Уилсон Роберт Чарльз

BIOS

Эта книга — для Шерри,

которая видела меня насквозь.

Пролог

Регулятор располагался в плече девушки, в глубине плоти — белёсое яйцо в плотном окружении капилляров.

Анна Чопра удалила его аккуратными движениями гемостатического скальпеля. Её небольшие руки, руки опытного врача, порывались задрожать. Усилием воли она заставляла их держаться ровно.

Она сознавала, что совершает акт саботажа, выполняет хирургическое вмешательство без согласия пациента; что ещё хуже, вмешательству подвергается инструмент Трестов. В любом случае, налицо нарушение закона — даже если клятва Гиппократа, быть может, и не нарушена.

Анна была наедине с девушкой — под наркозом и напичканной успокоительными. Отчасти искушение в этом и заключалось. В любой операционной на Земле хирурга окружали бы коллеги и студенты, на Земле тебя всегда кто-то окружает. Здесь же, по крайней мере, в данный момент, вокруг были только немые машины и хирургические инструменты, свисающие на пружинах в условиях почти полной невесомости. Никакой аудитории, а потому — никаких свидетелей: Анна заслуживала доверия, по крайней мере так считали Тресты.

Тимостат вживили в руку девушки годы назад. До сих пор он выполнял свои задачи безукоризненно, не проявляя никаких намёков на возможный отказ. «Термостат души», как в своё время называл обыкновенный биорегулятор профессор Анны из Калькутты. В сущности, это искусственная железа, отслеживающая состав крови и поддерживающая концентрации синтезируемых ею нейротрансмиттеров и ингибиторов — выравнивая настроение, поддерживая бдительность, подавляя усталость. У Анны Чопра тоже был такой, как и у большинства технических работников и менеджеров с Земли.

Но эта девушка, Зоя Фишер — вообще-то, скорее молодая женщина, хотя с высоты прожитых Анной семидесяти лет она казалась младенцем — она была иной. Зоя Фишер была детищем одного из подразделений Трестов — «Устройства и Персонал», её взрастили и подготовили к работе на далёкой планете Исис. По сути, она была человеком-машиной. Её биорегуляция была впечатляюще тщательной; Анна не сомневалась, что каждый скверный сон или краткие моменты экстаза отслеживались, вычислялись и сглаживались этим небольшим, но сложным устройством, тимостатом, ещё до того как она научилась говорить.

У биорегулятора были усики, выходящие в плечевую и локтевые коллатеральные артерии. Анна Чопра обрезала эти соединения чисто и профессионально, проследив, чтобы оставшиеся части, самосшиваясь, слились с пульсирующими стенками артерий. Сам тимостат размером с яйцо малиновки, раздутый от крови, Анна толкнула в приёмник для биологических отходов. Отдельные алые капельки уплывали к булькающей вытяжке.

К чему же этот маленький акт саботажа, и почему сейчас? Может, потому что целая жизнь послушания заставила Анну Чопра почувствовать себя уставшей и бесполезной. Может, потому что эта девушка напомнила Анне её сестёр: троих из них из-за семейных финансовых неурядиц продали в государственный публичный дом в Мадрасе.

По всеобщему мнению, обитатели публичных домов счастливы — они много тренируются и обстоятельно биорегулируются.

Вероятно, юная Зоя Фишер никогда не приближалась к борделю. Но она — точно такой же раб, и её тимостат с тем же успехом мог быть железным сапогом или стальным ошейником. С тех пор, как Анна Чопра покинула Землю, она познакомилась со многими техническими специалистами из Койперовской Республики; никто из них не носил в себе никаких регуляторов, и Анна научилась завидовать их спонтанности, богатству настроений, чувствительности. Она и сама могла бы стать такой, будь у неё возможность. Будь у неё новая жизнь.

Пусть Тресты узнают, каково это — когда одна из их марионеток вдруг проснётся без ниточек.

О, вероятнее всего, пропажу регулятора обнаружат и установят новый. Но может, и нет. Зоя Фишер направляется на Исис — самый дальний аванпост человечества, гораздо дальше самых изолированных общин Койперовской Республики. Туда, где власть Трестов ограничена.

Анна Чопра закрыла надрез и запечатала его гелем с большим количеством регенеративных нанобактеров. Покончив с актом саботажа — и сразу же чувствуя вину за свой поступок — Анна приступила к настоящей цели операции: вращала бессознательное тело девушки в хирургических креплениях, делала надрезы в брюшных мышцах для замены выработавшего ресурс кровяного фильтра. Зоя была под завязку набита новыми технологиями, главным образом усилителями иммунной системы; таких Анне видеть не доводилось. Кровянистые светлые биомодули, словно яйца насекомых на источающем сок молочае, гроздьями облепили брюшную аорту. Эти таинственные устройства Анна проигнорировала. Она заменила дефективный почечный фильтр и закрыла надрезы в мышечной ткани очередной порцией геля.

И — на этом всё. Анна поставила анестистату, массивному чёрному роботу, задачу вернуть Зою в состояние нормального сна и поддерживать общий фон болеутоляющих. А затем стянула с себя перчатки и отступила от хирургических креплений.

Вот теперь её руки затряслись по-настоящему. Семьдесят лет — возраст Анны — это лишь половина от жизненного срока, отпущенного топ-менеджерам или членам Семей. Но она — простой технический специалист третьего уровня, и её теломеры стремительно укорачиваются. Согласно карьерному плану, до конца декады Анне суждено оказаться в гериатрическом хосписе на Земле; там она сможет позволить рукам трястись сколько им заблагорассудится, в ожидании конца своих дней от дегенеративной болезни или своей квоты на эвтаназию — в ожидании конца своей функциональной, идеальной жизни как добропорядочного гражданина Трестов и служителя Семей.

Если не считать редкого акта неповиновения.

По чистому рефлексу Анна обернулась, чтобы посмотреть через плечо. Разумеется, рядом не было никого, кто мог бы стать свидетелем её преступления. Сейчас этот небольшой кометный объект, называемый Феникс, практически обезлюдел. Весь персонал, помимо занятого в подготовке к запуску корабля Хиггса, его покинул. Вещественные улики тоже проблем не представляют: в скором времени от Феникса не останется ничего, кроме рассеянных радиоактивных частиц и излучения Черенкова.

Пепел и зола. Эта мысль каким-то образом навевала спокойствие. Часто-часто бьющееся сердце Анны забилось реже. Всё, что останется, сказала себе Анна, так это зола и пепел, искры и пыль.

* * *

Название «Феникс» для этого планетезималя придумали койперовские технические специалисты. Даже столь малый объект, настаивали они, до своего исчезновения должен иметь какое-то имя.

Феникс вращался вокруг Солнца гораздо дальше орбиты Нептуна и выше плоскости эклиптики — на задворках Солнечной системы. Уже через считанные часы ему предстояло сгинуть в наиболее драматичном из всех возможных вариантов гибели. И когда Феникс исчезнет из Солнечной системы, с ним исчезнет и Зоя Фишер.

Техники, готовящие Зою к запуску, казалось, благоговеют перед нею, хотя свои действия они отрепетировали бесчисленное множество раз. Или, по меньшей мере, благоговеют перед силами, в распоряжении которых она вскоре окажется. Дай им волю, подумала девушка, и они испишут её тело своими именами, как боевые лётчики двадцатого столетия, ставившие автографы на ракетах.

Но Зоя была не ракетой, она была просто грузом. Пяти с половиной футов роста, сто тридцать фунтов груза. Ничем не отличающиеся от ещё троих человеческих существ, нескольких сот клонированных мышей, эмбрионов свиней и различных припасов, также направляемых на Исис. Вскоре все они будут загружены в катакомбы внутри сферы Хиггса, погребённой в ледяном ядре Феникса.

Контролёр по подготовке к запуску — один из тех землян с вытянутыми лицами, которые обслуживали межзвёздные корабли и их грузы, но сами и помыслить не смели о том, чтобы однажды на одном из них прокатиться — приблизился к Зое, когда та сидела, наполовину утопленная в защитную оболочку. Его губы были недовольно поджаты.

— Гражданка Фишер, вам звонок.

Звонок, в разгар предстартовой подготовки? Зоя решила, что это наверняка кто-то, обладающий огромным влиянием, кто-то из верхушки Трестов или, по меньшей мере, — смеет ли она надеяться? — из подразделения «Устройства и Персонал». Нижняя половина её тела уже покоилась в массивной платформе — стальном футляре, слишком массивном, чтобы при сколько-нибудь значимом вращении сдвинуть её с места без мощных гидравлических подъёмников. Зоя чувствовала себя странствующим рыцарем, которого вот-вот водрузят на лошадь. Такой же беспомощной.

— Кто это?

— Ваш человек из УиП, с объекта на Деймосе.

Тео. Ну, разумеется! Зоя счастливо улыбнулась.

— Пожалуйста, разверните передо мной монитор.

Мужчина состроил кислую мину, но экран принёс. В помещении для переодевания было тесно; впрочем, тесно было и во всех остальных помещениях в этой части кометы. Существенная часть грунта Феникса была извлечена для того, чтобы установить там термоядерную стартовую установку и полезную нагрузку; при этом богатые водой отвалы сбрасывались по векторам в области сбора неподалёку от Солнца. Эти помещения, в которых поддерживалось атмосферное давление, в сущности, были времянкой: зачем тратить усилия на объекты, которым суждено испариться? Комната, в которой сейчас находилась Зоя, была точно такой же строгой и аскетичной, какой её оставили тьюринговские сборщики; медицинские и технические приспособления были хаотично закреплены на ровных белых стенах.

Ну, хотя бы её руки оставались свободными. Зоя коснулась пальцем области идентификации на мониторе.

Тут же на нём возник Аврион Теофилус. Тео был старым человеком, твёрдо шагнувшим в первый десяток второй сотни лет жизни. Его шевелюра была седой, но плотной, кожа бледной, но эластичной. Он поприветствовал её на высоком английском, отчего техники, уроженцы пояса Койпера, обменялись смущёнными взглядами.

Тео извинился за то, что помешал.

— Не то, чтобы ты в ней нуждалась, но я хотел пожелать тебе удачи. Времени мало, я знаю.

Слишком мало. Или недостаточно мало. Зоя не могла определить странную пустоту, которая возникла у неё внутри.

— Спасибо.

Ей хотелось, чтобы он был здесь, чтобы мог лично сказать ей «до свидания». Зоя скучала по наставнику, с которым рассталась больше года назад в солнечном саду на Деймосе. Тео не мог прибыть на Феникс, потому что с собой он неминуемо принёс бы свою кишечную флору. Феникс был чист — на текущий момент это было наиболее чистым из населённых мест в Солнечной системе; собственные бактерии и прочие биологические наездники Зои систематически уничтожались, при необходимости заменяясь стерильными нанобактерами. Для работы на Фениксе даже техникам из свободных от болезней колоний Койпера приходилось проходить обработку.

— Выше нос, малышка, — сказал Тео. — Похоже, там у вас тесновато.

В комнате и правда было тесновато — от техников, набившихся словно скот в загоне. И все они нетерпеливо ждали, когда Зоя закончит разговор.

— Они обращаются со мной так, словно я радиоактивна, — прошептала девушка.

— Ты — нет. Но они такими станут, если не эвакуируются по графику. Не сомневаюсь, это заставляет их нервничать. Мы должны дать им продолжить заниматься своим делом.

— Я рада, что ты позвонил.

Было здорово ещё раз его увидеть, это лицо Высокого Семейства — такое спокойное и гордое. Аврион Теофилус был единственным человеком, которому Зоя доверяла полностью и безраздельно, и самой трудной частью её миссии — до сих пор — оказалась для неё разлука с Тео. Ну, не парадокс ли это? Её растили и регулировали с тем, чтобы она справлялась с одиночеством. Но Тео был иным, не таким как обычные люди. Это был… ну, это был Тео.

Он был самой близкой заменой отца, которую она когда-либо знала.

— Безопасного тебе полёта, Зоя, — сказал Тео и помедлил, словно в нерешительности. — Ты знаешь, я тебе завидую.

— Мне бы хотелось, чтобы ты мог отправиться со мною.

— Когда-нибудь. Если повезёт, довольно скоро.

Слова прозвучали загадочно, но Зоя не стала спрашивать, что он имеет в виду. Тео всегда хотел увидеть Исис. И, в каком-то смысле, он отправляется туда вместе с Зоей. В межзвёздный перелёт много багажа не взять, говаривал Тео. Но воспоминания ничего не весят, а её память о Тео запрятана глубоко. Зоя хотела ему это сказать, но слова застряли в горле.

Тео ободряюще ей улыбнулся и исчез — вот так, внезапно. Техник тут же унёс монитор прочь.

Теперь время понеслось гораздо быстрее. Кольцо держателя от платформы со щелчком сомкнулось вокруг её шеи, блокируя голову. Здесь будет некомфортно, хотя данную процедуру Зоя репетировала не раз и не два; ей предстоит вытерпеть паралитическую скованность и абсолютную тишину — по крайней мере, в ожидании активации медицинской системы. Потом её скафандр начнёт подавать в тело молекулы снотворных и транквилизаторов. Я буду спать в стальной коробке, подумала Зоя.

Она ждала, когда на неё наденут массивный шлем, тёмный и закрывающий всё вокруг. Сердце молотом билось в груди.

* * *

Последний технический персонал, в том числе Анна Чопра, покинул Феникс в небольшой армаде химических ракет.

Анна не забыла о своём маленьком акте протеста, сколь бы ей этого ни хотелось. Разумеется, её поступок был глупым; это был просто жест, прихоть без какой-либо пользы, и — по всей вероятности — безо всяких последствий. Анну так и подмывало признаться и покончить со всем этим: уж лучше преждевременная эвтаназия, чем ещё десять лет в гериатрической клинике.

Впрочем… ей доставлял глубокое и очень личное удовлетворение тот факт, что она в своём возрасте наконец-то имеет секрет, который стоит хранить.

Оказала ли она услугу этой девушке? В тот момент, когда Анна орудовала скальпелем, ей казалось, что да. Сейчас она в этом сомневалась. Когда Зоя Фишер очнётся без своей нейрохимической сетки безопасности, перемены не будут явными. Пройдут недели, а то и месяцы, пока её нейронные рецепторы ощутят и отреагируют на отсутствие тимостата. Симптомы будут накапливаться понемногу — быть может, достаточно постепенно для того, чтобы Зоя сумела приспособиться к нерегулируемой жизни. Может быть, она даже сумеет научиться нравиться себе такой. Но, рано или поздно, Тресты всё равно обо всём узнают. Девушке поставят другой тимостат, и новая сущность Зои — какую бы она в себе ни раскрыла — уйдёт в небытие. И на этом — всё.

Тем не менее… Всему, что родилось, суждено умереть — быть может, за исключением Трестов. И если жизнь хоть что-нибудь значит, тогда даже краткая жизнь лучше, чем никакая. В глубине души Анне нравилась мысль о том, что Зоя Фишер, порождённое «Устройствами и Персоналом» дитя из пробирки, хоть на день сумеет вырваться из железной хватки Трестов.

Сделай что-нибудь, Зоя, подумала Анна. Что-нибудь яркое, глупое или великое. Плачь, влюбляйся, пиши поэзию. Взгляни на свой новый мир широко распахнутыми глазами.

Анна вывела на экран своей каюты вид на Феникс, превратившийся в слабую искорку света в бездонном колодце пустого пространства. Она решила, что хочет увидеть момент запуска — яркий распустившийся цветок термоядерного события, блистательную зарю с последующим увяданием.

* * *

Обездвиженная и введённая в состояние комы, Зоя стала лишь ещё одним инертным объектом для того, чтобы роботы перенесли его в самое ядро пусковой установки и закрепили внутри сферы с полезной нагрузкой. Эту сферу, в свою очередь, поддерживали колоссальные пилоны, выступающие из массива камня и льда. Линзы из экзотической материи окружали сферу гигантскими кристаллами-восьмигранниками. Линзам, как и остальной части Феникса, тоже предстояло разрушиться — но только через фемтосекунды после того, как они выполнят своё предназначение.

Тело кометы приспособили под термоядерный синтез индуцированным полем. Ни Зоя, ни грузовые роботы не имели понятия об обратном отсчёте, идущем в массивах сверхохлаждённых процессоров. Детонации предстояло запуститься процессорами самой капсулы с полезной нагрузкой, как только нужные критерии будут соблюдены.

В текущем земном году это был уже третий межзвёздный запуск, причём стоимость каждого из них была сопоставимой со стоимостью создания нового поселения в поясе Койпера или марсианской фермы по производству воздуха. На этот проект уходила измеримая часть валового продукта всей Солнечной системы. Впервые со времён «Аполлонов» и «Союзов» изучение пространства стало столь неимоверно трудным по организации и затратам.

Точка невозврата пройдена. Микропереключатели, месяцами стоявшие в одном и том же положении, выстроились в нужном порядке.

Зоя спала. Если ей что-то и снилось, так только движение, отход столь же медленный, как откалывание айсберга от ледника.

Свет в её снах был пронзительно ярок.

Часть 1

1

Зою переместили на практически лишённую иллюминаторов Орбитальную станцию Исис в бессознательном состоянии, и сейчас девушка сгорала от нетерпения хоть мельком взглянуть на свою новую планету. Сгорала настолько, что начала подумывать о серьёзном нарушении протокола.

Разумеется, она когда угодно могла вывести изображение Исис на любой из доступных мониторов. Такие изображения Зоя регулярно видела в течение приличной части жизни, зачастую не раз на дню — картинки, либо поступившие в Солнечную систему с ОСИ, либо отснятые планетарным интерферометром.

Но этого было мало. В конце концов, Зоя же здесь, в считанных сотнях километров от поверхности самой планеты, на низкой орбите. В мгновение ока она преодолела настолько гигантское расстояние, какое обычному космическому кораблю не светит пролететь никогда. Зоя оказалась на самом дальнем из рубежей человеческой диаспоры, на головокружительном краю бездонных глубин космоса, и она уж точно заслужила того, чтобы бросить прямой взгляд на планету, которая увела её столь далеко от дома. Ведь правда заслужила?

В давние времена астрономы говорили о «первом свете» — свежем взгляде в новый, с иголочки, оптический инструмент. Зоя уже видела Исис через все доступные инструменты, за исключением собственных глаз. И сейчас она жаждала бросить на планету прямой взгляд, ощутить свой личный «первый свет».

Вместо этого она провела три дня под никчёмным наблюдением в медицинском изоляторе ОСИ, а затем ещё неделю в назначенной ей каюте в ожидании свой очереди в служебном графике. Десять дней с момента выгрузки, десять дней без приказов, задач — и практически без единого слова от начальства станции. Всё, что она до сих пор видела, так это вогнутые стены и стальной пол своей каюты да изолятор в Медицинском отделении. Официальное общение свелось к получению расписания приёма пищи, личного кода доступа, номера каюты да бейджика с именем.

В конце концов Зоя собралась с духом и запросила встречу с Кеньоном Дегранпре, начальником станции. Собственная наглость её саму ошарашила; по-видимому, для начала ей стоило бы поговорить с начальником её модуля… вот только никто не сказал ей о том, кто этот начальник, или как его найти.

Орбитальная станция Исис была собрана из корпусов старых версий сфер Хиггса, в конфигурации жемчужного ожерелья. Схемы, висящие на стенах, навевали мысли о картинках бензольных колец в учебниках по химии; термоядерные реактора и теплообменники исходили из симметричного ядра, словно сложные ответвления. В утро, на которое была назначена встреча с Дегранпре, Зоя покинула свою крошечную каюту на самом дне жилого Седьмого модуля и направилась по кольцевому коридору, по ходу вращения. Прошла она с километр, почти половину всей протяжённости ОСИ. Как и в поселениях пояса Койпера, в коридоре пахло горячим металлом и рециркулируемой атмосферой — но, в отличие от этих поселений, в воздухе здесь не было вездесущих льдинок. Проходы через переборки вырисовывались массивными лезвиями гильотин; коридоры были узкими, в них не было ни шарма, ни иллюминаторов. Здесь не чувствовалось эмоциональной и культурной обезличенности Феникса, но, с другой стороны, это не был и типичный мирок пояса Койпера с буйством красок и детским гомоном. На ОСИ превалировала земная эстетика: линейная функциональность, подчёркнутая строгими грузовыми ограничениями.

Иллюминаторы — роскошь, подумала Зоя. Судя по плану ОСИ, который она изучила на своём терминале, одно из немногих общедоступных окошек, поляризованное стекло толщиной в три дюйма, было встроено в корпус станции в кабинете главного менеджера проекта. Остальные иллюминаторы, совсем крошечные, располагались в зоне ангаров, доступ в которую для Зои пока был закрыт. Но это совсем неважно, сказала она себе. У неё дело к Дегранпре. А иллюминатор — просто… приятное дополнение.

* * *

Исходя из фамилии, Зоя ожидала увидеть кого-то из Семьи — разве Дегранпре не входят в число крупных землевладельцев в Бразилии? Но Кеньон Дегранпре не был ни красив, ни импозантен. Начальник не самого низкого звена, но к Семье он определённо не принадлежал. Его голова была слишком вытянутой, нос слишком плоским. Опыт общения Зои в высших эшелонах Трестов научил её тому, что красивые менеджеры способны на определённые уступки; уродливые же — хотя Дегранпре не вполне подпадал под такую категорию, по крайней мере, по стандартам Земли — с большей вероятностью действуют по бумажке и испытывают к тебе неприязнь. Зоя знала наверняка, ей доказала это вся её жизнь, что несгибаемые личности — костяк в бюрократической машине Трестов. Но управляющий ОСИ, по существу начальник всего Проекта Исис — он обязан быть более гибким. Ведь так?

Может, и нет. Дегранпре на мгновение поднял голову и жестом указал Зое на стул, но тут же перенёс своё внимание обратно на планшет.

Вместо того, чтобы сесть, Зоя застыла возле иллюминатора. Не сказать, чтобы он был большим. Зоя подозревала, что суровые ограничения на массу грузов для кораблей Хиггса сделали даже такую толику роскоши запредельно дорогой. Тем не менее, сейчас она по-настоящему увидела планету внизу. Свет — без посредников, взволнованно подумала Зоя. Первый свет.

Орбитальная станция Исис как раз пересекла линию терминатора. Длинные лучи рассветного солнца живой светотенью выхватили облака. В тёмной области тлеющими угольками на чёрном бархате поблёскивали молнии.

Зое уже доводилось смотреть на планеты из космоса. Она видела с орбиты Землю, вид на которую не слишком отличался от этого. Один год провела на Европе, изучая вакуумную лабораторную технику, где необъятная громада Юпитера заполняла небо куда более впечатляюще.

Но здесь была Исис. Сияние здесь исходило не от земного Солнца, а от другой звезды. Перед Зоей распростёрся живой мир, не видевший отпечатка босой человеческой ступни. Планета странная и живая, богатая биологически; кишащая жизнью капля воды, вращающаяся вокруг чужого солнца. Столь же прекрасная, как и Земля. И неизмеримо более смертоносная.

— У вас ко мне дело, или вы пришли поглазеть в иллюминатор? — наконец сказал Дегранпре. — Если так, то вы не первая, гражданка Фишер.

В голосе Дегранпре слышались нотки земной властности. Его английский был хорошо поставлен. Зое показалось, что в заниженных согласных слышится отпечаток Элитного колледжа Пекина.

Она сделала вдох.

— Я здесь уже десять дней. Помимо начальника режима Седьмого модуля и персонала столовой, я не говорила ни с одним официальным лицом. Я не знаю, перед кем мне отчитываться. Те люди, которым предполагается непосредственно присматривать за моей работой, все на планете внизу — там, где должна быть и я.

Дегранпре побарабанил по планшету стилусом и откинулся в кресле. Он был одет в серое, в неизменную форму начальника; жёсткий чёрный воротник обрамлял толстую крестьянскую шею. Деревянное кресло, деревянный стол, плюшевый коврик и многослойная униформа; всё это доставлено с Земли за такие сумасшедшие деньги, что Зоя страшилась даже задумываться над этим.

— У вас чувство, что вами пренебрегают?

— Нет, не пренебрегают. Я просто хотела удостовериться, что…

— Что мы о вас не забыли.

— Ну… в общем, да, сэр.

Дегранпре продолжил барабанить стилусом по экрану. Для Зои звук ассоциировался с потрескиванием льда в тёплом стакане. Казалось, начальника станции ситуация в равной мере забавляет и раздражает.

— Гражданка Фишер, позвольте задать вам вопрос. В аванпосте таких размеров, в котором учитывается каждый грамм и каждый бюджетный су — вы правда считаете, что человек может потеряться?

Зоя покраснела.

— Я не думала об этом в таких терминах.

— За последние шесть недель мы выполнили четыре рейса шаттлов на планетные станции и обратно. Каждый такой рейс сопряжён с длительным карантином и тщательно выполняемыми протоколами на стыковку. Все рейсы расписываются заранее, на месяцы вперёд. Вы, новички, прибываете сюда в убеждении, что бутылочное горлышко — запуск корабля Хиггса, и что спуск на планету по сравнению с этим — сущий пустяк. Это не так. Я в курсе вашего присутствия и вашего назначения, и у вас, очевидно, есть своё место в графике. Но наш первейший приоритет — пополнение запасов и техническое обслуживание. Вы обязаны это понимать.

Но ты же знал, что я лечу, подумала Зоя. Почему же не учёл это в расписании? Или, может быть, произошли какие-то накладки, о которых ей ничего не известно?

— Господин Дегранпре, прошу прощения, но я даже не видела графика. На какое время планируется мой спуск на планету?

— Вас поставят в известность. Это всё?

— Ну… да, сэр.

Конечно — ведь ей всё-таки удалось заглянуть в иллюминатор.

Дегранпре посмотрел на мельтешение строк на экране планшета.

— За дверью у меня делегация с Ямбуку — те люди, с которыми вы будете работать. Вы можете остаться и послушать. Увидеть своих коллег.

Эти слова он произнёс так, словно оказывал Зое огромную услугу. Разумеется, всё это было спланировано заранее. Один из тех начальственных манёвров, которые так любят бюрократы. Удиви оппонента; никогда не позволяй удивить себя.

— Ямбуку? — переспросила Зоя.

— Наземная станция «Дельта». «Дельта» носит имя Ямбуку; «Гамма» — Марбург.

«Ямбуку» и «Марбург» — первые идентифицированные штаммы геморрагической лихорадки, катком прошедшие по Земле в двадцать первом веке. Шутка микробиологов, вероятнее всего койперовских: в этом отношении чувство юмора землян несколько притуплено.

— Сядьте, — сказал Дегранпре. — Слушайте внимательно. Постарайтесь не вмешиваться. Если хотите, можете продолжать пялиться в иллюминатор.

Зоя проигнорировала его сарказм, поступив именно так.

Рассвет добрался до цепочек рассыпанных по Западному морю островов. Тёмный, словно сажа, султан выбросов исходил от действующего вулкана. В зону видимости вышел Большой континент, плотно заросший умеренными и арктическими лесами. Здесь солнце отражалось от древнего голубого кратерного озера, там — отсвечивало от кромки полярных льдов. Верхние части облачного покрова были белыми, словно бриллиантовые срезы.

И всё это смертоносное, как мышьяк.

Её новый дом.

* * *

Двое мужчин и женщина зашли в помещение и расселись вокруг стола для совещаний. Зоя осталась у иллюминатора. Совет Дегранпре сохранять тишину был излишним: набитые людьми помещения её угнетали.

Кеньон Дегранпре представил новоприбывших как Тэма Хайса, Элам Мейзер и Дитера Франклина. Все они были со станции Ямбуку, и все прибыли с последним шаттлом.

Хайса Зоя знала по фотографиям. Он был начальником станции «Дельта» и старшим биологом Проекта Исис — старшим по статусу, не по возрасту. Это был сравнительно молодой человек, несмотря на пять лет ротации на планете. Он был красив грубоватой красотой. Постричься бы ему, подумала Зоя. У него была спутанная борода цвета меди. Иными словами, то был типичный лохматый учёный с Койпера. Остальные двое не сильно от него отличались.

Хайс протянул ей руку.

— Зоя Фишер! Мы надеялись с вами встретиться.

Зоя неохотно пожала его руку. Ей не нравилось прикасаться к людям. Хайсу что, не говорили об этом — или ему всё равно? Ладошка Зои исчезла в его могучей хватке.

— Доктор Хайс, — пробормотала она, пытаясь спрятать неловкость.

— Пожалуйста, зовите меня Тэм. Полагаю, нам предстоит вместе работать.

— Познакомиться вы сможете позже, — сказал Дегранпре. И, обращаясь к Зое, пояснил: — Доктор Хайс и его люди проводят отбор архивных материалов для передачи на Землю.

Зоя внимательно слушала спор между Хайсом и Дегранпре, пытаясь уяснить суть разногласий. Обмен данными с Землёй через пары связанных частиц был столь узким и ограниченным по пропускной способности, что между разными проектами шла нешуточная борьба за передачу данных, и проекты приходилось ранжировать. Финальным арбитром был Дегранпре. Поэтому Хайс, глава проекта Ямбуку, лично доставил сюда не терпящие отлагательства выжимки пакетных данных, собранных его группой, а Дегранпре взял на себя приводящую в бешенство роль бюрократа Треста — равнодушного, скучающего, скептически настроенного. Он вертел в пальцах стилус, закидывал ногу на ногу и время от времени просил Хайса прояснить некоторые моменты, которые, к слову, были совершенно очевидны с самого начала.

— Продемонстрируйте мне видеоматериалы, — в конце концов попросил Дегранпре.

Голограммы и фотографии передавать было особенно затратно, но в качестве свидетельств им не было цены. Там, дома, они находили в прессе особую популярность.

С потолка спустился большой центральный экран.

В изображениях с Ямбуку были микрограммы вирусов, бактерий, прионов и биологически активных белковых цепочек. Все они ЖЛН, как сказал Хайс — «ждут латинского наименования». Среди прочего была и серия обычных фотографий для иллюстрации записей в журнале, сделанных одним из младших биологов.

— Опять лопающиеся мыши? — спросил Дегранпре.

Такого выражения Зое слышать не доводилось.

Хайсу, судя по выражению лица, оно не нравилось.

— Экспозиция живых животных, да.

— Прошу вас, доктор Хайс, продемонстрируйте.

Хайс вызвал изображения из центральной памяти ОСИ и пролистал их вручную. Зоя поймала на себе любопытствующий взгляд Дегранпре. Он хочет увидеть её реакцию? Если да, то почему?

Пояснять картинки встала одетая в серый лабораторный костюм Элам Мейзер, женщина с полным лицом. Голос её звучал сильно и нетерпеливо.

— Концепция заключалась в сортировке микроорганизмов из биосферы Исис посредством пропускания их через микронные фильтры, с тем чтобы оценить летальность и особенности поражения. В спокойный, сухой день мы отобрали пробу воздуха за пределами станции перед наступлением сумерек — метеорологические данные прилагаются. Грубый анализ дал нам ряд органических материалов и обычный набор из капель воды, силикатной пыли, и так далее. Одна проба воздуха была пропущена через фильтр и впрыснута в изолированную камеру с клонированной мышью генетической линии «СИБА-37».

На экране возникла картинка.

Зоя посмотрела на неё, сглотнула и отвела взгляд.

— Результат, в сущности, был полностью аналогичен использованию пробы нефильтрованного местного воздуха. Через считанные минуты мышь проявила симптомы лихорадки. Не прошло и двух часов, как открылось внутреннее кровотечение. Вслед за этим — системный отказ органов, наружное кровотечение и нарушение целостности тканей. Из крови мыши были выделены более дюжины инородных микробиологических объектов — всё те же обычные кандидаты.

— Другой образец воздуха, — продолжила Элам, — был пропущен через фильтр более тонкий. На Земле подобная процедура привела бы к удалению всех спор и бактерий, но не вирусов или прионов. Вторая мышь также умерла — очевидно, — но заражение развилось слегка медленнее. Однако, итоговый результат был тем же.

Комок из шерсти и мускульной ткани в лужице разлагающейся чёрной жидкости. С тем же успехом мышь генетической линии «СИБА-37» могла быть пропущена через кухонный комбайн. Вероятно, подумала Зоя, второй вариант был бы куда милосерднее.

Вид несчастного погибшего существа задел её куда сильнее, чем она ожидала. Горло сжали спазмы, и Зоя задалась вопросом — не стошнит ли её.

Притворяясь, будто рассматривает фотографии, Зоя сощурила глаза, избегая смотреть. Исследование продублировало, подтвердило и углубило более раннюю работу; в нём не было ничего нового. Либо Дегранпре хотел лично это увидеть, либо он хотел, чтобы это увидела Зоя.

«Потому что я не микробиолог, — подумала Зоя. — Он видит во мне неженку-теоретика с Земли. Будто я не знаю, во что ввязываюсь!»

— Даже с фильтрацией через ультратонкий фильтр «HEPA», несколько последовательных экспозиций клонированной мыши к местному воздуху привели к заражению. В данном случае мы считаем, что пылинки и фрагменты белков могли вызвать аллергическую реакцию, не полноценное геморрагическое заболевание, но всё равно смертельно опасную угрозу…

— Планета пытается нас уничтожить, — произнёс мужчина по имени Дитер Франклин. — Впрочем, мы уже давно это доказали. Что удивляет, так это настойчивость, с которой она это делает.

Дегранпре ещё раз бросил взгляд на Зою, словно говоря: «Видишь? Исис убьёт тебя, если ты это позволишь!».

На лице девушки не было никакого выражения: она не хотела доставить начальнику станции удовольствие узнать, насколько она напугана.

* * *

Зоя наткнулась на Тэма Хайса на следующий день, в кафетерии.

Это помещение было таким же спартанским, как и любое другое на всей ОСИ — стальная палуба, собранная сборщиками Тьюринга, неприкрытые сварные швы, непрочные временные стулья и столы. Неизбежность в условиях, где каждый рукотворный объект приходилось либо доставлять с Земли по баснословной цене, либо собирать на тьюринговской фабрике на луне Исис, размером с Деймос. По крайней мере, это помещение было украшено: какая-то творческая душа изнутри гравировала плоские стены с помощью травильной установки. На это, предположила Зоя, ушли время и энергия — но никаких существенно важных материалов. Дальняя стена представляла кельтский гобелен из переплетённых линий, в узорах ненавязчиво читались символы койперовских кланов. Довольно красиво, подумала Зоя, хоть немного и подрывает устои.

К сожалению, освещение давали точечные серные лампы; в их свете пища выглядела яркой и фальшивой, словно сделанной из полистирола.

— Утречко, доктор Фишер, — сказал Хайс. Он оказался позади Зои, неся термочашку липкого ядовито-жёлтого супа. — Не возражаете, если составлю вам компанию?

— «Утречко»?

По часам Зои было время обеда.

— Я всё ещё живу по времени Ямбуку. Солнце только-только взошло, если только нет дождя. Довольно скоро вы и сами это увидите.

— Жду не дождусь. С орбиты я мало что могу рассмотреть.

— Да, на иллюминаторы здесь поскупились. Но трансляции в реальном времени почти столь же хороши.

— Съёмки я видала и дома.

— Лихорадка ОСИ, знакомое чувство, — кивнув, сказал Тэм. — Когда-то я и сам ею переболел.

Он устроился на стуле напротив неё.

— Вы хотите настоящего, реального. Но, боюсь, в этом отношении Ямбуку едва ли сильно отличается от этой станции. Исис там лежит прямо под ногами, но ты по-прежнему от неё изолирован. Время от времени я мечтаю о том, чтобы выйти наружу — без скафандра биозащиты, я имею в виду, — продолжил он, и добавил: — Я завидую вам, доктор Фишер. Рано или поздно, вы это испытаете.

— Зовите меня Зоей.

Очевидно, он сторонник неформального общения в койперовском стиле, иначе он не стал бы здесь с нею разговаривать.

Он протянул ей руку — снова. Зоя неохотно её пожала. Его рука была сухой, её — влажной.

— А меня — Тэмом, — сказал он.

Из своих материалов по подготовке Зоя всё о нём знала. Хайс управлял Ямбуку непосредственно на месте. Он был техническим руководителем и микробиологом, изгнанным из некоей пуританской койперовской колонии за то, что посмел подписать контракт с Трестами.

Ему было тридцать пять. Настоящих лет — он не проходил омолаживающих процедур. Взгляд Зои приковали морщинки в уголках его глаз, симпатичные контурные карты. Похожие на линии глаз Тео, но менее резкие, менее глубокие.

— Вы мне завидуете, — сказала она, — но Кеньон Дегранпре, по-видимому, считает меня смертницей.

— Ну, Дегранпре… политика ОСИ для меня ничего не значит, но Дегранпре — старый пень с Земли. Я не имею в виду ничего обидного. Он — менеджер, начальство. Его бы только порадовало, если бы здесь никогда ничего не менялось. Поддерживать баланс, сводить концы с концами, сохранять лицо — его задача в этом. Не ждите симпатии от Кеньона Дегранпре.

— Мне показалось, он пытается меня запугать.

— Ему удалось?

Тэм хотел, чтобы его ремарка прозвучала весело, но Зоя вздрогнула.

Потому что — да. Зоя была напугана.

На самом деле, призналась она самой себе, ей настолько страшно, что еда застревает в горле, а желудок сжимает спазмами, словно в кулак.

Напугана куда сильнее, чем она считала возможным.

— Зоя? — встревоженно сказал Хайс по ту сторону стола. — С вами всё в порядке?

Она взяла себя в руки.

— Да.

Она ждала, что тимостат сделает своё дело, выпустит в кровь смягчающую порцию нейротрансмиттеров. Так и будет, сказала себе Зоя, если только она немного потерпит. Страхи уйдут, и она снова придёт в норму.

2

Обычно спуск шаттла на поверхность Исис — довольно скучное событие, по крайней мере в спокойную погоду, — и лучше уж скучное, чем волнительное. Но сегодня, не успел шаттл прорваться через облачный слой, как Тэм Хайс обнаружил, что его поджидает кризис. Не то, чтобы для Ямбуку кризисы были в диковинку — но конкретно этот случай вполне мог закончиться летальным исходом.

Улетая, Хайс оставил станцию на Макаби Фейя. У Мака было законченное инженерное образование, он был реформаторским мормоном из клана Нидл с койперовского объекта 22, проявлял гениальность в работе с микро- и тьюринговскими устройствами, у него были такие навыки в отношении технологий поддержания стерильности, какие только могло обеспечить образование в поясе Койпера. Кроме того, он был не новичком на Ямбуку — проработал здесь два года. Уж кому как не ему следовало бы знать, что не стоит покидать станцию в непроверенном скафандре. Тем не менее, именно так Мак и поступил — и в результате нарвался на крупные неприятности под открытым небом.

Высоко над западными степями в небе тут и там были разбросаны перистые облака. Шаттл пронёсся через облачный слой и вырвался во влажный день. Ветер был слабым, хотя дюжиной километров севернее долины реки грозовые тучи проливали потоки дождя. На востоке уходящие вверх облака практически скрыли за собой горный хребет Коппер; отдельные полоски солнечного света падали на изумрудные предгорья. Ямбуку располагалась на относительно сухом лесистом скате в самом сердце Западного континента, но на Исис влажно везде. Дожди выпадали почти каждый день, ветры часто доставляли хлопот, внося коррективы в графики вылетов шаттлов и выводя из строя дистанционно управляемые аппараты.

Хайс покинул своё место и сел рядом со вторым пилотом шаттла. Тот кратко кивнул:

— Информации пока немного, доктор Хайс. Дел там по горло. Как я понял, Мак Фейя выполнял технические работы за пределами станции, когда случился разрыв скафандра… не полный разрыв, но они как заведённые твердят о дезинфекции. К тому же он не может сдвинуться с места из-за поломки.

— Просто доставьте меня туда, — сказал Хайс.

— Делаем что можем.

* * *

Посадочный ангар был крупнейшим сооружением Ямбуку. Сводчатая крыша, нависшая над стерильным ядром станции, открылась для вертикальной посадки шаттла, после чего мучительно медленно сомкнулась над взлётно-посадочной площадкой. Воздух Исис откачали, по трубам подав вместо него стерильный; затем всё помещение трижды промыли аэрозольными стерилизаторами, просветили ультрафиолетом и инфракрасным светом, что вряд ли было заметно нежнее нагрева от входа в атмосферу. Пока выполнялись все эти бесконечные процедуры, Хайс разговаривал с Каей Коннор, которая ввиду отсутствия самого Хайса и недееспособности Мака стала старшим оперативным диспетчером.

Коннор, по должности химик-органик, проработала на станции почти столько же, сколько Мак Фейя. Хайс не сомневался, что она справлялась с чрезвычайной ситуацией ничуть не хуже, чем справлялся бы он сам, но в её голосе услышал тревогу.

— Контакт с Маком спорадический. Рядом с ним наши роботы, но он ничем не помогает. Провести дезинфекцию будет, в лучшем случае, совсем непросто — и мы не хотим силком сдвинуть сустав и открыть новый разрыв…

— Кая, сделай глубокий вдох. Прошу тебя, давай с самого начала: я знаю только, что Мак покинул станцию для технических работ.

— Полетело ещё одно уплотнение, на этот раз в южном ангаре для роботов. Ты же знаешь, как Мак бесится, когда целостность колец нарушается. По правде, ему выходить вообще не следовало. Скафандр «альфа» на техобслуживании, поэтому Мак взял «бету», хотя после последнего выхода его ещё не переоборудовали; а я думаю, это было необходимо. Мак был у люка в ангар, брал образцы с полетевшего уплотнения и накладывал уплотняющий состав, когда в ноге перегрелся сервопривод. Гомеостаз скафандра повело, после чего и эта система зависла. Серьёзный, серьёзный каскадный отказ. Сервопривод прожёг отверстие во внешней оболочке, а внутренняя непонятно, то ли пробита, то ли нет — на этот счёт телеметрия противоречива. Но нога Мака выше колена гарантированно поджарена. Он сильно мучается, хоть скафандр и пичкает его обезболивающими — кстати, их надолго не хватит. Кроме того, у него бред, поэтому в спасательной операции мы не можем на него полагаться.

Хайс поморщился. Боже, помоги Маку, прикованному к месту отказавшим мотором, страдающему от дикой боли, понятия не имеющего — должно быть, это хуже всего, — о том, в порядке ли система биозащиты, или он, по сути, уже мертвец.

— Кая, что там с техобслуживанием «альфы»?

— Минутку, — ответила та и справилась у кого-то по внутренней связи. — Как только поступил сигнал тревоги от Мака, я ускорила работы. Скафандр прошёл предварительную диагностику, на первый взгляд он в порядке — но к глубокой проверке мы даже не успели приступить.

— Забери его и подготовь.

— Это может быть неразумно.

— Подготовь его, Кая, спасибо. И дай нам туннель.

— Хорошо, сделаю, — ответила та. По её голосу чувствовалась: несмотря на свои страхи, она рада, что Тэм снова за главного. — Зелёный свет минут через двадцать.

— Я хочу, чтобы скафандр был готов, как только я пройду через туннель. А пока делай что делала — постарайся успокоить Мака, и пусть роботы с контроллерами будут наготове. И передай мне данные телеметрии — посмотрим, может, мне удастся что-нибудь из них вытащить.

— Конечно, — живо ответила та.

Никакой тебе формальности на станции. Кая — свободная, стопроцентно койперовская женщина, никогда не обращалась к нему «сэр», как неминуемо сказали бы учёные с Земли. Но Тэм ясно услышал уважительность в её голосе.

И ощутил на своих плечах тяжкое бремя ответственности.

Новая сотрудница — Зоя Фишер, дитя из пробирки, новый костюм для внешних работ которой, к несчастью, лежал глубоко в грузовом отсеке — вышла из пассажирского салона. Она была серьёзной, нахмуренной.

— Я могу чем-то помочь?

— Ты можешь не путаться под ногами, — ответил Тэм первое, что пришло на ум.

Зоя кивнула и удалилась.

Держись, Мак, подумал Хайс.

Ямбуку не нужна ещё одна жертва. Исис уже забрала достаточно.

* * *

Сутки на Исис длятся на три часа дольше, чем на Земле, а ось наклонена под меньшим углом, отчего сезоны менее выражены. Когда Хайс, облачённый в неимоверно громоздкий скафандр биологической защиты, покинул Ямбуку, солнце нависло над горой Коппер. Окружающий лес был полон теней; долгой ночи предстояло спуститься через час.

Обширный участок растительности вокруг станции был вычищен, почва выжжена и засыпана гербицидами длительного действия. Ямбуку, её ядро и четыре коаксиальных кольца, сидела посреди чёрной пустыни, словно потерявшаяся жемчужина. Зона отчуждения не давала местным растениям прорастать через стены из прессованного композита, пачкать выходы и ослаблять пломбы. Но эта картина напомнила Хайсу кое-что ещё: пустой промежуток между крепостью и двором замка; огневую зону.

Но все эти меры ничем не могли защитить от микроорганизмов, переносимых по воздуху, вероятную причину непрекращающихся отказов уплотнений. К тому же флора уже начала своё наступление — зелёные ползучие побеги потянулись из лесного навеса, как нащупывающие пальцы.

Хайс, потея в герметичном скафандре, испытал знакомое чувство пребывания на ландшафте, не будучи при этом его частью. Всё, что творилось вокруг — потрескивание выжженной земли под ногами, шелест листвы на ветру — передавалось ему встроенными сенсорами. Ощущения от прикосновений притуплялись толстыми перчатками скафандра, сколь бы подвижными и чувствительными те ни были; область видимости была узкой, обоняние отсутствовало как класс. В долине у реки жизнь била ключом, как в летнем саду, вот только Хайс не мог рассчитывать на то, что когда-либо сможет выйти к ней иначе как облачённым в скафандр — роботом, получеловеком.

И, разумеется, местная жизнь убьёт его при первой же возможности.

Тэм обогнул закруглённую стену станции, возвышающуюся в косых лучах солнца как известняковая скала, и добрался до зоны у ангара для роботов, где Макаби Фейя оказался в смертельно опасной ловушке вышедшего из строя скафандра.

Проблема стала очевидной с первого взгляда. Правая нога Мака обгорела ниже бедра, во внешней оболочке зияло чёрное отверстие. Основная и резервная гидравлические системы ниже пояса безнадёжно вышли из строя. Мак застрял на одном месте, замерев в неудобной позе.

Несчастье произошло почти восемь часов назад. Скафандр сам наложил жгут и даже, при необходимости, мог принять меры по реанимации и кардиостимуляции; это был отличный аппарат, несмотря даже на перманентный выход из строя систем корпуса. Но восемь часов — слишком долгий срок, когда ты один и ранен. Кроме того, довольно скромные запасы обезболивающих и других медицинских препаратов оказались практически исчерпаны.

Хайс осторожно приблизился к раненому другу. Ноги скафандра, может, и зафиксированы, но мощные руки по-прежнему функциональны. Если Мак запаникует, он может нанести ему серьёзный урон.

Когда Хайс подобрался совсем близко, двое мобильных роботов убрались у него с дороги. Камеры машин уставились на Хайса и Макаби. Разумеется, глазами роботов смотрела Ямбуку — точнее, Элам; именно она ими управляла. И какой умиротворяющей была вечерняя тишь! Высоко в кронах деревьев стрекотали авианты, а по тёмной, как пепел, расчищенной площадке важно, словно крошечный банкир викторианской эпохи, шествовал чёрный дневной жук.

Хайс прокашлялся.

— Мак? Ты меня слышишь?

Его голос был перенаправлен на приёмник в шлеме Мака. Насекомых вокруг мы слышим лучше, чем друг друга, подумал Хайс. Два одиночества подают друг другу сигналы через океан чуждых микробов.

На несущей частоте — никакого ответа на фоне приглушённого гудения. Должно быть, Мак опять потерял сознание.

Теперь Хайс оказался достаточно близко для того, чтобы осмотреть разрыв. Скафандр многослоен, его гидравлические системы и моторы в штатном режиме работают в изоляции и от влажного человеческого груза, и от абразивной биосферы Исис. Перегрев, словно фольгу, снял внешнее гибкое покрытие скафандра, выставляя напоказ спутанный клубок обгоревшей изоляции и капающую синюю жидкость — рану робота. Мягкая сердцевина — Мак Фейя — была глубже, скрытая от глаз, но в ужасной опасности.

Хайсу требовалась помощь со стороны Мака — либо, как вариант, было необходимо, чтобы Мак гарантированно оставался без сознания. Хайс послал Элам запрос на телеметрию.

— Насколько могу судить, Тэм, его показатели стабильны настолько, насколько мы можем ожидать. Хочешь, чтобы я велела его скафандру ослабить анестезию?

— Самую малость, Элам. Спасибо.

— Уверен, что не хочешь его сперва зафиксировать?

— Уже этим занимаюсь.

Он снял с ближайшего из роботов несколько контроллеров и принялся прилаживать их к верхней части скафандра Мака. Будь роботы крупнее или гибче, они и сами могли бы это сделать; но это Исис, и какой-то безымянный чиновник с Земли утвердил ограничения на вес и размеры робототехники, не задумываясь о практических последствиях. Хайс работал со спины от Мака, прилаживая контроллеры к хордовым портам. Инструменты обменивались протоколами с оставшейся в живых электроникой скафандра.

Связь была практически налажена, когда Мак очнулся.

Его дикий вопль звоном отдался в шлеме у Хайса, тот даже не сразу смог связать его со своим другом Макаби Фейя. Это был нечеловеческий рёв, перехлёстывающий через рабочий диапазон аудио-преобразователей.

— Его показатели скачут! Он нестабилен — тебе нужно подчинить его скафандр немедленно!

Хайс решительно вставил последний из контроллеров в порт сломанного скафандра и как раз пытался зафиксировать его, когда получил от Мака мощный удар локтем.

Хайс отшатнулся, задыхаясь от боли. Его собственный скафандр был громоздким, но в некоторых отношениях довольно хрупким — он был предназначен для защиты от биосферы, а не от физического нападения. Рёбра Хайса были травмированы, удар вышиб из груди воздух. Он слышал, как скафандр сигнализирует ему, привлекая внимание.

— Тэм, у тебя разрыв внешней оболочки! Живо в шлюз!

— Мак! — позвал Хайс.

Невыразимый вопль инженера изменил тональность.

— Мак, ты же меня слышишь, верно?

— Не делай этого, Тэм! — крикнула Элам.

— Мак, послушай. Ты отлично справляешься. Я знаю, ты напуган — знаю, ты здесь слишком долго. Знаю, что тебе больно. Мы готовы затащить тебя внутрь. Но тебе нужно расслабиться, взять себя в руки ещё ненадолго.

На этот раз Хайс получил ответ — что-то насчёт «грёбанной ловушки».

— Послушай меня, — сказал Хайс. Вытянув вперёд открытые перчатки скафандра, он осторожно шагнул вперёд, оказавшись в поле зрения друга. — Я установил контроллеры, но они не зафиксированы. Мне нужно их зафиксировать, прежде чем мы сможем взять тебя внутрь.

— Если ты не вернёшься сейчас же, я не могу поручиться за целостность твоего скафандра! — упорствовала Элам.

Хайс приблизился ещё на шаг.

— Похоже, ты сломал мне ребро, Мак. Полегче, ладно? Я знаю, тебе больно. Но, парень — мы почти дома.

Тот, задыхаясь, неразборчиво прохрипел что-то несколько раз.

— Мак, ты меня понимаешь?

В ответ — молчание, которое Хайс принял за знак согласия. Пользуясь, как он надеялся, моментом прояснения, Хайс взялся рукой за контроллер.

Когда соединение было установлено, Мак рванулся всем телом. В следующее мгновение электроника инструментов взяла управление на себя, получив приоритет над его командами. Руки скафандра опустились и замерли неподвижно. Должно быть, это движение причинило боль. Мак жутко взвыл от новой беспомощности.

Два небольших робота приблизились, сомкнули манипуляторы на скафандре и наклонили его назад. Мак превратился в колёсную машину, уже катящуюся ко внешней камере дезинфекции у ангара для роботов. Хайс, игнорируя голос Элам в ушах, умерял шаги, оставаясь на виду у друга. Остался с ним и когда люки ангара пошли вниз, отрезая их от сгущающихся сумерек Исис.

Когда зажглось яркое освещение станции, Хайс прижался шлемом к шлему Мака.

Тот что-то прошептал. «Слишком поздно», — с трудом разобрал Хайс его слова.

Он не отодвинул шлем, и когда началась дезинфекция, когда едкий туман из антисептиков спустился с потолка бледно-зелёным дождём. Мак смотрел на него через мокрое стекло.

Хайс показал ему большой палец, надеясь, что неискренность этого жеста не будет столь нелепо очевидной.

Глаза Мака были пустыми и красными. Из пор на его теле сочились рубиновые капли. Разложение тканей и потеря крови шли полным ходом.

Макаби Фейя умирал, и Хайс ничем не мог ему помочь.

3

Вопрос, помимо прочего, заключался в том, как повернуть эту неудачную смерть.

Кеньон Дегранпре размышлял об этом, направляясь на ежемесячный медосмотр. Ему не терпелось поговорить с доктором. И дело не в том, что он чувствовал себя больным — отнюдь. Просто оказалось, что из всего персонала ОСИ для Дегранпре именно начальник Медицинской службы, Корбус Неффорд, врач и уроженец Бостона, сделавший себе долгую карьеру в Трестах, ближе всего соответствовал роли друга. В отличие от варваров холодных миров, доминировавших в научной части команды, Неффорд понимал правила цивилизованной беседы. Он был дружелюбен, но не выпускал из вида различия в их ранге. Почтителен, но редко подхалимничал чересчур нарочито. У него было круглое лицо аристократа, наверняка сослужившее ему дома хорошую службу в превратностях профессии; даже в скромном халате врача он походил на родича Семьи.

Дегранпре зашёл в небольшой медицинский кабинет и разделся безо всякого смущения. Подобно униформе, тело начальника станции отражало ранг и класс. Волос на нём почти не было, избыточный жир регулярно убирался, мускулатура наличествовала, но не выпячивалась. На левом плече — татуировка Рабочего Треста. Узкий пенис свисал над малозаметным шрамом от орхиэктомии, ещё один отличительный признак ранга. Не задерживаясь, Дегранпре шагнул в уголок диагностики.

Неффорд всё внимание перенёс на экран планшета. Он никогда не позволял себе заговорить до того, как к нему обратятся.

За спиной Дегранпре, словно крылья колибри, зажужжали медицинские аппараты.

— Вы, конечно, уже слышали о смерти, — сказал он.

— Как мне сказали, разрыв скафандра. Трагедия для персонала Ямбуку. Полагаю, им придётся заменить скафандр.

— Не говоря об инженере.

— Макаби Фейя. Прибыл тридцать месяцев назад. Здоровый, как бык. Впрочем, они все такие, когда впервые оказываются на ОСИ. Слышал, в несчастном случае виноват он сам.

— Вышел на открытый воздух в неподготовленном защитном снаряжении. В этом смысле — да, он сам навлёк на себя несчастье. Но у вины есть склонность взбираться по рангам.

— Но уж вас-то, сэр, никто не сможет в этом обвинить, — произнёс доктор.

— Благодарю за неубедительную поддержку. Разумеется, мы оба знаем, что это не так.

— Мир не идеален.

— Мы потеряли два ценных актива, замена которых дорого нам обойдётся. Избежать этого не получится. Впрочем, Ямбуку далека от того, чтобы остановить работу. Они по-прежнему могут проводить экскурсии на машинах, большинство их роботов в приличном техническом состоянии. У них есть как минимум один скафандр биологической защиты, который довольно быстро можно привести к спецификации. Базовым исследованиям ничто не угрожает.

— И потом, — заметил Неффорд, — у них есть новый костюм, который эта женщина, Фишер, привезла с собой.

— Об этом что, знают все?

— Более-менее. Станция — большая деревня. Люди болтают.

— Слишком много и слишком часто, — пробурчал Дегранпре.

Впрочем, он и ожидал услышать от Корбуса Неффорда некоторую толику слухов: должность врача и начальника службы практически гарантировала, что тому становится известно многое. Он мог пойти на риск сказать вслух то, о чём другие предпочли бы умолчать.

— Что Зоя Фишер действительно с собой привезла, так это непроверенную технологию, навязанную нам неподотчётным подразделением Трестов, — продолжил Дегранпре. — Эта Фишер поступила сюда со штуковиной от «Устройств и Персонала», и она подвергает себя прямой угрозе. Меня это беспокоит. Одна смерть — естественная убыль; две будут выглядеть некомпетентностью — того или иного сотрудника.

Доктор с отсутствующим видом кивал, прокручивая при этом страницы на экране и что-то нашёптывая.

— Осмотр окончен. Можете выходить.

Дегранпре одевался, продолжая размышлять вслух:

— «Устройства и Персонал» действуют так, словно они могут по своему усмотрению тасовать наши приоритеты. Сомневаюсь, что управляющие Рабочего Треста и дальше будут мириться с такой заносчивостью. А тем временем, мне бы очень хотелось, чтобы Зоя Фишер пожила ещё — по крайней мере, до моего возвращения в Пекин. Скажу честно, это не моё сражение.

Не слишком ли он разоткровенничался?

— Разумеется, это информация не для всех, — уточнил Дегранпре.

— Я понимаю.

— Иными словами, прошу вас не распространяться.

— Кеньон, вы же знаете, что можете полностью на меня положиться.

Неффорд назвал Дегранпре по имени вовсе не из нахальства, а для того, чтобы усилить его доверие.

— Спасибо, Корбус, — мягко упрекнул его Дегранпре. — Итак? Я здоров?

С видимым облегчением Неффорд перенёс внимание на планшет.

— Ваш кальций в костях превосходен, мускулатура стабильна, накопленная доза радиации гораздо ниже допустимой. Но в следующий раз мне потребуется взять у вас кровь на анализ.

— Хорошо, в следующий раз вы её получите.

* * *

Один раз в календарный месяц Дегранпре проходил по ОСИ вдоль и поперёк — по всему кольцу, от стыковочных узлов до оранжереи, при этом держа левую руку на чехле для хлыста.

Об этих прогулках он думал как о своём способе прочувствовать, чем живёт станция. Держать техников в тонусе, выговаривать сотрудникам РТ за нарушения внешнего вида — в общем, делать всё, чтобы его присутствие ощущалось. (На нарушения дресс-кода со стороны койперовских и марсианских учёных Дегранпре давно махнул рукой, считая для себя удачей, если те вообще вспомнят одеться.) Проблемы, которые из его кабинета казались такими далёкими, с палубы всегда выглядели гораздо серьёзнее. Кроме того, ему нравилась физическая активность.

Как всегда, он начал обход со складов Десятого модуля и закончил Девятым, оранжереей. В оранжерее ему нравилось задерживаться. Спроси его кто-нибудь, он мог бы ответить, что ему нравится пропущенный через светофильтры солнечный свет, перенаправленный со стационарных коллекторов в центре ОСИ, или влажный воздух, или запах почвы от подвесов аэропоники. И все эти ответы оказались бы правдой. Но не всей правдой.

Для Кеньона Дегранпре оранжерея была своего рода карманным раем.

Он любил сады ещё ребёнком. Первые двенадцать лет жизни он провёл на юге Франции с отцом, старшим менеджером компании «Новые сорта». Теплицы предприятия занимали тысячи акров зелени, полотно которой смотрело на юг — огромный город запотевших стеклянных стен и шипения аэраторов.

«Раем» их называл отец. В библейской мифологии рай был садом под названием Эдем; эдемский сад был возделан, совершенен. Когда люди попали в немилость, в нём воцарился хаос.

На ОСИ оранжерея занимала центральное положение. Она была уязвимой и жизненно важной, как пересаженное сердце. Оранжерея поставляла большую часть пропитания; она перерабатывала отходы; она очищала воздух. Являясь одновременно незаменимой и хрупкой, в глазах Дегранпре она воплощала ветхозаветный рай: упорядоченный, точно рассчитанный, органический и драгоценный.

Садовники в кожаных фартуках убрались с пути, давая понять, что в курсе его присутствия. Дегранпре шёл по рядам неторопливо. На участке с высокими кустами помидоров он помедлил, чтобы полнее ощутить запах и полюбоваться на цвет зелёных листьев.

В Рабочий Трест Дегранпре пришёл с почти нетронутым отцовским идеализмом. Человечество слишком долго боролось с земным хаосом. Цена, которую пришлось за это заплатить — неконтролируемый рост популяции, климатические изменения, болезни.

Койперовские радикалы обвиняли Землю в том, что она погрязла в застое. Чушь собачья, подумал Дегранпре. Сколько бы протянули колония Койпера или марсианская воздушная ферма, если бы они не смогли регулировать добычу льда и кислорода? Сколько бы удалось протянуть, скажем, ОСИ, окажись она в состоянии анархии? То же можно сказать и в отношении поверхности Земли: проблемы те же, просто они масштабнее и более размыты. Взять, к примеру, Исис: планета-сад, никогда не видевшая садовника. Прекрасная, как не упускают случая отметить все новички, койперовские энтузиасты. И фундаментально враждебная человеку.

Пройдя через всю оранжерею, Дегранпре поднялся на один лестничный пролёт и оказался на террасе, ближе к источнику света. Здесь пышно произрастали специально выведенные виноградные культуры. Садовники и тонкие белые роботы, словно ангелы, передвигались среди буйных зарослей. Звук капающей воды звучал для него музыкой. Дом, невольно подумал Дегранпре. Он не видел его уже пять лет, и бог знает, что там за эти годы произошло. Обернувшаяся катастрофой «Инициатива по восстановлению северо-африканского водоносного слоя» едва не загубила ему карьеру; он нажал на все возможные рычаги, лишь бы сохранить свою рабочую карточку в РТ. Он согласился на ротацию на Исис, чтобы продемонстрировать свою адаптивность. Это была единственная хоть сколько-нибудь ответственная должность, которую ему предложили.

И, надо признать, здесь он совсем неплохо справляется. Но слишком много времени прошло, слишком медленно — и разлуку с Землёй Дегранпре переживал острее, чем ожидал. Словно его тело на клеточном уровне ощущало каждый дюйм той огромной дистанции, которую преодолел корабль Хиггса; в конце концов, он сейчас так далеко от дома, что падающий на эти лозы свет не достигнет Пекина, Бостона или юга Франции при его жизни. Единственное, что сейчас реально связывает их с планетой, где он родился — передача данных по парам связанных элементарных частиц, воистину тончайшая из соломинок.

И именно этим он обязан заниматься. Пора направлять очередной еженедельный отчёт. Следует известить Тресты о том, что один из их инженеров погиб.

Несчастный случай. Или плохая организация. Или койперовский авантюризм с закономерно печальным финалом. Да, именно — то, что надо.

* * *

К полудню он поставил готовый отчёт в очередь на передачу, а сам обратился к другим делам. Прибыла мрачно настроенная группа начальников служб, недовольная несправедливым распределением роботов и использованием ресурсов — обычное соперничество между подразделениями. Тьюринговские фабрики на небольшой луне Исис до сих пор не вышли на целевую производительность, несмотря на добавление ещё двух блоков. Весь вопрос заключается в сохранении баланса. Никто не получает чего хочет, но это и неизбежно. Экономика ОСИ — экономика дефицита.

Но есть и хорошая новость: серьёзных проблем с критически важным снабжением нет. Производительность тьюринговских фабрик возросла, пусть и не достигла заданных значений. Системы жизнеобеспечения ОСИ в хорошем состоянии. Плохие новости в большинстве своём доставлял начальник Наземной службы, который сообщил об участившихся случаях выхода уплотнений из строя, технических проблемах и снижающихся складских запасах, особенно на континентальных и морской станциях (небольшая полярная станция извещала только о рутинных технических работах). В перспективе всё это чревато серьёзными проблемами, поскольку наземные станции потребляют обескураживающе обширный ассортимент экзотических материалов, доставляемых из Солнечной системы; пополнение складов и наращивание запасов до требуемых уровней потребует согласовать с Трестами изменения в порядке поступления грузов, а это всегда непросто. Но, в общем и целом, всё могло быть и хуже.

Дегранпре умаслил начальников служб обещаниями, наконец их распустил и направился в свою каюту.

Один.

Ему претила социальная изоляция на ОСИ, но решение этой проблемы, как всегда, заключалось в дисциплине. Больше сотни лет назад Тресты допустили промашку, постаравшись исправить гены койперовских добровольцев, вместо того, чтобы обучить их практически важному искусству самодисциплины.

Стена в каюте демонстрировала изображение Исис в реальном времени, синюю на фоне чёрного бархата космоса. Дегранпре был сыт ею по горло. Он переключил дисплей на нейтральное белое освещение, программно умерившее яркость, когда он уснул.

* * *

Планшет чирикнул, пробудив его раньше времени.

Пришедшее сообщение высветилось жёлтым — важное, но не срочное. Дегранпре решил, что оно может подождать. Он принял душ, оделся и дал личному роботу задание доставить завтрак из столовой.

После чего с неохотой взглянул на экран. Это оказалось ответное послание от Рабочего Треста. Формальные соболезнования о смерти Макаби Фейя. Скорректированный график запусков. Пересмотренные грузовые декларации на шесть месяцев вперёд.

И в конце — небольшая, но смертельная приписка.

К следующей ротации персонала приписан «наблюдатель». Наблюдатель от «Устройств и Персонала», человек по имени Аврион Теофилус.

Совсем скверным было отсутствие должности.

На Земле люди без должности или крайне бедны, или очень могущественны. Значит, это либо какой-нибудь крестьянин, либо член Семьи.

А крестьяне на Исис не прилетают.

4

Зоя пришла в общий зал, чтобы увидеть церемонию сожжения тела Макаби Фейя.

Тэм Хайс созвал сюда весь персонал Ямбуку. Общий зал был достаточно велик для того, чтобы Зоя могла присоединиться к народу, не испытывая особой клаустрофобии. С одной из стен Хайс убрал всё, превратив панель в экран с видом на западную прогалину, где дистанционно управляемые роботы собрали из местной древесины ложе для тела. Ощущение было, словно выглядываешь в огромное панорамное окно — хотя в действительности общий зал располагался в самом центре стерильного ядра Ямбуку, словно луковица изолированный от Исис слоями «горячих» лабораторий и ангаров для роботов.

Маку Фейя, безнадёжно заражённому местной жизнью, было не суждено проникнуть на станцию дальше, чем ангар для роботов. Его тело наводнили полчища микробов Исис; по сути оно превратилось в чрезвычайно опасное биологическое оружие. Пока он умирал — мучительно, но, по счастью, скоротечно, — Элам Мейзер воспользовалась помощью дистанционно управляемых медицинских роботов для того, чтобы ввести ему успокоительные и анестезию. А потом, прежде чем вновь вынести тело за пределы станции, извлекла наиболее существенные образцы тканей и поместила их в перчаточные боксы.

Зоя не стала всматриваться в тело слишком уж пристально. Скафандр биологической защиты с Мака Фейя сняли, чтобы использовать в будущем, а труп завернули в белую простыню в попытке придать ему более достойный вид. Но было видно, что с умопомрачительной скоростью пожираемое микроорганизмами Исис тело расплывается под саваном, превращаясь в вязкую чёрную жидкость. Точь-в-точь как мышь генетической линии «СИБА-37», подумала Зоя. Она выпрямилась на стуле, пытаясь не дать себе посчитать эту смерть несчастным предзнаменованием. Скорее, это предостережение: с биосферой Исис шутки плохи. Но здесь нет ничего злого, нет преднамеренной атаки на человека. Проблема не в Исис, а в человечестве. Мы слишком хрупкие, подумала Зоя; мы развились в более юной и менее конкурентной биологической среде. Здесь мы младенцы.

Когда до Исис добрались первые зонды, люди прилагали серьёзные усилия к тому, чтобы защитить планету от заражения. Но оказалось, что нет такого земного организма, которого биосфера Исис не смогла бы удержать и поглотить; мириады местных ферментов и ядов в два счёта разрушают хрупкие белковые оболочки земных форм жизни. И смерть Макаби Фейя — очередной пример того, что Исис действует так, как должна.

«Планета тебя не ненавидит, — как-то сказал ей Тео. — Но близость к ней фатальна».

Зоя перенесла внимание с тела на лесные заросли на фоне похоронного ложа. Деревья были лохматыми, с тонкими стволами. Ветки они вздымали вверх, словно зелёные руки. В конечном счёте это её царство — или скоро будет. Большую часть жизни она готовилась к длительной изоляции в девственных лесах Исис. Если тот или иной местный вид не получил названия, она сможет назвать его сама; она сможет даже выдвигать бинарную номенклатуру для родов и семейств. Но это не учебник, не архив файлов и не симулятор. Реальность того, что видела сейчас Зоя, внезапно накрыла её с головой, несмотря на скученную безопасность общего зала: листву качает настоящий ветер, на лесную подстилку падают реальные тени. Зоя оказалась в нескольких тонких стенах от Исис — наконец-то, наконец.

И — рядом со смертью. Самой настоящей. Глубина эмоций в зале устрашала. Дитер Франклин опустил голову, пряча слёзы; Элам Мейзер откровенно плакала, и в этом она была не одинока.

Две тайны, подумала Зоя. Исис и горе. Из них Исис казалась ей более понятной. Как бы почувствовала себя Зоя, если бы умер кто-то из её близких? Но у неё нет близких, никогда не было. Только Тео, строгий и отчуждённый, как птица с чёрными крыльями. Её наставник, её спаситель. Что, если бы там лежало тело Тео? Тогда бы она заплакала? Будучи ребёнком, Зоя частенько плакала, особенно в детском доме в Тегеране; о том времени остались только смутные воспоминания. Из этого детского дома Тео её и вытащил. Без Тео… да, без Тео она бы пропала.

Была бы свободной, прошептал предательский голосок в голове.

От этой мысли стало неуютно.

Тэм Хайс, высокий и мрачный, в официальной униформе Ямбуку, произнёс краткую, но достойную речь в память об усопшем. Затем молодой биохимик по имени Амбросик, после смерти Мака последний реформатский мормон на Ямбуку, прочёл формальную молитву о покойном.

По незаметному сигналу роботы полили ложе смесью углеводородов и подожгли снопом искр. Внешний микрофон с ужасающей чёткостью передавал звуки — гудение пламени и неторопливое потрескивание горящей древесины.

Жар высоко вздымал в воздух пепел от Макаби Фейя. Ветер уносил дым прочь. Фосфаты, оставшиеся от него, удобрят почву, подумала Зоя. Сезон за сезоном, атом за атомом, биос получит его без остатка.

* * *

Зоя была направлена на Исис специально для проекта по глубокому погружению. Но до того дня, как она шагнёт за пределы станции, Зоя оставалась сотрудником Ямбуку и должна была найти себе применение. Она не была ни микробиологом, ни инженером, но вокруг хватало и обычной работы — менять фильтры, проводить инвентаризацию грузов, составлять расписания работ. Зоя с готовностью соглашалась их выполнять. И день за днём, по мере того, как проходил шок от смерти Мака Фейя, Зоя чувствовала, что становится… кем? Если и не членом семьи Ямбуку, то в любом случае полезным подспорьем.

Со дня похорон минула неделя. Сегодня Зоя потратила на инвентаризацию восемь часов, а это серьёзная физическая нагрузка, несмотря на помощь грузовых роботов. Затем девушка спокойно пообедала в столовой и вернулась в свою ячейку. Больше всего ей хотелось принять горячий душ и пораньше лечь спать. Но только она задала температуру воды, как в дверь постучала Элам Мейзер.

Элам была одета в свободные палевые шорты и блузку — послевахтенную одежду, — а её улыбка казалась искренне дружелюбной.

— У меня разнарядка работ на завтра. Думала, вдруг ты захочешь взглянуть. Или просто поговорить. Ты не занята?

Зоя пригласила её войти. Ячейка Зои была небольшой, в ней были только постель и письменный стол, да одна стена с функцией экрана. Раз в месяц или около того, по парам связанных частиц с Земли передавали сжатые сводки земных развлекательных программ. Сегодня большинство сотрудников станции собрались в общем зале для просмотра свежего выпуска «Новосибирск вкратце». На свой экран Зоя настроила вид со внешней камеры; единственное шоу, которое она хотела видеть — навевающий дрёму полумесяц луны Исис, летящий по небу меж звёзд южного полушария.

Элам, высокая даже по койперовским меркам, руки в боки вошла в её комнату столь же бесцеремонно, как входила во все прочие.

— У меня нет особого настроения развлекаться, — сказала она. — У тебя, похоже, тоже.

Зоя не знала, как на это ответить. В общении с нею Элам не выпячивала свою должность, но она была в числе ключевых сотрудников Ямбуку, подчиняясь только самому Тэму Хайсу. Дома всё было бы ясно: подчинённые менеджеры слушаются её, а она слушается своих начальников — и все слушаются Семьи. Просто.

Элам уронила на стол листок с разнарядкой.

— Когда приходит пакет развлекалова, станция замирает.

— Говорят, в сегодняшней — отличные танцы.

— А-ха. Похоже, ты на этот счёт проявляешь не больше энтузиазма, чем я. Думаю, я просто старое ископаемое с пояса Койпера. В наших краях танцы — это то чем занимаешься, а не на что смотришь.

Зоя понятия не имела, что на это ответить. Сама она не танцевала.

Элам бросила взгляд на стенную панель экрана. Разрешение Зоя выставила на максимум, что создавало иллюзию, будто одна из стен кубрика исчезла и открылась прямо в ночь планеты. Прожектора периметра Ямбуку выхватывали ближайшие деревья, отчётливо яркие на фоне бархатно-чёрного леса.

— Не обижайся, Зоя, но временами ты похожа на привидение. Ты здесь, но всё твоё внимание — там.

— Это то, к чему меня готовили.

Элам нахмурилась и отвела взгляд.

— Я что-то не то сказала? — спросила Зоя.

— Прошу прощения? А, нет, Зоя. Всё в порядке. Просто, как я уже сказала, я старое ископаемое с Койпера.

— Вы читали моё дело, — предположила Зоя.

— Не всё. Это часть работы.

— Знаю, как это должно звучать. Единственная выжившая из сестёр-клонов, назначена для работы на Исис, три года провела в детском доме, умеренное неприятие контактов с людьми. Эксцентрична и, полагаю, очень… земная. Но на самом деле я…

У Зои едва не вырвалось «ничем не отличаюсь от других». Но это было бы ложью, не так ли? Даже на Земле Зоя выделялась среди остальных. И это было частью её навыков для работы.

— … как могу, стараюсь найти здесь своё место.

— Я знаю, — сказала Элам. — И очень это ценю. Я хотела извиниться, если мы слишком уж медленно делаем шаги навстречу. По большей части причина в том, что случилось с Маком, а это никак не связано с твоей историей.

По большей части, отметила Зоя. Впрочем, это справедливо. Большинство учёных Ямбуку родом с пояса Койпера. Прежнее Министерство поселений Содружества заселило первые колонии на объектах Койпера гражданами, генетически изменёнными в расчёте на длительную изоляцию и клаустрофобно тесные условия в шахтах по добыче воды. К несчастью, вмешательство в гены оказалось неудачным. В изменённый геном неожиданно вкралась малозаметная ошибка, ближе к старости вызывающая неврологическое заболевание, атеросклеротическое повреждение периневрия. Развитие болезни было непросто сдержать, она с трудом поддавалась лечению. Те из поселенцев пояса Койпера того поколения, кто перенёс суровые условия первых колоний, умерли в страшных мучениях в неадекватных медицинских клиниках вдали от Земли. И только спешно разработанная программа исправления ДНК спасла их детей от той же участи. Большинство из них.

Ветераны из пояса Койпера скажут, что они страшились деспотичности земной генной терапии, направленной на контроль населения, а не самой процедуры. Но семейная драма делала эту тему довольно щекотливой. Зоя — клон по рождению, чья жизнь предназначена и подготовлена для служения Тресту. Её койперовские коллеги неминуемо должны были счесть это отвратительным.

— Зоя, суть в том, что всё это неважно: теперь ты одна из нас. Должна быть. Мы сидим на дне враждебного биологического океана, и Ямбуку — батисфера. Одна протечка — и с нами всё кончено. В таких условиях мы не можем позволить себе меньшее, чем полное взаимное доверие.

Зоя кивнула.

— Я понимаю. Элам, я делаю всё, что в моих силах. Но я не слишком-то… схожусь с людьми.

Элам коснулась её руки, и Зоя сознательно постаралась не вздрогнуть. Рука пожилой женщины была тёплой, сухой и шершавой.

— Я пытаюсь сказать, что если тебе понадобится друг, я здесь.

— Спасибо. И простите, если это покажется грубым. Меня радует перспектива работать с вами. Но… я не хочу друга.

Элам улыбнулась.

— Всё в порядке. Я же не сказала «хочешь».

* * *

Шли дни, и каждый из них на шаг приближал её к освобождению из тюрьмы Ямбуку. Снаружи неделя беспросветных дождей сменилась ярким солнечным светом. В мастерской станции как следует поработали с костюмом Зои, продублировали его файлы и одну за другой тщательно проверили все функции. Все испытания костюм выдержал безупречно. Зоя терпеливо пережидала задержку, заучивая имена шестнадцати нынешних сотрудников станции. Она нашла, что из них ей комфортнее всего с Элам Мейзер и Тэмом Хайсом, инженерами мастерской Тиа, Кваме и Полом, и с планетологом Дитером Франклином.

— Мы близки к тому, чтобы дать зелёный свет твоему костюму, — однажды сказал ей Тэм Хайс. — Наши техники под впечатлением. Нас предупреждали, чтобы мы ждали чего-то нового. Но это больше, чем просто «новое».

Зоя толкала тележки с грузом по длинному, без окон, закутку южного квадранта станции. Колёса постукивали по ребристому стальному полу. Зоя пыталась представить, как должно было выглядеть это место раньше, когда тьюринговские машины и роботы с дистанционным управлением её собирали. В воображении рисовались металлические катакомбы, обслуживаемые механическими пауками, спускаемые с орбиты на управляемых парашютах стальные и метауглеродные панели.

Сегодня, по словам Хайса, снаружи было тепло и солнечно. Но по извечному однообразию коридора этого не скажешь.

— В такие дни, — добавил он, — мы частенько высылаем управляемых «стрекоз».

Зоя оторвалась от своей тележки.

— Интересует? — спросил Хайс.

О, да — ещё как!

* * *

— В твоём деле сказано, что ты умеешь управлять беспилотниками такого рода. Так?

Зоя поудобнее поправила шлем на голове.

— Да.

— И знаешь местность?

— По симуляторам.

— Сойдёт. Назовём это тренировочной экскурсией. Просто не теряй меня из вида и делай, что я говорю.

Дистанционное управление внешними устройствами Ямбуку велось из пультовой, помещения не больше каюты Зои. Она осознавала близость Тэма Хайса на соседнем кресле. В ультрачистой среде Ямбуку обоняние работало на все сто; Зоя чувствовала запахи Тэма — аромат чистоты, мыла, выглаженного хлопка и его собственный неповторимый запах, напоминающий свежескошенную траву. И, увы, улавливала собственный запах нервозности и нетерпения. Зоя активировала шлем, и пультовая уплыла прочь — хотя не ароматы.

Хайс запустил удалённое управление, и две «стрекозы» взмыли в неподвижный дневной воздух из отсека, примыкающего к посадочному ангару.

Хрупкие крылья беспилотников поблёскивали фотоэлектрическими хитоновыми ячейками и микроскопическими призмами. Когда «стрекозы» зависали на месте, их удлинённые тела для стабильности изгибались вниз.

Зоя, надевшая шлем и с руками на панели управления, видела то же, что и её беспилотник: Ямбуку с высоты, просвет в долине с бесконечной глубиной и далью за ним, сплошные зелёные заросли с еле заметными пятнами теней от облаков.

Сердце молотом стучало в груди. Пала очередная стена. Между Зоей и Исис стояло множество стен, но с каждым днём их становилось всё меньше. Уже скоро их не останется вовсе; довольно скоро их будет разделять только неощутимая мембрана её костюма. Два мира, земная экология плоти и крови, и таинственная биосфера Исис, окажутся настолько близки к физическому контакту, насколько технологически достижимо. Зоя страстно жаждала прикоснуться к её новому миру, почувствовать на теле дуновения его ветров. Ощущение было настолько пронзительным, что она вздрогнула.

Тэм Хайс заговорил. Он сидел в пультовой рядом с нею, но его голос, казалось, исходит прямо с ярко-синего неба:

— Начнём медленно. Следуй за мной как можно ближе. Если потеряешь мой беспилотник из вида, воспользуйся целеуказателем, чтобы его отыскать. И не бойся задавать вопросы. Готова, Зоя?

Глупо, но она кивнула в ответ. С надетым шлемом он мог увидеть разве что её «стрекозу», точно такой же беспилотник.

— Готова, — запоздало сказала она.

Рука Зои подрагивала на джойстике. Отвечая на дрожь, беспилотник послушно колебался в солнечном свете.

— Для начала поднимемся на три тысячи метров. Дадим большой обзор.

Не успел Хайс договорить, как его беспилотник по спирали начал взбираться ввысь. Зоя быстро направила свою «стрекозу» по вертикали — не следуя за ним слепо, по пятам, но сохраняя дистанцию, демонстрируя свои навыки. В верхнем левом углу шлема поблёскивал рубиновый огонёк альтиметра.

На высоте трёх тысяч метров они остановились. Ветер здесь дул сильнее, и «стрекозы» покачивались, словно парящие чайки.

— Лучшая защита — высота, — пояснил Хайс. — Учитывая стоимость аппаратов, мы предпочитаем держаться подальше от насекомоядных. Опаснее всего авианты. Любая замеченная птица в радиусе километра — красный флажок, по крайней мере здесь, на открытом пространстве. Внизу, в зарослях, куда сложнее: нужно по возможности держаться на расстоянии от деревьев и минимум в пяти-шести метрах над землёй. Короче, быть начеку и смотреть в оба.

Зоя всё это и так знала.

— Куда летим?

— К поселению копателей, куда же ещё?

— Вот так просто?

— Вот так просто.

Зоя решила, что ей нравится этот мужчина, Тэм Хайс.

Сенсоры «стрекоз» фиксировали только аудиовизуальную информацию, они не передавали физического ощущения полёта. По мере того, как они двигались на запад, Зоя по-прежнему ощущала давление стула на ягодицы, отчётливо сознавала, что сидит в помещении пультовой. Но изображения, которые она видела, были глубокими, богатыми и стереоскопическими. И она ясно слышала всё, что доносится до беспилотников: на такой высоте, как сейчас — только мягкий шум воздуха; чуть ниже, возможно, услышала бы журчание воды и крики животных.

Они пересекли блестящую ленту реки Коппер, названной так предшественником Хайса в честь своего койперовского клана. Крупные авианты и небольшие хищники, пришедшие на водопой, сгрудились вдоль песчаного берега, где течение было медленнее и получались заводи. Зоя увидела стадо эпидонтов, нежащихся на солнышке на мелководье. На том берегу лесной полог плотно смыкался снова, отсюда и до предгорий горы Коппер семенные и споровые деревья колыхались совсем как зелёная простыня.

— Всё такое знакомое, — прошептала Зоя.

— Может, оно и так, — донёсся голос Хайса из пустого неба рядом с ней. — С такой высоты может показаться, будто это почти что экваториальная область Земли. Проще простого позабыть, что у Исис кардинально иная эволюционная история. Наша работа за последние шесть месяцев доказывает, что жизнь оставалась здесь одноклеточной гораздо дольше, чем на Земле. В земных организмах клетка — белковая фабрика в белковой крепости. Клетки на Исис куда защищённее, эффективнее, они гораздо сложнее устроены. Они производят колоссальное количество органических веществ и существуют в гораздо более жёстких условиях. На макроскопическом уровне — во многоклеточных организмах — функциональная разница минимальна; имеет значение сложность. Хищник есть хищник, и его отношения с травоядными очевидны. Но стоит спуститься на клеточный уровень, к фундаментальному биосу планеты, и Исис выглядит куда более чуждой. И более опасной.

— Я имела в виду местность, — пояснила Зоя. — На симуляторе я летала здесь тысячу раз.

— Симуляторы — это симуляторы.

— Он использует реальные данные наблюдений.

— Пусть даже и так. Ведь чувствуется же разница, когда местность внизу живая?

Живая, подумала Зоя. Да, в этом определённо есть разница. Даже лучшие симуляторы — это своего рода карта. Здесь же — сама территория, которая движется, изменяется. Один из эпизодов в древнем диалоге между жизнью и временем.

Хайс повёл её ниже. Зоя увидела, как в свете полуденного солнца его «стрекоза» сверкающим бриллиантом блеснула впереди. Дальше лежали предгорья, поросшие деревьями гребни здесь и там были прорезаны узкими обрывами. По мере того, как местность поднималась всё выше, изменялась и растительность: водолюбивые ползучие деревья, сильфиумы и бочкообразные деревья уступили место более мелким суккулентам, благоденствующим на каменистой почве возвышенностей. Время от времени в завесе возникали объёмистые изумрудные лепестки, напоминающие отростки алоэ вера. Про себя Зоя проговаривала латинские названия, наслаждаясь их звучанием, — но жалея при этом, что растительность планеты не получила названий из местного языка Исис, если такой вообще когда-нибудь существовал. Наиболее близким кандидатом на него были кудахчуще-мычащие вокализации копателей, но составляют ли они «язык» в каком-либо общепринятом смысле? Это был один из тех вопросов, на который Зоя надеялась найти ответ.

Колония копателей, группа глинистых и грязных курганов на вытоптанной прогалине, оказалась на точно том же месте, что и в симуляторах. Землю усыпали обугленные оспины от погасших костров для приготовления пищи. Хайс сделал вокруг колонии один круг, а затем стал спускаться по медленной спирали, осматриваясь в поисках хищников, которых могли привлечь отвалы породы от копателей. Но вокруг было чисто. Повинуясь импульсу, Зоя круто бросила «стрекозу» вниз, оказавшись впереди Хайса. Тот не стал её упрекать, тем более что она осмотрительно держалась в безопасной зоне от него.

Зое не терпелось увидеть копателей.

По узкому каналу связи на Землю были переданы только фиксированные изображения. Зоя видела множество фотографий, более того — видела кадры дистанционно проведённой аутопсии тела копателя, убитого хищником; труп доставили роботами и рассекли дистанционно управляемыми медицинскими аппаратами. Кусочки его до сих пор хранились в перчаточных боксах Ямбуку — замороженные образцы голубых и красных тканей. Зоя слышала записи вокализаций копателей и анализировала их в поисках признаков внутренней грамматики (результаты были, в лучшем случае, неоднозначными). Она знала копателей настолько хорошо, насколько возможно для стороннего наблюдателя. Но Зое не доводилось видеть их вживую, in vivo.

Казалось, Хайс понимает её азарт и нетерпение. Его «стрекоза» покровительственно зависла неподалёку.

— Только не слишком близко, Зоя. И не забывай следить за показаниями.

Копатели были наиболее расселившимися по Исис позвоночными. Их обнаружили на обоих главных континентах и на некоторых из архипелагов; поселения зачастую были достаточно сложными, чтобы их было заметно с орбиты.

Копатели строили курганы, извлекали из земли известняк. Их технология была грубой: кремневые лезвия, огонь и копья. Их язык — если это был язык — был настолько же рудиментарным. Судя по всему, они общались с помощью голоса, но не часто — и почти никогда в социальных целях. То есть, они подавали друг другу сигналы, но не беседовали.

Любому сколько-нибудь более серьёзному изучению копателей препятствовали смертоносная биосфера Исис, делающая невозможным взаимодействие с ними иначе, чем посредством беспилотников или управляемых роботов, и невозможность узнать, что творится внутри глубоко идущих туннелей, где они проводят приличную часть каждого дня.

Зоя опустилась ниже верхушек деревьев, погрузившись в какофонию птичьего гомона. Цветы, напоминающие гигантские синие орхидеи, свисали с верхних веток деревьев; в действительности это были не цветы, а отдельные конкурирующие организмы, паразиты-сапрофиты, половые органы которых свисали из бутонов розовыми пальцами, усыпанными медно-красной пыльцой.

Зоя спустилась ещё ниже — под сень зарослей, в тенистое пространство, где похожие на папоротники растения распустились во влажных зазорах между раскинувшимися корнями деревьев. Не слишком низко, напомнил ей Хайс: из пня или дупла может выпрыгнуть трираптор или солнечная ящерка, чтобы раздавить «стрекозу» между зубами. Беспилотник Зои, мягко стрекоча крыльями, завис в обширном затенённом пространстве между двумя огромными деревьями ребус. Сама же она сфокусировала внимание на колонии копателей.

Колония была старой, зрелой. По последним грубым подсчётам, в ней нашли приют сто пятьдесят особей. Население поддерживали участки фруктовых деревьев на западе, обильная дичь и текущий с верхогорий Коппер чистый ручей, в сезон дождей скорее напоминающий реку. К западу от колонии располагался луг с чахлыми деревьями-солнечниками, где копатели складывали экскременты и хоронили мёртвых. Собственно колония представляла собой группу курганов из камня и красной глины. Каждый курган был не меньше пятидесяти метров в диаметре, они поросли кустарником и мицелиями грибов.

Туннели были узкими и тёмными, скреплёнными похожей на бетон субстанцией, которую копатели готовили из смеси глины или мела и собственных жидких выделений.

На площадке вокруг курганов сейчас были два копателя, которые согнулись над своей работой, словно белые мокрицы. Один занимался костром общины, скармливая пламени опавшие ветки и сухую листву. Второй скоблил в определённом месте длинную палку, копьё, время от времени наклоняя её к огню. Их движения были скупыми. Зоя задалась вопросом, не скучно ли им. Утрамбованная почва была усыпана кремневыми и каменными осколками.

— Нет, не скучно, — сказал Хайс. — Прекрасные животные.

Зоя и забыла, что он рядом. При звуке его голоса она вздрогнула: он слишком близок, слишком глубок. Её «стрекоза» закачалась в тени.

Один из копателей бросил вверх быстрый взгляд, повращав чёрными глазами. До него оставалось не меньше пятнадцати метров.

— Да, — прошептала Зоя; но почему шёпотом? — Прекрасные, я хочу сказать. Но не в каком-то абстрактном смысле. Прекрасные функционально, прекрасно адаптированные для того, что они делают.

— Это один из возможных подходов.

Зоя пожала плечами — ещё один напрасный жест. Копатели правда прекрасны, и Зою не больно-то волновало, видит это Хайс или нет.

Их сформировала более жёсткая, мощная эволюция. Один из копателей выпрямился в солнечном свете, и она залюбовалась универсальностью, которую придала ему Исис — нечто вроде ожившего швейцарского армейского ножа. Прямой как палка, копатель был полутора метров в высоту. Свод его серой головы, как у черепахи, выдавался из футляра плоти. Глаза, чёрные и невероятно чувствительные к свету, вращались в глазницах. Верхние конечности с клешнями в форме лопаты, которыми они и копают, свободно свисали с высоких плечевых суставов. Одна из более мелких рук-манипуляторов обхватила новое копьё, многосуставные пальцы зажали древко. Копатель зашевелился, и хрящевые пластинки на брюхе принялись сдвигаться и раздвигаться, открывая взгляду Зои что-то слишком гибкое для его размера, нечто вроде гигантской многоножки.

Клювообразный рот копателя приоткрылся, оттуда вырвалась серия приглушённых щелчков, полностью проигнорированных его компаньоном. Он что, разговаривает сам с собой?

— Это Старик, — сообщил ей Хайс.

— Прошу прощения?

— Копатель с копьём. Мы называем его Старик.

— Вы что, дали им имена?

— Нескольким, наиболее узнаваемым. «Старик» — это из-за усов. Длинные белые осязательные усики. Здесь удалённо побывал каждый из Ямбуку, и большинство не раз. Старик время от времени наносит нам ответный визит.

— Он приходит к станции?

Почему этого не было в отчётах? Информационное ранжирование Дегранпре, подумала она; зоологические данные отложены в долгий ящик ради статистики производства.

— Раз в несколько дней, как стемнеет, он прокрадывается к периметру станции и изучает нас. Смотрит на роботов, если они на ходу.

— Значит, мы им любопытны.

— Ну, конкретно этому копателю — да. Может быть. Или, может, мы стоим на пути к любимой заводи, где он рыбачит. Не стоит делать скоропалительных выводов, основываясь на поведении отдельного индивида.

Зоя повела «стрекозу» по неровному кругу, пытаясь вновь привлечь внимание копателя. Старик моментально устремил на неё взгляд.

Чувство того, что её видят, было почти пугающим. Зоя поёжилась в кресле пультовой.

— Кстати, о сумерках, — сказал Хайс. — Ночные насекомоядные начинают охотиться, когда тени становятся длиннее. Скоро нам нужно лететь домой.

Но я же как раз здесь, подумала Зоя. Я дома.

5

На станции Хайса называли «монахом Ямбуку» — отчасти из-за того, что он пробыл на Исис дольше почти всех, отчасти потому что он всегда был занят работой. Начальственной рутиной он занимался с должным старанием, правда, по большей части считая её неизбежным злом. Но что он действительно ценил, так это те редкие моменты, когда оказывался в лаборатории, не имея других насущных забот, помимо микроанатомии клеток организмов Исис.

Всего, что достигла жизнь на этой планете, она достигла с помощью ДНК. Как и земные формы жизни, организмы Исис пользовались этими длинными молекулами для сохранения и изменения наследственной информации. Но ДНК — молекула кодируемая, чистая книга, и в эти похожие книги Земля и Исис вписали очень разные истории.

На Исис не удалось найти свидетельств массовых вымираний. На заре своей истории звёздная система Исис была столь же неистовой, как и окрестности любой юной звезды; столкновения с кометами дали планете воду и органические молекулы. Но какое-то из более поздних событий, а может и простое присутствие во внешней части системы громадного газового гиганта вдвое крупнее Юпитера, вымело огромное число небесных тел из камня и льда — по меньшей мере вплоть до ледяного кольца звёздной системы Исис, её собственного пояса Койпера. Жизнь зародилась на планете куда более спокойной, чем древняя Земля.

Жизнь на Исис была более долгой и глубокой рекой. Её течение было медленным и сложным разделением, подчёркиваемым не ледниковыми периодами или столкновениями с кометами, но волнами хищников и паразитов. Экология Исис была постоянно совершенствующимся вооружённым противостоянием. Орудия нападения были грозными, защита — изощрённой.

И всё это превращало планету, помимо прочего, в новую необъятную фармакопею. Серьёзную лепту в содержание Ямбуку внесли земные фармакологические корпорации, входящие в Рабочий Трест. И в этом же заключалась проблема. Вся информация, исходящая из Ямбуку, должна была согласовываться с бухгалтерами Треста. Здесь не было места чистой науке, как ясно давали понять нанятым работникам из пояса Койпера. Хайс подозревал, что он особенно устраивает Тресты: не просится домой с намерением немедленно опубликовать ряд статей в независимых академических журналах, бесплатно выдав — в глазах Трестов это выглядело бы именно так — то, что было ими оплачено.

Сейчас Хайс завершил то, чем занимался — микропрепарирование бактериальной формы, нарастающей на внешних уплотнениях. Он сохранил результаты и прибрал за собой в перчаточном боксе для следующей смены.

В лабораторию вошла Элам с планшетом в руке, и он поднял голову. Хайс уже научился узнавать её по звуку шагов. В Ямбуку всего шестнадцать сотрудников, по большей части ежегодно сменяющихся, хотя некоторые, главным образом он сам и Элам Мейзер, пробыли на станции большую часть последних пяти лет. Люди с пояса Койпера выносили пребывание в таких тесных помещениях куда легче, чем земляне или марсиане. Соответственно, большинство персонала Ямбуку были выходцами именно оттуда — хотя они всегда прибывали на Исис наёмными работниками Трестов.

— Свежая передача с ОСИ, — сказала Элам. — Хочешь взглянуть сейчас или позже?

Хайс вздохнул и уступил место у перчаточного бокса Тоне Купер, штатному микробиологу, которая стояла у стола и нетерпеливо постукивала ботинком.

— Надеюсь, мы можем просмотреть за обедом?

— Почему бы и нет.

* * *

Элам взяла планшет в столовую, но отложила в сторону, пока они ели. Пища на Ямбуку — не больно-то вдохновляющие питательные кубики различного вида, изготавливаемые из продукции оранжерей ОСИ. «Спрессованный белок», называла их Элам. Или, менее любезно, «компост».

— Нам нужно найти более инертный материал для уплотнений, — сказал Тэм.

— Это возможно?

Он пожал плечами.

— Нужно спросить инженеров. Сейчас мы тратим больше времени на поддержание стерильности, чем на научные исследования. И потом, мы подвергаемся ненужному риску.

Рискуем жизнью, подумал он. Без громкого голоса Мака на Ямбуку было неестественно тихо.

Элам взяла листок с текущими делами и развернула его на крышке стола. Хайс подвинул стул ближе.

— Первое по списку, — сказала Элам. — По словам Тиа и Кваме, костюм Зои готов к проверочной прогулке. Что хотим мы, так это обход вокруг прогалины, под плотным наблюдением и в присутствии напарника в стандартном скафандре. И с мощной поддержкой роботов.

— А что хочет Зоя, так это бродить по лесу до тех пор, пока не решит, что нагулялась.

— Ещё бы!

Тэм улыбнулся.

— Я смогу отговорить её от долгой прогулки. И я же буду сопровождать её в первом выходе.

— А-ха, — сказала Элам, с любопытством посмотрев на него.

— Что значит — «а-ха»?

— Сколько ты знаешь о Зое?

— Знаю основное. Она — одна из клонов старого генетического материала, её вырастило подразделение «Устройства и Персонал».

— В их глазах она и есть устройство. Сложи два и два, Тэм! Взгляни на это глазами Трестов. Им глубоко плевать на лингвистические нюансы языка копателей или на таксономию флоры Исис. Она здесь с какой-то иной целью.

Хайс не разделял её очарованности земной политикой.

— «Устройства и Персонал» вновь выпускают коготки, заигрывают с Рабочим Трестом?

— Подозреваю, дело куда серьёзнее. Эти подразделения всегда соперничали, но с начала столетия «Устройства и Персонал» утратили свои позиции. Подозреваю, они рассматривают Исис как шанс развернуть наступление на бюрократию РТ. Если технология костюма Зои отработает как заявлено, это будет революцией. В этом случае мы сможем кардинально расширить присутствие человека на планете.

— Элам, мы даже не можем держать в чистоте внешние уплотнения.

— В том-то и суть. Устройство Зои — не просто новая технология, это целая дюжина новых технологий: невероятно эффективные осмотические фильтры, механически прочные тонкие плёнки из полимеров, с биологической точки зрения гораздо более инертные, чем у нас. Это просто переворот.

— Как вдохновенно.

— Нет, я буквально. Рабочий Трест тянет Проект Исис два десятка лет, и проблемы только усугубляются. Если «Устройства и Персонал» одним ударом получат возможность вмешаться и предложить реальную альтернативу, они смогут получить достаточную поддержку в Совете, чтобы отстранить бескомпромиссных чинов из РТ.

От всех этих рассуждений Хайс начал терять терпение, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Земная политика, Элам. Какое отношение она имеет к нам?

— Если это сработает, мы получим целую плеяду новых начальников с новыми приоритетами. В лучшем случае. В долгосрочной перспективе это может означать появление постоянных поселений. Может означать, что на Исис начнётся интенсивная добыча биологических и генетических ресурсов. Практически неизбежно может означать меньшую роль людей с пояса Койпера.

— Серьёзно?

— Ну, а почему мы здесь? Отчасти, потому что люди РТ могут эксплуатировать наших учёных в отрыве от УиП. Отчасти — потому что мы привыкли жить и работать небольшими группами в тесных помещениях. Если «Устройства и Персонал» готовы с помощью своих интерфейсов открыть Исис для всех желающих — и если сумеют добиться этого без унижающего их достоинство привлечения людей из Койперовской Республики — тогда они вышибут отсюда Рабочий Трест. А с ним и нас. Не говоря уже о будущем фундаментальной науки на этой планете. Они не станут распространять знания, они запатентуют всё, что узнают. И обойдут нас на пути к звёздам.

— Думаешь, Зоя это понимает?

— Она — пешка. Зоя думает, что всё это — проект по экзозоологии. Но её хозяева — «Устройства и Персонал». Прочти её досье, особенно мелкий шрифт. Зою отбирают и до двенадцати лет растят в детском доме УиП. Затем — ни с того ни с сего — её с четырьмя сёстрами-клонами бросают в сиротский приют в Тегеране.

— Многих точно так же тасуют туда-сюда. Бюрократия.

— Не спорю. Но обрати внимание на даты! Август 32-го — по настоянию Рабочего Треста половина высоких чинов УиП арестована за подстрекательство к бунту. Борьба за власть. Сентябрь 32-го — Зою с другими клонами бросают в Тегеране. Январь 35-го — очередное потрясение в верхах, на этот раз в самом Рабочем Тресте. Группа начальников УиП восстановлена в правах, выпущена из реабилитационных фабрик и объявлена героями. Март 35-го — «Устройства и Персонал» забирают Зою из детдома для сирот.

— Только Зою?

— Её сёстры не выжили. Иранские детские дома не «Лунный Хилтон», знаешь ли. Зоя знает только, что её спасли. Её лояльность купили, причём по дешёвке.

— Для них — дёшево. Саму Зою это, должно быть, серьёзно травмировало.

— Ты так думаешь?

Тэм кивнул.

— Она не больно-то коммуникабельна.

— Она жертва и инструмент, вскормленный обещаниями, теорией, тимостатом и ложью. Хочешь совета? Не привязывайся к ней.

Я и так не привязан, подумал Хайс. Не привязан ни к чему.

— Элам, она далеко от дома.

— Не так далеко, как тебе кажется. У неё есть куратор, крупная шишка в «Устройствах и Персонале». Его зовут Аврион Теофилус. После Тегерана он был её тренером, наставником и суррогатным отцом. И, судя по этому графику, он прибывает на Исис.

* * *

Спустилась ночь, послушно отразившаяся на дюжине экранов в Ямбуку. У Хайса выдался обстоятельный разговор с Дитером Франклином. Высокий планетолог перепил кофе, и они прогуливались по станции, обсуждая его излюбленные теории, что-то насчёт микрокапиллярных структур мелких клеток. Всё это было хоть и интересно, но недостаточно интересно, чтобы заставить Хайса бодрствовать заполночь.

Когда темнело, на станции становилось тихо. Забавно, что мы адаптируемся к этим ритмам местных цикад, подумал Хайс, несмотря на то, что сутки длятся на несколько часов медленнее. Он ещё раз прошёлся по коридорам центральной части Ямбуку — сторожевой обход, — а затем пошёл спать.

* * *

В предвкушении первой прогулки Зою разбирал азарт. Пока её одевали, она старательно держала себя в руках, но по раскрасневшимся щекам и блеску глаз Хайс ясно видел, что Зоя годами грезила об этом моменте.

Из глубин памяти всплыли воспоминания о Маке Фейя, умерившие его собственную приподнятость. Костюм Зои был до невозможности тонок. Элам была права: это не просто улучшенный скафандр биозащиты, это целый арсенал новых технологий… кропотливо накапливаемых гномами из «Устройств и Персонала». И — да, если костюм сработает, это совершенно преобразит присутствие человека на Исис.

К моменту, когда он оказался замурован в свой неизмеримо более неуклюжий скафандр, Зоя уже была готова и ждала его. В сравнении с ним девушка казалась подвижной и свободной: её тело не сковывало ничего, кроме полупрозрачной мембраны, тазового чехла для рециркуляции отходов, дыхательного аппарата, облегающего рот, да пары увесистых ботинок.

Элам Мейзер, наблюдающая за ними глубоко из стерильного ядра станции, в последний раз просмотрела их телеметрию и дала зелёный свет на выход. Они прошли через три ряда «полу-горячих» концентрических стен, и сейчас последняя дверь — высокий стальной воздушный шлюз — скользнула в сторону, открываясь дневному свету.

Дневному, не солнечному. Солнце спряталось за густым облачным покровом, отчего лес неподалёку потемнел и приобрёл зловещий вид. Девушка вышла вслед за облачённым в массивный скафандр Хайсом, и остановилась на расчищенной площадке, выглядя до нелепости уязвимой. Собственно, она казалась почти нагой. Её костюм придавал лицу красноватый оттенок, но ничего не скрывал.

Руки и плечи Зои двигались без каких-либо ограничений. Верхняя часть тела была гибкой, небольшие, но крепкие, мускулы ходили под идеальной кожей. Груди были компактными и упругими. Хайс за неё опасался, но сама Зоя была бесстрашной. Поначалу, сдерживаемая устройствами на ногах и тазу, она двигалась неловко, но игриво, с очевидным удовольствием.

— Помедленнее, Зоя, — предупредил он. — Мы вышли для проверки телеметрии, а не на пикник.

Она остановилась, развела руки в стороны и задрала подбородок.

— Тэм! Ты это чувствуешь?

— Чувствую — что?

Казалось, её разбирает смех.

— Дождь!

Дождь начался неощутимо — по крайней мере, для Хайса. С запада потянулась лёгкая дымка. Капли брызгами разлетались по сухой площадке и застучали по листьям в лесу. Горошины воды, словно роса, формировались на «второй коже» Зои. Словно маленькие драгоценности. Ядовитые.

Хайсу никогда не был на Земле. Биологический барьер был чересчур высок; для такого визита потребовались бы бесчисленные прививки и модификации иммунной системы, не говоря уже о суровой дезинфекции всего тела по возвращении обратно в пояс Койпера. Но он был человеком, и его тело несло в себе миллиард лет эволюции. Он понимал удовольствие, которое испытывает Зоя. Тёплый дождь на человеческой коже: каково это ощущать? Хайс подумал, это совсем не то же самое, что принимать душ в санузле — судя по улыбке девушки, которую та не могла сдержать.

Она повернулась и, свободно покачивая руками, опасно приблизилась к лесистому периметру. Над её головой нависли петли зелёных, цвета морской воды, листьев ползучих деревьев. Во влажной тени Зою почти не было видно. Хайс озабоченно смотрел, как она наклоняется, чтобы сорвать ярко-оранжевый дождевик с поросшей мхом лесной подстилки. Гриб взметнул в воздух клубы спор.

Опасность была вопиюще очевидной. Одна-единственная из этих спор могла бы прикончить её за считанные часы. Целое облако их клубилось вокруг головы девушки, а она с детским восторгом смеялась через маску.

Хайс подошёл к ней со всей скоростью, которую был способен развить в скафандре.

— Зоя! Хватит. Ты перегрузишь камеру для дезинфекции.

— Оно живое, — изумлялась она вслух. — Всё! Я это чувствую! Оно такое же живое, как и мы!

— Вообще-то, Зоя, мне хочется, чтоб оно и дальше так было.

Она разулыбалась, и серебряные струи дождя собирались в лужицы у её ног.

* * *

Вокруг периметра Ямбуку они гуляли полчаса, после чего ему всё же удалось упросить Зою вернуться на станцию. К моменту, когда Хайс наконец выбрался из своего скафандра, девушка уже закончила принимать душ. Он присоединился к ней в помещении для карантина. Дезинфекция была тщательной до одури, по всем признакам работу их костюмов нельзя было назвать иначе, чем безукоризненной — но протокольные требования Ямбуку предписывали изолировать их на один день, в течение которого нанобактеры будут выискивать в них признаки заражения.

Две койки, настенный монитор и автомат для выдачи еды и напитков: вот что такое карантин. Зоя вытянулась на одной из коек. Здесь, в четырёх стенах, она несколько потускнела по сравнению с тем, какой была на открытом воздухе. Хайс составил краткий письменный отчёт для архивов ОСИ, после чего заказал кофе.

Зоя погрузилась в чтение журнала за последние шесть месяцев, который Элам Мейзер уже ему показала. Хайс вдруг понял, что пытается нарисовать в воображении Зою такой, как её нарисовала Элам: дитя из пробирки УиП, оставленное на два года в в каком-то варварском приюте для сирот, единственную выжившую из выводка таких же девочек.

В жизни с ним не случалось ничего столь драматичного, но он хорошо понимал эмоциональные последствия изгнания и одиночества. Он родился в клане Ред-Торн, среди самых упёртых республиканцев пояса Койпера. Из Ред-Торна вышло множество койперовских учёных, но Хайс стал единственным, кто принял участие в Проекте Исис; да и вообще, он был одним из очень немногих членов клана, принимающих хоть какое-то участие в спонсируемых Трестом проектах. Многие из членов Ред-Торна погибли в десятилетия Перемен, и мнение клана о Трестах, в общем, было почти эквивалентно мнению малиновки о змее, пожирающей её яйца.

Когда Хайс подписался на участие в проекте, от него отвернулись и клан, и семья. К тому времени он был сыт по горло экстремизмом клана Ред-Торн и не возражал бы против отлучения, если бы при этом не пришлось проститься и с матерью, которая вышла замуж за его отца в 26-м, после койперовского праздника потлач. Сама она была из клана Айс-Уокер, члены которого дышали к Трестам точно такой же ненавистью, но, якобы, ценили семейные узы превыше всего. Когда в доках мать повернулась к нему спиной, она дрожала от стыда. Хайс помнил кораллово-синий джемпер, который на ней был — возможно, самых спокойных тонов из её цветастого гардероба. Тогда Тэм понял, что может никогда её больше не увидеть, что эта унизительная сцена может оказаться их последней встречей.

Поставить после этого подпись на клятве верности Семье было для него ничуть не менее позорным, чем пройтись босиком по экскрементам.

Но это был единственный путь на Исис.

Насколько же тяжелее пришлось Зое, думал он, которую растили как машину, и с которой так жестоко обошлись, когда УиП выпала из фавора. Она тоже подписала клятву верности, подумал Хайс, но её клятва записана у неё в крови.

Зоя перелистнула последнюю страницу журнала. Хайс увидел, как она поджала губы.

— Плохие новости?

Она подняла голову.

— Что? А, нет! Вовсе нет. Хорошие! К нам летит Тео.

Аврион Теофилус. Её наставник, подумал Хайс. Отец. Куратор.

6

Для ранее втиснутого в рамки Земли океанолога, такого как Фриман Ли, морское дно Исис сочетало в себе знакомое и причудливое, в непредсказуемых пропорциях.

Знакомыми были застывшие потоки излившейся лавы и выходы действующих вулканов — «чёрные курильщики», выбрасывающие в морских глубинах потоки тепла и клубы экзотических минералов; возможно, всё это выглядело бы точно так же на любой другой похожей планете. Мощный прожектор управляемого им подводного беспилотника выхватывал радужное бактериальное покрывало, скрывающее под собой морское дно: термофильные одноклеточные в тысяче разных видов, почти такие же древние, как сама Исис. И эта картина была ему не в новинку, годы назад Фриман уже видел подобные в тихоокеанских глубинах.

Но вдали от этих ландшафтных меток дно океана Исис выглядело донельзя странно. Башнями, обелисками и структурами, напоминающими мечети, возвышались растения с высоким содержанием кальция. Среди них плавали или передвигались разнообразные позвоночные и беспозвоночные — попадались и крупные, но большинство были очень мелкими. В непривычном для них свете они искрили серебристым или светлыми пастельными оттенками.

Впрочем, сколь бы интересными эти создания ни были, Ли добрался сюда для того, чтобы взять образцы простейших одноклеточных. В этих, наиболее древних, формах жизни Исис мог содержаться ключ к ответу на серьёзные вопросы: каким образам развивалась жизнь на Исис и почему, за все эти нескончаемые эпохи перемен, эта жизнь не дала ничего, что хотя бы отдалённо можно было назвать разумом.

И за этим маячил ещё более серьёзный вопрос, который Ли частенько обмусоливал с планетологом Дитером Франклином со станции Ямбуку. Вопрос настолько важный и ставящий в тупик, что он стал казаться почти не имеющим ответа: одиноки ли мы?

Жизнь во Вселенной — явление едва ли редкое. Исис была этому живым примером, но и не только она: планетарный интерферометр обнаружил ещё с дюжину биологически активных планет. Даже если жизнь в Галактике есть не везде, по крайней мере это относительно обычное явление.

Но, сколько бы ни прислушивалось человечество, сколько бы ни выискивало какой-нибудь разумный сигнал, хоть какое-то свидетельство межзвёздных полётов, намёк на расселившуюся среди звёзд цивилизацию, всё без толку. Мы расселяемся в пустоту, подумал Ли. Мы зовём, но нам никто не отвечает.

Мы уникальны.

Фриман поместил бактериальные соскобы в контейнер беспилотника и развернул его к поверхности. У него были и другие дела. В конце концов, он начальник Океанической станции, и этот заплыв — удовольствие с привкусом вины. Нужно составлять отчёты, выслушивать жалобы. Нужно сбросить всю эту тоскливую рутину Рабочего Треста, навалившуюся на него, как сонмы рыб-прилипал, избавиться от неё на какое-то время, пока она не вернётся снова.

Беспилотник пошёл вверх, словно стальной пузырёк. Фриман смотрел, как морское дно уходит вниз, но движения не ощущал, чувствуя только свою напряжённую спину, опирающуюся на спинку кресла в пультовой. Управление подводными аппаратами поглощало настолько, что он забывал менять позу; после таких погружений его всегда донимали хронические боли в пояснице.

Фриман добрался до точки, в которой дневной свет стал зримым. Воды вокруг аппарата сначала раскрасились в цвет индиго, затем стали багрово-синими, потом ярко-зелёными. В поле зрения уже показалась далёкая Океаническая станция, цепочка гондол и якорей, словно свисающее с морской длани жемчужное ожерелье, когда зазвучала сирена.

* * *

Ли передал управление беспилотником ассистенту, Каю Фейну, и быстро пробежался глазами по экспресс-отчёту на главном экране пультовой, прежде чем перенести внимание на свой планшет со стремительно бегущими данными.

В Шестой гондоле — общее отключение питания, подняты барьеры, зафиксировано заражение. Самая глубоководная из лабораторий Океанической станции стала «горячей». Следующие десять минут Фриман лихорадочно выискивал информацию, прежде чем команда инженеров определила, что да, по гондоле определённо распространилось заражение, и нет, двое запертых внутри неё сотрудников на момент сирены не отвечали на неоднократные запросы. Приём телеметрии с гондолы также прервался; структура наглухо закрыта и обесточена. Отказ электроники особенно ставил в тупик. Оказавшись у задраенных люков без какой-либо информации, инженеры не могли решить, что делать дальше.

Но Ли знал, что следует предпринять: на случай новых проблем он распорядился подготовить шаттл станции к аварийной эвакуации. Связистам он велел поставить в известность Орбитальную станцию Исис и запросить рекомендаций. Сам он пытался связаться с Кеньоном Дегранпре лично, когда Кай, по-прежнему облачённый в шлем дистанционного управления, произнёс:

— Думаю, тебе стоит на это взглянуть.

— Сейчас не время.

Очевидно.

— Я внизу, у Шестой гондолы, — сказал Кай. — Взгляни.

Фриман сбросил исходящий звонок и вернулся в кресло управления.

* * *

Шестая гондола перенесла катастрофу — это было очевидно с момента, когда зазвучала сирена, — но с точки, в которой находился беспилотник, Ли не видел каких-либо физических повреждений.

Прожектора накрыли лучами грани внешних сенсорных массивов гондолы, но в их свете не вырисовывалось ничего необычного. Привлечённые светом, множество огромных полупрозрачных беспозвоночных, которых люди Фримана прозвали «церковными колоколами», дрейфовали в сторону подводного аппарата. Но они были лишь безвредной помехой, бездумно рыская по тёплым экваториальным водам в поисках органелл. Целой стае церковных колоколов вряд ли по силам вырубить всю лабораторию.

— Кай, что ты хочешь мне показать?

В ловушке заражённой гондолы оказались двое — койперовский микробиолог Кайл Сингх и землянин Рой Деверё, морской биолог. Даже если они остались в живых после первоначального биологического заражения, каким бы оно ни было, они могли не пережить сбоя в электропитании. Шестая гондола располагалась достаточно глубоко, чтобы даже в здешних тёплых экваториальных водах стремительно потерять тепло. А рециркулятор воздуха, запущенный в аварийный режим аварийными протоколами заражения, к этому времени уже должен быть перегружен.

Впрочем, подумал Фриман, люди в гондоле к этому моменту наверняка мертвы. В Шестой гондоле хранились серьёзные запасы глубоководных алкалоидов. Там имелось множество заразных организмов, и если что-то попало из перчаточных боксов в воздух, Деверё и Сингх, по-видимому, скончались почти моментально. Под этой гондолой не было ничего, кроме якорных цепей, уходящих в чёрные глубины океана Исис. Вода здесь была чернильно-бирюзовой, она циркулировала в термопаузе между средой обитания любящих давление церковных колоколов и насыщенной фотохимией поверхностного слоя. Напоминающие планктон одноклеточные организмы и похожие на снежинки колонии бактерий оседали здесь из поверхностных вод — снегопад, питающий биологически богатые придонные зоны.

Гондола, несмотря на отсутствие огней, казалась нетронутой. Деверё постоянно жаловался, что плёнки водорослей нарастают на окнах и внешних устройствах. Но сейчас Фриман ничего такого не видел.

— Правее, — бесстрастно сказал Кай. — Мне показалось, я увидел выход газа через уплотнение иллюминатора. Может, сюда стоит позвать инженера.

Фриман поиграл узкими снопами света от беспилотника, направив их на маленький кружок иллюминатора из модифицированного стекла.

Вот оно! Движение. В свете прожектора он увидел струйку поднимающихся жемчужин. Пузырьки. Воздух.

У Ли сдавило внутри от более личного страха. Это не техническое отверстие для выравнивания давления, не балластный сброс газа. Кай прав — это утечка.

Он вернул управление ассистенту, вызвал оперативный штаб и дал кризис-менеджеру распоряжение расставить людей у стыковочных устройств.

— И пусть группа по балласту будет наготове, на случай если мы потеряем устойчивость.

Полностью утратившую герметичность Шестую гондолу нужно будет отцепить, иначе она утянет за собой все остальные. Наихудший сценарий: сбросить дырявую гондолу, скрестив пальцы на то, что уплотнения в трубе выдержат, и попытаться не дать всей связке превратиться в гигантский маятник.

Вернувшись в кресло дистанционного управления, Фриман повёл аппарат в сторону от аварийной гондолы. В свете прожекторов появилась вторая струйка воздуха. Ещё утечки. Господи, подумал он, это не лаборатория, а чёртово решето!

И в паническом оцепенении увидел, как гондола начала схлопываться — быстро и неестественно тихо. Биметаллические швы выпустили наружу гейзеры газа, затем вогнулись внутрь разрываемыми на неровные лепестки стальными полусферами. Звука не было — беспилотник не был оборудован микрофонами, — но сотрясение должно было быть колоссальным. Аппарат сильно повело, прежде чем Фриман успел его выровнять, перед глазами пронеслись призрачные и фрагментированные изображения. Дрожь пробежала по всей цепочке гондол, грохотом отозвавшись в полу под ногами.

Фриман отдал приказ об аварийной отстыковке и воочию увидел, как это происходит. Пиропатроны отстрелили гондолу от остальной части станции. Фрагменты обломков отделились от мешанины металла и хаотично понеслись к поверхности — полиэфирные подушки, каркасы перчаточных боксов, скомканная одежда — то ли с телами, то ли без. Остальная же часть гондолы, захваченная в плен якорными цепями, камнем рухнула вниз; словно гигантская рука поднялась из глубин, чтобы забрать её с собой.

Церковные колокола, радужно переливаясь в слабом свете, заметались среди бурлящей воды и устремились вглубь.

* * *

Как только поступили новости о катастрофе, Кеньон Дегранпре на транспортнике добрался в диспетчерский центр ОСИ. Новости, которые он мог узнать, страшили — но он не должен позволить этому повлиять на трезвость суждений. Сейчас нужно работать с тем, что есть; разгребать последствия — задача на потом.

В диспетчерском центре толпились младшие менеджеры, сражаясь за места у консолей. Дегранпре велел выйти всем, кроме командного персонала и инженеров, и велел команде связистов в ожидании дальнейших распоряжений занять места согласно штатному расписанию. Он рассудил, что пусть они лучше просятся в сортир, чем путаются под ногами. Четвёрку подчинённых Дегранпре оставил при себе и распорядился, чтобы на главный экран центра выводилась исключительно информация от повреждённой Океанической станции, и ничего больше.

А на той станции, должно быть, царила суматоха. Активными оставались только стандартные каналы телеметрии. Но и по получаемой по ним скудной информации ущерб был очевиден. Самая глубоководная из гондол цепочки схлопнулась через считанные минуты после того, как сигнал биологической угрозы полностью её изолировал. Очевидно, два эти события были связаны, но как? Учитывая, что гондола потеряна, найти ответ, скорее всего, будет проблематично. Не то, чтобы все до одного лихорадочно пытались найти объяснение; персонал станции изо всех сил старался восстановить её стабильность после сброса повреждённой лаборатории. Дегранпре задался вопросом, так ли уж был необходим этот сброс — может, Фриман Ли мог пытаться что-то скрыть? Но инженеры уверили его, что это действие было необходимо для спасения станции. Тем не менее…

Впрочем, наиболее насущным был другой вопрос: под контролем ли биологическая угроза, не может ли она распространиться?

Дегранпре заказал кофе для всех, кто находился в зале, и с нескрываемым нетерпением принялся ждать, когда Ли — по крайней мере, хоть один землянин, — найдёт время для прямого вызова.

И в этом ожидании он чувствовал свою беспомощность. Вне зависимости от того, что будет дальше, событие приведёт в ярость его начальство на Земле. Ему придётся отправить Семье отмеченный красным флажком отчёт — и принять всю полноту ответственности, от которой не уйти. Ну, а между тем…

Между тем, ему остаётся лишь молиться о том, чтобы ситуация осталась под контролем.

Младший сотрудник принёс ему кофе. Напиток был синтетическим и по вкусу напоминал пепел, взболтанный в колодезной воде. Тем не менее, к тому моменту, как на экране соизволил появиться Ли, Дегранпре осушил две чашки. Трестовская униформа начальника Океанической станции была растрёпана, её покрывали пятна испарины. Кожа Ли была столь же классически тёмной, сколь кожа Дегранпре — классически светлой; на Земле они оба сошли бы за умеренно красивых. Но только не в койперовских поселениях, где излюбленным цветом кожи был коричневый, смешанного происхождения.

— Я хочу полностью эвакуировать Океаническую станцию, — без экивоков заявил Ли.

Дегранпре моргнул.

— Вы же знаете, у вас нет полномочий…

— Менеджер, я прошу прощения, но дело не терпит отлагательств. Что бы ни вырубило Шестую гондолу, оно в первую очередь подействовало на людей, во вторую — на электрические системы, и в третью — на структурную целостность самой гондолы. И всё это — меньше, чем за час. Я больше никого не хочу потерять.

— По данным нашей телеметрии, проблема под контролем. Если у вас есть свидетельства обратного, прошу вас ими поделиться.

— При всём уважении, у меня нет никаких свидетельств! Что мне известно точно — одна из моих лабораторий лежит на дне морском, а двое людей мертвы. На момент инцидента в их перчаточном боксе имелись бактериальные бляшки. Я не знаю, имело ли это отношение к проблеме, но похожие организмы есть и у нас, практически в каждом перчаточном боксе на станции. Если это представляет опасность…

— Вы не можете этого знать.

— Нет, не могу — и именно поэтому я…

— Вы предлагаете мне пожертвовать чрезвычайно ценным активом из-за одного несчастного случая и умозрительных предположений.

— Мы всегда можем вернуться на станцию.

— Ценой огромных затрат ресурсов и рабочего времени.

— Сэр… вы правда готовы взять на себя такой риск?

Ублюдок пытается выгородить себя на случай новых проблем. Дегранпре представил, как Ли даёт свидетельские показания на разбирательстве в Трестах: «Несмотря на мой недвусмысленный запрос на эвакуацию…».

— Доктор Ли, как только вы сумеете предоставить мне убедительные аргументы, мы сможем от них оттолкнуться.

Ли прикусил губу, но понял, что спорить бесполезно.

— Если вы отслеживаете нашу телеметрию, то знаете столько же, сколько я. Этим утром с гондолой что-то случилось. Никаких сигналов от команды, только звук сирены о биологической угрозе. Я распорядился задраить переборки. Электрическая сеть и жизнеобеспечение отключились вскоре после этого, по неизвестным причинам. Часом позже гондола утратила целостность корпуса и обрушилась под внешним давлением. Это всё, что нам известно.

— Вы сумели достать какие-либо обломки?

— У нас недостаточно управляемых роботов или скафандров, чтобы достать хоть что-нибудь значимое.

— Хорошо. Тогда подготовьте ангар для шаттла, но эвакуируйтесь только по моему распоряжению. А тем временем попытайтесь собрать хоть какие-нибудь свидетельства, которые могут плавать на поверхности. Через карантин не проносите ничего существенного, помимо архивных образцов для перчаточных боксов.

— Говорю официально: я настоятельно рекомендую эвакуировать станцию сейчас, а все расследования проводить дистанционно.

— Отмечено. Спасибо за ваше мнение. Прошу вас действовать, как я сказал.

И Дегранпре передал управление связью одному из подчинённых.

* * *

После того, как первоначальный отчёт был отправлен, а нужные распоряжения отданы — и в отсутствие новых сигналов тревоги, — Дегранпре передал бразды правления в руки заместителя и предупредил, чтобы тот оповестил его при ухудшении ситуации.

Он не ел уже десять часов; из уважения к начальнику голодными были и все остальные в диспетчерском центре. Дегранпре распорядился о новой смене и о том, чтобы доставили еду для всех, кто остаётся дежурить.

Сам же он отправился в столовую для начальства, где увидел Корбуса Неффорда, спокойно расправляющегося с тушёным перцем и рисом басмати. Оранжереи поставляли ограниченный набор специй, другие получали биосинтезом, но блюдо Неффорда источало ароматы свежего чеснока и базилика.

Начальник Медицинской службы посмотрел на него с непритворным удовольствием.

— Составите мне компанию, сэр?

Уставший Дегранпре сел напротив.

— Полагаю, вы слышали.

— Об инциденте на Океанической? Немного.

— Потому что я бы предпочёл не затрагивать эту тему.

— Кризис миновал?

— Да, — ответил Дегранпре. Не выдаёт ли он желаемое за действительное? — Миновал.

— Двое погибших?

— Очевидно, вы информированы не хуже меня. А теперь, Корбус, давайте поговорим о чём-нибудь другом. Или помолчите и дайте мне поесть.

Робот-официант ждал его заказа. Дегранпре был голоден, но выбрал блюдо полегче — салат с протеиновыми полосками.

Получивший взыскание главный медик немного помолчал, прежде чем на ум ему пришла другая тема:

— Я слышал, с Земли прибывают новые тьюринговские сборки.

— Вы неисчерпаемый источник хороших новостей. Не знал, что вас интересуют инженерные дела.

— Только в тех случаях, когда они затрагивают моё будущее, сэр. А может, и ваше тоже.

— Новые тьюринговские сборки? Не припомню, чтобы я соглашался на замену. Или это алгоритмы на следующий год?

— Очевидно, совершенно новые. Но в Инженерной говорят, у них пометка срочности.

— У нас и без того полно хлопот, с тем чтобы не выбиться из графиков техобслуживания. Нам придётся вносить изменения в квоты, если только новые сборки не нацелены на улучшение эффективности.

— «Устройства и Персонал» хотят, чтобы наши тьюринговские фабрики начали выпуск компонентов для планетарного интерферометра.

— Чушь! Они носились с этой идеей годы назад. Да, да, когда-нибудь это всё равно придётся делать… обзор местных звёзд, возможно даже запуски кораблей Хиггса из системы Исис… Но не в ближайшем будущем.

Интерферометр в системе Исис сможет вести съёмку планет, недоступных наблюдению из Солнечной системы. Но всё это — голая теория; по всей видимости, оно и останется теорией ещё долгое время. Ни Рабочий Трест, ни Семья не преследуют цель вести быструю экспансию в Галактику. Единственные, кто выступает за ускорение разведки — со всеми сопутствующими затратами, — так это отдельные несогласные в «Устройствах и Персонале».

Если только…

Могли ли «Устройства и Персонал» накопить достаточно власти, чтобы заказать новые тьюринговские сборки? А Рабочий Трест — он что, будет спокойно на это смотреть?

Дегранпре слишком долго отсутствовал на Земле, чтобы гадать.

— Сэр?

В ожидании его реакции Неффорд разве что слюнки не пускал. Дегранпре отказался её продемонстрировать.

— Прошу прощения, Корбус. Я задумался ещё кое о чём.

Лицо врача выразило глубочайшее разочарование.

— Извините, но мне пора, — сказал Дегранпре, поднимаясь.

— Сэр, а что с вашей едой?

— Отправьте её в мою каюту.

* * *

За прошедшие восемь часов кризис на Океанической развития не получил. Даже Фриман Ли начал успокаиваться: он больше не требовал немедленной эвакуации, лишь настаивал на «аварийном плане», что было вполне резонным. Дегранпре согласился держать ангар для шаттла наготове и распорядился о немедленном расследовании. Контролировать его он решил поручить койперовской женщине с Ямбуку, Элам Мейзер, которая должна была вскоре прилететь на Океаническую. Работая на свой лад, она была компетентным сотрудником. К тому же, будучи учёным с наземной станции, она обладала навыками контроля за операциями по дезинфекции и сохранению стерильности.

Потратив достаточно долгое время на введение в курс дела начальников служб, Дегранпре вернулся в свою каюту, чтобы как следует разобраться в последних передачах с Земли. О да, Корбус Неффорд был прав: вот и распоряжение на внедрение новых алгоритмов для тьюринговских фабрик, что будет оттягивать ценные исходные материалы на постройку крупного оптического интерферометра. Уже до конца десятилетия «Устройства и Персонал» хотят получить действующий телескоп для изучения планет, плюс массу вторичных зондов для идентификации малых астероидов и объектов пояса Койпера, способных послужить стартовой площадкой для кораблей Хиггса. Безумие! Но Рабочий Трест дал добро, и Дегранпре вряд ли мог сопротивляться: потеря одной из океанических лабораторий уже оставила в его деле жирное пятно.

Было время, когда он мог находить удовольствие в интригах такого рода. Когда он считал, что неплохо с ними справляется. Но силы, задействованные сейчас, были огромными, безличными, гегелевскими. Либо они его сокрушат, либо нет; исход был ему неподвластен.

Если только…

Он выудил погребённое в огромной кипе официальной переписки секретное распоряжение о том, чтобы Зоя Фишер приступила к полевой работе «как можно скорее». Поначалу он принял его за документ от «Устройств и Персонала», но нет — на нём стояла печать РТ. Дегранпре был ошеломлён: спешка с турпоходом этой женщины, Фишер, вполне могла обернуться новой жертвой, стать очередным пятном в его и без того сомнительном послужном списке.

И неудачей радикальных элементов из УиП? Может, Рабочий Трест добивается именно этого?

Ситуация и впрямь была деликатной. Распоряжение выглядело вполне безобидно. Единственная его странность заключалась в том, что оно касалось проекта «Устройств и Персонала», но не несло на себе визы от этого подразделения. Имеет ли это значение?

Одно Дегранпре мог сказать наверняка: от этой женщины, Фишер, зависит очень и очень многое, для самых разных людей. Она была, как говаривал отец, петлёй, на которой повис огромный груз. Её жизнь — или смерть — неминуемо отразится на его судьбе.

7

Услышав новости, Зоя тут же бросилась в общий зал. Там уже собрались почти все члены семьи Ямбуку, многие из которых стояли мрачной группой, в то время как на главном плазменном экране шли фрагменты телеметрии с Океанической станции. Зоя намеревалась лечь пораньше и уже спала, когда пришли первые известия о случившемся; к моменту, когда прозвучал сигнал общего сбора, гибель Сингха и Деверё уже подтвердилась, их лабораторию раздавило и поглотило экваториальное море.

Их убила Исис, сказал бы Хайс… хотя Зоя не могла заставить себя думать об этом случае в таких терминах. Исис — не враг, Зоя отчаянно в это верила. Врагом были небрежность, невежество или неподготовленность.

В своё время, готовясь к работе, Сингх и Деверё прошли ротацию через Ямбуку; большинство сотрудников знали их лично. Кроме нелюдимых техников ОСИ да начальников верхнего эшелона, все занятые в Проекте Исис сотрудники знали друг друга, что уж говорить про горстку персонала, непосредственно работавшего на планете. Ямбуку скорбела по Сингху и Деверё точно так же, как персонал Океанической ранее оплакивал Макаби Фейя.

За то время, что я здесь — три смерти, подумала Зоя. Мы словно солдаты в зоне боевых действий. Смотрим, как умираем один за другим.

Тоня Купер повисла на плече Эмы Вья, молодого фотохимика. Обе тихо плакали. Зоя и сама чувствовала горечь; она никогда не встречалась с погибшими, но это наверняка была ужасная смерть — быть раздавленными безжалостной толщей воды. Как и смерть Макаби Фейя, сказала она себе, который проиграл одинокой безмерности Исис.

Тэм Хайс молча стоял в восточном углу зала, рядом с большим глобусом Исис. Этот глобус сделал Мак Фейя в свободное от работы время, вспомнила Зоя слова Элам. Произведение искусства, собранное из наличных излишков — пузырь из выдувного стекла, физические объекты считаны с обзорных карт архивов ОСИ и нанесены на поверхность сборочным роботом. Слегка просвечивающий шар был голубоватым, как лёд, и серым, как изморозь. Зоя смотрела, как Хайс поворачивает глобус, чтобы найти Океаническую станцию, бесконечно малое пятнышко в стеклянной бирюзе южного экваториального моря. Она подошла поближе — посмотреть, как он прикидывает не имеющее никакого значения расстояние от морских лабораторий до ближайшей серьёзной земли, цепи вулканических островов, прилегающих к Большому Западному Континенту словно изогнутый палец. Пять тысяч километров. Зое почудилось, будто она может прочесть его мысли: «ещё смерти, в этой чуждой синей бесконечности…».

Она взяла его за руку.

Движение было импульсивным, и она не сразу поняла, что она это сделала. Шок приходил постепенно. Казалось, Хайс не заметил прикосновения, хотя поднял голову, когда Зоя опомнилась и убрала руку.

Рукав его рубашки был тёплым, как и его тело.

— Мы терпим поражение, — сказал он. — Господи, Зоя. Гигадоллары потрачены на то, чтобы доставить нас сюда, чтобы удержать здесь — и мы проигрываем планете.

Он без спросу вернул ей прикосновение, положив руку на плечо, и Зоя вдруг осознала столько всего разом: его запах, негромкий гомон в комнате, полуночный шёпот поддерживающих постоянную среду аппаратов станции. Снаружи Ямбуку, должно быть, кажется пузырём жёлтого света в безлунной тьме; пустующие массивы леса и выбранные наугад пути ведут в горы и к морю.

— Это не просто совпадение. Может быть, паранойя Дитера имеет под собой почву. Планета сдирает наши защитные слои, пытается узнать нас поближе. Ещё несколько таких случаев — и нас прикроют, будут проводить исследования дистанционно…

— Это был несчастный случай, — выдавила из себя Зоя.

Как глупо звучит, подумала она.

— Трестам всё равно. И Семье тоже.

Но мне не всё равно, подумала Зоя. И Хайсу тоже не всё равно, пусть он и не желает сказать это прямо.

Через всю комнату к ним подошла Элам Мейзер, одетая в помятую ночную рубашку. В руках — включённый планшет, глаза полны тревоги.

— Ещё новости с ОСИ, — сказала она.

Хайс встревоженно посмотрел на неё.

— Меня на шаттле командируют на Океаническую, — пояснила Элам. — На то, что от неё осталось. Хотят, чтобы я выяснила, что там случилось.

* * *

Когда стало ясно, что кризисная ситуация стабилизировалась, все понемногу начали расходиться. Совершенно бодрая и наполненная кофеином, Зоя сидела за столом для совещаний, купавшемся в мягком свете мониторов.

Она оставалась до тех пор, пока Джон Янг, инженер ночной смены, не покинул зал, мрачно кивнув ей на прощание. Теперь, будучи совершенно одна — и чувствуя себя чуть ли не виноватой, она вывела дисплей западной стены из спящего режима, переключив его на вид с внешней камеры.

Снаружи было довольно свежо, судя по статусной информации в верхней части экрана. Двадцать один по Цельсию, ветер северо-западный, в среднем 5 км/час. Звёзды поблёскивали на мрачном небе, затуманенные перистыми облаками.

Зоя чувствовала себя странно. Она даже не могла передать свои ощущения словами.

Они отчасти напомнили ей, что она переживала годы назад, когда Тео пришёл, чтобы спасти её из гнетущих коридоров и омерзительных каменных комнат сиротского приюта в Тегеране. Настолько противоречивая смесь переживаний: страх неизвестности, испуг перед этим высоким незнакомцем в свежей чёрной униформе, и в то же время — нервная эйфория, сладкое предчувствие освобождения.

Её воспоминания о Тегеране были «сглажены» — выражаясь языком медиков — настолько, что стали искажёнными и отвлечёнными. Зоя знала только, что тюремщики насиловали и морили голодом её сестёр, а тело самой Зои использовали как им заблагорассудится. Она их не простила, но ярость утихла; в конце концов, большинство мучителей, должно быть, погибли в дни восстания 40-го года от пожара, который стёр с лица земли промышленные трущобы и поглотил комплекс детдома. Они мертвы, а она жива; что ещё лучше, ей вернули предназначение, с которым она появилась на свет: звёзды.

Так почему же она вздрагивает от каждого прикосновения материального мира? Она вздрогнула, когда вышла в костюме за пределы станции, и первая прохладная капля дождя Исис упала на её плечо. И она вздрогнула от прикосновения широкой, шершавой ладони Тэма Хайса.

Не люблю, когда ко мне прикасаются. Как часто она повторяла это, как мантру? Онтогенетики говорили, что это последствия тех лет, что она провела в Тегеране. Антипатия, слишком глубокая, чтобы от неё избавиться. И потом, предполагалось, что Зоя летит туда, где никто не будет к ней прикасаться; ни один человек — по крайней мере, во время её одинокого выхода в дикую природу Исис.

Но почему же тогда она смотрит в ночное небо глазами, полными слёз? И почему то и дело касается плеча, где лежала рука Тэма Хайса, словно пытаясь удержать призрачное тепло его прикосновения?

И почему вдруг стали просыпаться воспоминания, словно пробивающийся из-под земли родник?

Зоя понимала, что с нею что-то не в порядке. И что она не должна никому об этом говорить. Если заподозрят, что она заболела, её отправят обратно на орбитальную станцию, а может, и на Землю.

Заберут от её работы.

От Тэма Хайса.

От её настоящей жизни.

* * *

Прошло два дня. Кризис на Океанической развития не получил; настроение на Ямбуку слегка выправилось, хотя Зоя не могла не отметить, что сотрудники из группы биозащиты остаются начеку в ожидании новостей и постоянно держат планшеты включёнными. Сегодняшнее утро Зоя целиком посвятила пешему маршруту через покрытую буйной растительностью местность к западу от реки Коппер — на симуляторе. Обед она захватила в подготовительное помещение посадочного ангара, чтобы посмотреть на то, как команда техников готовит шаттл для суборбитального перелёта Элам через океан.

Техническая поддержка входила в компетенцию Инженерного подразделения. Ли Райзман, Шэрон Карпентер и Кваме Сен помахали Зое из ангара, причём Кваме поглядывал на неё заметно чаще. Она его привлекает — в сексуальном плане? От этой мысли стало неуютно. Дома Зоя проходила обучение с группой сверстников на объектах УиП, но они по большей части либо были гетеросексуальными женщинами, либо младшими аристократами, щеголявшими эмблемой орхиэктомии. Кроме того, Зое было всё равно. Медики обучили её разнообразным видам мастурбации: предполагалось, что именно это будет её основной сексуальной модальностью. Этого должно было хватать.

Но в последние дни она мастурбировала чуть ли не каждую ночь. И, занимаясь этим… в общем, почти каждый раз она грезила о Тэме Хайсе.

В подготовительное помещение вошла Элам Мейзер и присоединилась к Зое. Она отодвинула в сторону стопку контрольных перечней, чтобы поставить чашку кофе. Пожилая женщина с отсутствующим видом кивнула Зое, но ничего не сказала, лишь уставилась на инженеров, занимающихся шаттлом.

— Надеюсь, ваша поездка пройдёт как надо, — сказала Зоя.

— А? О. Знаешь, не стоит. Желать удачи — это к неудаче.

То была одна из тех сбивающих с толку фразочек, которые люди с пояса Койпера так легко произносят. Разумеется, Зоя читала все эти истории; она могла рассказать об основании Республики столь же подробно, как и любой школьник в Солнечной системе. Но ничто из этого сухого набора сведений не подготовило её к реальности такого сообщества, как Ямбуку, с доминированием представителей пояса Койпера — пугающе изменчивого ранга, сексуально раскрепощённых. Вне зависимости от своего положения в жизни, койперовские мужчины никогда не шли на кастрацию; из-за этого у Зои возникало такое чувство, словно её заперли в клетке с дикими животными: эти люди не делали тайны из своих порывов, любовных связей, половых сношений…

— Мы не настолько страшные, — сказала Элам.

Зоя уставилась на неё во все глаза.

— Так вы ещё и телепаты?

— Едва ли, — со смехом ответила та. — Просто мне не впервой работать с землянами. Начинаешь узнавать это выражение — ну, что-то вроде: «господи, что же ещё она ляпнет?».

Зоя позволила себе улыбнуться.

— Вообще-то, — добавила Элам, — для человека, привязанного к Земле, ты неплохо приспосабливаешься.

— Я не привязана к Земле. Не больше, чем вы — к поясу Койпера. То есть, я хочу сказать… ведь мы же здесь, верно?

— В точку. Ты права, мы здесь. Мы не те, кем были прежде, — согласилась Элам, отвечая Зое её же осторожной улыбкой. — Я начинаю понимать, что Тэм в тебе находит.

Зоя вспыхнула.

Думая: «Так он во мне что-то находит?»

* * *

Этой ночью Зое пригрезился её первый дом — не те жуткие бараки в Тегеране, а мягкие, прохладные ясли «Устройств и Персонала» первых лет её жизни.

Учреждение находилось в Америке, в глубине анклава дикой природы. Его купол, зелёный как изумруд и в ясные дни видимый издалека, блестел на холмистых лугах прерий каплей росы.

Детское отделение и площадки для прогулок были роскошными, словно бархат. Все углы были закруглены, и даже сам воздух источал сладость и прохладу. Зоя не ведала ни страха, ни сомнений — не тогда, в яслях. Каждая нянечка, а многие из них были настоящими людьми, занималась одним особенным ребёнком. Нянечки были строгими, но такими сердечными — добрыми ангелами.

Зоя дважды за день — каждое утро и после обеда — переодевала зелёный комбинезон, довольно простой, накрахмаленный и яркий. И она всегда заранее радовалась вечернему купанию; Зоя плескалась со своими сестрёнками, а кормящие нянечки с младенцами на руках снисходительно взирали на горячий бассейн с нависающих террас.

Во сне Зоя снова очутилась в бассейне для купания, бултыхаясь на воде на жёлтом плавательном круге. Но спокойствие сна нарушилось, когда вокруг бассейна вдруг высыпал целый лес больших, старых деревьев — цикад или гигантских ликоподов. Голоса сестрёнок моментально стихли. Зоя осталась одна в такой чаще, какой никогда не видела — нагая и дрожащая. Она выбралась из бассейна яслей на поросший мхом берег. Чёрная почва под ногами пружинила; камни были одеты в бархатную зелень печёночника. Зоя понятия не имела, как здесь очутилась, или как найти дорогу домой. Внутри начала зреть паника, внутренности сжались в тугой комок. Затем из влажного тумана выступила тень, какая-то фигура. Это был Аврион Теофилус, её обожаемый Тео в свеженькой униформе «Устройств и Персонала»… Но стоило Зое его узнать, как она развернулась и бросилась прочь, понеслась как можно быстрее, — но всё было тщетно, и она продолжала слышать за спиной тяжёлую поступь его шагов.

* * *

Зоя проснулась во тьме.

Сердце бешено стучало в груди. Вскоре оно забилось спокойнее, но ощущение угрозы и электричество по-прежнему вибрировали в её теле.

Просто плохой сон, подумала Зоя.

Но ей никогда не снились плохие сны.

Усилием воли Зоя отодвинула кошмар, снова вспомнив о Тэме Хайсе и о том, как беззастенчиво она прикоснулась к нему в общем зале, о текстуре его рубашки. Вспомнила, как они с Тэмом на долю секунды встретились взглядами.

«О, господи — со мной что-то не так», — вновь сказала она себе, запуская руку между ног и раздвигая пальцами половые губы, нащупывая бугорок клитора — маленький тугой узелок.

Оргазм пришёл быстро, захлестнув её огненной волной. Зоя прикусила губу, чтобы не закричать.

8

Когда шаттл покинул станцию и взмыл в дождливое небо, у Элам Мейзер по обыкновению закружилась голова. Исис уходила всё ниже и ниже, но не слишком: рейс был суборбитальным, им предстояло пересечь половину планеты, чтобы добраться до повреждённой Океанической станции. Несколько часов полётного времени на наибольшей скорости, которую неуклюжий шаттл способен развить в атмосфере. Просто планеты слишком уж громадные, подумала Элам.

Экипаж шаттла был с ОСИ. Большинство — уроженцы пояса Койпера, довольно приятные люди, но не слишком разговорчивые. Элам сидела в одиночестве в кресле у прохода и читала на планшете популярный роман с Земли; время от времени такие книги для развлечения изнывающих от одиночества сотрудников наземных баз присылали на орбитальную станцию Исис по обычному каналу, через пары связанных частиц. Конкретно этот роман (Э. Куан, «Трудное решение») представлял историю юной девы из семейства менеджеров среднего звена, по уши влюбившейся в одного из близких родственников Семьи, который перепутал её место в жизни. Увы, это обернулось трагедией. Юный наследник, поняв наконец, что, оставаясь в рамках приличий, не может жениться на нашей героине, добровольно идёт на орхиэктомию, а девушка возвращается в своё прежнее окружение — наказанная, но умудрённая опытом.

Полная хрень, подумала Элам. В реальной жизни их встреча вообще произойти не могла; а если бы и произошла, о любви и речи бы не было. Аристократ просто трахнул бы пролетарку, а на следующий день уже и имя её позабыл. И уж точно самец с такими связями никогда бы не пошёл на то, чтобы откромсать себе яйца. Кастрация — способ держать наёмных сотрудников на расстоянии от дочерей Высоких Семейств, не более и не менее. Менеджеры уровня Дегранпре гордились своими шрамами, но только потому, что их воспитали для жизни в величественном служении.

А пролетарии, огромные и безголосые массы населения Земли, просто трахались или женились как могли. И пополняли свои ряды, хотя разного рода вирусы, вызывающие бесплодие, и помогали удерживать население в рамках допустимого.

На Земле прошла приличная часть обучения Элам; она не была наивной простушкой в отношении этой планеты… в отличие от Тэма Хайса или даже такого дитя из пробирки УиП, как Зоя Фишер.

Элам повернулась к окну, которое на деле было не окном, а прямым видеопотоком с камеры по ту сторону многослойного корпуса шаттла. Под нею пролетал западный континент. С такой высоты Исис выглядела настолько безмятежной, что от этого вида разрывалось сердце. Покрытые снегом вершины гор Коппер сменились широкими аллювиальными равнинами, а затем и прериями, прорезаемыми венами синих, как небо, рек. Облака бросали тень на луга, реки широко разливались перед тем, как излиться в в заболоченные бухты и солёные заливы. На огромном восточном побережье морские птицы кружили в воздухе стаями, достаточно крупными, чтобы их можно было разглядеть даже с такой высоты. И всё это скорее знали, чем видели; картографировали с орбиты. Если кто и мог это рассмотреть, так только автоматические корабли с мощной оптикой.

Неприкасаемо всё это, подумала Элам. В каком-то смысле, ни к одной части Исис никто никогда не прикасался, тем более голыми руками. Планета кишела жизнью, но эта жизнь была на миллиард лет старше земной, более развитой — но, в то же время, и более примитивной. От перемен её предохранило отсутствие массовых вымираний, что оставило место для всех форм жизни, всех классов и семейств, для любой стратегии выживания, кроме разве что человека, разума, землян. Мы настолько простые создания, подумала Элам; мы не способны побороть изумительно эффективные фитотоксины, неисчислимых микроскопических хищников, закалённых миллиардом лет инволюции. В иммунной системе человека нет ничего, что могло бы распознать или остановить невидимые армии Исис.

Они берут нас измором, размышляла Элам. Она подумала о колониях бактерий, разъедающих уплотнения на Ямбуку, и о плёнках водорослей, которые могли иметь отношение к катастрофе в глубине океана — а могли и не иметь. Мы не можем их узнать, но я верю, что они узнают нас, сказала она себе. Мы возводим стены, барьеры, но жизнь обращается к жизни. Жизнь говорит с жизнью; это правило.

* * *

Серо-голубой континентальный шельф исчез вдали, и на какое-то время внизу остался только океан — кобальтово-синий, покрытый складками белых бурунов, — да облака от тропических штормов, набирающих силу в ярком свете солнца, подобно часовой пружине, которую заводят молнии. В открытом море — ни корабля, ни кильватерного следа. Ничего, сделанного человеком, ни единой доски с гвоздями или белой пластиковой бутылки. Внизу нет ничего, подумала Элам, — только инопланетный криль, заросли водорослей и гонимая ветром пена.

Она задумалась о барьерах, разделяющих жизнь земную и жизнь Исис, а потом о долгом карантине между Землёй и Койперовской Республикой, о тех чёрных днях, когда из-за заразных болезней Земля потеряла огромную долю населения, и Республика обрела подлинную независимость, чуть ли не сама собой. Республика — альянс наиболее удалённых объектов, на которых когда-либо селились люди: объекты пояса Койпера, астероиды, шахты облака Оорта, марсианские фермы по производству воздуха. Небесных тел с самыми жёсткими условиями. Водород-кислородная экономика внешней системы была отрезана от самодовольной, богатой водой Земли; человечество разделилось, словно партеногенетическая клетка. Но разделение никогда не было абсолютным; жизнь соприкасается с жизнью. Рабочий Трест вернул потрёпанную Землю в космос, но не смог залечить старые гражданские и политические раны. Земля скатилась в систему бюрократической аристократии, а Койперовская Республика превратилась для материнской планеты в неуправляемых детей, воплощающих в ледяных цитаделях языческие или пуританские утопии. Там никто не кромсает себе яйца в качестве жеста верности феодалу, прости господи.

И — да, жизнь соприкасается с жизнью.

Взять, к примеру, Тэма Хайса. Самый настоящий сирота с Койпера, изгнанный доктринёрским кланом Ред-Торн за то, что подписался работать в проекте Рабочего Треста. Но этот контракт с Трестом был для него единственным способом добраться до Исис, далёкой, сказочной Исис, сакрального для Республики места. Он променял свою родину на мечту. А Зоя Фишер, такое послушное дитя из пробирки, какое только может получиться на Земле? Для неё, химически кастрированной женщины, даже сны под запретом. Но Исис каким-то образом свела их вместе. Это было очевидно для всех, кроме них самих… Уж Элам-то точно это видела. Стоит им оказаться в одном помещении, как Зоя начинала кружить вокруг него, словно планета; он же следил за ней, как антенна дистанционно управляемого робота.

Элам не слишком одобряла связь землян и людей с Койпера: в большинстве случаев такие отношения оказывались недолговечными. Но в этом случае, подумала она, здесь оказалось нечто такое, чего УиП никак не могло предугадать — гаечный ключ, угодивший внутрь жёсткой машины Трестов.

Жизнь, совершающая неожиданное.

Элам это нравилось. Может быть. Но есть кое-что такое, чего Тэм о Зое не знает — и Элам чувствовала, что должна ему это рассказать. Она включила планшет и начала составлять письмо; отослать можно будет потом, после посадки.

Элам писала, пока её не отвлёк вид вулканических островов под правым крылом, с зелёными ободками у краёв древних кальдер. Волны разноцветной пеной разбивались о рифы — не коралловые, а построенные совершенно иным сообществом известковых беспозвоночных. Лучи солнца падали под очень острым углом, в их свете невысокие гребни волн превращались в долины. Она что, вздремнула? Проходя по салону, один из членов экипажа сообщил ей, что до посадки и дезинфекционной обработки остаётся полчаса.

Элам поправила спинку кресла, убрала планшет и снова закрыла глаза, размышляя о Хайсе и Зое, о цепкости жизни, о вселенском стремлении к слиянию, соединению и рассоединению… И заодно раздумывая о хрупкости этой жизни, о море, о крупной рыбёшке, поедающей мелкую, и о длинной руке Земли.

* * *

Начальником глубоководной станции был Фриман Ли — землянин, с которым Элам доводилось работать и в подготовительный период, и непосредственно на Исис. Пожалуй, он нравился ей больше остальных землян: гибкий в суждениях, невысокий мужчина с крупным торсом и тёмной кожей. Его предками были шерпы, семья трудилась на марсианских фермах по производству воздуха. Беспокойный, шумный тип, но его беспокойство обычно имело под собой почву.

Сейчас он был обеспокоен. После дезинфекции он сразу провёл Элам в ближайший общий зал — восьмиугольное помещение с низким потолком, расположенное между лабораторией микробиологов и инженерной палубой. Элам прикинула, что сейчас они ниже уровня моря, но воочию в этом убедиться было невозможно: Океаническая станция отгорожена от внешнего мира не менее надёжно, чем Марбург или Ямбуку. Распределённая масса и глубокая посадка станции не давали ей раскачиваться на волнах, хотя во время тайфунов станция всё же покачивалась, словно медленный маятник — по крайней мере, так говорили Элам. Сейчас станция была неподвижной.

— Скажу честно, Элам, — сказал Ли, с отсутствующим видом помешивая в чашке чёрный чай, — когда это произошло, я сказал Дегранпре, что хочу провести полную эвакуацию. И я по-прежнему считаю, что мы должны были её провести — и сейчас должны. То, что прикончило Сингха и Деверё и разрушило Шестую гондолу, — оно действовало слишком быстро, с таким не шутят. Кроме того, у нас до сих пор нет очевидных кандидатов на причинный фактор. Там было множество токсичных веществ, но почти все они есть и на остальной станции, в перчаточных боксах. Уникальной для Шестой гондолы могло быть только химическое вещество или вытяжка из какого-нибудь организма, не живой организм.

— Вещества едкие?

— Некоторые из них — очень, и все крайне токсичны. Серьёзный выброс мог легко убить двоих и запустить сирену биологической опасности. Но повредить саму гондолу? Исключено! Никакому агенту или комбинации агентов такое вообще не под силу.

— Насколько мы знаем, — уточнила Элам.

Ли пожал плечами.

— Ты права. Мы не знаем. Но мы говорим о химических веществах в микрограммовых количествах.

— Были ли ещё проблемы, до катастрофы?

— У Шестой гондолы были проблемы с водорослями: они мешали отбору образцов. Ещё они влияли и на массивы сенсоров. Но не спеши с выводами, Элам. Те же проблемы у нас по всей станции, сверху донизу — хотя чем глубже, тем серьёзнее. Но вероятность, что эти два события — токсичный выброс внутри гондолы и полетевшее уплотнение, достаточно серьёзное, чтобы нарушить целостность, — произойдут одновременно, колоссально низка.

— Та же причина, которая вывела из строя уплотнения, могла нарушить и герметичность перчаточных боксов.

— Может быть. Вполне вероятно. И — как считаешь, это не подразумевает высшую степень риска?

Элам задумалась.

— Значит, единственное, в чём Шестая гондола была уникальной — нашествие водорослей на массивы сенсоров?

— Вряд ли это можно назвать уникальным. Дело в степени нашествия. Но в том смысле, в котором ты спрашиваешь — ответ: «да».

— Я могу взглянуть на эти организмы?

— Разумеется.

* * *

Фриман Ли подстраховался от решения Дегранпре, ограничив передвижение сотрудников двумя верхними гондолами цепи, откуда люди при необходимости могли быстро добраться до ангара шаттла. Остальные три гондолы были закрыты наглухо. Из-за этого станция серьёзно снизила скорость работ, а как минимум два многообещающих исследования оказались приостановлены. Но на всё это Ли отвечал категорическим: «Это проблема Дегранпре, не моя».

Ответ совершенно койперовский, подумала Элам.

Она проследовала за ним по узкому колодцу доступа, ведущему в нижнюю часть обитаемых гондол. Минуя переборки, она выхватила взглядом колоссальные стальные перегородки. Они угрожающе нависли над головой, готовые в считанные мгновения герметично захлопнуться. В этом дурацком земном романе Элам попалась фраза — что-то насчёт мыши, попавшей в мышеловку. Мышеловок ей видеть не доводилось, но она, пожалуй, вполне могла представить себе чувство бедного зверька.

Меры предосторожности в лаборатории микробиологии, неизменно строгие под руководством Фримана, после несчастного случая были доведены до абсурда. До дальнейших распоряжений вся биота Исис и все биологически активные вещества считались доказанной биологической угрозой пятого уровня. В защищённом «предбаннике» Элам надела предписываемый протоколом герметичный скафандр с температурными датчиками и автономным запасом воздуха на плече. Такой же надел и Ли; с надетым шлемом он выглядел по-особому: угрюмый, с ввалившимися глазами. Он провёл её через душевую санитарной обработки, затем мимо аналогично одетых мужчин и женщин, работающих у перчаточных боксов разной степени сложности. Ещё один шлюз — и они оказались в небольшой лаборатории, в которой больше никого не было.

Элам ощутила отголоски того страха, который почувствовала, когда впервые попала в зону пятого уровня в земной лаборатории вирусологии. Конечно, тогда ей было гораздо страшнее. Она была наивной студенткой из пояса Койпера, впитавшей в себя рассказы клана Крэйн об ужасах чумных лет на Земле. Между Землёй и койперовскими колониями всегда пролегала широкая биологическая пропасть, в каком-то смысле более глубокая, чем просто разделяющее их расстояние. Койперовские кланы ввели карантин: никто не мог попасть или вернуться туда с Земли без того, чтобы полностью очиститься от всех болезнетворных организмов планеты — вплоть до клеточного уровня. Процедуры дезинфекции в направлении Земля — пояс Койпера были суровыми, физически изнуряющими и длительными, как перелёт по длинной орбите с внутренних областей Солнечной системы. Вспышек земных болезней не отмечалось ни на одном койперовском объекте, но в случае такой вспышки затронутое поселение моментально подверглось бы карантину и дезинфекции; на Земле, с высокой плотностью в основном бедного населения выполнение таких антиэпидемических мер оказалось бы непрактичным.

Элам направилась на Землю после защиты диссертации с тем же настроением, с которым брезгливый социальный работник мог бы согласиться на визит в лепрозорий: с тошнотой внутри, но с самыми лучшими намерениями. Её вакцинировали от всевозможных микрофагов, прионов, бактерий и вирусов; тем не менее, она подхватила классическую «лихорадку неясной этиологии», которая донимала её в течение первого месяца адаптации и излечилась только серией инъекций лейкоцитов. До того момента она ни разу в жизни ничем не болела. Болеть, быть заражённой каким-то невидимым паразитом… в общем, это оказалось куда хуже, чем представляла Элам.

После этого первая попытка работы в стерильной лаборатории наводила на неё ужас. Университет Мадрида был цитаделью «Устройств и Персонала», его наводняли студенты не с Земли — главным образом марсиане, но попадались и экспаты с пояса Койпера вроде неё. Новичкам не дозволялось находиться в помещении с живыми заразными биоагентами. Элам уже поработала с сибирской язвой, ВИЧ, Нельсоном-Кахиллом 1 и 2, Лёнг Денгом и обширным рядом геморрагических ретровирусов, но исключительно дистанционно. Ручная же работа с земными культурами была куда более рискованной: там были собраны воедино все античные ужасы Земли, хищники куда более незаметные и опасные, чем обитатели джунглей — и такие же активные, по-прежнему угрожающие страдающему от голода населению Африки, Азии, Европы. Изогнутые палочки, радужные петли белковых структур — и все сочатся смертью.

Планетарная экология, подумала Элам. Древняя и невероятно враждебная. Становящийся зримым биос — вроде того, с которым работает Тэм, производное инволюции за эволюционные эоны.

Тем не менее, при всей смертельной угрозе всех этих штаммов, Земля позволила человечеству вклиниться в это уравнение. Исис такой роскоши не позволяла.

Элам смотрела, как Ли у перчаточного бокса продевает руки в перчатки. Здесь тоже не было дистанционного управления, за исключением аппаратов, передающих движения рук манипуляторам в глубине бочек для образцов, напоминающих пещеры. Микрокамера перчаточного бокса передавала изображения со шлема Ли на монитор, по которому Элам могла наблюдать за его работой. На экране возникла картинка колонии живых клеток.

— Вот он, мелкий ублюдок, который портит нам наружные уплотнения. Развивается колониями, липкой синей плёнкой. Да, неактивный образец этой культуры на Шестой гондоле был, но я не верю, что здесь есть причинно-следственная связь. На самом деле…

Изображение накренилось, словно тонущий корабль.

— Ли? Ты теряешь фокус.

— Аппаратура древняя, как вся станция. Дегранпре уже больше года подтирается нашими запросами о техподдержке. Робкий ублюдок опасается, как бы невзначай не обидеть финансистов. Секундочку… Так лучше?

Да, гораздо лучше. Элам всмотрелась в организм на экране, борясь с желанием задержать дыхание. Клетка была многоядерной, её зазубренная белковая оболочка шла зубцами, словно шестерёнка в часовом механизме. Митохондриальные органеллы, более разнообразные и сложные, чем аналоги с Земли, курсировали между жирными ядрами и прочной клеточной оболочкой, выполняя быстрый осмотический обмен. Ни один из этих процессов не понимался в той мере, в которой устроил бы микробиологов. Другой биос, другие правила.

— Похоже на нашу слизь, — произнесла Элам.

— Прошу прощения?

— Бактериальный налёт на наружных уплотнениях.

— Он такой же?

— Ну, не совсем. У вас морские организмы, наши переносятся по воздуху. Я не узнаю вон те гранулярные огранеллы в миотических канальцах. Но то, как они разрастаются колониями — это до жути знакомо. Э-э-э, Ли, ты снова теряешь картинку.

— Твою мать! — пронзительно выругался Фриман Ли, что было совсем на него непохоже.

Его плечи резко выпрямились. Возникла пауза. Изображение расплылось неузнаваемой мешаниной цветных пикселей, и на этот раз фокус не возвращался.

А затем Ли произнёс тонким голосом:

— Покинь помещение, Элам.

Неожиданно возник шипящий звук, который она не могла идентифицировать. Только сейчас Элам почувствовала первый укол настоящего страха — покалывание в челюсти, приглушённое гудение в ушах.

— В чём дело, Ли?

Тот не ответил. Его тело внутри скафандра начало содрогаться.

Во рту разом пересохло.

— Господи, Ли…

— Я сказал, выматывайся отсюда ко всем чертям!

Элам пришла в движение, не рассуждая. Лабораторные рефлексы она выработала давным-давно, но они пристали к ней намертво. Ли не просил её о помощи; он отдал ей прямой приказ, на который его сподвигло нечто увиденное в перчаточном боксе.

Она бросилась к дверному проёму, но перегородка уже скользила вниз — хорошо смазанная стальная плита. С рёвом ожила вентиляция на потолке, разрежая потенциально заражённый воздух и протягивая его через нанофильтры и фильтры HEPA. По всей гондоле завыла сирена. Словно ребёнок плачет, безумно подумала Элам. Проём становился всё уже; Элам бежала к нему, отчётливо сознавая, что времени катастрофически не хватает. По сути, её уже можно было считать запертой в лаборатории.

Плита встала на место, и Элам развернулась. Сейчас герметичность стала абсолютной. Вентиляторы остановились, хотя сирена по-прежнему верещала.

Фриман Ли вытащил руки из перчаточного бокса. Что-то слой за слоем снимало части его скафандра и перчаток, превращая непроницаемые мембраны в струпья луковой шелухи. Кое-где стали видны целые участки открытой кожи, на которых начали формироваться пузыри.

Невозможно быстро!

Фриман сорвал с себя очки. Лицо превратилось в кровавую маску, из ноздрей хлынула кровь, глаза стали алыми от лопнувших капилляров.

Он сказал что-то неразборчивое — может быть, назвал её по имени — и рухнул на пол.

Сердце Элам бешено забилось. Она не кричала: ей казалось, что сирена уже вопит за неё, что все ужасы мира слились воедино в этом жутком вое. Пол под её ногами, казалось, повело; она жёстко уселась на копчик в каком-то метре от подёргивающегося тела Фримана Ли.

Элам поднесла пальцы к собственному носу, отвела руку и тупо уставилась на яркие пятна крови.

Значит, смерть, подумала она. Всё это красное месиво. Так неопрятно!

Элам закрыла глаза.

9

Когда прибыла последняя сфера Хиггса, Кеньон Дегранпре находился у маленького иллюминатора в своём кабинете и смотрел в нужном направлении; так уж совпало, что вращение ОСИ дало нужную ориентацию.

Событие было не слишком зрелищным. Дегранпре видел такое и раньше; просто вспышка в усыпанном звёздами небе, и всё — скоротечная, как молния: разлетающиеся во все стороны фотоны и высокоэнергетические частицы, после которых остаётся лишь послесвечение, синее гало Черенкова. Каждый запуск корабля Хиггса истязал окружающий вакуум, принуждая виртуальные частицы становиться что ни на есть реальными. Это было не просто путешествие, но и своего рода акт сотворения.

На расстоянии в полмиллиона миль сфера Хиггса с тщательно укрытым грузом, разумеется, была не видна — крохотное пятнышко на фоне тьмы. Буксир уже вылетел с ОСИ, чтобы доставить сферу к станции; транспондер сферы транслировал её местонахождение и состояние. Но, разумеется, она появилась именно там, где её ожидали. Запуски Хиггса всегда выверены до долей километра.

Рабочий Трест направил Дегранпре грузовую декларацию; сейчас тот держал её в руке. На борту этого невидимого корабля — целый ряд незнакомых и зловещих грузов. Радикально новые сборки для тьюринговских фабрик Исис. Малые роботизированные зонды, которые нужно будет запустить во внешнюю систему. И, далеко не самое малозначимое, — новый человек, «наблюдатель». Аврион Теофилус: сам по себе тайна и угроза. В довольно старом издании «Книги Семьи», которое было у Дегранпре, о Теофилусе было сказано, что это высокопоставленный сотрудник «Устройств и Персонала», имеющий некоторые связи в подразделении Психологии. Кроме того, он дальний родственник Куонтриллов и Сомерсетов из Атланты. И это могло означать… впрочем, могло означать что угодно.

Дегранпре обратился к планшету и вызвал дело Зои Фишер, в который раз пытаясь найти в нём подсказки. Помимо очевидной связи с Теофилусом (он был её куратором), в деле не было никаких намёков на его тайные планы. Или на её… если принять версию, что Зоя Фишер — своего рода «собака УиП на сене». Дегранпре не представлял, какие земные конфликты может запустить судьба одной девочки из пробирки, при всех её новых технологиях и лингвистических способностях. Но ход истории часто поворачивали и более мелкие детали: пуля, микроб, не вовремя сказанное слово.

Не находя себе места, Дегранпре связался с диспетчерской, чтобы получить подробности о тьюринговских сборках. Из планшета донеслись звуки какой-то неразберихи, после чего на голосовой канал связи вышла Роза Бекер, начальник второй смены.

— Сэр, у нас проблемы с телеметрией.

Дегранпре закрыл глаза. Господи, нет! Пожалуйста, не сейчас.

— Какой телеметрией?

— Океаническая станция. Её телеметрия пропала. У нас пусто — станция просто исчезла с карты.

— Скажи мне, что это проблема со спутником.

— Только если мы разом потеряли все резервные каналы… — ответила Бекер. Молчание, новая порция торопливых переговоров на заднем плане. — Поправка. С цепочки гондол вылетел один шаттл. Есть сведения о выживших на борту. И всё.

— Что значит «и всё»?

— По словам пилота… — сказала Бекер и немного помолчала. — Больше выживших нет. Только обломки.

Только обломки.

Кошмар Ли, воплотившийся наяву.

— Сэр?

И мой тоже, подумал Дегранпре.

— Поместите шаттл на бессрочный карантин, — сказал он, обращаясь к непосредственной опасности, усилием воли отодвигая собственный страх. — И оповестите все наземные станции. У нас полная готовность к биологической угрозе.

Но внутри засело чувство обречённости.

* * *

На сегодня у Зои была запланирована первая одиночная экскурсия — последняя проверка систем до того, как она выйдет в более продолжительный поход к реке Коппер. Тэм Хайс прервал свою работу — генное картирование культур одноклеточных — и проследовал через центр станции в северное крыло, где Зоя в данный момент облачалась в свой костюм.

Мысли Хайса метались между выходом Зои и своей работой. В обоих случаях загадок было куда больше, чем твёрдо установленных фактов. Хайс был убеждён: клеточной генетике на Исис годами предстоит оставаться той ещё головоломкой. Работа биохимических машин до невозможности сложна. Что можно сказать об органеллах, которые ведут независимое существование за пределами родительских клеток и размножаются как ретровирусы? А как насчёт сложных плиток микрокапилляров, окантовывающих клеточные оболочки? Каждый вопрос порождал тысячу новых, большинство из которых затрагивали палеобиологию Исис — практически несуществующую область знания: пара образцов из ледяных кернов да работы Фримана Ли о батериях-термофилах — вот и все их фактические данные; остальное — только догадки. Все эти годы эволюционного усложнения, без какой-либо передышки — очевидно, они встроили древний паразитизм в самую ткань жизни; каждый энергетический обмен, каждая селективная ионизация, каждый акт высвобождения АТФ — всё это были окаменелые акты борьбы за существование. Словно горные массивы, возникающие из столкновений тектонических плит, появились сложные симбиотические союзы. Из конфликта выросло сотрудничество, из хаоса — порядок. Сплошные таинства.

Мать воспитывала его в духе Таинств, каждый месяц водила в часовню. Оба клана — и Ред-Торны, и Айс-Уокер — в основном были Старыми Деистами, их вера оставляла простор для философских размышлений. От ежемесячных церемоний в голове у Хайса ничего не осталось, но он частенько вспоминал о ежегодных молитвах в обсерватории. Его приводили в холодный сводчатый зал, чтобы сосчитать созвездия, словно бусинки на чётках. Тёплые тела собравшихся прижимались к нему, голоса сливались в гимне, а мать сжимала руку Тэма настолько крепко, что ему становилось больно. Так разве ж его — и только его! — вина в том, что он полюбил звёзды?

В клане Ред-Торн думали, что да.

Хайс нашёл Зою в «предбаннике», где она сражалась со своим костюмом. Тиа и Кваме расправляли ей швы. Рождённые в поясе Койпера, эти двое так и не научились уважать табу землян на наготу. Кроме того, было очевидно, что они понятия не имеют, почему Зоя вздрагивает от их прикосновений — или же им всё равно. Зоя устремила на Хайса взгляд, в котором отчётливо читалось: «Спаси меня!».

Он отослал двоих техников в посадочный ангар на помощь Ли Райзман.

— Спасибо, — мягко поблагодарила его Зоя. — Правда, я и сама могу справиться: костюм специально так и разработали. Это просто дольше, и всё.

— Мне тоже уйти?

Зоя на мгновение задумалась, а потом помотала головой.

— Потребуется помощь — обращайся.

Зоя натянула на себя нежную, словно полиэтилен, активную мембрану леггинсов. Та нашла соответствие в контурах тела Зои, после чего сомкнулась на ногах розовой полупрозрачной плёнкой — «вторая кожа». Девушка наклонилась, чтобы надеть более привычные высокие ботинки, и её небольшие груди качнулись.

Она подняла голову, поймала его взгляд и заметно вспыхнула. Хайс задался вопросом, следует ли ему отвернуться. Как бы поступил землянин?

Зоя продела руки через плёнку мембраны для торса и что-то сказала — слишком тихо, чтобы он мог расслышать.

— Прошу прощения? — кашлянув, спросил он.

— Будет быстрее, если ты затянешь петли.

Хайс подошёл к ней через весь «предбанник», горя от желания прикоснуться к ней, и одновременно подавляя в себе это чувство: Зоя слишком легко пугается… Мягкие петли, о которых она сказала, располагались в месте соприкосновения швов в нижней части спины. Хайс прикоснулся к её коже в изгибе спины, и у него возникло странное ощущение — словно он проделывал это уже не раз… Вообще-то, Зою можно считать практически уроженкой пояса Койпера, по крайней мере генетически: её геном был взят из запасов, предназначенных для заселения астероидов, вряд ли из неизученных образцов для какой-то новой диаспоры… Хайс мягко затянул петли и увидел, как тонкая оболочка прилегает к её телу. Зоя с шумом вдохнула, когда защитная мембрана затянулась поверх её грудей, сосков и шеи. Без шлема, без чехла для переработки отходов, она казалась совершенно нагой. Его рука задержалась на бедре девушки; Зоя затрепетала, но не стала возражать.

Но когда Хайс поднял руку, чтобы коснуться её волос, она отвела голову в сторону и прошептала:

— Не здесь.

— Почему нет?

— Только там, где я защищена.

Она старательно отводила взгляд.

Ей этого правда хочется? А может, нужно? Хайс опустил руку на талию Зои и притянул её к себе. «Защищена», сказала она: защищена от контакта, предположил он, или от самой мысли о контакте.

Ему хотелось наклонить голову девушки к себе и сказать что-то утешающее. Скорее всего, так бы он и поступил, если бы на станции не завыла сирена.

Зоя резко выдохнула и отпрянула от него, словно ужаленная.

Хайс опустил взгляд на сигнальный огонёк планшета. Что-то насчёт Океанической. Деталей нет, но известия наверняка скверные.

Это биос смыкается над нами всё плотнее, подумал Хайс.

Часть 2

10

Не сказать, чтобы Зоя по-настоящему была в лесу одна. Её постоянно окружали и беспилотники размерами с насекомых и покрупнее, и дистанционно управляемые роботы на пауковых ножках; кроме того, девушка оставалась связанной с Ямбуку плотной телеметрией… Тем не менее, она чувствовала себя одинокой, невыразимо одинокой — особенно после полуночи.

Собственно, для того Зоя и появилась на свет, для этого одиночества. Побуждение закрыться, отгородиться от всех было вшито в её ДНК; это была та же генная модификация, которую первые койперовские колонисты несли в себе за орбиту Нептуна — раса монахов, вырезающих себе обиталища в замороженных глыбах под светом далёких звёзд. Одиночество Зою не страшило.

Но это совсем не значит, что она не боится.

Зоя поняла, что её пугает очень даже многое.

После полуночи девушка пробудилась в темноте своей палатки. Палатка была простой, сделанной из пенистого полимера, её задача заключалась не в том, чтобы защитить Зою от стихии (такую защиту обеспечивал костюм), а в том, чтобы спрятать её от диких животных. Костюм биозащиты был полуоткрытой системой; Зоя несла с собой запас еды и воды в стерильных контейнерах с герметично закрывающимися наконечниками, но выбрасывала неизбежные выделения — иначе говоря, мочу, фекалии и CO2. Эти выделения очищались аппаратами и нанобактерами костюма, но даже стерилизованные человеческие отходы притягивают хищников Исис, как магнит. Твёрдые и жидкие компоненты можно удержать и закопать, но дыхание и пот спрятать гораздо сложнее. И здесь на помощь приходила палатка — она медленно обменивала внешний воздух, мало-помалу выпуская молекулярную подпись Зои через осмотические фильтры и фильтры HEPA.

Но идеальных систем не бывает. Потеря Океанической станции десять дней назад наглядно это показала. Системы несовершенны, или же они не вполне адаптированны к биосфере Исис — и это наводило на невесёлые мысли о том, что даже сейчас Зоя может притягивать ночных хищников, незамеченных охранными системами периметра.

Вот, скажем, деревянное постукивание вдали — может, это и ветер в деревьях, а может…

Чушь!

Зоя рассерженно села, потеряв всякую надежду на сон. Как оказалось, в костюме биозащиты не так уж просто отдыхать — он добросовестно передавал коже Зои давление от каждой веточки и камешка под мягким полом палатки. Впрочем, ночные страхи причиняли куда большее беспокойство. Целая армия роботов-беспилотников без устали сканировали периметр, выискивая признаки движения или характерные молекулы; ни одно существо крупнее червяка не могло к ней подкрасться. А палатка Зои, пусть и не идеальная, от червяков уж точно защищала.

Значит — к чёрту все эти страхи, которые её гложат! Просто она слишком беспокойная, вот и всё. Зоя натянула на себя защитные чулки, открыла полог и вышла в ветреную тьму леса Исис, по виду напоминающего заросли саговников.

Единственный свет падал с закрытого пологом леса неба с россыпью звёзд. Впрочем, его хватало, чтобы фотоумножителю было с чем поработать. Через линзы в радужной оболочке лес казался отображением приземистых стволов деревьев, стоящих на разбросанной сетке оборванной ветром листвы. Отображением плоским и жутковатым. Зоя настроила линзы на поиск источников тепла и не увидела почти ничего, кроме нескольких сидящих на высоких насестах авиантов да робких падальщиков вроде мыши, по размеру вряд ли крупнее большого пальца Зои.

Ничего такого, из-за чего стоит терять сон. Зоя вновь подняла голову к небу.

Самая яркая звезда была вовсе не звездой. Это была планета, названная Кроном неким математиком-ботаном с Земли, когда её открыли столетие назад: гигантский газовый гигант системы Исис. Сегодня Крон находился в афелии, самой удалённой от звезды точке своей орбиты. Газовый гигант внёс свой вклад в геологическую историю Исис, зачищая звёздную систему от каменных и ледяных обломков; в небе Исис кометы были редкостью. Никакой он не титан, подумала Зоя, — скорее, огромный ангел-хранитель.

Раздалось тихое шипение: это проснулся динамик во внутреннем ухе.

— Зоя? — раздался голос Тэма Хайса. — Судя по твоей телеметрии, ты вышла из палатки, а твой пульс повышен. Полагаю, ты не спишь.

— Вообще-то, я не лунатик, если ты об этом.

Услышав его голос, Зоя испытала огромное облегчение.

— Не спится?

— Есть немного. Это не проблема?

— Нет, совсем нет.

Голос Тэма был негромким, и от этого Зоя ещё острее ощутила, что стоит посреди чужого леса одна-одинёшенька. Ямбуку недалеко, это правда; но Ямбуку — наглухо закрытая система, хрупкий пузырёк Земли. Зоя покинула этот пузырёк, и теперь она снаружи, затерянная на Исис. На планете, где нет ни искусственных огней, ни дорог, ни уютных жилищ — нигде, от горизонта до горизонта. И за горизонтом тоже ничего нет, только ещё такой же горизонт, за которым идут новые параллели. От «горячей», пятого уровня зоны планеты Зою отделяет лишь мембрана в несколько молекул толщиной. Неудивительно, что «Устройства и Персонал» решили воскресить её геном из старых запасников. По крайней мере, одиночества на Исис хоть отбавляй — не меньше, чем на самом пустом и бесплодном объекте пояса Койпера. И планета эта гораздо, гораздо дальше от дома.

— Зоя?

— Я здесь.

— Мы засекли крупное животное, которое идёт параллельно твоей позиции — метрах в пятидесяти к северо-северо-западу. Беспокоиться не о чем, но будет лучше не оповещать о твоём присутствии. Несколько минут постарайся не двигаться.

— Вернуться в палатку?

— Пока предлагаем остаться снаружи и быть мобильной. Жаль, что ты вышла, не сверившись с нами. Пожалуйста, стой где стоишь, и позволь роботам выполнить свою работу.

— Оно что, подкрадывается ко мне?

— По всей видимости, просто проявляет любопытство. Пожалуйста, помолчи.

Зоя вслушалась во тьму, но ничего не услышала. Что же это за крупное животное? Скорее всего, трираптор, подумала она. Зоя нарисовала его в своём воображении: восемь конечностей: четыре нижние лапы и четыре передние, на приподнятой верхней части туловища; крепкие, словно закалённая сталь, клешни. Костюм девушки достаточно прочен, чтобы защитить от укусов мелких животных и беспозвоночных, но он не рассчитан на промышленный резак трираптора.

— Зоя?

— Я думала, ты просишь меня помолчать.

— Если не будешь кричать, то всё нормально. Ты можешь устроиться поудобнее?

Девушка осмотрела землю, выхватила взглядом поваленный ствол дерева и уселась на него. Крошечные насекомые из потревоженной колонии забегали по её ботинкам. Совершенно безвредные; Зоя их проигнорировала.

— «Поудобнее» — понятие растяжимое. Но, по крайней мере, мы можем поговорить. У тебя снова ночная вахта?

— С полуночи до зари — пока ты не вернёшься.

Ей это польстило, в дополнение к страху. Зоя всё время думала — не могла не думать — о том, как оставалась наедине с Хайсом в «предбаннике», как рыдала в его объятиях, узнав о трагедии на Океанической, и как в ту ночь нашла дорогу к нему в кубрик. Вспоминала об его прикосновениях, жадных, но нежных — к Зое в жизни никто и никогда так не прикасался.

И она дозволяла эти прикосновения.

Поощряла.

Пугалась их.

— Страшновато там у тебя? Твой пульс снова подскочил.

Зоя вспыхнула — слава богу, хоть это останется незаметным. Если, конечно, телеметрия и это не выдаст.

— Просто… со всех сторон — тьма.

— Понял.

Ветер с запада зашевелил листву на деревьях. Без сомнения, этот же ветер сейчас уносил её запах глубже в лес. Нет, лучше об этом не думать!

— Тэм?

— Что?

— Ты вырос в поясе Койпера. Клан Ред-Торн, так, кажется?

— Верно. Ред-Торн — крупное койперовское поселение в Ближней зоне Оорта, одно из самых старых. Три четверти g по большей оси, так что мне было несложно адаптироваться к Исис.

— Счастливое детство?

— Достаточно счастливое, — помолчав, ответил Хайс.

— Приют или биологическая семья?

— Биологическая. В Ред-Торне приютов нет: мы консерваторы.

— Скучаешь по поселению?

— Частенько.

Отвечает осмотрительно, поняла она. Держит в уме и саму Зою, и её трудное детство.

— Знаешь, всё было не так уж плохо, как ты можешь подумать. Быть ребёнком в детском доме. По крайней мере, до Тегерана. Мне нравилось быть с сестрёнками, с нянечками.

— Скучаешь об этом?

— Есть вещи, которые не вернуть. То чувство, когда… находишься в том месте, которому принадлежишь.

— Исис никто не принадлежит.

Мембрана на её костюме была чрезмерно чувствительной. Зоя вздрогнула, когда ей на плечо упал листочек.

— Зоя?

— Извини. Ложная тревога. Поднялся ветер. Такое чувство, что скоро пойдёт дождь, — сказала она и спросила себя: почему с Хайсом легче говорить через коммуникатор, а не лицом к лицу? — Знаю, какой я должна казаться человеку с Койпера. Я имею в виду — учитывая, как меня растили.

— Детство никто не выбирает, Зоя.

— Как женщины-аристократки в Китае, в старину. Их ноги втискивали в крохотные туфельки — понимаешь, о чём я? Вынуждали соответствовать чужой идее о красоте или пользе.

— Зоя… — сказал было Хайс, и помолчал. — Старая койперовская максима: «Сломленный человек не может быть хорошим инструментом». Ты не могла пережить то, что пережила, не будь у тебя внутри твёрдого стержня, присущего тебе и только тебе.

Теперь помолчать пришлось ей.

Тео говаривал: «Ты играешь в прядки, Зоя. Опять от меня прячешься».

Но Тео всегда открывал её тайны.

Большинство из них.

— А теперь помолчи, Зоя, ещё немного, — сказал Хайс. — Цель снова развернулась. Роботы её отвлекут, но постарайся не привлекать внимание. И — Зоя, пожалуйста, отключи режим ночного видения. Линзы дают утечку света; твои глаза сверкают, как у кошки.

— Ты меня видишь? — удивилась Зоя.

Не сказать, что эта мысль её порадовала.

— Я отслеживаю один из беспилотников. А теперь помолчи. Я буду держать тебя в курсе.

Зоя вздохнула и выключила фотоумножитель. В мгновение ока тьма сгустилась и стала абсолютной. Девушка закрыла глаза и стала вслушиваться.

К этому моменту ветер стал сильнее, облака затянули небо и закрыли звёзды. Судя по утреннему метеопрогнозу, с запада надвигается холодный фронт. По навесу листвы забарабанили первые капли дождя.

Из подлеска донёсся шелест, может, в нескольких метрах от неё. Пульс Зои вновь подпрыгнул.

— Это робот, охраняющий твой фланг, — сказал Хайс. — Знаю, что ты ничего не видишь. Но сейчас я прошу тебя сидеть спокойно, как можно тише.

Зоя не могла разглядеть рыскающего по лесу трираптора, но её костюм транслировал его запах — не настоящие молекулы из воздуха, разумеется, но электронное щекотание соответствующих клеток рецепторов, отдавшееся в носу слабым эхом чего-то резкого и горького.

Теперь животное было близко. Получившие ночью свободу беспилотники жужжали вокруг неё. Только сейчас Зоя, наконец, услышала звук чего-то живого и крупного, продирающегося через заросли — такое ни с чем не спутаешь.

— Спокойно, Зоя.

Тео учил её быть более дисциплинированной. Девушка широко распахнула глаза и представила, что видит трираптора — по крайней мере, его глаза, дающие отблеск последних звёзд на восточном небе. Классические глаза хищника, настороженные и жёлтые, как крон.

Сейчас — исчезнувшие.

— Посиди ещё немного, Зоя.

Трираптор наверняка погнался за каким-нибудь роботом-«пауком».

— Ещё чуть-чуть.

Звуки удалялись.

Зоя осторожно подняла лицо к туманной завесе дождя.

— Скучаю по Элам, — прошептала она.

— Знаю, Зоя. Я тоже.

— Наше время на исходе, правда?

— Надеюсь, нет.

11

Дегранпре планировал провести для Авриона Теофилуса полную экскурсию по ОСИ — разве станция хоть раз встречала такого высокого гостя? — но человек из «Устройств и Персонала» и слышать об этом не хотел.

— Что я сегодня хочу посмотреть, — мягко сказал Теофилус, — так это ваш карантин для шаттла.

И каким величавым оказался этот отпрыск Семейства, Теофилус! Высокий, тонкой кости, седовласый, с орлиным носом, с модной бледностью лица. Значок орхиэктомии Дегранпре, производивший столь сильное впечатление на его подчинённых, для представителя УиП был лишь татуировкой слуги. Можно не сомневаться, Теофилус наверняка уже породил целый выводок юных аристократов, крепких созданий с синими глазами и безупречными зубами.

Достойный восхищения, властный! И, потенциально, весьма опасный. Аврион Теофилус был функционером «Устройств и Персонала» неизвестного ранга, и он вёл себя с заносчивостью топ-менеджера Рабочего Треста; одно лишь это ввергало Дегранпре в смятение.

Новости с Земли вызывали не меньшую тревогу. Намёки на разлад в правительственных структурах и в Семьях, показные суды, возможно, чистка рядов в Трестах. Но поступающие по единственному каналу связи сведения подвергались безжалостной цензуре. А этот Теофилус, хоть он и наверняка знал о кризисе куда больше, чем кто-либо другой на ОСИ, не спешил о нём распространяться.

Сам же Дегранпре, опасаясь показаться чересчур напористым, не смел его об этом расспрашивать.

Всё было настолько двусмысленным, что от этого голова шла кругом. Должен ли он всячески содействовать Авриону Теофилусу, или спонсоры Дегранпре в Рабочем Тресте сочтут это предательством? Есть ли какая-то золотая середина в линии поведения?

Вопреки всем стараниям Дегранпре, на Орбитальной станции Исис воцарилась подавленная атмосфера. Потеря Океанической тяжело сказалась на персонале даже здесь, на орбите. Те же, кто работал на поверхности, по любым меркам получили серьёзный удар. Некоторые видели в этом окончание человеческого присутствия на Исис. Что же, опасность вполне реальна — пусть этот Теофилус и держится на удивление равнодушно.

— Ваша станция требует более тщательного ухода, — мягко заметил Теофилус. — В кольцевом коридоре грязно, да и воздух немногим лучше.

Стены были грязными, это правда. Уборщиков в последнее время заняли на проекте создания интерферометра; с тьюринговских фабрик замена пока не поступила. Что же до запаха…

— У нас проблемы с газопромывателями в очистном отделении. Разумеется, это временно — но пока… Я приношу свои извинения. К запаху привыкаешь.

— Возможно, не так быстро, как может показаться.

Совершенный тон аристократа, подумал Дегранпре: в единственной фразе — и оскорбление, и угроза. Он пообещал проследить за решением проблемы, хотя представить себе не мог, что здесь можно предпринять — разве что устроить инженерам очередную выволочку. Сфера Хиггса запасных частей не привезла, и Дегранпре цинично спросил себя, не отложили ли их отправку на потом, чтобы высвободить место для благородной массы Авриона Теофилуса.

Дегранпре провёл гостя к массивной плите в переборке, отделяющей модуль с карантинным отсеком от остальной части ОСИ. Теофилус лично и очень тщательно осмотрел уплотнения и заклёпки, заставив Дегранпре ждать.

— Уверен, вы знаете, что это стандартные перегородки, — попробовал намекнуть Дегранпре. — Стерильный периметр за ними, внутри.

— Тем не менее, я хочу, чтобы их осматривали ежедневно. Квалифицированными инженерами, — ответил Теофилус. И, увидев ошарашенное выражение на лице Дегранпре, добавил: — Думаю, Рабочий Трест возражать не станет, верно?

Дегранпре ладонью нажал на кнопку допуска, и плита мягко ушла вверх, давая пройти. Внутри их встретил медицинский инженер с пояса Койпера, он сидел в стальном кресле и в одиночестве следил за ходом карантина. Четверо выживших в катастрофе на Океанической станции — пилот шаттла и трое молодых морских экзобиологов — уже десять дней томились в заключении. Экран над головой Дегранпре заполнило изображение карантинной камеры: двое мужчин, двое женщин. Все в потрёпанных лабораторных белых халатах, кроме пилота, трестовская униформа которого по-прежнему казалась относительно свежей.

Теофилус принялся задавать медицинскому инженеру конкретные и очень умные вопросы насчёт процедур карантина, о резервах, надёжности, системе сигнализации. Дегранпре принял это к сведению, но из вопросов и ответов не мог прийти ни к какому заключению, если только… неужели в «Устройствах и Персонале» вдруг встревожились стерильным статусом ОСИ?

Впрочем, об этом не было и речи. Да, вспышка болезни на орбитальной станции оказалась бы катастрофой. В стальном ожерелье ОСИ постоянно находились, жили и работали почти полторы тысячи душ, и для большинства из них никакого запасного пути спасения не было: планета под ними абсолютно смертоносна, а единственный резервный корабль Хиггса на случай чрезвычайных ситуаций мог принять на борт в лучшем случае горстку руководителей. Но на угрозу такой ситуации не было и намёка. Шаттлы с Исис проходили через стерильный вакуум космоса, а их грузы и пассажиры подвергались тщательному изучению и карантину. Что и объяснял сейчас терпеливо медицинский инженер. И объяснял ещё подробнее. И объяснял дальше. И продолжал объяснять до тех пор, пока Дегранпре не был вынужден вмешаться, выразив надежду на то, что высокопоставленный представитель с Земли не слишком перегружен всеми этими ненужными подробностями.

— Ничуть, — живо откликнулся Теофилус. — Стандартный карантин длится десять дней?

Медицинский инженер кивнул.

— И когда они истекут?

— Осталось несколько часов. Нет никаких признаков заражения — вообще никаких. Они многое перенесли, эта четвёрка; ждут не дождутся, когда им позволят выйти.

— Пусть посидят там ещё неделю, — распорядился Аврион Теофилус.

* * *

— Господин Теофилус, — обратился к нему Дегранпре, — а вы не хотите взглянуть на что-нибудь ещё? Может, на оранжереи или Медицинский модуль?

— Исис, — сказал Теофилус.

Как всегда, им не терпится выглянуть в иллюминатор.

— Я могу рекомендовать обзор из ангаров.

— Спасибо, но мне нужно взглянуть поближе.

Дегранпре нахмурился.

— Ближе? Вы хотите сказать… желаете спуститься вниз, на одну из станций?

Теофилус кивнул.

О господи, подумал Дегранпре. Он себя прикончит! Как будто мало всего остального, этот величавый и глупый кузен Семьи сам прикончит себя, а Семья обвинит во всём этом меня.

12

В последнее утро своей трёхдневной экскурсии Зоя проснулась поздно. С тех пор, как погибла Элам Мейзер, она не могла как следует выспаться: спала плохо, неглубоко, и постоянно видела сны. Но на этот раз усталость свалила её в чёрное небытие, уже безо всяких снов. И когда Зоя пробудилась, утренний сеанс связи с Ямбуку уже запаздывал больше чем на час.

«Они просто дают мне выспаться, или возник какой-то новый кризис, пробой периметра, катастрофа?…» — спросила себя девушка. Она активировала роговичный дисплей и запросила статус. Перед глазами побежали строчки телетекста: машины обменивались протоколами с машинами, но её личный канал связи светился жёлтым — режим ожидания. Зоя послала в систему запрос и получила записанное сообщение от Тэма Хайса. По его словам, сейчас он проводит конференцию с высшим руководством ОСИ и поговорит с нею, как только освободится; а пока Зоя может собрать свой лагерь перед дневным переходом.

Зоя выбралась из палатки в утренние лучи солнца со смутным ощущением, что её бросили.

Задача Зои, её экскурсия, обернулась невероятным успехом. Вся периферия — палатка, роботы, системы питания и обращения с продуктами выделения, связь — работали настолько безукоризненно, что инженеры Ямбуку искренне обзавидовались. По-прежнему оставалась надежда на присутствие человека на Исис, несмотря на начавшийся выход старых станций из строя. Зоя полностью выполнила цели своего задания. Более того — она на Исис, она мобильна и находится внутри биоса, на расстоянии одного броска камня от стремнин реки Коппер…

Но почему всё это даёт столь слабое утешение?

Со мной что-то не так, подумала Зоя.

Она сдула стенки палатки, аккуратно свернула в рулон мягкий пол и водрузила всё это на спину грузового робота размером с собаку. Собрала мусор от своего здесь пребывания — пустые контейнеры из-под пищи, разряженный аккумулятор, — хотя вполне могла всё это закопать. Отходы были стерильными; но это было бы непрошенным вторжением в мир Исис, оскорблением планеты.

Что-то не так. О нет, речь не о чём-то физическом: в этом смысле она в полном порядке, защищённая от биоса настолько надёжно, как только можно. Но внутри неё зашевелилось и пришло в движение нечто куда более тонкое, чем вирус или прион.

После ночного дождя лес ярко блестел. Вода стекала по ярусам зарослей деревьев, переливаясь через край вогнутых листьев и чашечек цветов. В тени стволов влага вызвала к жизни дюжину грибовидных тел. Плесневые споры кружились в порывах западного ветра — тонкая липкая пыль, напоминающая древесный уголь.

Может, стоит поговорить с доктором? Если всё пойдёт по плану, Зоя вернётся в Ямбуку ещё до наступления ночи. Но её жалобы, по сути, ни о чём — беспокойство, нарушения сна и целая гамма сложных чувств, особенно в отношении сексуальной связи с Тэмом Хайсом. Скажешь такое штатному врачу Ямбуку — и серии эндокринных анализов и проверок уровня нейротрансмиттеров не избежать. А хочет ли она этого? «Нет», — вслух ответила себе Зоя. Голос терялся на фоне шумов костюмных фильтров, но для шепчущей прогалины прозвучал довольно громко. Нет, она этого не хочет, и не только из-за физических неудобств. Если уж совсем честно, в Зое происходили изменения настолько же соблазнительные, сколь и тревожные.

Взять, к примеру, её чувства к Хайсу. Человеческую сексуальность Зоя понимала достаточно хорошо; в прошлом она подробно её изучала. Биорегулятор девушки химически поддерживал её состояние в равновесии, но Зою вряд ли можно было назвать асексуальной; инструкторы тантры в средней школы высоко оценили её умения. Нет: Зою шокировало, что она действительно позволила Тэму Хайсу прикасаться к ней. Шокировало, что она сама хотела, чтобы он к ней прикасался, что находила удовольствие в его прикосновениях. Врачи «Устройств и Персонала» говорили, что ей никогда не получить удовлетворяющий оргазм с партнёром. Якобы, проведённые в Тегеране годы создали в её голове слишком много отрицательных ассоциаций, а биорегулятор в любом случае заглушает необходимую для этого систему обратных гормональных связей. Зоя просто-напросто не сможет получить удовлетворительный сексуальный контакт со взрослым мужчиной.

По их словам.

Что-то было с нею не в порядке. Стало быть, Зое следует обратиться к врачу.

Но ей не хотелось. Может, врач сумеет изменить, выправить Зою; но у неё в душе зрело неправильное, по-настоящему странное чувство: ей не хотелось, чтобы её выправляли.

Ведь если её изменят, Зоя может больше не почувствовать дрожь предвкушения от звука голоса Тэма, внезапную лёгкость, когда он высказывает ей комплимент. Не сможет во всей полноте ощутить шокирующую интимность момента, когда он кладёт руку на её тело.

Конечно, это чистое безумие — но в нём есть нечто божественное. Зоя задалась вопросом, не наткнулась ли она на какую-то мудрость, утраченную в современном мире, на архаичный эмоциональный вектор, спрятанный под строгими сексуальными предписаниями Семей или животными спариваниями в койперовских кланах.

Может, именно так влюбляются нерегулируемые массы простых людей. Интересно, подумала Зоя, эта «любовь» — неужели на подверженных инфекциям просторах Африки и Азии она ощущается так же?

Чувство приводило её в ужас. И Зоя страшилась одной мысли о том, что настанет день, когда оно пройдёт.

* * *

К полудню лагерь был собран, всё было готово. Но из Ямбуку по-прежнему не было никаких новостей, а ведь Зоя должна выйти в течение часа, в противном случае она рискует добраться до станции только после заката.

За жизненными показателями и статусом девушки следил Дитер Франклин. Зоя передала через него памятку для Хайса, чтобы тот с ней связался. По счастью, этим утром в лесу было спокойно: ни одного хищника в отслеживаемом радиусе вокруг неё. Белые облака плыли над головой неторопливо, словно лодки с приливом.

Зоя собрала группу шестиногих роботов и выдвинулась на запад. Заранее протоптанная роботами перед её экскурсией тропинка шла параллельно Коппер, примерно на полкилометра. В это время года река обмелела; вода отошла от берегов, открывая каменистые броды, стоячие зелёные заводи и илистые дюны, в которых начали прорастать первые отважные побеги. Автоматизированные насекомообразные беспилотники летели вслед за Зоей облаком, похожим на комариный рой; некоторые улетели вперёд, отслеживая дорогу. Их тихое жужжание терялось в какофонии звуков от птиц и насекомых, которые все казались Зое похожими — словно гудение от линий электропередач в тёплую погоду.

Костюм Зои переносил капельки пота с её кожи на внешнюю поверхность мембраны, что охлаждало её при ходьбе. Под солнечным светом мембрана стала белой. Зоя посмотрела на руки — бледные, аристократически белые, словно она чистокровная дочь одной из северных Семей.

Не успела она прошагать и километра, как Тэм Хайс открыл с ней прямой канал связи. Как нельзя вовремя, подумала она.

— Зоя? Мы бы хотели попросить тебя задержаться на время там, где ты есть.

— Не могу, — ответила девушка. — Если я хочу успеть до темноты. Ты всё утро провёл с начальством ОСИ. Но время не останавливается лишь потому, что Кеньон Дегранпре у тебя его отнимает.

— В том-то всё и дело. Они хотят, чтобы твоя экскурсия продолжилась.

«Они», не преминула отметить Зоя. Не «мы». Хайс это не одобряет.

— Что значит — «продолжилась»?

— А конкретно, они хотят, чтобы ты повернула назад, пересекла реку Коппер по мобильному мосту и разбила лагерь на восточном берегу. Беспилотники осмотрят дорогу к колонии копателей, роботы проторят дорогу. Два дня ходьбы — и ты окажешься в ареале, где эти животные добывают пищу.

Но это же абсурд!

— Я не могу выполнять полевую работу! Мы даже не закончили проверять оборудование для внешних работ!

— На ОСИ полагают, что твоё оборудование успешно выдержало все тесты.

— Это опережает график минимум на месяц.

— Думаю, кое-кто торопится.

Зоя подумала, что знает причину. Океаническая погибла, а на всех остальных станциях уплотнения выходят из строя угрожающими темпами. Костюм Зои для внешних работ, может, и показал себя во всём блеске, но без постоянной базы вроде Ямбуку пользы от него примерно как от зонтика в ураган. Тресты хотят получить от Зои максимум результатов до того, как станцию придётся эвакуировать.

Пересечь реку Коппер в сторону предгорий? Ещё глубже погрузиться в местный биос, пока Ямбуку потихоньку движется к коллапсу? Достанет ли у неё на это смелости?

— Со своей стороны, — продолжил Хайс, — я против такого плана. У меня нет полномочий наложить вето на это решение, но мы всегда сможем найти в твоём оборудовании какую-нибудь аномалию и приказать тебе вернуться за техподдержкой.

— Но костюм работает безупречно! Ты же сам это сказал.

— О, думаю, если дойдёт до разбирательств, Кваме Сена можно убедить, чтобы он подправил график-другой.

Зоя поразмыслила над этим.

— Тэм, а от кого исходит это распоряжение? От Дегранпре?

— Он его санкционировал. Но изначально распоряжение пришло от твоего человека в УиП, от Авриона Теофилуса.

От Тео!

Но Тео же никогда не позволит, чтобы с ней случилось что-то плохое.

Зоя не стала углубляться в эти мысли.

— Пусть Кваме остаётся честным. Я перейду на тот берег.

— Зоя? Ты уверена?

— Да.

Нет.

— Что же… Тогда я направляю к тебе ещё троих роботов с припасами и оборудованием. Они должны догнать тебя к сумеркам. Что же касается моего к этому отношения — ты должна немедленно вернуться при первом признаке проблем. Любых проблем! Даю слово, я прикрою тебя от ОСИ.

И добавил напоследок, перед тем как отключиться: «Я буду за тобой присматривать!», отчего Зоя разом почувствовала себя и сильной, и слабой.

Она посмотрела на тот берег безмятежной реки Коппер. Грузовые роботы рядом с нею получили новую серию приказов из Ямбуку: это было видно по тому, как объехали вокруг Зои и выбрались на тропу — словно нетерпеливые собачки, ждущие, что она двинется следом.

* * *

Мост через реку Коппер оказался ожерельем из брёвнышек, связанных друг с другом прочными прядями моноволокна и закреплённых по обоим берегам шестами, вогнанными глубоко в почву. Мост довольно прочный, сочла Зоя, но временный — долго ему не протянуть. Сезоны на Исис довольно мягкие, но ещё несколько недель — и Коппер разбухнет от муссонных ливней, после чего это маленькое чудо инженерии будет смыто и уничтожено.

Мост пересекал реку в широком и мелком месте. Заглядывая в щели между брёвнышек, Зоя могла рассмотреть гладкую каменную гальку и тихие места, в которых стаями роились и плодились создания вроде головастиков-переростков. Зоя была уверена, что смогла бы здесь перейти реку вброд даже безо всякого моста. Некоторые из сопровождающих её роботов так и поступили, ступая на своих остроконечных ногах куда увереннее, чем могли бы двигаться по свободно болтающимся чурбанам.

На том берегу тропинка была менее очевидной; она была размечена куда хуже, чем путь к мосту. По своему дизайну роботы двигались по ландшафту довольно деликатно; им требовалось приложить немало механических усилий, чтобы примять даже полоску травы, что уж говорить о спутанном плотном подлеске. Начиная с этого места, Зое придётся идти осторожнее. Мембрана костюма достаточно прочна, чтобы не порваться при любой обычной деятельности, но сильное воздействие острого объекта может раскрыть шов: хоть сколько-нибудь сильный удар ножа или когтистой лапы крупного хищника, падение с высоты.

Зоя сомневалась, что у неё возникнут сложности с ножами. Что же до хищников, роботы и беспилотники-«насекомые» за этим проследят. В любом случае, эти каменистые предгорья не столь благодатны для охоты, как саванна, протянувшаяся к югу и западу. Трирапторы опасны, но здесь встречаются редко; более мелкие и быстрые плотоядные, размером с домашнюю кошку, легко пугаются такого крупного незнакомого существа, как человек. Возможно, именно по этой причине колония копателей так хорошо здесь прижилась.

Что же до падения с высоты — Зоя вовсе не горела желанием углубляться за территорию копателей в горы, где река Коппер узкими быстрыми перекатами бежит поверх чёрных острых камней. А поскольку до этого не дойдёт, девушка была уверена в опоре.

Чего же ещё опасаться?

Любого из десяти тысяч неожиданных событий, подумала Зоя. Не говоря уже о собственном душевном состоянии.

Не то, чтобы она чувствовала себя плохо, скорее наоборот. Её настроение то и дело менялось, но вот прямо сейчас Зоя чувствовала себя на удивление хорошо, она казалась себе сильной — шагала в солнечном свете и размахивала руками со свободой, которой не чувствовала с тех пор, как была в приюте для малышей. Тропинка шла по низкой гряде, вытянувшейся на восток; когда гряда поднялась достаточно высоко, Зоя увидела спускающиеся к западу лесные заросли, плотные и закрытые, словно хорошо охраняемая тайна. И всё это трогало её — определения получше и не найдёшь — настолько, что она и представить этого не могла. Словно, покидая Ямбуку, она не столько надела на себя защитную мембрану, сколько сняла её. И теперь она словно превратилась в голый нерв; один вид синего неба вызывал желание заплакать от радости.

Зоя не могла найти объяснения переменам своего настроения… разве что одно — нарушение регулировки. Может, дело в этом? Но тимостаты — простые гомеостатические машины; Зое ни разу не доводилось слышать о поломке биорегуляторов. И потом — разве это не отразилось бы на её медицинской телеметрии?

Плевать, шепнула предательская часть Зои. Она живёт — живёт по-настоящему, впервые за долгие годы. И ей это нравится.

Нравится настолько, что это даже пугает.

Задолго до наступления сумерек Зоя остановилась у одного из потенциальных мест для лагеря, сохранённого в памяти роботов. Здесь гребень расширялся, переходя в каменистое плато, пучки зелёных суккулентов выглядывали из дёрна между плитами ледниковых камней. Развернуть палатку было просто: устройство было достаточно умным, чтобы самостоятельно выполнить почти всю процедуру. Сделать так, чтобы она стояла на месте — задачка позаковыристей. Зоя вгоняла колышки в каменистые расщелины и забивала пустоты почвой, закрепляя своё убежище старым добрым способом. По запросу с Ямбуку прислали прогноз погоды, но с утра в нём ничего не поменялось: небо чистое, ветер слабый. Исис повернулась к Зое лучшей своей стороной.

По-быстрому перекусив, девушка справилась у Дитера о новостях. Особых новостей нет, сказал тот — кроме того, что следующим шаттлом на станцию должен прибыть Аврион Теофилус, пресловутый таинственный человек из «Устройств и Персонала».

Тео — в Ямбуку, подумала Зоя.

Учитывая свой настрой, она могла бы предположить, что эта новость сделает её счастливой.

И спросила себя, почему это не так.

* * *

Солнце закатилось за гору Коппер. Зоя завершила неуклюжую процедуру принятия пищи через костюм и уже настроилась предпринять очередной штурм бастиона сна, когда на роговичном дисплее вдруг выскочил сигнал тревоги. Голосом Ямбуку на сей раз была Ли Райзман, принявшая смену от Дитера.

— На твоём периметре — крупное животное, — оповестила она Зою. И тут же уточнила: — О! Это копатель!

Сонливость как рукой сняло.

— Он идёт к палатке?

— Нет… судя по данным беспилотников, стоит в сотне ярдов от тебя. Роботы на позиции перехвата, но…

— Оставь его пока в покое, — сказала Зоя.

— Что? Сейчас неподходящее время для первого контакта.

— Я просто хочу на него посмотреть.

Она выбралась из палатки, активировав инфракрасный обзор для сгущающихся сумерек. Каменные плиты, словно куски янтаря, излучали набранное за день тепло. Зоя боялась, что может не заметить копателя, но увидела его моментально и соответственно настроила линзы костюма.

Существо — пусть это будет он — было уже знакомым: это был копатель, которого Хайс называл «Старик». Зоя узнала белые усики, завитками торчащие под глазами.

Она посмотрела на Старика, и Старик посмотрел на неё.

Конечно, человеку прочесть на его лице какие-либо эмоции было невозможно, как ни старайся. Мы проецируем себя на других живых существ, подумала Зоя, узнаём выражения мордочек у котов и собак; но копатель непроницаем, словно какой-нибудь омар. Дело в глазах, сказала она себе. Для всех существ крупнее таракана именно они несут в себе выражения; но глаза копателя были простыми чёрными овалами, утопленными в тощую плоть. Чернильными пузырьками. Иллюминаторами, через которые на Зою взирало некое туманное не-вполне-сознание.

— Старик, — прошептала Зоя.

Тот, который любопытен.

Старик моргнул — серебристый проблеск на мерцающем чёрном фоне, — а затем отвернулся и побежал прочь.

13

В разговоре с Зоей Хайс умолчал о том, что большую часть дня ему пришлось возиться с разгерметизацией уплотнений. В такие моменты ему остро не хватало Мака Фейи, помощь которого сейчас пришлась бы как нельзя кстати: Мак был мастером по починке уплотнений. Вот только одно из них его в конечном счёте и погубило.

Ли, Шэрон и Кваме — инженеры более чем компетентные, но все они работали на износ и спали по минимуму. На данный момент ситуация стабилизировалась — вышедшие из строя уплотнения заменены новыми, а образцы с прохудившихся прокладок помещены на анализ в перчаточные боксы. Хайс пристально следил за этой работой. Дитер Франклин позвал Хайса с собой в лабораторию, чтобы взглянуть на адаптационные изменения в проедающей прокладки бактерии: увеличенную плотность волокон в основной части клетки, закрученные, словно ДНК, микрокапилляры в той части, где раньше были лишь несколько разрозненных нитей. Гранулярные тельца на клеточной оболочке тоже появились недавно: они синтезировали и выделяли высокополярные молекулы, разъедающие окружение. Дитер вывел на экран изображение и указал на него рукой:

— Это не тот организм, на который мы смотрели шесть месяцев назад.

— Тот же геном, — откликнулся Хайс. — Значит, тот же организм.

— Тот же геном, но фенотип совершенно иной.

— Значит, это обусловлено средой.

— Как минимум! Но можно сказать и по-другому: он пытается вскрыть станцию и проникнуть внутрь.

Дитер был выходцем из клана Гамма-Стоун, он не стеснялся сильных выражений.

— Если они растут, так это потому что мы их кормим, — заметил Хайс.

— Они умирают так же быстро, как и растут.

Что верно, то верно. Хайс провёл достаточное количество часов в скафандре, отскребая плиты наружных частей станции от умерших бактерий. Бактерии-камикадзе?

— Дитер, я не думаю, что они буквально хотят нас извести.

— Эта исходное предположение может быть опасным.

* * *

Хайс был знаменит тем, как много работает. Говорили, что он вообще не спит.

В последнее время это стало слишком похоже на правду. Хайс лично отслеживал приличную часть продолжающейся экскурсии Зои, не говоря уже о координации работ по починке уплотнений и полной замене одного из крупных распределителей фильтров. В среднем ему удавалось поспать четыре-пять часов за ночь, а частенько он был рад и этому. Воздержание от сна сделало его раздражительным и сверхчувствительным. Впервые в жизни он начал завидовать сотрудникам-землянам, у которых были тимостаты. Ему же приходилось довольствоваться кофеин-содержащими напитками да силой воли, эквивалентом тимостата для простых смертных.

Лабораторию Дитера Франклина он покинул довольно поздно. Разошлись почти все, кроме ночной смены. После полуночи станция одновременно казалась и слишком просторной, и чересчур маленькой: эхо от шагов Тэма возвращалось к нему, словно преодолев огромное расстояние, но звук был плоским, глухим: пространство было замкнутым. Куда ни пойдёшь, упрёшься в тупик.

Казалось, Ямбуку никогда не была настолько хрупкой.

Исследовательские материалы Хайса одиноко лежали в личной ячейке. Его так и подмывало сейчас туда пойти, но у него оставалось ещё одно дело — то, которое он постоянно откладывал на потом. Этот начальник из УиП должен прибыть утром, и ему потребуется помещение. Но сейчас на Ямбуку пустует лишь одно место — ячейка, в которой раньше жила Элам Мейзер.

Убраться там, подготовить его для Авриона Теофилуса — работа несложная. На Исис ни у кого не было ничего существенного. Ходила даже такая шутка: ты приходишь на Исис так же, как вообще на свет — нагим и испуганным. И покидаешь её точно так же.

Элам покинула Ямбуку несколько иначе, но всё равно ничего с собой не взяла. Тем не менее, простыни нужно постирать, а настенные экраны очистить от личных изображений.

Работа нетрудная, но удовольствия от неё никакого. И перепоручить её кому-то другому Хайс не мог. Когда погибает сотрудник, его ячейку всегда освобождает начальник станции. То же самое он сделал для Мака Фейи. Как сделал бы для любого другого сотрудника; это одна из немногих традиций, принятых в Проекте Исис.

Он воспользовался мастер-ключом, чтобы войти в её каюту.

Настольная лампа Элам зажглась, стоило ему шагнуть за порог. Сразу же включился и настенный экран — изображение Исис с орбиты, в реальном времени. Неужели Элам любила так себя представлять — над токсичным биосом, превыше всего? Или просто предпочитала видеть картину в целом, издалека?

Хайс выключил экран и сбросил личные настройки Элам. Затем собрал и свернул простыни, забрал комплекты одежды с полок: все до единого — ультралёгкие униформы цвета древесного угля, привезённые с Земли. Все вещи он вынес из каюты, чтобы их мог забрать робот-уборщик. Бельё будет циркулировать в хозяйстве Ямбуку; через день-два он и сам вполне может прикорнуть на одной из этих простыней.

И напоследок он воспользовался своим планшетом, чтобы открыть личное хранилище данных Элам в базе данных Ямбуку. Мак оставил после себя целую прорву разрозненных напоминалок самому себе, писем домой, неразборчивых записей. Элам была гораздо аккуратнее; вполне вероятно, что стереть придётся только различные списки, расписания да коды доступа.

Но когда Хайс нажал на кнопку «Удалить всё», один из документов высветился красным.

Это было сообщение, неотправленное. И оно было адресовано ему.

Тэм,

Сейчас я над океаном на пути к Фриману Ли. Только сейчас сообразила, что в последние дни нам не представилось случая поговорить. Сможем это устроить, когда я вернусь? Ну, а пока — парочка мыслей.

Уверена, ты не забыл, как я советовала тебе держаться подальше от Зои Фишер. Может, я и ошибалась. (Думаю, это лучше всего говорит о том, чего на деле стоят мои материнские советы.) Не буду спорить, в этой девчушке и впрямь есть нечто особенное… Но, Тэм, ты должен понять — её особость и делает её опасной. И, может быть, очень опасной.

Да, да, я знаю, она совершенно невинна в плане собственных личных схем. Настолько же очевидно и то, что она инструмент в большой игре «Устройств и Персонала». Видит бог, для неё в этом заключается скверная новость. Но, учитывая твой к ней интерес, в этом же может заключаться и скверная новость для тебя. Прошу тебя, не будь наивен! Трест использует людей вроде Зои Фишер так же, как мы с тобой — туалетную бумагу. Единственное, что нас защищает, так это расстояние — да скоро и его может не хватить. Исис — не республика, это собственность Треста. Никогда об этом не забывай.

Внезапно в грузовой декларации с Земли появился этот Аврион Теофилус. Часть плана — или, что хуже, план, который пошёл наперекосяк? Присматривай за ним, Тэм. Семьи Треста никогда не направляют в такие опасные путешествия своих родственничков, кроме случаев, когда ставки очень и очень высоки. Может быть, он хочет лишь убедиться в том, что у Зои всё получится, что её костюм заработает как надо. Но если даже и так — это подразумевает, что наверняка имеются столь же влиятельные люди, которые заинтересованы в её провале.

И здесь у меня для тебя действительно тревожная новость: мне сдаётся, что кто-то основательно покопался в её организме.

Сегодня ночью я увидела её на складе, примерно в час ночи. Зоя думала, что она одна, и она плакала. Тихие, беспомощные слёзы, как у детей — ты знаешь, что я имею в виду. Когда я спросила её, что случилось, она вспыхнула и пробормотала что-то насчёт кошмара. Что меня поразило — как именно она это сказала: пытаясь сделать вид, что речь идёт о чём-то случайном. Очевидно, она пыталась от меня отделаться, но говорила при этом на удивление искренне — словно кошмарный сон был для неё совершенно новым опытом, чем-то таким, о чём до этого она только читала в книгах. И, учитывая её прошлое в УиП, дело вполне может обстоять именно так.

Задай себе вопрос, Тэм: с какой стати настолько тщательно регулируемому ребёнку, как Зоя Фишер, ни с того ни с сего вдруг начинать страдать от кошмаров? (Или влюбляться, к слову?)

Когда я успокоила Зою и прогнала её в постель, я разбудила Шела Кайна. Шел — компетентный врач, но он безнадёжный землянин. Он даже не удивился, с какой стати я задаю все эти вопросы о составе крови Зои — просто пробежался по её графикам, дуясь за то, что я разбудила его среди ночи, но радостный оттого, что спрашиваю его профессиональное мнение. (Понятия не имею насчёт твоего Ред-Торна, но в клане Райдеров необоснованная выдача медицинской информации служит основанием для отзыва лицензии. Земляшки!)

В первую очередь я спросила, может ли эмоциональная нестабильность быть признаком отказа тимостата.

Да, сказал мне Шел, это безусловно возможно, хотя поначалу нарушение его работы может быть малозаметным; в таких случаях эмоциональная свобода обычно проявляется спустя недели или даже месяцы после отключения тимостата.

Тогда я спросила его, есть ли у Зои проблемы с регулятором.

Он улыбнулся и ответил, что понятия не имеет.

Очевидно, Зоя под завязку забита новыми биотехнологиями, главным образом искусственными железами, в основном сгруппированными на брюшной аорте. Эти устройства настолько новые, что приборы Шела не могут считать с них информацию, а УиП как-то не удосужилось прислать спецификации. Пожалуй, единственное, что остаётся Шелу — отслеживать метаболиты в организме Зои, с упором на главные нейротрансмиттеры и компоненты, синтезируемые регулятором. Очевидно, уровни серотонина, допамина, норэпинефрина и вещества «П» действительно кажутся несколько странными, и анализ на большинство ингибиторов обратного захвата дал отрицательный результат. Но все эти биомедицинские технологии в теле Зои настолько необычны, что Шел так и не смог ответить, работают ли они как положено, или у них серьёзный сбой.

Шел предложил спросить об этом Авриона Теофилуса, когда он к нам прибудет. (Я солгала и сказала, что спрошу; я также посоветовала Шелу не распространяться на эту тему, пока я ещё раз с ним не поговорю. Может, в ближайшее время тебе захочется немного подкорректировать его отчёты для ОСИ.)

Так что всё это значит?

Подозреваю, это значит, что у Зои не работает тимостат, может быть, впервые в жизни. По меркам пояса Койпера, она практически новорождённая. Ей приходится справляться с целым ворохом новых и трудных эмоций, и она ничегошеньки в них не понимает. Тэм, та Зоя Фишер, в которую ты столь очевидно влюбляешься — это совершенно новая Зоя Фишер. Хрупкая. Возможно, ужасно напуганная. Которая изо всех сил старается выполнить ту работу, к которой её готовили.

Не могу тебе сказать, что из этого выйдет. Я просто не знаю.

Мой единственный полезный совет: держи глаза открытыми.

Будь осторожен.

То же относится и ко мне. Этот документ я сохраню в личной базе данных — не хочу, чтобы он плавал по всей сети Ямбуку. Если всё пройдёт хорошо, по моему возвращению поговорим лично.

— Элам

P.S. Ну конечно, ты ей нравишься, дурачок! Как и многим из нас. В том числе и мне.

Ты слишком непроходим, чтобы это заметить, или слишком вежлив, чтобы сделать следующий шаг?

Просто любопытно.

Хайс прочёл сообщение.

Затем перечитал его ещё раз в тиши некогда принадлежавшей Элам ячейки, пока за стенами Ямбуку над долгими долинами и поросшими холмами сгущалась ночь.

14

Красный вызов в карантинный модуль для шаттла, высветившийся на экране планшета, Корбуса Неффорда даже слегка возмутил. За весь период его руководства Медицинской службой на Орбитальной станции Исис ни разу не случалось медицинского кризиса, и Корбус был намерен сделать всё, чтобы его никогда не было.

Признаться, это выглядело не слишком хорошо — неожиданный вызов высшего приоритета из изолированного сектора, направленный ему карантинным дежурным медиком дневной смены, Кеном Кинсольвингом. Впрочем, как бы страшно это ни звучало, по всей вероятности Кинсольвинг просто запаниковал от приступа гастрита или мигрени у кого-то в запертых карантине. Альтернатива была просто немыслима.

Но перед опущенной перегородкой в проёме, ведущем в модуль шаттла, Неффорда встретил охранник, а внутри…

Внутри его ждал хаос.

Два санитара сидели с надетыми на головы шлемами дистанционного управления. Они негромко и настойчиво говорили в микрофоны. Кинсольвинг, худощавый и облачённый в белую медицинскую форму, жестом показал Неффорду на незанятое место у контрольной консоли.

— Риос и Сото скончались, — ровно сказал он. — Раман в коме, а Мавровик время от времени приходит в себя. Нам бы не помешала помощь с паллиативным лечением и взятием образцов тканей — если вы не против, сэр.

Кинсольвинг был младшим медиком, и ему не следовало бы так бесцеремонно обращаться к Корбусу Неффорду. Впрочем, это же чрезвычайная ситуация. Неффорд изогнулся всем телом, втискивая себя в кресло дистанционного управления. С тех пор, как он в последний раз управлялся с такими штуковинами, он несколько располнел.

Тем не менее, что обязан — то и делаешь. То, к чему тебя готовили — и слава богу за ту подготовку: она заменила собой инстинктивный порыв запаниковать. В представлении Неффорда тимостат отметил внезапный прилив эпинефрина и взялся за дело, пытаясь успокоить его таким образом, чтобы не притупить готовность к действиям. Патогены, подумал он. Патогены Исис на ОСИ — тот самый кошмар, с которым он надеялся никогда не столкнуться наяву…

Шлем дистанционного управления активировался, и Неффорд внезапно оказался внутри карантинной зоны, в одном помещении с жертвами. Руки его превратились в руки медицинского робота, а глаза стали его, робота, усовершенствованными сенсорами. Неффорд быстро сориентировался. Карантинная камера была крохотной, клаустрофобным кошмаром, не предназначенным для использования в качестве больничной палаты. Роботы и медицинские аппараты сражались за место на полу; управляемая Кинсольвингом машина оказалась рядом с ним.

Неффорд идентифицировал на койках членов команды шаттла: Мавровик, Сото, Раман и Риос. Двое мужчин, две женщины. Они оказались единственными, кто пережил катастрофу на Океанической и сумел на шаттле выбраться со станции до того, как она окончательно разрушилась.

И они, очевидно, привезли с собой с планеты кое-что, хотя пробыли в карантине — сколько? больше полумесяца? — без каких-либо наблюдаемых симптомов. Но ведь патогены Исис нападают практически моментально, разве нет? Никто никогда не слышал о возбудителе инфекции на Исис с длительным инкубационным периодом — и о такой угрозе даже подумать страшно.

Неффорд проследовал за аппаратом Кинсольвинга к постели Мавровика, пилота шаттла. Кинсольвинг воткнул в руку пациента капельницы и гемостаты. Неффорд сделал пункцию, чтобы откачать из лёгких кровь и другую жидкость. Мавровик был без одежды и лежал, привязанный к койке. Бледно-жёлтые капли грязного пота стекали на подушку по его выбритой голове.

Единственное, чего удалось добиться Кинсольвингу, так это временного гомеостаза. Когда дежурный медик дневной смены начал передавать контроль, Неффорд подсоединил собственные диагностические аппараты к телу пилота. Улучив спокойную минутку, он спросил:

— Как давно они заболели?

— Первые очевидные симптомы проявились часа три назад. Практически внезапно, без предупреждения. Перед этим газовый состав их крови казался несколько необычным, но был в допустимых рамках.

Неффорд повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как два робота водружают коченеющие тела Риос (женщины) и Сото (мужчины) на каталки и выкатывают из камеры. В глубине карантинного отсека имелся морг с патологоанатомическим отделением; разумеется, этим хозяйством заведовали исключительно роботы и аппараты с дистанционным управлением. За моргом тщательно присматривали, несмотря на то, что до сего дня он стоял без дела.

Когда Неффорд снова повернулся к Мавровику, то увидел его сильно расширенные зрачки. Потея в шлеме управления, Неффорд пробежался по списку жизненных показателей пациента. Список был ужасен. Сильный отёк, внутреннее кровоизлияние от катастрофического размягчения тканей, некроз почек, ослабление функций печени, неровный пульс, давление настолько неустойчивое, что даже гемостатические аппараты с трудом давали приемлемые показания. Вывод: Мавровик умирает. И умирает быстро.

Кинсольвинг откатился в своём кресле, руки дистанционно управляемого им робота поникли, когда он снял с себя шлем.

— Сделайте для него, что можете, — ровно сказал он. — Я поговорю с Дегранпре.

«Давай, — подумал Неффорд, — лучше ты, чем я».

Когда медицинский аппарат Кинсольвинга замер, он взял на себя всё управление системой жизнеобеспечения.

Состояние Мавровика стабилизировалось, но это ненадолго. Проблема заключалась в том, что у Неффорда не было эффективного средства от его болезни — чем бы это ни было. У него были лишь препараты для снятия симптомов, пакеты со свежей искусственной кровью да нанобактеры-коагулянты, которые могли закрыть самые крупные из внутренних повреждений. В долгосрочном плане всё это бесполезно. Мавровика пожирал изнутри организм, для которого у Неффорда даже не было названия; уже скоро этот организм нанесёт непоправимое поражение сердцу или мозгу пациента, и на этом — всё.

Словно подслушав его мысли, Мавровик с шумом вдохнул и дёрнулся, пытаясь освободиться. Неффорд вздрогнул. По счастью, управляемый им аппарат игнорировал резкие автономные импульсы: иначе он рисковал вырвать из пациента внутривенную иглу. Каким я ему кажусь, подумал Неффорд: голова робота, утопленный в хроме коровий череп, всматривающийся в него через рубиновые линзы. Но глаза Мавровика оставались закрытыми; губы двигались, но речь была обращена к кому-то, кого здесь не было.

— Кто ты? — слабым голосом спросил пилот.

Его горло опухло от кровавых гранул.

— Лежите спокойно, — сказал Неффорд.

Голос врача с отменной чёткостью передавался пациенту через управляемого робота. По крайней мере, хоть в чём-то уход был поставлен должным образом. Неффорд добавил транквилизатор в капельницу с коктейлем медикаментов.

Но Мавровик не собирался успокаиваться.

— Посмотри на них! — выкрикнул пилот, и на его губах выступили капельки крови. — Посмотри на них!

— Успокойтесь, мистер Мавровик. Не разговаривайте. Берегите силы.

— Их так много!

Неффорд вздохнул и потуже затянул привязи. Должно быть, это агония. Неффорд впрыснул в пациента порцию опиатов.

— Говорят, все говорят хором…

Корбус Неффорд ни разу не находился у постели умирающего со времени обучения в Париже. Смерть — дело хосписов и простых медиков, но не успешных врачей Семьи. Неффорд и забыл, насколько ужасен может быть этот процесс. Он приподнял веко на левом глазу Мавровика, ожидая увидеть зрачок расширенным и неподвижным; но тот моментально сузился от света. В следующее мгновение Мавровик открыл правый глаз, и пилот посмотрел на Неффорда со внезапной и пугающей ясностью.

— Ты должен это понять, — прохрипел Мавровик, брызжа кровавой слюной. Словно мертвец говорит, подумал Неффорд. Или близко к тому. — Их тысячи. Сотни тысяч. Они говорят друг с другом. Говорят со мной!

Неффорд почувствовал, что его захватила простая серьёзность этого восклицания. Он сознавал, что кровяное давление пациента падает, что кровь истекает из ослабленных болезнью капилляров по всему телу. На лице Мавровика проступили синие и чёрные синяки, словно его избили палкой. Алые линии протянулись через белки глаз. Должно быть, в мозгу Мавровика тоже имеются кровоизлияния, подумал Неффорд: монолог вряд ли может быть разумным. Тем не менее, врач услышал свой вопрос:

— Тысячи чего, мистер Мавровик?

— Планет, — ответил тот, на этот раз мягко, словно разговаривая с собой.

Разумеется, Корбус Неффорд не верил в духов. Он был технической обслугой Семьи — учёным, своего рода. В духов или привидения верят только люди без положения, крестьяне. Неффорда пугали только Тресты, он своими глазами видел, какой вред они могут причинить.

Тем не менее, он вдруг понял, что взирает на умирающего с чувством, близким к ужасу перед сверхъестественным.

Мавровик рассмеялся. Ужасный звук; изо рта запузырилась розовая жидкость. Автоматические аспираторы осушили его ротовую полость и глотку. Руки пациента напряглись, словно он хотел сбросить привязи и дотянуться до Неффорда — управляемого Неффордом робота, — чтобы притянуть его к себе.

Жуткая мысль.

— Мы — их сироты! — заявил Мавровик.

То были его последние слова.

* * *

Раман тоже умерла, примерно в то же время, но спокойнее. Со смертью последних пациентов в палате карантина стало тише, хотя бешеная активность продолжилась: роботы отбирали образцы крови и тканей, упаковывали трупы. Время от времени в воздух взмывали облачка жидких стерилизаторов и газов.

Когда тело Мавровика было запаковано в мешок и увезено прочь, Неффорд позволил себе испустить долгий вздох. Он поставил управляемого робота на место и снял шлем.

Неффорд отожествлял себя с роботом настолько долго, что собственное тело показалось ему неуклюжим и чужим. Он весь покрылся потом; одежда промокла насквозь, и Неффорда отшатнулся от собственного запаха. Ему хотелось выпить много-много воды и принять горячий душ. По всему, он должен был быть голоден — пропустил завтрак, — но от мысли о еде мутило.

У закрытой переборки его встретил Кинсольвинг.

— Ты поговорил с Дегранпре? — спросил его Неффорд.

— Направил ему сообщение на планшет…

— Сообщение на планшет?

Событие вроде этого требовало личного общения. Неффорд бы сам это сделал, не возись он с Мавровиком.

— Управляющий Дегранпре уже знает об этой ситуации. Я попросил его о встрече. Но он уже распорядился расширить зону карантина, — сообщил ему Кинсольвинг таким извиняющимся тоном, словно ожидал, что его за это побьют.

— Расширить зону? Не понял.

— Зона карантина расширена до этой переборки. Весь модуль перекрыт наглухо, — пояснил Кинсольвинг и опустил голову. — Вплоть до дальнейших распоряжений никто отсюда не выйдет. Включая и нас с вами.

15

Сны были очень, очень плохими.

Дождь обрушивался на полиплексовое укрытие чередой барабанных дробей. Порывы ветра приводили в замешательство роботов поддержки, которые периодически будили Зою ложными сигналами тревоги, ошибочно принимая удары ветра за движение некоего призрачного хищника. Зоя то погружалась в неглубокий сон, то выходила из него.

Разумеется, она по-прежнему была одна. Такой же одинокой, как первая двоякодышащая рыба, которая выползла с мелководья на берег. И это нормально, должно быть нормально. Те мужчины и женщины, которые первыми добрались до дальних рифов Солнечной системы, чтобы оказаться в заточении внутри беспросветных ледяных пещер, — они тоже были одни.

Но у одиночества много аспектов.

Зоя знавала людей, которые мечтали об одиночестве — и тех, кто его страшился. На Земле нельзя по-настоящему остаться в одиночестве, там легко спроецировать весь спектр надежд и страхов на эту недостижимую пустоту, на вакуум, заполненный лишь тобою. Одиночество означает свободу, отсутствие всякого стыда, отпущение грехов — или просто потерю всех координат.

Фантазии.

Одиночество — это прислушиваться к дождю, барабанящему по тонкой мембране между нею и ядовитой природой, подумала Зоя. Одиночество подразумевает воспоминания, разбухающие, чтобы превратиться в кошмары.

В её снах она вновь была в Тегеране.

По словам врачей Трестов, эти воспоминания были надёжно спрятаны. Но то, что изменило Зою — чем бы это ни было, — похоже, одновременно и сорвало цепи, сдерживающие память. Стоило закрыть глаза, как перед нею вновь вставали ужасные картины.

* * *

Детский дом для сирот был склепом, сложенным из шлакоблоков. Он раскинулся на целые акры маслянистого гравия, со всех сторон окружённый смертоносными оградами из армированного стекла. Как и большинство благотворительных приютов, рассыпанных по Азии и Европе, детский дом был осколком чумного столетия. Когда-то в прошлом он вполне мог быть гуманитарным проектом, одним из великих социальных проектов первых Трестов, но к этому времени он стал едва ли чем-то большим, чем коллектором для государственных борделей. Позднее его управляющие сообразили, что могут повысить свои личные доходы, сдавая подопечных в аренду на публичном рынке или, как минимум, на той части рынка, которая слишком бедна или больна для того, чтобы получить доступ к лицензируемым постелям.

Недостатком было то, что обитатели Образовательного коллектива Западного Квадранта Тегерана — как во всеуслышание гласила надпись на воротах — не получали даже того минимума медицинского надзора, который требуется в самых непритязательных лицензируемых борделях. Аналогично и клиенты, главным образом работяги с местных заводов Трестов, опоясавших город, не проходили особого осмотра.

Зоя оказалась в приюте вместе с четырьмя генетически идентичными сёстрами: Франческой, По, Авитой и Лин. Их, голодных и сбитых с толку, доставили из приюта для малышей орбитальным транспортником. Сперва говорящая на фарси нянечка накормила их белковым супом и облачила в тёплые, хоть и некрасивые комбинезоны, терпеливо вынося просьбы малышек отправить их обратно. Но через день-два такого обращения их перевели в общежитие.

И начался кошмар.

Воспоминания, словно буря, вихрем врывались во сны Зои.

Использовали всех, и умерли все.

Франческа скончалась первой — от лихорадки, терзавшей её тело в течение пяти долгих февральских дней, пока она не повернула своё изнурённое тельце к стене из шлакоблока и просто перестала дышать.

Это неправильно, вспомнила Зоя свои детские мысли. Мы рождены, чтобы лететь к звёздам. Это неправильно.

По и Лин умерли вместе от заражения жестокой геморрагической лихорадкой, опустошившей общежития — персонал учреждения называл её «Браззавилль-3», чем она вполне могла быть. К собственному отчаянию, Зоя не чувствовала особого горя от смерти троих сестёр. Она испытывала эгоистичную благодарность от того, что из опасений заразиться посетителей борделя стало гораздо меньше. К несчастью, еды тоже стало меньше, что плохо. Поговаривали о карантине; на следующие шесть месяцев Западный Квадрант города практически обезлюдел.

Но со временем эпидемия схлынула. Зоя и Авита оказались в числе выживших.

Зоя сблизилась с единственной оставшейся сестрой, и на неё сильно повлияла почти случайная смерть Авиты от скудного питания и небрежного ухода. Она — моё отражение, думала Зоя, час за часом не отводя глаз от тела Авиты, пока команда медиков не явилась, чтобы его забрать. «Когда умру, буду выглядеть так же», — думала Зоя, считая это вопросом самое большее нескольких месяцев. Словно статуя из мягкой глины — бледной, освещённой солнцем и равнодушной ко всему.

Зое не хватало Авиты, Франчески, Лин и По. Другие обитатели приюта часто бывали с нею жестоки, а надсмотрщики в белых медицинских масках её просто презирали; Зоя начинала думать, что по правде смерть может быть и не столь ужасной — уж точно не хуже, чем и дальше жить в этих стенах день за днём.

Но потом в Тегеран прибыл Тео.

Что-то произошло, что-то политическое, в Высоких Семействах. Зоя помнила Авриона Теофилуса с детдома для малышей. Тогда он каждый месяц приходил, чтобы посмотреть на Зою и её четырёх сестёр. Он частенько гладил Зою по голове, пока нянечки клонили перед ним головы, а туповатые роботы несли ему чай и сахарные кексы, которыми он делился. В своей чёрной униформе он всегда выглядел блистательным. И теперь, в Тегеране, он выглядел всё так же блистательно, но казался темнее, более сердитым; он кричал на смотрителей приюта, которые ёжились и пытались убежать. Тео последними словами клял общежитие, ледяной душ, комнаты для «свиданий» с грубыми и грязными одеялами.

Он заключил Зою в объятия — осторожно, потому что она стала хрупкой. От его униформы, к которой Зоя прижалась щекой, тянуло свежестью, мылом и паровой глажкой.

Тео казался Зое своего рода принцем. Разумеется, никакой он был не принц: он был всего-навсего дальним родственником Семей, кузеном племянника кузена, по существу крупным функционером подразделения Трестов, «Устройства и Персонал». Его фамилия была Теофилус, а не Мэллок, Куонтрилл или Митсубиси. Но это не имело никакого значения. Он явился затем, чтобы забрать её. Слишком поздно для По, для Лин, для Авиты и Франчески. Но не слишком поздно для Зои.

— Одна из моих девочек выжила, — шептал он, неся её на руках в мобильный госпиталь гуманитарной службы. — Одна из моих девочек выжила.

Когда он пытался передать Зою докторам, она прижалась к нему настолько крепко, что ей пришлось ввести успокоительное.

* * *

Зоя пробудилась ото сна внезапно, оцепенев от ужаса. Ей послышался какой-то звук… впрочем, это лишь раскат грома, эхом отдавшийся между пиками высокогорий Коппер. Дождь перестал лить и заморосил.

Полиплексовая стенка осветилась снаружи. Утро.

Зоя чувствовала себя разбитой и усталой. Она откинула полог и выбралась в дождь. Вода стекала по гранитным выступам на листья растений вроде утёсника, растущих из глубоких ледниковых расщелин. Грузовые роботы потешно ковыляли вокруг лагеря. Их ноги с трудом находили опору на мокрой земле; время от времени роботы подгибали конечности и садились, словно уставшие собаки.

Облака громоздились на горе Коппер порывистыми волнами. От леса поднимался пар.

Из коробки на ближайшем роботе Зоя взяла дозатор с рационом и вновь вернулась в палатку. Дождь оставил капли на её костюме. Хотелось чесаться. Мембрана держала тело в чистоте, даже выносила наружу чешуйки отмершей кожи, чтобы сбросить их как стерильную пыль; тем не менее, чесаться всё равно хотелось. Ощущение ограничивалось рёбрами и бёдрами и не доставляло особых проблем — пока что. Но если оно усилится… Что же, все слышали о том, что иногда люди разрывали ногтями своё тело в попытках избавиться от зуда. О чём в её обстоятельствах и речи быть не могло. Исключено.

Принятие пищи было целой процедурой. Тюбик с порцией следовало прикрепить к маске костюма, что открывало стерильное соединение между ртом и едой — до жути медленно. Зоя выжимала тюбик рукой. Питательная паста, сочащаяся на язык, была фундаментально неаппетитной, с идеальной текстурой грязи. И её, как всегда, не хватало на то, чтобы убедить Зою в том, что она поела.

Ко всему, порции имели тенденцию быстро проходить сквозь тело, что ставило перед Зоей очередную муторную и неприятную проблему.

К тому времени, как Зоя со всем этим разобралась, небо начало прочищаться. Ветер, однако, снова стал порывистым; он натягивал полиплексовую ткань и уж точно не сулил ничего хорошего роботам и беспилотникам.

Зоя подумала насчёт того, чтобы вызвать Ямбуку. Время очередного отчёта.

Она подумала о Тео, о том, как он спас её из сиротского приюта, о воспоминаниях, которые разбивают её сны, как стекло…

И о своём необъяснимом ужасе перед ним.

Зоя связалась с Ямбуку для ежедневного отчёта и кратко переговорила с Каей Коннор, которая дежурила на управлении экскурсией. Никаких новостей, и Зое следует оставаться на месте: за следующую ночь ветер ослабеет, и до выхода в обратный путь она сможет провести разведку в сторону колонии копателей.

Всё, конечно, прекрасно, но это означало, что Зое нечего делать — только наблюдать за своими показателями, смотреть на обёртывающие далёкие вершины кучевые облака да тестировать грузовые роботы.

Зое и думать не хотелось об ещё одной тёмной ночи.

Днём по узколучевому каналу из Ямбуку с нею связался Тэм Хайс. И это было необычным. Аварийный канал связи работал только на прямой видимости, полоса пропускания была узкой. Связь была медленной и исключительно голосовой, словно античная телефонная линия.

— Разговор не записывается, — сказал Хайс. — Нас никто не подслушивает, и ничто из того, что мы говорим, не попадёт в память станции. Зоя, ты как — в безопасности? Я в посадочном ангаре, у меня нет обзора с беспилотников.

— Сижу в укрытии — жду, когда утихнет ветер.

— Хорошо. Нам нужно многое обсудить.

— Ты первый, — сказала Зоя.

* * *

Тэм начал с того, что зачитал ей послание от Элам Мейзер.

У Зои и так возникли подозрения — по крайней мере, насчёт тимостата.

— Но он наверняка должен был работать, когда я покинула Феникс. Медицинский осмотр был чрезвычайно требовательным.

Она подумала об Анне Чопра, враче с Земли, которая контролировала её здоровье в течение предполётного месяца. Высокая женщина, седоволосая, не принадлежащая Семье чиновница из Джакарты, вроде, так? Мрачная, молчаливая и весьма старательная.

— Может, это акт саботажа, — предположил Хайс. — Какие-нибудь разборки между Семьями.

Возможно, но междоусобицы между Семьями редко бывают столь изощрёнными. Более вероятно, что это случайность.

— Важно то, — продолжил Хайс, — что ты не можешь находиться там с дохлым статом, сама по себе.

— Если это всё, что ты хотел сказать, ты мог сказать это по открытому каналу.

— Думал, ты можешь захотеть оставить это в секрете.

— То есть, считаешь, что я могу захотеть такой и остаться. Нерегулируемой. Как женщины с Койпера.

На разделяющем их расстоянии повисло молчание.

— Да, — сказал он наконец. — Может быть. Конечно, это тебе решать, Зоя.

Мне решать, подумала она. Мой выбор.

Но здесь возникало слишком много вопросов. Тимостат регулирует личность; тот ли я человек, которым была три месяца назад?

Так трудно держать себя в руках, взвешивать, выносить суждения, подумала Зоя. Она чувствовала себя лучше. Чувствовала себя хуже.

— Должно быть, ты и сам что-то подозревал… — сказала она.

— Время от времени — да, но я ведь из Ред-Торна; у нас нет тимостатов, и я никогда не мог точно сказать, чего ожидать от людей с этими устройствами. Элам была на Земле; она чувствовала такие вещи куда лучше.

— Есть разные тимостаты. В основном они регулируют настроение, но у моего было больше функций, Тэм. Он подавлял неприятные воспоминания. Кроме того, он замещал сексуальные порывы, направляя эту энергию в работу.

— Но ты и без него справляешься.

Ей пришлось напомнить себе, что больше её никто не слышит. Никто, кроме Тэма.

— У меня такое чувство, словно я всё время на грани. Сны беспокойные. У меня перепады настроения. Время от времени мой поход кажется мне бесполезным и опасным. Временами… мне страшно.

Снова молчание. По палатке ударил очередной порыв ветра.

— Зоя, у нас есть медицинские запасы. Мы можем тебя исправить.

— Нет. Я этого не хочу.

— Ты уверена?

— Я ни в чём не уверена. Но я не хочу снова превращаться в… в то, чем была.

Чем я была для Тео. Чем была для Трестов.

— Я сделаю всё, что можно, чтобы держать это в секрете, — сказал Хайс. — Вот только есть риск, что этот Аврион Теофилус посмотрит на твою медицинскую телеметрию и сам всё поймёт.

Лучше так, чем встречаться к ним лицом к лицу, подумала Зоя. Один взгляд на меня — и он всё узнает. Увидит по глазам.

— Как бы то ни было, ты не в той форме, чтобы продолжать поход. Я хочу, чтобы ты вернулась туда, где я смогу за тобой присматривать.

— Нет, — ответила Зоя. — Я бы предпочла завершить работу.

— Дело не только в стате. Я хочу, чтобы ты была рядом — на тот случай, если нам придётся эвакуироваться.

— Эвакуировать Ямбуку? Тэм, неужели всё настолько плохо?

— Ситуация быстро меняется.

Он описал ей серию каскадных выходов уплотнений из строя и проблемы с распределителем фильтров. Всё отказывает, подумала Зоя. Всё рассыпается на глазах.

— Дай мне ещё один день, чтобы над этим поразмыслить.

— Это ещё один день риска.

— Всё, что мы здесь делаем — всё связано с риском. Дай мне день, Тэм.

— Тебе ничего не нужно доказывать.

— Всего лишь день.

На палатку обрушились новые потоки дождя. Зоя воочию представила, как жалко жмутся к земле роботы под открытым небом. Ощущают ли они невзгоды? Ноют ли от холода их сочленения?

— Зоя, у нас тут новый сигнал тревоги. Мы ещё поговорим.

Поговорим скоро, с надеждой подумала она. Без его голоса Зоя почувствовала себя вдвойне одинокой.

* * *

Шквалистый ветер стихал в течение всего дня. Ему на смену пришёл прохладный западный бриз. Прежде, находясь в герметичном сердце Ямбуку, Зоя успела повидать на Исис самую разную погоду. Но нужно быть снаружи — открытой, — чтобы оценить её сущность, все её перепады и нюансы.

Или, возможно, отказ тимостата сделал Зою более чувствительной.

Более уязвимой.

Так ли ощущают мир нерегулируемые массы людей? Повсюду, куда ни бросишь взгляд, Зое чудились тени или отзвуки самой себя. В покачивании деревьев, в каскаде стекающей с листа на лист воды, в падающем на утёсник облачном свете, в отблеске слюды на древних скалах. Зеркала повсюду.

С душами мы не рождаемся, подумала Зоя; они завоёвывают нас изнутри, прорастают из тени и света, из полудня и полуночи.

Она задалась вопросом, спустился ли уже с орбиты Тео, проходит ли он дезинфекцию в Ямбуку.

Есть ли у Тео душа? Населяла ли хоть когда-нибудь идеальное тело Авриона Теофилуса?

Днём Зоя обошла периметр лагеря, разбитого в километре от колонии копателей, но так и не увидела ни одного из этих животных. Кормовая база и территория для погребений лежали в стороне. Зоя не хотела тревожить этих созданий, разве что — возможно — оставить им след своего запаха, символ её присутствия.

Сопровождаемая отстающими паукообразными роботами, девушка вернулась в лагерь задолго до заката. Машины были заляпаны грязью и усыпаны жёлтой пыльцой. Один из роботов начал хромать и сильно отстал.

Устроившись на ночь в палатке, Зоя пробежалась по собственной медицинской телеметрии в роговичном дисплее и, чтобы успокоить разные боли и зуд, затребовала анальгетик у робота с грузом препаратов.

Высокое содержание взвешенных частиц в воздухе от лесных пожаров далеко на западе раскрасило закат, сделало его долгим. Зоя внесла несколько записей в походный журнал, провела рутинный сеанс связи с Ямбуку и в очередной раз попыталась уснуть.

Сигнал тревоги пробудил её вскоре после полуночи. Приподнимаясь, чтобы сесть, в дезориентирующей тьме она услышала голос Тэма в ухе:

— Зоя?

— Да, я здесь. Сейчас, найду свет… — откликнулась она.

Девушка нащупала возле постели и активировала крошечный световой элемент. Его называли «светлячок», и яркостью он примерно соответствовал названию.

— Мы получили сигналы о серьёзном системном отказе на пяти твоих роботах — двоих носильщиках и троих наблюдателях за периметром, — продолжил Хайс.

— На них кто-то напал?

— Похоже, это просто механические повреждения, но они не могут быть простым совпадением. Я беспокоюсь насчёт твоей защиты.

— Технический отказ? Ты уверен?

— Болты и гайки, дело в них.

— Я возьму ремонтный набор и включу прожектора. Где роботы сейчас?

— На твоём пороге. Мы привели их, как только они начали жаловаться. Но, Зоя, у нас странная телеметрия от оставшихся наблюдателей.

— Рядом кто-то есть?

— Сложно сказать. Ничего крупного. Беспилотниками мы заменили отказавших роботов. Но я хочу, чтобы ты была осторожна.

Снаружи палатки воздух был свеж и влажен. Небо украсили несколько звёзд. Одной из ничем не выдающихся звёздочек высоко в северном квадранте было Солнце — если Зоя не запуталась в созвездиях Исис. Над смутно вырисовывающимся горизонтом взошёл Крон.

Зажглись прожектора, моментально её ослепив. Зоя сделала глубокий вдох. Фильтр её костюма стерилизовал наружный воздух, но не нагревал его. Глоток воздуха Исис остудил её горло.

Зоя сняла ремонтный набор с одного из повреждённых роботов-носильщиков и пролистала технические параметры аппарата. На роговичном дисплее высветился список множественных отказов в сочленениях. Может, проблема в смазке? Зоя разобрала шаровое соединение и увидела, что оно покрыто жёлтой, цвета горчицы, и липкой субстанцией.

— Что-то проникло в сустав, — доложила она Хайсу. — Что-то биологическое. Судя по всему, оно пожирает тефлон.

Немедленного ответа не было. Зоя начисто вытерла сочленение абсорбирующей тканью и вновь его собрала. Решение временное, но есть шанс, что она сумеет привести одного-двух роботов в более-менее приличное состояние, чтобы они могли добраться с нею до Ямбуку и доставить туда наиболее важное оборудование…

— Зоя, внимание!

Девушка резко вскинула голову.

Прожектора освещали всё вокруг режуще-белым светом, сияние которого сходило на нет во тьме леса за прогалиной. Зоя прикрыла глаза и осмотрела периметр. Из темноты начали выступать знакомые фигуры.

Прогалину окружили копатели.

Равномерно расставленные, метрах в пяти друг от друга, они плотно обступили лужайку. Их было двадцать или чуть больше — одни стояли на четырёх конечностях, другие откинулись так, чтобы стоять только на задних. Некоторые из копателей были вооружены закалёнными копьями. Их чёрные глаза поблёскивали в резком свете прожекторов.

Первой реакцией Зои был испуг. Пульс подпрыгнул, ладони вспотели. В конце концов, копатели — животные, вроде львов в заповедниках Трестов, только крупнее и куда более странные. Хитрые, непредсказуемые. Намёк на их разумность, который делал их похожими на людей, в этой ветреной тьме практически сошёл на нет. Определённо, в них была некоторая разумность — но был и набор чисто местных инстинктов, совершенно непостижимых.

Слава богу, они не приближались. Быть может, их привлёк свет. (А вдруг прожектора откажут? Что, если новая серия отказов оборудования обрушит на неё беспросветную тьму?)

Или, может статься, эти её страхи — лишь производное от неполадок с тимостатом. Системы рушатся одна за другой, внутри и снаружи, подумала Зоя. Но я рождена для этого. Для этого я появилась на свет. Теперь копатели знают обо мне, а я знаю о них. Мы видим друг друга.

В ухе раздался голос Хайса:

— Стой спокойно, Зоя. Мы направим в лес одного из целых роботов, может, это отвлечёт от тебя их внимание. Беспилотники рядом, но на таком ветру их сложно держать в воздухе.

— Нет. Нет, Тэм, не надо!

— То есть?

— Они настроены не враждебно.

— Ты не можешь этого знать.

— На меня никто не нападает. Рано или поздно, но это должно было произойти.

— Но не этой ночью. И завтра ты идёшь домой.

— Тэм, другого шанса может не представиться. Это их первый реальный контакт с человеком. Вероятнее всего, они какое-то время посмотрят на меня, и им это наскучит. Держи функционирующих роботов наготове, но не делай из копателей врагов.

— Я не предлагаю перебить их всех, Зоя. Просто…

— Подожди.

На периметре возникло движение. Зоя повернула голову. Вперёд выступил один из копателей. Он шёл на двух ногах, с поднятыми передними конечностями; его поза словно намекала на готовность сражаться или бежать. В руке создание держало крепкую ветку. Оно приближалось к полиплексовой палатке, пока Зоя не узнала белые усики вокруг морды существа.

— Это Старик!

— Зоя…

— Молчи!

Момент был хрупким. Зоя медленно поднялась с того места, где присела над роботом, и сама сделала крошечный шажок навстречу Старику. Что он должен обо мне думать? Считает ли меня животным, врагом? Или какой-то уродливой версией своего отражения?

Зоя протянула к нему руки — пустые, без оружия или когтей.

Должно быть, у Хайса был неподалёку как минимум один беспилотник, потому что он тоже уловил это движение.

— Три метра, Зоя. Если окажешься ближе, я постараюсь его отвлечь. Если кто-нибудь из копателей начнёт двигаться, я хочу, чтобы ты бежала к палатке, где мы сможем тебя защитить. Тебе понятно?

Зоя понимала всё слишком хорошо. Она сознавала, что оказалась в судьбоносной точке, что время и события всей жизни сложились так, чтобы привести её в это место. На какой-то восторженный миг она стала той осью, вокруг которой вращаются звёзды.

Зоя сделала несколько смелых шагов вперёд. Копатель поднялся на дыбы, словно испуганная многоножка. Чёрные глаза вращались в глазницах. Зоя замедлила шаг, но не остановилась. Она по-прежнему держала руки перед собой, до сих пор оставаясь на благоразумном расстоянии от существа.

Но достаточно близко, чтобы почувствовать его запах. Достаточно близко, чтобы увидеть пар, поднимающийся в ночной воздух из тёплого подбрюшья. Четыре миллиарда лет внеземной эволюции сформировали эту совокупность клеток, это существо. Зоя смотрела на него. И, что поразительно, он тоже смотрел на неё. На невозможном расстоянии от той планеты, где Зоя появилась на свет, случилось чудо: из грязи проросла жизнь. Жизнь взирает на жизнь. Первый свет, подумала Зоя.

Движения копателя были стремительны. Прежде чем Зоя смогла отпрянуть, он взмахнул веткой.

Нет, подумала она, только не так! Это не должно быть так…

— Зоя?

Голос Хайса был далёким и несущественным.

Не было времени отступить, укрыться за роботами. Машины пришли в движение, но медленно, слишком медленно. Новые системные отказы? Копатель поднял левое верхнее предплечье, крепко перехватив дубинку. Зоя с неимоверной чёткостью видела, как она летит на неё сверху вниз.

От удара помутилось сознание, и Зоя провалилась во тьму ветреной ночи.

16

Важнейшей задачей, к которой был подготовлен Кеньон Дегранпре, было сдерживание биологической угрозы — хоть он и молился, чтобы ему никогда не пришлось этим заниматься. Но сейчас всё его внимание захватили кризис и тысяча всевозможных его аспектов. И это всё равно было неизмеримо лучше, чем дать себе волю задуматься над долгосрочными последствиями заражения.

Дегранпре собрал всех топ-менеджеров станции — пять человек, включая Леандера из Медицинской службы (заменившего находящегося в карантине Корбуса Неффорда) и Салливана из подразделения «Продукты и биота». Получилась довольно пёстрая группа из представителей Трестов; все они были компетентными начальниками, никто из них не имел отношения к Семье, разве что самой дальней и тонкой связью. Впрочем, такая связь была и у Дегранпре: его прапрадедушка по материнской линии был Корбиллем. Но это родство не было зарегистрировано, а потому не имело значения.

Первостепенной задачей было сдерживание заразы в Карантинном модуле, и Дегранпре это удалось. До сегодняшнего дня Орбитальная станция Исис была стерильной, изолированная от планеты толщей вакуума. Но теперь сама станция превратилась в зону заражения, в яблоко, в которое проник опасный червь.

Помещения карантина превратились в «горячую» зону пятого уровня, к которым примыкали отсеки, объявленные зоной четвёртого уровня — внешние медицинские помещения, в одном из которых оказался заперт Корбус Неффорд. Дальше шли превентивные зоны третьего, второго и первого уровня: Инженерный модуль и технические помещения, в которых готовились к пуску сборочные блоки для фабрик Тьюринга.

Проблема заключалась в том, что резервов у ОСИ было совсем мало. Жёсткие ограничения по размеру и весу, налагаемые параметрами кораблей Хиггса, привели к тому, что простор для допустимой ошибки свёлся к минимуму. Всегда, даже на пике своей эффективности, от полной остановки станцию отделяли в лучшем случае пара критических отказов. Оказавшись без доступа к ремонтным отсекам, с ограниченным доступом к фабрикам Тьюринга…

Впрочем, не сейчас; это — проблема завтрашнего дня.

— Мы выискиваем возможность разместить критически важные системы как можно дальше от «горячего» модуля, — сказал Солен из Инженерного подразделения. — Слава богу, оранжереи находятся на максимальном удалении, на ста восьмидесяти градусах дуги. Сейчас развёртываем временный госпиталь для обычных травм за пределами Сельскохозяйственного модуля; если появятся заболевшие, их будем направлять прямиком в карантинную зону.

Перед внутренним взором Дегранпре возникла схема ОСИ — ожерелье из десяти серых жемчужин, вращающихся в пустоте. Нет, девяти серых и одной чёрной: заражённой, заразной. Ему и самому придётся перебраться ближе к оранжерее.

Одно ясно точно: новым модификациям фабрик Тьюринга придётся подождать; это означало новую задержку в проекте УиП по созданию интерферометра, но избежать её теперь было невозможно. Великий замысел использовать Исис в качестве площадки для запуска новых кораблей Хиггса зависел от стабильной работы ОСИ, которую нужно защитить во что бы то ни стало. Если орбитальная станция накроется, подумал Дегранпре, Тресты потеряют звёзды — по крайней мере, на обозримое будущее.

Тем не менее, наиболее насущной проблемой была не зараза, а страх. Вспышку болезни в Карантинном модуле вряд ли можно утаить от более чем полуторатысячного персонала ОСИ, причём все без исключения отчётливо сознавали кошмар оказаться запертым в консервной банке без реальной надежды на спасение. Аварийный корабль Хиггса, мягко напомнил ему Солен, может взять на борт от десяти до двенадцати человек, в зависимости от их совокупной массы.

— Мотивируйте своих людей, — распорядился Дегранпре, — но не запугивайте их. Делайте упор на то, что мы предпринимаем экстраординарные меры предосторожности, что за пределами карантина случаев заражения не было.

— Менеджер, они и так это знают — но у всех перед глазами примеры наземных станций, — заметил Леандер. — Есть подозрение, что если заражение всё-таки произошло, гарантированного способа его сдержать нет.

— Скажите им, что речь идёт об одном организме, а не о всей биосфере Исис.

— Один организм? Это правда?

— Вероятно, да. Поддерживать порядок сейчас важнее, чем говорить правду.

Встреча продолжалась оживлённо, пункт за пунктом следуя подготовленному Дегранпре плану. Пока что всё в порядке: заражение удалось сдержать, запасы пищи и воды в безопасности, все прочие важные системы в хорошем состоянии. Орбитальная станция Исис по-прежнему оставалась безопасной для пребывания.

Но вот что у них отнял случай заражения в карантинном отсеке, так это ощущение безопасности. Мы всё время висели на волоске, подумал Дегранпре. Но этот волосок никогда не был так тонок.

* * *

Когда все начали расходиться, Дегранпре велел задержаться начальнику Службы связи.

— Я хочу, чтобы все исходящие сообщения, в том числе рутинные технические передачи, получали моё одобрение на отправку. Не стоит раньше времени тревожить Тресты.

Начальник службы, молодая худощавая женщина с Земли, по имени Накамура, неловко поёрзала в кресле.

— Это крайне необычно, — сказала она, давая понять, что не станет покрывать его в случае претензий от Трестов.

По крайней мере, так показалось Дегранпре.

Эх, женщина, подумал он, это наименьшая из твоих проблем. Он зафиксировал несогласие и отпустил её.

На ОСИ пока не случилось ничего такого, о чём Семьям непременно нужно знать — по крайней мере, не сию секунду. Больше всего Тресты страшились последствий попадания на Землю патогена с Исис. Стоит испугать их новостями, и с Трестов вполне станется наложить длительный карантин… или даже отказаться принять модуль Хиггса, прилетевший с Исис — так что выжившие будут дрейфовать в пустоте, пока не скончаются от голода.

Дегранпре не сильно прельщала перспектива стать ещё один замёрзшим планетезималем, погребённым в своего рода искусственное койперовское тело, в кометный мавзолей, нарезающий бесконечные круги вокруг Солнца.

* * *

Он поговорил с Корбусом Неффордом через видеосвязь.

Было очевидно, что главный медик станции до смерти напуган. На его униформе проступили пятна пота; лицо бледное и одутловатое, глаза слишком широко распахнуты. Дегранпре подумал, что тимостат врача работает на пределе, со страшной скоростью синтезируя регулирующие молекулы.

— Это же абсурд! — настаивал Неффорд: — В такое время — и запирать меня здесь…

— Не сомневаюсь, Корбус. Но так уж составлены протоколы по сдерживанию заражения.

— Составлены педантами-теоретиками, которые уж точно не понимают ни…

— Составлены Трестами. Доктор, вам следует следить за своей речью.

Неффорд недовольно нахмурил узкие брови и поджал губы. Словно у него внутри кто-то потянул за ниточки, подумал Дегранпре. Бывший начальник Медицинской службы станции, казалось, вот-вот заплачет; плохой знак.

— Вы не понимаете. Они умерли настолько быстро.

— Но они же умерли в карантинном отделении?

— Да, но…

— Тогда вы должны быть в безопасности.

— Всё, что я хочу — убраться от этой заразы подальше. Неужели я слишком много прошу? Как я понимаю, все остальные жмутся к оранжерее. Так с какой стати меня бросают здесь?

— Доктор, это решение принимать не вам.

— Я всю жизнь работал в чистой среде. Я врач Семьи! Моя работа — поддерживать здоровье! Я не патологоанатом! Я не привык к такому, такому…

Неффорд умолк, рукавом вытирая пот со лба. Главный врач был болен.

Болен страхом.

Да будет страх, подумал Дегранпре. В кои-то веки он позавидовал упрямой вере своего отца. Вере в пророка, которому молишься. Но здесь… здесь нет ни пророка, ни Мекки, ни Иерусалима. Здесь нет места ни раю, ни прощению, ни ошибкам. Есть только дьявол. И этот дьявол жив, он плодовит и опасен.

17

На эвакуацию Марбурга ушли полтора дня.

Эта наземная станция, расположенная в гуще умеренных лесов Малого Северного континента, была точной копией Ямбуку. Как и Ямбуку, она находилась в пределах очищенного периметра, с тщательно поддерживаемым в стерильном состоянии ядром внутри последовательных слоёв усиливающейся биологической угрозы. «Горячие» внешние стены Марбурга ежедневно очищались обслуживающими роботами, по крайней мере должны были; в последнее время они начали отказывать, ангары были забиты вышедшими из строя машинами, а бактериальные плёнки скомпрометировали три запирающих станцию механизма. Когда аналогичные признаки начали проявляться на уплотнениях посадочного ангара, Вебер — начальник станции, вирусолог из клана Шуе — отдал распоряжение о всеобщей эвакуации.

На ОСИ к этому распоряжению отнеслись более чем прохладно. По всей видимости, шаттлу с Марбурга предстояло направиться к ангару N2, который готовили к длительному карантину. Вебер списал это на паранойю землян, хотя и опасался, что это может означать нечто худшее.

Но дальше откладывать эвакуацию было невозможно. Вебер любил Исис и изо всех сил старался, чтобы Марбург служил и дальше. Но, с другой стороны, он был реалистом. Если отложить эвакуацию на потом, люди начнут умирать.

* * *

Океаническая станция погибла уже давно.

Полярная станция Исис, укоренившаяся на ледниковой пустоши северной ледовой шапки, не сообщала о каких-либо серьёзных проблемах и продолжала рутинную деятельность.

В отличие от неё, Ямбуку была на грани тотального коллапса.

* * *

Как только завершилась дезинфекция, Аврион Теофилус стремительно прошёл на станцию из посадочного ангара. Отбросив этикет в сторону, он сразу же направился в пультовую.

Несмотря на занятость персонала станции, полное облачение Теофилуса, униформа «Устройств и Персонала», привлекало взгляды. Он к ним привык — по крайней мере, со стороны уроженцев Койпера. В цивилизованном обществе побуждение уставиться во все глаза, присущее простолюдинам, считалось бы нелепым и неприличным. Но Ямбуку — не цивилизация.

Теофилус увидел Тэма Хайса, когда тот завершал долгий сеанс управления беспилотником. Начальник станции выглядел уставшим, был небрит. Со словами: «Нам нужно поговорить», Теофилус отвёл его в сторонку.

* * *

— Как я понимаю, она ранена, — сказал Теофилус.

— Похоже на то.

— И не выходит на связь.

— На аудиосвязь — да, не выходит. Мы продолжаем получать кое-какую телеметрию, но урывками. Неполадки могут быть в антенне. Беспилотники тоже вышли из строя, а роботы сопровождения отключились. Все до единого.

— Но Зоя не мертва.

— Нет. Насколько мы знаем, она жива.

— Вплоть до той точки, где она подверглась атаке, у нас была хорошая телеметрия?

— Да.

— И её передали на Землю?

— Как минимум, передали на Орбитальную. Передачи на Землю контролирует Дегранпре.

— На этот счёт я бы не волновался.

Хайс моргнул.

— Уж поверьте, я волнуюсь совсем не об этом.

— Спутники определили её координаты?

— С точностью до метра. Она в колонии копателей, но облачность слишком плотная для визуального подтверждения.

— Хорошо, но недостаточно, — заметил Теофилус.

Они оказались в небольшом помещении — пункте управления запусками шаттлов, расположенном выше сердца Ямбуку. Люди бывали здесь только во время запусков, так что для разговоров с глазу на глаз лучше места не найти. Хайсу не терпелось вернуться в пультовую: Зоя жива, и он был серьёзно настроен на то, чтобы вернуть её в Ямбуку. Сейчас Аврион Теофилус был лишь помехой, а от его безапелляционной манеры общения руки Хайса сами сжимались в кулаки.

— Вы беспокоитесь о Зое или о технологиях её костюма?

— Технологии уже показали себя с лучшей стороны, не так ли? Об этом говорит хотя бы то, что она до сих пор может быть жива, несмотря на нападение дикого животного.

— Я вот к чему клоню: если вы беспокоитесь насчёт Зои, было бы разумнее позволить мне вернуться к работе, чтобы вернуть её домой.

— Не все её технологии — в костюме, доктор Хайс.

— Прошу прощения?

— Сама Зоя — посылка. Дело не просто в интерфейсе. Её изменили изнутри, понимаете? У неё полностью искусственная иммунная система, в дополнение к природной, собственной. На брюшной аорте — крошечные наномашины. Если костюм разгерметизирован, нам нужно это знать. Мы можем выяснить многое, очень многое — даже если она погибнет там, снаружи.

— Так вы говорите, она может выжить, даже если откажет костюм?

— Как минимум, на некоторое время. Учитывая состояние станции, вернуть её тело будет непросто. Но если у нас получится…

— Ублюдок! — выругался Хайс.

Он не хотел возвращать тело Зои. У него были другие планы.

* * *

Дитер Франклин вышел в «предбанник», когда Хайс надевал скафандр.

В сравнении с облачением Зои стандартный скафандр биозащиты Хайса был громоздким и неуклюжим — стерильное ядро, завёрнутое в сталь, гибкое стекло и нанофильтры. Когда ведущая в центр станции стальная перегородка отошла в сторону, Хайс только закончил герметизировать массивные штанины.

— Ты что, шутишь? — спросил Франклин. — Ли Райзман сказала, ты несёшь какой-то бред насчёт выхода. Я ответил, что для этого ты слишком умён. Скажи теперь, что я ошибаюсь.

— Я её верну.

— Чёрт, да ты задержись хоть на минутку, и подумай об этом трезво! Ты собираешься пересечь реку Коппер в скафандре, который может поддержать тебя — сколько, максимум пару дней? Если будет работать как положено. И это — когда все наши наружные машины либо сдохли, либо отказывают, а мы даже не можем держать уплотнения чистыми.

— Она жива и, может, ранена.

— Если она жива, ей для возвращения нужна функционирующая наземная станция. От тебя куда больше пользы здесь, чем там, в грязи, со сгоревшим сервоприводом или того хуже, где ты будешь отвлекать на себя наше внимание и стоить ресурсов, которые мы не можем себе позволить.

— Я обязан ей…

— Ты не обязан ничего, что стоит самоубийства. А речь идёт именно об этом, и ты это знаешь! Все шансы за то, что ты превратишься в несколько кило компоста в пробитой стальной скорлупе. А Зоя останется там, где есть.

Хайс стал обматывать вокруг талии слой изоляции, принуждая себя делать это медленно и аккуратно.

— Дитер, она — чёртова испытательная платформа! УиП срать хотели на копателей. Зоя считала, что она здесь для социологических исследований, но она — всего лишь испытательная платформа.

Дитер Франклин медленно кивнул.

— Да, для проверки костюма. Элам об этом подозревала.

— Элам подозревала. Но я знал.

Франклин ничего не ответил. Хайс старался сфокусироваться на скафандре, тщательно выполнять все процедуры, запечатывая полосы пневмостатического пластика поверх грудной клетки. Ему не хватало Элам, которая зачитала бы контрольный список.

— Ты знал?

— Я видел декларации УиП. Краткое сообщение для начальника Ямбуку. Без особых подробностей, но мне хватило, чтобы понять: её оборудование — ключевая часть груза. Зоя была чёртовой испытательной платформой, Дитер. И я позволил ей уйти, пребывающей в блаженном неведении.

— Тебе нужно как следует всё обдумать. У неё хороший костюм, но его можно пробить. Ты не можешь быть уверен в том, что она ещё жива.

Так, теперь мягкий подшлемник.

— У неё не только костюм. Её модифицировали изнутри. У Зои кардинально усиленная иммунная система. Даже если костюм повреждён, она сможет какое-то время продержаться, чтобы мы успели до неё добраться. Может быть, сумеет продержаться достаточно долго, чтобы мы смогли её спасти.

Дитер Франклин промолчал. И молчал довольно долго.

— Даже если так, Тэм. Шансы невелики, — сказал он наконец.

— Я знаю, что их мало.

— Потому что Ямбуку здесь долго не задержится. Это очевидный вывод, который никто не хочет делать. Посмотри, что стало с Океанической. А что с Марбургом? Это биос, Тэм: он пробует разные стратегии, учится проникать сквозь уплотнения и запорные механизмы. Синтезирует растворители, распространяет информацию… каким-то образом ею делится. Пять лет назад этот скафандр был достаточно хорош, чтобы тебя защитить. Сегодня… чёрт, да он практически бесполезен!

Хайс стукнул по атмосферному регулятору. Над головой загудели вентиляторы, создавая избыточное давление. Раздалась сирена. Дитер Франклин бросился к выходу.

Хайс надел на себя шлем.

18

Боль. Двоится в глазах. Зоя чувствовала, что её волочат по земле, каблуки ботинок стукаются о препятствия. У неё сотрясение мозга, неясно подумала она, — а то и хуже, черепно-мозговая травма, от которой уже не оправиться. Обоняние доносило невозможные запахи горящей резины, аммиака, протухшей еды… А когда Зоя закрывала глаза, то начинала видеть какие-то шестерёнки и всполохи.

Девушку жутко тошнило, но она не смела позволить себе извергнуть содержимое желудка. Костюм должным образом переработает всю эту массу, но вряд ли успеет сделать это до того, как она задохнётся насмерть.

Зоя бодрствовала, а может, и нет: она то приходила в сознание, то проваливалась в небытие. Время двигалось урывками, словно ветер Исис.

* * *

Сообразив, что копатели тащат её внутрь одного из курганов, в клаустрофобную тьму туннеля, прочь от света звёзд и костров, она сделала вялую попытку сопротивляться.

Входное отверстие было узким. Копатели вытягивались всем телом и один за другим скрывались в проходе. Беспомощную Зою за вытянутые руки поволокли через каменный порог и затянули в туннель, покрытый коркой экскрементов. Воздух источал незнакомую вонь, одновременно пряную и противную — словно смешали аромат кардамона и гниющей пищи. Зоя задалась вопросом, задохнётся ли она здесь. Во тьме.

И, впервые в жизни, Зоя испытала приступ настоящей паники.

До этого она не паниковала никогда, даже в холодных комнатах сиротского борделя; её тимостат подавлял любые резкие эмоции, оставляя лишь пустую, всеобъемлющую грусть, болезненное осознание того, что она брошенная всеми пленница. То, что она чувствовала теперь, было неизмеримо хуже. Попытки сопротивляться были совершенно бессмысленны, но Зоя чувствовала, что просто обязана бороться. Потребность в этом затмила разум, превратилось в исходящее из самого сердца безумие. Зоя попыталась было задушить в себе вопль отчаяния, но тщетно; вопль вырвался из груди и продолжился — бессмысленный, помимо её воли. Зоя пиналась, пыталась вырвать запястья и лодыжки из острых, словно коралл, клешней копателей. Но эти создания оказались на удивление сильными. Свет померк. Остались только тьма, подчинённое чужой воле движение да смыкающиеся стенки туннеля. И всхлипывания самой Зои.

* * *

Зоя снова очнулась — в одиночестве, измученная даже сильнее, чем напуганная.

Она что, ослепла? Да нет, это просто кромешная тьма кургана копателей. Там, снаружи, может быть полдень или полночь, но здесь темно всегда.

По крайней мере, Зоя осталась одна — хотя бы на какое-то время. Она пошевелилась, пытаясь что-нибудь нащупать… но нашла лишь каменный потолок над самой головой, слишком низкий для того, чтобы встать. На расстоянии разведёных в стороны рук он плавно переходил в стены. Те, в свою очередь, переходили в пол, который был несколько мягче (но влажнее), чем входной туннель. Тишина била по ушам. Единственными слышимыми звуками было шумное дыхание на фоне работающего фильтра костюма, да трение от собственных движений. Эх, будь у неё источник света…

Но он же есть! Действительно, есть. Даже не один, а несколько: лампы-«светлячки», закреплённые на ремне с инструментами, который она надела для починки роботов.

Глупо, это так глупо — изнывать в чернильной тьме, когда можно видеть! Зоя нащупала ремень чуть ли не со страхом. Страх был оправдан: несколько лампочек действительно оторвались, пока она боролась с копателями. Но некоторые остались — крохотные, словно пульки. В основании каждого «светлячка» был встроен активатор. Зоя отцепила одну из лампочек и нажала на кнопку.

Свет был слабым, но Зоя по нему просто истосковалась. Порядок восстановлен; девушка оказалась в месте с контурами и размерами: закруглённый утрамбованный туннель, блестящий от влаги. Пол был покрыт бледной, почти прозрачной растительностью, по которой ползали мелкие насекомые со жвалами. Со стены свисала сеть, сплетённая существом вроде паука — переплетение хлопчатобумажных, на вид, нитей, на которых налипли высохшие насекомые.

«Светлячка» хватит на час или два. На поясе остались ещё семь таких же; Зоя пересчитала их пальцами. Нужно быть осторожной.

Разумеется, ей ни в коем случае нельзя здесь оставаться. Зоя не смогла бы здесь остаться, даже если бы сильно захотела. Еды нет, воды тоже. Немного воды в костюме есть, он даже способен перерабатывать мочу — но это незамкнутая система, которая в отсутствие пополнения извне способна проработать лишь день, максимум два. Короче говоря, Зое необходимо срочно вернуться в свой лагерь, найти в нём пищу и воду (и, если повезёт, исправного робота), а затем двинуть к Ямбуку.

Ресурсы, подумала Зоя. Возможно, мыслила она не совсем чётко; голова дико болела в том месте, куда пришёлся удар дубинки, а когда девушка трогала висок, то чувствовала под мембраной костюма шишку. Ресурсы: есть ли у неё в распоряжении что-то такое, что можно использовать для получения преимущества? Телеметрия, связь… Желание поговорить с Тэмом Хайсом было настолько навязчивым, что Зоя едва не разревелась. Но когда она попыталась вызвать к жизни протокол связи, несущей частоты не оказалось. Никакой связи с Ямбуку — ни широко-, ни узкополосной. Это могло означать, что её передатчик вышел из строя — или их. Либо, как вариант, передачу мог блокировать курган копателей.

Зоя задалась вопросом, как далеко её унесли под землю. Она понятия не имела, как глубоко идут эти туннели; да этого никто не знал. В своё время с помощью дистанционно управляемых роботов были проведены несколько экспериментов по сейсмической разведке у курганов, и результаты позволили предположить лишь то, что эти норы имеют огромную протяжённость и тесно переплетены. Копатели могли создавать их в течение столетий, могли уходить вглубь на целые километры… Нет, нет, это плохая мысль. Непозволительная. Зоя почувствовала, что паника, словно застрявший в горле кусок, пытается её задушить. Солнечный свет может быть от неё в километре, но может быть и всего лишь в дюйме над потолком этой камеры. Зоя не имела на этот счёт никакой информации и принудила себя вообще об этом не думать.

Девушка ненадолго задержала дыхание и жадно вслушалась. Одна ли она? Туннель шириной с разведённые локти был единственным входом в этот тупик. «Светлячка» хватало на то, чтобы осветить пространство на расстоянии метра или около того; Зоя видела только, что туннель имеет круглую форму и что он под небольшим углом идёт вверх — может, градусов двадцать. Слушай! Зоя замерла и попыталась утихомирить биение пульса в ушах. Слушай! Но тишина была абсолютной. Передвигающиеся по этим туннелям копатели наверняка выдали бы себя звуком, постукиваниями клешней о землю, утрамбованную до твёрдости камня. Такого звука не было. Это хорошо.

Быть может, уже наступил день, и копатели выползли наружу в поисках пищи, подумала Зоя. Она попыталась вызвать часы, но роговичный дисплей, похоже, вышел из строя — возможно, ещё одно последствие удара по голове.

Не в силах решиться, девушка замерла — то ли на миг, то ли на час. Она с подозрением смотрела на тесную каморку, страшась обменять это относительно просторное помещение на сдавленную узость туннеля. Но потом «светлячок» затрепетал и погас, и Зоя решила, что предпочтёт что угодно, всё, что угодно, новой порции тьмы.

Она сорвала с ремня новую лампочку и попыталась её зажечь, но света не было. «Светлячок» был сломан.

У неё дрожали пальцы, когда она снимала с ремня ещё одного «светлячка». Зоя нажала на кнопку, и он послушно выпустил яркий пучок света. Девушка облегчённо вздохнула.

Но это значит, что у неё остались всего лишь пять лампочек… причём в рабочем состоянии могут быть как ноль, так и все пять.

Пора, Зоя, подумала она. Шевелись!

Она зажала «светлячка» в правой руке и легла на живот. Мох-альбинос под мембраной костюма был прохладен. Что дальше? Зое придётся продвигаться руками вперёд вот так, скорее изгибами тела, чем ползком. Придётся отталкиваться ногами. И что с ней станет, когда она заблудится в этом лабиринте? Что, если все её лампочки одна за другой погаснут? И вообще, сможет ли она в таких узких проходах снять с ремня очередного «светлячка»?

Нет, ответила она себе. Не сможет — ничего себе не вывихнув.

Зоя выбралась обратно из туннеля, сняла с себя ремень и закинула его на плечо. Теперь, если возникнет такая необходимость, она без труда снимет новую лампочку.

Пять штук. Скажем, шесть-семь часов света, при условии что все они рабочие. А что потом?

Ещё одна скверная мысль. Зоя выбросила её из головы и снова ввинтилась в туннель.

Места хватало ровно настолько, чтобы приподниматься на локтях, продвигаясь на считанные дюймы, упираясь ботинками и коленями, наподобие краба. Зою радовало только то, что под нею был вездесущий мох; он был мягок и не давал мембране костюма порваться или протереться на локтях и коленях.

«Светлячок» высветил в метре-двух перед нею круглое пространство. Мне нужен план, подумала она. (А может, произнесла это вслух. Зоя старалась этого не делать, но разрыв между мыслями и словами сузился до предела, и сейчас она время от времени ловила эхо своего хриплого шёпота, доносящееся издалека. Девушка опасалась, что этот шёпот её выдаст. Тем не менее, копатели не возвращались.)

План, подумала она снова. Вот он лабиринт, и где-то там в нём притаился минотавр. Зоя решила, что если окажется на развилке, то всегда будет выбирать путь наверх, а если уклон будет одинаковым, то будет уходить вправо. Двигаясь таким образом, она рано или поздно выберется на поверхность — или (пожалуйста, только не это!) сумеет выбираться из тупиков и находить обратный путь.

Зоя решила, что сможет придерживаться такой стратегии даже в том случае, если, не дай бог, ресурс выработают все её лампочки. Сможет её придерживаться даже в кромешной тьме.

«Светлячок» померцал и угас, темнота вернулась. Насколько далеко ей удалось продвинуться? Зоя понятия не имела. Ей казалось, что она ползёт уже долго, но этого было слишком мало. Никакой развилки на её пути так и не встретилось, ни разу. Или — ужасная мысль! — копатели прорыли новые туннели и запечатали старые; может статься, Зоя доберётся до дальней стенки, и…

Нет. Это нехорошая мысль.

Девушка нащупала очередную лампочку и нажала на её основание. К неимоверному облегчению, та зажглась.

Прошёл ещё час.

Плохая, плохая мысль.

* * *

Перед внутренним взором Зои вставали яркие видения о том, что она сделает, когда доберётся до Ямбуку: скинет с себя мембрану костюма, примет горячий душ, вымоет волосы. Как пообедает, запивая еду водой из высоких хрустальных стаканов… И тут она упёрлась в развилку.

Первая развилка. Или уже не первая? Здесь, в крохотном кружке света, было сложно оценить время, отделить воображаемые события от реальных. Она приняла план действий, но пыталась ли она уже его воплотить? Она понятия не имела. Тем не менее, решила Зоя, от плана отступать нельзя. Как там насчёт левого ответвления, оно ведёт вверх? Или нужно двигать по правому?

Сложно сказать.

Зоя помедлила, надеясь получить какую-нибудь подсказку. Может, удастся ощутить дуновение сквозняка на каком-нибудь из направлений? Увы, никакого дуновения не было и в помине, лишь тот же вонючий воздух, которого едва хватало на то, чтобы наполнять лёгкие. Ни единого звука. Зое показалось, что правый туннель самую малость забирает вверх, и она повернула туда.

* * *

Зоя бежала, чтобы угодить прямо в объятия Тео.

«Одна из моих девочек выжила!»

Бежала, чтобы попасть в объятия Тэма Хайса…

Она проснулась от боли. Руки онемели, ноги тоже, в голове стучало. Давление со всех сторон. И она ослепла…

Нет, это просто темнота.

Тьма.

Зоя уснула.

Она чертыхнулась, проклиная себя за беспечность — столько времени потеряно зря! — и нащупала новую лампочку-«светлячка». Работая пальцами, Зоя плотно сомкнула глаза, потому что она всё равно ничего не смогла бы увидеть, и потому что с закрытыми в темноте глазами ей казалось, что это её выбор, что она сама добровольно предпочла тьму, а не кто-то другой, наваливший вокруг неё груду глины и камня. Тёплая темнота — такая, в которой спят. Хотя она уж точно не должна уснуть снова.

Зоя щелчком заставила лампочку зажечься.

Так-то лучше! Правда, смотреть кроме туннеля не на что, но свет и сам по себе — сущее благословение.

Зоя проползла ещё несколько метров — а может, много метров. У неё пропали всякие ориентиры, больше не было ни времени, ни пространства. Могло оказаться, что Зоя уже продвинулась на приличное расстояние — но, с другой стороны, она могла быть в считанных шагах от исходной точки, тупика.

Плохая мысль.

Туннель впереди начал расширяться. Хоть какая-то перемена! Прилив надежды опьянял. Зоя велела себе ни на что не рассчитывать, но это чувство было сродни панике, такое же непреодолимое — неистовая сила, которую не блокировал никакой тимостат.

Регулятор и сам своего рода мембрана, подумала Зоя, — он словно её костюм, такой же барьер, возведённый между нею и миром. Отсекающий вирусы паники и надежды, любви и отчаяния. Он утрачен, его больше нет. И теперь Зоя ничем не защищена, она подхватила эту заразу.

Туннель продолжил расширяться, превратившись в довольно крупное помещение. Зоя наполнила его своим шумным дыханием. Подняла руку с лампочкой, чтобы осмотреться. Задрала голову, чтобы увидеть…

Стенку.

Новый тупик.

* * *

На несколько драгоценных минут она дала волю слезам. Костюм, пришла в голову идиотская мысль, всё равно их переработает.

* * *

Время от времени всхлипывая, она ползком вернулась к развилке туннеля.

Сколько «светлячков» осталось? Память подводила; Зое пришлось притормозить, чтобы пересчитать оставшиеся лампочки пальцами. Одна, две, три, четыре. То есть, прошли часы с тех пор, как она покинула помещение, в котором её бросили. Имей она возможность мыслить чуточку эффективнее, не потрать на сон целую вечность, — скорее всего, ей бы удалось прикинуть, сколько прошло времени.

В любом случае, слишком много. И слишком много времени ушло на то, чтобы возвращаться по своим следам.

Зоя не могла удержаться от мысли об открытом воздухе. Воспоминание было настолько ярким, что девушка практически могла ощутить его аромат. И небо, подумала она. Да, и дождь. И ветер.

На развилке ей послышался слабый звук. Пропущенный путь? Звук снаружи? Но Зоя знала, что ей следует быть осторожной. Она подчинила себе дыхание и заглянула в ближайший туннель.

Чтобы встретить холодный взгляд чёрных глаз копателя.

* * *

Зоя намертво вцепилась в «светлячка», не выпустив лампочку даже когда копатель погнался за нею и поймал её за лодыжки.

Этого копателя она не узнала, это был не Старик. Подумать только, насколько абсурдное имя! Копатели были просто животными, скорее даже насекомыми — вытянутыми и слишком стройными в тесноте туннелей. Тонкое тело гибкое, огромные чёрные глаза отвратительно проворачиваются в глазницах, клешни сомкнулись на лодыжках так крепко, словно были сделаны из закалённой стали. Зою совершенно выбил из себя тот факт, что прежде она находила в этих созданиях что-то отдалённо напоминающее человека. Копатели были жестокими, но не злобными; их разум работал странным, нечеловеческим образом. Какие бы мотивы их не двигали, для Зои они навсегда останутся тайной: её реальность никак не пересекалась с реальностью этих существ.

Создание затащило Зою в очередной тупик — о, господи, нет! — в тот самый, из которого она двинулась в путь: девушка узнала паутину на стене. Здесь копатель перевернул её на спину.

Зоя изо всех сил зажала в руке лампочку, крохотную искорку здравомыслия. Копатель не обращал на огонёк ни малейшего внимания.

Зоя закрыла глаза, открыла их снова.

Копатель склонился над нею. Глаза существа были пустыми, словно пузырьки с нефтью, но Зоя предположила, что он её рассматривает.

И она, в свою очередь, внимательно посмотрела на него. Под слоем паники у Зои вдруг пробудилось мрачное и совершенно неожиданное спокойствие, эмоциональная апатия, которая одновременно оказалась для неё и облегчением, и угрозой. Преждевременная апатия… потому что она осознала, что почти наверняка вот-вот погибнет.

Копатель приложил клешню к её телу, чуть выше груди.

Зоя почувствовала на себе давление острой кромки — достаточное, чтобы вызвать боль. Достаточное, быть может, чтобы оцарапать до крови.

И тогда копатель принялся срезать с неё мембрану костюма, отбрасывая разорванный материал словно бледную, отмершую кожу.

19

Все пути ведут в Рим, подумал Дегранпре. Здесь, на переднем рубеже человечества, Рим воплощал он сам, и именно к нему стекались, тесно сомкнутыми рядами шествовали все скверные новости мира.

Каждый новый кризис требовал свежего решения. Разработанные протоколы действий на случай чрезвычайной ситуации оказались совершенно неадекватными.

Взять, к примеру, эвакуацию Марбурга. Совершенно очевидно, что начальник станции отдал распоряжение об эвакуации вполне обоснованно. Но столь же очевидно и то, что Дегранпре не мог пожертвовать куском и без того стеснённого пространства ОСИ на длительный карантин пятнадцати человек, любой из которых мог оказаться носителем заразного микроба. Данное противоречие Дегранпре разрешил, разместив эвакуированных в пустующем инженерном ангаре, обыкновенно используемом для запуска кораблей со сборками Тьюринга. Неприспособленные, холодные, неуютные помещения, — но Дегранпре распорядился доставить туда недельный запас еды и воды и постельные принадлежности, и при этом счёл себя слишком щедрым. Также он распорядился двумя рядами переборок закрыть туда доступ и временно объявил ангар «горячей» зоной пятого уровня.

А когда выдавались редкие моменты тишины — в своём воображении Дегранпре представлял их спокойным падением хрустального бокала с подноса, за миг до удара о пол, — ему приходилось разбираться в рутинных передачах для Земли. Копаться в них, чтобы гарантировать, что сведения о разворачивающемся кризисе не попадут не в те руки.

Вот, например, параноидальные разглагольствования штатного планетолога Ямбуку, Дитера Франклина:

«Накапливающиеся свидетельства позволяют предположить наличие некоего механизма информационного обмена между физически не связанными живыми клетками. Такой механизм сделает возможным какую-то форму симбиоза, стоящего выше обычного эволюционного процесса. И этот механизм, возможно, столь же значителен, как и зародившийся на древней Земле симбиоз одноклеточных и примитивных митохондрий…»

Что бы это ни значило.

«Повышение эффективности бактериологической атаки на уплотнения наземных станций и проникновение через предположительно инертные барьеры (явление, информация о котором переносится на громадные расстояния организмами, в других отношениях никак не связанными) привела к изучения межклеточных квантовых событий, таких как…»

Нет, это нужно вычеркнуть. «Бактериальная атака» там, дома, станет красным флажком. Чувствуя себя малость виноватым, но с клиническим упорством человека, настроенного на выполнение мрачной задачи обеспечить собственное выживание, Дегранпре стёр раздражающий абзац.

«Увеличение числа структурно не являющихся необходимыми микрокапилляров в большом числе одноклеточных организмов Исис в конечном счёте позволяет объяснять кажущееся „воздействие на расстоянии“. В человеческом мозгу такие структуры способствуют возникновению сознания путём управления квантовыми устройствами, фактически, преумноженной неопределённостью единичного электрона, с тем чтобы превратиться в центральный механизм сознания у позвоночных. Предварительные лабораторные исследования (см. приложение) позволяют высказать предположение о том, что одноклеточные Исис не только поддерживают подобный квантовый эффект, но, в действительности, могут создавать и удерживать когерентность двойственного состояния пары частиц в процессе митоза.»

Весь этот текст казался ошибочным и слегка угрожающим, хотя Дегранпре вряд ли мог компетентно оценить его научное значение. Он прямо перескочил на выводы в конце документа:

«Можно высказать предположение, возможно, не совсем необоснованное, насчёт присущих одноклеточным Исис возможностей по созданию связывающей их псевдонейронной сети. Биомасса этих одноклеточных (если присовокупить к ним морские организмы и усваивающие минеральные вещества бактерии в коре планеты) достигает воистину ошеломляющих размеров. Наращивание степени успешности биологической атаки на наземные станции можно считать аналогией автономной реакции на инородное тело, при которой стратегии разрабатывались в солёной морской воде, чтобы в первую очередь атаковать Океаническую исследовательскую станцию. Впоследствии они были медленно, но эффективно адаптированы для использования против станций на суше…»

Нет, так не пойдёт.

Планшет чирикнул о входящем сообщении — высший приоритет, разумеется; как же иначе? Дегранпре нажал на кнопку глобального удаления блуждающего по системе документа. Моментально размышления Дитера Франклина оказались стёрты с планшета Дегранпре, с очереди на отправку, удалены из центральной базы данных. Разумеется, попасть на Землю им было не суждено.

* * *

На сей раз плохой новостью — действительно скверной, — было то, что у Корбуса Неффорда развилась лихорадка.

Дегранпре связался с бывшим начальником Медицинской службы через двустороннюю видеосвязь, полноценную. В данных обстоятельствах связь посредством планшета оказалась бы слишком формальной. И неважно, что сам Дегранпре обращается к Неффорду из безопасности временного пункта управления, развёрнутого рядом с оранжереей аэропоники. Неважно, что он уже установил четыре новых зоны ограждения, раскинувшиеся по обе стороны от стыковочного узла и включающие в себя два соседних модуля и, разумеется, ангары для запуска кораблей с тьюринговскими сборками.

Дегранпре испытал шок при виде Корбуса Неффорда, пристёгнутого к кушетке ремнями, с воткнутой в руку иглой капельницы. Кен Кинсольвинг стоял рядом с ним. Поблизости суетились дистанционно управляемые роботы, тыкая в запястья врача биологическими и химическими сенсорами. Неффорд утверждал, что должен сказать Кеньону Дегранпре нечто важное, отказываясь обсуждать это с кем-либо ещё. Дегранпре показалось, что сейчас доктор вообще не способен говорить.

Мы все обречены, прошептал голосок в голове Дегранпре.

Он сконцентрировал все свои дипломатические способности. Ему не хотелось, чтобы Неффорд увидел, как он вздрагивает при взгляде на экран.

— Что вам следует уяснить, — сумел выдавить из себя Неффорд, — так это то, насколько это медленно…

О чём он говорит — об этиологии болезни или об умирании самого Неффорда? Оба процесса продолжительны, оба мучительно медленны.

— Да, я слушаю, — сказал Дегранпре.

Разговор записывался напрямую в центральную базу данных ОСИ, чтобы потом, в случае необходимости, можно было прокрутить запись. Дегранпре задался вопросом, увидит ли её кто-нибудь.

— Эта болезнь не такая, как прочая зараза с Исис. Не такая агрессивная. У неё долгий инкубационный период. Следовательно — по-видимому, это один организм. Опасный и очень коварный, но потенциально контролируемый. Вы понимаете?

— Понимаю. Корбус, тебе не нужно постоянно меня об этом спрашивать.

— Опасный, но потенциально контролируемый. Но карантин не работает. Нам противостоит что-то очень мелкое — может, прион, кусочек ДНК в белковой оболочке. Может быть, он настолько маленький, что проходит через уплотнения…

— Мы примем это во внимание, Корбус.

Если из нас хоть кто-то выживет.

— Менеджер, — задыхаясь, произнёс Неффорд. Его рот выдавал слоги, словно сифон, в котором застрял пузырёк воздуха. — Я могу обратиться к тебе «Кеньон»? Мы же друзья, ведь так? Не забывая о разности в нашем положении в Трестах?

Вряд ли.

— Разумеется, — откликнулся Дегранпре.

— Может, я не умру.

— Возможно.

— Мы можем это контролировать.

— Да, — сказал Дегранпре.

Казалось, Неффорд хочет сказать ещё что-то, но тут из его носа хлынула новая струйка красной крови. Явно разочарованный, врач закрыл глаза и отвернул голову. Кинсольвинг прервал соединение.

— Отвратительно, — пробормотал Дегранпре. Казалось, слово намертво прилипло к языку, и теперь от него не избавиться. — Отвратительно. Отвратительно.

* * *

Пророчество Неффорда сбылось. Инженерные роботы сообщили о микроскопической перфорации уплотнений, отделяющих первоначальную зону карантина от прилегающих к ней отсеков.

Вот он, настоящий кошмар, подумал Дегранпре. Слом барьеров. Цивилизация, по большому счёту, и есть создание стен и ограждений, чтобы разделить хаос дикого мира на упорядоченные ячейки в человеческом воображении. Хаос врывается в цветущий сад, и разум повержен.

Впервые в жизни он понял, или подумал, что понял, религиозность отца. Семьи и принадлежащие им Тресты отличнейшим образом разделили и тщательно упорядочили на Земле политический и технологический хаос, приписывая каждому человеку, предмету и процессу надлежащее место в модели социума. Но снаружи, непосредственно за возведёнными Семьями стенами, по-прежнему царил хаос: пролетарии, жители Марса, койперовские кланы; инфекционные болезни, распространяющиеся в жилищах нижних классов. И нет никакого покорителя, кроме закономерного итога — смерти, — да жестокой необъятности Вселенной. В конечном счёте, тайно исповедуемый отцом Дегранпре ислам был актом свободной воли, упорядочиванием космоса по уровням и иерархии, разделением его на огороженные стенами сады добра и зла.

Трагедия Исис — трагедия стен, оказавшихся бесполезными. И стен не только физических. Дегранпре подумал о том, как Корбус Неффорд назвал его «другом». Подумал о всей той гигиенической лжи, которую он ежедневно скармливал Земле.

Всё тщетно. Теперь можно спасти только очень и очень немногое. Быть может, лишь собственную жизнь. А может, не спасти и её.

* * *

Совещание с шумным, толстым главным инженером ОСИ, Тоддом Соленом.

— Как я понимаю, нам остаётся лишь одно, — заявил Солен. — Раз мы не можем физически отделить нас от болезнетворного агента, чем бы он ни был, мы должны перекрыть Третий и Шестой модули, задраить переборки и откачать атмосферу. Таким образом между нами и угрозой окажется слой вакуума. И это должно сработать, если только этот так называемый вирус ещё не распространился по всей ОСИ.

— В Шестом модуле заперты эвакуированные с Марбурга.

— Очевидно. Если мы откачаем воздух, они погибнут. Но если не откачаем, они всё равно гарантированно погибнут. Даже если их не прикончит болезнь… Без доступа к ангарам для тьюринговских сборок, к главным стыковочным узлам, без запасных частей и полноценного инженерного сектора, учитывая сбои в системе циркуляции воды и тот факт, что продукты питания мы отныне можем выращивать исключительно в оранжерее — учитывая всё это, Орбитальная станция Исис больше не может себя поддерживать. В наших силах спасти столько людей, сколько войдёт в единственный корабль Хиггса. Не больше.

Дегранпре почувствовал паралич полной безысходности.

— Неужели дошло до этого? — спросил он.

Взмокший инженер рукавом вытер со лба пот.

— При всём уважении, сэр, да — дошло до этого.

Я не отдам такое распоряжение под принуждением, решил для себя Дегранпре.

— Жарковато здесь, — сказал он.

Солен сморгнул выпученными глазами.

— Ну… Мы рециркулируем воду с рёбер охлаждения. На термостатический контроль почти ничего не остаётся.

— Найдите способ сделать здесь попрохладнее, господин Солен.

— Слушаюсь, сэр, — слабым голосом ответил тот.

Слишком жарко, слишком сухо. Орбитальная станция Исис сама подхватила лихорадку.

* * *

Аарон Вебер, начальник эвакуированной станции Марбург, запертый в тьюринговском ангаре вместе с пятнадцатью своими сотрудниками, тоже отметил жару.

Воздух был сухим, лишал сил. От него даже столь крупное помещение, как ангар для тьюринговских сборок, пусть и скудно освещённое, навевало чувство клаустрофобии.

Спать в такую жару оказалось затруднительно. В горле и носу пересохло, одежда раздражала, а использовать одеяла стало вообще невозможно. Некоторые из койперовских учёных разделись догола, не считая это чем-то зазорным, но Вебер был более зажатым. То и дело к нему возвращались воспоминания о долгих зимах в студенческом общежитии в городе Ким Ир Сен, об оседающей блестящим льдом на стекле окон влаге, принудительно вытягиваемой из воздуха. Кровоточащие носы по ночам, от которых на подушках оставались кровавые пятна. Единственное, что могло помочь, так это открытие окон с риском замёрзнуть.

Полностью одетый, Вебер всё же сумел забыться и урвать часок сна в длинной тени грузового манипулятора. Проснулся он от храпа своих товарищей по карантину, уснул снова…

Чтобы пробудиться от слабого прохладного ветерка, обдувающего щёку.

На ум вновь пришло окно студенческого общежития, снег на стекле. От движения воздуха Вебер почувствовал облегчение.

Но воздух здесь не должен двигаться!

Спустя мгновение лёгкий бриз превратился в ветер, задувший по инженерному ангару с удивительной силой. Он вздымал в воздух незакреплённые предметы, взятые из шаттла: пластиковую кружку, лист бумаги с принтера.

Встревоженный, Вебер приподнялся и сел.

А это что за звук, приглушённое постукивание? Вебер узнал его по запускам шаттла с ОСИ, хотя никогда раньше не слышал непосредственно: шум механизма, раскрывающего огромный воздушный шлюз ангара.

Давление скачком упало, уши взорвались дикой болью. Вебер открыл рот, и воздух вырвался из него невольным выдохом, который, казалось, не закончится никогда. Хотелось закричать, но лёгкие обрушились, словно пробитые воздушные шарики.

Вокруг замерцали огни. Вебер видел тела, пытающиеся сопротивляться потоку, уносящему их в открытый шлюз. Звуки пропали. Остались только звёзды, чистые и более ничем не закрытые. Неподвижный взгляд ничем не защищённых глаз. Первый свет.

20

Капли от вчерашнего дождя стекали с навеса деревьев, делая тропу илистой и скользкой. В грузном скафандре биозащиты Тэм Хайс двигался как можно осторожнее. Он приспособился к чавкающему звуку своих шагов по гниющей биомассе, ровному гудению сервоприводов. На удивление, эти звуки навевали спокойствие.

За весь долгий день он ни разу не поговорил с Ямбуку, хотя шлем периодически высвечивал текстовые оповещения. Молчание странным образом утешало. Так что вместо разговоров он рутинно выполнял неторопливую и методичную работу по выбору направления, собственно ходьбе, мониторингу аппаратуры. До наступления ночи Хайс хотел добраться до реки Коппер, а ещё лучше — пересечь её. При необходимости он сможет поспать прямо в скафандре — просто остановит приводы в нужном положении и позволит гелевой набивке приспособиться к его весу. Но будет лучше, если он продолжит двигаться. Насчёт скафандра биозащиты Дитер, разумеется, был прав на все сто: Хайс не смел на него полагаться. Рано или поздно скафандр непременно откажет, будь то в какой-то мелочи, или же системно, катастрофически.

Тем не менее, сколько он ни пытался подобрать нужный темп, ходьба всё равно оставалась непростой задачей. С него ручьями лил пот; некоторую его часть поглощали системы рециркуляции скафандра, но большая часть раздражала кожу, запертая между телом Хайса и прохладной гелевой прослойкой. Хайс внимательно смотрел под ноги, избегая тех мест, где грязь казалась угрожающе глубокой. В лужицах стёкшей с листьев воды отражалось небо, в пенистой воде поблёскивали лучики солнца.

И время от времени он снова и снова задавал себе вопрос: что он здесь делает?

Разумеется, он пытается разыскать Зою, ведь она ему небезразлична. Девушка была хрупкой, но крайне напористой — в какой-то миг ему в голову даже пришло сравнение её с побегом папоротника, пробивающимся через слой ядовитого вулканического пепла. Зою подвергли жестокому обращению, от которого умерли четверо её сестёр-клонов, и она выжила; она выбралась на Исис из своего плена. Точно так же, как Хайс проследовал на Исис, бесконечно далёкую от его семьи и клана.

Нас обоих соблазнили, подумал Хайс.

Интересно, прилетела бы сюда Зоя с такой же готовностью, зная, что она не более чем машина для полевых испытаний новых технологий Трестов? Помоги нам бог, подумал Хайс — могла и прилететь; но Тресты не предоставили ей выбора. Ложь в многослойной обёртке из лжи, тот или иной грешок найдётся у каждого; знания получают и держат при себе, потому что знания — сила. Это путь Земли.

И я здесь, подумал Хайс, в этой тихой токсичной глуши, для того, чтобы её спасти… Но признай же правду — спасти и себя тоже!

Во лжи есть маленький жуткий нюанс: она становится привычкой, а потом и рефлексом, таким же как моргание или опорожнение кишечника. Ложь — болезнь землян, говаривала мать. Спокойная и холодная представительница клана Айс-Уокер, сыгравшая пышную свадьбу с отцом Хайса. В другое столетие она бы стала квакером.

Хайс стремился к звёздам, но он подхватил и болезнь землян: страсть к сокрытию неуютных истин.

Он лгал Зое. Пожалуй, не так вопиюще, как это делал Авриона Теофилуса — но Хайс потворствовал его лжи.

Так что он здесь для того, чтобы спасти Зою — но также и затем, чтобы спасти жалкие останки своей невинности. За это очки не полагаются.

* * *

До реки Хайс добрался на закате. Небо было чистым, изменяя цветовую гамму вплоть до индиго. В зените появилась луна.

От недавних дождей река Коппер разлилась. Вода перехлёстывала через грубый мост, возведённый роботами. Хайс шагнул на хрупкие деревяшки и почувствовал, как они раскачиваются от его веса. Если мост обрушится, тяжесть скафандра не позволит ему выбраться из-под бегущей воды.

Хайс включил фонарь шлема и медленно двинулся вперёд, не отводя глаз от перехлёстывающей через ботинки воды с красным закатным оттенком, с проблесками маслянистых останков разлагающихся растений. Сервоприводы силились удержать его равновесие. По левую руку от Хайса в потоке воды подрагивало отражение луны, напоминающей закрытый глаз. Хайс представил себе глаза Зои, в которых застыл шок от потери тимостата. Глаза новорождённого — широко распахнутые, но смотрящие настороженно. Сознающие, наконец, ту цену, которую Зое пришлось заплатить за сохранение психики.

Хайс вспомнил свои ощущения, когда она была под ним и кричала от, скорее всего, первого оргазма, который она с кем-либо разделила. Её тело трепетало, как этот мостик. Потом Хайс чувствовал себя слегка пристыженным, словно воспользовался ею, силком вынув её сердце из многослойной защитной мембраны.

Хайс с трудом выбрался на противоположный берег Коппер. Ботинки покрыла липкая грязь. Небо потемнело, лес превратился в чёрный коридор. Вдоль берега лежали упавшие стволы деревьев. Справа от себя Хайс увидел какого-то небольшого зверька, который помедлил в свете нашлемного фонаря, а затем торопливо скрылся в зарослях подлеска.

Углубившись на несколько метров в лес и оказавшись в замкнутом пространстве, вырезаемом из темноты светом фонарика, Хайс услышал в рации потрескивание, которое тут же стихло. Это не было бы необычно, не запрограммируй он скафандр на то, чтобы отсекать все сообщения, кроме поступающих на стандартной или резервной частотах Зои. Вымотанный, Хайс не сразу сообразил, что этого-то он и ждал.

Судя по всему, её сигнал был слаб. Скорее всего, его что-то блокировало, иначе сигнал бы поймали ещё в Ямбуку. Хайс замер на месте — если передвинется, то может её потерять, — и его ботинки слегка утопли в грязи на тропе. Хайс щёлкнул передатчиком.

— Зоя? Зоя, это Тэм Хайс. Ты меня слышишь?

Никакого ответа.

Хайс подождал шестьдесят секунд — целую вечность. Луна кошачьим глазом скользила через ветви деревьев. Затем он повторил передачу.

На этот раз её несущая частота со щелчком включилась, и он услышал голос Зои, сверхъестественно близкий, но сконфуженный, словно она только что пробудилась от крепкого сна.

— Тео?

— Нет, Зоя, это Тэм. Я иду к тебе, но мне нужно знать, где ты, и как ты.

— Я внутри… — пробормотала она.

— Повтори?

— Я внутри кургана. Под ним. Под землёй.

— Под которым из курганов, Зоя?

— Не знаю. Думаю, они все связаны. Здесь темно.

Ему сильно не понравилось, как она говорит — нетвёрдо, неуверенно, едва не бредит. Но это была Зоя. Она жива.

— Зоя, как ты? Ты не ранена?

— Как я? — переспросила она и помолчала. — Жарко. Здесь так жарко. Я ничего не вижу.

— Они тебя ранили?

— Копателей здесь нет. Они не всегда здесь, я хочу сказать.

— Зоя, держись! Я иду к тебе. Продолжай говорить, не молчи.

Но контакт прервался, стоило ему двинуться к следующему подъёму.

* * *

Вышагивая в ночи, Хайс время от времени ловил несущую частоту Зои, но каждый раз настолько кратко, что привлечь её внимание не удавалось.

Несмотря на тончайшим образом настроенные сервоприводы и проработанную до совершенства эргономику, скафандр сделался неимоверно тяжёлым. Добравшись до предгорий хребта Коппер, Хайс отчётливо сознавал, каких огромных усилий стоит ему подъём. Здесь почва стала каменистой, и если ему вздумается повернуться, он увидит западные равнины, протянувшиеся в лунном свете к бесконечно далёкому морю. В отсутствие роботов и беспилотников он опасался нападения какого-нибудь крупного хищника, но к нему никто не приближался. Мало того, что он сам по себе жуткое создание, подумал Хайс, так и скафандр едой не пахнет.

С Ямбуку он связался лишь раз, чтобы известить их о том, что Зоя жива, и что ему удалось с нею поговорить. У консоли связи оказался Дитер Франклин.

— Тэм, — сказал он, — это хорошая новость, но у нас есть проблемы.

Хайс хотел было прервать соединение. В данный момент он мог заниматься лишь одной проблемой, а именно — проблемой Зои. Но Дитер был другом, и Хайс позволил ему говорить.

— Для начала, проблема с твоей телеметрией. В системах левой ноги моторы начинают перегреваться. Пока что нагрев не критичен; ты и сам можешь взглянуть на диагностику, если ещё этого не сделал, но это плохой признак. Что тебе действительно нужно сделать, Тэм, так это развернуться в надежде на то, что сможешь подобраться к Ямбуку настолько близко, чтобы мы смогли выслать к тебе роботов, которые донесут тебя до станции — если будет нужно. Зое мы сможем попытаться помочь с орбиты. В распоряжении ОСИ имеются несколько наземных беспилотников, которые можно запустить.

Эти сведения Хайс усваивал медленно. Перегрев приводов в левой ноге… да, это могло объяснить повышенные усилия, которые ему приходилось прилагать, чтобы передвигать эту ногу, склонность забирать влево, когда внимание ослаблялось. Впрочем, всё не так уж плохо, учитывая первое предсказание Дитера о том, что Хайсу не по силам даже добраться до реки. Что же до операции по спасению Зои…

— С орбиты? — переспросил он.

— Потому что мы эвакуируем Ямбуку. Уплотнения летят с такой скоростью, что мы не успеваем их менять. И запасы подходят к концу. Кроме того, Теофилус утверждает, что в общении с ним Орбитальная слишком уж уклончива; может быть, там тоже всё гладко. Мы намерены отправить последний шаттл через сорок восемь часов.

— Времени не хватит.

— О чём и речь. Насчёт тебя я пытаюсь достучаться до Теофилуса, но он раздаёт приказы. И, похоже, он достаточно зол, чтобы совсем тебя списать.

— Он хочет возвращения Зои.

Или, как минимум, возвращения её тела, не стал добавлять Хайс.

— Не настолько, чтобы задерживаться на Исис. Он член Семьи, у него огромная власть… Но мне кажется, что в глубине души он всерьёз напуган.

— Спасибо за информацию, Дитер. Держи станцию стерильной. Я вернусь.

Хайс разорвал соединение, прежде чем Дитер мог ответить.

Сорок восемь часов.

Если повернуть сейчас, у него ещё есть шанс успеть.

21

— Тэм? Тэм?

Голос был. Потом он пропал. Если только Зоя его не вообразила. Здесь, в перегретой тьме, вообразить себе что-нибудь — раз плюнуть.

* * *

Копатель тоже был, но потом удалился, синусоидой извивая своё многочленистое тело. Он разорвал мембрану её костюма, острой, как бритва, клешнёй вскрыв её от грудины до промежности — но бережно, пролив совсем немного крови. А потом оставил её одну. Оставил умирать, предположила Зоя. И она принялась бездумно тратить свои лампы-«светлячки»: без конца прислушивалась к своему телу и рассматривала его, ожидая неминуемого отказа сердца, лёгких, печени, мозга… Ведь в конце концов она всё же открылась для биосферы Исис, микробы проникли под её кожу с грязной клешнёй копателя. Но довольно скоро в горячем душном воздухе кровотечение прекратилось, попавшая на пальцы кровь свернулась. Зоя не чувствовала себя хуже, и она не умерла.

Тем не менее, она исчерпала свой запас «светлячков» — потому лишь, что страшилась скончаться в темноте. Пока светила последняя лампочка, Зоя усилием воли принуждала себя умереть до того, как свет померкнет. Но она не умерла. Лишь потеряла на время сознание — или забылась сном.

Пробуждение было жутким: Зоя вновь оказалась запертой в тесной беспросветной мгле.

Она сорвала с лица фильтр для воздуха, потому что больше не было смысла не вдыхать напрямую воздух Исис; в лучшем случае это лишь ускорит её неминуемую смерть.

Но она всё равно, всё равно продолжала жить.

Желание убежать, сродни медленно тлеющей панике, снова её захлестнуло. Зоя сдалась на милость окружающей тьме; нужно полагаться на другие органы чувств, сказала она себе, нужно нарисовать в голове план. И она вновь поползла из своего тупика в туннель. Девушка осязала, но не могла увидеть, инопланетный мох, на который опиралась голым животом и грудью.

Повернув за угол, она вытянула руку вперёд и коснулась тела копателя. Зоя замерла, но животное, очевидно, спало. Его толстые вогнутые чешуйки, столь полезные для термоизоляции, были расправлены: сейчас они скорее выделяли тепло, чем сохраняли его. Теперь, без фильтра, Зоя обоняла его настоящий запах, едкий и удушливый. Он напомнил ей вонь только что унавоженного поля.

Зоя поползла задом наперёд. В узком туннеле было негде развернуться. Девушка страшилась того, что может нащупать ногой, боялась узнать, что весь её мир свёлся к нескольким ярдам выкопанного грунта. А её тело по-прежнему, упрямо и глупо, отказывалось умирать.

Она выбросила маску с фильтром, но сохранила шлем с оборудованием, и безмерно этому обрадовалась, когда с нею заговорил Тэм Хайс. Даже если он — галлюцинация, лихорадочный бред… Что Зоя, собственно, и подозревала. Но всё это неважно. Она жадно впитывала звук его голоса, словно прохладную воду.

* * *

На какое-то время она вновь оказалась в Тегеране, таская бельё под усыпанным звёздами небом.

Её заставили выполнять эту работу за какой-то проступок, о котором она позабыла. Зоя собирала вонючие, застиранные до дыр одежды самых маленьких обитателей приюта и затем в пластиковом тазу носила их в прачечную, через пустой двор: зимой, и часто поздно ночью.

Тайной местью Зои было то, что она не больно-то страдала от такого «наказания». Да, бывало противно: дети часто пачкались или заболевали; но несколько минут наслаждения свободой под открытым небом с лихвой это компенсировали. Даже когда было холодно, даже в темноте. Может, тем более в холоде и темноте. Прохладный ночной воздух почему-то казался чище дневного, словно благосклонный ветер нёс его с далёкого ледника. И в самые холодные ночи воздух был чище всего. Звёзды сияли над бледными огнями комплекса чистотой своего вечного, индифферентного света. Света, рождённого в огне, который был старше океанов. Зоя оказалась здесь по ошибке; она была рождена для звёзд и жаждала воссоединиться с ними в их циклах — равнодушных, как древние короли.

В некоторые ночи Зоя, дрожа, опускала на землю свою вонючую ношу, чтобы улучить своё мгновение и устремить взор в небо.

Там она сейчас и находилась. В комплексе. Или среди звёзд. Одно либо другое. Зоя была голодна и сконфужена.

Но что, если она отправится к звёздам и не найдёт там ничего, лишь ещё больше грязи, угнетающего жара или смертельного холода, болезни да незнакомцев, которым плевать на то, жива она или мертва? Что, если она проделает весь этот путь до звёзд, но лишь для того, чтобы её похоронили в какой-то дыре на чуждой земле?

Если, если, если?

В какие-то из ночей Зоя представляла себе, что звёзды могут говорить. В воображении рисовалось, что если она будет очень внимательно вслушиваться, то сумеет разобрать их голоса, обращённые к ней на языке чётком, строгом и выразительном, словно драгоценные камни.

Зоя терпеливо выжидала, силясь разобрать этот вечный язык и в конечном счёте его понять.

* * *

— Зоя!

Опять этот голос. Тэм Хайс. Не голос звёзд. Но он же явился со звёзд, ведь так? Или, по меньшей мере, с пояса Койпера, где люди выражают мысли свободнее, чем на Земле.

— Зоя, ты меня слышишь?

Действующая часть аппаратуры шлема удерживала канал связи в ожидании ответа. Зоя облизнула губы. Они были сухими. Девушка уже выпила всю дистиллированную воду, которая была в костюме. Вообще-то, после этого она даже слизывала кисловатый конденсат со влажного потолка туннеля.

— Тэм, — прохрипела она.

— Зоя, я в полукилометре от курганов копателей. Я собираюсь попробовать триангулировать твою позицию. Ты сейчас в безопасности?

О, нет, сейчас Зоя совершенно не была в безопасности. Но смысл вопроса она поняла.

— У меня нет необходимости двигаться. Не сию минуту.

— Отлично. Я иду за тобой.

— Не думаю, что ты сумеешь меня отыскать, — произнесла Зоя и покачала головой. — Здесь темно.

— Я это понимаю, Зоя. Я уже иду.

— Здесь темно и тесно.

Рация передала потрескивание статики.

— Что с твоим физическим состоянием? — спросил Хайс.

Ответить на этот вопрос было нелегко. Зоя, разумеется, не могла себя рассмотреть. Ей приходилось полагаться на ощущения, на прикосновения. Но самое важное — в первую очередь:

— Я заражена. Мембрана костюма повреждена. Я вдыхаю нефильтрованный воздух.

Немедленного ответа не было. Зоя представила себе ужас на его лице, как уголки его рта загибаются книзу. Будет ли он по ней плакать? Зоя поплакала бы сама, не будь столь обезвожена.

— Но я жива, — добавила она.

— Ты защищена лучше, чем думаешь. Аврион Теофилус говорит, у тебя кардинально усиленная иммунная система — колонии биологических наномашин, отслеживающих кровоток. Система не тестировалась, но, похоже, она работает.

Зоя подумала об этом. Иммунная система УиП. Да, это объясняет, почему она не умерла от первого же нефильтрованного глотка здешнего жуткого, спёртого воздуха.

Но ведь Тео наверняка бы ей это сказал, разве нет?

Тео не стал бы держать это в тайне. В конце концов, ведь это же Тео — тот самый, кто спас её из сиротского борделя, когда все её сёстры-клоны одна за другой заболели и погибли.

Должно быть, какую-то часть этого внутреннего монолога она произнесла вслух, потому что Хайс откликнулся:

— Зоя, когда ты была в Тегеране, ты хоть раз чем-нибудь болела?

Девушка задумалась. Да, слабость она тогда чувствовала; недоедание — было; оцепенение и страх — да, они присутствовали всегда. Но все лихорадки обходили её стороной, даже Браззавилль-3, инфекция, которая скосила столько обитателей приюта, что Зою привлекли к выносу «уток» и, в конечном счёте, трупов.

Тео её спас.

Тео. Тео. Или, может, Тео спас её ещё до того, как она покинула ясли? Может, Тео дал ей нечто такое, что её защищало.

Но тогда почему умерли все её сёстры, от разных причин? В конце концов, они же были клонами. Идентичными — как минимум, генетически. Если только они не отличались изнутри. Разные дополнения. Различные пакеты усилителей иммунной системы. Собственно, так и поступают с клонированными животными: проводят различные модификации генетически идентичных мышей…

А потом помещают их во враждебную среду.

И смотрят, кто выживет.

Одна из моих девочек выжила.

Плохая мысль, осадила себя Зоя. Плохая, плохая мысль.

Она позвала Тэма, но связь снова прервалась.

* * *

Время текло. Зоя понятия не имела, сколько его прошло.

По звукам она всё явственнее сознавала присутствие большого числа копателей, которые к ней приближались. Ей не нравились ни звук, ни запах, ни предполагаемая угроза. Шум заставил Зою ещё сильнее углубиться в туннель, в который она скрылась на ощупь и на слух, удирая во мглу, пока шумы копателей не затерялись далеко позади. И только тогда она дала себе передышку, только тогда.

Девушка прекрасно знала, что при желании копатели легко её поймают. В своих туннелях эти существа были удивительно быстрыми и гибкими. Зоя предположила, что копатели не хотят её ловить, что они её игнорируют, что она бежит от их обычных и традиционных сборищ.

Но все туннели, по которым она двигалась, похоже, уходили вниз, загибаясь постепенно, но неумолимо. Только тогда до неё дошло — и это была действительно скверная мысль, — что её мягко уводят по этим туннелям всё глубже и глубже, всё дальше от света.

22

— Сэр, — ответил Амрит Сигер, младший связист. — Сэр, я не могу этого сделать.

Он очевидно трепетал в присутствии Дегранпре. У начальника ОСИ развилась такая паранойя в отношении инфекции, что сперва он даже принял дрожь и испарину Сигера за лихорадку. Но это был лишь страх перед его, Дегранпре, властью. Страх перед властью диктатора, сколько бы её ни было в реальности.

Дегранпре лично заявился на пост связи — отнюдь не то место, в которое он заглядывал часто. Здесь было нечто такое, что приводило его в смятение, казалось допотопным и слишком уж крупным — все эти перемигивающиеся стеклянные приборы, утопленные в стены наподобие мониторов бороздящего океаны линкора. Оборудование в этом помещении, возможно, представляло собой величайшее технологическое достижение грандов из «Устройств и Персонала» — в своём роде даже более впечатляющее, чем запуски кораблей Хиггса. Именно здесь поддерживалась стабильной и когерентной связь по парам частиц, разделённых сотнями световых лет: святой Грааль одновременности в относительной Вселенной. Канал связи с Землёй. Из этой комнаты исходил голос Семей.

Но этот канал был предельно тонок, полоса пропускания была узкой; бутылочное горлышко. В прошлом Дегранпре достаточно часто занимался ранжированием информации, обыкновенно с той целью, чтобы выставить свою работу надсмотрщика на борту ОСИ как можно более эффективной. Но сейчас он принял решение полностью перекрыть канал связи. Это помещение оказалось слишком близко к разрастающейся зоне заражения.

— Сэр, — дрожащим голосом произнёс инженер, — они ещё даже не знают — там, дома… Они понятия не имеют, что карантинный отсек не сдержал инфекцию. Мы не можем разорвать канал — по крайней мере, пока не подадим сигнал бедствия.

— А если мы это сделаем, — сказал Дегранпре, — как ты думаешь, что произойдёт дальше? У нас заражение инфекцией, ради сдерживания которой Тресты с радостью прикончат нас всех. Никакой спасательной операции не будет, и её уж тем более не будет, если мы окажемся такими идиотами, что подадим этот сигнал.

Инженер сморгнул от такой логики. Дегранпре подумалось, что он дрожит от высказанного начальником станции богохульства.

— Сэр, но правила…

— На период чрезвычайной ситуации действие правил приостановлено, — отрезал Дегранпре и опустил руку на рукоять хлыста, переводя разговор в официальную плоскость.

Инженер нервно сглотнул и покинул пост связи.

Оставшись в одиночестве, Дегранпре первым делом нашёл главные силовые рубильники — ряд прерывателей, которые запросили и распознали его отпечатки. Он отключил питание комплекса устройств связи, утопленных в стены. Панели с огоньками индикаторов погасли. Но этого было недостаточно, совершенно недостаточно.

Дегранпре открыл панель над шеренгой аккумуляторов (батареи батарей, пришла в голову глупая мысль), подающих постоянный и никогда не отключаемый ток в самое сердце реактора для пар частиц, поддерживающего тончайшую когезию, составляющую базис для канала связи. Элементы питания пришлось отсоединять вручную, систематически, одну за другой, игнорируя сигналы тревоги, пока над головой не померк свет в тщетной попытке системы перевести мощность в обход и сохранить когезию.

Тогда Дегранпре включил фонарик.

В его свете он отсоединил три коаксиальных кабеля, последний источник энергии для канала связи. В глубине сверхохлаждённого ядра реактора фотоны, годами резонировавшие в такт со своими парами на Земле, начали терять когерентность; во внезапно наступившем энтропийном коллапсе информация сгинула бесследно, и Орбитальная станция Исис осталась без связи с домом.

* * *

На ОСИ по-прежнему сохранялось некое подобие жизни. Поставки запасных частей с тьюринговских фабрик на луне Исис поступали с завидной регулярностью. Стыковка проводилась через несколько остающихся нетронутыми стыковочных узлов, разгрузку и перенос грузов осуществляли роботы. Склады станции постепенно наполнялись готовыми изделиями и сырьём, которым предстояло навеки валяться без дела.

Из примерно тысячи избежавших карантина людей найти убежище на борту единственного спасательного корабля могли максимум пятнадцать. Небольшая сфера Хиггса, возведённая тьюринговскими сборщиками на кометном теле, расположилась в точке Лагранжа планеты Исис. По чистому совпадению пятнадцать — число начальников служб, плюс сам Кеньон Дегранпре, начальник станции. Корбус Неффорд скончался от заразы, начальник ещё одной службы оказался в карантине. Тем, кто заменил этих двоих, было гарантировано место на спасательном корабле.

Дегранпре прекрасно сознавал возможность бунта остальной части команды и в последние несколько дней действительно не раз опускал руку на чехол с хлыстом. Впрочем, большая часть экипажа была с Земли, и они были достаточно вышколены, даже перед лицом катастрофы. Дегранпре поддерживал в них веру в возможность спасения, и они, похоже, были благодарны за эту ложь.

Стоило ему отдать распоряжение о подготовке спасательной капсулы, как станция словно замерла. Последнюю ночь Дегранпре провёл в своей каюте с охранником под дверью; впервые за последние семьдесят два часа ему удалось поспать без того, чтобы его разбудили. Ему снился стальной лабиринт с плотно смыкающимися стенами, а потом — теплицы отца в зимние дни, тёплые и с капельками росы.

* * *

Дегранпре проснулся от чириканья планшета. Забавно, как психика сохраняет спокойствие перед лицом катастрофы, подумал он. Корабельные помещения кажутся на диво нормальными, хотя по сути Орбитальная станция Исис превратилась в искалеченную и обречённую систему. Кризис был острым, но развивался неторопливо; так идущее по морю судно, получив пробоину ниже ватерлинии, сперва проявляет это легчайшим из кренов.

Планшет чирикнул снова — входящее сообщение, высшего приоритета. Дегранпре порывался его проигнорировать. Что может быть такого срочного, когда ясно просматривается конец всему? В лучшем случае ему предстоит жить в изгнании, среди поселенцев пояса Койпера. Дегранпре не суждено вернуться ни на мстительную Землю, ни даже на Марс с его тюрьмами и договорами об экстрадиции. Он не преступник — по крайней мере, в своих глазах, — но Семьи посмотрят на это иначе. Получи они шанс, Семьи его повесят.

Дегранпре взял планшет в руки. Его пальцы внезапно онемели от ужаса.

— Сэр, — обратился к нему Леандер из Медицинской службы. — У нас серия обращений с Ямбуку, запрашивающих немедленную эвакуацию. И ещё — Аврион Теофилус желает поговорить с вами напрямую.

Последнее, что сейчас хотелось Кеньону Дегранпре, так это общаться с каким-то кузеном Семьи, который попытается им командовать. Господи, только не сейчас!

— Передайте Теофилусу, что я не могу принять его вызов. На эвакуацию даю добро.

— И где их разместить?

— В последнем из инженерных ангаров. И объявите в нём карантин. По возможности, пусть остаются в шаттле.

— Вы хотите сказать — на неопределённый срок?

Да, на неопределённый срок; а конкретнее — до тех пор, пока не будет запущена спасательная капсула; неужели всё нужно до такой степени разжёвывать?

— Что-нибудь ещё?

— Да, — ровным тоном сказал Леандер. — Поступили сведения о заболевших в Четвёртом модуле. Конечно, мы сразу его перекрыли, но…

И пожал плечами.

Четвёртый модуль — жилой, примыкающий к Инженерному.

Дегранпре додумал недосказанное.

Гарантий никаких.

23

Судя по показаниям наносенсоров в стенах наземной станции, внешнее кольцо подверглось заражению. Ямбуку утратила первый рубеж обороны. До полной потери станции, утверждал Дитер Франклин, оставалось совсем немного.

Аврион Теофилус отвёл планетолога в маленькое служебное помещение для контроля запуска шаттлов, расположенное в верхней части сердца Ямбуку — «гнездо», как называл его Франклин. Он хотел обсудить возможные варианты.

У Дитера Франклина был слегка чокнутый вид человека, приговорённого к смерти. Приговорённого — и уже смирившегося с этим. Он говорил слишком откровенно. Но Теофилус слушал.

— С тех пор, как построили наземные станции, уплотнения время от времени выходили из строя. Но не так, как сейчас. На нас идёт мощная, направленная атака, — заявил он и нахмурился. — Представьте, что Исис — киллер. Она хочет войти внутрь. Хочет достать нас. До сих пор она перебирала возможные ключи, химические компоненты, пытаясь выбрать тот, который откроет замок. Это оказалось нелегко и заняло время, и за это время мы решили, что находимся в относительной безопасности. Но теперь Исис нашла нужный ключ. У киллера появился ключ, ей осталось только его применить, терпеливо отпирая наши двери одну за другой, потому что нам уже слишком поздно менять замки.

И сделал вывод:

— Иными словами, нас поимели.

— То есть, вы согласны: мы должны эвакуироваться.

— Если хотим жить и дальше, иного варианта нет, — ответил Франклин.

Он отпил глоток из чашки с кофе — с той горьковатой субстанцией, которую персонал станции с такой готовностью называл «кофе».

— Однако, — добавил Франклин, — снаружи у нас двое людей.

— Хайс.

— Тэм Хайс и Зоя Фишер. По последним данным, она до сих пор жива.

— Замурованная под курганами копателей.

— Судя по всему.

— Но, по вашей же логике, мы не можем больше ничего для них сделать, не подвергая риску нас самих, — заметил Теофилус.

— Мы уже подвергаемся такому «риску», что серьёзнее некуда. Вопрос не в этом, сэр.

— Я уже затребовал эвакуацию и предложил отслеживать их ситуацию с орбиты. Можете дать ещё какую-нибудь рекомендацию?

— Мы обязаны вывести из-под удара как можно больше народу. Предлагаю эвакуировать станцию, но оставить её функционирующей. Наносенсоры и роботы смогут отслеживать состояние центральной части как минимум ещё на несколько дней. С ОСИ мы будем поддерживать связь с Хайсом и, если каким-то чудом он или Зоя сумеют добраться до Ямбуку, сможем отправить за ними шаттл. Я бы не рискнул прикидывать вероятность успеха. Но нам это ничего не будет стоить.

Теофилус сложил руки чашкой.

— Вы называете Исис «она», — сказал он. — «Она хочет войти внутрь», сказали вы. Есть мысли, почему она хочет это сделать?

Высокий планетолог пожал плечами.

— Может, ей просто любопытно. Или она голодна.

Чирикнул планшет Теофилуса; он бросил взгляд на экран. Вызов в рубку связи. Он направился к двери.

— Сэр? — обратился к нему Дитер Франклин.

Теофилус оглянулся на него.

— Я обдумаю ваши рекомендации, господин Франклин. А пока вопрос закрыт.

24

Подволакивая левую ногу, Тэм Хайс добрался до открытого участка рядом с курганами копателей. На роговичном дисплее жёлтым, словно медленный фейерверк, вспыхивали предупреждения о перегреве сервоприводов.

Солнце вставало на востоке, яркие лучи прорывались через дымку. От лесного навеса парило; казалось, это дыхание спящего дракона. Полоски тумана, извиваясь, струились с верхогорий горы Коппер призрачными реками.

Хайс осторожно двинулся дальше в своём громоздком скафандре биозащиты. Не меньше пяти копателей — а может, и больше, если кто-то спрятался за деревьями или наблюдал с другой стороны, не от курганов — смотрели, как он выходит на площадку. На скафандре Хайса был закреплён электрический хлыст и пистолет, заряженный резиновыми пулями. Впрочем, до сих пор копатели держались от него на приличном расстоянии. Они не казались ни встревоженными, ни враждебно настроенными — просто наблюдали. Если, разумеется, Хайс правильно интерпретировал спокойное молчание копателей. Головы их поворачивались за ним, словно радары. Копатели выпрямились, напомнив ему виденные когда-то фотографии сусликов на солнышке. В пустых глазах поблёскивало отражение солнца.

Хайс держал канал связи с Зоей открытым. Девушка отвечала редко, зачастую игнорировала обращённые к ней слова, но слабый звук её дыхания сам по себе давал ему утешение.

Недавние дожди умягчили почву и здесь. Хайс увидел множество следов от копателей, идущих и ко входам в курганы, и от них. Ему пришлось рассмотреть несколько курганов, пока он не наткнулся на две отчётливые бороздки в подсыхающей грязи: этот след могли оставить каблуки ботинок Зои, если её за руки втащили внутрь.

Где-то там, внизу, в глубине давным-давно выкопанных нор — там была Зоя.

У Хайса было оружие и мощный нашлемный фонарь. Он был готов направиться за девушкой.

Но он ни за что не смог бы проникнуть в узкий туннель в громоздком скафандре биозащиты.

* * *

Хайс связался с Ямбуку и попросил позвать Авриона Теофилуса.

Сперва ему ответил Дитер Франклин, кратко обрисовав ситуацию на Ямбуку: потерю герметичности, угрозу стерильному ядру, эвакуация должна вот-вот начаться — «если у этих кретинов с ОСИ найдётся для нас хоть минутка времени». Когда Хайс и Зоя доберутся до станции, на ней почти наверняка никого не останется.

— Но для вас ещё не всё потеряно, — добавил Франклин. — Пока ядро станции будет оставаться стерильным — а оно должно продержаться ещё несколько дней — вы сможете связаться с Орбитальной и запросить шаттл. Ты понял, Тэм?

— Дитер, зажги для нас свечку в окне.

— Не сомневайся.

— А теперь дай мне Теофилуса.

Господин Аврион Теофилус дал понять, что он на связи.

— У меня к тебе вопрос, Тео, — сказал Хайс.

Он представил, как Теофилус поморщился, услышав такое обращение. Зоя называла его «Тео», но Зоя — особый случай, это его суррогатная дочь. Формально Хайс должен был обращаться к нему «господин Теофилус». Тео — добропорядочный член Семьи.

— Слушаю, — сказал Теофилус.

— Время от времени Зоя выходит на связь и что-нибудь говорит. Не думаю, что в Ямбуку хоть что-то поймали: у неё ограниченный радиус передачи.

— Верно.

— Ей повезло, что у неё оказались все эти усилители иммунной системы, Тео. Только благодаря им она до сих пор жива.

— Действительно, повезло. Давайте к сути, мистер Хайс.

— Тео, ей просто любопытно… Ведь ты же для неё типа отца, и всё такое. Когда она попала в этот сиротский бордель, у неё уже были все эти прибамбасы?

Пауза. Не иначе, молчание совести Теофилуса, подумал Хайс.

— Да, действительно были. Скорее всего, они и помогли ей выжить.

— Но не у её сестёр-клонов.

— Иммунная система её сестёр была усилена иначе.

— То есть, это был эксперимент. Садишь пять крыс в клетку, даёшь им возбудителя оспы — что-то вроде этого.

— Учитывая вашу ситуацию, я прощаю вам этот оскорбительный тон, мистер Хайс. Лично я не выбрал бы для девочек объект в Тегеране. Нас к этому принудили политические обстоятельства. Тем не менее — да, её пребывание там в конечном счёте возымело научную пользу.

— Она думает, что ты её спас. А ты с таким же успехом мог и сам её изнасиловать.

— Мы обсуждаем Семью. Подобное своеволие в моральных вопросах вам следовало отбросить, когда вы покинули пояс Койпера. Ценности Семьи обсуждению не подлежат.

— Верни микрофон Дитеру, — сказал Хайс. — Тео.

* * *

Из тени выступили новые копатели, хотя они по-прежнему держались в отдалении. Хайс надеялся, что он их не рассердит; ведь иначе они могут отомстить Зое — если способны на подобные рассуждения.

Дитер Франклин вновь оказался на связи, несколько запоздало.

— Тэм, ты прямо напрашиваешься на неприятности.

— У меня их уже по горло. Тео слушает?

— Господин Теофилус покинул пункт связи, если ты об этом. Но наш разговор подлежит записи.

— Дитер, у меня к тебе вопрос. Мой скафандр — он же нечто вроде Ямбуку в миниатюре, верно? Я хочу сказать, в нём идёт ряд заслонов вокруг стерильного ядра?

— Более-менее так. Наружная оболочка для систем и сервомоторов физически отделена от внутренних слоёв. Последний герметичный барьер не толще твоей кожи.

— Какую часть скафандра я могу с себя скинуть?

— Тэм, повтори.

— Какую часть скафандра я могу снять, оставаясь хоть сколько-нибудь защищённым?

На этот раз пауза продлилась дольше. Хайс вновь бросил взгляд на входное отверстие в курган. Тёмный, словно барсучья нора. Узкий, как труба канализации.

— По консервативным оценкам — нисколько, — сказал Дитер. — Так просто не делается.

— Ответь на вопрос.

— Я не инженер. Если хочешь, я могу позвать Кваме.

— Ты знаешь этот скафандр не хуже него.

— Я не могу брать на себя ответственность за…

— Об этом я тебя и не прошу, — сказал Хайс. — Вся ответственность лежит на мне. Ответь на вопрос.

— Ну… если ты скинешь наружную оболочку, по-видимому, ты погибнешь не сразу. Однако, для очистки воздуха тебе понадобится шлем. И ты останешься в пластиковой обёртке прочностью с алюминиевую фольгу. В лучшем случае она сможет задержать местных микробов на пару часов, но потом они всё равно в тебя проникнут. Но, конечно, если ты протрёшь локоть, обо всём этом можно забыть. Тэм, это фундаментально идиотская идея!

— Я должен за ней пойти.

— Вы оба умрёте.

— Может, и так, — ответил Хайс.

А его руки уже отстёгивали фиксаторы ботинок.

* * *

Дитер Франклин нагнал Авриона Теофилуса в холле перед рубкой связи.

— Господин Теофилус, я хочу извиниться перед вами от имени Тэма Хайса.

— Не вам за него извиняться, мистер Франклин.

— Сэр, надеюсь, это не помешает нашим планам. То есть, если он каким-то чудом всё же доберётся до Ямбуку, мы же направим за ним шаттл… правда?

— Это дело Семьи, — незамедлительно ответил Теофилус. — Вам не стоит волноваться на этот счёт.

25

В одиночестве грязного двора сиротского борделя Зоя прислушивалась к звёздам на зимнем небе.

Она прислушивалась к ним с закрытыми глазами, потому что не было видно ни зги. С опущенными руками, потому что они стали слишком тяжёлыми. Воздух она вдыхала через рот, потому что он был душным и вонял незнакомыми животными.

Может, она даже вовсе не на этом дворе… Хотя здесь были звёзды, голоса которых звучали в ледяной ночи, словно церковный хор. Голоса далёкие, словно свисток поезда, доносящийся через равнины. Голоса тихие, словно падающие за окном спальни снежинки. Голоса, подобные жёлтому свету из окон незнакомых домов.

Так хорошо, когда ты не одна. Зою била дрожь от лихорадки, которая до неё всё-таки добралась. Девушка старалась сконцентрироваться на шёпоте звёзд. Зоя понимала, что подслушивает необъятный и невозможно древний разговор — не вполне понятный, но значительный. Прислушивается к иностранному языку, настолько сложному и прекрасному, что смысл сочится из него, как нектар из бутона.

Неподалёку был ещё один голос, причиняющий больше неудобств, потому что он обращался непосредственно к ней, говорил голосом собственных воспоминаний Зои, прикасался к ней и восхищался ею — точно так же, как она восхищалась звёздами.

* * *

— Тэм?

— Я иду к тебе, — сказал он.

Хайс повторял это уже не раз. И говорил что-то ещё. Что-то насчёт оборудования Зои, её набора инструментов.

Но ей было трудно удерживать на этом внимание. Она предпочитала прислушиваться к звёздам.

— Тео? — спросила она его по ошибке.

Потому что вновь оказалась в сиротском приюте, во сне.

— Нет, — ответил Хайс. — Не Тео.

* * *

Ближайший голос был тёплым и обволакивающим, он пришёл к ней под видом воспоминания о Дитере Франклине.

Вот он оказался перед нею — долговязый планетолог, светящийся изнутри, его рёбра и локти отчётливо выпирают даже под грубой синей униформой Ямбуку для технических работ.

— Вот он ответ, — пылко сказал он Зое. — Ответ на все эти древние вопросы. Нет, Зоя — во Вселенной мы не одни. Но мы чертовски уникальны. Жизнь — явление почти такое же древнее, как и сама Вселенная. Клеточная жизнь, как в древних марсианских окаменелостях. Она распространилась по Галактике ещё до зарождения Земли. Её разносит пыль взрывающихся звёзд.

На самом деле это говорил не Дитер, а кто-то другой, обращающийся к Зое через воспоминание о Дитере. Девушка отчётливо это сознавала. Было бы неудивительно, если бы она испугалась, но страшно ей не было. Зоя внимательно слушала.

— Малышка, я бы объяснил это получше, но у вас нет для этого слов. Давай посмотрим на это так: ты живое, сознающее себя существо. И мы такие же. Вот только сознаём себя по-другому. Жизнь бурлит во всей Галактике, даже в горячем и скученном ядре, где радиация погубила бы существ вроде тебя. Жизнь гибкая, она адаптируется. Сознание возникает… ну, почти везде. Вот только другой тип сознания, не такой как у тебя. Не сознание животных, рождающихся в неведении, чтобы прожить свой короткий век и умереть навсегда. Это исключение, а не правило.

— Я слышу, как разговаривают звёзды, — сказала Зоя.

— Да. Мы все можем говорить, и всегда говорим. Но это по большей части планеты, не звёзды. Планеты вроде Исис. Очень часто они совсем друг на друга непохожи, но на всех из них кипит жизнь. И все они говорят.

— Но не Земля, — предположила Зоя.

— Да. Не Земля. Мы не знаем, почему. Семя жизни, которое обнаружило ваше солнце, должно быть, повредилось. И вы выросли дикими, Зоя. Дикими и одинокими.

— Как сироты.

Дитер — существо под видом Дитера — печально улыбнулось.

— Да. В точности как сироты.

Но в действительности это говорил не Дитер.

То говорила Исис.

* * *

— Зоя, маячок!

Снова голос Тэма, по рации.

Девушка рефлекторно открыла глаза, но ничего не увидела. Кожа зудела от пота, стекающего по лбу и щекам. Во рту пересохло до невозможности, он был сухим, как древесина, а язык казался толстым и неуклюжим.

— Зоя, ты меня слышишь?

Она издала утвердительный, каркающий звук. В животе засела боль. Ноги онемели. Зое было холодно — холоднее, чем когда-либо, чем даже в самые ледяные ночи в Тегеране. Холоднее, чем в ядре койперовских тел, летящих сквозь космос. Пот был холодным, разъедал глаза солью. Зоя чувствовала его вкус на потрескавшихся губах.

— Зоя, мне нужно, чтобы ты меня услышала. Слушай меня!

Она кивнула, что было бессмысленно: на мгновение ей почудилось, что она ослепла, и Тэм находится рядом. Но это был всего лишь его голос по рации.

— Зоя, на твоём ремне с инструментами есть радиомаячок. Маячок, Зоя! Помнишь? На твоём ремне. Размером с планшет. Ты можешь его активировать?

Радиомаячок. Но почему? Он же знает, где она. Они даже могут говорить.

— Я не смогу отыскать тебя сам, мне нужна помощь — самая малость. Активируй маячок, и я пойду по нему.

Сигнал Зои дотянется до спутников глобального позиционирования, вернётся к шлему Тэма. Да, это сработает. Вздрогнув от боли, Зоя прикоснулась к разорванному костюму, пальцами ощупывая ремень. Пальцы девушки стали неуклюжими, словно воздушные шарики. На теле появился мох или что-то похожее. Зоя подумала, что обронила маячок в своих бесполезных скитаниях по туннелям — но нет, вот он. Небольшая коробочка, готовая выскользнуть из рук, когда вынимаешь её из чехла.

— Нашла, — выдавила она.

Её голос был хриплым.

— Можешь его активировать, для меня?

Зоя ощупала устройство и нашла на боку утопленную в корпус кнопку. Несколько раз нажала на неё, и маячок заработал.

Он пискнул — короткий тихий звук, дающий понять, что прибор функционирует. И зажёгся огонёк на лицевой стороне, крошечный красный индикатор.

Хоть и слабый, но всё же источник света. Зоя поднесла его к лицу, наслаждаясь вернувшимся к ней зрением. Слабая, драгоценная искорка! Огонёк светил еле-еле, освещал предметы, может, на расстоянии сантиметра от маячка. И впрямь, маячок.

Зоя поднесла к свету руку.

И то, что увидела, ей совсем не понравилось.

— Есть! — воскликнул Тэм. — Сигнал ясный и чёткий. Держись, Зоя. Ждать уже недолго.

* * *

Звёзды — или, по меньшей мере, их планеты — были живыми, они переговаривались между собой миллиарды лет. (Напевали друг другу, как поняла Зоя.)

Исис, под видом Дитера Франклина из воспоминаний Зои, запела ей песенку. Колыбельная. Что-то такое ей пели в своё время нянечки, глупые рифмы насчёт побережья. Если поднести раковину к уху, можно услышать шум моря.

Сознание, сказала ей Исис, рождается в самых мелких существах во Вселенной, хотя никакое из них само по себе сознанием не обладает. Жизнь усвоила такой трюк, пояснила Исис, что можно поддержать призрачный контакт, когда клетка делится надвое — квантовый эквивалент пары электронов, подвешенных в микрокапиллярах («как та пара связанных частиц, что связывает вас с Землёй»).

Жизнь первая сделала это открытие, подумала Зоя, — как и многое-многое другое. Например, глаза, которые превращают удары фотонов в нейрохимические импульсы с такой точностью, что жаба может прицельно поймать муху, а человек — восхититься розой. В конце концов, мы видим звёзды, подумала Зоя. Мы просто не в силах их услышать.

Во Вселенной сознание отдельных животных — редкость, поведала ей Исис. Потому-то эту редкость так лелеют. Галактический биос рад возвращению сирот в своё лоно. Исис печалило, что столь многие погибли напрасно (при этом перед глазами Зои промелькнули лица Макаби Фейя и Элам Мейзер), но этого нельзя было избежать. Автономная реакция биоса Исис — действие настолько же неконтролируемое, как биение сердца Зои, его трудно умерить. Но Исис старалась изо всех сил.

— Я не умерла, — заметила Зоя.

— Ты от них отличаешься, малышка.

Настолько ли отличаюсь, чтобы выжить?

Одна из моих девочек выжила.

На этот вопрос Исис ответила молчанием.

26

Поздно, подумал Кеньон Дегранпре.

Он шествовал по кольцевому коридору искалеченной ОСИ, высоко подняв голову.

Слишком поздно.

Смотрите на меня, думал он. Взгляните на мою униформу, свежую и безупречную. В кольцевом коридоре не было почти никого. Основная часть персонала предпочла умирать тактично, в своих каютах, но те немногие, мимо которых он проходил, по-прежнему взирали на него с испуганным почтением. Рука Дегранпре покоилась на рукояти хлыста — на всякий случай. Впрочем, просветлённому менеджеру редко приходится опускаться до телесных наказаний.

Вышагивая чопорно, чеканя шаг, он приближался к последнему стыковочному узлу, где Дегранпре поджидала спасательная капсула, которая заберёт его с ОСИ и доставит к кораблю Хиггса. Он слышал свои шаги, размеренные и ритмичные. Дегранпре не поворачивал голову ни вправо, ни влево. Шагал он строго по центру коридора, гофрированные стены которого шли на равном расстоянии от его расправленных плечей. Лишь в низких дверных проёмах переборок приходилось наклоняться.

Дегранпре прошёл через модуль с жилыми каютами для персонала. У каждого человека на ОСИ был личный уголок, тесная стальная каюта, едва ли вместительнее университетских библиотечных кабинок. В каждой каюте была складная постель. Некоторые двери были распахнуты настежь, в этих каютах Дегранпре видел мужчин и женщин, неподвижно лежащих в постелях, с запёкшейся на носах и губах кровью. Время от времени до него доносились стоны и выкрики. Остальные двери были закрыты: большая часть персонала предпочла смерть в уединении.

«Медленная», такое определение дал болезни Корбус Неффорд. Возможно, по меркам микроорганизмов Исис, в инкубационный период такое прилагательное характеризовало её корректно. Но только не на последней стадии. От первых симптомов до смерти проходило лишь три-четыре часа. Не больше.

Лица выживших, мимо которых шёл Дегранпре, выражали шок и опустошённость. Они не умерли, но ожидали смерти; или же верили, вопреки всем доводам рассудка, в некое спасение, которое вот-вот придёт, в чудесный разворот судьбы.

И Дегранпре тоже в это верил. В конечном счёте он осознал, что неспособен рассматривать возможность собственной гибели. Только не теперь, когда он прошёл столь неимоверно долгий путь в попытках её предотвратить: объявлял карантины, погубил эвакуированных со станции Марбург, разорвал единственный канал связи с Землёй. Нет! В конечном счёте он просто обязан выжить, ведь иначе всё то, что он сделал, окажется напрасным.

Идя к цели, он умерял свой шаг. Дегранпре прошёл через массивный стальной вход в аварийный ангар с видимым спокойствием, его выдавал только пот, стекающий по щекам. Пот вызывал беспокойство, физическая слабость — тоже. Но, раз он здоров, может, он просто сошёл с ума? Подхватил сумасшествие?

Дегранпре пришёл практически в назначенное время, лишь немного запоздав. Его разочаровало, что в небольшом «предбаннике», из которого открывался прямой выход к спасательной капсуле, оказались только трое начальников служб — Леандер, Солен и Накамура. Остальные, по словам Леандера, заболели.

Но нам удалось уйти, объявил им Дегранпре. В наши тела вирус не проник, а если проник, то в таком ослабленном состоянии, что наши тела смогут себя защитить.

Наконец-то, подумал он. Наконец-то я здесь.

Он воспользовался своим ключом начальника ОСИ, чтобы открыть и активировать капсулу. Процесс нельзя было назвать зрелищным. Тяжёлая плита отошла в сторону. За ней скрывалось тесное пространство спасательной капсулы; по кругу шли противоперегрузочные кушетки. Контрольных приборов не было: капсула сама по себе была гигантским роботом, способным на единственное разумное действие — стыковку со сферой Хиггса.

— Чувствую себя трусом, — сказал Леандер.

— В этом нет никакой трусости. Нам больше ничего не остаётся.

У входа в капсулу Накамура нерешительно остановилась.

— Сэр, — дрожащим голосом произнесла она, — я не очень хорошо себя чувствую.

— Никто не чувствует себя хорошо. Либо летишь с нами, либо остаёшься.

* * *

Спасательная капсула расстыковалась с Орбитальной станцией Исис и по длинной петле направилось к кораблю Хиггса, терпеливо ждущему в точке L5 между планетой и её маленькой луной.

Стартовый комплекс с кораблём Хиггса был утоплен в ледовый планетезималь, семь лет назад доставленный сюда автоматическим буксировщиком. Останки от дюз буксировщика до сих пор усеивали этот объект — чёрные сопла, напоминающие проржавевшие скульптуры в мрачном каменном саду. Сейчас полностью автоматический комплекс отметил близость спасательной капсулы и обменялся с ним стыковочными протоколами.

Капсула успешно пристыковалась. Внутри планетезималя, готовясь к встрече людей, зажглись источники света. Температура в узких коридорах подпрыгнула до двадцати одного градуса по Цельсию. Медицинские роботы выстроились у ведущего к стыковочному узлу люка, на случай если понадобятся.

Комплекс направлял в спасательную капсулу запрос за запросом, но разумного ответа не получал.

Через какое-то время, разочарованный отсутствием гостей, комплекс погасил огни. Жилые помещения остыли до наружной температуры. Жидкая вода была вновь закачана на хранение в баки со льдом.

Сверхпроводящие процессоры продолжили с бесконечным терпением отмерять время. Исис всё так же вращалась по орбите вокруг звезды, а человеческих голосов всё не было.

27

Фонарь на шлеме Тэма Хайса был рассчитан на работу в течение полутора суток. Более чем вероятно, что фонарь его переживёт, продолжит светить, пока тело Хайса будет остывать — или, возможно, нагреваться, — питая собой ненасытную прорву микробов Исис.

Тем не менее, до сих пор Хайс оставался невредим.

Он втискивал себя в узкие проходы копателей. Непрочность внутреннего слоя изоляции скафандра и габариты шлема вынуждали его двигаться медленно. Больше всего Хайс опасался нападения со стороны копателей — он был до ужаса уязвимым, — но эти животные соблюдали дистанцию наверху, а в переплетении туннелей вообще были не видны. И всё же он то и дело натыкался на недавние следы их присутствия. Он проходил мимо камер и тупиков, заполненных тщательно отсортированной едой: здесь склад семян, там груда фруктов, ферментирующихся в тепле. В боковых ответвлениях он видел мимолётные движения, разглядеть которые не хватало света — изгибы тел, которые могли быть сексом, рождением детей, их воспитанием или просто местными танцами.

Хайс двигался по маячку и держал канал связи открытым, вслушиваясь в редкие монологи Зои, переходящие в полную бессвязность.

К этому времени шаттл Ямбуку уже должен был вылететь в направлении упорно молчащей ОСИ. Тэм Хайс и Зоя Фишер были последними людьми на континенте. А там, наверху, на обширные западные степи, умеренные леса и вершины горного хребта Коппер спускалась ночь.

* * *

Несмотря на лихорадку и частые потери сознания, теперь Зоя слышала голос Исис гораздо отчётливее.

Слышала его — или, по крайней мере, понимала. Теперь Зоя знала (и пыталась объяснить Хайсу в моменты просветления), каким образом работает сознание Исис на биосе планеты; как так получается, что сущность Исис содержится в каждой живой клетке, от самых древних бактерий-термофилов до специализированных клеток в чёрном глазу копателя. Клетки жили и умирали, развивались, формировали сообщества, принимали форму рыб, зверей и птиц; никакие из этих созданий понятия не имели об Исис, они ею не контролировались. Исис проявлялась в работе этого механизма аналогично тому, как содержимое книги выступает из покрытых краской листочков бумаги.

— Только когда… — прошептала она Тэму Хайсу, кому-то… может, Тео? — Только когда сознание животного достигает определённого уровня сложности, Исис может с ним взаимодействовать. Копатели. На самом деле, они не очень умны. На девяносто процентов это животные. Но в каждом из них есть капелька Исис. Они могут к ней прислушиваться, совсем чуть-чуть.

И:

— Потому-то ни один из проектов SETI так ничего и не дал. В Галактике полно жизни, и она говорит — господи, Тэм, если бы ты слышал эти голоса! Они старые, безумно старые, старше Земли! Но мы их не слышим. Есть «Исис», но «Земли» нет. Споры, которые оплодотворили Землю, когда она была ещё горячей и молодой, эти споры были повреждены — связь была нарушена. Квантовая когерентность, которую жизнь научилась поддерживать между звёзд, была разорвана, потеряна. Земля стала дикой и одинокой. Когда приматы выучили этот трюк — сознание, общение нейронов с нейронами, как планеты разговаривают с планетами, когда получили сознание из квантовых эффектов, — когда это случилось, на пути нашей эволюции было нечему встать. «Земли» нет, есть только земляне.

И разве она сама это не чувствовала? Не ощущала ли чего-то в этом роде, когда таскала засранное детское бельё под звёздами на ночном небе? Это было неправильным — все эти пытки, молчание, враждебность и жестокость человеческой истории. Всё это было неправильным, но что же правильно? От нехватки чего у Зои ныло внутри, что было настолько дорого и безвозвратно ими утрачено?

— Отчего люди поклоняются богам, Тэм?

Потому что они от них произошли, ответила себе Зоя. Мы — все наши многомиллионные толпы — их немые и искалеченные отпрыски.

Она кашлянула и почувствовала на руке кровавую мокроту.

Где-то там Тэм Хайс продирался к ней через катакомбы грязи и экскрементов.

* * *

Вслушиваясь в бормотание Зои в ушном динамике, Хайс задался вопросом, сколько из всего этого она нахваталась у Дитера Франклина, а сколько — продукт собственного бреда.

Какой процент от всего этого мог быть истиной?

В её рассказе слишком многое было от самой Зои. Ей нужна была идея Исис, подумал Хайс, — идея о сообществе планет: ведь ни на одной из родных планет ей никогда не были по-настоящему рады. Искалеченной сиротой была Зоя, а не человечество.

Длинный туннель, протянувшийся центральным коридором, спиралью уходил вниз. Хайс представил себе, как бесчисленные поколения копателей выреза?ли его во тьме, где были лишь камни. Огибая препятствия, с упорством идиота всё ближе и ближе подбирались к подстилающим горным породам.

На влажном полу туннеля росли богатые водой, почти прозрачные растения. Хайс задумался над загадкой их метаболизма: в отсутствие света, на минеральных источниках энергии. Под весом его перчаток растения извергали из себя липкую жижу.

Галлюцинации Зои. Небо, которое с нею разговаривает. Что ж, это чувство было ему знакомо. В детстве он достаточно часто смотрел на звёзды, через оранжереи забирался наверх, чтобы попасть в обсерваторию Ред-Торна и смотреть, как вращается вокруг него небо. И на этой карусели Солнце было для него всего-навсего особо яркой звездой. Его мать была убеждена, что все живые существа, от кенгуру до марсианских окаменелостей, связаны воедино, в один биос. Эта её вера была религиозной, была частью воспитания в Айс-Уокере. Хайс отринул её вместе с прочими пёстрыми идеологиями пояса Койпера — наполовину пуританскими, наполовину либеральными.

Но он верил в это, когда смотрел на звёзды. Он знал, каково это — чувствовать смысл за рамками своего понимания, видеть звёзды огромным городом, в который путь ему заказан, республикой, в которой он никогда не сможет стать гражданином.

Под левой коленкой Хайс почувствовал влажную мокроту и абстрактно осознал, что, судя по всему, нарушил герметичность нежной сердцевины защитной мембраны. Как и Зоя. Вот только её усилителей иммунной системы у него нет. Нужно поторопиться.

Быть может, она сумеет воспользоваться его шлемом, чтобы найти путь наверх.

* * *

Зоя порывалась сдаться.

Исис не могла её спасти — то есть, спасти её тело. Несмотря на все новые технологии, умирающее от нападения полчищ чуждых микроорганизмов. Зоя могла бы перебороть одну инфекцию, две или даже три; но сейчас на неё со всех сторон навалились неисчислимые их сонмы. Тем более что она ослабела от голода и жажды.

Но Исис лелеяла её и не позволит ей сгинуть. Зоя — её образ — сможет на веки вечные остаться в плотной матрице биоса планеты. Именно так Исис с нею и общалась: вирусы проникали в нервную систему девушки, создавая свежие клетки Исис из земных нейронов. Убивая её, но при этом и запоминая. Рисуя её в своём воображении. Грезя о ней. И всё же Зоя продолжала ждать Тэма.

* * *

Когда Хайс, наконец, до неё добрался, его уже сильно лихорадило.

В отчаянной спешке спуска он успел позабыть, зачем здесь оказался, — сознавал только туннель и его давление на колени и шею, толщу грунта над своей головой, странность и ужас всего этого. Когда тяжесть осознания становилась невыносимой, начинал дышать размереннее, изо всех сил стараясь побороть панику, грозящую его захлестнуть и раздавить.

И, когда его руки переставали дрожать, а ноги вновь обретали подвижность, он заставлял себя двигаться дальше. Следовал за маячком, ведущим его к Зое.

Даже странно, что она стала так много для него значить — сиротка с Земли, с поломанным тимостатом. Как вышло, что он возложил на неё столько надежд и собственных страхов, и что она привела его в этот лабиринт под поверхностью Исис?

Хайсу начало чудиться, что он не ползёт, а взбирается в гору… что яркий свет в туннеле перед ним — нечто большее, чем отблеск фонаря на его шлеме.

* * *

Зрение Зои, как и прочие функции организма, начало отказывать. Тем не менее, когда Тэм приблизился, она смогла увидеть, пусть и нечётко, свет его фонаря.

* * *

Когда Хайс увидел её, то понял: опасения были оправданы, Зою уже не спасти.

Биос взялся за неё всерьёз.

Девушка сидела, прислонившись спиной к закруглённой стене тупика. Мембрана костюма свисала с неё лохмотьями, словно порванный флаг. На животе у неё запеклась кровь цвета тёмного кирпича. Открытую кожу атаковали грибы, они начали прорастать на ней распухшими кругами — синими или пронзительно-белыми.

Привлечённый влажностью её тела, на Зое стал прорастать даже мох-альбинос, запустивший в неё алчные пальцы. Он полностью скрыл под собою ботинки девушки.

* * *

Зоя смотрела, как он отстёгивает и снимает с себя шлем. Луч фонаря — такой яркий! — дико заметался по тупику. Он светил на потолок, покрытый глиной и выделениями животных, на прозрачную паутину с высохшими трупиками насекомых, на изящные утолщения мха. Тэм протягивал ей свой шлем со всеми аппаратами по очистке воздуха, запасами воды и роскошным, шикарным светом фонаря.

От его щедрости защемило сердце.

Но Зоя махнула рукой, отказываясь от этого дара. Слишком поздно, слишком поздно.

* * *

Хайс понял её жест. Опечаленный, он отложил шлем в сторону. Теперь свет бил прямо в потолок. С каждым вдохом в лёгкие проникали всё новые и новые микробы Исис, но это уже не имело никакого значения. Собрав последние силы, он опустился рядом с Зоей, в тесноте ниши. Никакого больше страха контакта. Жизнь соприкасается с жизнью, говаривала Элам.

От Зои исходил жар — жар лихорадки, заражения. Но когда Хайс коснулся её губ, они были прохладными, словно ведро с водой, поднятое из глубокого и покрытого мхом колодца.

* * *

Он сказал:

— Я слышу их. Звёзды.

Но Зоя уже ничего не могла услышать.

* * *

Копатели обходили стороной кладовку со странно пахнущим мясом, пока оно не разложилось в более привычную многослойную груду ферментированных тканей, сочащихся жизнью. Запах стал экзотическим, затем соблазнительным, а потом — непреодолимым.

Один за другим спускались они сюда по спиральному коридору, и их потоку не было конца. Пиршество длилось не один день.

28

Орбитальная станция Исис, как и прежде, вращалась вокруг планеты — искалеченная, но работоспособная.

Автоматические грузовики доставляли на станцию воду и кислород, добываемые на лунных полюсах, компенсируя небольшие, но неизбежные при рециркуляции потери. Чуть позже роботы-уборщики обнаружили множество человеческих тел. Их тоже рециркулировали, получив множество питательных веществ. Со свежими источниками азота, фосфора, калия и других элементов оранжерея расцвела. Солнечные коллекторы освещали плотные заросли капусты и салата, обилие томатов и огурцов.

Пока умирали Дитер Франклин, Ли Райзман, Кваме Сен и все остальные сотрудники Ямбуку, ставшие жертвами проникшего на станцию «медленного» вируса, Аврион Теофилус нашёл прибежище в оранжерее.

Вирус продолжил проникать сквозь уплотнения переборок, пытаясь отыскать себе пищу, но больше ничего не находил; спустя какое-то время возбудитель впал в спячку.

На поверхности Исис станции Марбург и Ямбуку стояли пустыми. Теофилус игнорировал призывы о помощи с полярной станции, которые становились всё более отчаянными; её периметр тоже не выдерживал.

Потом умерли все — и, к своему ужасу, Теофилус обнаружил, что спасательной капсулы нет, а единственный канал связи с Землёй оборван безвозвратно.

И всё же он продолжал жить.

Перед тем, как отправиться на Исис, он настоял на том, чтобы Тресты провели модификацию его иммунной системы — такую же, как у Зои Фишер. Защита оказалась вполне эффективной, по крайней мере, в отношении единственного чужеродного организма, просочившегося на Орбитальную станцию Исис.

Теофилус выжил — и, по-видимому, продолжит жить дальше. Но он остался совсем один.

В лучах прошедшего через фильтры света он бродил по оранжерее, совершая бесконечный обход меж молчаливых роботов и сочных зелёных листьев. Разговаривал сам с собой, потому что больше не с кем было разговаривать. Вслух задавался вопросами, явится ли сюда кто-нибудь, спасут ли его, или ему суждено остаться здесь навсегда. Интересовался, сойдёт ли с ума через месяц или год одиночества, или же тимостат упрямо не даст ему потерять здравомыслие.

У него будет достаточно времени, чтобы узнать ответ на все эти вопросы. Времени у него сколько угодно.

Тень Теофилуса, как собачонка, по пятам ходила за ним по коридорам ОСИ.

Он ждал, но так никто и не пришёл.

Эпилог

Минуло сто пятьдесят лет с тех пор, как Орбитальная станция Исис была покинута. Она по-прежнему вращалась вокруг планеты. Солнечные панели — до сих пор действующие, несмотря на отказ почти половины фотоэлементов — сами следили за своим состоянием, очищали поверхность и с бесконечным терпением ждали, когда явятся те, кто их отремонтирует.

Издали казалось, что станция в полном порядке. Вблизи отметины возраста и повреждений становились более очевидными.

Жасмин Чопра была первой из спасательной команды, кто оказался на борту ОСИ. Она была родом с Земли и могла проследить свою родословную через обе Революции. Одну из её прародительниц, Анну Чопра, в своё время даже допрашивали и казнили как провокатора — после долгих лет, очевидно, безупречной службы les Families anciennes[1].

Но Жасмин оказалась здесь совсем по другой причине. Она прилетела сюда, потому что провела две спасательных группы через смертоносные руины КО47 и добыла несколько тонн фрагментов линз Хиггса из экзотической материи, при этом не потеряв ни одного человека. Теперь Жасмин стала старше — вот-вот разменяет шестой десяток земных лет, — но вызвалась добровольцем в миссию на Исис, максимально нажав на нужные рычаги. И вот она здесь — дальше от дома, чем люди оказывались в последние полторы сотни лет.

После того, как уплотнения в стыковочных узлах были объявлены целыми, а внутреннее давление корабля на пару миллибар повысили, Жасмин Чопра стала первой из шагнувших за порог станции спасателей.

Заражения она не боялась. Биостат в её теле был способен поглощать, отравлять, растворять, выжигать или другим способом убивать любой чужеродный материал, дерзнувший в него проникнуть. Собственно, Жасмин даже содрогалась от мысли об отважных первопроходцах, кто погиб здесь или на поверхности планеты: их защита против биоса Исис была столь же нестойкой, как бумажный змей под ударами урагана. Жасмин также не пугало, что она могла увидеть на борту ОСИ. Как и ожидалось, все человеческие останки были аккуратно прибраны роботами-уборщиками и пущены в оборот органического цикла. Учитывая историю станции, на ОСИ оказалось почти сверхъестественно чисто.

Чисто, но жутковато. Повсюду были разбросаны свидетельства того, что смерть застала людей чуть ли не на полуслове — одежда валялась, где её бросили, старомодные планшеты лежали на столах, даже отдельные бумажные документы летали в вентиляции. Изголодавшиеся по энергии роботы жались к ногам Жасмин, как одинокие щенки.

Первичный осмотр герметичной части ОСИ в конечном счёте привёл Жасмин в многоуровневую оранжерею.

Сельскохозяйственные роботы старательно выполняли свою долгую работу, но от оранжереи мало что осталось. Баки для аэропонного выращивания трав и специй, должно быть, давным-давно отказали в каком-то критическом компоненте. Единственные обильные урожаи, которые здесь можно было собрать — урожаи пыли. На более крупных и сложно устроенных ярусах засохло всё, кроме капусты и томатов. Эти две культуры росли год за годом, переживая и засухи, и сбои в электропитании. Они роняли свои семена в бесконечно орошаемый грунт, желтели, становились слабыми и хрупкими от нарастающего дефицита микроэлементов — но всё-таки росли.

Упорство жизни, подумала Жасмин. Оно во всём.

* * *

Но по-настоящему нетронутая природа была внизу, на поверхности планеты.

Жасмин была не первая, кто здесь высадился — даже если не брать в расчёт изначальные исследовательские группы. Эта честь выпала на долю юных и фотогеничных, а именно, на Жака и Эли Рейз, близняшек-палеонтологов с Марса. Делая первый вдох напоённого новыми незнакомыми ароматами воздуха Исис, они были похожи на худеньких ангелов. Момент запечатлели для трансляции на заинтересованную часть земной аудитории.

Из шаттла Жасмин вышла последней — не только дань уважения, но и её осознанный выбор. В конце концов, она спасатель, а не учёный. Её задача — выяснить, можно ли воспользоваться избитыми непогодой останками Ямбуку или будет разумнее начать с чистого листа. По крайней мере, у нас перед ними одно преимущество, подумала Жасмин. Мы можем бродить под открытым небом, по-настоящему прикасаться к планете. Мы настолько доработаны биологически, что даже можем пить местную воду, предварительно отфильтровав её от токсинов. Если потребуется, мы даже сможем построить здесь деревянные домики и жить, как первопроходцы.

Но это потом. Сейчас Жасмин довольствовалась тем, что соскользнула с трапа шаттла на грязный луг, усыпанный стручковыми побегами, и оказалась под жарким полуденным небом. Порыв ветра приподнял её волосы. На какой-то миг она ощутила такую эйфорию, что была готова скинуть с себя одежду и нагишом пробежаться до опушки леса у этого склона. Жасмин была такой же импульсивной, как та изменница, её прародительница.

До сих пор никто не проронил ни слова. Единственным звуком был шум западного ветра. Ветер освежал, трава колыхалась неторопливыми волнами.

Жасмин Чопра закрыла глаза, и ей почудилось, будто она слышит звук голосов — шёпот бессловесного разговора. Мы здесь, подумала Жасмин, и ветер прошептал в ответ: Мы здесь. Почему-то здесь всё кажется знакомым, подумала она, и ветер ответил: Мы тебя знаем. Мы тебя помним.

Как странно…

Жасмин немного прошлась, пересекла луг и увидела за деревьями часть древней станции Трестов, Ямбуку. Свод посадочного ангара треснул, его покрыли зелёные ползучие растения. Природа вернула Ямбуку себе.

Хрупкий отголосок человеческого присутствия на Исис. Биос силён, подумала Жасмин. Нам многому предстоит научиться.

Примечания

1

Старым Семьям. — прим. пер.

Content

Уилсон Роберт Чарльз BIOS

Пролог

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 2

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Эпилог

Примечания