, – пробурчал Брент.

– Да, это правда. Но мне кажется, что одного брака для меня пока достаточно. Кроме того, новость о ее смерти не скоро дойдет до общества. Люди в Уандерстоун-Хилле преданы мне, а самоубийство – это скандал, который они станут держать в большом секрете. И меня мало беспокоит, что я еще раз удивлю общество, если один покажусь в нескольких салонах и на балах.

– Спасибо, сэр, – кивнул Брент. – Нам нужна любая информация, которая поможет лишить мою мать власти.

– Вы попытаетесь лишить ее положения, не поднимая шума?

– Да, ради моих младших братьев и сестры. Их нельзя наказывать за то, что сделала она. Я отдаю себе отчет, что из этого может ничего не получиться, но меня это не остановит. – Он посмотрел на Олимпию – та в этот момент осторожно вытирала сливки с мордашки Генри. – Я просто не могу допустить, чтобы моя мать продолжала заниматься своими дьявольскими делами. Слишком многие от нее пострадали.

– Да, слишком многие.

Когда маркиз и Генри ушли, Олимпия пересела на стул рядом с Брентом и поцеловала его в щеку.

– Помощь маркиза может оказаться полезной, – заметила она.

– Да, может. Конечно, скандал с его женой разразится уже скоро, и преданность слуг от него не спасет. Но я не верю, что обществу будет какое-то дело до того, что он не соблюдает положенного траура. Он ведь женился на простолюдинке, и в обществе не признавали его жену. Полагаю, многие сочтут, что женщина вообще недостойна траура.

– Печально, но факт.

– Ты боишься, что я начну колебаться, когда дело дойдет до того, чтобы сбросить мать с пьедестала: – Брент поцеловал ее, а она виновато посмотрела на него. – Так вот, не начну, Олимпия. Знаю, что будет не так-то легко, но я не могу допустить, чтобы это продолжалось. Мне не удалось остановить ее после того, что она сделала с Фейт, но на сей раз я не проиграю. Я лишь надеюсь, что мне не потребуется запирать ее в сумасшедшем доме или отправлять на виселицу.

«И это, – подумала Олимпия, – грустная правда, с которой не поспоришь».

Глава 11

Баронесса задержалась у выхода из лавки, прикидывая, достаточно ли сладостей у самых маленьких детей, оккупировавших ее дом, и не стоило ли купить еще чего-нибудь. Решив, что всего достаточно, она двинулась обратно в Уоррен. Олимпия очень надеялась, что никто не заметил, что она одна отлучилась из дома. Разумеется, Олимпия прекрасно знала, что леди не должна выходить из дома без провожатых, но она все-таки уже не молоденькая девушка, которой требуется охрана, чтобы оградить ее от всякого рода оскорбительных инсинуаций. Кроме того, был день, а идти от дома совсем недалеко. Однако, несмотря на все эти доводы, ею стало овладевать чувство вины, и она слегка занервничала из-за того, что оказалась на улице одна. У нее вдруг возникло дурное предчувствие, и она ускорила шаг.

После трех дней напряженных трудов ее жилище постепенно начало освобождаться от детей. Те из них, кто не мог или не хотел разъезжаться по домам, были устроены у ее родственников, но с ней по-прежнему оставались шестеро мальчиков, девочка, которая скоро превратится в девушку, четверо мальчишек из ее «войска» плюс двое племянников. Спасенные из Доббин-Хауса нуждались в особой поддержке, пусть даже ситуация, в которой они оказались сейчас, была не сравнима с прежней. Рожденные в темных и мрачных лондонских трущобах, эти дети привыкли к жестокостям жизни и не рассчитывали на лучшее – в отличие от своих сверстников, выросших в семьях с достатком. Но и у них оставались следы от душевных травм. Была бы ее воля, она бы всех, кто отправил этих бедняжек в ад, колотила собственноручно до тех пор, пока кожа на них не стала бы свисать лохмотьями.

Сделав глубокий вдох, Олимпия медленно выдохнула, чтобы в голове прояснилось. Восстановив внутреннее равновесие, она вдруг услышала кошачье мяуканье. Олимпия посмотрела вдоль узкого полутемного прохода между двумя ветхими зданиями. По доносившимся звукам она поняла, что это пищал котенок. Здравый смысл и пробежавшие по спине мурашки призывали быть осторожной. Но все соображения отступили на задний план, когда до нее опять донесся отчаянный писк маленького существа, оказавшегося в беде.

Она осторожно ступила в проулок. Очутившись в пространстве, ограниченном двумя стенами, Олимпия постояла, чтобы привыкнуть к царившему здесь полумраку. Первое, что она увидела отчетливо, был желтый пушистый комочек, висевший на веревке, привязанной к крюку, торчавшему из стены. Котенок неистово пытался вырваться из пут – он был подвешен за связанные веревкой задние лапы. Потрясенная такой жестокостью, Олимпия кинулась к нему.

Пока она придумывала, как добраться до конца веревки и распустить узел, из темноты переулка вынырнули двое мужчин. Они тут же бросились на Олимпию. Она словно меч выставила перед собой зонтик, но это заставило их остановиться совсем ненадолго. Тогда пришлось воспользоваться зонтиком как дубинкой. Размахивая им и таким образом удерживая нападавших на расстоянии, Олимпия решила сделать несколько шагов назад и выскользнуть из ловушки.

Но тут она вдруг оступилась, и это остановило ее отступление. Каблук предательски подвернулся на булыжнике, и Олимпия на миг потеряла равновесие, что позволило одному из мужчин схватить ее, а другому – ударить. Но она должна была биться, несмотря на острую боль. Удар только подстегнул ее решимость, и она принялась отбиваться от мужчины, державшего ее. Ошеломленный оказанным сопротивлением, тот отпустил ее. И теперь, преодолев свой страх, Олимпия показала этим негодяям, что могла драться ничуть не хуже любого мужчины. И пользоваться такими же грязными приемами.

– Ах ты, сука! – взвыл тот, что был повыше, когда Олимпия ткнула его пальцами в глаза. Он прикрыл лицо руками и завопил: – Она меня ослепила!

– Не ори, Уилл, – приказал второй, коренастый и мускулистый. – Не то сюда люди сбегутся, и тогда…

Он не успел договорить, потому что и сам громко завизжал – Олимпия ударила его коленом между ног. Согнувшись пополам, он отступил, а Олимпия развернулась, чтобы выскользнуть из проулка, однако в нее вцепился другой нападавший – тот, которого она ткнула в глаза. Судя по всему, этот уже прозрел и пришел в себя.

– Ты же говорил, что она благородная дама… – Мужчина задыхался, пытаясь удержать молотившую его кулаками Олимпию. – Миледи вроде уверяла тебя в этом. «Идите и убейте баронессу», – сказала она… Баронесса?! – Коротким смешком он выразил сомнение в том, что женщина, так отважно отбивавшаяся, могла считаться леди. – Я ведь чуть не остался без глаз! Нет-нет, она не из благородных.

– Заткнись, Уилл! – Второй мужчина подошел поближе и занес руку, чтобы ударить Олимпию еще раз. – Миледи хочет, чтобы эта тварь сдохла. От нее слишком много проблем, и с этим пора заканчивать. Она говорит, что ее сын должен оставаться в одиночестве. – Негодяй мрачно усмехнулся, глядя на Олимпию. – Так что, мадам, прощайте.

Все еще не отдышавшись, Олимпия уставилась на грязный кулак, который нацелился ей в лицо. Вырваться из крепкого захвата, что бы она ни предпринимала, ей не удавалось. Более того, мужчина, удерживавший ее со спины, положил ей подбородок на плечо, и теперь у нее не было никакой возможности ударить его в нос головой. Она почувствовала себя совершенно беспомощной – и возненавидела себя за это чувство.

Как раз в тот момент, когда Олимпия уже набрала полную грудь воздуха, чтобы позвать на помощь – единственное, что могло принести хоть какую-то пользу, – она неожиданно услышала звук, который всегда возникает от столкновения чего-то деревянного с человеческой плотью. Ей, повидавшей не одну драку, показалось, что кого-то крепко стукнули по голове. Бандит, который готовился ударить ее в лицо, вдруг пронзительно вскрикнул. С выражением величайшего изумления он медленно опустился на колени, покачался из стороны в сторону – и рухнул на землю. А над ним возвышался Эйбел со здоровенной дубиной; на лице его застыло выражение какого-то дикого упоения. И почти в тот же миг Олимпия услышала еще два удара, а затем – ужасающий треск костей. Второй мужчина закричал и упал, хватаясь за ноги.

От неожиданности Олимпия потеряла равновесие и грохнулась на четвереньки. Взглянув на стонавшего от боли бандита, она поняла: по крайней мере одна нога у него была сломана. Внезапно перед ней возникли Дэниел и Дэвид. Отбросив в сторону дубину, которой он, судя по всему, и переломал ноги бандиту, Дэвид присел на корточки и спросил:

– Вы серьезно пострадали, миледи?

– Нет, не очень. – Олимпия поднялась с его помощью. – А как котенок?

– Котенок? – Дэвид внимательно оглядел проулок и наконец увидел висевшее на веревке животное. – Ах, бедняжка! Приманка, да?

– Да. И его нужно снять, – заявила Олимпия.

Все тело у нее ныло и болело, потому что нападавшие особо с ней не церемонились, но она все равно вернулась туда, где висел котенок, который еще оставался жив, но уже перестал бороться и только изредка вздрагивал. Голова у Олимпии кружилась, и ее тошнило, но она не могла оставить животное в беде. К тому же перед ней было доказательство: кто-то потратил время на то, чтобы как можно больше узнать о ее привычках и слабостях. И она поклялась, что запомнит этот случай, а потом придумает, как поступит в ответ.

С помощью мальчишек она подобрала шаль и завернула в нее котенка, когда Дэвид и Эйбел отвязали от крюка конец веревки, а Дэниел осторожно распустил петлю, стягивавшую задние лапы бедняжки. Вместе с мальчиками она сложила в сумку разбросанные вещи и заставила себя двинуться в сторону Уоррена.

– Может, наймем экипаж? – Эйбел взял ее под руку, так как она еле держалась на ногах.

– Нет, ведь нам недалеко, – сказала Олимпия.

– А может, вызовем парней с Боу-стрит, чтобы они связали тех негодяев, что напали на вас? – предложил Дэвид, поддерживавший ее с другой стороны.

– Займемся этим позже. – Когда вдали показались стены Уоррена, Олимпия была готова броситься к ним бегом, чтобы побыстрее оказаться в безопасности, которую обещал родной дом.

Баронесса понимала, что вид у нее чудовищный и что она не идет, а ковыляет. Это, несомненно, привлекало к ней внимание всех, мимо кого они проходили. Такое же внимание вызывали и три подростка, помогавшие Олимпии, потому что они явно не принадлежали к тому сорту людей, с которыми благородная дама могла бы позволить себе иметь какие-нибудь дела. Наверняка пойдут слухи, но ей сейчас было не до этого.

«К тому же, – думала Олимпия, пока мальчики заводили ее в дом, – я ведь из Уорлоков, а разговоры о нашей семье никогда не утихали».

– Олимпия! – воскликнула Энид, бросившись к ней со всех ног.

Олимпия поморщилась и проворчала:

– Не смей называть меня так. – Секунду спустя, когда Пол и Энид уже стояли рядом, Олимпия поняла: еще немного – и она рухнет на пол. – Котенок… – произнесла она, а потом тьма навалилась на нее.

* * *

Олимпия слышала, как рядом шептались люди, однако ей совсем не хотелось открывать глаза, чтобы посмотреть, кто они такие. Голова болела нещадно, и казалось, что если она откроет глаза, то от этого только станет еще хуже. К своему стыду, Олимпия вдруг поняла, что лежит в своей постели. И кто-то снял с нее платье и переодел в ночную рубашку. Потом она постепенно стала вспоминать, что с ней произошло.

Поборов страх, Олимпия осторожно приоткрыла глаза и сразу успокоилась, обнаружив, что находится в собственной спальне, а Энид и племянники стоят у ее постели.

– Что с котенком? – спросила она, когда Артемас поднес ей немного сидра.

– С ним все в порядке, – откликнулась Энид и посадила котенка на кровать. – Я его искупала.

Олимпия внимательно оглядела крохотное создание. Котенок оказался светло-рыженьким, с темно-золотистыми глазами. Шерстка его распушилась после купания, и он слегка дрожал. Ей стало интересно, каким образом кому-то стало известно, что животные ее слабость.

Тут котенок заковылял к ней, затем свернулся в комочек у плеча и тихо замурлыкал. Энид же со вздохом проговорила:

– Этого, я полагаю, мы тоже устроим у себя. А теперь расскажите, что случилось, миледи.

– А мальчики разве не рассказали?

– Рассказали. Только я хочу услышать все с самого начала.

Погладив котенка и обрадовавшись, что он наконец-то перестал дрожать, Олимпия рассказала о произошедшем. Трудно было сдержать страх, когда она вновь испытала то ужасное чувство полной беззащитности. Кто-то хотел изувечить ее, а может, и убить. Вспомнив, что говорили напавшие на нее мужчины про даму, отдававшую им приказы, она вполне могла предположить, кто была та особа. Скорее всего речь шла о матери Брента. Но почему эта женщина пошла на такой риск?

– Надо сообщить Бренту, – заявил Стивен.

– О, лучше не надо. У него ведь сегодня встреча с Эндрю, – сказала Олимпия. – Они будут решать, как забрать сестру графа у этой презренной женщины.

– Он должен знать, что на тебя напали. Нам ведь известно, чьих это рук дело. Дэвид слышал, как они говорили между собой. Приказ им отдала некая леди. С этой женщиной нужно что-то делать.

– Я понимаю. Просто пока не представляю, как поступить.

– Но ведь он граф. Не важно, каких мерзавцев эта женщина сумела привлечь на свою сторону. Настоящий суд и настоящие судьи быстро поставят ее на место, и граф незамедлительно получит власть, которой она его лишила.

«В этом есть большая доля истины, – подумала Олимпия. – Однако… Ведь если они обратятся в суд, то огласки не избежать».

– Это будет ужасный скандал… – пробормотала она.

– Не больше того, который случится, когда ее повесят за твое убийство.

– Ну, пожалуй. Я пока немного отдохну. Думаю, что он скоро вернется. И тогда я все ему расскажу.

С завидной решительностью Энид выпроводила из спальни озабоченных племянников баронессы, а потом заставила ее выпить настойку, которая должна была облегчить боль. Когда же она попыталась забрать котенка с собой, тот грозно зашипел на нее.

– Мерзкое создание, – пробормотала Энид, но в голосе ее не было злости. – Лапы у него не пострадали от веревки, когда он пытался освободиться, хотя следы остались. Но он не стоил твоей жизни, которой ты наверняка лишилась бы, если бы мальчики не шли за тобой по пятам.

– А почему они шли?

– Потому что я их послала. А теперь спи.

– Ты просто тиран какой-то! – пробурчала Олимпия и почти тотчас же погрузилась в сон.

* * *

Брент молча разглядывал сидевшего за письменным столом молодого человека. Внешность Эндрю Вон имел типичную для большинства представителей клана Уорлок-Вонов, которые сочетали красоту, раздражавшую до безумия, с некоторой загадочностью. Женщин тянуло к ним как мотыльков на пламя. Эндрю был высок и строен, однако Брент подозревал, что в этом изящном теле таилась опасная сила, которая могла бы сразить многих. В его голубых глазах был заметен отчетливый зеленый оттенок. Брента так и подмывало спросить молодого человека, не повлияло ли наличие особого дара на его выбор профессии.

– Вся изложенная информация дает исчерпывающее представление об облике леди Маллам. Но если она действительно приобрела ту власть, о которой вы, граф, говорили, то в этом случае ее репутация пострадает минимально.

– Всего лишь минимально?

– Она является одной из законодательниц жизни высшего общества. Женщины либо боятся ее, либо боготворят. А вот вас считают самым презренным созданием – неблагодарным сыном, который погряз в грехах и разбил сердце своей бедной матери.

Брент решил, что Воны зачастую проявляли такое же неуместное легкомыслие в речах, как и их родственнички Уорлоки.

– Сэр, то, что вы говорите, означает только одно: я должен захватить мать на месте преступления с окровавленными руками.

– Возможно, и нет. Но того, о чем вы упомянули, для ее ареста совершенно недостаточно. Дело осложняется еще и тем, что большинство ваших свидетелей не принадлежат к правящему классу. Единственный в этом роде – Генри Уандерстоун, но ему всего пять лет. Это не тот свидетель, который сможет выступить против женщины с таким положением, как у вашей матери.

– То есть мне нужно расстаться с намерением вырвать сестру из-под ее опеки?

– Из-за вашей репутации вам придется в течение нескольких лет вести себя как монах, чтобы добиться этого. Или ваша мать вдруг потеряет терпение и лишит вас своей благосклонности. Я должен заполучить свидетелей, внушающих доверие. Впрочем, «должен заполучить» – не те слова. Вам легче будет добиться желаемого, если у нас появятся свидетели, внушающие безусловное доверие.

– Звучит не очень обнадеживающе.

– Совершенно верно. Однако займитесь сбором соответствующих сведений, а я воспользуюсь ими для того, чтобы заставить тех, кто позволил ей взять на себя попечение о вашей сестре, изменить отношение к вашей матери. Не важно, каким образом ей удалось так укрепить свое положение в обществе, ведь вы по-прежнему граф, и это не сбросишь со счетов.

– Тем не менее на порог меня никто не пускает.

Эндрю уже приготовился что-то ответить, но тут за дверью раздался шум, а затем – и громкие крики. В следующее мгновение дверь распахнулась, и в комнату влетел Дэниел. Мальчик подбежал к Бренту и спрятался у него за спиной от разгневанного клерка, мчавшегося за ним по пятам.

– Достаточно, Картер, – остановил клерка Эндрю. – Я как раз ждал этого молодого человека.

– Что-нибудь случилось? – Брент обернулся к мальчику.

– На леди Олимпию напали в переулке. Мы с Эйбелом и Дэвидом вступились за нее, но прежде она получила несколько сильных ударов.

– Насколько серьезно она пострадала? – Брент натянул плащ и надел шляпу.

– Не очень серьезно. Но ей все равно досталось, она вся в синяках.

– Идите-идите, – сказал Эндрю, когда Брент вопросительно посмотрел на него. – Я попытаюсь сам найти что-нибудь такое, что поможет нам лишить вашу мать власти.

Несколько мгновений спустя Брент, сопровождаемый Дэниелом, оказался на улице. Он не сомневался, что мальчик ничего не скрыл от него и что Олимпия пострадала не сильно, однако ему нужно было увидеть ее собственными глазами, чтобы убедиться, что с ней все будет в порядке. К тому времени, когда они добрались до Уоррена, граф немного успокоился. И он сразу же поднялся в спальню баронессы.

Она спала. Энид как раз меняла ей холодную примочку, и Брент увидел огромный, в пол-лица синяк. Он приблизился к кровати, оглядел Олимпию и тихо потребовал, чтобы Дэниел рассказал ему, что случилось, – от начала до конца.

Когда мальчик повторил слова одного из нападавших, Брент почувствовал, как его охватывает гнев.

– Я скоро вернусь, – сказал граф и вышел из спальни.

Только когда он оказался перед особняком Малламов, ему удалось немного успокоиться. Брент забарабанил кулаком в дверь; когда же дворецкий открыл, граф отшвырнул его в сторону. Краем глаза он заметил, что кто-то из слуг кинулся в направлении Голубой гостиной, которую больше всего любила мать, и Брент тотчас же направился за ним.

В этой гостиной появились новые – и весьма дорогие на вид – предметы мебели. Когда он вошел в комнату, мать, сидевшая на маленьком диванчике с темно-синей обивкой, с удивлением посмотрела на него. Потом в ее глазах промелькнул страх, но через секунду она уже овладела собой.

– Тебе запрещено показываться в этом доме, – сказала графиня.

– Это мой дом, матушка. Вы занимаете его с моего позволения, но я пришел сюда не затем, чтобы обсуждать это дело. Пусть им займутся мои адвокаты.

– Говори, что тебе нужно, и уходи. – В голосе матери звучал холод. Холод, казалось, исходил из самого ее сердца.

Впрочем, Брент сомневался, что у нее вообще имелось сердце. «Вокруг матери всегда витала эта ледяная атмосфера», – вдруг сообразил он. Мать никогда не выказывала привязанности к своим детям. С течением времени этот холод все больше овладевал ею, проникая в глубину сердца, но было несомненно, что она несла его в себе от рождения. Олимпия, судя по всему, оказалась права: у Летиции Маллам имелся какой-то душевный изъян.

– На леди Уорлок сегодня напали. По вашему приказу.

В ответ на прямое обвинение графиня почти не отреагировала – лишь сверкнула глазами.

– Ты несешь чепуху. С какой стати мне отдавать приказы, чтобы с этой женщиной что-нибудь сделали? – Мать мельком взглянула на него. – Или она одна из твоих потаскух? Мне кажется, она слегка другого пошиба, не то что твои обычные пассии, хотя Уорлоков никто не ценит особо высоко.

– Не надо играть со мной в эти игры, матушка. Мне начинает казаться, что вы верите в собственную ложь. Я совсем не безмозглый пропойца, которого вы с легкостью можете обвести вокруг пальца. Это правда, в последние годы я чересчур увлекся вином. Но хорошо бы вам вспомнить, что на мне лежали все заботы об имении, а мои инвестиции приносят доход, позволяющий выдавать вам ежеквартальное обеспечение в королевских размерах. И еще… Обратите внимание, я разогнал всех ваших шпионов и взял под контроль собственный дом. В Филдгейте – это место, где я живу, если вы запамятовали, – вам больше не удастся заняться своей охотой. Ах да, я к тому же обнаружил целую толпу отцовских незаконнорожденных отпрысков.

– У него не было никакого права приводить всех этих ублюдков в мой дом. – Мать говорила так холодно, что Брент даже удивился, не увидев ледяного облачка, которое исходило бы из ее рта.

– Ни Филдгейт, ни этот дом вам не принадлежат. И этого никогда не будет. Хорошо бы вам время от времени вспоминать об этом. Боюсь, ваше содержание придется урезать. Тогда можно будет обеспечить всех незаконнорожденных детей. Слишком долго о них забывали.

Заметив, как левая щека матери начала подергиваться, Брент понял, что при упоминании об отцовских детях на стороне ледяная выдержка, которой графиня всегда пользовалась как доспехами, дала трещину. Да и к угрозе уменьшить ей выплаты она могла отнестись весьма серьезно.

– Ты не имеешь права поступать так. Мы заключили соглашение, и ты должен уважать его. В конце концов, ты рожден и воспитан джентльменом. Возможно, тебе стоит перечитать…

– Это ни к чему, – перебил Брент. – Я помогал составлять текст нашего соглашения и читал его очень внимательно. Теперь посмотрю, как можно его аннулировать. И чем скорее – тем лучше. Нападение на леди Уорлок лишает смысла все наши договоренности. Вы не выполнили вашу часть сделки.

К сожалению, я долго ничего не предпринимал, чтобы осадить вас. Но с этим покончено. Мне известно, чем вы занимались, миледи, и если вы посчитали, что выполнять условия соглашения не в ваших интересах, то я тоже не стану их соблюдать. Я хотел даже забыть о вашем существовании, но вам было мало просто жить в этом доме и наслаждаться всеми возможностями, которые дает то положение, что вы занимаете в обществе, разве не так? Нет, вам нужно было снова начать свои игры. Что ж, на этот раз вы проиграете. – Брент наклонился к матери и заглянул в глаза, пылавшие злобой. – Если вы еще раз хотя бы попытаетесь побеспокоить леди Уорлок, я не просто уберу вас с пути. Не вздумайте поверить даже на кратчайший миг, что голос крови сможет остановить меня. Поверьте, я уничтожу вас.

Боясь, что не удержится и позволит себе сейчас что-то, о чем будет потом жалеть – руки так и чесались влепить ей пощечину, чтобы стереть ледяное выражение с ее лица, – Брент стремительно вышел из комнаты. Он предупредил ее. Этого должно быть достаточно. Однако, возвращаясь в Уоррен, граф не испытывал особой уверенности в этом. Его матушка была особой весьма самонадеянной. За ней тянулся шлейф из многочисленных преступлений, причем такой длинный, что только ее смерть могла положить им конец. Она, вероятно, считала себя исключительно умной и полагала, что никто ее не разоблачит.

* * *

Брент вошел в спальню Олимпии и увидел, что она еще не проснулась. Он налил себе кружку ее любимого сидра, который она держала у себя в спальне. Вообще-то сейчас ему не помешала бы хорошая порция бренди, но пришлось усмирить свое желание. Сидя в кресле сбоку от кровати, граф пил маленькими глотками ароматный напиток.

Синяк на лице Олимпии заметно увеличился по сравнению с тем, каким он видел его до своего ухода. Отека не было, потому что Энид быстро и ловко меняла примочки, но ему все равно стало не по себе при взгляде на Олимпию. Она не заслужила такого. Она просто пыталась помочь ему, а он, Брент, снова не сумел защитить человека, доверившегося ему.

И вдруг увидел котенка. Тот наблюдал за ним своими золотистыми глазами, лежа прямо под подбородком Олимпии. Подумав, что ей от этого неудобно, Брент протянул руку, чтобы забрать его. Котенок зашипел. Брент решил схватить его за шкирку, чтобы котенок не исцарапал ему руки, но тут Олимпия открыла глаза и сказала:

– Они не должны были отвлекать тебя от встречи с Эндрю. Мальчики рассказали, что произошло?

– Да, Дэниел рассказал, что случилось. – Брент нахмурился и посмотрел на котенка. – Ты уверена, что можно держать эту тварь так близко к лицу?

– Он сильно испугался. Боюсь, это из-за него меня поймали в переулке. Я услышала, как он пищит, и… Да, я понимала, что поступаю неразумно, но все равно зашла туда, чтобы ему помочь. – Олимпия вкратце рассказала, что произошло потом, и не очень удивилась, увидев гнев на лице графа. – Знаю, я допустила много ошибок, – добавила она.

– Совсем нет. За исключением того, что вышла на улицу без провожатого. Хотя ты отправилась в магазины, расположенные по соседству, это все равно опасно, как опасно вообще пребывание в этом городе. Дэниел рассказал, что мужчин, напавших на тебя, послала женщина. И они вроде бы говорили, что сделать это им приказала миледи, потому что ей хотелось, чтобы ее сын остался в одиночестве.

– Да, они так говорили. Мне очень жаль… Очень хотелось бы понять, откуда она узнала, что я не смогу не броситься на помощь котенку. Кто-то выведал обо мне все, что смог. Мне кажется, не одни мы шпионим.

– Я вообще не могу понять, как она узнала про тебя.

– В городе есть люди, которые занимаются слежкой. Похоже, твоя мать большой мастер по части сбора информации.

– Я был так зол… – Брент осторожно дотронулся до синяка на лице Олимпии. – Да, я был зол, поэтому поехал к ней. Ворвался в дом и запугал ее. Сказал, чтобы оставила тебя в покое. Напомнил ей, что дом, в котором она живет с моего согласия, принадлежит ей лишь на словах. И заявил, что теперь, узнав о незаконнорожденных детях отца, я собираюсь заботиться о них и поэтому урежу ее ежеквартальное содержание. Сказал и еще кое-что… Наверное, не следовало это делать.

– На мой взгляд, в твоей поездке к ней нет большого вреда. Кроме того, ей скорее всего известно, что мы следим за ней. – Олимпия подавила зевок. – Она наверняка все разузнала про нас. Можно даже предположить, что рано или поздно ей станет известно и о наших планах.

– Ты была права.

– Тебе нужно быстренько рассказать, в чем я права. Рассказать до того, как я засну. Это навеет мне приятные сны. Не так часто мужчина говорит такие слова женщине. – Олимпия усмехнулась.

– Я о том холоде, что исходит от нее. Я принимал это за ее равнодушие к собственным детям. Но холод исходит из самых глубин ее души. Вероятно, она была такой всегда. Как глупо, что я не замечал этого раньше. Я просто считал, что она не любит детей и завела их, выполняя супружеский долг. – Брент выпрямился в кресле и решительно добавил: – Теперь ты поняла, что нельзя выходить из дома одной? Ведь ты оказалась в поле ее внимания, и она с легкостью убьет тебя за то, что помогаешь мне.

– С этого момента я буду исключительно осторожна. Сообщил ли Эндрю что-нибудь обнадеживающее?

– Увы, нет. Но он работает над моим делом. – Брент поднялся и прикоснулся губами к ее щеке. – Поспи немного. Ты так отчаянно зеваешь, что, того и гляди проглотишь своего маленького друга.

Брент с удовольствием увидел, как Олимпия закрыла глаза. Спустя мгновение она уже спала, тихонько посапывая. Брент же ощутил угрызения совести. Он не смог защитить ее. Каждый синяк на ее прекрасном лице означал нанесенный удар и служил еще одним напоминанием о его бессилии. Он не сумел защитить Олимпию… как и многих других. Какое-то время после того, как они стали любовниками, ему казалось, что теперь у него есть все, чего только можно желать от жизни, но нападение на Олимпию показало: защитник из него никакой. Одиночество – вот, наверное, его удел. С этой мыслью, от которой неожиданно стало по-настоящему больно, граф вышел из комнаты.

Глава 12

– Не надо трястись надо мной так, будто вы ежеминутно ожидаете, что я грохнусь в обморок. – Олимпия в сопровождении племянников вошла в столовую, где был накрыт завтрак. – Я уже пришла в себя после недельного заточения в спальне.

Брент поднялся, выдвинул для нее стул и, увидев, с каким выражением баронесса смотрела на Артемаса и Стивена, спрятал улыбку. Его удивило, что она так надолго заперлась в спальне, но это совсем не напоминало заточение. Олимпия воспользовалась вынужденным отдыхом, чтобы подыскать приличные места последним детям из Доббин-Хауса, а также для сбора информации, которую ей доставляли мальчики, Брент и множество других задействованных для этой цели людей; то есть она больше времени проводила за письменным столом, чем в постели.

– Ты по-прежнему переливаешься разными красками, – тихо сказал Брент, потом осторожно дотронулся до желтеющего синяка на ее лице.

– Это растянется на какое-то время, но уже ничего не болит. – Олимпия налила себе чаю. – Однако я начинаю чувствовать себя неуютно в четырех стенах.

– Несмотря на нескончаемый поток визитеров?

Баронесса улыбнулась:

– Да, действительно, их тут перебывало немало. Попроси любого Уорлока откопать чужую тайну, и он с радостью ухватится за такую возможность. – Она внимательно посмотрела на Брента и тихо добавила: – Уже недолго осталось ждать.

Он кивнул в ответ, намазывая только что взбитое сливочное масло на тост.

– Ох, не надо было мне ездить к ней. С каждым днем я все лучше это понимаю. Теперь она начнет заметать следы.

– Все замести не удастся. Слишком много преступлений на ее совести. Слишком многих людей она обманула, шантажировала или просто заставила участвовать в своих делишках. У нас пока очень мало свидетелей, которые покажут на нее как на соучастницу преступлений, но их число растет и будет расти дальше. По правде говоря, мне кажется, что большинство из тех, кто подчинялся ей, делали это по принуждению. Добсон говорит, что он практически не получил никакой информации от господ, которых захватили в Доббин-Хаусе. И ей они ничем не помогут, потому что уехали из города и попрятались. – Олимпия нахмурилась и проворчала: – Я предпочла бы, чтобы их всех вздернули.

– Добсон тоже так считает. Он очень обрадовался, узнав, что ты устроила всех детей, освобожденных из того ада. Правда, не показал виду, а только что-то пробурчал и кивнул. Но он явно одобрил твои действия.

Олимпия засмеялась, представив, как бурчит и кивает огромный и неприветливый Добсон. Несмотря на очерствевшее сердце, он быстро предпринял все необходимые меры, когда она рассказала о закованных в цепи детях, содержавшихся в Доббин-Хаусе. А потом подтвердил свою заинтересованность в этом деле, помогая ей в сборе информации о леди Маллам. Добсон разделял желание Олимпии избавить мир от женщины и, несомненно, точно так же был недоволен тем, что это нельзя сделать побыстрее.

– Все продвигается очень медленно, но я не могу избавиться от мысли, что у нас появляется все больше союзников, – добавил Брент.

– Вот именно. А она их теряет. – Олимпия очистила яблоко, сложив шкурки на тарелку. – Я сегодня приглашена к моей подруге миссис Постон, – объявила она и принялась за еду с таким видом, будто ожидала возражений против своих намерений.

Они последовали тут же. Правда, племянники быстро сдались, зная ее упрямство. Пять младших мальчиков также предприняли попытку, но тоже вскоре затихли, потому что занялись едой – нужно было досыта набить животы. Брент же не стал выказывать свое неудовольствие, не стал спорить, но по его глазам Олимпия поняла, что ему хочется возразить ей.

Она вдруг подумала о том, как резко закончились их любовные отношения после нападения на нее. Хотя она практически выздоровела, Брент вел себя нерешительно. Олимпия пыталась не думать о том, что он начал уставать от нее, однако страх прочно угнездился в ее сердце и не желал уходить. Ей хотелось дать понять Бренту, что она пришла в норму и полна желания, но вдруг получится так, что он отказывался лечь с ней в постель совсем не потому, что она серьезно пострадала при нападении?

– Где и когда? – спросил он, как только дверь за мальчиками закрылась и они остались в компании ее племянников.

Она сначала испугалась, решив, что Брент прочел ее мысли, и постаралась скрыть охватившее ее смущение, потом рассудок взял верх и Олимпия поняла, что это невозможно. Если бы у него был какой-то особый вид дара, он обязательно рассказал бы ей. Брент многое знал об Уорлоках и, значит, понимал: в таких делах нужно быть абсолютно честным.

Баронессе потребовалось время, чтобы вспомнить, о чем они, собственно, говорили перед тем, как она задумалась.

– Я же сказала, к миссис Эмили Постон, – повторила Олимпия. – Она ежегодно устраивает приемы. Я пропустила один-единственный с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Эмили – моя добрая подруга, и мы соседствуем поместьями.

По тому, как Брент посмотрел на нее, по тому, как прищурил глаза, Олимпия поняла, что граф точно знал, какой именно был тот год.

– Я знаю, где это. Недалеко отсюда. Она с мужем живет как раз на краю самого престижного района Лондона. Я сделаю так, что ты в полной безопасности доберешься туда и точно так же уедешь оттуда, – сказал Брент и мысленно выругался, потому что не мог присутствовать на этом приеме, не мог стоять рядом с Олимпией в течение вечера, чтобы следить за их общими врагами.

Баронесса хотела было отказаться от его предложения, но потом решила промолчать. Главной причиной, по которой ей не хотелось брать с собой Брента даже в качестве тайного стража, было то, что его собственная мать сделала все возможное, чтобы превратить сына в изгоя в глазах общества. Правда, в последнее время отношение к нему начало меняться и люди стали подвергать сомнению рассказы леди Маллам о своем сыне. Олимпия не сомневалась: за это им следовало благодарить маркиза Андерстоуна.

Однако этого было недостаточно – многие двери были закрыты перед ним по-прежнему. И он по-прежнему не получал приглашений на светские вечера. Если же она появится на людях в сопровождении Брента, то моментально возникнут слухи об их отношениях и все общество начнет злобно чесать языки. А Брент весьма болезненно воспримет такие разговоры и начнет считать себя виновным в нанесении ущерба ее репутации. Он не должен был взваливать на себя еще и эту вину. Кроме того, это могло бы поставить крест на его надеждах восстановить собственное доброе имя.

– Только в том случае, если тебя никто не увидит, – сказала баронесса. – Там будут люди, которые уже подвергают сомнению все то, что твоя мать рассказывает о тебе, и нам не нужно им мешать – пусть сомневаются и дальше. Нам все это еще пригодится, мне кажется.

– Да, понятно. Но не могу же я просто сидеть здесь сложа руки, пока ты будешь оставаться в том змеином гнезде. И что делать с твоими синяками? Думаешь, никто не спросит, почему лицо у тебя такого цвета?

– Я просто скажу, что кто-то попытался ограбить меня, когда я возвращалась домой после похода по магазинам. Такое часто случается, что весьма печально. Кроме того, подкрашусь, чтобы синяки не бросались в глаза.

Артемас покачал головой:

– Это, конечно, поможет, только не могу понять, почему тебя так волнуют слухи. Слухи – это же пустяки.

– Тут ты не прав, Артемас. – Олимпия обрадовалась, заметив, что Брент утвердительно кивнул. – Пусть в слухах нет правды, а еще меньше – стоящей информации, но в них всегда содержатся намеки на интересные факты. К примеру, на то, кого общество выбирает своей очередной жертвой. И слухи очень часто указывают на автора клеветнических измышлений.

– Нам и так известно, кто порочит графа Филдгейта.

– Нужно еще знать, какую именно ложь распространяют, для того чтобы опровергнуть ее. – Олимпия улыбнулась. – Кроме того, Эмили – моя давняя и верная подруга. К дружбе нельзя относиться легкомысленно. А это единственный большой прием, который она в состоянии устроить. Недаром Эмили специально выбирает для него то время, когда большинство светских людей разъезжаются по своим поместьям. И она никогда не забывает пригласить меня. Никогда! Я должна быть там. – Баронесса глянула на часы, висевшие над каминной полкой. – Так что мне пора начинать долгую и нудную процедуру сборов.

– Иногда сильная женщина может принести большую пользу, чем мужчина, – заметил Брент, когда за Олимпией закрылась дверь.

– А еще чаще сильные женщины превращаются в настоящую проблему, – пробурчал Артемас, и они втроем расхохотались. – Но почему мы тянем так долго?

– Если бы я был единственным ребенком у моей матери, то мы уже давно покончили бы с ней. Мне плевать на скандал и на пятно на имени – это вряд ли сильно отразится на моих матримониальных планах, но у меня есть младшая сестра и двое младших братьев. А также две старших сестры, которые уже замужем и выезжают в свет. Я изо всех сил стараюсь закончить наше дело как можно тише.

– Но это означает, что вы должны проскользнуть сквозь все препоны, привлекая на помощь как можно меньше людей. – Артемас кивнул. – Я могу это понять. Однако она организовала нападение на мою тетку, возможно, рассчитывая убить ее. Меня это очень тревожит. Угрозу необходимо ликвидировать.

Наверное, многие могли относиться к племянникам Олимпии как к мальчишкам, но то, с каким выражением Артемас произнес эти слова, заставляло воспринимать их всерьез. Мальчишки хотели устранить его мать. И Бренту не показалось, что парень имел в виду всего лишь ее изоляцию в деревне, когда заявил о ликвидации угрозы с ее стороны. Впрочем, Брент и сам задумался об этом, когда ему стало понятно, что Олимпия вполне могла лишиться жизни.

– До этого тоже может дойти. И опять же, как только вскроется правда, я не испытаю никаких неудобств от того, что избавлю свою семью от опасности. Но вот остальные члены моей семьи могут отнестись к этому по-другому. В обществе станут распространять слухи, и моим родным они могут причинить боль.

– Никогда не понимал, почему люди так борются за то, чтобы остаться частью узкого круга, в котором полно предателей, лжецов и даже кое-кого похуже, – пробормотал Стивен.

– Все это ради заключения браков, добычи сведений и создания союзов, которые помогут набить чью-нибудь мошну. В свете существует великое множество возможностей для этого. Мои первые инвестиции, те самые, которые помогли Эштону расплатиться с долгами, были сделаны нами после разговора с одним человеком на одном из светских приемов.

– Вон оно что!

– Именно так, – усмехнулся Брент. – Но у многих из нас не такие большие семьи, чтобы можно было заполнить огромные бальные залы своими близкими родственниками и кузенами первого ряда. – Мальчики засмеялись. Граф же, промокнув губы салфеткой, встал и добавил: – Я забыл спросить, когда именно Олимпия собирается отправиться к Постонам. – Не дожидаясь дальнейших вопросов, он вышел из столовой.

Мальчики были совсем не глупы, и Брент ничуть не сомневался: все в семье Уоррен уже осведомлены о том, что они с Олимпией стали любовниками. Всю эту неделю ему страшно не хватало ее, до боли хотелось. Их связь началась недавно, но Брент был уверен, что еще никогда так страстно не желал женщину, как Олимпию. Из-за того, что сейчас следовало готовиться к приему, она не сможет дать ему то, чего так хотелось, но это его не остановило. Ему нужно было сжать ее в объятиях и расцеловать – ведь если она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы отправиться на светский прием, значит, состояние здоровья могло позволить и такую малость.

Войдя к ней в спальню, Брент вздрогнул от неожиданности. Завернувшись в огромную банную простыню, Олимпия наклонилась над ванной, добавляя в воду душистое масло. Аромат уже разносился по комнате вместе с легким парком от воды. Ее густые черные волосы были заколоты на затылке, а несколько длинных вьющихся прядей спускались на плечи. И Брент тотчас же понял: одного поцелуя ему сейчас будет мало.

Обернувшись, Олимпия с удивлением посмотрела на него. Под простыней угадывались ее полные округлые груди, и ему до боли хотелось ее.

– Я немного удивился, когда ты сказала, что хочешь выйти из дому. – Он подошел ближе и осторожно коснулся костяшками пальцев ее щеки. – Но ты права: вид у тебя здоровый, – поэтому можешь себе позволить делать все, что захочешь.

Острое желание, которое она увидела в глазах Брента, придало ей смелости.

– Боюсь, пока я буду заниматься тем, чего сейчас хочется, вода в этой чудесной ванне станет ледяной.

Эти ее слова подействовали на него как удар под дых, но он все равно усмехнулся:

– Какая храбрая девочка! Если бы я не боялся визита какого-нибудь незваного гостя в самый неподходящий момент, показал бы тебе, как это замечательно – вместе принимать ванну. – Брент прижался к ее губам в поцелуе. – И хорошо бы, если бы ты не дала кошке утонуть.

Олимпия захлопала глазами, потом сообразила, о чем это он, и, ахнув, подхватила котенка, который балансировал на бортике ванны. А тот – словно это было для него привычным делом – свернулся в клубок у нее под подбородком и принялся громко урчать.

– В жизни не видел, чтобы кошка так ласкалась. Правда, я знавал только амбарных котов, а те абсолютно дикие твари.

– О, кошки могут быть очень ласковыми… Они проявляют свои чувства, когда сами захотят, и им нет дела до того, хочешь ты этого или нет. – Олимпия потерлась подбородком о голову котенка. – Но если берешь их к себе маленькими, такими, как этот котенок, то они начинают считать тебя кем-то вроде своей матери. – Она посмотрела в угол, где на подстилке спала большая полосатая кошка. – Этот малюсенький котенок мог бы обхаживать ее, но он постоянно крутится вокруг меня, а не возле взрослой кошки.

– Может, ему хватает ума понять, что это ты его спасла. – Брент протянул руку и погладил котенка по голове. Тот позволил это сделать, однако смотрел настороженно и тихо урчал. – Хм, ревнует… – Он взглянул на полосатую кошку, теперь тоже внимательно следившую за ним. – Большая кошка, может, для него и на втором месте, но все равно беспокоится за него.

– Иди погуляй, Приманка. Посиди вместе с Обжорой. – Олимпия опустила котенка на подстилку и посмотрела в сторону ванны.

– Унесу с собой твой аромат. – Брент стал у Олимпии за спиной и поцеловал ее в плечо. – Когда собираешься выходить из дому?

– В три. Эмили любит, когда я прихожу немного пораньше, чтобы было время поговорить. И мне кажется, ей нравится, когда кто-нибудь оценит, как она все устроила, прежде чем начнут собираться остальные гости.

Брент кивнул и направился к двери. Он знал, что если сейчас не уйдет, то уложит Олимпию в постель.

Помедлив у двери, граф нахмурился и оглянулся на кошек.

– Приманка и Обжора?

– Ну да. Котенка ведь использовали как приманку, разве не так? Чтобы завлечь меня в тот проулок. А что касается кошки, то она сейчас живет в парке и появляется у задней двери как раз в тот момент, когда начинают сервировать ужин. Каждый вечер в одно и то же время, как по расписанию. У нее погибли котята вскоре после рождения. Поэтому Энид думает, что она станет заботиться об этом малыше.

Брент засмеялся:

– Подходящие клички! К трем я буду ждать тебя с каретой.

Когда граф ушел, Олимпия вздохнула. Он по-прежнему хотел ее. И ей вдруг ужасно захотелось не ехать никуда и остаться дома. И хорошо бы, чтобы дети, заполнившие ее дом, не забывали стучать в дверь, прежде чем войти в комнату. Но ей нельзя размениваться на пустяки. Лучше сделать что-то полезное, чем провести остаток дня, кувыркаясь с Брентом в постели.

– Ты превращаешься в распутницу, – сказала она себе и, сбросив простыню, ступила в ванну. – Долг зовет! А развлечения пусть подождут.

* * *

Брент увидел, как Олимпия спускалась по лестнице, и ему стало интересно: знала ли она, что рыжий котенок шествовал рядом с ней? Окинув ее взглядом, он пожалел, что у Постонов его с ней не будет. В голубом платье с высоким белым кружевным воротником и с кружевными манжетами Олимпия была потрясающе красива. Это платье подчеркивало линии ее восхитительного тела, которое он так страстно желал.

И тут Брент вдруг сообразил, что начинает воспринимать Олимпию как свою собственность. Однако она заслуживала лучшего, а не такого, как он, Брент – человек, не сумевший защитить своих близких.

– Ты знаешь, кто следует за тобой тенью? – спросил он, когда баронесса спустилась до конца лестницы, и кивком указал на подол ее платья.

Олимпия глянула вниз и вздохнула:

– Приманка! Непослушное создание! – Она взяла котенка на руки и нашла глазами Пола, который коротал время за чтением книжки в дальнем конце холла. – Пол, ты можешь отнести этого бесенка ко мне в спальню? – Сверху послышалось громкое мяуканье. – И поторопись, иначе мама-кошка сейчас прогрызет дыру в двери, чтобы выбраться из спальни. Она очень переживает, когда не может найти малыша.

Когда котенка унесли, граф помог ей завернуться в накидку и проводил до экипажа. Шторки на окошках были опущены – чтобы его, Брента, никто не увидел, когда Олимпия выйдет из кареты перед домом Постонов. Это безумно злило, хотя следовало проявлять осмотрительность, ведь его мать была способна на все. Ох, ему даже в страшном сне не могло привидеться, что она вылепит из него изгоя общества.

Поездка получилась приятной, и все это время он страстно желал Олимпию. Аромат, исходивший от нее, ее черные вьющиеся пряди, рассыпавшиеся по плечам, и даже то, как она покусывала нижнюю губу, явно думая о предстоящем визите, – все это порождало у него желание задрать юбки и взять ее тут же, в карете. «Сегодня ночью», – пообещал он себе.

– Когда тебя забрать? – поинтересовался Брент, когда экипаж остановился.

Олимпия уже наклонилась, чтобы, ответив, покинуть карету, но тут в окошко постучали. Она в испуге вздрогнула, а граф, отодвинув ее в глубь экипажа и скрыв у себя спиной, выглянул в окно. Поверх его плеча Олимпия увидела маркиза и удивилась: «Почему Брент не успокоился? Ведь снаружи стоит хорошо знакомый ему человек…»

– О, миледи! – воскликнул маркиз, или Стоун, как он сам предпочитал себя величать. – Я не ошибся?

– Эй, Брент, – шепнула она, ткнув его локтем в бок. – Я думаю, это очень удачно, что он оказался здесь и станет моим провожатым. А если потребуется, то и прикроет тылы.

Граф вздохнул и отодвинулся от окна, понимая, что его могли увидеть. Он знал, что Олимпия права. И знал, что у него не было никакого повода ревновать ее к маркизу. Человек просто хотел как-то отблагодарить за то, что они по-доброму отнеслись к его сыну. Более того, маркиз прекрасно понимал, почему все нужно держать в таком секрете. Однако маркиз был молод, хорош собой и выше титулом. И, без сомнения, намного богаче его, Брента.

– Я потом привезу леди домой, граф, – предложил маркиз, помогая Олимпии выйти из кареты.

Отказ вертелся на языке, но Брент сдержался. Это было очень удобно и уменьшало риск того, что его увидят вместе с Олимпией.

Граф кивнул и пробормотал:

– Да, конечно. Спасибо, Стоун.

Когда карета отъехала, Брент решил, что появившееся свободное время он использует, чтобы устроить для Олимпии романтическую ночь. Любовниками они стали недавно и довольно неожиданно, так что обоюдная страсть не оставила места для прелюдий и романтики.

Брент невольно улыбнулся. Настроение у него улучшилось от пришедшей в голову идеи, и он принялся строить планы.

– Хорошо, что вы предложили проводить меня домой, Стоун. Это очень любезно с вашей стороны, – сказала Олимпия, когда дворецкий принял у них верхнюю одежду.

– Боюсь, Филдгейт был недоволен моим предложением. – Маркиз засмеялся и покачал головой, увидев, что Олимпия сконфузилась. – Он согласился, но я видел, как ему не хотелось препоручать вас моим заботам.

Мысль о том, что Брент ревновал ее к Стоуну, ударила в голову как вино. Олимпии захотелось подробно это обдумать, но к ним уже торопилась хозяйка дома. А через несколько минут, которых хватило на то, чтобы усадить Стоуна за выпивку в библиотеке, Эмили показывала ей результаты своих приготовлений и рассказывала обо всем, что случилось в ее жизни за те месяцы, в течение которых они не виделись.

Жизнь у Эмили была насыщенной и счастливой, и Олимпия даже испытала укол зависти. Муж подруги – добрый, верный и порядочный человек – безумно любил свою жену. У них было двое здоровых очаровательных детей – мальчик и девочка. Когда-то Олимпия думала, что такое будущее ждет и ее. Несмотря на мрачные отношения, которые царили между мужьями и женами в их семье, она не переставала мечтать о счастье вплоть до той ночи, когда Мейнард лишил ее невинности.

– Ну-ка расскажи, маркиз ухаживает за тобой? – спросила Эмили и смутилась, увидев удивление на лице Олимпии. – Я так поняла, что он недавно овдовел. По слухам, которые до меня дошли, брак у него оказался несчастливым, неравным, если хочешь, а жена была… э… нездорова.

Так как Стоун разрешил ей прямо отвечать на вопросы о нем, если таковые у кого-нибудь возникнут, Олимпия изложила очень тактичную версию того, что произошло. Генри якобы увезли в Лондон, и ни слова не было сказано о том, что его продали. Бедняжка Полли покончила с собой, но никаких кошмарных подробностей Олимпия не привела. Лишь сделала прозрачный намек на то, что не последнюю роль в случившемся сыграли серьезные разногласия между супругами.

– Как грустно… Он потрясающе добрый человек. Никогда не позволял себе смотреть на людей свысока, как часто поступают другие аристократы, и я знаю, он любит мальчика. Не сомневаюсь, что и жену маркиз любил, и если бы она не болела так долго…

– Совершенно верно. Это ведь тяжко, Эм. Тяжко выносить это и ночью, и днем, пока пара остается вместе. Он хороший человек, и он любил ее, но не было никакой возможности предотвратить распад брака. Ведь она страдала душевной болезнью, а это, увы, не лечится. А то, как она обходилась с Генри, убило остатки любви.

– Могу представить… Иди побудь вместе с маркизом. Слуга как раз подал мне сигнал, что гости начали съезжаться. – Хозяйка подмигнула Олимпии. – Я думаю, маркиз не откажется от твоего общества.

Олимпия подошла к нему и села рядом. И чуть не засмеялась, увидев, какое облегчение Стоун испытал от ее присутствия. Он уже не скорбел, но еще не был готов начать поиски новой жены. Она лишь надеялась, что он не станет заниматься этим очертя голову. Маркиз относился к мужчинам домашним, любящим семью. Легонько похлопав его по руке и усмехнувшись, когда он вздрогнул от неожиданности, Олимпия обратила свое внимание на гостей.

Очень быстро она почувствовала прохладное отношение к себе некоторых из них, хотя открыто ею не пренебрегали, потому что она все-таки была подругой хозяйки дома, а рядом с ней находился маркиз. В какой-то момент ей показалось, что эти дамы испугались того, что она уже успела забрать главный приз брачной ярмарки, но потом до нее дошло, что дело не в этом. Просто леди Маллам обратила против нее свои таланты клеветницы.

– Я этого не потерплю, – грозно произнес Стоун, и она тотчас вспомнила, что маркиз скоро может стать и герцогом. – Они думают, я не понимаю, чем они занимаются?

– Не обращайте внимания, Стоун. Она все пытается отдалить меня от своего сына, лишить его единственного союзника. Но это сработает лишь в том случае, если я не буду видеться с Брентом.

К ним внезапно подошла Эмили.

– В чем дело? – прошептала она, обняв Олимпию за талию. – Кто рассказал про тебя какие-то гадости? Отчего эти глупые коровы обходят тебя стороной, словно боятся подхватить ужасную болезнь, если приблизятся хоть на фут?

– Все это глупости, моя дорогая. – Баронесса чмокнула Эмили в щеку. – Кто-то пытается заставить меня уехать отсюда, а я отказываюсь подчиниться. Почему все так происходит, я расскажу тебе потом, когда смогу.

– Я знаю, кто распространяет сплетни. Это отвратительная леди Маллам. Ей хочется, чтобы тебе отказали от всех лучших домов. В этом для нее есть какой-то смысл. Она всегда действует либо для того, чтобы упрочить свое положение, либо для того, чтобы набить кошелек. Я никогда не понимала, почему все так слушаются ее.

Олимпия решила, что ее подруга может стать бесценным источником самых примечательных сплетен. И пока прием продолжался, Эмили курсировала между своими гостями и Олимпией, которой и передавала на ухо добытую информацию. К тому времени когда Стоун усадил ее в карету и они покатили по направлению к Уоррену, у нее было лишь одно желание – побыстрее все зафиксировать на бумаге. В полученных сведениях вдруг обнаружилась определенная система, которой она не замечала раньше, и это могло помочь найти способ поставить леди Маллам на колени.

– День получился результативным, я полагаю, – заметил Стоун.

– Я тоже так думаю. Но мне нужно все как следует обдумать, чтобы быть полностью в этом уверенной. Как Генри?

– Каждую ночь спит со мной. Я позволяю, потому что его мучают кошмары. Он с криком просыпается среди ночи, если меня нет рядом. Со временем Генри избавится от них. Он почти не скучает по матери. Я обратил внимание, что мальчик очень привязался к своей няньке Мойре. Жена, должно быть, перестала испытывать к нему материнские чувства намного раньше, чем я это заметил.

– Этот страх пройдет, Стоун. Ведь малыш был сильно напуган и пережил шок. Я рада, что у него теперь есть его Мойра, хотя жалко, что ему потребовался кто-то еще, чтобы получить любовь, которая ему так необходима. С ее помощью он сможет пережить последствия тех страданий, что ему выпали.

– Надеюсь, вы окажетесь правы. Генри очень хочется навестить вас. Он говорит, что скучает по лепешкам Энид. И очень хочет поиграть с мальчиками.

– Он всегда желанный гость у нас. О, вот мы и приехали.

– Будьте начеку, Олимпия, – предупредил маркиз, помогая ей выйти из кареты. – Такая женщина, как леди Маллам, – опасный противник. Судя по всему, она считает вас угрозой для себя. Попытка очернить – это всего лишь одиночный выстрел в ее войне против вас.

Олимпия молча кивнула и стала подниматься по ступенькам парадного входа. Ее очень огорчало то, что пришлось испытать пренебрежительное отношение к себе из-за слов этой женщины, но она быстро овладела собой. Ведь она не одна, ее друзья встанут за нее стеной. Однако смущало то, что нужно рассказать Бренту, как повела себя леди Маллам. Оставалось лишь надеяться, что ему не будет больно или стыдно за свою мать.

Глава 13

Запах дорогих свечей Олимпия ощутила, как только вошла в свою спальню. Она закрыла дверь и огляделась, но в комнате никого не было. Стянув перчатки и кинув их на письменный стол, она подошла к камину, где на полке свечи выстроились в ряд. Они издавали отчетливый, но ненавязчивый аромат. Олимпия уже повернулась, чтобы отправиться узнать, кто принес их сюда, когда в комнату вошел Брент, а за ним – Пол с подносом, на котором уместилось столько еды и напитков, что ей даже стало удивительно, что он один смог донести все это. Тут она вдруг заметила, что кто-то поставил возле камина маленький столик и два кресла.

Олимпия не сказала ни слова, пока мужчины расставляли еду на столике. Затем, усмехнувшись, Пол вышел из комнаты. Олимпия почти не притронулась к деликатесам, которыми Эмили угощала гостей, и сейчас от запаха жареного цыпленка у нее заурчало в животе. Брент выдвинул для нее кресло, и она, улыбнувшись ему, уселась.

– Немного поздновато для такого угощения, – заметила она и, осмотревшись, нахмурилась. – А где Приманка и Обжора?

– Отправил их к Полу и Энид. И сделал это специально. – Брент сел напротив нее. – Я подумал: тут так много еды, что они не выдержат соблазна.

– Признаюсь, я и сама голодная как волк. Эмили всегда подает к чаю роскошные десерты, но у меня редко бывает возможность попробовать их все. На мой вкус, они слишком сладкие.

– Как поживает Стоун? – Брент нарезал мяса и положил ей на тарелку.

– Он воспользовался мной как щитом. Мало кто знает, что маркиз овдовел, и почти никто не обратил внимания, что он не носит траур. Однако Стоун молод, богат и стоит первым в очереди на титул герцога. То, что мы были вместе, никого не отпугнуло от него, но удерживало на расстоянии. Он попросил разрешения, чтобы Генри приехал к нам в гости. Ребенок соскучился по лепешкам Энид и хочет поиграть с мальчиками.

– Он уже пришел в себя?

Брент слушал, как она повторяла ему то, что рассказывал о сыне Стоун, и чувство ревности слабело. По тому, как Олимпия говорила об этом мужчине, стало понятно: он ей просто друг, не более того. Брент понимал, что ведет себя как эгоист – не может удержать ее возле себя, но при этом не хочет, чтобы она была с кем-то другим.

– Я обнаружила еще кое-что… – неуверенно добавила Олимпия. Ей не хотелось нарушать особую атмосферу, возникшую сейчас, когда они остались наедине.

– И мне это уже не нравится, – пробурчал граф.

– Как ты догадался?

– Ты как-то не так посмотрела на меня. Что же в очередной раз устроила моя матушка?

– Узнав, что нападение на меня ничего не дало, она решила уничтожить меня в глазах общества, связав с тобой.

– А ей поверят? Нас ведь никто не видел вместе. – Брент вдруг сообразил, что яростно стиснул в руке нож, так что ручка врезалась в ладонь. Надо было успокоиться.

– Это никого не волнует. Но Эмили сделала все от нее зависящее, чтобы подчеркнуть свое расположение ко мне. Надеюсь, это не обойдется ей слишком дорого. И, разумеется, рядом со мной находился маркиз. Так что это было не просто пренебрежительное отношение ко мне со стороны нескольких дам.

– Почему все слушают ее? Ведь кое-кому уже стало понятно: все, что она говорит обо мне, – чистейшая ложь. Тем не менее люди поверили сплетням о тебе…

– Сплетни, в особенности те, которые могут совершенно уничтожить человека, – это же кровь, текущая по жилам многих светских дам. Но Стоун отчетливо показал свое неудовольствие происходившим, и ощущение, что ко мне относятся с презрением, быстро прошло. Наверное, на этот раз уловка леди Маллам не удалась.

– Может, запереть ее в загородном доме?

– Через какое-то время она вновь примется за свои игры, и тогда тебе придется видеться с ней постоянно. Не думаю, что тебя это сильно обрадует. Хотя у меня появилась кое-какая информация от самой Эмили. – Олимпия рассказала о тех, кто потерял свои капиталы, а в двух случаях – и наследство. – Если это люди уважаемые и если они смогут выступить свидетелями, то тогда у нас появится возможность вызвать ее в суд.

– Видишь ли, если средства, полученные путем мошенничества и обмана, мать потом инвестировала официально, то она могла стать очень богатой, не нарушая закон.

– За эти годы я поняла, что многие к таким вещам – инвестициям и коммерции – относятся хуже, чем если бы человека застали на месте преступления.

– Мне очень жаль, что мать стала причиной твоих переживаний.

– О, все не так серьезно. Сначала меня словно полоснуло по сердцу, но потом Стоун и Эмили продемонстрировали мне такую поддержку, что я даже была слегка ошеломлена. – Олимпия усмехнулась, когда Брент засмеялся. – Но это было очень трогательно, а главное – сработало. Потому что те же самые люди, которые шушукались у меня за спиной, тотчас прикусили языки и отказались выслушивать новые сплетни. О, это было просто чудесно! Правда, немного удивительно. Надо будет записать все, что я там услышала про коммерцию.

– Но это потом, а сейчас – ешь, женщина. – Брент подмигнул ей. – Тебе потребуется много сил.

Олимпия вспыхнула и принялась за еду. Сердце неистово заколотилось, потому что ей стало понятно, чем сейчас занимался Брент. Он соблазнял ее, и она была вполне к этому готова. Бросив взгляд на свечи, она отметила, что граф постарался внести в обстановку долю романтики.

Когда же они, покончив с едой, сидели на ковре перед камином, потягивая вино, Олимпия вдруг сообразила, что не склонна к долгой неторопливой прелюдии. Ей захотелось как можно скорее избавиться от одежды, внезапно ставшей тесной, и то же самое проделать с Брентом.

– Расслабься, Олимпия, – сказал он, наклоняясь к ней и целуя в шею. – Ты уже отвыкла от меня из-за того, что мы какое-то время не были вместе? – Ему нужно было спросить об этом, и он молил Бога, чтобы она ответила отрицательно.

– Я просто думала, что, вероятно, не отношусь к тем женщинам, которым нравятся долгие прелюдии. Или… – Она повернулась к нему и прижалась к его губам поцелуем. – Или, возможно, я просто давно не дотрагивалась до тебя обнаженного.

Его пронзила дрожь.

– Ох, бедненькая! А я-то хотел действовать очень медленно, чтобы показать тебе, как, не торопясь, разжигают этот чудесный огонь, как получают от него удовольствие, как наслаждаются им.

– О, звучит замечательно, но для меня это что-то… слишком уж новое.

Брент начал расшнуровывать на ней платье.

– А вот это для меня тоже в новинку. – Он заметил, как она с подозрением прищурились. – Это не пустые слова, клянусь. Я человек опытный, Олимпия. Только с некоторым смущением вынужден признаться, что, как правило, бывал пьян в этот момент, поэтому мало помню из того, что тогда происходило. А с тобой… С тобой все по-другому. Я страдаю. Я горю желанием. Я помню каждое твое касание, каждый поцелуй и хочу еще и еще.

Она задумалась над словами Брента, освобождая его от жилета. Сейчас не хотелось вспоминать о том, что у него были и другие женщины. Для него они оставались чем-то вроде алкоголя. Он с готовностью отдавался плотским наслаждениям, и при этом его не интересовало, кто именно доставлял их ему. Но в одном она была уверена полностью: ему нравилось быть с ней. Ей показалось странным, что она испытывала такое удовольствие всего лишь от любовной прелюдии, которую предложил Брент. Но это было именно так! Она расстегнула на нем сорочку и поцеловала в грудь, наслаждаясь легкой дрожью, сотрясавшей его тело.

– Олимпия… – прошептал он и попытался освободить ее от платья. Руки у него оказались не слишком уверенными. – Знаешь, я начинаю думать, что ты права.

– О, как мило! – Она стянула с него жилет и отбросила в сторону. – Как мне нравится чувствовать собственную правоту! И прежде всего потому, что это говоришь ты. Мужчины в моей семье крайне неохотно признают сей факт. – Очередь дошла до его сорочки, которая полетела туда же, куда улетел жилет.

От прикосновения ее губ к его обнаженному телу кровь помчалась по жилам, и на миг у Брента помутилось в голове. Он сдвинул ее юбки в сторону и уставился на отделанную кружевами нижнюю рубашку и кружевные же панталончики. В приличном обществе такие посчитали бы чудовищно скандальными, что лишний раз подтверждало: у его Олимпии нрав озорной и независимый. Решив, что это ему очень нравится, Брент принялся снимать с нее остатки одежды и немного удивился тому, как ловко и быстро она стала делать то же самое с ним. Пауза в их совместном раздевании возникла всего один раз, когда очередь дошла до его сапог.

– Надо будет снимать их сразу, как только мы будем оставаться одни, – проворчал он, отбрасывая сапоги в сторону, а потом замер, потому что Олимпия уже сдирала то немногое, что еще оставалось на нем.

– Тогда мои родичи очень быстро догадаются, почему ты все время крутишься вокруг меня в одних чулках.

– Не сомневаюсь. Хоть мальчики малы, но умны не по годам.

– Поцелуй меня, – шепотом попросила она, обняв его за шею. И тут же прижалась к нему, наслаждаясь теплом его тела.

Брент тотчас исполнил просьбу, опустив любовницу на пушистый ковер. Ее теплая плоть была так нежна, что еще немного – и он потерял бы контроль над собой. Отчаянно захотелось зарыться в нее, но Брент, стиснув зубы, постарался совладать с собой. Олимпия умела сделать так, что он забывал обо всех ухищрениях любовного искусства; его охватывало необузданное желание, и он подозревал, что все это происходило только благодаря ей. Олимпия оказалась необычайно страстной женщиной.

Она тихо стонала от удовольствия, когда Брент целовал ее и ласкал ее груди. У Олимпии промелькнула мысль, что даже хорошо, что у нее не было никакого представления, насколько это восхитительно – оказаться в объятиях мужчины, иначе она стала бы чересчур жадной до таких ласк. Потом она решила, что все дело в Бренте, который порождал в ней такие ощущения, которые…

И тут Брент вдруг прижался губами к ее возбужденному соску, и из головы у нее тотчас же вылетели все мысли; она забыла обо всем, кроме желания, пронзавшего все тело, и острой боли, которая копилась между ног.

А Брент продолжал ее целовать, спускаясь все ниже и ниже, и она то и дело вздрагивала от его ласк – каждое прикосновение его губ обжигало как пламя. Когда же его длинные пальцы поласкали ее между ног, она открылась ему навстречу, и Брент, словно услышав ее мысли, сделал именно то, что ей требовалось, – уткнулся губами в то место, которое только что ласкал пальцами, и это… О, это оказалось так интимно! Олимпия была шокирована и заинтригована одновременно.

А потом, когда Брент… Ох, когда он проник в нее языком, она вообще потеряла способность думать. Ее затуманенный страстью разум воспринимал такую близость как что-то неловкое, но она забыла об этом, когда Брент продолжил ласкать ее. Олимпия потянула его на себя, чтобы обнять и чтобы их тела соединились, но Брент отказался подчиниться. Когда ее окатила волна наслаждения, она рухнула в изнеможении, выкрикивая его имя. И тогда он вошел в нее, а она, вцепившись в его плечи, крепко прижалась к нему.

Брент быстро оседлал волну наслаждения, и их тела задвигались в унисон. Олимпия почувствовала, как его охватила дрожь, и услышала, как он, достигнув пика, выкрикнул ее имя. У него же не было сил пошевелить ни рукой, ни ногой, но он все равно как-то умудрился соскользнуть с нее и перевернуться на бок, чтобы не давить на нее всем весом своего тела. Олимпия была как пламя в его руках. Он никогда не думал, что сумеет найти женщину, которая с такой радостью будет отдаваться любви и с такой готовностью отвечать поцелуем на поцелуй, на прикосновение – своим прикосновением. У продажных женщин была определенная выучка, и это накладывало некий отпечаток на то, как они дотрагивались до мужчины. Более-менее опытный человек мог это понять, даже если его обуревала страсть. Олимпия же владела этим искусством от природы и обладала аппетитом к плотским удовольствиям – таким же, как у него.

– Нам надо перебраться в постель, – сказала она, когда смогла заговорить. – На ковре, конечно, хорошо, но через какое-то время становится жестко.

– А мне удобно. – Брент усмехнулся, когда она шлепнула его по заду.

Но все же он поднялся, подхватил Олимпию на руки и, не обращая внимания на протесты, понес на кровать. Ее роскошные волосы теперь в беспорядке разметались по плечам и спине, и ему это нравилось. Положив любовницу на кровать, он тут же лег рядом и натянул на них обоих одеяло. А она тотчас свернулась в клубочек, когда его руки обхватили ее.

– Даже не представляла себе, что во время любви могут целовать… куда угодно, – тихо проговорила она, уткнувшись лицом ему в грудь.

– Когда занимаются любовью, можно делать что угодно, если никто не против.

– Как, например, заниматься любовью сразу с двумя женщинами, – пробурчала Олимпия и чуть не расхохоталась, увидев, как Брент смутился. Его смущения было достаточно, чтобы злость при воспоминании об этой сцене ушла.

– Большинство мужчин считают, что это самое лучшее, что может случиться с ними. Я считаю по-другому.

– Ты не вспоминаешь об этом?

– Ни о едином поцелуе. Потому что поцелуев как таковых и не было. Не могу сказать, что среди моих дам не было нескольких жен-изменниц или парочки вдов, но по большей части это были те, кому мужчины платят за услуги. И не более того. – Брент поморщился и добавил: – Мне не хотелось бы говорить с тобой на эту тему.

– Не забывай, где мы находимся, – с усмешкой сказала Олимпия. – В Уорлок-Уоррене, не так ли? То есть в доме, где полно незаконнорожденных детей из моей семьи. При всей своей необразованности по этой части я не могла не стать свидетельницей либо определенных действий, либо разговоров на тему страсти и ее удовлетворения.

– Твои родственники, вероятно, должны были бы более осторожно относиться к своим словам в присутствии женщин.

– Зачем? Разве женщины выходят замуж не для того, чтобы ложиться каждую ночь в постель со своими мужьями?

– Ты думаешь, если невинная девушка знает обо всех этих вещах, это хорошо?

– Мне кажется, что оставаться в полном неведении еще хуже. Будь честен со мной, Брент. Ты очень недоволен, что я не девственница?

– Вообще-то… – Он немного подумал. – Нет, ничуть! Я никогда не укладывал в постель девственницу, но много слышал об этом. Не помню, чтобы сам процесс кому-то доставлял удовольствие. У меня даже был друг, у которого жена, увидев его голым в первую брачную ночь, упала в обморок. Оказывается, она подумала, что вышла замуж за урода. – Брент усмехнулся, когда Олимпия захихикала. – Да, мы все тоже смеялись, но представь: это ведь совсем не смешно, когда ты, молодожен, стоишь перед своей новобрачной и женщина, которую любишь всем сердцем – во всяком случае, так он говорил, – падает к твоим ногам как узел с бельем. Так что, вероятно, какие-то знания необходимы, но не все могут их дать. Заботливые родители – да. Пусть они расскажут своей невинной дочке, что ее ждет во взрослой жизни, а она потом сама убедится, правда это или нет.

– Глупости! – Олимпия провела кончиком пальца по его животу. – Значит, целовать куда угодно – это приемлемо? Скакать на тебе – тоже приемлемо?

– Да. Если обоим это доставляет удовольствие, то приемлемо.

Он задержал дыхание, когда Олимпия неожиданно скользнула с головой под одеяло. И напрягся, потому что почувствовал, как ее теплые губы и язык коснулись его живота. Хотя он надеялся, что она намерена сделать то, чего он страстно желал, Брент пообещал себе, что заставлять ее не станет. А потом, ощутив ее губы на своей возбужденной плоти, он закрыл глаза, погружаясь в море блаженства.

* * *

– Олимпия!

Она откинула руку, теребившую ее за плечо.

– Отстань.

– Проснись! Что-то случилось в Миртлдаунсе!

Олимпия моментально проснулась и села в постели. В голове стоял туман, который стал рассеиваться по мере того, как страх заползал в сердце. Протерев глаза, она посмотрела на полуодетого Брента, стоявшего возле кровати.

– Что там случилось?

– Кто-то попытался выкрасть твоего сына. – Брент схватил ее за руки, чтобы поддержать. Олимпия смертельно побледнела, и он испугался, что она упадет в обморок.

– Кто привез это известие?

– Один из твоих конюхов. Хью Пью. По-моему, так он назвался.

Олимпия вскочила с постели и принялась одеваться.

– Да, его действительно так зовут. Мне надо поговорить с ним, а потом срочно ехать в Миртлдаунс.

– Я тебя отвезу. Я смогу быстро подогнать карету. – Натянув сорочку, граф поспешил к двери.

«А ведь мы с ним приложили столько усилий, чтобы сохранить в тайне свои любовные отношения…» – подумала Олимпия, пожав плечами. Впрочем, проблемы эти сейчас были наименьшими из ее забот.

Сунув ноги в туфли, Олимпия выбежала из комнаты. Хью стоял внизу, у лестницы. Вид у него был усталый, а лицо – залито потом. Сбежав по ступенькам, Олимпия схватила его за руку.

– Как Илай?!

– С ним все в порядке, миледи. В полном порядке. Судья задержал одного из тех, кто попытался умыкнуть ребенка. Вероятно, он сможет что-нибудь рассказать вам.

– Как они сумели добраться до него?

– Пришли под видом разносчиков угля. Старая Молли даже не обратила на них внимания, она как раз пекла хлеб для бедняков нашего прихода. Была ее очередь. Ну, вы понимаете… Поэтому они проникли в дом. Ударили по голове бедняжку Молли и пошли по комнатам. Малыш дремал в библиотеке. Сказал, что книга, которую пытался читать, нагнала на него сон. – Хью усмехнулся. – Проснулся и обнаружил двух парней, пытавшихся связать его по рукам и ногам. Ему удалось вырваться – и вот тут-то веселье и началось!

– О боже, он воспользовался своим даром, – прошептала Олимпия. – Ведь эта новость распространится моментально…

– Кто поверит идиотам, которые даже не смогли украсть худого как щепка мальчонку, а? Люди просто решат, что эти убогие все выдумали – лишь бы скрыть, что не смогли справиться с ребенком.

– Карета готова, Олимпия. – К ним подошел Брент с небольшим саквояжем. – Тут кое-что из моих вещей.

– Да, разумеется. Мне тоже нужно собраться.

Олимпия побежала назад в спальню. Там посмотрела на остатки их любовного ужина на двоих и вздохнула. Перед рассветом она представляла, как проснется в объятиях Брента и как они снова займутся любовью, а потом он уйдет к себе. Но теперь всем станет известно, что граф делит с ней постель.

«Что ж, пока все в доме спят, надо собрать кое-какую одежду и отправиться в путь, чтобы никто не остановил меня», – решила баронесса. И принялась заталкивать вещи в сумку.

Спустившись в холл, Олимпия увидела там Пола, стоявшего рядом с Хью.

– Теперь отдохни, Хью. Вернешься в Миртлдаунс после того, когда выспишься как следует и поешь. Со мной и Брентом ничего не случится.

– Будет сделано, миледи. Главное – не беспокойтесь, с мальчиком все в порядке.

«Ох, хорошо бы», – подумала Олимпия, поднимаясь в карету с помощью Брента. Ей было о чем беспокоиться. Кто, к примеру, попытался выкрасть ее сына? Все годы, что они прожили в Миртлдаунсе – отчем доме барона, – никто не потревожил их, даже родня Мейнарда, которая сначала сильно возмущалась потерей титула и земель. Вряд ли они приняли участие в похищении. К тому же они никогда не имели дел с политикой. Так что оставался один-единственный вариант.

Леди Маллам – вот кто организовал похищение ее сына. Либо графиня собиралась поступить с Илаем так же, как и со многими другими похищенными, либо хотела использовать его для того, чтобы она, Олимпия, беспрекословно выполнила все, что от нее потребуют. Если бы это не было так страшно, Олимпия лишь посмеялась бы. Ведь эта женщина понятия не имела, кого вознамерилась умыкнуть, и обрушила бы на себя все кары преисподней, если бы сделала это.

Тяжело вздохнув, Олимпия изложила Бренту все, что рассказал Хью. Выслушав, граф нахмурился, и лицо его словно окаменело. Видно, он пришел к тому же выводу, что и она. Олимпия передвинулась и села рядом с ним. После минутной напряженной тишины он обнял ее за плечи и привлек к себе. Возможно, до него дошла вся правда о том, что собой представляла его мать, но даже если и так – ему все равно было тяжело услышать об очередном греховном поступке, который она совершила.

«Вернее – попыталась совершить», – подумала Олимпия и неожиданно улыбнулась. Летиция по незнанию сунулась в настоящее осиное гнездо. Теперь все Уорлоки придут в движение, и то, о чем эта дама до сего дня не подозревала, они откроют ей.

– Мне очень жаль, – поцеловав ее в макушку, сказал Брент.

– Тебе не за что извиняться. Поверь мне, в нашей семье полно дурных матерей… впрочем, отцов – тоже. Как и разных других сомнительных личностей. А если Уорлок плохой человек, то это конец света. Наши матери бросают своих мужей и детей. Мужья же уходят от жен, но не так часто. Впрочем, такие, как Стоун, попадаются редко.

– Пожалуй. Генри в этом смысле счастливый ребенок. Стоун не только любит своего сына, но и не стесняется показать это. Он хороший человек, основательный, не стыдится работы и малопьющий. Полагаю, он был предан своей сумасшедшей жене.

– Да, разумеется. Между прочим, большинство мужчин в моей семье, когда женятся, настаивают на соблюдении брачных клятв. Я думаю, именно в этом причина того, что жены часто бросают их. Поэтому, кстати, многие мужчины в нашей семье долго тянут с женитьбой.

– Кто осудит их за это?

– Мы даже ввели несколько специальных правил для тех, кто вступает в семейную жизнь. Тот, кто хочет соединиться узами брака с человеком, у которого отсутствует дар, должен заявить об этом задолго до свадьбы. Проблема, однако, в том, что иногда даже намерение жениться может быть извлечено из сознания человека. Не полностью, конечно. Правда, я не очень хорошо это все понимаю… либо потому, что моих познаний не хватает, либо потому, что обладающие даром не могут четко объяснить такую ситуацию. Но мы все пришли к единому мнению: пусть сердца разбиваются еще до свадьбы и появления детей.

– Тогда это скорее тяжкая ноша, чем дар.

– Да, верно. Хотя проявление странностей в ком-либо или в чем-либо воспринимается проще с каждым последующим поколением – ведь мы все дальше удаляемся от времен охоты на ведьм и страха перед Сатаной. Хотя я, например, с легкостью могу убедить твою мать, что она приходится дьяволу дочерью.

– Я начинаю думать, что у нее душевная болезнь. Возможно – умственная.

– Но совсем не обычная. Она ни разу не дала людям повода подумать, что как-то странно себя ведет. Мне все еще кажется, что ей от рождения чего-то не хватает.

– Совести, например. Ты уверена, что мальчик не пострадал при нападении?

– Хью не промолчал бы об этом. Меня беспокоит другое: как именно Илаю удалось освободиться, уже будучи схваченным? Ясно, что он воспользовался своим даром и сейчас в библиотеке, наверное, царит разгром. Слугам даже удалось захватить одного из нападавших, так что мы получим ответы на кое-какие вопросы и у нас появится свидетель против графини.

– Да, было бы хорошо. Но я бы посоветовал особо на это не надеяться, – пробормотал Брент.

Положив голову ему на плечо, Олимпия попыталась отогнать страх, волнами накатывавший на нее. Следовало придумать что-то такое, что обеспечило бы Илаю безопасность, пока Летиция Маллам будет представлять угрозу. Потому что она, Олимпия, не сможет действовать, если страх за ребенка будет постоянно отвлекать ее.

Мать Брента родила шестерых, но так и не приобрела материнского инстинкта. Эта женщина обращалась с детьми (даже со своими собственными) так, словно они были товаром. Происходившая из семьи с долгой историей, в течение которой случалось, что родители бросали друг друга и запугивали своих чад, сама Олимпия безоглядно любила детей и не понимала таких женщин. Она не могла понять леди Маллам. По ее мнению, эту женщину просто нельзя считать матерью.

– Она боится тебя, – сказал Брент, когда Олимпия откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. – В этом все дело.

– Ты думаешь, она верит во все то, что говорят про Уорлоков и их кузенов Вонов? – не на шутку испугалась Олимпия, решив, что леди Маллам захотела выкрасть ее сына из-за дара, которым тот обладал.

– Не хотелось бы так думать. У нее вообще отсутствует воображение. Да и с какой стати она поверит в то, к чему люди, даже обладающие воображением, относятся с недоверием и страхом?

– Да, пожалуй… Что ж, это успокаивает. Если когда-нибудь она обнаружит, что все, что рассказывают про нас, – правда, – Олимпия вздрогнула, страх ледяной иглой пронзил ее сердце, – тогда все дети из нашей семьи будут в опасности. Твоя мамаша знает, как подобраться к человеку или нанять тех, кто умеет это делать.

– Но тот, кого поймали в твоей библиотеке, не выказал особой сноровки.

Олимпия усмехнулась:

– Что верно, то верно.

– Я думаю, нам нужно поспать. Дорога до твоего дома много времени не займет, но все равно нам надо немного отдохнуть, чтобы с ясной головой начать разбираться с проблемами в Миртлдаунсе.

– Согласна, – сказала Олимпия и снова закрыла глаза, хотя и сомневалась, что сумеет заснуть. Теперь, после сообщения о том, что сына пытались похитить, она понимала: впереди ее ждало много бессонных ночей. Илаю никогда и ничто раньше не угрожало, и она еще не сталкивалась с такой ситуацией, поэтому ей было трудно сообразить, что следовало сделать, чтобы подобное не повторилось.

Илай рос весьма независимым ребенком, и Олимпия, поразмышляв, пришла к выводу, что это ее радовало. Но так как дар спас его, она решила, что не станет ругать сына за то, что тот воспользовался им в присутствии посторонних. И еще Олимпия решила, что тетка слишком уж баловала мальчика.

Ох, ей так хотелось обнять его сейчас! Хотелось прижать к себе, услышать, как бьется его сердце, увидеть, как он дышит! Мысль, что кто-то мог забрать у нее ребенка, причинить ему боль, пугала ее до ужаса. Сын был главным ее сокровищем. Она почему-то считала, что у нее больше не будет детей. И сейчас, сидя рядом с любимым мужчиной, тихо посапывавшим во сне, Олимпия еще больше уверилась в том, что ее будущее – это будущее бесплодной пустоши.

Еще какое-то время Олимпия думала о сыне, а потом до нее вдруг дошло: ведь она только что мысленно призналась себе в том, что любит Брента!

– О дьявол! – вырвалось у нее.

Глава 14

Граф разглядывал дом, перед которым остановилась карета. Сложенный из серого камня, он был массивным, но элегантным. Брент немного удивился, не увидев рва, хотя по углам квадратного здания возвышались башни. Суровый вид фасада скрашивали высаженные вокруг деревья и цветники. Так что можно было сказать: дом казался вполне приветливым, несмотря на строгость, которая сразу бросалась в глаза.

Олимпия выскочила из кареты, а граф, подхватив ее сумку и предупредив кучера, чтобы тот подождал, пока ему не скажут, где поесть и устроиться на ночлег, последовал за ней.

По внутренней отделке дома стало понятно: когда-то у одного из баронов имелась в распоряжении куча денег, – а может, он по легкомыслию вовлек всю семью в колоссальные долги. Полы устилал черный с прожилками мрамор, отполированный до блеска, и на нем отчетливо виднелись следы туфель Олимпии. Стены же были обшиты деревом. Темным деревом. Брент не был специалистом, поэтому не мог определить, что это за порода. Но цвет у панелей был теплым и глубоким, а вид – дорогим. В поле зрения Брента попало несколько дверей из тяжелого резного дуба. Кем бы ни был тот, кто построил этот дом, он явно угробил на него целое состояние.

Из глубины холла к ним торопливо вышел высокий стройный мужчина.

– Миледи, мы не ждали вас так скоро. Должно быть, Хью до Лондона летел по воздуху.

– Должно быть, так, Джонс Второй. Он определенно выглядел очень уставшим. Я приказала ему отдохнуть, прежде чем возвращаться сюда. То, что Хью согласился, говорило о том, что устал не только он. Его лошадям тоже требовался отдых. Хью нянчится со своими лошадями как с детьми, – сказала Олимпия Бренту, потом снова повернулась к дворецкому: – А это граф Филдгейт, лорд Брент Маллам.

– Милорд, я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату.

– Благодарю вас, Джонс Второй. – Брент передал ему сумки и сказал: – Нашего кучера нужно покормить, и ему требуется место для отдыха.

– Я прослежу за этим. Миледи, молодой хозяин сейчас находится в библиотеке, где вместе с вашей теткой и кузиной пытается навести порядок.

– Спасибо, Джонс Второй.

Олимпия зашагала через холл, и Брент тотчас последовал за ней. Вскоре она остановилась перед двустворчатой дверью, покрытой изысканной резьбой со сценами, изображавшими плещущихся в воде нимф. Чуть помедлив, распахнула ее, и они с Брентом вошли в комнату, где царил хаос. Большинство шкафов пустовали. В дальнем углу в кучу сбилось несколько кресел, некоторым из них явно требовалась починка. Часть книг уже сложили перед шкафами в стопки, но большинство в беспорядке валялись на полу. Олимпия же, медленно поворачиваясь, внимательно оглядывала каждый дюйм комнаты.

– Хорошо хоть, что в этот раз ты не перебил лампы, Илай. – Она улыбнулась высокому худому мальчугану, поднявшемуся с пола, где он складывал книги в стопку.

– Мамочка! – Он бросился к ней. – Как хорошо, что ты приехала! У нас тут такое случилось!

– Могу представить. – Олимпия на секунду прижала к себе сына, внезапно осознав, что еще немного – и мальчик станет выше ее. – Я приехала не одна. – Она развернула сына к Бренту и представила их друг другу. – А это моя тетушка Антигона Уорлок. – Кивком Олимпия указала на пожилую женщину. – И еще – моя кузина миссис Тесса Вон.

Брент церемонно поклонился дамам, с любопытством разглядывавшим его своими темно-карими глазами.

– Весьма рад знакомству, – сказал он.

– Ты уверена, что это Филдгейт? – вдруг спросила Тесса и вытерла грязные руки о необъятный фартук, надетый поверх зеленого платья.

– О, Тесса!.. Конечно, это он! – воскликнула Олимпия. – Ты думаешь, я могу ошибиться?

– Нет-нет. Просто он не похож на пьяницу и распутника, о котором все твердят.

– Поверь, Филдгейт вовсе не пьяница. А что касается распутства… – Брент толкнул ее локтем, и она заявила: – Граф не больший распутник, чем все прочие из его круга.

– Благодарю вас, – пробормотал Брент. – Вы очень любезны, баронесса.

Олимпия с улыбкой взглянула на Тессу, потом посмотрела на тетку.

– У тебя есть какие-нибудь идеи насчет того, кому понадобилось похищать Илая?

– Никаких. Мне кажется, что корень проблем – в Лондоне. Похититель говорит как столичный житель. И даже пытался запугать нас.

– Ладно, дайте нам что-нибудь поесть и попить, а потом Илай сам расскажет, что с ним случилось. Хотелось бы и тебя послушать, тетя Тиг.

– Я тоже могу рассказать тебе кое-что, – предложила Тесса.

– А ты была здесь, когда это произошло?

– Нет, но могу рассказать тебе несколько интересных историй, если захочешь. – Тесса подмигнула Олимпии, и все женщины рассмеялись.

Брент чувствовал себя здесь лишним, но это его почти не смущало. Было ясно, что сейчас и упряжкой буйволов вряд ли удалось бы оторвать Олимпию от сына. Мальчик был симпатичный, с блестящими волнистыми волосами и с глазами как у матери. Черты лица у него уже начали терять детскую мягкость, и не было сомнений в том, что в будущем он станет таким же красавцем, как многие из его родственников. И по тому, какими глазами мальчик смотрел на Олимпию и как улыбался, с первого взгляда было понятно, что он безумно любит свою мать.

Они перешли в комнату, в обстановке которой женская рука ощущалась отчетливее, чем в библиотеке. Здесь висели светло-голубые драпировки в тон ковру на полу, а стены были выкрашены в нежно-розовый цвет. Олимпия показала ему на стул за столом рядом с собой, усадив по другую руку Илая. Во главе стола села тетка, а на противоположном конце – Тесса. Через несколько минут в комнате появился дворецкий в сопровождении трех слуг, которые выставили на стол огромное количество закусок, а также кофе и чай.

Взглянув на сына, Олимпия сказала:

– Итак, Илай, расскажи, что ты помнишь. – Она положила себе на тарелку пару яиц.

– Я заснул в библиотеке, – начал мальчик. – Не хотел, но так получилось. Книга, которую выбрал, оказалась кошмарно скучной. Ну да ладно. Я проснулся от звука шагов и от ощущения, что происходит что-то не то. Сел на кушетке, и мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Когда же протер глаза, то увидел, что ко мне тянется, чтобы схватить, какой-то огромный лохматый человек. Я скатился с кушетки и бросился к двери, но меня схватил другой. Этот попытался засунуть мне кляп в рот, чтобы я не шумел. Но я кричал и отбивался, а потом подумал: «С какой стати мне оставаться таким покорным?»

Увидев, как сын посмотрел на нее, увидев этот озорной и беспокойный огонек в его глазах, таких же, как у нее, Олимпия не смогла сдержать улыбку, хотя и понимала, что должна оставаться серьезной.

– И что тогда сделал мой милый сын?

– Стал выкидывать книги из шкафов, – ответил мальчик. – И изо всех сил целиться им в головы. С одним это отлично получилось. Второй от ужаса застыл на месте и принялся молиться, а потом убежал. И тут пришли наши…

– Ты все сделал правильно, Илай. Да-да, в самом деле! Ты боролся, звал на помощь, а потом воспользовался тем, что было под рукой. – Олимпия ласково улыбнулась сыну. – А еще ты послал за мной и начал разбирать весь этот хаос, верно?

– Да, но не один. – Мальчик улыбнулся Тессе и Антигоне, и Олимпии до боли захотелось обнять его и прижать к сердцу, как она всегда делала, когда он был маленьким. Тут она нахмурилась, услышав шум за дверью. – Что там у вас? – Поднявшись, баронесса шагнула к двери, но в этот момент в комнату вошел дворецкий, державший руки за спиной. – В чем дело, Джонс Второй?

– Мы начали разбирать ваш багаж, миледи, и багаж милорда. Как мне кажется, вы привезли с собой… хищника.

– Хищника?..

Джонс Второй вытащил руку из-за спины, держа пальцами рыжего котенка, весьма грозного на вид.

– Вот именно, миледи.

– Ах, Приманка! – Олимпия подскочила к дворецкому и выхватила у него котенка. – Когда он очутился у меня в сумке? Его совершенно точно не было в моей спальне прошедшей ночью. – Она вспомнила, почему его там не было, и постаралась не покраснеть.

– Если миледи удастся установить, как сия тварь оказалась в ее сумке, тогда это, вероятно, сможет объяснить появление и другой твари. – Дворецкий вскинул руку и щелкнул пальцами. Вперед вышел долговязый ухмыляющийся слуга. – Вот это находилось в багаже милорда. – Дворецкий взглянул на Брента. – Я уже приказал отчистить вашу одежду от шерсти, милорд.

– Вот, миледи. – Слуга протянул баронессе Обжору.

– Опусти ее на пол, – сказала Олимпия, скрывая улыбку. – После завтрака я устрою их у себя в спальне. – Она вздохнула, когда котенок, вырвавшись на свободу, вскочил ей на плечо, а потом – на голову, где и уселся. – Вот вам знак моего высокого положения. – Баронесса с улыбкой вернулась к столу, где Брент давился от смеха. – Эй, кто-нибудь! Снимите это глупое создание с моей головы, пожалуйста. – Когда ее сын снял котенка, Олимпия уселась на свое место. Слуги тотчас же вышли, закрыв за собой дверь.

– Опять кошки… – пробурчала Антигона. И украдкой сунула кошке кусочек ветчины.

– Наверное, они сбежали из комнаты Энид, когда мы второпях собирали вещи. – Нахмурившись, Олимпия взглянула на Брента. – Однако это не объясняет, как Обжора оказалась в твоем саквояже.

– Я оставил его открытым на полу в холле, пока ждал тебя, – ответил граф. – Но в карете я ее тоже не заметил. Удивляюсь… Ведь она все-таки крупная кошка.

– Эти зверюги – большие специалисты по части маскировки, милорд, – вмешалась Антигона. – Но, Олимпия, дорогая, почему у них такие странные клички?

Баронесса сначала рассказала про кошку-мать, а потом, собравшись с духом, поведала и про котенка, ставшего Приманкой. Она обняла Илая за плечи, когда тот прижался к ней. Ее охватила дрожь – все-таки воспоминания о пережитом были еще свежи.

– Пока мы ехали сюда, мне пришло в голову, что это происшествие с Илаем, возможно, связано с тем, что случилось со мной. Не так много времени требуется, чтобы узнать, что у меня есть сын, и узнать, в каком месте он может находиться. Мне только непонятно, каким образом им стало известно, что я никогда не пройду мимо кошки, которую там подвесили.

– Это тоже не трудно, дорогая. Надо было просто поговорить с любым либо здесь, либо в деревне. Ни от кого не скроешь, что и в Уоррене полным-полно таких созданий. То есть кошек и других животных, которых люди давно прибили бы или выкинули за порог.

– Вот этого я и боюсь. В ту секунду, когда леди Маллам решила, что я являюсь союзницей Брента, она стала собирать любые сведения обо мне. Узнав о моей слабости, она натравила на меня тех людей, а потом, как мне кажется, ей стало известно о тебе, Илай. – Олимпия ласково провела рукой по волосам сына. – Если бы она сначала нашла тебя, мы столкнулись бы с этой атакой намного раньше. Я, правда, не вполне понимаю, чего она собиралась добиться, заполучив тебя.

– Хотела воспользоваться им, чтобы подчинить тебя, – заявил Брент. – Ведь это самый лучший способ шантажировать тебя. Поэтому она и ухватилась за эту возможность.

– Тогда первое, что нам нужно сделать, – это собрать мужчин для охраны дома, – сказала Олимпия. – Чтобы у нас больше не было проблем. Сюда очень легко проникнуть, как мы теперь знаем. Итак, заводим в доме охрану. А потом возвращаемся в Лондон. Эту даму нужно остановить!

Не обращая внимания на присутствующих, Брент похлопал Олимпию по руке. Рука ее была сжата в кулак, причем так сильно, что костяшки пальцев побелели. В глазах же застыл страх. «Вот это настоящая мать, – подумал Брент. – Женщина, которая тревожится за ребенка, которого родила. Она будет биться за него и сделает все возможное, чтобы ему было хорошо. Увы, моя мать никогда такой не была».

Брент подавил чувство жалости к себе и проговорил:

– В деревне есть храбрые мужчины, которым можно доверять? Это ведь не навсегда. Лишь до тех пор, пока мы не усмирим ее. Может, нам удастся найти таких, кто за дополнительную плату согласится охранять твоего сына, Олимпия.

– Наверняка найдутся, – заметила Антигона. – Мы с Джонсом Вторым сегодня же займемся этим. Кстати, а что, если мы все вместе сходим в деревню? У судьи там очаровательный дом. А человек, которого мы поймали, заперт в его винном погребе.

– Отличная идея, тетушка! Сейчас мы закончим завтрак, я запру кошек в своей спальне, а потом можем отправиться в деревню. – Олимпия вздохнула, когда котенок, цепляясь за ее юбки, вскарабкался вверх и устроился у нее коленях. – Мне кажется, этот еще доставит кучу хлопот. – Она улыбнулась, потому что Илай начал ласково поглаживать котенка, а тот замурлыкал, причем замурлыкал очень громко, что никак не вязалось с его маленьким тельцем. – Да, с этим у меня точно появится масса забот…

* * *

Ей хотелось взять Брента за руку, когда они вслед за Питером Дженкинсом спускались в его винный погреб, но Олимпия понимала, что не сделает этого. Дженкинс был местным сквайром, человеком, жившим вдали от общества, но вхожим в него. Он мог бы не удержаться и рассказать своей жене о том, что баронесса с графом ходят, держась за руки. Его жена скажет об этом своей сестре, которая поделится новостью с ближайшими подругами, а те поведают об этом своим ближайшим подругам, и так далее, и так далее, пока все общество не заинтересуется тем, что происходило между «странной девушкой из Уорлоков» и этим никудышным и беспутным сыном леди Летиции Маллам. Поэтому она выпрямилась, расправила плечи и понадеялась, что на ее лице написано спокойствие и вежливость – выражение, которое она изо всех сил старалась сохранить.

– Вот он, миледи, – объявил Питер. – Мне по-настоящему жаль, что не удалось поймать второго, но ваш мальчик может гордиться собой.

Пленник пристально разглядывал баронессу. Он был среднего роста, с редеющими каштановыми волосами и светло-карими глазами. Глаза же были полны страха, потому что он узнал в чертах лица Олимпии черты Илая.

– Почему вы хотели похитить моего сына? – спросила она.

– Леди сказала Джейку, что ей нужен мальчишка, чтобы управлять его матерью. – Мужчина осмотрелся. – Вы нашли Джейка?

– Нет, – ответил Питер. – Он бросил тебя, чтобы ты оказался на виселице вместо него.

– Лучше болтаться на виселице, чем возвратиться к проклятой суке и сказать, что мы не справились. – Пленник снова посмотрел на Олимпию. – У вас очень храбрый мальчик, но мне кажется, он тоже довольно странный. Вам бы следовало держать его подальше от той суки.

– Ты знаешь ее имя? – спросил Брент.

– А вы думаете, что сможете приструнить ее? Думаете, что заставите ее остановиться? Даже не рассчитывайте. Это бессердечный дьявол, а не женщина, и она не выпустит власть из своих рук. Из-за той леди, у которой ваши, сэр, глаза, вам лучше оставаться здесь. Она ненавидит мужчин, это точно. И вас – в первую очередь.

– Помолчи! Слишком много говоришь! – одернул пленника Питер. – Тебя спросили, как ее зовут.

– Мы и так знаем, Питер, мы знаем все… – Отбросив благоразумие, Олимпия взяла Брента за руку. Она понимала, как ему сейчас тяжело. Эту сердечную рану он будет долго залечивать, если это вообще удастся.

– Тогда все в порядке. Суд состоится завтра, и, думаю, его уже скоро повесят на площади.

– Нет, он должен остаться в живых, Питер. Он может мне потребоваться, когда я схвачу ту женщину. Ведь это она все устроила, поэтому я заставлю ее дорого заплатить за гнусное преступление. Ваш пленник знает, кто она такая, и он сможет оказать нам большую помощь в этом деле.

– Но, миледи… – пробормотал Дженкинс, когда Олимпия уже повернулась, чтобы уйти.

– Хочешь сказать, что не будешь мне помогать? – спросила она.

– О, я полностью к вашим услугам, миледи. Но должен поставить новых стражников.

– Этот тебя не устраивает?

– Устраивает. Мне кажется, он надежный человек. Но дело в том, что ее светлость не любит оставлять в живых тех, кто много знает. Видите ли, графиня предпочитает молчание. Кстати, уверен, что Джейк не вернется к ней, чтобы рассказать о неудаче. Он сбежал, чтобы остаться в живых.

* * *

Всю обратную дорогу Олимпия молчала. А в доме сразу прошла в библиотеку, где Илай приводил в порядок книги, которыми воспользовался как оружием, чтобы защитить себя. Усевшись на пол среди книжных стопок, она задумалась о том, какие из них первыми поставить в шкаф. Потом в комнате появился Брент и сел рядом с ней. Вид у него был задумчивый, но не более того. Олимпия решила, что он, возможно, уже привык к тому, что мать постоянно преподносила ему сюрпризы.

– Ты все их выкинул из шкафов? – спросил Брент.

– Да. – Илай посмотрел на мать, и та коротким кивком разрешила ему говорить. – Это все, что я смог придумать. У меня ведь не было оружия…

Оглядев почти полностью опустошенные шкафы и развалы книг на полу, граф с усмешкой покачал головой:

– Да, действительно…

Втроем они довольно быстро расставили книги по местам, и тут прозвонили к обеду. Олимпия заторопилась в спальню, чтобы смыть пыль и грязь. Ополаскивая руки и лицо, она запретила себе искать что-либо обнадеживающее в том, как по-доброму Брент и Илай общались друг с другом. «Наверное, все получилось именно так, потому что Брент обладает умением правильно разговаривать с подростками, а Илай испытывает потребность в мужской компании», – сказала себе Олимпия.

Когда она спустилась в столовую, все уже ждали ее. Баронесса села рядом с Брентом, напротив тетки, Тессы и Илая.

Обед удался на славу. Олимпия с интересом слушала последние новости о родственниках, но при этом не могла не думать о человеке, который сидел в погребе судьи.

– Как ты думаешь, он действительно имел в виду, что твоя мать убьет их из-за неудачи? Может, он боится, что кто-то проберется в подвал и убьет его? – Олимпии очень хотелось, чтобы Брент ответил отрицательно.

– Да, похоже, что так. О, сама она, конечно, не станет пачкать руки, но мать знает тех, кто может сделать такую работу.

– Нам нужно всерьез поговорить с Питером, чтобы до него дошло: ему грозит реальная опасность.

– Его пленник расскажет ему об этом.

– Надеюсь. Потому что Питер очень хороший человек.

– Если мать решит прислать кого-нибудь, чтобы заставить замолчать бедолагу, она сделает так, что Питер не узнает ни о чем до того момента, пока не спустится в погреб и не обнаружит труп вместо живого человека, которого запер там. – Брент положил себе на тарелку ростбиф и вдруг сообразил, что ему нравится обычай Уорлоков – тут слуги не стояли в молчании за спинами тех, кто в это время ел. Слуги приходили, расставляли блюда на столе и выходили вон, предоставляя обедающим самим обслужить себя. Это позволяло чувствовать себя свободно за столом.

– Ты полагаешь, она настолько хороша в этом смысле? – Олимпия просто не могла представить, что леди Летиция Маллам кого-нибудь убивает.

– Я думаю, что она знает, кого нанять, чтобы ее люди хорошо выполнили такую работу. Если бы не дар, Илая бы непременно выкрали.

– Это правда, – подтвердил мальчик. И тут же занялся нежнейшим ростбифом.

Олимпия содрогнулась. Если бы знать заранее, как далеко могла зайти леди Маллам и насколько графиня безжалостна, то она, Олимпия, сто раз подумала бы, прежде чем кинуться на помощь юной Агате. Но уже через минуту баронесса решила, что обманывает себя. Чем бы ей это ни грозило, она не смогла бы стоять в сторонке, наблюдая, как невинную девушку насильно выдают замуж за такого развратника, как лорд Хорас Минден.

– Дело становится все более запутанным и сложным, – пробормотала она и откинулась на спинку стула.

Тут в столовой появился Джонс Второй в сопровождении двух молоденьких служанок; те убрали со стола, а затем выставили разные десерты.

– Все свои дела мать ведет эффективно и основательно. Это относится и к ее криминальной деятельности. Причем я совершенно точно знаю одно: она никогда не замарает своих рук. Вместо нее грязную работу сделают другие. Но что она предпримет, когда мы лишим ее всех тщательно подобранных соучастников, трудно даже представить.

– Она очень разгневается, – предположила Антигона, накладывавшая себе в вазочку печеных яблок и щедро поливавшая их сливками.

Брент посмотрел на тетку баронессы. Эта женщина была уже в годах, ее густые черные волосы тронула седина, лицо хранило остатки красоты, но при этом зеленые глаза молодо блестели.

– Я полагаю, что нам нужно лишить ее источников доходов, – сказала Олимпия.

– Нет! Вам нужно лишить ее власти!

С огромным трудом Брент удержался, чтобы не выругаться. А ведь эта женщина была права. Мать всю свою сознательную жизнь только и делала, что забирала в свои руки власть, которой ей всегда было мало.

– Попробуй десерт. – Олимпия взглянула на графа, отвлекая его от мыслей о матери.

Брент кивнул, положил себе на тарелку кусок бисквита, а на него – немного печеных яблок. И снова задумался. Во всех проблемах, которые возникли вокруг него, он увидел единственный положительный момент: его мать оказалась в пределах их досягаемости и теперь с ней можно было покончить. Вот только он не знал, как приготовиться самому и приготовить других к тому, что произойдет в будущем. На этот раз он, судя по всему, не только не смог обезопасить тех, кто находился с ним рядом, но и привел опасность прямо к порогу их дома.

* * *

Улыбнувшись, Олимпия растянулась на постели Илая и стала слушать, как он читал ей «Укрощение строптивой» Шекспира. Ему всегда нравилось читать пьесы – даже когда он был еще совсем маленьким. Глянув на сына, сидевшего с книгой в руках, она вдруг заметила, что его лицо стало терять детскость – в нем появились мужские черты.

– Ты уезжаешь завтра? – Илай отложил книгу и, растянувшись рядом с матерью, внимательно посмотрел на нее.

– Я должна, любовь моя. Я пообещала сестре Брента, что приеду. Мать бедняжки собирается выдать ее за исчадие ада, который к тому же по возрасту годится ей в деды. Девушка пришла ко мне и попросила помощи. Не могла же я оставить ее на милость этой женщины! А теперь мы находимся слишком далеко от города, и если она вдруг окажется в опасности, то меня не будет рядом.

– Тогда забери ее у этой женщины.

– Мы как раз пытаемся это сделать. Брент нанял кузена Эндрю, чтобы перевести девочку под свое попечительство.

– О, замечательно! Эндрю очень умен. – Мальчик зевнул.

Олимпия встала и поцеловала сына в щеку.

– Отдохни, любовь моя. Ты недавно пользовался своим даром, а это отнимает много сил у таких, как мы.

– Согласен. Я очень рад, что ты приехала, пусть и ненадолго.

– Я тоже рада, Илай. Я тоже…

Олимпия выскользнула из комнаты и направилась к себе. То, что пришлось подняться с постели и выехать в Миртлдаунс чуть свет, а потом поторопиться выяснить, что же случилось, ужасно ее утомило.

Войдя в спальню, баронесса невольно улыбнулась, заметив спящих кошек. А потом увидела, что не одна в комнате. На ее кровати расположился Брент. Увидев его полностью одетым, Олимпия пришла к выводу, что он здесь не для того, чтобы уговорить ее заняться любовью. Само собой, это было бы недопустимо под одной крышей с ее сыном.

– Как тебе удалось проникнуть сюда так, что никто не увидел и не услышал? – Она подошла к кровати и присела рядом.

– При желании я могу быть незаметным. – Он привлек ее к себе и поцеловал.

– Брент, я не могу…

– Да, знаю. Мне просто хотелось, чтобы ты поцеловала меня на ночь.

Олимпия засмеялась и поцеловала его. Мимолетный поцелуй тут же перерос в глубокий и страстный. Наконец, задохнувшись, она оттолкнула его.

– Это очень неразумно.

– Может быть. Но я не собираюсь нарушать приличия. Твой сын такой же сдержанный, каким выглядит?

– Думаю, что да. Он, кстати, скорее удивился, чем испугался или испытал боль. И мальчик вдруг обнаружил, что дар представляет собой силу, оружие, которое так было ему необходимо, чтобы освободиться. От этого у него голова кругом пошла, мне кажется. Он мог бы более любезно обойтись с нападавшими, но и так тоже получилось неплохо.

– Теперь я понимаю, почему ты не торопишься перевозить его в город. – Брент снова поцеловал ее и поднялся с кровати, чтобы не давать себе воли и не пожелать от нее чего-то большего, чем поцелуи. – Не могу выразить словами, насколько мне неприятно из-за того, что мать так гнусно обошлась с твоим сыном.

Олимпия же вдруг схватила его за руку и запечатлела на его ладони поцелуй.

– Не смей извиняться! Ты этого не делал! Это все твоя мать. Ты тут ни при чем.

Он был с ней не согласен, но улыбнулся, поцеловал в губы и вышел из комнаты так же решительно, как ранее вошел. Что, правда, далось ему с трудом. Брент с удивлением отметил, что был бы готов до утра кувыркаться в постели с Олимпией. А ведь он никогда не оставался в постели с женщиной на целую ночь, за исключением нескольких раз, когда был пьян настолько, что, получив удовольствие, просто-напросто засыпал.

* * *

– Вы понимаете, что компрометируете мою мать?

Глядя в полные гнева глаза мальчика, Брент отметил, что голос у него начал ломаться и что со временем он вымахает под потолок. Выругавшись про себя, Брент спокойно ответил:

– Ни в коем случае. Я просто зашел пожелать доброй ночи и извиниться за свою мать. – Он церемонно поклонился мальчику. – Я и вам приношу извинения.

– В этом нет нужды, – буркнул Илай. – Я не пострадал. – Он усмехнулся. – И я понял, что не совсем беззащитен. О, это прекрасное ощущение…

– Да, пожалуй.

– Моей матери грозит опасность из-за того, что она помогает вашей сестре?

– Да, грозит. Но она не остановится, пока не доведет дело до конца, хотя я постоянно просил ее не ввязываться. Она говорит, что дала обещание моей сестре и выполнит его.

– Ну конечно! Мамочка никогда не нарушает обещаний. Теперь все понятно. Спокойной ночи, милорд.

Брент пробормотал такое же пожелание в ответ и посмотрел вслед мальчику, направлявшемуся в свою спальню. Практически с самого начала их приключения он понимал, что леди Уорлок – благородная женщина. А тот факт, что сын баронессы не сомневался в ее намерении выполнить обещанное, лишний раз подтверждал: благородство было неотъемлемой частью ее натуры. И это еще больше привлекало к ней Брента.

И в сотый раз он принялся терзать себя, думая о том, что недостоин ее. И тут что-то коснулось его ноги. Глянув вниз, Брент увидел полосатую кошку. Но котенка рядом с ней не было.

– Возвращайся к своему приемышу, – тихо сказал граф, но кошка не двинулась с места и лениво жмурилась. – В моей спальне нет ящика с песком. – Но кошка не уходила. – Что ж, ладно, пошли, – пробормотал Брент.

Зайдя в его спальню, Обжора посмотрела на кровать и тут же вспрыгнула на нее. Немного покрутившись, улеглась прямо в середине. Брент покачал головой, разделся, а потом, показав кошке игру «кто кого переглядит», забрался под одеяло и подальше отодвинулся, чтобы не потревожить животное. «За все несет ответственность леди Олимпия Уорлок, прекрасная баронесса Миртлдаунс», – подумал он и закрыл глаза. И понадеялся, что все-таки сумеет выспаться.

Глава 15

Когда они вышли из кареты, их встретил Пол. Он посмотрел на клетку с двумя кошками, которую несла Олимпия, и насупился.

– Так вот, оказывается, куда они делись.

– Извини, Пол. – Олимпия протянула ему клетку. – Отнеси их ко мне в спальню.

– Как там Илай?

– Все в порядке. Наши враги, судя по всему, подняли ставки. – Она нахмурилась, услышав голоса, доносившиеся из гостиной. – У меня гости?

– Приехал ваш кузен Квентин Вон. Мне кажется, у него какие-то новости для вас из Шотландии.

Олимпия с улыбкой обернулась к графу, стоявшему у нее за спиной.

– Похоже, он нашел похищенных девочек. – Она заторопилась в гостиную. Брент тотчас последовал за ней.

В гостиной сидели шесть юных созданий – на взгляд Брента, не старше пятнадцати лет. Рядом с одной из них – худенькой испуганной девочкой с вьющимися каштановыми волосами – сидел Томас, державший ее за руку. Брент решил, что молоденькая – это тетка мальчика, о которой тот говорил.

Единственный мужчина, находившийся в комнате, встал и улыбнулся Олимпии. Она радостно вскрикнула и кинулась ему на шею. Если бы этот человек так разительно не походил на других Уорлоков, Брент испытал бы острый приступ ревности. Вероятно, это и был тот самый Квентин, и если бы Брента попросили оценить его, он бы сказал, что кузен Олимпии принадлежал к тем мужчинам, за которыми женщины бегают толпами. Помимо высокого роста – за шесть футов, – у него были широкие плечи и длинные черные волосы, которые их обладатель даже не подумал прибрать и которые крупными кольцами лежали у него на плечах. К тому же одет он был безупречно. Когда кузен Олимпии принялся поверх ее плеча изучать Брента таким взглядом, словно тот был каким-то неведомым жучком, графу ужасно захотелось подойти к нему и хорошенько врезать по физиономии.

Тут девочки представились – каждая по отдельности, – и это заняло какое-то время. Потом Томас увел их, чтобы они помылись и отдохнули с дороги, а Пол внес закуски и напитки. Когда Олимпия опустилась на кушетку, Брент поторопился сесть с ней рядом. И чуть не расхохотался в ответ на холодный взгляд, которым смерил его Квентин Вон. Однако кузену пришлось разместить свое огромное тело на другой кушетке – напротив Олимпии. Пока она излагала Квентину краткую версию недавних событий, Брент налил себе кофе, мысленно отметив, что хорошо бы Энид научила его повара по-настоящему варить этот напиток. Потом он вспомнил, что ему крайне необходимо нанять новый штат слуг для Филдгейта. И наверняка придется сменить многих из тех, кто сейчас прислуживал в его городском доме.

– Там было только шесть девочек? – спросила Олимпия, разливая чай.

– Нет, их было двадцать, – ответил Квентин. – Некоторые – из портового города, где корабль стоял в доке. И еще несколько попросили отпустить их по дороге, когда мы проезжали мимо их домов. Оставшиеся, за исключением тетки Томаса, живут в Лондоне. И они объяснили, кто их выкрал.

– Моя мать. – Брент вздохнул.

– Если ваша мать довольно стройная женщина среднего роста и все еще хороша собой, несмотря на возраст, тогда, вероятно, это она. Энн – тетка Томаса – рассказала, что эта женщина обращалась с ними как со скотиной. Приехала в карете в сопровождении дюжего слуги, осмотрела девушек, а потом потребовала за них плату у капитана.

– Очень похоже на нее. А вы сами ее видели?

– Нет, мне так описали ее девушки. Они сидели в подвале, и она спустилась к ним, чтобы осмотреть их. Одна из девушек сказала, что ей оставалось только заглянуть им в зубы. Думаю, мне удалось избавить бедняжек от физического насилия. Девушек уже скоро должны были погрузить на корабль, но тут появился я с моими людьми, после чего им уже можно было ни о чем не волноваться. Капитану, впрочем, тоже, – добавил Вон с ледяной улыбкой.

– Я так тебе благодарна, Квентин! – воскликнула Олимпия. – Мы нанесли ей кое-какой урон, когда опустошили Доббин-Хаус. Мне бы хотелось продолжить.

– Освобождение девушек не ударило по ее кошельку. Ясно ведь, что она уже получила за них плату, – заметил Брент. – Потери капитана – гораздо более серьезные. А мать… Она придумает что-нибудь другое. Поэтому мне хочется положить конец всем ее делишкам.

Прикончив бисквит, Квентин покачал головой:

– Эта грязная торговля существовала испокон веков и будет существовать еще очень долго. Мы спасли нескольких девушек, и это заставит их быть более осторожными. Мне бросилось в глаза, Филдгейт, что большинство из них проживали на землях, принадлежащих вам, граф.

– Это означает, что мать считала моих людей товаром, а мои земли – рыночной площадью. – Брент снова вздохнул. – Я думал, что она так относится только к незаконнорожденным детям моего отца, но тетка Томаса не родня нам. Она просто прелестная юная девушка.

– Молодые прелестные создания оказывались жертвами и раньше. Этого не прекратить. Однако… Как вы собираетесь остановить свою мать?

Граф заметил, что никто из Уорлоков не пришел в ужас от того, что женщина благородных кровей могла заниматься такими делами, как торговля детьми, что свидетельствовало о том, что их семья пережила многое. На их долю тоже выпадали страдания. Брент же иногда приходил в ужас, задумываясь о преступлениях своей матери. Ему даже не хотелось искать свидетельства других ее преступлений, потому что было достаточно и тех, что уже открылись.

Брент еще раз объяснил, что ему приходится делать все от него зависящее, чтобы смягчить удар по своей семье – ради своих младших братьев и сестры и ради доброго имени Филдгейтов. Но он чувствовал: с каждым новым известием о деяниях матери его резоны начинали казаться все более эгоистичными и легкомысленными.

Квентин, однако, с ним согласился:

– Да, вам приходится думать о трех юных существах, которые еще не вступили в жизнь. И если разразится скандал, то это будет для них жестоким испытанием, от которого они, может, и не оправятся вовсе. Ваши братья должны еще получить закалку, прежде чем гордо встретить бурю, готовую обрушиться на них. А ваша сестра заслуживает шанса удачно выйти замуж.

– Моя матушка взяла на себя эти заботы, заключив брачный договор с лордом Хорасом Минденом. – Брент молча покивал головой, когда Квентин уставился на него округлившимися глазами. Такая перспектива, судя по всему, повергала в шок и Уорлоков, и их кузенов Вонов.

– А вот это вам нужно немедленно остановить. Он самый настоящий негодяй. Как ему до сих пор не вспороли брюхо, удивляюсь! Из того, что мне известно, и из того, что я слышал, нет ни одного извращения, которому бы он не предавался. Говорили также, что Минден предпочитает девственниц, потому что считает, что они избавят его от сифилиса, которым он мучается.

– Лорд Филдгейт… – В дверях появился Пол. – Милорд, Эндрю Вон прислал вам записку. Он хочет увидеться с вами, причем как можно скорее. Вы дадите ему ответ? Мальчик, которого он прислал, ждет.

Брент тут же кивнул и вышел к посыльному. Он заставил мальчика повторить свой устный ответ Эндрю и вручил ему шиллинг. Затем, вернувшись в гостиную, улыбнулся Олимпии и сказал:

– Пойду переоденусь. Мне нужно срочно встретиться с Эндрю.

– Да, разумеется. – Олимпия поднялась и, не обращая внимания на Квентина, обняла Брента и чмокнула в щеку. – Очень надеюсь, что это будут известия, которых ты так ждешь.

Когда Брент ушел, баронесса села на свое место и почувствовала на себе пристальный взгляд кузена. В эту минуту ей страшно захотелось, чтобы никто из ее семьи никогда не совал свой длинный нос в дела других родственников. Однако возмущаться не стоило, она и за собой чувствовала этот маленький грешок.

– Ну-ка расскажи, что у тебя с Филдгейтом, – потребовал Квентин.

– Ты забыл, что я баронесса? – Олимпия решила проигнорировать короткий смешок кузена. – Забыл, что я вдова и что мне уже двадцать шесть? Не думаю, что есть необходимость докладывать тебе обо всем. То, что происходит между мной и Брентом, тебя не касается.

Выражение красивого лица кузена говорило о том, что он, не слушая ее, терпеливо ждал, когда она закончит свою тираду. И Олимпии ужасно захотелось стукнуть его посильнее.

– А еще у него есть мать, которая поставляет детей на рынок живого товара.

Олимпия вздохнула. Это нужно было учитывать. В ее семье с подозрением относились к тем, кто по собственному легкомыслию связывался с людьми, подобными Бренту.

– Он ни в чем не участвовал.

– О, я это понимаю. Только что убедился в этом. В нем нет даже намека на грязь.

– Ему будет приятно услышать твои слова. Ведь его это очень волнует. И он тем или иным способом непременно положит конец преступлениям матери.

Квентин кивнул:

– Да, надеюсь. Он достоин уважения. Хороший человек. А также человек, который забивает себе голову всякой ерундой вроде чувства вины, которое настолько сильно, что того и гляди приобретет реальный облик, выйдет из него и станет разгуливать рядом с ним как близнец.

– Даже так?

– Он задыхается от этого. И верит, что превратился в неудачника. – Глаза Квентина приобрели задумчивое выражение. – Я полагаю, это началось с той девушки, которую нашла Пенелопа с мужем. Это ведь случилось года два назад?

– Да, верно. Но он не бросал ее. Ее отец – викарий – сказал Бренту, что Фейт сбежала с каким-то офицером. И Брент, конечно же, поверил ему. Разве мог он предположить, что такой уважаемый человек солжет?

– Конечно, нет. Но он все равно стал обвинять себя в том, что не сделал все от него зависящее. – Квентин улыбнулся. – Дорогая моя, ведь все мы верим в то, что должны защищать малых сих и слабых. – Он рассмеялся, когда Олимпия уставилась на него. – Можешь злиться сколько угодно. Это ничего не изменит. Я сомневаюсь, что ты сумеешь найти мужчину, который бы не поверил тому викарию. У любого в голове звучал бы голосок: «Ты мог бы сделать еще что-нибудь, задать дополнительный вопрос или обратить внимание на какую-нибудь мелочь, чтобы вовремя понять, что происходило на самом деле, и защитить ее».

– Мужчины могут быть такими глупыми?

– Еще как могут. Только скажи мне честно: если бы твой сын серьезно пострадал, разве твое сердце не обливалось бы кровью от осознания собственной вины? Ты же не могла изменить того, что случилось. Ты же не могла даже предположить, что эта женщина попытается выкрасть мальчика.

– Я должна была это предположить. – Олимпия поморщилась, сообразив, что только что подтвердила правоту Брента, считавшего себя ответственным за все. – Да, я, конечно, понимаю: использовать дар в таких целях – это неправильно. Но все же не могу не спросить: что ты еще увидел? Мне так хочется успокоить его сердце и ум!

– Чувство вины бросается в глаза. Такое впечатление, что он несет в себе души всех, кого, как ему кажется, он обидел или с кем неправильно обошелся. Этот человек должен научиться прощать самого себя.

– Но Брент ведь не сделал ничего дурного.

– Не сделал. Но пока он не простит себя за то, что не оказался в нужном месте в нужное время с мечом в руке, чтобы защитить своих близких, чувство вины не оставит его.

– О черт!

Квентин рассмеялся.

– А теперь расскажи, как дела у моей дочери. Я собираюсь увидеться с Джуной и поэтому хочу заранее узнать, что ее беспокоит. А потом ты поведаешь историю о том, как твоему сыну удалось отбиться от дьяволицы, которая называет себя матерью Филдгейта.

* * *

Брент внимательно посмотрел на Эндрю. Потом его глаза скользнули по бумагам, разложенным перед ним.

– Все готово?

Эндрю кивнул:

– Осталось только поставить подпись. – Он улыбнулся, и Брент отметил, что благодаря улыбке этот человек превратился просто в красавца. – Мне не хотелось идти с этим к кому-нибудь на сторону. Поэтому я обратился к кузену Леопольду. Он заседает в правительстве, хотя и не имеет отношения к подобным делам. Я подумал, что он сможет найти нужного человека – такого, с которым стоит поговорить и который окажет помощь, чтобы нам не таскаться по судам. Такой человек нашелся и оказался исключительно полезен.

– Я смотрю, вы не называете его по имени.

– И не назову, потому что пообещал сохранить его участие в этом деле в тайне. Он – «всего лишь мелкопоместный дворянчик», как ему нравится говорить о самом себе. Поэтому этот человек не может допустить, чтобы его знания и опыт использовались в делах, касающихся такой уважаемой персоны, как графиня.

Брент кивнул и положил руку на документы, дававшие ему право на опеку Агаты, – как будто боялся, что они вдруг испарятся.

– Это может положить конец его карьере?

– Вот именно. Он не считает, что все обернется таким образом, но предпочел бы не рисковать. У него скоро свадьба, вы же понимаете… Кроме того, один из тех мальчиков, которых вы освободили, является сыном его самого близкого друга.

– Как неожиданно…

– Совершенно верно. Хотя мне кажется, этот человек помог бы нам в любом случае. Он сказал, что даже если бы в последнее время вы себя вели… э… не совсем подобающим образом, – то и в этом случае никогда бы не возник вопрос о том, кто является главой вашей семьи. В конце концов, вы граф.

– Как ему удалось все это провернуть?

– Прежде всего, он выяснил, кто принимал окончательное решение об иске, а также узнал, почему этот человек сделал то, что противоречило всем установленным правилам. Потом наш человек побеседовал с тем чиновником. Конечно, тот не осмелился отменить свое решение, потому что ваша мать имеет на него кое-какую информацию, которая может разрушить его семью, а он обожает свою молодую жену. – Эндрю нахмурился, но тут же с усмешкой добавил: – Мой новый друг посоветовал ему перестать быть трусом и во всем признаться жене. Ведь даже если ваша мать выпустит его из своих когтей, те же самые секреты могут стать достоянием кого-нибудь еще, и тогда его снова станут запугивать и шантажировать. Потом мой друг обратился к человеку, стоящему на ступеньку выше того чиновника, и все принятые ранее решения тотчас отменили. Потому что у этого человека нет никаких секретов, которые ваша мать могла бы использовать против него. Это редчайшее явление в коридорах власти – прямой, честный, абсолютно чистый человек.

– Может, есть и другие такие. Печально, что приходится искать приличных людей днем с огнем.

– Что вы намерены предпринять?

– Пойду выброшу мать из моего дома. – Брент криво усмехнулся. – И сделаю это с наслаждением.

– А вам не кажется, что лучше оставить ее там, чтобы была на виду? Вы ведь пока не закончили со всеми делами, не так ли?

– Это… не совсем. – Нахмурившись, Брент взял предложенное ему перо и подписал документы. – Я дам ей отсрочку на несколько недель, чтобы собрать вещи и уладить дела, а потом перевезу в одно из ее вдовьих поместий. Просто так она не уедет. Ей нужен привычный комфорт. Забиться в уголок и спрятаться – это не для нее. К тому же моя мать – ужасно самоуверенная. Мне кажется, она так долго обладала властью над многими людьми, что стала считать себя всевластной и непогрешимой. – Он поморщился. – Вполне возможно, что мать не отдает себе полного отчета в том, что делала что-то неправильное.

– Потому и не беспокоится ни о чем, – тихо добавил Эндрю. – Если вы позволите выразиться напрямик…

– Можете говорить так, как считаете нужным.

– Дело в том, что мы не то же самое, что наши родители, хотя и правду говорят, что некоторые болезни души и тела передаются по наследству от отца или матери к детям. Однако совсем не обязательно, чтобы каждый ребенок получал от родителя испорченное семя, если так можно выразиться. В вас нет этой порчи, милорд. А в вашей матери есть. И я не верю, что этот изъян мог передаться от матери.

– Вы знакомы с ней?

– Нет. Но после того как вы обратились ко мне, я ради нашего дела пересекался с ней от случая к случаю в разных местах. Врага нужно знать в лицо. Так вот, я отлично вижу душевные изъяны в людях и знаю, испытывают ли они чувство вины и есть ли у них признаки сумасшествия или просто каких-нибудь болезней. С вашей матерью даже находиться рядом чрезвычайно трудно. Но то, что так искорежило ее, никак не могло передаться по наследству. Мне кажется, вам очень повезло, что графиня была плохой матерью. Потому-то она и не испортила вас и не привила вам при общении те пороки, которые не передаются с кровью.

– Я со временем и сам додумался до этого. Ни у кого из моих братьев и сестер нет этого «холода», как выразился Артемас. Ни у кого. Старшие сестры – женщины ожесточенные и язвительные, но это только из-за своих мужей. Младшие братья – отличные парни, а Агата – просто чудо, мягкое и нежное существо. В них нет ничего от матери. – Брент улыбнулся немного грустно. – Разве не печально – радоваться тому, что дети не имеют ничего общего с родительницей?

– Милорд, если вы ближе познакомитесь с моей семьей, то увидите: у многих ее представителей возникает такое же чувство. Но да, это весьма печально.

Тут оба поднялись, Брент пожал руку молодому человеку.

– Благодарю вас. Пришлите мне счет. – Увидев, что Эндрю собирается протестовать, граф поспешно добавил: – Не хочу слушать никаких возражений. В известном смысле вы ведь спасли мою сестру… Кроме того, вернули мне власть над матерью. Кто знает, сколько еще жизней это спасет. Я вполне состоятельный человек и могу позволить себе платить по счетам. Вы отработали ваш гонорар. И теперь, если кто-нибудь спросит меня про дельного юриста, я обязательно порекомендую вас.

– Спасибо, милорд. Кстати, наш Илай пришел в себя?

Брент с удивлением посмотрел на молодого человека.

– Как вы узнали, что с ним что-то произошло? Мы с Олимпией ведь только что вернулись в город.

Эндрю усмехнулся:

– У нас свои источники информации.

– С Илаем все в порядке. Даже более того. По его собственным словам, ему вдруг стало понятно, что с таким даром он приобрел возможность защитить себя от тех, кто больше и сильнее его. Мне показалось, это открытие пришлось мальчику весьма по душе.

* * *

Граф вышел из кареты и постоял немного, разглядывая фасад своего городского особняка. Фасад был ухоженным. Дом содержался в порядке, и от него веяло богатством. У Брента не возникло никаких претензий к матери по поводу того, как она относилась к семейному гнезду. И было ясно: ей страшно не понравится, что теперь у него появилось законное право выкинуть ее на улицу. Мысль об этом ненадолго согрела его душу.

Брент поднялся по отмытым до блеска ступеням и стукнул в парадную дверь. Дверь приоткрылась, и за ней показался дворецкий, который тут же попытался ее захлопнуть перед носом графа. Ухмыльнувшись, тот с силой толкнул дверь, так что дворецкий отлетел и ударился задом об пол. Брент же вошел и свысока посмотрел на него.

– Полагаю, вам пора искать себе новое место. И чем скорее, тем лучше, – объявил он. – Очень неприятно иметь в услужении человека, который пытался не пустить меня в мой собственный дом. О, даже не рассчитывайте нагрузить свои карманы принадлежащими мне вещами, когда будете покидать нас. У меня есть полный список всего, что здесь имеется, – солгал Брент и тут же добавил: – У матери, наверное, тоже такой имеется.

Смертельно побледнев, дворецкий с трудом поднялся с пола и со всех ног бросился в заднюю половину дома. Брент же сокрушенно покачал головой. Ему стало грустно от того, что его свирепый вид не произвел на этого человека никакого впечатления – в отличие от простого упоминания о графине.

Он схватил за руку молодого слугу, который съежился в алькове недалеко от входной двери. Следовало выяснить, почему так запуганы слуги в доме, но это – потом.

– Где моя мать? – спросил Брент.

– В зимнем саду, милорд. Пройдите через холл и поверните направо, к двери. – Слуга смутился. – О, думаю, вы и без меня знаете.

– Должен бы знать, но не знаю. Это, наверное, какая-то новая пристройка к дому?

– Ей уже почти два года, милорд. О вас доложить?

Брент улыбнулся. Когда же слуга, побледнев, отшатнулся, Брент подумал, что вместо улыбки у него, должно быть, получился хищный оскал.

– Нет, спасибо, парень. Я нагряну внезапно. А ты спрячься куда-нибудь, где она тебя не достанет. Потому что сейчас у нее испортится настроение. Твое имя?..

– Джеймс. Джеймс Томпкин. Меня наняли только на прошлой неделе. По-моему, какой-то слуга у них неожиданно пропал куда-то.

– Ага, понятно. Скройся на время, парень. – Брент помолчал, потом пришел к выводу, что Джеймсу можно доверять. «Парню не больше восемнадцати», – прикинул он. – Если тебе покажется, что здесь происходит что-то не то, когда я уйду отсюда, то найдешь меня в Уорлок-Уоррене. Это дом десять по Беннингтон-роуд.

Парень закивал и умчался прочь. Граф же пересек холл и подошел к двери, про которую говорил слуга. Ступив в зимний сад, он чуть не выругался от изумления. Ему мало что было известно о ценах на обустройство таких садов или на меблировку, но дорогие вещи он распознавал с первого взгляда. Не хотелось думать о том, сколько мать вложила в эту пристройку к дому. Где-то среди зарослей журчал фонтан. Брент услышал его, разглядывая зеленый мрамор на полу.

Покачав головой, он зашагал по саду и довольно быстро наткнулся на мать. Нельзя сказать, что она была полностью одета. Графиня сидела в одной лишь ночной сорочке с накинутым поверх нее шелковым халатом, полупрозрачным, сквозь который отчетливо виднелись очертания ее тела. «Такой вид не для сыновних глаз», – подумал Брент и отвернулся. У ног матери расположился обнаженный по пояс мужчина, которого она кормила виноградом. Брента это потрясло – мать никогда не казалась ему чувственной. Но потом до него дошло: это было не проявление похоти, а демонстрация власти женщины над мужчиной. Графиня Филдгейт открыла собственный способ держать мужчину в повиновении. Так что Брент уже не удивился, увидев, что этим мужчиной был тот самый огромный слуга, который постоянно сопровождал ее.

– Приветствую, матушка… – растягивая слова, сказал граф и вышел вперед. – Наслаждаешься ранним утром?

То, что мать даже не взглянула на него, сбивало с толку, и Брент почувствовал, что закипает. Графиня же взмахом руки отправила слугу прочь, и только этот человек продемонстрировал хоть какие-то эмоции. Он поднялся и взглянул на Брента с такой яростью, что тому пришлось изготовиться к драке. Однако слуга, подобрав свою сорочку и сапоги, удалился, беспрекословно подчинившись приказу графини.

– Что ты здесь делаешь? – Мать расправила складки своего скандального облачения с таким видом, словно в этот момент на ней было приличное платье. – Мне кажется, я ясно дала понять, что видеть тебя здесь не желаю.

– А мне кажется, я ясно дал понять, что ты находишься здесь только с моего позволения.

– Да-да, конечно. Я как раз собираюсь поменять свой статус.

– Поздно. У меня уже все документы на руках. Плюс к тому я получил опекунские права на мальчиков и Агату.

На миг лицо графини исказилось от злобы, и Бренту даже пришлось подавить непроизвольное желание сделать шаг назад. Но затем оно вновь обрело холодное и надменное выражение, так хорошо знакомое ему. Это было недостойно, но он вдруг испытал радость от того, что забирал у нее дом. Мать превратила семейное гнездо в свою собственность и перестраивала его как заблагорассудится, хотя отлично понимала, что у нее нет на дом никаких прав. Увы, он сам позволил ей это, чтобы не связываться с ней и не наживать себе проблем. Небольшой особнячок, который Брент купил для того, чтобы держать там своих любовниц, вполне его устраивал.

– Ты не женат, а о твоем распутстве известно всем, поэтому тебе никто не мог вручить права на шестнадцатилетнюю девчонку, – заявила графиня.

– Эта девочка моя сестра, а я глава семьи. Теперь у тебя есть несколько недель на то, чтобы привести в порядок свои дела и переехать в один из твоих вдовьих домов. Все переговоры, которые ты вела с Минденом по поводу брачного контракта, прекращаются. Этому человеку я запрещаю появляться в моем доме.

– Сначала представь мне доказательства твоих прав. – Графиня протянула руку, унизанную тяжелыми золотыми кольцами и перстнями, и Брент передал ей бумаги.

Глядя, как ее руки судорожно вцепились в документы и как побелели костяшки пальцев, Брент порадовался собственной предусмотрительности – заказал для себя копию. Вполне могло получиться так, что уже через секунду бумаги у нее в руках превратились бы в клочки. Однако ее хватка ослабла и он забрал у нее документы.

– Не могу разобрать подпись, – сказала мать.

И ему показалось, что она лгала.

– Тебе и не нужно знать, чья тут подпись. Главное, что этот человек занимает более высокое положение, чем тот, кого ты использовала, чтобы узурпировать мое место в семье. Этот, кстати, неподкупный.

– Таких не бывает.

– За исключением, вероятно, человека, у которого выкрали ребенка, а ты поместила его в Доббин-Хаус. – Мать даже не попыталась отрицать, что участвовала в делах этого отвратительного заведения. А Брент добавил: – Мне нужно прямо сейчас увидеться с Агатой.

– Придется подождать. У нее сейчас утренняя верховая прогулка с подругами.

Ему захотелось усомниться в словах матери, но потом он решил, что и без этого достаточно надавил на нее.

– Тогда передай, когда она вернется, что я приду к ней в три часа.

– Как пожелаешь.

От такой покорности у Брента мурашки пробежали по спине, однако он решил, что будет умнее не нажимать на нее. Мать была не вполне нормальным человеком, и ему не хотелось создавать Агате лишние сложности. Он не сомневался, что мать начнет вымещать на сестре злобу из-за потери дома и власти над ней. Внезапно она пронзила его ледяным взглядом, и ему тотчас пришли на память слова Олимпии и Артемаса. Если бы у матери сейчас в руках было оружие, ему, без сомнения, пришлось бы биться за свою жизнь.

– Оставляю тебя, чтобы ты смогла подготовиться к переезду в деревню, – сказал Брент, едва кивнув, что было сродни пощечине, и направился к двери. И он не отказал себе в удовольствии – остановился, обернулся и с улыбкой добавил: – Мне понравился этот зимний сад, и я с удовольствием буду проводить здесь время, когда ты выедешь отсюда.

Закрывая за собой дверь, Брент услышал, как что-то грохнуло у него за спиной, и рассмеялся. Рядом с графиней сейчас никого не было, так что она никому не могла сделать больно. Позади него в зимний сад проскользнул слуга, которого он видел у ног матери, – тот явно спешил вернуться к ней. Бренту же не терпелось отправиться в Уоррен, чтобы поделиться с Олимпией хорошими новостями. Выкинув из головы мысли о разозлившейся матери, он поторопился к поджидавшей его карете.

Глава 16

– Скотина! – Летиция схватила со стола горшок с цветами и запустила в столик у стены. – Он думает, что победил? Думает, что может так поступать со мной? – Нащупав другой горшок, немного тяжелее, чем первый, она отправила его в том же направлении, однако грохот и разрушения не остудили ее гнев. – Мы еще посмотрим, чья возьмет!

– Миледи…

Графиня обернулась и увидела рослого слугу, которого держала вместо любовника. Тот стоял в двух шагах от нее и смотрел так, словно ожидал приказаний.

– Он ушел?

– Да, миледи.

Пытаясь взять себя в руки и остудить свою ярость, Летиция набрала полную грудь воздуха и осторожно выдохнула. С юных лет ей было известно, что ярость должна быть холодной, иначе она чревата ошибками. Теперь следовало придумать, что делать дальше. Брент мог лишить ее власти, и этого нельзя было допустить.

Графиня оглядела зимний сад, задуманный ею самой. На возведение такого сооружения потребовалось немало денег. Зимние сады только входили в моду, и не всякий аристократ, даже из самых богатых, мог позволить себе подобную прихоть. Для нее же это был знак собственного успеха, свидетельство того, что она богата, обладает высоким положением в обществе и может поступать так, как ей заблагорассудится. И никто ее не запугает! Нельзя допускать, чтобы Брент вернул ее в то время, когда она полностью зависела от власти мужчины – от отца, мужа или, как теперь, от сына.

На то, чтобы развернуть все в обратную сторону, потребуется какое-то время. Сын уже слишком дорого обошелся ей. Она потеряла из-за него нескольких самых нужных людей. С разгромом Доббин-Хауса, нападением на корабль и освобождением сына маркиза она понесла немалый ущерб. Более того, те люди, с которыми она вела дела, теперь неохотно шли на сделки с ней, опасаясь, что ее сын каким-то образом узнает об их совместных предприятиях и станет их преследовать.

«Брент и эта сука Уорлок, которую он огуливает, должны умереть», – подумала Летиция. И опять постаралась остудить свой гнев. Пока же она будет придумывать, как это устроить, следовало осадить Брента, чтобы он в полной мере вкусил горечь поражения. Причем нужно исхитриться и устроить все так, чтобы никто не смог обвинить ее в убийстве.

Она посмотрела на Джона – своего теперешнего любовника и раба. Единственное, чему научил ее развратный ублюдок – ее муж, – так это тому, как пользоваться мужской похотью. Джон ни в чем не мог ей отказать. А если бы ему вдруг вздумалось воспротивиться, то она смогла бы не один раз понаблюдать, как его казнят. Ведь руки у него были по локоть в крови. Хотя убивал Джон против своей воли и шел на это неохотно. Что ж, ей потребуется приложить максимум усилий, чтобы заставить его отправить на тот свет Брента и ту женщину.

На миг Летиция всерьез задумалась: а не сжечь ли дотла этот дом, чтобы лишить сына удовольствия владеть им? Она глянула по сторонам и поняла, что у нее рука на такое не поднимется. Дом был символом ее успеха, и она сохранит его за собой, даже если ради этого ей временно придется отступить.

Она вспомнила про еще один приз, которого ее лишил Брент, – Агату, свою нежную, робкую дочурку. Или, может, не такую уж и робкую, если сумела добиться возвращения братца в Лондон, чтобы помог ей. Как бы там ни было, Минден отчаянно желал эту девочку. Он почему-то убедил себя, что юная невинная девушка из благородной семьи станет для него лекарством от сифилиса, который гложет его тело и разум. Какая глупость! Ему уже ничто не поможет. Однако она, Летиция, воспользуется шансом облегчить его кошелек на солидную сумму. Так что ей удастся заработать и одновременно плюнуть в лицо своему самоуверенному сыну.

– Эй, Джон! – позвала она с улыбкой, от которой – ей это было совершенно точно известно! – его скрутит от похоти. – Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня.

– Вы же знаете, для вас я готов на все. – Слуга подошел к ней и заключил ее в объятия.

Пришлось подавить отвращение, которое всегда охватывало ее, стоило какому-нибудь мужчине дотронуться до нее. Она ненавидела любовные ласки. Ненавидела все то, что было с этим связано, – беспорядок, пот, запахи и необходимость терпеть близкое присутствие мужчины, от которого хотелось чего-то добиться. Ей потребовалось много сил и времени, чтобы научиться скрывать свою ненависть к постельным развлечениям и к мужчинам вообще. Но как только стало понятно, что в ее распоряжении имелось нечто такое, от чего мужчины теряли голову, она начала использовать это ради своей выгоды, причем с неизменным успехом.

Летиция обвила руками шею Джона.

– Нужно, чтобы ты отправился на поиски Миндена. Скажи ему, что если он не станет действовать быстро, то потеряет Агату. Единственное, что от него требуется, – это принести оговоренную в последний раз сумму. И пусть забирает девчонку сегодня же.

– Я знаю, где его найти, миледи. – Джон поцеловал графиню в шею. – Вы хотите, чтобы я ушел прямо сейчас?

Почувствовав, как слуга прижимается к ней своим возбужденным мужским естеством, Летиция чуть не выругалась. Но она знала: в самое ближайшее время ей еще много чего потребуется от Джона. И было ясно, что его придется уговаривать. «Так что лучше начать уговоры прямо сейчас», – решила графиня и с улыбкой ответила:

– Нет, я думаю, у нас еще есть время.

* * *

Брент нашел Олимпию в ее спальне, за письменным столом. Судя по всему, сегодня у нее была обильная почта. Ее родственники не раз демонстрировали свое искусство раскрывать секреты, хранимые его матерью, в том числе те, которые она использовала, чтобы заставлять людей делать то, что ей требовалось. Очень скоро у них будет достаточно улик, чтобы отправить ее на виселицу. Или на каторгу. Брент подумал, что последний вариант предпочтительнее – пусть даже ей и удастся когда-нибудь избавиться от кандалов. Ведь на то, чтобы вернуться в Англию, все равно потребуется много времени.

Он подошел к Олимпии и поцеловал в шею, вдохнув аромат ее кожи и одновременно ощутив прилив желания.

– Как всегда, в делах? А тебе известно, что вместе со своими родственниками ты могла бы стать отличным сыщиком?

Баронесса рассмеялась:

– Смогу, конечно. Хотя моей семье очень быстро наскучат мои запросы на информацию по разным темам.

– А вдруг нет? Ты же говорила, что твои родственники любят совать нос в чужие секреты.

– Это правда, Брент. – Она повернулась, чтобы посмотреть на него. – Вид у тебя самодовольный. Нашел что-то такое, что положит конец играм твоей матушки?

Граф вытащил бумаги из кармана и протянул их Олимпии. Он бы сделал ей подарок, если бы удалось найти его до возвращения в Уоррен, но было ясно, что с этим придется подождать. А сейчас Брент получал удовольствие, наблюдая за ее лицом, пока она читала документы. От ее улыбки ему ужасно захотелось заключить ее в объятия.

– Ты все-таки добился своего, – сказала Олимпия и, обняв его, поцеловала.

– С помощью Эндрю, – поправил Брент. – Когда я первый раз пришел к нему, то подумал, что он слишком молод и, возможно, слишком мягок по натуре, чтобы заниматься таким делом. Но доверился твоему мнению и очень рад, что доверился. Он знает, как добыть информацию, а потом – к кому обратиться в том случае, если чиновник, нужный для решения вопроса, уже подкуплен.

– Значит, она воспользовалась компрометирующей информацией, которая у нее имелась на этого человека?

– Вот именно. Тот чиновник отказался менять принятое им решение из-за страха, что мать откроет его секрет самому дорогому для него человеку – его молодой жене, которую бедняга любит без ума. Твой кузен принял его отказ, но посоветовал ему рассказать обо всем жене, чтобы не стать пешкой в чужой игре. А затем он нашел другого чиновника – обладающего полномочиями изменить прежнее решение. Так что матушка в скором времени освободит семейный особняк, а с сегодняшнего дня она лишена прав на Агату.

Олимпия снова поцеловала Брента. Он выглядел таким довольным, почти счастливым. Но через секунду она поняла, что им обоим поцелуя мало – так велико было желание, охватившее их. Ей ужасно хотелось его, когда они были в Миртлдаунсе, – хотелось испытать наслаждение, которое он дал бы ей, чтобы избавить от страха за сына. Однако они должны были спать порознь, и у них не было ни минутки наедине, чтобы насладиться друг другом.

Брент понимал: сейчас он мог воспользоваться возможностью, и это будет вовсе не нежное и полное ласок соитие – желание переполняло его. В глазах же Олимпии он видел ответную страсть.

– Нам нужно запереться. – Брент с неохотой оторвался от нее и направился к двери.

– Только не задерживайся. – Олимпия принялась распускать шнуровку на платье.

Заперев дверь, он вернулся к ней, на ходу освобождаясь от сюртука и жилета.

– Ох, мне не хочется дожидаться, когда ты разденешься полностью, хотя я и люблю смотреть на тебя обнаженную.

– Тогда поторопись.

– Да я и так… Я настолько тороплив, что даже стыдно становится.

Поцеловав Олимпию, Брент подхватил ее на руки. Когда же она обняла его и обхватила ногами, он, точно пьяный, доковылял до стены и прижал ее к ней спиной. Ее панталончики с оборочками стянуть оказалось совсем не трудно, а потом он просунул руку меж ее ног и понял, что она, уже горячая и влажная, с нетерпением ждала его. Брент тихо зарычал, уткнувшись в ямку у ее шеи; Олимпия же своими длинными трепещущими пальцами расстегивала на нем панталоны.

В тот момент, когда его возбужденная плоть вырвалась на волю, Брент приподнял ее повыше. Разведя ноги в стороны, Олимпия открылась ему, и он вошел в нее. Она крепко держалась за него, а он входил в нее еще и еще, раз за разом. Это было грубое соитие – жаркое и без всякого изящества. Но Олимпия ничуть не возражала, и жажда обладания была настолько велика, что она уже скоро почувствовала: еще немного – и напряжение сменится полным блаженством. Она поцеловала Брента и мгновение спустя громко закричала – жаркая волна наслаждения накрыла ее. А он почти тотчас же присоединился к ней, отстав лишь на один удар сердца.

Брент осторожно вышел из нее и отступил к кровати, на которую рухнул, продолжая удерживать Олимпию на руках. Он с удовольствием слушал ее тихий смех, когда, немного повозившись, она наконец удобно устроилась на нем. «Олимпия просто потрясающая любовница», – сделал он вывод. В силе страсти она не уступала ему и была настолько откровенна в проявлении чувств, что даже начинало казаться, что он ее первый настоящий любовник.

– Ах как мы роскошно отметили твою победу! – Она провела пальцами по его груди, подумав, что нужно расстегнуть на нем сорочку, чтобы коснуться кожи.

– Достойно потраченные усилия. Отдохнем немного… и сможем их повторить.

Смех неожиданно застрял у нее в горле, и она замерла, словно оледенела. Ее глаза были устремлены на спинку кровати, но не видели ее – перед глазами Олимпии вдруг возникла Агата. Бедная девочка отчаянно боролась с отвратительного вида стариком. С улыбкой за ними наблюдала леди Маллам, в ногах у которой пристроился полуголый слуга. Так же неожиданно, как и появилось, видение исчезло. Олимпия выпрямилась над Брентом, пытаясь преодолеть головокружение, которое всегда сопровождало возникавшие у нее видения.

– Ты уверен, что можешь полностью контролировать все, что касается Агаты? – спросила она.

Что-то в ее голосе заставило его насторожиться.

– Уверен. Все, о чем мать договорилась с Минденом, теперь – нуль, не имеющий никакой юридической силы. А любой новый договор должен получить мое полное одобрение.

– А где Агата сейчас?

– На верховой прогулке с подругами, хотя уже должна вернуться домой. А что такое?

Олимпия соскочила с кровати и принялась натягивать панталончики.

– Ты должен немедленно поехать туда.

Брент встал и тоже начал одеваться.

– Зачем? Почему ты так решила?

– Иногда, очень странно и необычно, меня посещают видения. Это, конечно, не то, что бывает с моей кузиной Хлоей. У меня просто возникает отчетливая, длящаяся несколько секунд картинка, и я понимаю, что должна сделать что-то или куда-то отправиться. Я только что видела Агату, которая боролась с каким-то мерзким стариком. Твоя мать присутствовала при этом и наблюдала за ними с улыбкой. И, что очень странно, там был еще и крупный, довольно красивый слуга, который сидел у ее ног.

Накинув на плечи сюртук, Брент бросился к двери; тревога за сестру переполняла его.

– Должно быть, мать пытается наказать меня, уничтожив Агату.

Олимпия едва поспевала за ним.

– Ты лишил ее власти и символа этой власти – проклятого особняка. Теперь она попытается омрачить тебе победу.

Уже в холле Олимпия громко позвала Пола, Артемаса и Стивена.

– Не спорь, – сказала она, увидев, что Брент нахмурился. – Ты же не знаешь, с чем столкнешься, когда вернешься в тот дом. Нужно, чтобы кто-то прикрывал тебя со спины.

– Согласен, – кивнул Брент.

– И вот это тоже не помешает. – Пол протянул ему пистолет.

– Благодарю, – пробормотал Брент, засовывая оружие в карман. А Пол уже выскочил из холла, чтобы кликнуть экипаж. – Нам остается только надеяться, что мы не опоздаем. – Граф пристально посмотрел на Олимпию. – Сколько времени должно пройти, пока то, что ты увидела, случится на самом деле?

– У меня так редко бывают видения, что я не могу точно сказать. Не много, если я правильно помню. Поэтому поезжай. И на этот раз привези Агату сюда.

– Обязательно.

Теперь он не подпустит мать к девочке ближе чем на милю. Заскочив в карету, которую Пол уже успел подогнать к крыльцу, Брент мысленно обозвал себя идиотом. Он должен был предвидеть, что мать захочет отомстить ему! И в этом случае что может быть лучше, чем нанести удар по сестре, которую он так настойчиво пытался взять под свою защиту? Мать понимала, что дом значил для него гораздо меньше, чем благополучие Агаты.

– Ты так быстро нашел экипаж, Пол… – Брент завел разговор только для того, чтобы не думать о том, что сейчас могло происходить с его младшей сестрой. – Обычно с возницами не так легко договориться.

– А я много и не говорил, – усмехнулся Пол. – Увидел, что он стоит напротив дома сэра Орсона – кузена леди Олимпии, – подошел и сказал ему, что его светлость разрешил нам забрать экипаж.

Артемас и Стивен рассмеялись. Брент тоже не удержался от улыбки.

– Надеюсь, сэр Орсон не будет в претензии из-за такой «кражи».

– Не будет, – заверил его Артемас. – В особенности когда узнает, почему мы забрали его экипаж.

Мысли Брента снова вернулись к Агате. Когда же они въехали на улицу, где располагался особняк Малламов, он уже едва сдерживал себя. Экипаж подъехал и остановился за каретой, стоявшей перед особняком. И как раз в этот момент Минден выволок из дома визжавшую Агату и, затолкав в свою карету, запрыгнул туда вслед за ней. Брент соскочил на мостовую, но было поздно: кучер Миндена щелкнул кнутом, и карета рванула с места.

Запрыгнув на козлы своего экипажа, Брент крикнул вознице:

– Гони за ними!

– По такой дороге быстро ездить опасно, – запротестовал тот.

– Заплачу за любую поломку. Быстрее!

– Но, милорд…

– Гони же! Не то скину с козел и буду править сам. В той карете – моя сестра, которую увез старый дьявол.

Возница больше не стал спорить. И уже скоро Брент понял: несмотря на свою нерешительность, он отлично знал, как править своими лошадьми на узких улочках и держать высокую скорость. В отличие от него кучер Миндена был не так искусен. Бренту лишь оставалось молиться, чтобы Агата не пострадала во время этой погони.

Кучер Миндена старался как мог, но катастрофа все равно разразилась. Поворачивая на углу, он допустил ошибку, и у Брента перехватило дыхание, когда карета Миндена резко накренилась, а потом опрокинулась. Он услышал, как закричала Агата. Лошади протащили карету еще немного вперед, потом остановились. Наверняка потому, что кучер свалился с козел, – вожжи повисли в воздухе, что почти сразу заметил Брент. Как только его экипаж остановился, он соскочил с козел.

Его возница, Пол и племянники Олимпии бросились вслед за ним к опрокинутой карете.

– Посмотрите, что там с кучером, – сказал граф Полу, а сам повернулся к своему вознице: – Можешь что-нибудь сделать с лошадьми?

– Да, милорд. – Возница бросился к испуганным животным, чтобы успокоить их.

Брент же направился к лежавшей на боку карете. Артемас и Стивен шли с ним рядом. Из кареты не доносилось ни звука, и это тревожило. Слишком уж часто такие катастрофы приводили к смертельным случаям. До кареты оставалось совсем немного, когда дверца, которая теперь оказалась наверху, откинулась и наружу выбрался Минден.

Брент стремительно рванулся к нему, но старый развратник, показав удивительную прыть, спрыгнул по другую сторону кареты. Брент обежал ее и увидел, как Минден, прихрамывая, быстро удаляется. Догнать его не составило бы труда, но Бренту не хотелось даже прикасаться к нему – Минден уже не мог скрывать, что болен сифилисом. Вид у него был жалкий и неопрятный, а лицо покрывали язвы, которые уже невозможно было чем-либо замазать.

– Стой, Минден! – крикнул Брент.

– У меня есть все права на девчонку. Твоя мать получила за нее приличные деньги и подписала бумаги на помолвку. – Старик то и дело озирался, словно надеялся, что вдруг увидит какую-нибудь волшебную дверцу, через которую сможет улизнуть.

– У матери не было права вести с тобой переговоры, и теперь ты об этом знаешь. И что же?.. Ты думал, что, передав заразу моей сестре, сам излечишься? – По выражению его лица Брент понял, что именно на это и рассчитывал старый мерзавец. – Идиот! Это привело бы лишь к тому, что ты заразил бы невинное создание. Я думаю, ты прогнил насквозь и сумасшествие уже добралось до твоего мозга.

– Но попытаться ведь стоило. – Минден пожал плечами – и вдруг вытащил из кармана пистолет.

Брент схватился за свой, заранее зная, что ему не хватит времени ни достать его, ни уж тем более прицелиться: Минден успел бы раньше нажать на курок. Пока он раздумывал, в какую сторону отскочить, грянул выстрел. Старик постоял несколько мгновений, а потом рухнул. И Брент увидел Пола, стоявшего за спиной старика с пистолетом в вытянутой руке. Граф подскочил к нему и отобрал оружие.

– Будет лучше, если мы скажем, что это я застрелил его, – сказал он и протянул Полу свой пистолет.

– Что ж, это, конечно, избавит меня от множества объяснений со множеством людей. А с вашей сестрой все в порядке. Несколько синяков и несколько дырок на платье – вот и все. Артемас со Стивеном укрыли ее за каретой, чтобы она не видела всего этого.

– А кучер Миндена?

– Мертв. Раскроил череп, когда упал на мостовую. Не нужно, чтобы ваша сестра увидела еще и его.

Агата стояла между племянниками Олимпии, а те тихим разговором пытались успокоить бедняжку. Увидев брата, она кинулась к нему на шею. Брент обнял сестру, радуясь, что она не пострадала. Как только страх за нее прошел, он отстранил ее от себя, оглядел с головы до ног и спросил:

– Старик прикасался к тебе?

– Не в том смысле, который ты подразумеваешь. Ох, Брент, он был настолько болен! Отвратительно болен! Как только Минден начинал говорить, по запаху от него было понятно, что он гниет изнутри. И все равно мать отдала меня ему. Он передал ей банковский чек, а она ему в обмен – меня. – Агата вздохнула. – Я больше знать не хочу эту женщину, – прошептала она.

– Я тоже. Это даже и к лучшему. Постой здесь вместе с мальчиками, – тихо сказал граф, увидев, как в их сторону направляется седовласый джентльмен, от которого прямо-таки веяло властностью.

Как он и предположил, человек этот оказался мировым судьей. Для Брента это было весьма кстати, потому что тот, вероятно, наблюдал за всем произошедшим из своего окна. Но если так, то он видел, кто именно застрелил Миндена. Однако судья не сказал ни слова, когда Брент «признался», что стрелял в старика, – просто записал его слова и сказал, что граф свободен.

Направившись к своему экипажу, Брент заметил, что судья взял Пола за руку, потом, остановив племянников Олимпии, перекинулся с ними несколькими словами, улыбнулся и отпустил Пола.

– Я не поеду домой, Брент, потому что там остается мать, – сказала Агата, садясь в экипаж.

– Сейчас мы поедем в Уоррен, а потом, немного погодя, я отвезу тебя в Филдгейт, если захочешь. – Он сел рядом с сестрой и обнял ее за плечи.

– Наверное, так будет лучше, – тихо сказала она и положила голову ему на плечо.

Брент взглянул на Пола.

– О чем судья говорил с вами?

Пол усмехнулся:

– Он поинтересовался, служил ли я в армии. Я ответил, что нет, и тогда судья сказал, что это позор, потому что человеку с таким метким глазом уж точно нашлось бы там применение.

Покачав головой, Брент засмеялся.

– Я догадался, что судья видел все – от начала до конца, – но он не усомнился в моих словах, что это я стрелял в Миндена, и полагаю, ему почему-то не хотелось открывать дело.

– А это так важно? – спросила Агата. – Минден ведь убил бы тебя, разве не так?

– Но Пол – слуга, – ответил Брент. – Конечно, это не должно иметь отношения к делу, но все равно имеет. От таких сложностей проще всего избавиться с помощью мелкой лжи.

Добравшись до Уоррена, Брент передал Олимпии все заботы о своей сестре.

– Я должен вернуться в Маллам-Хаус, – заявил он. – Надо убедиться, что мать оттуда не ускользнула.

– Что с ней будет? – Агата ни на шаг не отходила от Олимпии, ласково обнимавшей девушку за плечи.

– С ней можно поступить по-разному. Мне кажется, что лучше всего отослать ее в какое-нибудь отдаленное вдовье поместье и поместить под охрану доверенных людей. Я уже сказал ей, что она должна будет оставаться там и больше не заниматься своими делишками. А если сбежит оттуда или опять начнет играть в свои мерзкие игры, то я предам ее в руки закона – пусть даже для нее это закончится виселицей.

– Ты так сделаешь? В самом деле?

– Если попытается сбежать, чтобы вернуться к тому, чем занималась здесь годами, – то да. Без всяких колебаний. Я предлагаю ей весьма комфортабельную тюрьму. Она вполне практичный человек и должна принять это предложение.

«Что да, то да, – подумала Олимпия, провожая глазами Брента. – Однако леди Летиция не из тех женщин, которые с достоинством и готовностью воспримут собственное поражение». Холодок предчувствия пробежал по спине, но она решила не обращать на него внимания. Олимпия сказала себе, что это все из-за страха перед леди Маллам – не более того. И занялась Агатой.

– Пойдем ко мне в спальню. Там ты сможешь принять ванну, – предложила она девушке и повела ее наверх.

– О, да-да! Тот человек был серьезно болен! – Агата содрогнулась. – У него по всему лицу виднелись язвы, а пахло от него словно от покойника, которому забыли сказать, чтобы он уже лег в гроб.

Олимпия спрятала усмешку. Девушка оказалась храброй и стойкой. Пройдет еще немного времени, и при отсутствии жесткого контроля за ней со стороны леди Маллам она расцветет и превратится в настоящую женщину.

Агата мылась долго, и Олимпия понимала ее состояние. Пусть девушку не изнасиловали, но она все равно находилась рядом с человеком, который собирался это сделать. Кроме того, старик был болен, и любой на ее месте захотел бы удостовериться, что зараза не перешла на него. Олимпия не стала объяснять девочке, что болезнь, которой страдал Минден, не передается при простом прикосновении, по крайней мере – при прикосновении рукой в перчатке, а именно так хватался за нее Минден.

– Значит, Брент теперь главный в семье? – спросила Агата, когда Олимпия помогла ей переодеться в одно из своих старых платьев.

– Да, у него есть все необходимые бумаги, чтобы доказать свое право на это.

– Надеюсь, он посадит ее на цепь где-нибудь подальше.

– Для твоей матери жизнь в каком-нибудь удаленном поместье с невозможностью пользоваться своей властью над людьми – это все равно что быть закованной в кандалы.

– Хорошо бы!

– Да, жизнь от этого стала бы намного спокойнее.

– Я думаю, она очень злой человек. Мне мало известно о том, что она натворила, но легко могу представить. Пока она командовала мной, пропало много детей.

– Ты писала об этом Бренту? – Олимпия не верила, что он мог бы не обратить внимания на такую информацию.

– Да, но я уверена, что все мои письма перехватывали и прочитывали, и те, в которых говорилось о том, что нельзя было говорить, или которые просто не нравились матери, уничтожались. Я очень переживала и сердилась на Брента, а он был ни при чем. Во всем виновата мать.

В словах девочки было столько боли и злости, что Олимпии захотелось обнять ее и успокоить, хотя легче ей от этого не стало бы. Агата должна была сама залечить свои сердечные раны. «И если какое-то время матери не будет рядом, то на нее это окажет чрезвычайно благотворное воздействие. Строгая, но любящая компаньонка или гувернантка тоже будет весьма кстати», – подумала Олимпия. У нее на примете было несколько добрых женщин, которых она и порекомендует Бренту, когда тот вернется.

Вспомнив о нем, она не удержалась от внутренней дрожи, совсем не походившей на дрожь от предвкушения. Рука, причесывавшая Агату, повисла в воздухе, и Олимпия стала вслушиваться в себя. Дрожь не унималась – наоборот, становилась все сильнее. Гребень выпал из рук Олимпии, и до нее дошло, что это означало. Леди Маллам сумела взять реванш и отомстить.

Глава 17

– Мне нужно, Пол, чтобы ты посмотрел, кто из слуг уже покинул дом, и проследил, чтобы на меня никто не кинулся со спины. Думаю, ты сможешь сказать мне, кого из слуг стоит оставить.

– Хорошо, – кивнул Пол. – Это я смогу. Заходим в дом?

Брент вздохнул и оглядел фасад особняка, которым мать безраздельно владела несколько последних лет. Он никогда не узнает, сколько было вложено в него денег, полученных от торговли невинными созданиями. Но наверняка существовали и другие способы содержать особняк в порядке. Ему придется заниматься этим, потому что с домом связана история всей его семьи.

– Да, лучше покончить со всем этим сразу, – ответил наконец Брент.

И он вместе с Полом, Артемасом и Стивеном вошел в дом, после чего они разделились. Трое отправились на поиски оставшихся слуг, а Брент попытался определить, где сейчас находится его мать.

– Ее светлость в гостиной.

Граф осмотрелся и увидел того самого молодого слугу, который уже помогал ему раньше.

– Тебя не уволили? – Брент немного удивился, так как был уверен, что этот слуга – хороший парень, которого надо бы оставить при себе.

– Нет. Меня отправили вниз, когда я сказал вашему человеку наверху, что на кухне могут быть несколько человек, которым стоит упаковывать свои вещи.

– Ну… тогда иди. Дом скоро снова перейдет в мои руки, и ты сможешь получить здесь работу, если захочешь.

– Конечно, не откажусь, милорд. Я должен помогать моей семье. У меня восемь сестер и братьев. – Парень отправился в сторону кухни, явно готовый помогать отделять зерна от плевел.

А Брент двинулся в гостиную. Там он и нашел свою мать, стоявшую у окна в бледно-лиловом платье. Не всякий мог пожертвовать годовым доходом, чтобы заплатить за такое платье, – даже богатый джентри. Оно выглядело весьма элегантно, было сшито из самого дорогого материала и отделано самыми дорогими кружевами, но перед глазами Брента возникли несчастные дети, которых мать продавала, чтобы позволить себе подобную прихоть. «Интересно, когда она так возненавидела детей?» – подумал он, потому что по-другому нельзя было назвать то, как графиня обходилась с юными и невинными.

– Время подошло, матушка.

– Время для чего, неблагодарное дитя? – Голос ее звучал ровно и спокойно, хотя Брент не сомневался, что мать одолевает гнев. И это ее внешнее спокойствие немного тревожило.

– Для того чтобы собраться и отправиться в загородное поместье.

– Но ты говорил, что у меня есть еще время, чтобы привести в порядок свои дела.

– Это я говорил до того, как ты продала Агату Миндену. Ты знала, что у тебя нет такого права, что это противоречит документам, которые у меня на руках, – и все равно сделала это.

– Она достигла брачного возраста и может иметь детей.

– Ей всего шестнадцать. Кроме того, Минден болен сифилисом. Тебе это тоже известно. Ты продала ее человеку, который в первую же брачную ночь заразил бы ее смертельной болезнью.

– Разве не в этом удел женщины? – Графиня повернулась лицом к сыну и увидела, как он похож на своего отца. Ее это взбесило. Злоба, которую она сдерживала, требовала выхода. – Я была не намного старше, когда мой отец выдал меня замуж. Несмотря на то что твой отец тут же обрюхатил меня, он спал со всеми подряд, кто носил юбки и до кого он мог добраться. Когда же постарел и обеднел настолько, что не мог платить шлюхам, то вернулся домой и все началось снова. Он брюхатил меня, а также служанок и девиц из деревни, а мы рожали ему детей. Потом эти дети мозолили мне глаза, потому что из них он сделал себе слуг. Я видела их каждый божий день!

– Кошмарная ситуация, но она не оправдывает того, что делала ты.

Мать пожала плечами:

– Мне были нужны деньги.

– Деньги от торговли невинными детьми?! Ты же знала, что такое Доббин-Хаус. Ты ведь заходила внутрь. Ты прекрасно представляла, какая судьба ждала тех детей, но торговала ими и приобретала себе роскошные наряды.

– А почему ты не давал мне достаточно денег? Мне нужно было соответствовать своему положению.

Брент помотал головой – словно хотел побыстрее забыть ее слова. Удобно было бы думать, что мать полностью потеряла разум, однако… Да, с ней все-таки что-то было не так, но он не мог бы сказать, что она безумна. Просто она была холодной корыстолюбивой женщиной, которую совершенно не заботило, что она делала и как ломала судьбы людей только для того, чтобы занимать достойное в ее понимании место в обществе.

– Теперь ты пытаешься обвинить меня, – сказал он. – То, что ты творила, ты делала для себя. Я начинаю думать, что все, что ты когда-нибудь делала, ты делала только для себя.

– Я не для себя прошла через муки, рожая детей.

– В известной степени и для себя. Наследника желал не только отец. Тебе он тоже был нужен. Нужен был сын, которого ты вылепила бы по своему усмотрению, и тогда реальная власть всегда оставалась бы в твоих руках. Эмери и Джастин были просто страховкой. Двумя сыновьями больше – на тот случай, если бы из меня не получилось того, что тебе хотелось, – и еще младшая дочь в придачу. А посмотри, сколько ты выгадала от продажи старших.

– Это твой отец продал Мэри и Элис.

– Нет, я начинаю думать, что ты держала отца в кулаке и знала, как им управлять, чтобы добиться своего. Его неверность? Не верю, что это тебя вообще беспокоило. Ведь ты была свободна делать все, что душа пожелает, и все могла контролировать. Отец так был занят погоней за юбками, пьянством и картами, что с радостью передал тебе бразды правления. Мне следовало это понять раньше, но так легко было поверить в то, что отец был просто глуп.

Я тоже хорош – мне ни разу не пришло в голову увидеть во всем, что происходило, твою маленькую изящную ручку, – продолжал Брент. – Только совсем недавно я понял, что ты обирала всех нас годами. В том смысле, что оформила на себя документы на всю собственность и оставила нищими моих сводных братьев и сестер. Тебе хотелось представить дело так, будто они по завещанию ничего не получили, хотя отец наверняка оставил им какие-нибудь гроши.

– Мне пришлось работать не покладая рук. Я сделала все, чтобы Филдгейт стал приносить прибыль. Я была настоящей хозяйкой этих земель. Однако твой отец почему-то считал, что может раздавать результаты моих трудов своим ублюдкам. Кретин! Я вила веревки из его поверенного с момента твоего рождения.

В голосе матери прозвучал кипевший в ней гнев, и Брент понял, что ему удалось сильно уязвить ее. Что ж, он все-таки получил от нее информацию, которая была ему нужна. Теперь он узнал, что его беспутный отец оставил какие-то крохи своим незаконнорожденным детям.

– Скажи, Агате и мальчикам осталось что-нибудь? Тебе ведь было совсем не трудно обчистить их. Они же родились, когда ты уже полностью контролировала все счета.

– Мне не было нужды торговать Агатой. Зачем? Минден сам предложил заплатить мне за девственницу из хорошего рода, потому что считал, что она поможет ему избавиться от дурной болезни.

– Тем не менее ее ты продала. Но я не получил ответа на свой вопрос. Их ты тоже обчистила, лишив наследства?

– Ничего подобного. Они просто ничего не получили по завещанию. Пусть сами встают на ноги.

– Придется мне это исправить. А теперь предлагаю упаковать вещи, потому что ты уезжаешь в Хиллсборо-Хаус.

Брент не удивился, увидев, что мать затрясло. Хиллсбори – чудесный просторный коттедж в Озерном крае. Правда, общества там не было никакого, зато природа потрясающей красоты. Но матери это было глубоко безразлично. Ведь в тех краях она была бы полностью лишена всего, что представляло для нее интерес. Что ж, ему придется подобрать таких стражей, которых мать не сможет соблазнить, как своего слугу.

Вспомнив про него, Брент осмотрелся.

– А где твой любовник?

– Ушел. Ему не хочется уезжать из Лондона. – Мать вдруг вытащила руку, которую прятала в складках юбок. В руке оказался пистолет, который она направила ему в сердце. – И мне – тоже. Я не собираюсь проводить остаток жизни в нищей лачуге!

– Ты выстрелишь в собственного сына, чтобы избежать такой участи?

– Непременно, Брент. И сделаю это с превеликим удовольствием.

* * *

Олимпия выбежала из спальни и громко позвала Пола. Спустившись до половины лестницы, она вспомнила, что тот уехал вместе с Брентом. Это ненадолго ее успокоило, потому что она подумала: «Если Пол находится рядом с Брентом, то все будет в порядке».

– Что ты кричишь? Зачем тебе понадобился мой муж? – На пороге кухни появилась Энид, а за ней – Томас и четверо других мальчиков.

– Мне нужно увидеть Брента, – сказала Олимпия.

– В чем дело? – К ним подошла Агата.

– Не знаю. Просто мне нужно увидеть его, – ответила Олимпия.

Энид пристально разглядывала ее какое-то время, потом кивнула. Она направилась к парадной двери, распахнула ее и выглянула наружу.

– Тебе повезло. Возле дома твоего кузена сэра Орсона все еще стоит карета. – Энид обернулась к мальчикам. – Вы поедете вместе с ней.

– А что случилось? – опять спросила Агата. – Брент в беде?

– Вот это Олимпия вскоре и выяснит. А сейчас пойдемте на кухню. Волосы быстрее высохнут возле плиты.

Схватив накидку, Олимпия ринулась через улицу. Она заметила, что кучер с беспокойством смотрит на нее и на мальчиков. Бедняга уже пережил одно приключение с ее семейкой и вряд ли страстно желал пережить еще одно.

– Нужно, чтобы вы довезли меня до Маллам-Хауса, – сказала Олимпия, распахнув дверцу перед мальчиками, которые тут же залезли в карету.

– Я только что вернулся и прихожу в себя от предыдущей поездки. Не думал, что снова придется ехать.

– Если вы откажетесь и лорд Филдгейт пострадает, то я скину вас на землю и пристрелю как собаку.

– Залезайте, – покорно согласился кучер.

– А вы езжайте быстро, как сможете.

– Конечно. По-моему, никто из вас не любит медленно ездить.

Олимпия запрыгнула внутрь и села между Томасом и Дэвидом. Карета рванула с места. Она выглянула в окно и увидела, что кузен Орсон, стоя на ступенях дома и раскрыв рот, наблюдает за своей каретой. «Надо было попросить его поехать вместе с ними», – подумала Олимпия. Но теперь уже было поздно.

– Интересно, почему нужно так торопиться, чтобы найти его светлость? – спросил Томас.

– Потому что у меня есть ощущение, что очень скоро ему потребуется наша помощь.

– У вас тоже есть дар, как и у других?

– Да, хотя видения посещают меня не часто. Я просто знаю, что нам нужно быть рядом с Брентом. И чем быстрее, там лучше.

– Мы там будем. Только вот думаю, после такого кучер целый месяц будет стараться не попадаться нам на глаза.

Олимпия едва удержалась от смеха.

– Да, пожалуй.

Она понимала, что кучер вез их в Маллам-Хаус с ошеломительной скоростью, но все равно казалось, что они едут уже несколько часов. И с каждой секундой ее все больше одолевал страх, что они опоздают. Олимпия не представляла, какая помощь Бренту потребуется, но точно знала, что он в беде.

– Благодарю вас! – крикнула она, выскочив из кареты. – Возвращайтесь в Уоррен и скажите моей горничной, чтобы она вам заплатила. – Пропустив мимо ушей тихие ругательства кучера, Олимпия быстро зашагала к дому.

Уже в холле она наткнулась на высокого худощавого слугу.

– Где графиня?

– Кто вы?

– Баронесса Миртлдаунс. Мне сию же минуту нужно увидеться с графом. Я знаю, он здесь, с графиней.

– Пройдите в гостиную. – Слуга указал, куда идти.

Олимпия отдалась на волю своих инстинктов. Она не помчалась вверх по лестнице, как требовало сердце, а стала подниматься медленно и величаво. Ее удивило, как притихли мальчики. Махнув им рукой, чтобы держались подальше от двери, которая была им нужна, Олимпия подошла к ней вплотную. От слов, которые донеслись из-за двери, у нее на мгновение остановилось сердце. Ей стало страшно за Брента.

– Я не собираюсь проводить остаток жизни в нищей лачуге, – говорила леди Маллам.

– Ты выстрелишь в собственного сына, чтобы избежать такой участи?

– Непременно, Брент. И сделаю это с превеликим удовольствием.

Олимпия задрожала от страха. Она придвинулась еще ближе к неплотно прикрытой двери. Леди Маллам стояла лицом к Бренту, наставив на него пистолет. На губах ее блуждала улыбка, но трудно было сказать, что именно она выражала. «Но что же делать, как поступить, чтобы не дать леди Маллам выстрелить в Брента?» – думала Олимпия.

Легкое похлопывание по спине отвлекло ее. Она отодвинулась от двери и посмотрела на Эйбела.

– Мать хочет убить его, – прошептала баронесса.

Эйбел же схватил ее за руку и оттащил подальше от двери.

– Он хочет отвлечь ее разговором, надеясь, что кто-нибудь придет на помощь. Я уверен, что у нас есть еще время. Лазать умеете?

– Еще бы! А что?

– Снаружи можно легко взобраться на стену, как раз к окну, у которого стоит эта су… э… эта ведьма. Сможете вскарабкаться в своих юбках?

– Смогу, разумеется. Но будет лучше, если кто-нибудь из вас… – Олимпия умолкла на полуслове, заметив испуг на лицах мальчиков. – Нет, я сама. А вы что будете делать? Я не хочу, чтобы вы рисковали.

– С нами все будет в порядке. Дэвид, найди Пола. Я знаю, у него с собой пистолет. – Эйбел снова посмотрел на Олимпию. – Значит, в окно, миледи?

Баронесса кивнула и поспешила к выходу. «Из Эйбела может получиться прекрасный сыщик», – подумала она, выскочив из дома. Мимоходом Олимпия отметила, что карета, которую они увели у Ориона, все еще стояла здесь, а кучер с интересом наблюдал за происходящим. «Это либо простое любопытство, либо он хочет быть полностью уверенным в том, что ему заплатят», – предположила она.

Остановившись под окном, Олимпия подоткнула юбки и мысленно взмолилась, чтобы никто из соседних домов не увидел ее в этот момент. Посмотрев вверх, она решила, что вскарабкаться к окну будет совсем не трудно. Стену сложили с множеством декоративных выступов, которыми можно было воспользоваться как ступеньками. Уже начав карабкаться, Олимпия еще раз огляделась, чтобы убедиться, что поблизости для нее ничто не представляло угрозу. Краем глаза она заметила что-то возле садовой стены. Когда взобралась повыше, посмотрела еще раз в ту сторону – и чуть не закричала. Под садовой стеной, с внутренней стороны, лежал крупный мужчина. И даже издалека было видно, что он мертв. «Леди Маллам выбрасывает из дома все лишнее», – промелькнуло у Олимпии.

Осторожно переставляя ноги, она добралась до окна и вдруг решила, что чересчур уж доверилась Эйбелу. Она ведь даже не поинтересовалась, открыто ли окно. Но тут же с облегчением увидела, что открыто, и предположила, что мальчик успел заметить это, когда бросил короткий взгляд в комнату из коридора. Олимпия взяла себе на заметку: следовало рассказать об этом мальчике Бренту или кое-кому из своей семьи. Эйбела ждало великое будущее.

Заглянув в комнату поверх подоконника, Олимпия вздохнула с облегчением. Причем облегчение было настолько велико, что пришлось изо всех уцепиться за раму, чтобы не упасть. Брент был жив. Он продолжал разговор, тянул время, как и предположил Эйбел. «Но что же мне делать теперь?» – спрашивала себя Олимпия, висевшая на стене дома за спиной у леди Маллам.

* * *

Брент пристально разглядывал свою мать и видел в ее глазах решимость – та действительно хотела убить его. Он надеялся увидеть в этих глазах хоть каплю жалости – и не находил. За последние дни, когда ему открывались все новые и новые тайны, связанные с женщиной, родившей его, тонкая нить, которая их все же соединяла, окончательно оборвалась.

– Я пришел сюда не один, как ты понимаешь, – сказал Брент. – Ты не сможешь убить меня и сбежать. Тебя непременно повесят. Впрочем, тебя уже давно должны были повесить за все твои преступления.

– Я никого не убивала.

– Конечно, нет. Ты не стала бы марать руки, хотя решимости на это хватило бы. Тебе просто нужно быть уверенной: если тело вдруг найдут и все улики покажут на тебя, ты все равно сможешь спокойно отвернуться и указать на кого-нибудь другого.

Мать передернула плечами.

– Жертвоприношений никто не отменял.

– Ты действительно веришь во все, что говоришь, или тебе это просто безразлично? – Брент подумал, что она ответит ему, когда он спросит ее про любовника. – Ты убивала и сама. Ты убила своего любовника. Испугалась, что он знает слишком много, чтобы позволить ему остаться в живых…

– Я уже сказала насчет жертвоприношений. А теперь ради собственного благополучия мне придется убить и тебя. Ты мог бы продолжать жить в деревне, пить, блудить и постепенно становиться тем, кем стал твой отец. Либо стать хорошим сыном и жениться на той, которую я выбрала бы для тебя.

– Так вот почему ты решила, что Фейт должна умереть?

– Она явно была слаба. Я потеряла кучу денег из-за того, что ты отказался обручиться с Генриеттой.

– Прими мои извинения. – Брент понимал, что не может сдержать своих эмоций – все отвращение и гнев, накопившиеся в его душе, сейчас прозвучали в голосе. Мать посмотрела на него с каким-то странным любопытством. – Заруби себе на носу: ты меня не одолеешь. Убьешь – тебя повесят.

– Это как игра. Но я в ней возьму верх. Я научилась просчитывать риски. – Графиня вдруг нахмурилась, услышав странный шорох за окном. – Что там такое?

– Я же сказал, что пришел не один.

– Ну и что? Я успею уложить тебя, прежде чем кто-нибудь сумеет остановить меня. Вообще-то я отлично стреляю.

Бренту захотелось спросить: отец действительно умер от сердечного приступа, как все думали? Но тут он вдруг увидел знакомое лицо, появившееся над подоконником позади матери. Сердце на миг замерло в груди, но он приложил максимум усилий, чтобы Олимпия не заметила его страха. Ведь она и так рисковала, когда карабкалась вверх по стене дома. К тому же теперь мать в любой момент могла выстрелить в нее. Ох, если им удастся выбраться отсюда живыми, то он ее…

И тут его осенило. В самый неподходящий момент ему открылась правда, которую он упорно пытался не замечать. Он любил эту женщину, как раз в этот момент перекинувшую ногу, обтянутую чулком, через подоконник. Любил больше собственной жизни.

– Пожалуйста, послушай. Мне совсем не хочется, чтобы ты подстрелила меня, заставила страдать от боли и…

– Что-то ты разговорился! Это недостойно джентльмена.

Брент захлопал глазами и совсем не удивился, увидев, как Олимпия, ошеломленная словами его матери, замерла с открытым ртом. Леди Маллам вела себя так, словно отчитывала мальчишку за какую-то провинность. Собиралась вот-вот выстрелить в него, но при этом беспокоилась, что он ведет себя не по-джентльменски. Брент даже усомнился в ее психическом здоровье.

Внезапно тишину нарушил треск рвущейся материи. Брент закричал, когда мать развернулась на звук. Он бросился на нее, но не успел – грянул выстрел. Вскрикнув, Олимпия исчезла за окном. Не думая о том, что дает матери возможность перезарядить пистолет, Брент подбежал к окну. Грохот следующего выстрела остановил его, но он ничего не почувствовал. Обернувшись, увидел Пола, стоявшего в дверях. А потом увидел лежавшую на полу мать. Один пистолет лежал у ее ног, второй она сжимала в руке, – видимо, готовилась выстрелить еще раз.

Брент перегнулся через подоконник и набрал полную грудь воздуха, чтобы совладать с собой, когда увидит бездыханное тело Олимпии под окном. А затем чуть не подпрыгнул от изумления.

– Олимпия, ты?!

– Вот именно. Не мог бы ты поторопиться и дать мне руку? Я не уверена, что смогу долго так провисеть. Вдобавок соседи могут увидеть.

И тут Брент увидел, что она цеплялась за подоконник лишь кончиками пальцев. Его затрясло. И он был вне себя от радости, увидев Олимпию живой и невредимой. Схватив за запястья, втащил ее в комнату. Как только она ступила на пол, Брент обнял ее и, прижав к себе, услышал тоненький писк. Оказалось, что он слишком крепко обхватил ее.

– Так что с твоей матерью? – спросила она.

– Мертва. – Он заметил, что Олимпия слегка побледнела.

– Еще нет, – откликнулся Пол, который сидел на корточках возле леди Маллам. – Но ее уже ничто не спасет. Извините, милорд.

– Не за что извиняться, – буркнул Брент. Неохотно оставив Олимпию, он подошел к матери и опустился рядом с ней на колени.

Летиция Маллам, графиня Филдгейт, умирала. Брент видел это по ее глазам и по тому, как она дышала. Для младшего поколения Малламов это будет ударом, но, как ему казалось, не очень тяжелым. Главное – у него теперь появилась возможность оставить в тайне все совершенные ею преступления. Нужно было только придумать достоверное объяснение ее смерти в собственном доме.

– Я увидела внизу, в саду, труп мужчины. По-моему, это ее слуга, – сказала Олимпия.

– Любовная ссора? – спросил Пол.

– Прекрасное объяснение, – согласился Брент. – И я знаю человека, который поможет нам это подтвердить. – Он посмотрел на мальчиков, столпившихся в дверях. – Кто-нибудь сможет найти мне Добсона?

– Я, – отозвался Эйбел и хмуро глянул на Олимпию. – Но…

Баронесса покачала головой, приказывая молчать. Она поняла: мальчик почувствовал, что с ней что-то не в порядке.

– Ему нужно дать денег. Мы еще не заплатили кучеру, который довез нас сюда, а на поездку за Добсоном тоже потребуются деньги. – Опустившись на пол под окном, Олимпия привалилась спиной к стене, чтобы сэкономить силы.

Брент быстро отсчитал мальчику деньги, и тот пулей выскочил из комнаты, отправившись за Добсоном. Брент опять вернулся к матери, наблюдавшей за ним все с той же странной, вызывающей тревогу улыбкой, – словно знала что-то такое, чего не знал он. Но почему-то ему совсем не хотелось, чтобы мать поделилась с ним этим секретом. Еще раз осмотрев ее, он убедился, что рана смертельна. Было удивительно, что она так долго цеплялась за жизнь.

– Ты собиралась выстрелить мне в спину, – сказал он.

– Да. – Ее голос был тих, но звучал уверенно – несмотря на жуткую боль, которую она сейчас явно испытывала. – Я знала, куда целиться, чтобы пуля пробила тебе сердце навылет.

– Ты исключительно искусна для графини. Могу предположить, что ты не захочешь попросить прощения перед смертью.

– Думаю, нет. Я уже давно знаю, что отправлюсь в ад. Знаешь, я солгала, когда сказала, что никого не убивала. Я убила твоего отца.

– Но он умер от сердечного приступа. Доктор…

– Доктор был моим любовником. Он обладал обширными познаниями по части ядов – в особенности таких, которые не оставляют следов после использования. А через год он и сам умер от сердечного приступа. Так что его уроки пошли мне на пользу. Я всегда была хорошей ученицей. Тем более что этот яд легко добыть.

– Наперстянка, – пробормотала Олимпия. И утвердительно кивнула, когда Брент взглянул на нее.

– Ничего удивительного, что эта ведьма знает о нем, – проворчала графиня.

– Олимпия не ведьма.

– Конечно, ведьма. Кровь Уорлоков, кровь ведьм, магов, волшебников и тому подобных дает потрясающую мощь, которой они пользуются… к сожалению, не так, как нужно. Это очень печально. Я была бы счастлива, если бы обладала такой силой. Да, есть еще кое-что, о чем мне нужно тебе рассказать.

– Что именно?

– Я родила Эмери не от твоего отца.

Брент нахмурился, вспомнив девятилетнего мальчика. Для своего возраста он был слишком высок и обещал вырасти в очень крупного мужчину. У него были каштановые волосы такого светлого оттенка, что, выгорая на солнце, становились соломенного цвета. И светло-карие глаза. Теперь Брент понял, кого мальчик напоминал ему.

– Его отец – твой слуга. Значит, твоя связь с ним давняя?

– Он был покорным любовником и очень полезным мне. Конечно, когда он решил, что не любит меня настолько, чтобы бросить Лондон, я перестала в нем нуждаться.

В следующую секунду графиня умерла. Брент вздохнул, закрыл ей глаза и тихо сказал:

– Язвительная и злая до самого конца.

– И хладнокровная, – добавила баронесса. – Понимала ведь, что отправится прямо в ад на последнем вдохе.

Тут в комнату вошел Добсон.

– Где вы, Уорлоки, появляетесь, там горы трупов. – Он остановился рядом с телом. – Ваша матушка?

Брент кивнул:

– И она собиралась выстрелить мне в спину, когда Пол смертельно ранил ее. Я очень надеюсь, что вы поможете нам найти какой-нибудь способ избежать огласки этого факта.

– На память приходят все преступления, в которых она была замешана, так что мы сэкономим на плате палачу. Хорошо, я что-нибудь придумаю.

– В саду лежит тело ее любовника. Она застрелила его, потому что ему не захотелось уезжать вместе с ней.

– А вот и решение… Какой скандал! Любовная ссора между графиней и ее слугой! Она выстрелила в него, но, находясь при смерти, он выстрелил в ответ, и оба скончались. Это будет такой скандал, который даст пищу для нескончаемых слухов и толков. Нужно только немного подождать, пока мы не перенесем тело из парка в дом. Отличная идея, милорд!

– Это была идея Олимпии. Она увидела тело, когда карабкалась по стене сюда, чтобы помочь мне.

Добсон посмотрел на баронессу и нахмурился:

– О, вас ранило, миледи?

– Ранило?! – воскликнул Брент, поворачиваясь к Олимпии.

Он тотчас подбежал к ней. На ней было темно-зеленое платье, поэтому он раньше не замечал кровь у нее на плече. Но сейчас он видел растекающееся кровавое пятно.

– Почему ты ничего не сказала? – возмутился Брент. Потом разорвал рукав платья, чтобы осмотреть рану.

– Твоя мать умирала, и ей хотелось поделиться с тобой своими тайнами. – Олимпия поморщилась, когда он осторожно отодвинул ее от стены, чтобы убедиться, что пуля прошла насквозь. – Я подумала, что ты узнаешь что-нибудь важное, но она так и осталась мелочной и ограниченной до самого конца.

– Нужно отвезти тебя домой и показать доктору.

– Вы можете идти? – спросил Добсон.

– Я понесу ее, – заявил Брент.

– Будет лучше, если миледи сама выйдет из дома, – возразил Добсон. – Так мы избежим слухов. Избежим, если никто не узнает, что ее ранили.

В этом предложении был смысл, но Брент все-таки настоял на том, что донесет ее хотя бы до входной двери. Потом, на улице, он взял баронессу под руку и помог дойти до экипажа. Приказав кучеру отвезти их в Уоррен, он усадил ее в карету и сам устроился рядом.

– До сих пор не могу поверить, что ты взобралась по стене до окна, – сказал он, когда карета тронулась.

Она промолчала. Брент посмотрел на нее – и вздрогнул. Олимпия была без сознания, лицо же стало белым как снег. Высунувшись из окна, граф крикнул кучеру, чтобы гнал как можно быстрее. Потом привлек Олимпию к себе, чтобы облегчить тряску, хотя понимал, что сейчас она не чувствовала боли.

– Только не умирай, – шептал он, уткнувшись в ее волосы. – Не смей! Я вытащу Пенелопу из постели. Пусть приедет и проследит, чтобы душа не покинула тебя. А я буду ругаться так, что у тебя уши покраснеют. Пожалуйста, Олимпия, не смей умирать!

Глава 18

Брент нервно вышагивал перед дверью в спальню Олимпии. Едва он осторожно уложил ее на кровать, как Энид и Мэри выгнали его из комнаты. И вскоре начали собираться люди. Большинство оставалось внизу, но некоторые поднимались наверх, где их впускали в спальню. Там уже были Стивен и доктор Прайн. И еще – Септимус Вон. Только ему, Бренту, было отказано в доступе.

– Может, спустимся вниз и выпьем?

Брент обернулся и увидел мужчину, явно принадлежавшего к семейству Уорлок. У него были глаза Олимпии, только более темной синевы. Очевидно, все Уорлоки и Воны собирались, чтобы узнать о самочувствии своей пострадавшей родственницы.

– Они не пускают меня к ней, – пожаловался Брент.

– Это пока. А я Орсон, кузен Олимпии.

– Я понял, что вы родственник. У вас внешность Уорлоков.

– Да? Надеюсь, это к лучшему. – Орсон взял графа под руку и увлек к лестнице. – Пойдемте выпьем. Они вам скажут, когда к ней будет можно. Там сейчас Септимус, Стивен, доктор Прайн и все остальные плюс Энид и эта маленькая служанка – в общем, чересчур многолюдно.

– Она потеряла много крови, – со вздохом прошептал граф.

– С ней все будет в порядке.

– Вы знаете это совершенно точно?

– Нет, просто чувствую, что так и будет. Вообще-то я не видел ее. Однако Хлоя и Алетея – наши кузины – уже дали знать, что все будет в норме. Они осмотрели Олимпию. Им было заранее известно, что она пострадает, но наша семья разбросана по разным местам, поэтому мы не смогли собраться вовремя, чтобы предотвратить несчастье.

– Эштон и Пенелопа прислали ее братьев. А я сначала подумал, что это Олимпия позвала их. – Брент смотрел по сторонам на собравшихся людей, пока Орсон вел его в гостиную. – Похоже, тут многие из тех, кто помог добыть нужные нам сведения.

Уже в гостиной Орсон протянул ему стакан с бренди.

– Мы большие специалисты по этой части. Потому-то нас тут так много. И вообще мы не теряем друг друга из виду. Хотя, к сожалению, живем в разных местах, так что не всегда можем остановить несчастье или предугадать его. Или же предугадать приезд… вот его. – Орсон тихо выругался и повернулся к двери гостиной.

Брент почувствовал, как волосы у него встали дыбом, и непроизвольно пригладил их. Затем посмотрел туда, куда были устремлены все взгляды, и увидел в дверном проеме высокого черноволосого человека. Вошедший пристально посмотрел на Брента, и ему пришлось побороть в себе желание сделать шаг назад.

– Значит, вы тот самый, кто подставил мою сестру под пулю. – Мужчина сделал несколько широких шагов и остановился перед Брентом.

«Это Аретас Уорлок, недавно взявший в жены дочь герцога», – подумал Брент, глядя в темно-синие глаза. Его охватило желание признаться во всем, но тут Орсон выставил руку перед глазами Брента, и желание выложить все начистоту вдруг исчезло.

– Этого можно не делать, Аретас. Тут нет никаких тайн, и ты это знаешь, – сказал Орсон.

– Но моя сестра ранена, кузен. У меня есть право узнать, что произошло.

Вспомнив, что Эштон говорил про дядю своей жены, Брент со вздохом проговорил:

– Можно было бы просто спросить. – Он отхлебнул бренди. – Моя мать стреляла в нее. Олимпия поняла, что мать хотела убить меня, поэтому поднялась по стене дома к окну. Когда же перелезала через подоконник, зацепилась за него юбкой. Мать услышала треск материи, повернулась и выстрелила в нее. К сожалению, ваша сестра решила скрыть ранение, чтобы позволить моей матери, которую уже сразил выстрел Пола, на пороге смерти признаться еще в каких-нибудь своих грязных делах. Ни одно из них не стоило того, чтобы ваша сестра истекала кровью в углу комнаты. Именно это я и собираюсь сказать Олимпии, если меня пропустят к ней.

Аретас внимательно разглядывал его какое-то время. Затем бросил взгляд в сторону двери, словно размышляя, стоило ли отправиться наверх, чтобы убедиться во всем самому. Потом он опять посмотрел на Брента.

– Похоже, по-другому она не смогла бы поступить. – Аретас повернулся к Орсону. – Кто там с ней?

– Септимус, Стивен, Энид, молодая служанка и доктор Прайн.

– Вполне достаточно. Бренди еще остался?

Брент пытался расслабиться, наблюдая, как Орсон наливал бренди своему кузену. Это было непросто, стоя рядом с таким человеком, как Аретас, – даже если в этот момент тот не испытывал к нему отрицательных эмоций из-за своей сестры. Когда же граф наконец набрался смелости и снова посмотрел на Аретаса, он увидел, что тот улыбался ему. Но от этой улыбки по спине Брента пробежал холодок.

– Так почему моя сестра стала решать ваши проблемы, милорд? – спросил Аретас. Орсон как раз протянул ему стакан с бренди. – Я даже не могу припомнить, чтобы вас когда-либо знакомили друг с другом.

– Мы были едва знакомы. Однако моя сестра пришла сюда в поисках Эштона, а вместо него повстречалась с Олимпией. – И граф подробно изложил всю историю, не обращая внимания на воцарившуюся в комнате тишину.

Все внимательно слушали его, хотя Брент не сомневался: большинству из присутствующих эта история и так уже была известна. Ведь Олимпия с самого начала разослала письма своим родственникам, описав возникшую ситуацию.

Закончив свой рассказ, граф сделал глоток бренди и стал ждать, как Аретас оценит услышанное. Он понимал, что Аретас быстро придет к выводу, что ему можно доверять, но в то же время предполагал, что тот станет выискивать признаки того, что его сестру втянули в опасные игры против ее воли. Когда же Аретас тихо выругался, Брент чуть не рассмеялся. Этот человек отлично знал свою сестру и понимал: никто не сможет принудить ее сделать то, чего она не пожелает. Точно так же никто не смог бы уговорить ее оставаться в стороне, если бы она сама того не захотела.

– Моя сестра – дурочка! Она должна была переложить все это на ваши плечи, – пробормотал Аретас.

– Она ведь дала обещание…

Брент вздрогнул, услышав знакомый девичий голосок. Аретас же вслед за ним повернулся и увидел Агату. Она была сильно бледна. И Брент с гневом заметил на ее шее след небольшого синяка. Но девушка была совершенно спокойна и без страха встретила тяжелый взгляд Аретаса.

– Обещание – вам? – спросил он.

– Да, мне. И моей служанке, у которой похитили брата. И многим другим. Я знала, что она мне поможет. Когда же стало понятно, что дети оказались в опасности, ваша сестра преисполнилась еще большей решимости сделать что-то. Вернее – сделать все возможное. – Агата пожала плечами, но глаза ее увлажнились. – Моя мать была сущим дьяволом, и ее требовалось остановить.

Брент обнял сестру за плечи.

– Ее и остановили, Агата. Прости, я должен был сразу прийти к тебе и все рассказать, но…

Агата робко улыбнулась.

– Но я не истекала кровью. Я все понимаю, Брент. Мне обо всем, что случилось, рассказал Пол. Он почувствовал, что должен извиниться за то, что убил нашу мать. Мне кажется, я сумела убедить его, что не испытываю и не буду испытывать к нему никакой враждебности и никогда не попытаюсь отомстить за то, что он сделал. Это нужно было давно сделать.

– Все так. Но я чувствую: что-то еще продолжает тревожить вас, дитя, – сказал Орсон.

Брент немного удивился, увидев, что лицо сестры покраснело от гнева, когда Орсон обратился к ней как к ребенку, но при упоминании о тревогах она со вздохом проговорила:

– Любой человек чувствовал бы себя так же, если бы ему выложили доказательства того, что его мать является абсолютным злом. Более того, я не верю в ее безумие. Просто она была дурным человеком, без чести и совести. Трудно будет убедить других, что в твоих жилах не течет та же кровь.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Аретас. – Не все подобные «болезни» передаются по наследству. Поверьте, нам это отлично известно. – Он улыбнулся, когда в комнате послышались смешки. – Некоторые рождаются с отсутствием совести, миледи. У некоторых голос совести перестает звучать уже в детстве, а другие так и не научились прислушиваться к нему. Люди становятся такими, как ваша мать, по разным причинам, но могу с уверенностью сказать, что на вас нет этого пятна.

Стоявшие рядом одобрительно закивали.

– Спасибо, для меня это большое облегчение. – Агата посмотрела на брата. – Как себя чувствует Олимпия?

– Меня еще не пустили к ней, но по лицам ее близких незаметно, чтобы они сильно тревожились. И это добрый знак. – Брент взглянул в сторону Аретаса. – Его слова – лишнее тому подтверждение.

– Ха! – усмехнулся тот. – Имейте в виду, сэр, мои слова к вам не относятся. – Аретас повернулся к высокой женщине, стоявшей у него за спиной. – А вы что здесь делаете, тетя Гона?

– Не называй меня этим дурацким именем, – отмахнулась Антигона – тетка Олимпии. Она взглянула на Брента. – Я приехала из-за Илая. Он хочет знать, как мать себя чувствует, но ему не разрешено появляться в городе. А если привезти его сюда… О, будет только хуже!

Брент поклонился даме.

– Судя по всему, все будет в порядке, хотя она потеряла много крови.

– Наверху с ней Септимус и Стивен, – добавил Аретас.

Антигона кивнула:

– Отлично. Плесни-ка мне бренди, Аретас.

К удивлению Брента, тот подчинился без промедления. Антигона же стала пристально разглядывать четверых бездомных лондонских мальчишек. Прежде чем Брент успел объяснить ей, кто они такие, она решительно подошла к ним и уставилась на Джайлза Грина.

– Орсон! – громко позвала она.

– Да, тетушка… – Орсон посмотрел на мальчишку, на которого та указывала пальцем. – А, это один из тех, кто постоянно уводит мою карету от дома.

– Неудивительно! – заявила Антигона. – Это же твоя родная кровь. – Не обращая внимания на побледневшего Орсона, она еще какое-то время разглядывала Джайлза. Потом заявила: – Точно твоя кровь. Сколько тебе лет, парень?

– Восемь, – ответил Джайлз. – Недавно исполнилось. Мы так думаем. Я точно не знаю, когда родился. Мать бросила меня, когда я еще не умел ходить, – просто оставила в проходе между домами. На ленте у меня на шее висела записка, что меня зовут Джайлз Грин. – Он искоса взглянул на Орсона. – Что это значит, что я – его кровь?

– Только то, что я сказала. Он твой отец.

– Откуда вы знаете?

– Просто знаю, и все. Я всегда чувствую кровь Уорлоков и Вонов. И могу с точностью сказать, кто из наших проказников наследил таким образом. В твоем случае – вот он, этот проказник. Сэр Орсон Уорлок явно крепко пошалил восемь лет десять месяцев назад. – Она посмотрела на Орсона, который уже взял себя в руки. – Ты хоть помнишь какую-нибудь девицу по имени Грин?

– Я уже давно понял, кто его мать, – ответил Орсон.

Антигона с удовлетворением кивнула и направилась к двери.

– Пойду посмотрю, как там Олимпия.

Однако появившаяся на пороге Энид сообщила:

– Миледи чувствует себя прекрасно. Рана затягивается. Доктор говорит, что миледи скоро встанет на ноги, если ее не беспокоить и если она будет много спать и хорошо есть. Сейчас миледи пришла в себя. А если кому-то хочется перекинуться с ней словечком, то можете это сделать, только не утомляйте ее.

И в тот же миг Аретас и Антигона вышли из гостиной. Брент вздохнул и осмотрелся в поисках свободного стула. Было ясно: придется подождать какое-то время, прежде чем ему удастся увидеться с Олимпией. У членов семьи было явное преимущество, так как его отношения с Олимпией не были официально оформлены. Он улыбнулся сестре, примостившейся рядом с ним на узенькой кушетке, где уже сидели Орсон и Джайлз. Отец и сын тихо переговаривались, знакомясь друг с другом.

Брент посмотрел на других мальчиков. Те явно радовались за Джайлза, но все равно не могли скрыть печали. Самым грустным казался Эйбел, и Брент понял почему. Эйбел фактически заменил Джайлзу отца – заботился о нем с того момента, как подобрал кроху в проулке. Граф надеялся, что Орсону хватит чуткости, чтобы понять, как много связывало всех этих детей.

– Я думаю, Брент, что сэр Уорлок поймет, что должен поддержать всю четверку, а не просто забрать к себе одного из них, – сказала Агата шепотом, чтобы только он один ее услышал.

– Надеюсь. – Граф посмотрел на дверь.

– Ты ее скоро увидишь, Брент.

* * *

Это «скоро» превратилось в четыре часа ожидания. Не желая накачиваться бренди, Брент вместо этого принялся пить чай. К тому времени, когда все родственники нанесли визит в спальню, он уже был в изнеможении. Потом Олимпии устроили перерыв. Наконец ему разрешили зайти к ней. Он подошел к изголовью кровати, и тревога за нее ослабела, когда она улыбнулась ему.

– У тебя не семья, а самая настоящая армия, – сказал он и почувствовал раскаяние, потому что, засмеявшись, Олимпия поморщилась от боли и потрогала повязку на плече. – Ох, извини.

– За что?

– Ну, прямо сейчас – за то, что заставил тебя рассмеяться. А вообще – за то, что втянул в эту историю.

– Зато Агата теперь в безопасности, как и другие дети. А ранение в плечо – совсем небольшая плата за это.

– Согласен, но мне хотелось, чтобы ты тоже была в безопасности. Мне хочется обеспечить ее тебе.

«Ну вот, теперь и я добавилась к грузу той вины, которую он несет на своих плечах как какой-то заветный талисман», – подумала Олимпия.

– Никто не может находиться в полной безопасности, Брент. И никто не может обеспечивать ее каждую минуту и каждый день. Она собиралась застрелить тебя. Мы с мальчиками не могли просто стоять и наблюдать за ней.

– Но почему никто из них не полез по стене?

– Мне показалось, что они боятся высоты. Вышло так, что только я могла сделать это, хотя… не все у меня получилось.

Брент присел на край кровати и, взяв Олимпию за руку, поцеловал ее ладонь.

– Как бы то ни было, бедняга Пол наверняка страшно рад, что все закончилось. Полагаю, он вне себя от счастья, что больше никогда не увидит Малламов.

Олимпия почувствовала, как у нее заныло сердце, но сдержалась и не спросила, что Брент имел в виду. Может, он намеревался положить конец их отношениям теперь, когда Агате уже ничто не грозило и проблема с его матерью была решена? Что ж, если так, то она воспримет эту потерю со всем достоинством, на которое способна. Гордость придаст ей сил не показать, насколько это горько для нее.

– Пол – обученный телохранитель. Он скорее солдат, чем слуга. – Олимпия улыбнулась. – При случае может быть и кучером. После своего появления в моем доме он занимал много всяких должностей. Ты собственными глазами видел, что не Пол нажал на курок первым.

– Да, видел. Благодаря Добсону мы в результате получили кошмарную трагедию, к которой привел пикантный скандал между графиней и ее слугой.

– Вот именно. У Агаты, конечно, возникнут определенные трудности, когда она начнет появляться в обществе. Но они несопоставимы с тем позором, который пережила бы твоя семья, если бы вдруг открылась вся правда.

– Мы не единственные, кто знает правду.

– Другие будут молчать. Ведь если правда откроется всем, тогда любого человека, у которого когда-либо были дела с твоей матерью, смогут вымазать в грязи с ног до головы. Я была бы не против устроить такое кое-кому, хотя в конечном счете все сложилось как нельзя лучше. Те, кто участвовал в ее предприятиях, совершенно определенно будут поддерживать ту историю, с которой ты к ним выйдешь.

– Как ты себя чувствуешь? Сильно болит?

– Септимус хорошо поработал и почти снял боль. Кроме того, доктор оставил снадобье, и я приму его, если понадобится. Все будет хорошо. – Она едва удержалась, чтобы не зевнуть.

– Отдыхай, Олимпия. – Брент наклонился и поцеловал ее в губы. – Отдых – лучшее лекарство. А я пойду, мне нужно устраивать Агату. Завтра увидимся снова. О, еще одна новость, которая тебя заинтересует, – сказал он, остановившись. – Твоя тетка Антигона утверждает, что Орсон – отец Джайлза.

– Какая прелесть! А мне она ни словом не обмолвилась, больше интересовалась моим здоровьем, чтобы рассказать потом Илаю. Орсон будет добр к мальчику. Думаю, он возьмет на себя заботы обо всех них, потому что в общем-то они одна семья и их нельзя разделять. Орсону хватит ума, чтобы понять это.

– Вот и хорошо. Я как раз думал об этом. Отдыхай, любимая. Скоро увидимся.

Олимпия посмотрела, как за ним закрылась дверь, и вздохнула. Не было сомнения: Брент очень переживал за нее, – но она рассчитывала на большее. Олимпия чуть не рассмеялась над собой из-за тех фантазий, которые посещали ее, когда она приходила в сознание и ей обрабатывали рану. Олимпии тогда привиделось, что Брент, узнав, что она выживет, подступил к ее постели со словами о вечной любви. Она даже представить не могла, что склонна к такому девическому полету фантазии.

«Но то была всего-навсего глупая мечта», – решила она и закрыла глаза. И даже если Брент признается ей в вечной любви, то она еще подумает, принимать ли это признание всерьез. Он не замечал, что носит в сердце призрак прошлого. В его сердце все еще оставался образ Фейт. Он до сих пор винил себя за то, что случилось с ней. Теперь к этому добавилось чувство вины за преступления матери и за то, что он не смог вовремя защитить Агату, а теперь еще и ее, Олимпию. Но не в ее силах избавить его от этих переживаний. Он должен был сам избавиться от них.

Вопрос заключался в том, следовало ли ей принять признание в любви и остаться с ним в надежде, что он найдет в себе силы избавиться от чувства вины, для которого не было причин. Это чувство действовало на него как яд, но только он один мог очистить от него свою душу.

Слишком уставшая, чтобы прийти к какому-либо выводу, и понимая, что все это лишь ее догадки, так как Брент еще не признался ей в любви, Олимпия решила, что пока будет выздоравливать и набираться сил.

* * *

Брент отвез Агату назад в их городской особняк. Он понимал, что надолго здесь они не задержатся: воспоминания о том, что здесь произошло, были слишком свежи, – однако ему следовало оставаться в городе до тех пор, пока Олимпии не станет лучше.

Когда же они с Агатой устроились в малом салоне, чтобы выпить чаю и немного перекусить, Брент внимательно посмотрел на нее, но не увидел никаких признаков переживаний.

– Как ты себя чувствуешь, Агги?

– Все будет отлично, Брент. Я перепугалась, когда Минден попытался увезти меня. Мне, конечно, больно знать, что мать отдала меня ему, но теперь все прошло. И я уже давно знала, что мы все ей абсолютно безразличны. – Агата вздохнула. – Такое трудно было переносить, пока я была ребенком и пыталась изо всех сил угодить матери. Но со временем стало понятно: сколько я ни старайся – сколько все мы ни старайся! – это бессмысленно. Мы ведь не могли упрочить ее положение в обществе или набить кошелек. Отвратительная правда, но я с ней смирилась.

– Мне следовало быть рядом с тобой, не оставлять в ее власти.

– Брент, по-моему, тебе нравится брать на себя вину за то, что ты не смог бы изменить. Мать все равно делала бы то, что считала нужным, и не думала бы о том, где ты находишься в данный момент. Она просто поменяла бы тактику. И еще… Знаешь, я прожила с ней намного дольше, чем ты, но мне никогда и в голову не приходило, насколько она преступна. Для меня все это настоящее потрясение, которое еще нужно пережить.

– Мне кажется, ты слишком быстро меня простила. Я замкнулся в своем мирке и не обращал внимания ни на что, кроме своих желаний. Напивался слишком часто и был абсолютно бесполезен для тех, кто нуждался в моей помощи.

Агата улыбнулась и похлопала брата по руке.

– Ты очень горевал. Я думаю, что ты изо всех сил пытался не верить в то, что наша мать заранее знала, что случится с Фейт, когда она продаст бедняжку в то заведение. По-моему, она действительно знала, но я сама поверила в это только после того, что случилось со мной.

– Ты знала о Фейт?

– О да. Мать любила устраивать секреты изо всего, но была жутко самоуверенная и слишком пренебрежительно относилась ко мне, поэтому кое-что всегда выплывало наружу. Я знала много, намного больше, чем было бы возможно, если бы она была более внимательна.

Брент тотчас забыл о своем чувстве вины.

– Что именно ты знаешь, Агги? Этого будет достаточно для того, чтобы наказать тех, кто действовал с ней заодно или знал, что она вытворяла? Ты знаешь, кто помогал ей скрывать преступления?

Агата улыбнулась еще шире:

– Да, конечно. Мне многое известно. Но с чего начать?

Уже скоро граф понял, что младшая сестренка не хвасталась. Еще совсем маленькой она начала шпионить за их матерью. Агата тогда услышала о таких вещах, какие было непозволительно знать любой юной леди. Однако Брент не мог усидеть на месте от волнения, когда сестра принялась выкладывать все, называя имена и сообщая места, где находились документы, которые могли подкрепить его обвинения. Агата даже знала, сколько мать заработала за это время и где прятала деньги.

– Господи, но почему ты ничего не рассказала раньше?

– Ты бы никогда до них не добрался. Мать всегда была начеку. Она не доверяла тебе. И при всем своем безразличии к нам очень уважала за острый ум и решительность, поэтому и не выпускала тебя из виду – чтобы быть во всеоружии. – Агата пожала плечами. – Я для нее – ничто. Поэтому и не представляла угрозы.

– Что было глупо с ее стороны, – пробормотал Брент, запустив пальцы в волосы. – Мне потребуется какое-то время, чтобы разобраться во всем этом. Тебе неуютно тут?

– Да нет. Это же просто дом… Конечно, здесь все напоминает о ней, но ведь у нее был отличный вкус. Пройдет время, прежде чем отсюда уйдет ее холод, но пока мы будем оставаться здесь, пожалуйста, не волнуйся, меня это не слишком угнетает.

– Вот и хорошо. Потому что мне нужно кое-кого из названных тобой людей привлечь к суду.

– И видеться с Олимпией, я полагаю. – Сестра засмеялась, когда Брент слегка покраснел. – Она замечательная женщина. Сильная, умная и с добрым сердцем.

– Я недостаточно хорош для нее.

– Чушь! Ты всем для нее хорош, в особенности – если любишь ее. Как я понимаю, так оно и есть.

– Но я подвел ее. Как подвел и многих других.

Агата легонько шлепнула брата по щеке.

– Тебе пора перестать во всем винить себя. – Она поднялась и расправила юбки. – Это бессмысленно. И этим ты отравишь те отношения, которые намереваешься выстроить с Олимпией. Ты ведь любишь ее?

– Да.

– И веришь, что она любит тебя?

– Я это чувствую. – Брент не был готов объяснить, на чем основывались его ощущения, потому что тогда пришлось бы поделиться сугубо личными переживаниями с шестнадцатилетней девочкой.

– Вот и отправляйся к ней с чистым сердцем и трезвой головой.

– Что же это значит? – пробормотал граф, когда сестра вышла из комнаты.

Он вздохнул и почувствовал, что ужасно устал. Завтра он сможет заняться той драгоценной информацией, которую передала ему сестра. Наверняка придется вновь обратиться к Добсону, чтобы тот помог разобраться в делишках матери.

По пути к себе спальню Брент решил, что сосредоточится на том, чтобы привлечь к ответу кого-нибудь из ее пособников. При этом надо будет посещать Олимпию как можно чаще. Как только она встанет на ноги, он объяснится с ней. А что касается чувства вины, которое он носил в душе, то впереди у него еще много времени, чтобы разобраться с этим и понять, как следовало поступить.

Глава 19

– Осторожнее с этим сундуком, Пол. У меня там хрупкие вещи.

Брент за спиной Пола протиснулся в передний холл Уоррена и, остановившись, осмотрелся. Повсюду громоздились сундуки и ящики всех размеров. Сердце у него упало. Она уезжала! Олимпия ни словом не обмолвилась об этом за те две недели, что приходила в себя после ранения, но он должен был и сам догадаться, что она не может оставаться в Лондоне бесконечно. У нее имелся сын, который, без сомнения, ждал встречи, чтобы убедиться, что с матерью все в порядке.

– Олимпия… – позвал Брент и улыбнулся, когда она, удостоверившись, что сундук перевязан крепко-накрепко, повернулась к нему. – Ты не говорила, что уезжаешь.

– Но намекала несколько раз, Брент. – Взяв графа за руку, она повела его в гостиную. – Илай у меня очень терпелив, но мы оба не ожидали, что я уеду из дому так надолго.

– Понимаю. – Брент дождался, когда Олимпия опустится на кушетку, затем присел рядом. Она отлично выглядела, и его вдруг захлестнуло возбуждение при мысли, каким образом можно было бы воспользоваться ее выздоровлением. – А я вот только подумал, что у нас есть день-два, чтобы порадоваться, что ты наконец пришла в себя.

Жар, с каким Брент произнес эти слова, заставил ее смутиться. Она отвернулась, чтобы налить вина в два небольших бокала. Хорошо бы им сейчас проскользнуть наверх… Ох, как хотелось! Даже отдавая себе отчет в том, что любит его, Олимпия удивилась своему нетерпению. Она не часто имела дело с мужчинами и никогда не испытывала не то что огромной страсти, а просто желания. Более того, она никогда не думала, что влечение к Бренту превратится в наваждение, которое будет сопровождать ее день и ночь. И даже во сне.

Мгновение Олимпия заколебалась. А стоило ли ей уезжать? Но потом она одернула себя и пришла к окончательному решению: уехать – будет лучше всего. Для нее Брент был желанным мужчиной, и она сомневалась, что когда-нибудь появится другой такой же. Но ему самому следовало излечиться. Он нужен был ей целиком и полностью. Ей нужно, чтобы он любил ее, а не витал где-то. Даже Артемас, перед тем как уехать домой, сказал ей, что печаль Брента и тяжелое чувство вины не уменьшились, а только возросли. Не в ее силах очистить его душу от этой тьмы, как бы сильно она его ни любила.

После того как она наполнила бокалы, Брент обнял ее и привлек к себе.

– Мне нужно кое-что сказать тебе.

– Ты уже позаботился о том, чтобы наказать тех, кто участвовал в преступлениях твоей матери? – Несмотря на все благие намерения, она прижалась к нему, наслаждаясь теплом его сильного тела.

– Почти. Но я хотел поговорить о нас с тобой.

«Я не так это себе представлял», – с раздражением подумал Брент. Он планировал устроить романтический ужин, потом заняться любовью, а потом, вслед за предложением руки и сердца, должна была последовать тихая ласковая беседа. А сидеть вот так в гостиной, куда через дверь доносились голоса слуг, пакующих вещи, – что в этом романтичного? Но лучше не тянуть время. Он не мог сейчас бросить все и помчаться за ней в Миртлдаунс, чтобы несколько недель потратить на ухаживания, но ему не хотелось, чтобы она уехала и не узнала о его чувствах.

– О нас? – переспросила Олимпия. – А что именно о нас, Брент? После того как Агата оказалась в безопасности, ты и не заикался о том, что существуем «мы».

– Разве? Я ведь стал твоим любовником. – Он поморщился, когда Олимпия, вскинув бровь, насмешливо взглянула на него. – Отлично! Может быть, это и не самое главное. Проклятие, Олимпия! Я люблю тебя!

Ее это признание напугало и развеселило одновременно.

– Проклятие, Брент! А я люблю тебя!

– Правда?

– Правда.

– Значит, ты выйдешь за меня?

– Нет.

Брент отстранился в изумлении. Как же так?.. Она ведь только что призналась ему в любви…

– Ты не хочешь, чтобы у тебя был муж, да? – Он понимал, что Олимпия – женщина сильная и независимая, но не предполагал, что ей не захочется выходить замуж.

– Лучшего мужа, чем ты, мне не надо. – Она погладила его по щеке. – Я сказала, что люблю тебя. В отличие от других я такими словами не бросаюсь. Я люблю тебя всем сердцем и…

Поцелуем он заставил ее замолчать. Прильнув к нему, Олимпия наслаждалась этим моментом близости. Как только поцелуй прервался, она выскользнула из объятий Брента и поднялась. Не решив, что скажет дальше, Олимпия взяла бокал с вином и осушила до дна. Осторожно поставив бокал на стол, посмотрела на Брента и не очень удивилась, увидев, как он, насупившись, разглядывает ее.

– Да, я люблю тебя, не сомневайся. Но все равно не выйду за тебя. Пока не выйду. Понимаешь, я ни за что не свяжу свою жизнь с человеком, который хранит в своем сердце призрак.

– Призрак?

– Призрак Фейт – вернее, скорбь и вину за ее гибель. От этого ты все никак не можешь освободиться. И еще – тот груз, который взвалил на себя за эти две последние недели. Ты так много тащишь на себе! Такое впечатление, что внутри у тебя еще один человек, который чуть ли не до земли сгибается под этой тяжестью.

– Но, Олимпия… – Брент замолчал, потому что она приложила палец к его губам.

– Послушай меня. Я всегда буду любить тебя, но мне нужен ты весь. Я не собираюсь делить тебя с призраком другой женщины или с чувством вины, что живет в глубинах твоего сердца. Очисть его, Брент. Сбрось с себя эту власяницу, которую носишь на себе как рыцарские доспехи. Простись с Фейт и попроси у нее прощения, если тебе от этого станет легче. Хотя мне не кажется, что ты в чем-то виноват. Возвращайся ко мне, когда покончишь с этим, когда этот груз больше не будет давить на тебя. И тогда я выйду за тебя замуж без колебания.

Брент смотрел ей вслед, когда она выходила из комнаты, и не знал, что сказать, чтобы остановить ее. Он так и сидел, прислушиваясь к грохоту колес отъезжавшего экипажа. Потом допил вино, поднялся и вышел из дома. Постоял на обочине дороги, невидящими глазами глядя в ту сторону, куда уехала Олимпия.

– Надеюсь, вы не будете опять лишать меня кареты. – Рядом с ним оказался Орсон.

– Лучше за ней не гнаться, – сказал граф. – Олимпия все равно не выйдет за меня.

– Неужели? Хм, странно…

– Она сказала, чтобы я приходил к ней с чистым сердцем. – Брент вдруг разозлился.

– А… ну конечно!

Брент снова взглянул на Орсона.

– «Конечно»? Что это означает? Чистое сердце? Но разве я ей его не предложил? Разве этого не достаточно, чтобы доказать, что оно принадлежит ей? Она стала говорить о призраках, о чувстве вины, а потом встала и уехала.

– Она отказалась выходить за вас вообще или только в данный момент?

– В данный момент. Сказала, что я должен очистить свое сердце! Сестра говорит то же самое, и провалиться мне на этом месте, если я понимаю, о чем они говорят.

– О прошлом, милорд. Вы слишком цепляетесь за прошлое. Что же касается чувства вины… О да, вы несете на плечах груз, который уже давно мог бы сломать вас. Я знаю, что вы пережили и кем была ваша мать. Но во всем виновата она. Никто другой. Вот это вы должны уяснить и принять для себя. Отбросьте мысли насчет того, что «я мог бы это сделать», или «мне нужно было это сделать», или «я должен был бы это сделать». Примиритесь с тем, что произошло.

– Слишком часто возникает мысль о том, что я мог бы кое-что сделать по-другому.

– Так было всегда, и всегда так будет. Это в вас говорит чувство вины. Такое случается. Все очень просто. Что-то случилось, и вам нужно сделать все, что в ваших силах, чтобы исправить это. Если потребуется отдать свою кровь целиком, чтобы не чувствовать себя виноватым, – так и поступайте. От этого вам станет намного легче, и вы увидите, что тяжесть незаслуженной вины не гнет вас к земле. И тогда вы получите свою Олимпию.

Брент посмотрел ему вслед. Орсон же пересек улицу и сел в поджидавшую карету, где уже сидели уличные мальчишки Олимпии, махавшие ему руками. И Брент помахал им в ответ.

– Очисти свое сердце, – пробормотал он себе под нос. Потом приказал своему кучеру отвезти его домой и забрался в карету. Он представлял, что должен сделать, но сомневался, что сумеет добиться успеха. Но если это единственный способ заполучить Олимпию, то тогда он сделает все, что в его силах. А потом отправится к ней, поставит перед фактом, и ей придется выйти за него без колебаний, как она сама говорила.

* * *

– Ты уверена, что поступила правильно? – спросила Энид.

Карета уже выехала из города и покатила в сторону Миртлдаунса.

Олимпия вздохнула и откинула голову на спинку сиденья.

– Да, уверена. Я много раз обдумывала это. И я знаю, что он любит меня. – Она улыбнулась, когда Энид утвердительно закивала. – Но он позволяет чувству вины владеть собой, и в конце концов это станет тем ядом, который отравит все, что может возникнуть между нами. Он должен избавиться от него.

– Мне кажется, ты права. В некотором смысле это как мириться с присутствием другой женщины в своей постели. Из-за чувства собственной вины он до сих пор привязан к Фейт.

– Вот именно. Она навсегда останется в его сердце. Я это понимаю. И могу принять. Но он никак не может понять, что не сделал ничего дурного. Ведь ее отец – викарий и весьма уважаемый человек – солгал ему, а Брент до сих пор винит себя в ее смерти. И теперь она словно цепями прикована к нему, что мешает мне, Илаю и детям, которых мы с ним могли бы завести, найти наше собственное место в его сердце. А чувство вины возникло у него от того, что, как ему казалось, он не смог защитить близких ему людей от всего, что им угрожало. – Энид недоверчиво фыркнула, а Олимпия добавила: – Он может повести себя таким образом, что убьет мою любовь к нему.

– Ах, ну конечно! – подхватила Энид. – Привязать себя к человеку, который трясется над тобой, следит за каждым твоим шагом и, возможно, ограничивает твою свободу, – это ведь чистейший яд для твоего чувства к нему. Он медленно выжмет из тебя любовь вместе со всеми соками.

– Лучше немного пострадать сейчас, чем много мучиться потом. Эта боль может затронуть наших детей, если они у нас будут. Мне остается только надеяться, что он знает, как должен поступить. Пусть сделает это, а потом придет ко мне.

– Сколько ты ему отводишь на это?

– Пытаешься выведать, как я поступлю, если он не сделает того, что нужно?

– Я и так знаю: ты что-нибудь придумаешь. Итак, сколько же?

– Два месяца. А потом выхожу на охоту.

* * *

Когда Брент высадился из кареты перед особняком в Филдгейте, им неожиданно овладело беспокойство. Такое чувство возникало и раньше, только он забывал о нем, потому что три предыдущие недели были заполнены хлопотами, отнимавшими все силы и способность думать. Оказалось, что не так-то просто привлечь к суду тех, кто вместе с его матерью зарабатывал на преступлениях, однако ему это удалось. А теперь Брент разглядывал свой дом и понимал, что любой уголок здесь будет связан с воспоминаниями о его разгульных временах. Он не делал ничего предосудительного в хозяйских покоях, но вот в остальных помещениях Олимпия с помощью своего дара найдет следы его прошлой жизни. А ему очень не хотелось, чтобы она их увидела словно воочию.

Пройдя в библиотеку, граф написал короткую записку Аретасу. Этот человек знал, чем он, Брент, занимался несколько последних лет, поэтому и не удивится его просьбе. Бренту оставалось лишь надеяться, что среди всех Уорлоков и Вонов, обладавших особым даром, найдется такой, кому будет под силу удалить те осколки воспоминаний, которые, как грязные пятна, оставались на кроватях, на стенах – везде. Когда он приведет сюда Олимпию – а он приведет! – дом должен быть абсолютно чистым, чтобы она могла спокойно дотронуться до любой вещи здесь. И надо, чтобы на мебели и в воздухе навсегда остались воспоминания, связанные только с ними – Брентом и Олимпией.

Отослав записку, граф занялся подбором новых слуг. Ему и Агате было достаточно тех, кто остался после того, как он выгнал шпионов и пособников матери, но хозяйство скоро разрастется, поэтому люди еще потребуются. Брент с головой ушел в подготовку дома к приезду будущей жены. Так продолжалось до самого вечера. И только тогда, сидя в одиночестве посреди запущенного сада и потягивая сидр, он вспомнил о том, что должен закончить еще одно дело – очистить свое сердце.

Это было очень больно. Он боялся, что не выдержит, но все-таки сделал так, как посоветовал Орсон. Пришлось оживить в памяти все, что произошло с ним, – начиная с того момента, когда он нашел тело бедняжки Фейт, вплоть до ранения Олимпии. Брент вспомнил каждый мучительный миг, причинявший душевные страдания. Он выстроил в уме все возможные альтернативы произошедшего и рассмотрел их только с точки зрения логики, отринув какие-либо эмоции.

Прошло какое-то время. И неожиданно Брент почувствовал, что его плеча легко коснулась тонкая рука, которая потом протянула ему кружевной платок. Тут он понял, что плачет.

– Извини, – пробормотал он, утирая слезы со щек.

Агата присела рядом с ним.

– Олимпия тебя не любит?

– Нет, любит. Она много раз говорила об этом.

– Тогда почему ты так убиваешься?

– Я сделал то, о чем говорил этот мошенник Орсон. Я вспомнил обо всем, что не получилось, обо всем, что приносило горе людям, которых я любил, – например, тебе. И это было очень непросто.

Агата взяла брата за руку и положила голову ему на плечо.

– Но подействовало?

Брент молчал, мысленно заглядывая в свою душу. Сердце страдало, но ему уже стало легче. А при воспоминании о Фейт появлялась печаль, однако ее нельзя было сравнить с той вытягивавшей все жилы скорбью и мучительным чувством вины, которые раньше заставляли его тянуться к бутылке или к первой подвернувшейся женщине. Он принял это! Принял и смирился полностью! Больше не было сожалений о том, что он мог предотвратить несчастье и не предотвратил. Единственное, за что Брент по-прежнему испытывал чувство вины – впрочем, не очень сильное, – так это за ранение Олимпии. Он предположил, что событие еще слишком свежо в его памяти, чтобы смириться с ним.

– Да, подействовало. Надо поблагодарить Орсона. И в следующий раз, когда нам неожиданно потребуется экипаж, мы не станем уводить его карету. – Брент улыбнулся, когда сестра захихикала.

– Я очень рада, что у тебя получилось. Теперь ты будешь чувствовать себя намного легче.

– Знаешь, у меня стало так легко на сердце! Я сначала даже не понял, но теперь знаю точно. Надо просто отпустить это от себя, вот и все.

Агата поцеловала его в щеку.

– И Фейт?

Он со вздохом кивнул:

– И Фейт. Я должен был попрощаться с ней. Думал, что уже сделал это, но нет, не полностью. Я цеплялся за нее, как за символ всех своих неудач.

– Ты, конечно, не совершенство, дорогой братец, но совсем не неудачник. Ты просто случайно споткнулся.

Выпрямившись, Брент усмехнулся:

– Очень милый способ описать то, что я делал. Что ж, забудем о том, что я, спотыкаясь, падал физиономией прямо в грязь. – Рассмеявшись, он встал и помог сестре подняться. – Сейчас я отправляюсь в постель, что и тебе советую. Утром мне нужно кое-куда съездить. Возможно, меня не будет какое-то время.

– Собираешься к Олимпии?

– Пока нет. Надо очистить дом ото всего и попрощаться с Фейт. Думаю, она уже давно ждет этого момента.

* * *

Кладбище при церкви содержалось в идеальном порядке. За ним ухаживал сын викария. Брент с удовлетворением вспомнил, что уже очень скоро один из сыновей заменит отца. И тогда все забудут, кто обрек Фейт на страдания. Подходя к ее могиле, он подумал, что Питеру, содержавшему кладбище с такой заботой, можно будет предложить место садовника.

Брент опустился перед могилой на колени и положил букет цветов к надгробному камню. Бедная Фейт! Она была так молода, так невинна! Иногда он видел ее как живую, но в последнее время – все реже и реже. Фейт была его первой любовью, но по пути сюда Брент вдруг понял, что ей не удалось проникнуть в самую глубину его души. А Олимпии удалось.

У него не было никаких сомнений – они с Фейт стали бы счастливой парой, вырастили бы детей, а потом умерли бы в один день и час, так и не осознав, что чего-то им не хватало. А все очень просто. Проведя месяц в разлуке с Олимпией, он чувствовал себя так, словно кто-то отхватил у него половину сердца. Олимпия никогда не станет милой и покорной, какой была Фейт, а также те, которые прячутся за спины своих мужей. Олимпия – это женщина, которая станет рядом с мужем или же будет прикрывать его, если потребуется.

– Ах, Фейт, у тебя ведь впереди была долгая жизнь. Ты не заслужила ни предательства своего отца, ни той мучительной смерти, которая тебя настигла. А я был не прав, потому что поверил, что ты способна обмануть меня с другим мужчиной, и потому прошу у тебя прощения. Несколько лет это не давало покоя – как заноза. Я вытащил ее. Да, вероятно, мне нужно было задаться вопросом. Может, двумя. Да, вероятно, мне нужно было отыскать тебя и потребовать объяснений, спросить, почему ты ушла от меня. Но твой отец все-таки был священником, и я поверил ему, как поверили бы многие другие. Поэтому я прошу у тебя прощения за мою излишнюю доверчивость.

Еще я прошу прощения за то, что так долго не отпускал тебя. Мне казалось, я выбросил тебя из головы, когда Пенелопа сообщила, что тебя больше нет. Но я вцепился в память о тебе, что давало пищу моему чувству вины. Не знаю, может, этим я тревожил покой твоей души, но сейчас я освобождаю тебя. Полностью. Целиком. Покойся с миром, который ты заслужила, любимая.

Кончиком пальца Брент легонько коснулся имени, выбитого на надгробном камне.

– Если бы мы поженились, мы были бы счастливы с тобой. Я это знаю. Я очень любил тебя. Я был бы верным мужем, и мы нарожали бы чудесных детей. Однако у любви есть много измерений. Я встретил новую любовь. Ее зовут Олимпия, и она глубоко вошла в мое сердце. Когда же ее нет рядом, мне кажется, будто у меня отсекли часть сердца. Она тебе бы понравилась, хотя вы с ней абсолютно разные. Мне хочется думать, что ты улыбаешься нам сверху, радуясь, что мы нашли друг друга.

– Думаю, что так и есть, милорд.

Граф поднялся и, отряхнув колени, пожал руку Питеру. Брат Фейт за прошедшее время сильно возмужал и превратился в настоящего мужчину. С того момента как Брент привез сюда тело Фейт, Питер внимательно следил за отцом – чтобы тот больше не губил своих детей. Впрочем, это продолжалось недолго, тяжелое пьянство сделало свое дело, и сейчас старик был при смерти. Его и раньше можно было бы лишить места викария, но Бренту не хотелось этим заниматься, потому что в результате мог бы разразиться скандал и всплыло бы имя Фейт. А он не хотел марать память о ней.

– Питер, ты действительно так считаешь?

Оба опустили глаза и посмотрели на могилу.

– Да, милорд, наша Фейт именно такой и была – доброй и великодушной. Для нас это большая потеря. Поэтому никто из нас никогда не простит отца, и не важно, что в книгах говорится о всепрощении, – оно невозможно.

Брент похлопал молодого человека по плечу.

– Недавно мне посоветовали очистить свое сердце. Я нес в нем слишком большой груз вины.

– За это? Тут нет вашей вины.

– Да, ни в этом, ни во многом другом, в чем я винил себя. Тебе тоже не в чем себя винить. Я думаю, что ты немного переживаешь из-за того, что я сейчас делал.

– А как вы очистили свое сердце, милорд?

– Я вновь пережил все, что вызывало чувство вины. Было чудовищно трудно, но сработало в результате. Ты словно вытаскиваешь занозу. Только надо вытащить ее из сердца, а не из пятки.

– Я тоже попробую, милорд, потому что вновь стать чистым сердцем – нужное дело. Отец умрет скоро. В течение недели, наверное.

– Хочешь занять место викария?

– Я – нет, а вот брат хочет. Правда, он еще очень молод, ему только исполнилось двадцать. Но если бы можно было придержать место для него…

– Попробуй понять, как к этому отнесутся люди в вашем приходе, Питер. Они сами дадут знать, нужно ли твоему брату еще повзрослеть и набраться опыта. В зависимости от того, что они скажут, мы решим, как поступить. Но ты не хочешь этого места?

– Я бы занял его на время, чтобы потом передать брату. А мне самому не хочется быть викарием. Я не хочу иметь дел с людьми – даже с очень хорошими. – Питер оглядел кладбище. – Мне нравится вот это – работать на свежем воздухе. Работать на земле, чтобы делать ее еще краше.

Брент усмехнулся:

– А место главного садовника в Филдгейте тебя устроит? Но я понимаю, это не самая солидная должность для сына викария.

– Как только мы поймем, что мне уже не нужно оставаться здесь, тогда я появлюсь у ваших дверей. Так что спасибо, милорд. Буду очень рад немного подучиться у ваших садовников. Наверное, это замечательно – поработать у вас!

– Старшим садовником.

Питер кивнул, потом откланялся. Брент был уверен: сейчас молодой человек мчался домой, чтобы поделиться с кем-нибудь хорошей новостью. Это не самое лучшее место для сына викария, но Брент был доволен, что Питер примет его хотя бы на время. «У парня явный талант», – подумал граф, глядя по сторонам. Возможно, потом молодому человеку нужно будет познакомиться кое с кем из садоводов-художников, ставших знаменитыми при оформлении загородных поместий.

Брент наклонился и поцеловал надгробие.

– Покойся с миром, любимая. Ты это заслужила.

* * *

Когда на следующий день Брент вернулся в Филдгейт, он обнаружил, что ему нанесла визит группа женщин – общим числом примерно в дюжину. Агата подвела к нему самую старшую из них. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: все они из клана Уорлоков. В душе Брента затеплилась надежда – он решил, что это ответ Аретаса на его письмо.

– Познакомься с леди Хони Вон, – сказала Агата, а потом так быстро представила ему остальных, что Брент понадеялся, что его не заставят вспоминать их имена. – Они говорят, их прислал Аретас, чтобы почистить дом. Я не совсем поняла, что это означает, за исключение того, что им не потребуются ни швабры, ни веники.

Поморгав своими огромным карими глазами, леди Вон посмотрела на графа снизу вверх – по причине крохотного роста.

– Милорд, нам предоставили очень хорошие комнаты, прекрасно покормили, и мы сейчас примемся за дело. У вас ужасно грязный дом, милорд, – добавила дама, бросив на Брента строгий взгляд – таким обычно смотрят на своих чад гордящиеся ими матери.

– Я знаю, миледи. Именно поэтому мне так нужно ваше искусство. И искусство ваших многочисленных компаньонок, конечно же.

– Их много, потому что Аретас попросил взять с собой как можно больше людей по моему усмотрению. Я сначала подняла его на смех: мол, мне не нужна здесь целая армия, – но теперь вижу, что он был прав. И вы тоже правы. Наша Олимпия никогда не будет счастлива в таком месте. То, что вы попросили нас приехать до ее появления здесь, извиняет вас за то, что вы так загрязнили энергию этого места.

Брент пробормотал какие-то извинения и стал наблюдать за леди Хони Вон – та повела свою небольшую армию вверх по лестнице, громогласно оповещая всех, что они начнут с чердака. Когда миниатюрная блондинка заикнулась было о том, что же такого мог вытворять «этот мужчина» на чердаке, леди Хони решительно осадила ее, заявив, что если «этот мужчина» мог вытворять такое по всему дому, то вполне мог заниматься этим и на чердаке.

Почувствовав, что начинает заливаться краской, Брент сделал вид, что к нему эти слова не относились. Но, случайно взглянув на Агату, увидел, что сестра давится от смеха.

– Хоть с этим мы скоро покончим, – сказал он и отправился в библиотеку.

Агата пошла следом.

– Хорошо, что тебя не было тут, когда они только объявились. Леди Вон была… как бы это сказать… исключительно красноречива. Ей потребовалось какое-то время, чтобы уяснить себе… э… объем предстоящей работы.

Агата рухнула в кресло у камина и залилась смехом. Брент же немного приободрился. Что, впрочем, совсем не означало, что ему расхотелось треснуть Аретаса по голове чем-нибудь тяжелым. Но за то, что он все-таки прислал этих женщин, Брент испытывал к нему благодарность.

– Она такая маленькая и такая энергичная леди, – заметила Агата, отсмеявшись.

– Мне тоже так показалось. Неужели она рассказала, как будет все это происходить?

– Рассказала. Но я не очень-то поняла. Она говорила про разные запахи, но заверила, что пахнуть будет приятно. Чем-то вроде курений, ладана и трав. – Агата пожала плечами. – Она тараторила без остановки и при этом обходила дом вместе со своими дамами – заглядывала во все закоулки, – так что у меня даже не было возможности спросить ее о чем-нибудь.

– Наверное, ей не нравится, когда ее прерывают, – сказал Брент, усевшись за письменный стол, и огляделся. Ему хотелось, чтобы женщины как можно быстрее очистили эту комнату. У него перед глазами до сих пор стояло лицо Олимпии в момент, когда она прислонилась к стене рядом с камином. Хорошо, если это было единственным воспоминанием, которое нужно было вычистить. Однако при том количестве выпивки, которое он иногда потреблял… В общем, у него не было уверенности, что таких следов не осталось где-нибудь еще.

– Да, наверное. Она считает, что им потребуется дня два-три, чтобы все основательно доделать.

– Тогда буду строить свои планы, исходя из этого.

– Планы насчет чего?

– Поеду, чтобы забрать мою невесту. Но сначала надо получить ее согласие. Потому что она сказала, что выйдет за меня без колебаний, если я очищу свое сердце. Мне нужно быть уверенным, что она не откажется от своих слов.

Глава 20

Тяжело вздохнув, Олимпия посмотрела в окно своей спальни. Окно выходило на дорогу, которая вела к дому. Последний месяц с лишним она часами глядела на нее. Ей казалось, что два месяца, которые она дала ему, чтобы приехать за ней, пройдут быстро. Но терпение ее истощалось, и требовалось все больше усилий, чтобы ждать час за часом, день за днем. Она ужасно скучала по нему. Ей не хватало его.

– Пойдем погуляем в парке, мамочка?

Олимпия обернулась и улыбнулась сыну:

– Прекрасная идея. Спасибо, что предложил. – Она подошла к Илаю, и он взял ее за руки. – Я только что подумала: какой сегодня прекрасный день! – Олимпия нахмурилась, когда сын фыркнул насмешливо и недоверчиво. – Как это грубо с твоей стороны.

– Да, но ложь заслуживает грубости.

Олимпия вздохнула. Иногда она забывала, что Илай тоже обладает даром. Он мог безошибочно почувствовать, что мать несчастна и раздражена тем, что дни уходят, а Брент так и не объявился. От него ничего невозможно было скрыть. Хотя имелся один секрет, который Илай вряд ли мог знать. Из-за этого секрета она была готова помчаться за Брентом до истечения этих двух месяцев. Дар Илая не мог подсказать, что его мать беременна.

– Это мелкая ложь. Только чтобы сохранить лицо. Ни одной женщине не понравится, если ее увидят вздыхающей по мужчине. Это смущает.

– Почему? Ты ведь любишь его.

– Люблю, но все эти охи и вздохи… Это так мучительно! Я считала себя сильной.

– О, ты, конечно, сильная. У тебя по-прежнему прекрасный аппетит.

– Может, потому, что я не сообразила вовремя, что страдания по мужчине требуется дополнить публичным голоданием. – Она улыбнулась, когда Илай расхохотался. Они вышли из комнаты и направились в парк.

– Ты знаешь, что за нами следует свита?

Олимпия обернулась и увидела шедших за ней по пятам Приманку и Обжору.

– Иногда я думаю, что они немного боятся, что их снова бросят.

– Думаю, так и есть. – Илай тоже обернулся, потом улыбнулся матери. – А еще я думаю, что котенок считает тебя своей матерью, хотя при этом объедает Обжору. – Мальчик засмеялся своей шутке.

– Очень забавно… – проворчала баронесса, хотя была готова рассмеяться. – Мне почему-то кажется, что они каким-то образом узнают, когда мы отправляемся в парк. Поэтому и идут с нами за компанию.

– Точно. Им не нравится выходить из дома одним. Жизнь была к ним жестока, они помнят враждебные улицы. Обжору скоро нужно будет посадить под замок. Недели через две она впадет в «охотку».

Илай много знал о животных и об их привычках. В любви к братьям нашим меньшим, в понимании их привычек даже Олимпия не могла с ним сравниться. Возможно, именно поэтому мальчик не начинал возмущаться из-за того, что так долго оставался за городом. Олимпия знала, что ему будет интересно увидеть Лондон, но также понимала: постоянно жить там он не захочет.

Оглядев тщательно ухоженный цветник, она неожиданно вспомнила парк в Филдгейте.

– Интересно, Брент когда-нибудь приведет в порядок свой парк? Он отлично устроен, и как только его вычистят, там будет настоящая красота.

– Хочешь помочь ему нанять слуг?

– Нет. Хотя если бы я переехала туда…

– Никаких «если бы», мамочка. Когда это случится?

– Очень уж ты уверенно об этом говоришь.

– Я знаю, о чем говорю.

– У тебя есть какие-то… э… предчувствия на сей счет? – Олимпия надеялась, что у сына нет дара предвидения, – достаточно и тех талантов, которые у него уже имелись.

– Нет. Просто у меня очень хороший слух. К нашему дому только что подкатила карета.

Сердце Олимпии затрепетало от надежды и страха.

– Это, может быть, и не он.

– Стук кареты мне не знаком, но я слышу, как он зовет слуг, чтобы позаботились о его лошадях.

Олимпия остановилась, в изумлении уставившись на сына.

– А я не слышу ничего подобного…

– Ты была занята мыслями о цветниках, а у меня, как я уже сказал, отличный слух. Думаю, он скоро будет здесь. Мне поиграть в сводника?

– Да. Если захочешь получить трепку.

Илай засмеялся с беззаботностью ребенка, которого никогда не пороли, потом заявил:

– Тогда я отправляюсь на свидание с Агатой.

– Ее ты тоже услышал?

– Конечно. У меня отличный слух.

Олимпия смотрела ему вслед. Кошки двинулись за ним, правда, Приманка на мгновение остановилась и посмотрела на хозяйку с беспокойством – очевидно, боялась, что потом будет не с кем улечься в постель, свернувшись в клубочек. Да, разумеется… Если Брент останется здесь – о чем Олимпия молилась в душе, – то Приманке будет казаться, что теперь в их постели станет тесновато. А Брент наверняка не согласится делить ее с котенком.

Сердце отчаянно забилось, когда она увидела его. Олимпия приказала себе не глупить, но не помогло. Он был ей нужен. Нужен весь, целиком. Олимпия глядела, как Брент приближался, и надежда на то, что он принадлежал только ей, укреплялась. Казалось, он изменился. У него даже изменилась походка – стала легкой и свободной.

Она не успела поздороваться, как граф прижал ее к себе и крепко поцеловал. Нежась в его объятиях, Олимпия так же страстно желала его, как и он ее. Тут Брент прервал поцелуй, но не отпустил ее, и она, подняв на него взгляд, заглянула в его глаза, которые стали еще прекраснее, когда из них ушли тени прошлого.

– Ты сделал это, – прошептала Олимпия, радуясь за него и беспокоясь за себя, за будущее, которое, как она надеялась, он ей предложит.

– Сделал. – Брент взял ее за руку и подвел к скамье. Они сели, и он обнял ее за плечи. – Признаюсь, я думал: все, что ты говоришь, полная чушь. Для меня в этом не было никакого смысла. Очистить свое сердце? «Черт возьми, что это значит?» – спрашивал я себя. Но Орсон дал мне совет. Я сделал, как он сказал, и получилось.

– А что он предложил?

– Вновь все пережить в памяти. Пристально рассмотреть каждую мелочь и попытаться понять, что чувство вины занимает не то место. Отбросить все «если», потому что они бесполезны. Это было чертовски больно. Но все получилось. А потом я смог окончательно попрощаться с Фейт. – Он улыбнулся, когда Олимпия взяла его за руку и поцеловала ее.

– Я поняла, что ты очень любил ее. И могу с этим примириться. Не думай, что теперь тебе запрещено произносить ее имя… или что-то в этом роде.

– Да, я знаю. Я любил ее и думал, что у нас получится хорошая семья. Но я не любил ее так сильно, как тебя. Она жила в моем сердце и всегда будет занимать в нем маленький уголок, потому что с ней я впервые ощутил сладость любви. Но ты – мое сердце, ты – моя душа, моя настоящая половина. Я стал бы ей хорошим мужем, но до меня вдруг дошло, что жизнь, когда ласковая жена во всем подчиняется мужу и торопится исполнить все его желания, не для меня. – Брент засмеялся, увидев, что Олимпия нахмурилась, и поцеловал ее в кончик носа. – Ты дала мне ощущение, что я – живой. Ты не позволишь мне успокоиться. С тобой жизнь станет насыщенной и праздничной, полнокровной. Вот такая жизнь – по мне. Итак, леди Олимпия Уорлок, баронесса Миртлдаунс, вы выйдете за меня замуж?

– О да! – Олимпия неожиданно почувствовала тяжесть на своем пальце. Это оказался перстень с потрясающим сапфиром, который надел ей Брент.

А потом он потянул ее к дому.

– Что ты делаешь?

– Тащу тебя к венцу. Ты сказала, что без колебаний выйдешь за меня, поэтому ловлю тебя на слове. А еще я хочу любить тебя так, чтобы ты забыла, как тебя зовут. Но не собираюсь заниматься этим здесь, в доме твоего сына, пока мы не поженимся.

У нее хватило времени лишь на то, чтобы достать из шкафа миленькую шляпку, а затем он усадил ее, Илая, Агату, тетю Антигону и Энид в карету, на козлах которой рядом с кучером восседал Пол. Когда они тронулись, Олимпия выглянула в окно и увидела, что Тесса и вся семья сидят в другой карете, готовой отправиться вслед за ними. Она посмотрела на Брента.

– Ты был излишне самоуверен.

– Нет, просто я надеялся, – сказал он. – Очень надеялся.

Местный викарий уже ждал их. Олимпия вдруг сообразила, что ее ничуть не волнует, что свадьба получилась на скорую руку, главное – она стояла рядом с мужчиной, которого любила больше жизни, а впереди их ждало будущее, о котором она мечтала. Она решила, что свадьба удалась, хотя здесь и отсутствовал – о чем она немного пожалела – брат Аретас. Но Олимпия надеялась, что он не слишком рассердится, что упустил шанс отвести ее к венцу.

Уже в сумерках Брент забрал ее у празднующей родни и повел наверх, в их спальню. Ей не удалось полностью скрыть смущение, потому что она понимала: все сейчас думали о том, чем они займутся, оставшись вдвоем. Мысленно отмахнувшись от этого, Олимпия напомнила себе, что теперь она замужняя женщина, а Брент – ее муж. И это помогло ей вновь обрести уверенность в себе.

– Я так скучал по тебе, – шепнул Брент и принялся расшнуровывать на ней платье. – Мы не часто делили постель и всегда быстро расставались, чтобы кто-нибудь нас не увидел. И по ночам постель казалась мне особенно холодной.

– Мне тоже, – призналась Олимпия. Избавив мужа от сюртука, она взялась за жилет. – Особенно тебя не хватало по утрам – мне нужно было видеть, что ты сидишь напротив за столом.

– Приятно, что не один я скучал. – Разговор закончился сам собой, они продолжили торопливо раздеваться. Олимпия знала, что ими обоими владеет одно желание – прикоснуться друг к другу обнаженными. В ту же секунду, когда последние детали их одежды упали на пол, Брент подхватил ее на руки и перенес на кровать. Легкая дрожь пробежала по их телам, когда они наконец соприкоснулись.

– По этому я тоже соскучился. – Целуя жену в шею, Брент провел ладонью по ее бедру, словно вновь знакомился с ней.

– Наверное, женщине не пристало признаваться в этом, но я тоже не находила себе места, – прошептала Олимпия.

– Нет в этом ничего непристойного, ты ведь скучала по мне.

– Только по тебе.

– Я тоже только по тебе, Олимпия. Поверь мне. Я знаю, как большинство мужчин нашего круга ведут себя после свадьбы. Это не для меня. Я буду верным. Мне не нужна другая женщина.

– Даже когда пламя потухнет?

– Даже тогда.

Когда же он поцеловал ее, Олимпия отдалась страсти. И с каждым его поцелуем, с каждым прикосновением в ней росло желание, пока наконец она не вцепилась в мужа, как голодный ребенок в краюшку хлеба. Олимпия знала: ей, кроме Брента, никто больше не нужен, потому что никто не сможет дать ей… вот этого.

Она принялась ласкать его, наслаждаясь теплом его тела и ощущением силы, исходившей от него. Когда же он легонько прикусил ее сосок, Олимпия скользнула рукой вдоль его бедра и нащупала возбужденную плоть. Брент застонал, уткнувшись лицом ей в грудь, и это еще больше распалило ее – до судорог захотелось почувствовать его в себе. Она что-то проворчала, когда Брент убрал ее руку, но тут же застонала, наслаждаясь его поцелуями, спускавшимися по ее телу все ниже и ниже.

Олимпия закрыла глаза и выгнулась, когда муж начал целовать ее между ног, и каждое движение его языка заставляло содрогаться от желания – боль внутри становилась все пронзительнее. И это была не просто боль, а странная смесь муки и наслаждения. Вцепившись Бренту в плечи, она потянула его на себя, ей нужно было сжать его в объятиях.

– Быстрее! Прямо сейчас! – выдохнула она. – Войди в меня. Я хочу, чтобы мы снова стали одним целым.

Он застонал и, откликаясь на ее призыв, стремительно вошел в нее. Затем замер на миг, наслаждаясь ощущениями. Наконец-то они вновь соединились, вновь стали единой плотью! Какая радость – вот так вот быть вместе с ней. И еще радостнее становилось от мысли, что теперь он сможет наслаждаться ею когда захочет, до конца своей жизни.

– О, Брент, – взмолилась Олимпия, обхватив его ногами. – Мне нужно…

– Я знаю. – Поцеловав ее, он шевельнул бедрами.

Но уже скоро Брент понял, что не в силах двигаться медленнее. Желание туманило голову, и он с жадностью зарылся в нее. Олимпия отвечала ему с такой же страстью. В какой-то момент он потерял контроль над собой и вдруг почувствовал, как она сжимает его в объятиях, а затем услышал, как она выкрикивает его имя. Олимпия вознеслась к вершинам блаженства, а Брент – вслед за ней.

Неизвестно, сколько он пролежал на ней без движения. Но вот наконец Брент перекатился на бок и, глянув на нее, усмехнулся. Вид у нее был довольный. Как мужчина граф почувствовал себя на высоте. Когда же Олимпия приоткрыла один глаз, он поцеловал ее в кончик носа.

– Вид у тебя очень уж самоуверенный, мой милый муженек, – проворчала она.

– А у тебя – как у кошки, наевшейся сметаны. Мое мужское тщеславие ликует.

Олимпия засмеялась:

– Вот мы и поженились.

– Да, теперь мы муж и жена. А наш брак должным образом подтвержден.

– Подтверждение прошло как нельзя лучше, если можно так выразиться.

– Тебе можно. Ты уже начинаешь беспокоиться о делах насущных?

– Боюсь, это необходимо. – Олимпия лениво потянулась, когда он погладил ее по животу. – Сын, дом – и все такое…

– Твоя тетка сказала, что будет рада присмотреть за домом, а Илай пусть приезжает когда захочет – поучится управлять хозяйством. И мне кажется, что кузина Тесса вместе с семьей собирается переехать в дом, полученный в качестве приданого.

Олимпия захлопала глазами.

– Значит, все устроились? Выходит, это только я оставалась в полной неопределенности, пока ждала тебя?

Брент засмеялся и куснул ее за ухо.

– Ты сомневалась, что я приеду за тобой?

– Иногда – да. Должна признаться, иногда я думала, что нужно начать планировать свое будущее, но потом приходило на ум, что так я все испорчу. – Она усмехнулась, когда муж снова засмеялся.

– Мы с тобой получили благословение свыше, моя любовь. Да-да, поверь мне. И нет ничего странного в том, что тебя одолевали сомнения. Я знаю, ты была готова начать нашу совместную жизнь, но всему мешало мое прошлое. Именно мне следовало кое-что исправить в себе, так что не вини себя за мимолетные сомнения.

Все возражения вылетели у нее из головы, потому что муж решил заняться с ней любовными играми. Олимпия позволила ему начать, а потом взяла все в свои руки. Она уложила Брента на спину и принялась целовать его, опускаясь ниже и ниже, к его налитому силой мужскому естеству. Его вкус, его возбуждающий запах вызвали у нее желание еще больше раздразнить Брента, и она стала ласкать его губами и языком, наслаждаясь бессвязными звуками, которые издавал муж.

Брент изо всех сил боролся, пытаясь держать себя в руках, потому что жена сводила его с ума своими ласками. Чувствовал: еще немного, и он потеряет над собой власть, – но тут Олимпия вдруг уселась на нем верхом, и Брент простонал:

– Впусти меня, любимая.

Улыбнувшись, Олимпия медленно вобрала его в себя. Он был готов закричать от счастья, а она тотчас пустилась вскачь. Брент наблюдал за ней до самого последнего момента. Он видел ее запрокинувшуюся голову, подпрыгивающие груди и улыбку, полную блаженства. И это была самая прекрасная картина из всех, когда-либо виденных. А потом до него донесся ее крик. Она звала его. Этот крик Брент слышал и тогда, когда волна наслаждения накрыла и его.

* * *

Олимпия проснулась от толчка. Подняв голову с плеча Брента, она потрогала пальцами губы, чтобы убедиться, что не пустила на мужа во сне слюни самым неизящным образом.

– Что мы…

– Мы в Филдгейте. – Брент улыбнулся, глядя, как жена старается окончательно проснуться. Два дня и две ночи они провели в Миртлдаунсе и большую часть времени занимались любовью, занимались везде, где могли найти уютный уголок. Когда же укладывались на ночь в постель, то занимались тем же, почти не оставляя себе времени для сна. Так что не было ничего удивительного в том, что она утомилась.

Олимпия выглянула в окно. Как раз в этот момент они подъехали к дверям особняка. Дом был очень хорош, вот только… Она старалась не думать о том, что ее дар станет для нее настоящим проклятием из-за необузданного поведения ее дражайшего мужа до того, как она увезла его из этого дома. Пока он помогал ей спуститься из кареты и вел ко входу, Олимпия поклялась себе, что не позволит видениям из прошлого – которые наверняка нечаянно перехватит – разрушить то, что они вместе обрели.

В холле их встретил элегантный молодой человек в ливрее дворецкого. Он забрал у нее вещи, и Олимпия оглянулась на Илая: тот внимательно посмотрел на слугу, а потом, улыбнувшись, отдал ему свой багаж. И Олимпия понадеялась, что новые слуги всегда будут так приветливы, как этим утром. Последние сомнения в том, беременна ли она, исчезли, когда ее вырвало в туалете. К счастью, Брент не присутствовал при этом.

Когда же они направились в гостиную, Олимпия заметила, что в атмосфере дома произошла какая-то перемена. В последний ее визит здесь витало ощущение горя и печали, а еще оставались следы распутства Брента. А теперь все исчезло. Она втянула носом воздух и почувствовала запах, которого не замечала раньше. И ей все никак не удавалось определить, что это за аромат. Входя в гостиную, она уже была уверена, что перемены действительно произошли, только вот какие?

Олимпия взглянула на Брента, который, поддерживая разговор с Илаем и Агатой, все же казался каким-то напряженным. Он жестом пригласил ее сесть в кресло, но так странно посмотрел при этом, что она не стала торопиться. Вспомнив, какие видения посещали ее, когда она касалась чего-нибудь во время своего прошлого визита, Олимпия с опаской, но все-таки села. И ничего!

Ее вдруг осенило. Так вот, оказывается, что тут изменилось! Она ничего не ощущала! Ни горя, ни печали! Вообще никаких следов! Дом был словно только что выстроенный, и казалось, в нем еще ничего не происходило.

– Брент, все исчезло. – Она увидела, как муж вдруг расслабился и расплылся в улыбке. – Как это получилось? Такое впечатление, что здесь никто не жил.

– Я полностью рассчитался с прошлым, – заявил муж.

– Но как такое возможно?

– Я написал твоему брату и объяснил, что мне нужно освободить дом от следов всего, что творил здесь несколько последних лет. Он прислал мне леди Хони Вон, а с ней – целую армию женщин, и они вычистили весь дом снизу доверху.

Олимпия представила себе леди Хони Вон, а потом посмотрела на мужа.

– Отсюда удалены все следы. Все полностью.

– Вот именно. На это ушло три дня, – добавил Брент и смутился.

– Я совсем не удивлена. – Олимпия улыбнулась и встала. Она вспомнила, с каким видом Брент попросил ее сесть в это кресло. И пусть никаких «картинок» перед ней не возникло, он все равно боялся, что она что-то увидит. – Я все-таки предпочла бы, чтобы эту рухлядь унесли отсюда. – Глядя на мужа, она подмигнула ему, когда он вспыхнул. – Я ничего не увидела, ничего не ощутила, кроме твоего беспокойства, когда ты усаживал меня сюда.

– Понятно. – Брент подошел к двери и кликнул слугу. Кресло немедленно отправилось на чердак. – Так лучше? – спросил он, возвращаясь к жене.

– Да, но следи за выражением своего лица, когда я усаживаюсь куда-нибудь. Иначе тебе придется поменять тут всю мебель.

Ей понравилось, что он засмеялся. Прошлое мужа совершенно не беспокоило ее. Олимпия понимала, что с ним произошло, и понимала, что многие мужчины его круга поступали точно так же, пытаясь решить свои проблемы. Ей было приятно, что Брент вычистил дом специально к ее приезду, но больше всего понравилось, что он с уважением отнесся к ее дару, потому что заранее подумал, как она придет в этот дом и как на нее могут подействовать следы его недостойного поведения в прошлом. Брент не бросит ее, если вдруг у их ребенка тоже обнаружится дар. Он с такой искренностью принял ее семью, что ей хотелось разрыдаться от счастья. Хотя ему вряд ли удастся когда-нибудь понять, насколько это важно для всех членов ее семьи.

– Значит, все в порядке?

– Все в порядке. – Олимпия подошла к окну и выглянула в парк. Там какой-то молодой человек давал указания работникам. – У тебя новый садовник?

– Да, это Питер, брат Фейт. Ему нравится такая работа. Для сына викария должность довольно скромная, но он сразу ухватился за выпавший шанс. Приход больше расположен к его брату, который и заменит викария, когда тот умрет. Поэтому Питер не стал терять время, упаковал вещи и переехал сюда.

– Если он будет и дальше так же хорошо управляться с твоими цветниками, возникнет опасность, что ты лишишься его. Другим тоже захочется иметь красивые сады.

– Он сможет уехать. Но мне почему-то кажется, что Питер не бросится по первому же зову. Ему очень понравилось здесь. Сейчас у него свой небольшой коттедж. Хотя я не стану держать его силком. – Граф обнял жену за плечи. – Но если тебя волнует, что один из родственников Фейт находится поблизости…

– Нет-нет, наоборот, это прекрасно. Хорошо, что ты помог ему получить то, что он хотел. Надо бы выйти прогуляться. И посмотреть, что он там решил устроить.

– Может, лучше отдохнешь после долгой поездки?

Олимпия отмахнулась, выходя из комнаты.

– Нет, мне нужно убедиться, что парк подойдет нашему ребенку для прогулок и солнечных ванн.

– Что?.. – Слова жены не сразу до него дошли. – О, Олимпия! – Но ее смех доносился уже откуда-то из холла. – Вот чертовка… – пробормотал граф и побежал следом за ней.

Выходя из дома, Брент слышал, как смеялись Агата и Илай. А мелодичный смех Олимпии по-прежнему звучал у него в ушах. И он вдруг сообразил, что никогда еще стены этого дома не отражали подобного эха. Он не помнил, чтобы в детстве они играли и веселились здесь всей семьей. Помнил лишь ощущение холода из-за отсутствия родительской ласки. Даже няньки и учителя были холодны и равнодушны к детям. Но Олимпия сказала, что все это безвозвратно ушло, что дом полностью обновился.

Приманка и Обжора терпеливо дожидались, когда их выведут погулять. И слышался шутливый спор между Илаем и Агатой – кому из них достанется последний кусочек кекса. А его жена только что весело сообщила, что у них скоро будет ребенок, и отправилась в парк, чтобы убедиться, что там отыщется место для прогулок. Брент предположил, что хватит места и для многочисленных приблудных животных.

Неожиданно усмехнувшись, он сунул руки в карманы и двинулся на поиски жены. Дом был не просто вычищен. Он ожил, омытый счастьем его семьи. И это чудесно!

Content

Хауэлл Ханна
Если он поддастся

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20