Борис Штейман

МАНЮСЬКИНЫ

Заселение

В ухе у Сергея Иваныча поселились Манюськины. Сначала прибыл сам Манюськин, как говорится, на рекогносцировку. Проверил, прежде всего, наковаленку с молоточком. С плохим инструментом, какая работа?! А они у Сергея Иваныча в полном порядке содержались. Обжился немного, осмотрелся и вызвал своих: жену Манюськину и сыночка. А уже потом и бабка манюськинская притащилась. Целыми днями шум, гам, варят, парят что-то. Еще вдобавок дочурка родилась у Манюськиных. Никакого житья не стало Сергею Иванычу. А у него ответственная работа — совещания, симпозиумы разные. А тут, сами понимаете!

Не выдержал Сергей Иваныч и пошел к ухо-горло-носу. Как увидела Сергея Иваныча ухо-горло-носиха, так испугалась невозможно:

— Что случилось, Сергей Иваныч?

— Да, вот эти, ну, как их там, в ухе. Житья не дают! — чуть не плачет Сергей Иваныч.

Посмотрела ухо-горло-носиха и вздохнула с облегчением:

— Ну и напугали вы меня, Сергей Иваныч! Разве так можно?! Уж я-то подумала… А у вас просто Манюськины поселились.

«Опытная, видать, горло-носиха, — с уважением подумал Сергей Иваныч. — Сразу диагноз поставила. Не то, что некоторые…»

— Даже и не знаю, что с вами делать, — продолжила в задумчивости горло-носиха. — У Пал Иваныча мы быстро с ними справились. Намазали ему края уха шоколадом, ну Манюськины и вышли его покушать. А с вами не знаю, что и придумать. Второй-то раз их на эту удочку не поймаешь! Приходите-ка вы ко мне через недельку. Что-нибудь да и придумаем за это время.

«Вот тебе и помогли доктора! — с сарказмом констатировал Сергей Иваныч. — Только и надежда, что на себя. Думай, Сергей Иваныч! Думай!»

А Манюськиным тесно, семейство увеличилось, да и от бабки манюськинской житья нет. Нудит и нудит: «Ох, батюшки, и теснота, прости господи! Ох, и теснота!» «А кто тебя, спрашивается, звал?! — злится Манюськина. — Добро бы с детями сидела. А то суп и тот толком не сварит! Приперлась на нашу голову!»

А Сергей Иваныч мылся в душе три часа подряд и ничего! Только насморк заработал, и решил: «Не мытьем, так плаваньем! Запишусь в бассейн и буду там с вышки нырять. Уж этого-то они наверняка не вынесут!» Но до вышки дело не дошло, да и закончиться могло все это плачевно, Сергей Иваныч пловец никудышный, а уж ныряльщик-то и подавно. Просто Манюськины взяли и исчезли. Вы, наверно, подумали, что они образумились, получили ордер и выехали на новое место жительства? Ничуть не бывало! Они перебрались к Ивану Иванычу! У него уши — не сравнишь с Сергей Иванычевыми!

Как Манюськина семью сохранила

Это случилось, еще когда Манюськины жили в ухе у Ивана Иваныча. Стал Манюськин от рук отбиваться. Раз пришел вечером навеселе, второй раз да еще вдобавок от него французскими духами попахивало. И в третий раз — опять! Ну, Манюськина поплакала, поплакала, собралась, уже было, уходить от Манюськина, да не хотелось так сразу, с бухты-барахты семью разрушать. И решила она сначала пожаловаться на него, куда следует и может быть даже найти управу. А она слышала, что обращаться по таким вопросам надо в профком. Где этот самый профком она не знала. «Ну, да ничего. Найду!» — решила Манюськина. Пошла, видит вывеска: «Профком». Зашла. А там такой бородатый, усатый мужик сидит и спрашивает:

— Вам, гражданка, что?

— Я жаловаться пришла на Манюськина, — отвечает ему Манюськина. — Совсем избаловался и даже отбился от рук. Гуляет.

— А вы, кто такая? — снова спрашивает мужик.

— Я — Манюськина, — отвечает Манюськина.

— А-а, все понятно, — говорит мужик. — Произошла ошибка. У нас профсоюз художников-графиков. А вы кто, художник или на худой конец график? Может, вы и рисовать не умеете?

— Рисовать? — задумалась Манюськина. — Не знаю… Надо попробовать.

Взяла лист и быстро что-то стала на нем чиркать. Подает усатому-бородатому. Тот смотрел, смотрел, потом надел очки и снова смотрел, смотрел и говорит:

— Дюрер.

Потом помолчал и говорит:

— Да, точно Дюрер… Копия.

Еще подумал и говорит:

— Нет, подлинник! А ну-ка, — говорит, — подпишите свой лист!

Манюськина подписала. Усатый-бородатый снова посмотрел и говорит:

— И подпись его! Молодец, Манюськина!

Потом крикнул в коридор:

— Ксенофонта Евграфовича ко мне позовите!

Вошел лысый рыжий старик, посмотрел на лист и говорит:

— Дюрер! Подлинник! И бумага та.

— Ну, ладно, — говорит усатый-бородатый. — Спасибо вам, товарищ Манюськина, за Дюрера! А то наш совсем старый стал и сильно истрепался. В союз мы вас принимаем. Вы что еще хотели? Ах да, Манюськин безобразничает… Ну, это просто!

И снова кричит в коридор:

— Антон!

Входит здоровенный детина и говорит:

— Чего?

— Вот, помоги гражданке Манюськиной! Она скажет.

Пошли они домой. Вызвала Манюськина мужа из уха Ивана Иваныча. Антон поднес кулачину к Манюськину и говорит:

— Во! Видел?!

А тот ему:

— А сам, во! Видел?!

И тоже показывает кулачишко. Но безобразничать и гулять с тех пор перестал.

Манюськины развлекаются

Летом жарко и перебираются Манюськины из уха Ивана Иваныча на вольные хлеба. И вот уже идет Манюськина навстречу паровозу. Идет прямо по рельсам. Оделась, как обычная деревенская бабенка, белым платочком повязалась, дочурку на руках держит. Шипит паровоз, злится, пускает белый дым в голубое-голубое небо. Тормозит машинист, высовывается в окошко весь прокопченный, лицо в саже:

— Тебе, чего, жить надоело?!

— Не сердись, соколик! Подбрось нас до переезда. А то сыночек плачет! — не удержалась, соврала Манюськина, хотя все знают, что у нее дочка.

— Ну, ладно, баба! Садись! — разрешает машинист.

Он сегодня добрый, сегодня зарплата. А Манюськин в это время переводит стрелку. Хочет сделать аварию на железной дороге. Все предусмотрели Манюськины, да забыли, что сама-то Манюськина тоже в этом поезде ехать будет. Что теперь делать?! Ну все, быть беде! Разгоняются навстречу, пыхтят составы. Закрыла Манюськина глаза рукой. Прижала дочурку. Клянется, что никогда, никогда не будет больше! Ну, вот уж все!.. Да Колька, второклассник, Ивана Иваныча сынок, взял и выключил железную дорогу. Пора уроки делать!

Глобовы

Есть у Манюськиных друзья — Глобовы. Сам Глобов сильно в еде разбирается. А готовит — пальчики оближешь! Манюськина даже немного завидует из-за этого Глобовой. И хотя у Глобова нет высшего образования, он работает инженером, и его ценят. «У них у всех там руки дырявые, а Григорич все сделает, что ни попроси!» — объясняет всем Глобова. А тот при этом сидит, молча, и делает вид, что будто это и не про него вовсе разговор. И безразлично помешивает ложечкой чай. Но на самом деле ему жутко приятно. И Глобова это прекрасно знает. Вот такая у них друг с дружкой игра.

А еще Глобов книжками увлекается, Купит какую-нибудь сгоряча и сразу же начинает горько сожалеть, что купил. Мучается ужасно. И не успокаивается, пока кому-нибудь ее не сплавит. А все потому, что они копят. У них уже и гарнитур есть и люстра из чешского хрусталя. Особенно много беспокойства из-за люстры летом, ее могут элементарно мухи засидеть. Приходится обматывать марлей.

Вечерами Глобовы мечтают о сильно подержанном автомобиле. Но пока потянуть не могут. И решили копить на кожаный пиджак Глобову. «И на фига он нужен? — удивляется Манюськин. Справь, если невтерпеж, хорошенький костюмчик и носи на здоровье. Лучше чисто шерстяной, португальский или, скажем, „Мистер Д“». Раздражают Манюськина Глобовы смертельно, а сделать ничего нельзя, они с Глобовыми друзья. Вместе начинали, вместе и по ушам скитались.

— Душно тут у вас в ушах, — пыхтит Глобова и отирает платком пот со лба. — Чем по чужим ушам шастать, лучше бы на домик копили.

У Глобовых свой домик, и они немного презирают Манюськиных, которые по-прежнему по ушам скитаются.

«Еще бы! Четыре стакана вымахала. Будет тебе жарко», — беззлобно думает Манюськина.

А Манюськины хоть и в ушах живут, телефон имеют непременно. «Телефон — не роскошь, а средство общения!» — любит повторять Манюськин в присутствии Глобовых. У тех телефона нет, жаль два пятьдесят выбрасывать на ветер каждый месяц. А понадобится позарез — можно и из автомата брякнуть. А Манюськин снимает важно трубку и объявляет:

— Хочу узнать время — пожалуйста!

Набирает номер и громко, смакуя каждое слово, произносит:

— Девятнадцать часов сорок пять минут!

И снова:

— Хочу узнать, что в кино — нет проблем! Хочу узнать, как движется очередь на автомобиль — пожалуйста!

А Глобовы сидят, надувшись, шевелят мозгами: «Неужели Манюськины авто будут брать?! Да нет, не может быть! Розыгрыш!» — решают они и улыбаются облегченно.

А Манюськин продолжает серьезно: — Не, говорят, обождать надо.

«А вдруг? — опять сомневаются Глобовы. — Манюськины могут и не такое отмочить…» Но уже настроение подпорчено. Засобираются домой:

— Спасибо, — говорят, — нам пора!

А Манюськина думает напряженно: «Откуда ж у них деньжонки водятся… Непонятно… Верно, Григорич халтурит… Детей нет. Кому все достанется?.. Прямо обидно…» И начинает Манюськину в сон клонить. Когда она о чужих деньгах думает, ее всегда в сон тянет…

На отдыхе

Лето придвинулось, и задумался Манюськин: «Это ж когда мы последний раз по-человечески отдыхали?! Неужели, когда с Манюськиной расписались?! Точно!.. Нет, скорее до того… Помню, помню… Ну и времечко было! Солнце… песок… Манюськина…» Затуманился взгляд, погрузился Манюськин в грезы-воспоминания и уже решительно, вынырнув из прошлого, заявил:

— Все, мать! Едем к морю, как все люди, и баста! Да и Ивану Иванычу отдых устроим. Тоже ведь совесть надо иметь!

Ну тут, правда, он перегнул. Потому что Ивану Иванычу они вовсе не помеха. Ему все, абсолютно все до лампочки. И потом у Ивана Иваныча твердое убеждение, что раз у него кто-то в ушах проживает, то и у остальных, то же самое. И еще у него сон глубокий, как отрубится, так напрочь. Никакие Манюськины с их возней не добудятся. Вот такой сильный человек Иван Иваныч!

— Надо будет удочки разные купить, спиннинги взять, можно и сеточку прихватить. Не повредит… И телек небольшой, портативный… Как приятно, сидишь на берегу этого самого моря и смотришь телевизор, — размечтался Манюськин.

— А с деньгами как? — поинтересовалась Манюськина.

— Да, действительно, — спустился с небес на землю Манюськин. — Как?

— А никак! — ответила Манюськина и с остервенением стала стирать, да так, что даже Иван Иваныч дернулся на своем совещании и проснулся от непонятного зуда в ухе.

— Ты не психуй! — успокоил Манюськин жену. — Есть выход! Надо Саньку за лотерейкой послать.

Сказано, сделано. Послали Саньку, а тот и рад такому развлечению. Сбегал, купил и не один билет, как было велено, а целых четыре, за что и получил от Манюськина «леща». Проверили таблицу — четыре пылесоса!

— Один так, а остальные деньгами, — мудро рассудила Манюськина.

Прикинули Манюськины: с морем все равно не выходит, как ни крути.

— Ну, что ж! Оно вовсе и не нужно, — подытожил Манюськин. — А вот достопримечательности посмотреть с комфортом, как раз, хватит с головой!

Переспали ночь под стук колес, а утром уже на месте. Вещей всего ничего, четыре авоськи с едой и чемодан.

— Айда церкви смотреть! — предложил Санька.

— Я тебе покажу «айда», — ответил Манюськин, и пошли устраиваться на место.

Тут небольшой спор вышел. Манюськина предлагала на квартиру идти к бабке, с которой она в поезде столковалась, а Манюськин уперся — гостиница и точка!

Победил Манюськин, да и самой Манюськиной любопытно, как там в гостинице. Встал Манюськин в очередь к администратору и думает: «А ведь неплохая гостиница… Ей богу, неплохая… И администраторша — знойная такая бабенка!» А рядом иностранные гости курлыкают по-своему и снуют туда-сюда с фотоаппаратами. «Тоже достопримечательности приехали посмотреть… — вяло думает Манюськина. — Пущай смотрят, нам не жалко…»

— Вам, гражданин, что? — вернула администраторша Манюськина к действительности.

— Мне номерок на троих! — лихо так произнес с небрежностью Манюськин.

— Сейчас ничего нет! — равнодушно отозвалась бабенка и уткнулась в свои бумажки.

— Вот те номер! Как это нет?! — начал понемногу заводиться Манюськин. — А для этих, значит, есть?! — и показал рукой на окружающую публику.

«Ну и экземпляр!» — удивилась видавшая виды администраторша и уже с интересом ответила:

— Эти по броне!

— И я по броне, — сразу же среагировал Манюськин.

— Ах, ну, если вы по броне, тогда другое дело, — с непонятной ухмылочкой заявила бабенка-администраторша. — Могу предложить вам номер-люкс.

— Люкс, так люкс, — ответил Манюськин, а сам засомневался, уж больно криво усмехнулась бабенка.

— С вас будет за пять дней… — защелкала счетиками, — шестьдесят рубликов.

— Шестьдесят рубликов?! — не смог скрыть изумления Манюськин.

— Да, двенадцать рубликов в сутки! — с удовольствием пояснила администраторша, уставившись на Манюськина, и уже, сбросив улыбочку, резко добавила: — Ну, так будете брать или нет? А то люди ждут!

Нашло на Манюськина эдакое лихачество совместно с помутнением рассудка, и брякнул в сердцах отчаянно:

— Оформляйте люкс!

Поднялись Манюськины на второй этаж и подали талоны дежурной.

— Ай, да Танюха! Ай, да молодец! — завосхищалась дежурная. — Двести одиннадцатый умудрилась сдать!

— Вы чего это? — опять насторожился Манюськин, и у него заскребли на душе кошки.

— Да, это я так, — объяснила старушка-дежурная. — Профессиональные размышления. Вы идите, милые, идите, располагайтесь!

Ошеломил люкс Манюськиных. Тут и спальня с торшерами, и диваны и прочие принадлежности.

— Ну и ну! Вот это красота! — заахала Манюськина.

— А ты, к бабке! — передразнил ее гордый Манюськин.

— И даже трюмо, — захихикала, порозовев от удовольствия, Манюськина. — И во сколько ж это все встанет? — поинтересовалась она и, узнав, заголосила, запричитала, чем не на шутку испугала старушку-дежурную и взволновала бежавших к автобусу туристов.

Ну, да делать нечего! Погоревала Манюськина и успокоилась. Только Санька сидит на диване мрачней тучи.

— Ты, чего это, сынок? — поинтересовалась Манюськина, разбирая вещи.

— Точно! Выгонят нас отсюда, как пить дать, — объяснил ей не по годам рассудительный Санька. — Я в кино точно такое видел. По ошибке нас сюда определили!

— Ты, чего говоришь, сынок? — стала успокаивать его Манюськина. — Папанька все уплатил, как положено. А ты — «выгонят»!

— Вот я ему «леща» дам, тогда поймет, как дурить! — пообещал Манюськин, который по-прежнему находился немного на взводе по поводу своего героического поступка.

Зажили Манюськины шикарно. Вот только утром Манюськин немного осрамился. Выскочил в коридор, помчался умывальник искать. Забыл, что все в номере, и напоролся на иностранных гостей, у которых и попытался все выяснить. Но те его почему-то не поняли, а ласково улыбались и лопотали по-своему:

— Туалетто, туалетто…

— Ты бы хоть рубашку набросил! Небось, не дома, — попилила его Манюськина.

— Странное дело, мать! Я им по-ихнему, а они ни бум-бум, удивленно поделился с ней Манюськин.

— Слышала я все! Слышала! И немудрено. Ведь это ж турки! А ты с ними по-итальянски. Как же они тебя понять-то смогут?!

Сама Манюськина говорила легко на всех языках, чем вызывала у Манюськина изрядную зависть.

— А чего? — поясняла ему Манюськина. — Курлыкай по-ихнему и все!

Особенно Манюськиной нравилось обсуждать достопримечательности с японцами. И так они сошлись друг с дружкой, что даже обменялись на память фотографиями. Манюськина на фоне восходящего солнца выходит из уха Ивана Иваныча и японцы гурьбой около своей Фудзиямы.

Вот только по вечерам Манюськина сильно раздражало автомобильное гудение. Окна их номера выходили на автостоянку, и Манюськин не раз вспоминал Танюху и даже решил ей какую-нибудь каверзу учинить. Однажды особенно надрывалась одна машинка. Манюськин не выдержал и говорит:

— Не мешало бы проучить этого бестолкового владельца! А то весь изгазовался!

Саньке два раза повторять не надо, только намекни. Как хрястнет из окна яйцом по легковушке! А это Глобов. Узнал, что Манюськины поехали отдыхать, и тоже решили с супругой двинуть. А водитель он неопытный, вот и изгазовался весь! И вдруг на тебе! Хрясть! И потекло по лобовому стеклу что-то желтое.

«Ну и порядочки здесь! — думают Глобовы. — Жаль, не заметили, с какого этажа хулиганят!» Вышли из «тачки» и смотрят внимательно по этажам. А тут как раз шведы высунулись, решили проветриться и улыбаются приветливо. «Неужели иностранная публика?!» — изумились Глобовы, но выяснять отношения не стали, побоялись дипломатических осложнений.

Потом уже Глобовы тоже сняли номер-люкс и вместе с Манюськиными стали осматривать достопримечательности. Правда, вскорости всем домой захотелось, Манюськина по дочке соскучилась и даже свекровь стала вспоминать без прежнего душевного неудобства.

Краткая предыстория

Манюськин всегда-то был без тормозов. А в молодости особенно. В общем, взял он мотоцикл. Хозяин его в магазин ненадолго отлучился. Решил Манюськин свою будущую супругу прокатить с ветерком. Конечно, они тогда и не предполагали ничего о будущей совместной жизни. Каждый был сам по себе. И все бы обошлось по-хорошему. Покатал бы Манюськин свою будущую Манюськину, а может и не будущую, если бы тогда все по-другому обернулось, да и поставил мотоциклетку обратно к магазину. Но не повезло, а может, повезло. Кто его знает…

В общем, врезался Манюськин в дерево со всего разгона. Но не зря говорили, что Манюськин в рубашке родился. Ему и будущей Манюськиной хоть бы что! А мотоциклетка вдребезги!

Времена тогда были крутые. Суд. Загремел Манюськин по полной. Ну, а перед отбытием пожалела его Манюськина. И уже когда он отбывал, родился у нее Санька. Точная копия Манюськина, так что ни у кого никаких сомнений не оставалось. А то бы замучили разговорами, сплетнями да пересудами.

Освободили Манюськина за примерное поведение досрочно, за два дня до звонка. Но прописать обратно, не прописали. Теперь-то об этом можно вслух говорить, ничего особенного, не секрет. Много было в то время беззакония и самоуправства. А на местах особенно. Стали они мыкаться по углам. К чести Манюськина, будь сказано, сыночка признал сразу. Правда, походил прежде по соседям, интересовался, не был ли у нее кто за время его отсутствия. Соседи бы и рады сбрехнуть, да язык не повернулся оговорить человека. Да и за Манюськину боялись, знали, что он без тормозов. В общем, скитались они, скитались. Пока кто-то в очереди не надоумил, что можно приспособиться, и временно, конечно, устроиться в чьих-нибудь ушах. Но тут уж особого ума не надо, чтобы понять, в каких лучше. Конечно, в просторных и чтоб принадлежали они какому-нибудь большому начальнику.

Определились Манюськины поначалу у Степан Иваныча. И приступил Манюськин к индивидуальной трудовой деятельности. Конечно, тогда он и понятия не имел о таком названии. В этом смысле он намного опередил перестройку. Занялся он миниатюрным кузнечным делом. На жизнь хватало. Плюс лечение в Четвертом управлении. Но это так, к слову. Это, конечно, Степан Иваныч лечился. Но Манюськины всегда отмечали этот плюс в разговорах со своими друзьями Глобовыми. И те им очень завидовали. Сами Манюськины, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, ничем, прости господи, не болели.

Вот такая, можно сказать, запоздалая предыстория. А то у многих возник вопрос, как Манюськины очутились в каких-то ушах. Даже некоторые сильно квалифицированные люди задавались этим вопросом. Теперь все это не секрет, теперь об этом можно в открытую, потому что на дворе сейчас гласность.

Манюськин и выборы

Перед выходом закона о выборах Манюськин две ночи не спал, так волновался. И когда, наконец, закон опубликовали, торжественно заявил домочадцам:

— Все! Баста! Пришел и на нашу улицу праздник! Буду баллотироваться!

— Ой, господи! Что ж это делается?! — запричитала Манюськина. — За что нам такая беда?

— Вот это по-нашему, папаня! — радостно заорал Санька, за что и схлопотал сразу леща. — Ну, вот ты опять! — обиделся он. — Демократия! А ты — драться!

— Не реви! Дура! — вдруг неожиданно для окружающих пресекла сноху манюськинская бабка. — У нас все в роду занимались политикой! Пущай датируется!

— Интересно узнать, кто же это из вашей родни занимался политикой? — перестав причитать, не без ехидства поинтересовалась Манюськина.

Но спору разгореться не дал сам Манюськин.

— Цыть! — сказал он. — Буду независимым кандидатом! — и ушел на предвыборное собрание.

Целыми днями пропадал Манюськин, занимался политикой. Иногда ночью вскрикивал:

— Вся власть советам! — и снова моментально засыпал. Тревожные сны мучили Манюськина.

Да и было чего волноваться. Против Манюськина выдвинули, немного нимало, а какого-то генерала. Но Манюськин не стушевался, а начал ходить с козырей.

— Основным пунктом моей предвыборной программы является жилищный вопрос! — заявил он. — Предлагаю всем нуждающимся в жилье разрешить селиться в ушах больших начальников! Причем выбирать каждый может по вкусу и разрешения не спрашивать! Тем самым в кратчайший срок удастся решить жилищную проблему!

Аплодировали ему ужасно.

— Второе! Пора решить вопрос с мылом! — продолжил Манюськин. — Мыла, товарищи, дешевого нет и неясно, когда оно будет! Необходимо, товарищи, закупить у англичан каустическую соду и использовать ее для помывки. Мы на пароходах во время войны таким образом очищали котлы. Отличная штука!

Ну, тут его, конечно, малость занесло. Всем известно, что ни на какой войне он не был. Видимо, услышал от кого-то, ну и взял на вооружение.

Перед выборами Манюськина плакала и уговаривала Манюськина взять самоотвод:

— Вот увидишь! Засадит тебя этот генерал снова в тюрьму! Сидел бы да не высовывался! А он — нет!

Прошел Манюськин с большим перевесом. Но… окружная комиссия выборы признала недействительными, многие наверно уже догадались, в чем дело. Совершенно верно! Ведь Манюськин-то жил в чужих ушах без всякой прописки. Ну, а может ли, спрашивается, депутат жить без прописки? Да еще в ушах? Конечно, нет.

— Крепостники! — гневно заявил на это Манюськин и слег на две недели в сильнейшей лихорадке.

Потом, конечно, организм взял свое. Долго сидел бледный, осунувшийся за время болезни Манюськин около наковаленки. Думал… И придумал!

— Ничего страшного! — заявил он. — Демократии надо учиться! К следующим выборам обзаведусь пропиской, и уж тогда посмотрим, кто кого!

Доберман

Манюськин прочел на столбе объявление: «Пропала собачка, белая, маленькая, мордочка остренькая, ушки стоят, хвост колечком. Сообщившего место нахождение ждет вознаграждение!» В угоду рифме составитель пошел на некоторые грамматические издержки. Равнодушным послание не оставляло. «Уж, не про моего ли добермана речь? — обеспокоено подумал Манюськин про своего кота. — Я его тоже нашел, можно сказать, на помойке. Правда, считай, уже год как прошел… Ну и что? Ведь и объявление, по всему видно, несвежее… Эх, горе-то, какое!.. Не отдам… и все!» — сгоряча решил Манюськин.

То, что манюськинский кот напоминал собаку, было бесспорно. Куда бы Манюськин не прятал от него еду, кот, тщательно обнюхивая каждый ушной закоулок, всегда ее находил. «Правда, хвост у моего не совсем… как бы это поточнее выразиться… „колечком“… Только когда спит, свернется клубком…» — продолжали мучить сомнения Манюськина. Кот любил точить когти о стены, вызывая жуткий рев и законное негодование Иван Иваныча. Манюськин этой привычке котика не препятствовал, памятуя, как Иван Иваныч пытался с ним бороться, затыкая ухо ватой.

Дома Манюськин долго и горестно смотрел на ничего не подозревающего добермана, тщательно вылизывавшего свою шерстку. «Чистоплотный… скотина… — подумал уважительно Манюськин. — Ладно, зайдем, будто бы прогуливались, ну и заскочили, мол, узнать, нашелся ли песик… А если признают? Тогда что?! Что ж, пусть сам выбирает, с кем ему жить. Надо уважать права животного на самоопределение! Ничего не поделаешь!» — постановил он. Сделал из бельевой веревки ошейник с поводком и потащил своего упирающегося меньшого брата по указанному адресу. Их встретила крупная женщина бальзаковского возраста.

— Мы, видите ли, шли мимо, ну и заглянули… м-м-м… на огонек, тьфу черт! Что это я такое говорю! Мы по объяв… — не успел закончить Манюськин.

— Мой! — закричала дама так, что слегка задрожали стены. Схватила кота и с силой прижала к пышной груди. Тот стал мяукать, вырываться и царапаться.

«Не признал!» — констатировал с торжеством Манюськин.

— Позвольте, уважаемая! Мы, собственно, зашли узнать, не нашелся ли ваш… э-э… пуделек? Как его, пардон, кстати величали?

— Пампусик! Пампос де Кавельярди! Сейчас, сейчас я вас отблагодарю! — в сильнейшей экзальтации произнесла женщина.

— А к каковской породе принадлежал ваш… м-м-м… Пампусик? — допытывался Манюськин.

— Какой же вы, право, непонятливый! К кавельярдской, разумеется! — нетерпеливо пояснила дама, на мгновение отпустила кота, достала из декольте пухлую пачку долларов и отсчитала несколько бумажек. — Держите, любезный! Пятьсот баксиков, держите!

Кот в испуге жался к манюськинским ногам.

— Извините! — отодвинул Манюськин протянутую руку. — Здесь какое-то недоразумение! Мой-то ведь — чистокровный доберман! Извините-с, мы пойдем! Нам некогда!

Подхватив кота, он стал пятиться к выходу. Открыл спиной дверь и бросился вниз по лестнице.

— Подождите! Куда же вы?! Конечно, этого мало! Я дам больше! Я дам, сколько надо! — донесся до него отчаянный вопль.

«Знаю я таких бабенок! Пропала! Хвост колечком! Небось, затискала бедное животное до смерти! Вот и вся ихняя любовь! — попытался заглушить уже на улице Манюськин невесть откуда возникшую жалость. — Ведь для них животное — лишь игрушка!»

Письмо

Манюськин отдыхал у телевизора. В последнее время его стал сильно интересовать большой теннис. И он старался не пропускать ни одного мало-мальски значительного турнира. Конечно, сначала сильно раздражали многие названия. Ко всяким там тайм-брекам, геймам и сетам он постепенно привык и даже иногда щеголял ими перед домашними и Епиходом. Но почему не сказать все это нормально, по-русски, было все же непонятно… И еще вот этот, «Большой шлем»?! С какой, спрашивается, стати? И главное, спросить-то не у кого… Сам он в молодые годы недурно играл в пинг-понг да и в футбол, бывало, гоняли от души! Эх, времечко было… и куда все подевалось?..

Санька так резко ворвался, что Манюськин от неожиданности вздрогнул.

— Папаня! Тебе письмо! — заорал сын возбужденно с порога.

— Ты же видишь, я занят! Турнир «Луис… — задумался, а может все же Ролан?.. и осторожно добавил: — Гарос». — С Санькой всегда надо быть начеку. — Третий сет, пять шесть на тайм-бреке! Упорный такой аргентинец! — На самом деле ему стоило большого труда сохранять показное равнодушие. Последний раз он получал письмо пятнадцать лет назад от одного кореша, с которым вкалывал на «химии», тот просил выслать денег. Манюськин отправил ему тогда шесть рублей, но ни ответа, ни привета не получил. Застарелая обида снова скребанула по сердцу. — Откуда письмо, Санек?

— Я вижу, тебе неинтересно, — решил ответить тем же Санька. — Пойду, отнесу обратно! Наверно, по ошибке бросили!

— Не дури, сынок! От кого письмецо?

— Из Израиля! — выпалил Санька, наблюдая за реакцией отца и наслаждаясь произведенным эффектом.

— Откуда?! — переспросил изумленный Манюськин. — Из Израиля?! А не врешь?

— Чего врать-то! Ясно, по-английски написано, фром Исраэль! Чего не понять-то? Так что танцуй, папаня! — Санька ловко отскочил в сторону, когда отец попытался отобрать письмо.

— Я тебе сейчас дам, «танцуй»! — угрожающе произнес Манюськин, и Санька, поняв, что перебарщивать не стоит, нехотя отдал конверт.

— Действительно, из Израиля! — стал осматривать письмо Манюськин.

— Ударение на второй слог! — поправил его Санька и отошел на всякий случай подальше. — Кстати, и в названии турнира Ролан Гарос, тоже на втором слоге. Легко запомнить, у всех французских слов ударение в конце.

На замечание Манюськин решил не реагировать, не до педагогики. Только строго поинтересовался:

— Почему уголок надорван? Твоя работа?

— Охота была!

— Охота была! — передразнил Манюськин. — А попытка вскрытия налицо! Охота была, была охота на серых хищников, матерых и щенков! — неожиданно для себя увлекся песней. «Видимо, от волнения», — проанализировал он. Аккуратно надорвал конверт и развернул письмо. — Надо будет потом марочку отпарить… А написано по-нашему! — с некоторым разочарованием констатировал он и начал читать вслух: — Дорогой племянник! Мы безмерно счастливы, что, наконец, нашли тебя и твою семью! Спасибо, помогли знакомые ребята из Интерпола. Сема почему-то всегда был уверен, что где-то в тайге у него растет сын. Так… так, дальше всякая ерунда! Ага, вот это уже поинтереснее… Будем высылать к праздникам кошерную пищу… Хм, это уже просто неясно… Будем рады, целуем! Ждем в гости! Ваши дядя Солик и тетя Тина!

Манюськин поднял глаза и недоуменно уставился на сына.

— Выходит, папаня, мы с тобой евреи, ну и Светланка, конечно… — задумчиво произнес Санька. — Это, конечно, в корне меняет дело… То-то Илья Ефимыч расстроится!

— Какой еще Илья Ефимыч? — Манюськин был уже совершенно сбит с толку.

— Да, наш учитель, по математике! Первый раз, говорит, вижу русского парня, у которого так мозги работают!

— У какого русского парня? — поинтересовался Манюськин.

— У какого? — Санька тяжело вздохнул. — Какой же вы все же непонятливый, папенька! Это он про меня так говорил! Он же еще не знал, что я тоже еврей! У нас в классе только двое хорошо по математике соображают. Я и Морозов! Но у Морозова бабушка еврейка, он мне по секрету как-то сказал. Теперь, выходит, и я тоже… Полный, конечно, прикол!

— А мать говорила, что побежал пьяный на другой берег, в магазин! Все ему мало было! А уже ледоход вовсю! Ну и провалился, значит, под лед!

— Ну, это сказка для дураков, сразу было ясно, — хмыкнул Санька.

— Что значит для дураков?! Ты кого имеешь в виду? Смотри, договоришься у меня! — Манюськин снова перечитал письмо. — Ну и дела… А почему подписано — твой дядя Солик и тетя Тина? Солик? Странно! Что-то я такого имени не припомню…

— Ну, какой ты, право! Солик — это сокращенно, по-родственному! А полностью — Соломон, ну а Тина — возможно, Эрнестина, тут я не уверен, могут быть варианты.

— А может и Алевтина? — высказал предположение Манюськин.

— Ну, это вряд ли! Нам сейчас не об этом надо думать!

— А о чем? — растерянно поинтересовался Манюськин.

— Во-первых, придется делать обрезание! Если в платной, то баксов сто пятьдесят сдерут, не меньше! Но! — Санька сделал паузу и поднял вверх указательный палец. — Можно, наверняка, через синагогу! Я не узнавал, но чувствую, можно найти ход! И второе, придется браться за иврит!

— Это еще что такое? — Инициатива полностью переходила к Саньке, и Манюськин ничего не мог с этим поделать.

— Это, папаня, древнееврейский язык! Но букв меньше, чем у нас. Так что осилим, не боись!

— Вот я тебя сейчас, как тресну! Тогда увидишь, не боись! — взорвался Манюськин.

— Пожалуйста, — обиделся Санька. — Я больше слова не скажу. Сам будешь бегать, искать, где обрезание подешевле сделать! Да еще нарвешься, напортачат, тогда попомнишь Саньку!

— Кто это собрался делать обрезание? — услышав ключевое слово, спросила вошедшая Манюськина. Она наладилась ходить каждую неделю в баню, по блату. Свояченица Глобовой двоюродной сестры в качестве подработки проверяла на входе билеты. — Это возможно, конечно, и правильно, бабы в бане говорили, что очень даже и гигиенично в результате!

— Что ты такое несешь?! — остановил жену глава семейства. — Какие бабы? Что значит гигиенично?! У нас тут событие, даже не знаю, говорить ли тебе! Опять понесешь какую-нибудь околесицу!

— Только ты один у нас умный, остальные все — дураки! — не осталась в долгу супруга.

— Ну-ну, не заводись! Не до тебя! Тут важное письмо получено! — и он многозначительно замолчал.

— Из деревни? С моими что?! — обмерла Манюськина.

— Из какой деревни?! — поморщился Манюськин. — Из деревни!.. Из Израиля!

Но насладиться произведенным эффектом не дал Санька.

— Короче, мамуля, мы с батей евреи, ну и Светка в придачу! А ты — за бортом!

— Тоже мне новость! В деревне все знали, что ты, Семеныч, еврей! Когда студенты приезжали, тогда, мне мать рассказывала, коровник строили. Многие наши девки залетели! Кстати, и дружок твой закадычный, Епиход! Тоже еврей!

— Епиход тоже?! — чуть не упал от изумления Семеныч, это уже было свыше всяких сил. — Брешешь?

— Чего брехать-то! Это все знают! Только ты, как всегда, все последним узнаешь!

— Ты на что намекаешь? — возмутился Манюськин.

— Ни на что! Это я так, — дала она задний ход, понимая, что нельзя перебирать.

— Бать! А ты чего середку письма пропустил? Там про что речь-то шла? — поинтересовался Санька.

— Да ерунда какая-то! — отмахнулся Манюськин.

— Разреши взглянуть? — Сын аккуратно взял листок и быстро пробежал его глазами. — Ерунда? — иронично переспросил он. — Ну, ты, отец, даешь! Просто, нет слов! Дядька твой пишет, что твой отец, а мой, стало быть, дед изобрел лопатку! Ты понимаешь, лопатку!!!

— Великое дело! Лопатку изобрел! — ухмыльнулся снисходительно Манюськин. — Я таких тебе десяток сделаю и безо всяких там изобретений!

— Лопатку для турбины! Понимаешь?! — тяжело вздохнул Санька. — И запатентовал ее в Америке! — Он снова углубился в письмо. — Ну это… это просто фантастика! Прямо, голова идет кругом!

— Что фантастика, сынок? — восхищенно любуясь сыном, поинтересовалась Манюськина.

— Короче говоря, он все завещал тебе, батя!

— Лопатку?

— Да, батя, эту самую лопатку! — и выдержав драматическую паузу, добавил: — Которую купил «Бо-инг»! Сечешь фишку? И нам положено больше миллиона баксов! С ума сойти можно! Ей-богу!

Манюськин остолбенело смотрел на сына.

— Радоваться, конечно, рано! — посерьезнев, возвестил Санька. — Но! — Он поднял вверх указательный палец. — Есть хороший шанс! Самое трудное, будет доказать родство… Представляю, как «Боинг» упрется!

— А почему, сынок, «Боинг» упрется? Если он нам должен по справедливости!

— Ну, это, мамуля, ежу ясно! Кому охота деньгами-то делиться! Ну, ничего! Мы тоже не лыком шиты! Придется делать генетическую экспертизу на ДНК да хороших юристов нанимать!.. Причем только тамошних!

— Юристы, сынок, денег стоят! Я тут смотрела один сериал, «Все против всех» называется. Так там один, Карлос, несколько десятков тысяч песо проиграл в казино и…

— Мамуля, ты извини! — ласково прервал ее Санька. — Я уже все продумал! Только фиксированный процент от нашего лимона, иначе и, впрямь, разденут!

Мать обняла Саньку и поцеловала его в макушку.

— Какой все же ты у нас умный, сынок! Теперь хоть понятно в кого! — Покачав головой, искоса посмотрела на супруга.

Манюськин же впал в глубочайшую задумчивость: «… да, Санька настоящий еврей… Никаких сомнений… Как все расставил по местам! Неужели и Светка такая же головастая будет? Хотя девочке это ни к чему! Главное, чтоб задор был в глазах… ну и фигурка, конечно, да личико, чтоб не подкачали! Ну да, ладно, пора брать инициативу в свои руки!»

Но сделать это он не успел. В залу вошла манюськинская бабка. Все это время она сидела за ширмой и укачивала Светку. Конечно, у Сергей Иваныча ни о какой ширме и речи быть не могло. Но уши Иван Иваныча не только ширму, но и приличную тахту поставить позволяли.

— Чего расшумелись-то? Ребятенок только задремал! — упрекнула она домочадцев, хотя на самом деле ей все было по барабану, и ее просто разбирало сильнейшее любопытство.

— Мать! Ты говорила, что отец по пьянке утонул? Так? — ласково поинтересовался Манюськин.

— Чего вспомнил-то вдруг?! Хороший мужик был, царствие ему небесное! Ничего, бывало, из рук не выпадет! А крыльцо такое сделал, вся деревня приходила любоваться.

— Любоваться? На крыльцо? — переспросил Манюськин, шумно вздохнув. — Интересно, конечно, послушать! Ну, прямо, сага о… ну, этих, как их, еще недавно по ящику показывали? — повернулся он к Саньке.

— О Форсайтах, — подсказал тот.

— Вот именно! А шашку он не оставил? Ну, которой махал вместе с Семен Михалычем, в гражданскую?

— С каким Семен Михалычем? — с испугом переспросила бабка. — Ты чего, белены объелся?

— С каким! С тем самым, с Буденным! Командармом Первой Конной!

— Эк, хватил! Да отца твоего тогда еще и в проекте не было!

— Что правда, то правда! Вот этому я верю! В общем, у нас тут другая информация объявилась. Письмо получили от брата Семен Абрамыча Соломона, естественно, тоже Абрамыча. Вот так-то, мамаша! И зачем надо было все эти годы лапшу на уши вешать?

— Ничего я не вешала! Чего опять удумал? — сделала удивленное лицо бабка.

— А то, что отец мой — еврей! Вот что!

— Ничего не знаю и ничего не помню! Еврей он был или еще кто! Я и понятия тогда об этом не имела! — стала оправдываться бабка. — Веселый был да на гитаре играл! Все девки за ним бегали! И вообще, мне надо к Светке идти! Расшумелся! А если лялька проснется?! Об этом подумали?! — и быстро прошмыгнула обратно за ширму.

— Бабуля — крепкий орешек! — констатировал Санька. — Мы ей должны в ножки поклониться, что такого дедка толкового выбрала!

— Ну, ну, не забывайся! — осадил сына Манюськин.

— А ты, батя, если бы национальному вопросу больше внимания уделял, может, и выиграл бы тогда выборы! — парировал выпад Санька. — Человека интересуют три вещи! Деньги, секс и национальный вопрос! — на мгновение задумался. — Пожалуй, еще здоровье. Без него все остальное ни к чему! — мудро закончил он.

— Правильно, сыночка! И еще — крепкая дружная семья! Для женщины — это в первую очередь! — добавила Манюськина. — А некоторые этого не понимают!

— Это еще что за намеки?! — снова стал закипать Манюськин.

— Это, пап, в философском смысле! И я с этим полностью согласен, — встал на сторону матери Санька. — Об этом еще Энгельс писал!

— Ты, что и Энгельса читал? — поинтересовался подозрительно Манюськин.

Санька уклончиво пожал плечами.

А Манюськин снова неожиданно нырнул в ностальгические воспоминания. Припомнилось, как в классе шестом Фонарев обозвал его жидом. Он тогда сильно удивился, вроде не за что, но все же счел это за оскорбление. И они тогда с Епиходом и Глобовым, как следует, проучили Фонаря и его компанию. Хотя и были в меньшинстве… Ему захотелось рассказать это Саньке в качестве нравоучения, но он только произнес:

— Запомни, Санек! Врага побеждают не числом, а умением!

— Суворов! Полностью согласен! — моментально отреагировал тот, хотя заявление было явно не в тему. Но отец часто выдавал такое, минуя промежуточные умозаключения.

— Надо Иван Иваныча заставить, чтоб он нас прописал на свою жилплощадь… — задумчиво стал рассуждать вслух Манюськин. — Иначе опять все сорвется, как с выборáми! — вспомнив, заскрипел зубами от досады. — Из-за паспорта этого проклятого!

— С выборами, — тихо, как бы для себя, поправил его Санька.

— Что? — не расслышал глава семьи.

— Ничего, это я так, о своем, — решил больше не дразнить быка Санька. — Да, еще вот важный момент, отец! Соломон Абрамыч пишет про кошерную пищу. Так что теперь мы с тобой свинины ни-ни!

— Это еще, с какой стати? Ну, уж нет! Может, уже и щей кислых нельзя?

— Про щи не скажу, а вот мацу на пасху есть будем! Это факт! Я как-то пробовал, вполне сносная штука, особенно если с маслом.

«Маца с маслом?» — отупело повторил про себя Манюськин, а вслух громко произнес:

— Так, все! Я из-за вас Луис… Ролан? Один хрен! Важный турнир пропускаю! — и снова уставился в телевизор.

Каждый стал думать о своем. Санька стал решать, куда лучше после школы поступать, в Гарвард… или в Йельский университет? И что пора нырнуть во всемирную паутину и навести там справки по всем этим вопросам.

Манюськина же стала мечтать о коттеджах, морских круизах и что одеваться теперь будет только в самых модных бутиках. Достала из сумки журнал «Космополитен», который ей дала на время свояченица двоюродной сестры Глобовой, ну та, из бани, и углубилась в его изучение. Хотя в нем было много чего неприличного, так ее предупредила владелица.

Манюськину же не терпелось обо всем рассказать Епиходу. И обмозговать с ним ситуацию за кружечкой пива. Тем более что Епиход, как оказалось, тоже еврей, как и он, Манюськин.

— Так, черт! Я же договорился встретиться с Епиходом! Чуть не забыл! — резко вскочил Манюськин, чем немного напугал супругу. — Я ненадолго! — с этими словами он выскользнул из дома, а точнее из уха Иван Иваныча.

— Отец, мам, сегодня тепленький придет, — констатировал Санька. — Но ты его не пили, от такого, у кого хочешь, крыша поедет. Он еще молодцом держался. Я даже не ожидал!

— Что, сынок, с деньгами делать-то будем? Ты как думаешь?

— Об этом, мамуль, пока рано думать! Дело нам предстоит непростое, тут, как я понимаю, фифти-фифти, а если попросту, пятьдесят на пятьдесят.

— И то, правда, Санечка! Да и не в одних деньгах счастье, — она обняла сына и тихонько запела. Слух у нее был отменный, да и голос неплохой: «И в степи-и глухой за-амерза-ал ямщи-ик…» Металось, билось эхо в крутых сводах уха Иван Иваныча.

Content

Борис Штейман
МАНЮСЬКИНЫ

Заселение

Как Манюськина семью сохранила

Манюськины развлекаются

Глобовы

На отдыхе

Краткая предыстория

Манюськин и выборы

Доберман

Письмо