Андрей Рубанов

Жестко и угрюмо

Фотограф Элин Хойланд

(Elin Hoyland)

Семен Макаров был опытный кинематографист.

Прежде чем попасть в волшебный мир кино, Семен много лет занимался музыкой и фотографией, а кроме того — писал газетные статьи, продавал сигареты вагонами, сочинял недурную прозу в стиле Андрея Белого, производил водку в Северной Осетии, ставил любительские спектакли в Таганроге, обналичивал и отмывал деньги в Москве, а также владел единственным и, по слухам, сверхпопулярным киоском «Куры-гриль» в Элисте, Республика Калмыкия.

Я не был столь многогранен.

В детстве я хотел быть Федором Достоевским, в юности — Джорджем Соросом, за что и пострадал.

Но с друзьями мне везло, а с Семеном повезло особенно. Мы познакомились в общежитии студентов МГУ на просмотре фильма Алана Паркера «Стена», а спустя неделю уже создали совместный бизнес по выколачиванию карточных долгов. Потом были и другие затеи, столь же респектабельные.

Мы много сотрудничали и хорошо зарабатывали. Нас смогла разлучить только Генеральная прокуратура Российской Федерации.

Я попал в «Матросскую Тишину», но Семен не расстроился — и, пользуясь случаем, поступил в Институт кино.

Когда спустя три года меня выпустили из следственного изолятора, Семен уже был опытным кинематографистом.

Ни один из его многочисленных сценариев не добрался до большого экрана. Институтские педагоги раздражали Семена — с его точки зрения, они ничего не знали о жизни. Истории, которые сам Семен считал изящными, воздушными комедиями, полными любви и радости, педагоги принимали за кровавые депрессивные триллеры. Когда лучший и самый легкий сюжет — о том, как сам Семен пять дней просидел в плену у черкесов, привязанный прорезиненными прыгалками к батарее центрального отопления, справляя нужду в бутылку из-под шампанского, — был забракован педагогом по мастерству, Семен забросил учебу, решив, что его идеи опережают время.

Следующие несколько лет дались нам обоим тяжело, но мы держались друг за друга. Я добывал хлеб прорабом на стройке; Семен учредил таксопарк в Новороссийске. Дважды женился и развелся.

Все шло нормально. Наши дети не голодали.

В какой-то момент, окончательно возненавидев сварочные и кровельные работы, я вспомнил детство и стал ночами писать роман о русской тюрьме. Однажды выяснилось, что роман готов, — и мне удалось опубликовать его.

Книга имела успех. Тираж был распродан, критики выдали честный и мощный аплодисмент. Три или четыре журнала напечатали мой портрет. Испитой и угрюмый, я выглядел отвратительно; однако Семен был счастлив. Он звонил дважды в день, помогал советами и сопереживал. Он имел редчайший среди людей искусства дар: радоваться удаче товарища.

Несколько недель я был почти знаменит, моя книга почти попала в топы и почти получила престижную премию.

И вот, в самом апогее эйфории, прозвучал телефонный звонок.

Сверхмодный кинорежиссер Ржанский желал купить права на экранизацию моего романа.

Я позвонил Семену, он примчался, оставив свой таксопарк, и обнял меня: загорелый, угловатый, пропахший жареной рыбой. Мы немедленно напились. Жена пыталась пресечь, но Семен сказал: «Твоего мужа экранизируют», — и нам позволили продолжать.

Ржанский, сам Ржанский захотел меня — не какой-нибудь ремесленник, не лабух дешевый, не посредственный производитель косноязычных сериалов, а легендарный и скандальный Илья Ржанский, сумасшедший питерский гений, создатель фильма «Пять», в котором голые старухи обливают друг друга красным вином и поют красивые срамные песни, а потом все кончается плохо, но впечатление остается хорошее.

Моя звезда явно восходила. Иметь дело со Ржанским было престижно.

Стали обдумывать план.

Надо было знать нас, хитроумных растиньяков, мы были слишком умные и слишком битые, мы понимали — каждый шанс может быть последним, каждая фраза единственного разговора может стать ключевой. Просто сунуть руку, познакомиться и взять деньги — мало; надо вызвать интерес, надо изумить, ошарашить, заинтриговать.

Деньги предлагались маленькие, смехотворные.

— Имей в виду, — говорил Семен, втыкая указательный палец в мою грудь. — Он обязательно спросит, есть ли у тебя что-нибудь еще. И ты скажешь, что есть.

— Но у меня ничего нет.

— Ни у кого никогда ничего нет, — ответил Семен. — Но надо сказать, что есть. Тем более, что у тебя — есть. Ты же будешь продолжать?

— Не уверен. Я, пожалуй, сосредоточусь на капитальном строительстве. На литературные гонорары жить нельзя.

— Учись! — вскричал возбужденный Семен. — Учись, и научишься! Скажешь ему, что всего навалом. Море сюжетов. Куча идей. Абсолютный фрэш! Персонажи! Язык! Фабулы! Все, что хочешь!

— А я что, должен сразу с ним — на «ты»?..

— Сообразишь на месте.

Я испугался.

— Сообразишь? А ты со мной не пойдешь разве?

— Нежелательно. Лучше выступить соло. Когда люди приходят вдвоем — впечатление размывается.

— Я без тебя не пойду, — сказал я. — Мне страшно.

— Сколько раз ты был на допросе?

— Пятьдесят раз.

— Прокуратуры не боишься, а кино боишься.

— Да. Боюсь. А вдруг все срастется? А вдруг он снимет хорошее кино? У меня крыша поедет.

— В кино у всех крыша едет, — сказал Семен. — Ты его фильм смотрел?

— Пытался. — И что ты понял?

— Он хочет быть крутым. Острым, ярким. Преступным.

— Вот! Вот! Вы нашли друг друга! Вы договоритесь. Вы сделаете бешеную картину. Главное, чтоб она была зрительская. Внятная. Тарковский был хорош, но его идеи убил русский прокатный кинематограф! Никакой тарковщины! Никакого искусства из головы! Только отсюда! — Семен ударил себя в ключицу. — Из сердца, из нервов!

— Мне показалось, этот Ржанский… как раз из головы работает…

— Работал, — поправил Семен. — Пока тебя не нашел. Теперь вы сделаете настоящее кино. Из позвоночного столба. Из собственной природы. Убеди его в этом. Зарази.

— Тогда, — сказал я, — ты пойдешь со мной. — Как скажешь, — ответил друг. — Я тебя люблю. Я не оставлю тебя ни в горе, ни в радости.

Ах, как была тогда нам нужна эта победа.

Ах, как вовремя нас посетила эта благодать.

Пьяные, счастливые, дурные, плохо подстриженные, мы стояли на балконе, мы смотрели в желтые окна, мы вдыхали кислый воздух большого города. Мы хохотали.

Мы знали все про все. Нам сравнялось по тридцать пять. Мы были богатыми и бедными, преданными и проданными, битыми и клятыми, женатыми и разведенными, спившимися и завязавшими, арестованными и освобожденными, вонючими и благоуханными. Олигархи доверяли нам миллиарды, а собственные жены боялись доверить собственных детей. Мы понятия не имели о том, кто мы такие. Мир пытался, но не мог нас идентифицировать. Мерзавцы — или герои? Авантюристы — или подвижники? И вот одному из нас удалось положить на бумагу наши рефлексии, нашу ярость и любовь.

Я не совершил подвига, я не родил новую формулу, я не пересек океан и не открыл Америку.

Но я нашел слова.

Спустя несколько дней Ржанский позвонил.

— Я сейчас в Каннах, — сообщил он сквозь атмосферные шорохи трех тысяч километров. — Вернусь, и поговорим у меня в офисе, ага?

— Ага, — ответил я.

Естественно, он находился в Каннах, а где еще, глупо удивляться. Естественно, у него был свой офис; естественно, на территории концерна «Мосфильм».

— Да хоть в Кремле, — сказал Семен, когда я сообщил о звонке из мира грез. — Не менжуйся. Через десять лет у тебя тоже будет офис на «Мосфильме». А может, и в Голливуде.

Я в те дни много пил, жена не доверяла мне машину; мы двинули на рандеву пешком.

— Только на своих двоих, — авторитетно научил Семен. — Ты писатель, следовательно — голодранец. Заодно и прогреем мозги — по пути к славе.

От метро «Киевская» — полчаса быстрым шагом, вдоль сурового гранитного парапета набережной реки Москвы. Но прославленные литераторы, чьи опусы экранизируют еще более прославленные кинодеятели, не ходят быстрым шагом. Успех неоспорим, очевиден. То есть мы уже успели, не опоздали; спешить было некуда. Без нас не начнут и не закончат. Оснащенные великолепно скользкой бутылью молдавского коньяка, мы двигались естественным темпом естественно хмельных мужчин, безусловно доказавших планете свою стопудовую естественность. Узкая посудина ноль семьдесят пять удобно помещалась в кармане пиджака. Пока шли — прикончили и выбросили в реку: черные волны унесли стеклянную дуру в прошлое, а мы шагали в будущее.

Территория концерна «Мосфильм» была необъятна и практически безлюдна, газоны заросли лебедой по колено; с трудом мы отыскали нужное здание и нужный этаж, и пока шли вдоль ряда облезлых дверей, Семен усмехался бесшумно.

У меня тоже был свой офис; и у Семена был; мы тоже «делали дела», пусть не в сфере кино, пусть без визитов в Канны — но это ничего не меняло.

Режиссер Ржанский оказался молодым, статуарным, ухмыльчивым блондином. Эстетский шарф обнимал его бледную питерскую шею. Курил одну сигарету за другой. На пачке светилась надпись: «курение убивает» — на чистом французском языке. Бросив пачку на исцарапанный стол, гений следом бросил и конверт с деньгами. Жест мне понравился: не все знают, что передавать деньги из пальцев в пальцы — дурная примета.

Положи на стол, убери руку.

А нет стола — так и не пытайся строить из себя делового.

Помимо гения, в комнате находились еще несколько мужчин и женщин; все элегантные, умно прищуренные. Одна из женщин шустро поместила рядом с конвертом официальную, в двух экземплярах, бумагу. Я подписал не читая. Сложил вчетверо, сунул в задний карман. Семен цинично мне подмигнул. За пятнадцать лет практики в русском бизнесе мы с ним составили, может быть, тысячу всевозможных договоров и контрактов. Мы ненавидели юридические бумажки лютой ненавистью. Мы полагали основным элементом любого контракта рукопожатие. Возможно, я подписал соглашение о продаже души дьяволу. Возможно, дьявол тоже был кинорежиссер.

Мы сели. Стулья под нашими костлявыми задами заскрипели. Питерский гений посмотрел с беспокойством.

— Эта книга… — произнес он, изящно протерев очки краем шарфа. — Вы что, писали ее вдвоем?

— Он писал, — ответил Семен, кивнув на меня.

— А он — помогал морально, — добавил я, кивнув на Семена. — Вам понравилась книга?

— Трудно сказать, — веско процедил гений. — Не мой материал.

— То есть вы не будете это снимать?

— Конечно, нет. Но права куплю. Может, перепродать получится.

— Хотите заработать?

— Да, — лаконично ответствовал Ржанский.

— Великолепно, — вступил Семен, пока я засовывал конверт в тот же карман, где полчаса назад покоилась бутыль. — Я вас понимаю.

Кино должно себя окупать. Нужен разворот в сторону зрителя. Тарковщина губит наш кинематограф.

— Тарковщина? — переспросил Ржанский.

Все присутствующие в комнате бросили свои дела и обратили взгляды на двоих визитеров — пьяных, оскалившихся дилетантскими улыбками.

— Именно, — сказал Семен ледяным тоном. — Безответственная погоня за эстетикой. Картинка ради картинки! Философия ради философии! Зритель желает внятных историй. Первый акт… Второй… Далее, сами понимаете, третий… Ясные мотивировки… Внятность и конкретность…

— Вы работаете в кино? — осведомился Ржанский.

— И в кино тоже.

— Мой друг окончил ВГИК, — пояснил я.

— Ага, — печально произнес Ржанский. — Я знал, что там теперь двигают зрительское кино. К этому все шло.

Все присутствующие осклабились. Гений щелкнул зажигалкой.

— Еще как двигают, — ответил Семен. — Пора учиться делать чистый энтертеймент. Зритель всегда прав. Он голосует кошельком.

— Погоди, — сказал я. — Тарковщина — это да. Это, так сказать, очевидно. Но кто же будет снимать фильм?

— Понятия не имею, — ответил Ржанский. — Кто купит права, тот и снимет. Для меня это слишком жестко и угрюмо. Без обид, ага?

— Ага, — сказал я. — Но где там жесть? Где угрюмство? Может, в пятой главе есть немного…

— Я не дочитал книгу, — перебил Ржанский. — Не успел. В самолете начал… Написано — вполне… Но в целом — повторяю, не мой материал… Тем более, у меня готов большой проект… Надеюсь запуститься в этом году…

— Кстати, — я спохватился. — У меня есть и другие идеи. Много интересного…

— Присылайте, — вяло разрешил гений.

Я понял, что пора сваливать.

— Познакомиться с вами — большая честь.

— Ага.

Семен засопел.

— Кстати, а угоститься сигареткой…

Ржанский протянул пачку.

Попрощались любезно, но мгновенно.

В коридоре я извлек конверт и пересчитал.

— Не на***? — спросил Семен.

— Нет.

— По-моему, мы им не понравились.

— По-моему, тоже.

— Значит, кина не будет.

— Будет, — сказал Семен сурово. — Я видел их глаза. У нас есть то, чего у них нет.

— И что же, — спросил я, — у нас есть?

— Синяки и шишки.

Покинув территорию всемирно известного концерна, мы срочно приобрели еще одну бутыль с тем же примерно содержимым. Глотнув и подышав носом, я понял, что пребываю под большим впечатлением. Питерский гений однозначно излучал блеск. После пятого глотка это стало очевидным, и возбуждение выродилось в резкий приступ голода.

— Возьмем такси, — предложил я. — Доедем до дома, как белые люди. Отварим пельменей. Сегодня мы это заработали. Сегодня хороший день, я хочу быть сытым. Семен яростно засмеялся.

— Дурак! С таким подходом у тебя не будет будущего в кинематографе. Вон, видишь, палатка? Куры-гриль?

— Вижу, — ответил я. — Черт возьми, брат. А я все думал, кто из вас двоих гений. Теперь вижу — ты.

— Не надо оваций, — скромно ответил товарищ. — И не бери целую курицу. Половинки хватит.

Мы отошли в кусты, мощно глотнули и радикально закусили. Ангел успеха бесшумно сделал круг над нашими лохматыми головами и улетел в сторону центральной проходной «Мосфильма»; безусловно, он где-то там и обитал.

Установился вечер.

Французскую сигарету — подарок Ржанского — Семен курить не стал, заложил за ухо бережно.

— Когда будут снимать фильм, — сказал он, — потребуй для меня роль. Третьего уголовника в пятом ряду. Во ВГИКе мне все говорили, что я фактурный.

Шли пологим спуском с Ленинских гор по Мосфильмовской улице. Москва открылась навстречу, как толстый подробный роман. Светились строчки окон; за каждой буквой — чьи-то нервы. Поворот реки, купола Новодевичьего, увесистые дома, плавные арки мостов, разнонаправленное скольжение автомобильных огней, химические цвета реклам, сырой весенний ветер — читай дальше, человек, у этой книги нет счастливого конца; вообще никакого нет.

Самые лучшие сюжеты не имеют финала.

— Зря мы пришли к нему пьяные, — сказал я.

— Чепуха, — ответил Семен. — Пьяного понять легче. Этот малый, режиссер, был трезвый, и я его совсем не понял. Чего хотел? Зачем тебя позвал? На кой черт ему твоя книга?

— Он же сказал — заработать хочет.

— Нет. Он не за деньги рубится. Он мечтает прогреметь. По нему видно.

— Еще прогремит, — сказал я.

— Неважно, — сказал Семен. — Слава, деньги, успех — все неважно.

Будет кино, не будет — тоже неважно. Для меня фильм уже снят. Я вижу, как зрители покупают билеты. Я вижу афишу. Там нет твоего имени… Там чьи-то другие имена, крупными буквами… Лица каких-то актеров…

В главной роли какой-нибудь плечистый педераст… Я вижу титры… Первый акт, второй акт… Третий… Все на три аккорда, как в блатной песенке… Там мало общего с твоей книгой… Никакой жести, все гладенько, ровненько… Но это тоже неважно… Важно, что мы до них докричались… И сейчас я счастлив…

Так счастлив, что даже не опьянел… Счастье — это ведь совсем трезвое состояние…

Семен достал из-за уха французскую сигарету, отломил фильтр и закурил.

Фильм так и не был снят.

С тех пор прошло десять лет. Я написал еще десять книг. Ни одна из них не заинтересовала кинематографистов; они говорили, что мои истории слишком жесткие и угрюмые.

Content

Андрей Рубанов
Жестко и угрюмо