Миксат Кальман

Призрак в Лубло

Кальман Миксат

ПРИЗРАК В ЛУБЛО

― Касперек скачет!

Этот полный ужаса возглас, принадлежащий, как правило, либо матери, либо няньке, мигом утихомиривает расшалившуюся детвору. Заслышав его, мои дети испуганно спасаются кто куда: залезают под кровать, прячутся за шкаф. «Ой, Касперек скачет, Касперек!»

Озорные ребятишки в одно мгновение становятся смирными, и воцаряется тишина, да такая, что слышно, как колотятся их перепуганные сердчишки. Глазенки крепко-накрепко зажмурены, но все равно видят появление Касперека. Стены дома расступаются, становясь бесплотными, словно туман, и еще издалека виден Касперек в огненно-красной одежде, мчащийся на белом коне.

Я готов побиться об заклад, что читатель подумает, будто Касперек ― это господин школьный учитель. Что ж, вполне возможно, только учителя ныне уже не скачут больше на белых скакунах в красной одежде. По той же причине Касперек не может быть и трубочистом, потому что хотя трубочистов дети тоже боятся, но и они не ездят на белом коне. Не подумайте также, что Касперек ― это гусар. Гусары, правда, скачут на конях, но дети их не боятся. Еще меньше Касперек может быть драчливым хулиганом, который мог бы отколотить ребят, отобрать у них игрушки. Потому что миновало уже две сотни лет с тех пор, как Касперек был драчуном-мальчишкой.

И тем не менее Касперек может появиться в любую минуту. Слышите, как кто-то будто нагайкой щелкает и топочет? Может быть, это цокот копыт его скакуна?

И пусть история эта звучит неправдоподобно, в ответе за нее Матяш Бель и «Либер Акторум», написанный господином городским писарем Ференцем Вильшинским на изысканном польском языке в 1718 году. Господа накарябали всяких глупостей в своих фолиантах, а я за них отвечай?

Однако, помимо двух названных источников, есть еще и другие, подтверждающие, какие номера выкидывал два века тому назад Михай Касперек ― пока жил и даже после своей смерти. А судя по всему, жил он превесело. Потому что торговал он вином, и глотка у него никогда не просыхала, а карман никогда не пустовал. Жену имел красавицу ― сам староста сох по ней.

Точно вам говорю: староста города Лубло, его благородие пан Тивадар Любомирский, управлявший в то время городом. Потому что в ту пору славный Лубло был еще польским городом: за много веков до того покойный король Сигизмунд[1] отдал Лубло под заем в залог.

Выстроенный на крутояре город не зря называют младшим братом города Лёче ― так они похожи. Когда-то Лубло был бойким, кипучим городком, не то что сегодня, когда он снова возвратился в лоно своей венгерской матери-родины.

Восседавшие в городском кремле старосты тогда больше заботились об его процветании, уделяли много внимания его торговле, и Лубло с каждым годом все больше расцветал. Вдоль площади, представлявшей собой вытянутый прямоугольник, толпились красивые двухэтажные дома, а под их анфиладами, в лавках купцов, были разложены всевозможные товары. Особенно много было изделий ювелирных, тканей, продукции пуговичников и кожевников.

У Касперека же еще и отец был виноторговцем. Поставлял знаменитые токайские вина одному варшавскому негоцианту, Ярославу Черницкому. А у того связи тянулись аж до самого Санкт-Петербурга.

Странные истории рассказывались еще в старину о делишках и старого Касперека. (Хотя тогда он вовсе и не был старым.) Купец беспрестанно раскатывал между Токаем, Лубло и Варшавой. В Варшаву он сплавлял бочки с вином, вниз по реке Попрал на плотах, и в Токай возвращался пешком. Здесь, на склонах знаменитого горного хребта Хедьальи, Касперек закупал оптом высокосортные вина ― сначала по два злотых за бочонок, а продавал в Варшаве за пять злотых. Позднее ему пришлось платить в Токайе уже по три злотых, а в Варшаве продавать тамошним виноторговцам бочонок за два злотых.

Из этого следовало, что Черницкий с каждым разом богател, а Касперек становился все беднее.

И зачем было Каспереку вести такую глупую, непонятную торговлю? Над этим тогдашние виноторговцы тщетно ломали головы. Да я и сам думаю: где уж им разгадать загадку, какая под силу разве только писателю-романисту! А Матяш Бель никаких разъяснении после себя нам не оставил, кроме, пожалуй, одного, что старый Касперек теперь все реже находился у себя в Лубло, хотя именно там у него был дом, жена и дети, и все больше любил пребывать в Варшаве, где свой дом был только у Ярослава Черницкого, и жена в нем жила того же Черницкого.

Так оно и есть, не уставали повторять злые языки, Черницкий один раз даже выгнал Касперека из своего дома ― кто знает почему? Но позднее все же не мог устоять перед соблазном выгодных сделок с таким дешевым поставщиком. Ну да бог с ними. Что бы там ни было ― давно это было. Iuventus ventus[2]. Прошли годы, Касперек состарился. Да, как видно, и жена Черницкого тоже, поскольку Касперек снова поднял цену на вино. А затем однажды умерли и Касперек и Черницкий. Теперь они сводили друг с другом счеты на том свете.

Однако деловые связи между двумя фамилиями виноторговцев не прекратились. Фирма продолжала свою деятельность и дальше. После смерти Черницкого-старшего дело взял в свои руки его сын Михай. И из сыновей Касперека виноторговлей занялся тоже Михай.

Михай Касперек-младший еще при жизни стариков частенько езживал в Варшаву и оттуда привез себе красавицу жену, некую Марию Яблонскую, дочь варшавского цирюльника. Правда, Мария была влюблена в сына Черницкого, и женился бы он на ней, не будь великой гордыни у Черницкого-старшего.

― Тебе в жены полагается брать молодую графиню или уж, по крайней мере, дворянку. Золотую курочку, а не простую гусыню-мещанку.

На это Михай Черницкий-младший недовольно возражал:

― Золотой курочке ни я не нужен, ни она мне.

― А ты не бойся, сынок! Есть у меня один волшебный бочоночек, ― отвечал старик Ярослав. ― Уж когда он покатится да скажет: «Цып, цып», ― все эти курочки с коронами да с гербами на дворянских дипломах сами к тебе сбегутся.

Как-то раз Михай Черницкий излил свою печаль молодому Каспереку, и у того сразу же появилось желание взглянуть на красавицу Марию Яблонскую. Действительно, девица красавицей писаной была: высокая, стройная, статная, волосы ― длинные, пшеничного цвета с медным отливом, глаза ― синие, большущие, с поволокой. С первого взгляда приглянулась Мария молодому Каспереку. Да и как такая могла не понравиться? Словом, утащил ее Касперек из-под самого носа у Черницкого-младшего. Заворожил Марию или еще как околдовал, только очень уж непонятно, почему это она к нему сразу переметнулась.

Ну, а в Лубло сыграли такую свадьбу, на которой и сам городской староста упился.

Что же до молодого Черницкого, то кто же знает ― горевал он или нет: перед Каспереком он виду не показывал ни при жизни отца, ни после. Но что сердце его не раскололось на части, это уж точно, потому что уже в следующий год на масленицу подарил он его целым и невредимым одной девушке-литвиночке. По крайней мере, проезжие купцы привезли такую весть в Лубло Михаю Каспереку.

И действительно, так все и было, потому что, когда следующей весной Касперек снова привез свои бочонки с вином в Варшаву, отправившиеся вместе с ним в дорогу Янош Файор и Иштван Келемен много позднее дали вот такие свидетельские показания: молодая хозяйка еще на крыльце встретила гостей и произнесла такие слова, которым те поначалу и не придали большого значения:

― Скоренько же ты вернулся, дорогой мой муженек!

― Весьма сожалею, что не твой я муженек, ― усмехнувшись, отвечал Михай, по утверждению свидетелей, ― Я всего только поставщик вашего супруга, Касперек из города Лубло. И привез я вам заказанные им вина.

То ли вечерние сумерки помешали хозяйке рассмотреть прибывших, то ли близорука она была ― свидетели никак объяснить этого не могли, ясно только, что хозяюшка готова была на шею броситься прибывшему. («Гм, ― заметил все же старый Иштван Келемен, ― покойная госпожа Черницкая точно так же поступала и с моим покойным хозяином».)

Возможно, все это к делу и не относится, хотя я говорю «возможно» потому, что оно-то как раз и есть та самая «курья ножка», на которой вертелась сказочная избушка.

Маленькая проворная литвиночка смущенно заулыбалась и сказала:

― Добро пожаловать, господин Михай Касперек. К сожалению, мужа моего нет дома, уехал он к бедной своей матушке, потому как она заболела, а мне наказал, что, когда привезут вино, велеть сгрузить его в подвал, а пустые бочонки, как обычно, возвратить вам.

И шустро, будто веретено, обернулась и мигом принесла им ключи от подвала, мурлыча себе под нос свою литовскую песенку:

Хорошо бедняку:

Спит на собственном боку.

Вместо подушки в голова

Стелет добрые слова.

Сверху вместо одеяла

Укрывает ветер шалый.

Не страшен вор ему, обман:

Вся постель его ― туман.

Отдала она ключи работникам Касперека, те скатили честь честью бочонки с вином в подвал. А подвал тот лучшими в мире винами был полон. Большущие стоведерные бочки стояли там, и на каждой было вырезано изображение какого-нибудь святого апостола или сценка на библейский сюжет. (По ним можно было хоть всю христианскую религию изучить с помощью такого веселого метода.) Стояли бочки стройно рядком, словно дома на улице города ― по рангу и по заслугам святых. В бочке Иуды кислое дешевое винишко. (Иного и не заслужил предатель.) Бочка с изображением святого Павла была наполнена красным вином из Сексарда (может быть, в награду за то, что он бросил валахов?). Во чреве смиренного святого апостола Иоанна клокотало эгерское, так называемая «бычья кровь». В бочке святого Антония ― гранатового цвета бургундское. (Как видно, отсюда-то и пошло название «антонов огонь».) Целую улицу из бочонков образовывали сокровища Рейна, еще в одном переулке выстроились испанские вина, а дальше, в конце подвала, куда можно было попасть лишь через небольшую дверь, в боковом помещении, где с черных стен свисали клочья серой паутины, стояли только маленькие бочонки, замурованные в стену, чтобы кто-нибудь не приделал им «ноги». Здесь начиналось царство токайских вин, где с каждым бочонком были обязательно связаны какие-то легенды или памятные даты. Из этого, к примеру, пили на коронации Стефана Батория. А вот из того турецкий султан обычно заказывал вина для своих любимых одалисок. Там же стояли такие старинные бочонки, из которых, может быть, пивал сам император Сигизмунд, еще когда передавал в залог город Лубло...

Словом, что вы ни говорите, а этот мир подземный очень даже в другом мире, в том, что над землей...

А что если отыскать бочонок, про который старый Черницкий однажды сказал своему сыну:

― Есть у меня один волшебный бочоночек, уж когда он покатится да скажет: «Цып, цып», ― все эти курочки с коронами да с гербами на дворянских дипломах сами к тебе сбегутся?

Нашел кто-нибудь однажды этот бочонок или нет, теперь можно только догадки строить. Одно точно, что когда Черницкий-младший возвратился из Кракова, он того волшебного бочонка больше не видел. Многое говорило о его гневе. И большая часть признаков оказалась на спине хозяюшки-литвинки. (После чего она недели три не носила открытых платьев.)

А Черницкий бегал, обезумев, по своему винному подвалу, да искал бочонок.

― Эй, баба, баба, где бочонок-то?

― Какой еще бочонок?

― Тот, на котором написано: «Кермецкий урожай».

― Ну уж было бы из-за чего такой переполох поднимать? Хотя бы токайское вино в нем было! А то!

Но Черницкий рвал волосы на голове и как угорелый носился по винному погребу.

― Молчи ты, баба, молчи! Он же доверху был набит кермецким золотом!

Теперь настал черед хозяйки испугаться, и они уже вместе принялись искать. Обшарили все углы, все закоулки в подвале, но увы ― «волшебного бочоночка» и след простыл.

Знаю, будут на меня сердиться некоторые читатели за то, что в моих повестях мужчины секут женщин кнутом. Но я все равно обязан рассказать вам, что Черницкий, желая выместить злобу, действительно сек жену, однако замечу при этом, что ему и самому было жалко исполосовать белоснежные ее плечи синими бороздами.

― Пусть тебя господь покарает, смешливая лягушка, за твою беззаботность! Неужто ты не могла получше присмотреть за этим ворюгой Каспереком? Разве по его роже не видно, что он ― негодяй? Или, может, он понравился тебе, распутным твоим глазам? Знаю я вашу подлую породу! Наверное, еще и ужином его угостила? Вот тебе, вот тебе, паршивка! ― Пуф, пуф! ― щелкал кнут. Но поверьте, это был не какой-нибудь безжалостный ременный бич. Такую нагайку я и самому себе пожелал бы. Потому что нагайкой была длинная, до пят распущенная коса пани Катарины. Ею разгневанный Черницкий и хлестал жену, весь в мыле от гнева и отчаяния. ― Увез негодяй Касперек заветный бочонок вместе с пустыми бочками! Или, может, ты сама его ему отдала? Ну так вот катись за ним следом и возвращайся домой не иначе, как только восседая на том бочонке. Добывай бочонок как хочешь ― с помощью судей или своей смазливой мордашки!

Пани Катарина прихватила с собой адвоката и, меняя где ложно перекладных лошадей и нигде не останавливаясь на отдых, помчалась в Лубло, вслед за Каспереком.

Приехав в Лубло, пани Черницкая первым делом отправилась к городскому старосте, Тивадару Любомирскому. А он как раз был занят приятным делом: сидя у стола, считал золотые монеты, делил «рыжих жеребчиков» по табунам, в каждый ― по пятьдесят штук раскладывал. Знать, староста считать умел только до пятидесяти.

― Ну, что такое стряслось, красавица?

― Ох, ваше благородие, большая беда приключилась! Михай Касперек, мещанин ваш из Лубло, украл из подвала моего мужа целый бочонок золота.

― Ну и негодяй! ― не удержался от возгласа староста. ― Так вот откуда взял он денежки, чтобы теперь заплатить мне свой долг в семь сотен злотых?!

Сказал староста, да тут же и прикусил язык: понял, что проболтался.

― Ну это я шучу, красавица! Потому что Михай Касперек ― честный человек и хороший мой друг. И слава у него как у виноторговца добрая. А что касается долгов его, так вот, видите, он и их честно платит. Мне, по крайней мере, всегда платил. Поэтому прежде чем в таком преступлении человека обвинять, надо все как следует взвесить. Кто видел, что это он у вас деньги взял?

― Господь бог видел, ― вздохнула женщина. ― Он ― свидетель.

― Это все хорошо, ― сказал староста, ― только господь бог ― неподходящий свидетель.

Однако пани Катарина и ее адвокат продолжали настаивать, и старосте пришлось созвать членов городской судебной курии: пана Завадского, главного судью, Йожефа Гертея и Криштофа Павловского, присяжных заседателей, чтобы они и вынесли свой справедливый приговор по делу женщины, приехавшей из Варшавы. Председательствовал на судебном заседании сам городской староста, только он не голосовал со всеми вместе.

― Я могу повесить своего друга Касперека. Если вы, Панове, осудите его! ― сказал староста с присущим ему грубоватым юмором, ― Что же касается голосования, то в нем я участвовать не могу, ввиду тех нежных отношений, в которых мы с ним пребываем... Я полагаю, вы меня поняли, господа?

Конечно, поняли. Они и прежде-то озорно перемигивались, эти серьезные и мрачные господа судьи, словно хотели сказать: «Да, повесить Касперека не мешало бы, хе-хе-хе. Тогда бы пани Касперек сразу сделалась бы вдовушкой».

Касперек явился на суд с невинным видом. Это был здоровенного роста мужчина, стройный, красивый, розовощекий. Только в черных его глазах горел какой-то необычный демонический огонь. Но все равно лицо у него было приятное и даже такое симпатичное, что он вполне сошел бы за сепешского графа, не то что за простого виноторговца. Когда пани Катарина изложила суду свои обвинения, он только усмехнулся:

― Да ведь это же смешно! ― И с возмущением продолжал: ― Вам все это приснилось, ясновельможная пани. Я из Варшавы привез домой только пустые бочки. Хорошо было бы, если бы какой-нибудь добрый дух наполнил хоть одну из них по дороге золотишком. Но мы с работниками как раз вчера только перемыли все бочонки. Не нашли мы в них ничего, кроме винного осадка.

Члены городского суда по обыкновению подвергли Катарину перекрестному допросу.

― Вы сами, пани, видели когда-нибудь этот бочонок? Как велик он был?

― Не видала я его никогда. Муж мой сказал. А я-то уж когда узнала об этом бочонке? Когда его украли. Тогда муж мой выгнал меня из дому, сказал, чтобы без бочонка я домой и не ворочалась. Ты, говорит, виновата, что пустила Касперека и его людей одних в подвал.

Староста, покачивая головой, погладил свою седеющую бороду и заметил:

― Хитрый малый, видать, ваш муженек. Но, скажу я вам, и дурак он великий. Будь у меня такая птичка, я бы никогда не выпускал ее из клетки на волю.

Катарина не поняла. А вернее, поняла, но много позже, когда уже Касперек начал отвечать на вопросы городского старосты.

― Что вы скажете на это? ― спросил он ответчика.

― А то скажу, ваше благородие, господин староста, и высокочтимый суд, что имеете вы дело с нечестивым мужем, у которого красивая и добропорядочная жена. А муж тот вместо того, чтобы ее на руках носить, выдумал какую-то байку насчет бочонка с золотом и таким вот путем задумал избавиться от своей законной жены.

Члены суда согласно закивали головами. А ведь и в самом деле, ежели бог сотворил женщину из адамова ребра и получилась она существом лукавым, надо думать ― осталось сколько-то лукавства и в другом адамовом ребре? А? Хитрых мужичков тоже немало на белом свете.

Прекрасная Катарина побледнела: глубоко, в самое сердце, ранили ее отравленные Касперековы слова, и, схватившись за сердце рукой, она едва слышно промолвила:

― Врет все этот человек!

После этого варшавский адвокат произнес свою речь по-латыни. Староста закурил: как раз на неделе он получил в подарок от Михая Сембека, краковского епископа, свою первую трубку. До сей поры еще никто не видел в Лубло такого дьявольского устройства. Поэтому все члены суда только и дивились, что его трубке. Никто и не слушал, что там болтал адвокат, а разглядывали внимательно, какой формы трубка, какая у нее крышечка, чубук, и удивлялись, как изо рта старосты клубами валит дым. Чудно было им все это. А староста гордо поплевывал по сторонам, пока вдруг голова у него не закружилась и он сердито не прикрикнул на адвоката:

― Брось-ка ты говорить глупости, сынок, а не то прикажу я выкинуть тебя отсюда, если не поставишь ты наконец точку. Мне вон аж дурно сделалось от твоей речи.

После этого суд записал в протокол еще только показания свидетелей ― Яноша Файора и Иштвана Келемена, которые тогда вместе с Каспереком ездили в Варшаву. Разумеется, свидетели тоже слыхом не слыхивали ничего такого о «золотом бочонке». И вот уже главный судья пан Завадский объявил приговор:

― Михай Касперек должен присягнуть здесь в том, что не воровал он бочонка с золотом.

― Могу и присягнуть, ― спокойно согласился Касперек.

Господин Гертей поднялся из-за стола и достал из одного шкафчика два свечных огарка, выискав их среди вороха розог, палок и железных наручников (таковы были в ту эпоху игрушки богини Фемиды). Эти два свечных огарка только и могли пролить свет на сие темное дело. Словом, огарки зажгли, между ними положили святое распятие, после чего к распятию подошел Касперек и двумя пальцами правой руки коснулся сердца Христова, произнес принятую по тем временам присягу. Глухо, торжественно прозвучали в зале грозные слова:

― Да исторгнет мои останки из недр своих мать сыра земля, да не примут душу мою небеса, если я сказал здесь неправду.

И суд на этом закончился. Катарина заплакала, зарыдала: как же ей теперь возвращаться в Варшаву? А Касперек спокойно сел на свое место, на лавке возле стены. Тишина воцарилась в зале курии, только перья поскрипывали: это писали копии приговора, чтобы и пани Катарина могла отвезти домой одну.

Ну вот наконец и копии готовы. Главный судья посыпал поверх чернил песочком, нотариус пан Рекшинский печатью скрепил.

― Punctum![3] ― заметил главный судья. ― С этим теперь тоже покончено. Можно, стало быть, выпить и магарыч.

Нынче каждое новое дело получает свой номер, а когда-то также после каждого решенного судебного дела судьям полагался магарыч. Эх, как постепенно все портится! Надо сказать, сам староста тоже был любителем таких «процедур», а потому, поднявшись из своего кресла и направляясь к выходу, он весело бросил Каспереку:

― Так вы в самом деле сегодня приказали вымыть все винные бочки? Или, может, осталась одна-другая, в которой уцелело и кое-что другое, кроме осадка?

Касперек промолчал. Тогда староста шутливо хлопнул его по плечу.

― Что ж вы молчите? Скажите что-нибудь!

Но Касперек и на это не отозвался ни словом, только пошатнулся, словно сдвинутый с места чурбак. Он уже, видно, успел окоченеть. Зрачки глаз его расширились и, не мигая, уставились на старосту. Словом, мертв был Касперек. Члены городского суда в замешательстве переглянулись. Только Катарина оживленно вскричала:

― Вот видишь, староста, видишь? А ты говорил: господь бог плохой свидетель. Не вызывали его, так он сам пришел. Вот держи теперь перед ним ответ!

А у бедного старосты от страха так дробно клацали зубы, что ему было не до разговоров с богом.

Весть о случившемся быстрее пожара пронеслась по городу. Под вечер об этом знали уже и в соседних селах ― Обгарт, Гнездо. «Это божий приговор был!» ― переговаривались люди. «А, ― отмахивались безбожники, ― самый обычный удар его хватил ― только и всего!»

С горестной вестью помчался к жене Касперека гайдук городской управы. «Захватите с собой и покрывало, чтобы было завернуть во что усопшего». Десятский Мацко побежал к кладбищенскому сторожу за ручным катафалком, а сына своего Дюри послал к кантору, чтобы тот приказал ударить в заупокойный колокол.

Ученый человек, кантор Мелихар Топовский, узнав о случившемся, сразу же послал звонаря на колокольню, но увы! ― святой колокол не издал звука, потому что, стоило звонарю всего лишь один раз ударить по нему языком, как колокол лопнул и онемел, словно говоря: «Нет уж, не стану я вам этого Касперека оплакивать!»

А Мацко, когда тащил на себе катафалк-носилки, на которых обычно несут гроб, по дороге споткнулся на малом мостике, где кверху торчала плохо прибитая доска. Сам свалился, и носилки полетели в ручей, который после наступившего снегопада 28 февраля 1718 года сильно разлился и по большой воде мигом утащил носилки на своих разбушевавшихся волнах. Вот и носилки, выходит, сбежали от покойника, как бы желая сказать: «И мы тоже не понесем этого вашего Касперека».

Ужас охватил людей после всех этих знамений. Жена Касперека, прибежавшая на горестную весть во двор городской управы, тщетно умоляла, заламывая руки, отнести тело ее покойного мужа домой ― никто не смел и пальцем пошевелить: если уж неживые предметы отказываются служить покойнику, где ж там живому человеку смелости набраться?

― Не сердитесь, пани Касперек, но дураков нету ни за что, ни про что жизнь свою отдавать.

Мария отерла слезы с красивых очей, презрительно надула дивные уста.

― Так что ж, во всем Лубло не сыщется ни одного настоящего мужчины?

При этих ее словах вперед вышел сам городской староста и, горделиво выпятив грудь, возмутился:

― А я на что, Мария Яблонская? Если хочешь что-то, мне скажи.

Мария бросила на Любомирского благодарный взгляд. И кровь у старосты забушевала! Если уж так сладка погибель, так она большего стоит, чем грядущее спасение в раю.

― Распорядитесь, милостивый государь, ― отвечала Мария, ― чтобы тело моего супруга отнесли домой.

― Я и сам бы отнес, если бы осилил. Любомирский не боится даже преисподней. Но другому никому не могу этого приказать. Не могу никого заставить пойти супротив воли божьей. Однако вот что, братец Мацко, сбегай-ка, да попроворнее, приведи сюда из конюшен Касперека его белого верхового коня. Он-то и отвезет своего хозяина домой...

Уже смеркаться начало, когда белый скакун, знаменитый Палко, заржал на дворе городской управы. Староста подхватил на руки тяжеленное тело Касперека, усадил в седло, ноги покойного связал внизу, под животом лошади, веревками, а тело ― поводьями вокруг торса.

После этого староста взял лошадь под уздцы и, обращаясь к Марии, сказал:

― Ну что ж, пошли, пани Касперек.

Толпа глухо гудела, выражая свое удивление.

― Вот это да! Такого еще, наверное, от века не бывало! Чтобы городской староста, такой знатный господин, да сам чью-то лошадь вел под уздцы! Это ли не почет какому-то вору? Вы только посмотрите, люди добрые!

― Вот и будь после этого честным человеком! Ну нет, не хотел бы я очутиться в старостиной шкуре на том свете!

― Зато ой как захотел бы ― на этом! ― заметил, завистливо сияя глазами, молодой парнишка, сын Шалговича.

― Вот и выходит, уже тащит старосту на тот свет сам черт! ― предположил пан Йожеф Фолькушхази.

― И не один черт, а целых два, ― добавила госпожа Гертейне. ― Потому что у этой молодушки не один глаз окаянный, а ― два.

― Что правда, то правда. Видно, не зря люди говорили! Нет дыма без огня...

Ну, говорить люди говорили, а вот идти вслед за странным шествием никто из людей не пожелал. Так что отправились со двора управы по Обгардской дороге только покойный Касперек, его вдова, староста с конем в поводу да несколько сорванцов поодаль, издали глазевших на процессию. Вел староста коня, а тот шел медленно, понуря голову. Было в его неторопливой поступи что-то трогательно-заботливое по отношению к покойному хозяину, мертвому всаднику. Конь уже не вскидывал, как обычно, горделиво голову, старался не трясти всадника, не махал хвостом, только шел тихо, тихо, не качаясь на ходу, будто корабль, неспешно плывущий по глади вод...

Слева от него шагала вдовушка, рассеянно отвечавшая на вопросы старосты. Одни они были, могли поговорить.

― Так как же, пани Мария, есть у меня теперь-то какая-нибудь надежда? Прежде я тщетно молил вас о милости, хотя, казалось, все делал для этого. Вы же знаете сами, Мария. Сегодня вы только впервые и посмотрели на меня ласково. Так как, есть теперь у меня надежда?

Женщина вздрогнула.

― Не знаю, не могу знать, ― отвечала она, ― Сейчас ни о чем меня не спрашивайте. Вдруг он все слышит?

И мертвый всадник будто и впрямь пошевелился. И лошадь сразу остановилась. А на самом деле, конечно, это просто веревки внизу ослабли, и тело мертвеца начало вдруг сползать набок. Ой, чуть было в грязь не свалилось.

Староста заново перевязал веревки, и они двинулись дальше.

― А что вы теперь собираетесь делать, Мария? Останетесь одна жить в своем опустевшем доме?

― Нет, уеду в свой родной город, в Варшаву.

― Есть там кто-нибудь, кто вас туда зовет?

― Нет, здесь есть, кто отсюда гонит.

― И такое ваше решение неизменно?

― Только смерть может его изменить. Останусь здесь всего на несколько дней после похорон, чтобы кое-как привести в порядок дела. У покойного много должников осталось.

― Но и долгов тоже предостаточно. Так на так выйдет. Может, лучше оставить все как есть да и уехать? И я бы с тобой уехал, Мария, коли позволишь.

Голос старосты, которому было уже за сорок, сделался таким нежным и дрожащим, словно принадлежал мальчишке безусому. Мария отвернулась.

― А мне какое до вас дело? Поступайте как знаете, ― отвечала она холодно.

― Да я-то уж знаю, как поступить. Завтра подам заявление о своей отставке. Богатства у меня достаточно. Хватит служить королю, послужу-ка я собственному сердцу. Что скажешь на это, красавица Касперекне[4]?

В ответ пани Касперек только вздохнула и запахнулась поглубже в шаль. Во дворах страшно выли собаки, когда они мимо проходили, а где-то возле церкви наводящим ужас голосом ухал сыч.

Возле дома Лузанских с чердака выскочила кошка и, карабкаясь по соломенной крыше, вдруг вытянулась и спрыгнула вниз на коня да и уселась на седле, рядом с покойником, сверкая в темноте огненными глазищами. Было в этом что-то страшное. И что понадобилось тут большой черной кошке? Пошла прочь, поганая!

Но кошка и не собиралась бежать прочь, а сидела себе на седле, пока они не приехали во двор к Касперекам. Белый рысак Палко остановился со своей печальной ношей перед террасой. Никто их там не ожидал, только большая белая пастушья собака да слуга.

― Ну ладно, давайте внесем мертвого в дом. Помогите, пан староста, а ты, Аннушка, беги вздуй свечку.

Пан Любомирский еще раз подхватил Касперека на руки и внес в дом, а там положил на большой обеденный стол. Тяжеленек был покойничек: едва отдышался Любомирский.

― Может, мне здесь остаться, пободрствовать рядом с тобой? ― шепотом проговорил староста, наклоняясь к вдовушке.

― Нет, нет. Боже упаси!

― Ах как хорошо могли бы мы побеседовать...

― В другой раз, позднее, когда-нибудь... После похорон.

И осталась бедная женщина одна со своим покойным мужем на всю ночь. Постелила смертный одр, нарядила Михая Касперека в самые красивые одежды ― в красные штаны, в синий доломан, на ноги ему надела желтые сапоги со шпорами, на голову ― красную шапку. Выглядел он теперь в свете горящих восковых свечей, будто спящий рыцарь-куруц.

Весь следующий день у пани Касперек прошел в приготовлениях к похоронам, но тут уж родные умершего помогали. Приехал Дёрдь Касперек из города Лёче, а к вечеру ― Эржебет Касперек, по мужу ― Маначине.

Похороны состоялись на третий день после кончины усопшего, первого марта. (Сдается, в тот год и февраль был дольше обычного.) Касперека, как знатного гражданина Лубло, положено было хоронить на кладбище святого Иоанна, возле церкви. И хоть народ возмущался, староста приказал звонить во все городские колокола. Ну, на сей раз колокола не упрямились, не как тот малый колокол. Больше того, к тому времени из присмиревшего ручья, много ниже по течению, выудили и носилки для гроба, так что похороны прошли в полном порядке и с положенной пышностью. Народу собралось много. Приехали из соседнего села Гнездо, да и лублойских собралось немало, молебен служили сразу два священника, и кантор читал над гробом красивые стихи.

А на кладбище, когда уже по крышке гроба застучали первые комья земли, поднялся вдруг сильный вихрь. Ну, тут уж нечему удивляться. И вообще все шло своим чередом. И лублойцы, выходя за кладбищенские ворота, успокаивали друг друга, приговаривали:

― Ну вот, закопали и еще одного плохого человека. Одним негодяем меньше.

Красавицу вдову за гробом вел под руку городской староста, он же провожал ее и назад до дома, потому как дорога была скользкой после утреннего морозца. Ну и что ж тут такого, если слабая надломленная травка-повилика цепляется за какой-нибудь крепкий стебель бурьяна?

Староста был весел и приветлив, всю дорогу назад шутил, болтал всякую всячину и даже рассмешил вдову Касперекне. Таковы уж женщины! А как шла улыбка к ее печальному лицу. Будто красная роза на белоснежном платье!

Дома, у калитки, староста напомнил вдовушке об ее обещании, которое она дала два дня тому назад.

― Разрешите мне в дом зайти, отогреться малость?

Погода стояла мерзкая, знобкая, у старосты и усы и борода обмерзли инеем. Пани Касперек заколебалась.

― Заслужил я этого, Мария, ― прошептал староста с придыханием. ― Видит бог, Мария, ― заслужил!

Мария кивнула: ладно, мол, заходи.

Они прошли через сенцы. Сердце у старосты громко забилось, и он не удержался, чтобы не обнять вдовушку озорно за талию. Так сказать, маленький задаток получить в счет будущего счастья.

― Ах, перестаньте, староста! Какой же вы великий глупец! Стукнула бы я вас по рукам, да у меня у самой руки окоченели, пошевелить ими не могу. Открывайте-ка лучше поскорее дверь!

Староста распахнул дверь в горницу и в тот же миг с возгласом ужаса отпрянул назад.

Изнутри пахнуло приятным теплом, стол был накрыт, а во главе застолья сидел раскрасневшийся Михай Касперек и с веселым видом, как ни в чем не бывало, отрезал ножом краюху от лежащего перед ним большого каравая.

Староста метнулся прочь, словно очумелый: через сенцы, за ворота. Бежал, не оглядываясь, до самого дома. А там забрался в постель и затрясся, не попадая зубом на зуб. Всю ночь бредил, сражался с грозными призраками, так что к полуночи к нему вызвали фельдшера, тот пустил бедняге кровь, но только к утру старосте немного полегчало.

А наутро, когда экономка поила его отваром из всяких целебных трав, ― с ложки, потому как снадобье было очень горячим, ― вдруг открывается дверь, и входит Михай Касперек.

― Пресвятая дева, святой Йожеф! ― вскричала испуганно экономка, выронив кружку с отваром из рук, и та ― вдребезги, на сотни кусочков.

Касперек же остановился, встал у двери. На нем была синяя суконная накидка, затянутая по поясу ремнем с большой серебряной пряжкой. Выпростав из-под накидки правую руку, Касперек погрозил ею лежащему в постели бледному Любомирскому:

― Поостерегись, староста, предупреждаю! Поостерегись! Ежели еще хоть раз придет искус на мою вдову, отыщу тебя и под землей. Сквозь каменную стену пройду и сквозь дерево, а задушу, имей в виду, староста!

Он такой же был, Касперек! Пребывание на том свете нимало не изменило его облика, только голос у него стал каким-то странным, словно шел откуда-то из-под земли, и было в нем нечто потустороннее, загробное.

Так же, как появился, так и исчез. Даже шагов не было слышно, но видеть ― все видели его. На дворе он носом к носу столкнулся с гайдуком старосты. Поздоровался с ним, даже за бороду подергал. Гайдук закричал от боли, потому что в руке у Касперека так и осталась часть его бороды. Видели его стражники у ворот, которым он, пока ходил в здание управы, поручил постеречь своего коня. Один из них, польский жолнер, подвел ему скакуна, а он бросил ему злотый да похлопал по спине. Веселое привидение, ничего не скажешь! Тут Касперек вспрыгнул на своего скакуна и помчался по городу. Из ноздрей лошади вылетал красный огонь, а копыта почти неслышно касались твердой мерзлой земли. Люди в страхе разбегались во все стороны, где он только проезжал по улицам.

― Рановато что-то он возвернулся, ― испуганно повторяли суеверные старухи. ― Еще мало времени прошло, чтобы ему отогреться там, под землей. А в остальном, конечно, так все и должно было произойти. Он же как поклялся: земля пускай исторгнет из своих недр мои останки, ну вот она и исторгла.

― Счастье еще, ― болтали другие, ― что литвинка, жена Черницкого, еще в день смерти в Варшаву укатила. А то бы он сейчас ей отомстил.

― Найдет он ее и в Варшаве, ежели захочет. Видишь, привидение-то какое, на лошади! Такого еще вовек не бывало. Обычные порядочные призраки все больше пешком ходили, и опять же ― в полночь. Но видно, и Люцифер тоже не сидит сложа руки, учится и новшества всякие у себя вводит. Одно ясно, вот посмотрите, панове, не напрасно ему конь даден...

Весь город Лубло был охвачен лихорадкой. Главный судья тотчас же созвал курию на совещание, чтобы решить, что дальше делать. Здание суда окружила толпа любопытных. Целый день рождались слухи ― один удивительнее другого. Касперек являлся горожанам то здесь, то там. Сделал то-то, сказал то-то. Из города отправился прямиком в Обгард, там швырнул мяснику Освальду на колоду для рубки мяса сорок талеров и строго сказал:

― Вы, сударь, вчера были у моей жены и требовали, чтобы она заплатила мой долг, когда я еще лежал на смертном одре. Хотели даже забрать у нее за это одну телку. Так вот: в другой раз соблюдайте приличие. Возьмите свои талеры!

Сказав так, Касперек снова вскочил на коня, да не просто, а задом наперед, лицом к хвосту лошадиному.

Сам пан Освальд пришел доложить об этом в здание городского суда и там, отсчитав пять талеров на зеленое сукно стола, признался:

― Великий я грешник, благородный городской совет. Подло поступил, нечестно. С прошлой осени Касперек был мне должен только тридцать пять талеров. Но помутил мне разум грех. Подумал я, что вдова Касперек не знает точно, сколько мне был должен покойный. И сказал я ей: сорок талеров. А сегодня сосчитал я деньги, смотрю ― в самом деле сорок. Страх меня охватил, не смею я взять полученные таким путем деньги. Вот я и принес их сюда.

Главный судья весь прямо закипел от гнева:

― Убирайтесь отсюда немедленно! Вы, чего доброго, и в божий храм готовы принести такие деньги! Не стыдно вам?!

И своей судейской тростью смахнул один за другим со стола безбожные талеры, с отвращением бормоча себе под нос:

― А ну катитесь к своему хозяину, Вельзевулу!

До обеденного колокола прозаседал городской совет, но так ничего и не решил. Поохали, поахали, пока под конец не предложил пан Павловский:

― Давайте позовем священника: ubi humana deficiunt, ibi divina incipiunt auxilia[5]. Силы человека на этом исчерпаны. Бессилен человеческий, земной закон: ни меч палача, ни пуля солдата, ни сабля не берут Касперека. Так что пусть теперь принимается за дело святой отец, господин Янош Ханулкович. Коли истинный он слуга господен, пускай он и поговорит со своим господином.

И состоялась месса в отпущение грехов покойного. Но собравшиеся на богослужение жители Лубло и во время этого святого дела перешептывались о последних деяниях Касперека.

Что, мол, действительно, сидел он на коне задом наперед. И так и ехал через все село Гнездо, где еще в двух-трех местах заплатил по своим земным долгам. Нет, ничего не скажешь, честное привидение, помнит все свои долги. Зря, видно, его преподобие молитвой отправил призрака снова на тот свет. Касперек вон и сегодня опять разбрасывал ребятишкам в Обгарте мелкое серебро. Право же, ну чем плохой поступок для призрака? Оставим его побродить на земле, пока не кончится его бочонок золота. И незачем совсем обижать Касперека, найдется и ему местечко среди нас.

(Видно, зря заложил король Сигизмунд славный город Лубло полякам. Все же как-никак ― венгерская это земля, с венгерскими нормами морали. Даже привидение и то сразу становится здесь популярным, стоит только властям начать его преследовать.)

Под вечер Касперек вернулся домой, побродив и по окрестному городскому лесу: по крайней мере, одна старушка рассказывала (эти старушки всегда ухитряются увидеть больше, чем прочие люди, хотя, казалось бы, и глаза у них послабее), как он скатился вниз по склону вместе со своим конем; так и кувыркались они: то он под конем, то конь под ним. Еще никто на свете не видел в жизни такой дьявольской скачки, слава Иисусу.

А вечером служанка Анна подавала Каспереку ужин. И ел он так, что только за ушами хрустело, не под стать какому-то разборчивому призраку. По крайней мере, так рассказывала об этом Анна на следующий день утром, у колодца. Она поведала также, что призрак Касперека вечером долго, далеко за полночь, когда уже и петухи пропели, все еще разговаривал с женой. И хоть боялась Аннушка, но все-таки пыталась подслушивать у замочной скважины. Да что толку? Говорили-то они по-польски, и служанка ничегошеньки не поняла. А под утро призрака уже и след простыл. И в постель свою разобранную он и не ложился: подушка и простыня вовсе не были помяты.

Жители Лубло порадовались, что месса в отпущение грехов усопшему Каспереку все же, видно, помогла. И староста тоже пришел в себя через несколько дней. Однако сам он уж больше не решился отправиться к красавице вдовушке, а послал вместо себя свою повариху спросить, когда она собирается в Варшаву.

― Никогда, ― ответила красавица с улыбкой. ― Муженек мой не велит.

― Эх, глупости все это, ― пробормотал староста. ― Это дурацкое привидение голову вам всем задурило. Какое отношение к вам имеет теперь Касперек? ― И добавил своей поварихе, но больше для собственного успокоения: ― Редкий случай, дорогая Катка, когда супружество не заканчивается со смертью одного из супругов.

Ну значит, это и был тот самый редкий случай. Потому что через несколько недель, когда жители Лубло стали понемногу возвращаться к своим привычным делам, уверенные, что пригрезилось это все, и только, как Касперек снова появился ― на белом коне, в красной шапке и красных шароварах, в синем доломане и в желтых сапожках со шпорами. Боже праведный, ну точно так был он одет, как в тот день, когда его хоронили.

И снова охватила паника горожан. Особенно потому, что теперь уж и Касперек стал вести себя неприлично. Наведывался к своим должникам, когда те его и не ждали. На коне подъезжал к их дому, иногда среди бела дня, а иногда ― ночью, и, постучав в окно, кричал:

― Это я, Касперек! Завтра неси должок, я жду.

И должники на другой же день несли. Не приходилось даже прибегать к помощи судебных исполнителей. Сепешский губернатор Фелициан Козанович, громко хохоча, заметил:

― Ну и чертяка этот Касперек. Надо бы мне его нанять в королевские сборщики налогов.

Как нежданно объявлялся, так же негаданно и исчезал на несколько недель. Ездил повсюду! Туманом было окружено все его существо. Потому что в народе еще много было того тумана, который пытался развеять король Кальман[6]. Все дурное, что случалось в городе, теперь сваливали на Касперека. Очень деятельный это был призрак. Один раз задел Андрашу Шалговичу правую руку, так с тех пор у того в руке подагра, не может руки поднять. В Обгарте загорелся сеновал, ну кто же еще, как не Касперек, поджег его?[7] Через несколько дней в Лубло появилось много бешеных собак. Говорят, что им из окна швырял соленые куски хлеба Касперек, оттого они взбесились.

Но вечно так не может продолжаться, надо что-то делать. Нужно посмотреть, лежит ли мертвец на своем месте на кладбище? Может быть, его, собственно говоря, и не похоронили? Скажем, пустой гроб опустили в землю?

Верно, но, чтобы осмотреть могилу, нужно разрешение краковского епископа. Что ж, отправили делегацию в Краков, к мудрому Михаю Сенбеку, чтобы тот разрешил разрыть могилу и сжечь останки умершего. Пусть только епископу напишет письмо покрасивее Ференц Вилыпинский: это наш лучший борзописец. А затем пусть Якаб Мацко и Янош Йожефи отправляются к епископу. Оба они мастера красиво говорить и могут выпросить, если захотят, даже у собаки сало.

А до тех пор нужно допросить под присягой свидетелей, особливо красавицу Касперек: ей-то уж лучше других известно, кто с ней живет ― привидение или человек, бывший муж или дьявол в образе мужа?

Но больше всего воскрешение Касперека огорчило Любомирского. Не мог он здесь больше оставаться: стал нервным, пугливым и с первым же обозом по весне переселился в Краков, к королевскому двору. Если у тебя в соперниках ― призрак, какой бы ты ни был храбрец, лучше уйти с его дороги. Есть в Кракове много и других красивых женщин.

Староста был любимчиком короля, и тот частенько приглашал его к себе во дворец. Случилось так, что как-то вечером играли они в ломбер, и король выиграл у Любомирского несколько злотых. А его королевское величество имело обыкновение выигранные в азартные игры деньги на другой же день, во время прогулки по городу, раздавать оборванным уличным ребятишкам.

После одной такой королевской прогулки случилось, что в различных местах Кракова полиция схватила пять или шесть мальчишек, которые пытались разменять фальшивые злотые. Когда их допросили, все сорванцы показали одинаково.

― Где взял деньги?

― У его королевского величества.

Во время аудиенции на другой день начальник полиции доложил королю о странном случае.

Король Август II Сильный (если бы не был королем, тогда бы его прозвали просто «толстым») с удивлением воскликнул:

― Я выиграл эти деньги у Любомирского. Расследуйте это дело.

Начальник полиции Петр Новоградский прямиком из дворца сразу же помчался к своему приятелю Любомирскому и попросил у него взаймы тысячу злотых: якобы для оплаты какого-то срочного «долга чести».

Тот открыл ящик стола и отсчитал монеты. Тогда Новоградский начал их внимательно разглядывать и складывать в две кучки.

― Это еще зачем? ― спросил староста.

― A-а, отделяю настоящие от фальшивых. Когда мне придется платить долг, хочу точно знать, сколько мне нужно вернуть тебе настоящих и сколько захватить с собой фальшивых.

― Что за глупые шутки? ― рассмеялся староста.

― Я не шучу, ― мрачно отвечал начальник полиции, ― Те злотые, которые у тебя король выиграл позавчера, были все до единого фальшивыми.

Староста побледнел.

― Возможно ли? ― пробормотал он заикаясь.

― Совершенно точно, как и то, что две трети из этих вот ― тоже фальшивые. А ну припомни, от кого ты их получил?!

У старосты тотчас же мелькнуло в голове:

― Ого, уже знаю: у этого негодяя Касперека!

― А это еще кто такой? Где он, чтобы я мог его немедленно схватить?

― Нигде. Умер.

Начальник полиции нахмурил брови.

― Ты, кажется, не веришь мне? ― обиженно заметил староста.

― Просто я не люблю мертвых обвиняемых. И сколько же злотых он тебе дал?

― Семьсот.

― Но ведь здесь же больше семисот фальшивых! ― возразил Новоградский.

― А что касается остальных, я попросту не знаю, от кого я их получил.

― Что ж, тогда узнаю я. Но до тех пор советую тебе не показываться при дворе. Его величеству было бы неприятно тебя видеть.

Староста кипел от гнева, негодовал, рвал на себе волосы, написал письмо королю, министру и хотел вызвать на дуэль начальника полиции.

Король же был добрым человеком и ответил ему примирительно.

«Я очень хорошо знаю, дорогой Любомирский, ― писал он, ― что не вы чеканили фальшивые злотые. Но даже если бы и вы это делали, то поступали бы точно так же, как я. (Толстые люди всегда были не лишены юмора.) И я не осудил бы вас за это. Так что приходите и в дальнейшем к нам во дворец. Но если вы собираетесь играть со мной в ломбер, приносите с собой настоящие злотые и т. д.»…

А начальник полиции Новоградский в тот же день отправил в Сепеш двух тайных агентов, и те очень быстро установили, что и город Лубло и его окрестности завалены фальшивыми деньгами и что распространяет их в настоящее время покойный Михай Касперек, наезжающий теперь домой в виде привидения.

Когда королю все это доложил его министр, тот пришел в ярость.

― Конечно, ― заметил он едко, ― привидение и чеканит и распространяет фальшивые деньги! Куда проще! Ведь привидению не запретишь, его не накажешь!

Министр обиженно пожевал кончик своей, рыжей бороды.

― Жду приказаний, ваше королевское величество!

― Одно небольшое пожелание, ― заметил едко Август II.

Министр наклонил голову и скрестил руки на груди, как это было принято при польском дворе.

― Отправьте этих двух ваших агентов вместе с их начальником на тот свет. Пусть они там и заканчивают следствие, куда так ловко они поместили место деятельности преступника. Так было бы справедливее всего. ― И король сам заулыбался своей идее. Он был по природе только вспыльчив, но отходчив. ― Ну, а если говорить серьезно, ― продолжал он, немного обождав, ― напишите нашим именем приказ губернатору Фелициану Козановичу, что, поскольку, по моим сведениям, привидений не существует, а изготавливаемые ими деньги имеются, пусть он подумает над этим чудом и через тридцать дней доложит мне. Отошлите приказ с гонцом. На это время я даю ему всю полноту власти, включая право смертной казни.

Почти одновременно в Лубло прибыли этот приказ о смертной казни и делегация, которая ездила в Краков к епископу в составе Яноша Йожефи и Якаба Мацко.

Епископ на словах сказал членам делегации:

― Тот, кого однажды срубила коса смерти, поверьте мне, дети мои, воскреснет, не иначе как в Иосафатской долине. ― Но все же он прислал и скрепленное его печатью письменное разрешение (господин Йожефи зашил его во внутренний карман своего жилета) разрыть могилу Михая Касперека и для успокоения населения ― если это поможет ― сжечь останки покойного.

Вот уж когда началось смятение в Лубло, едва об этом просочились слухи. Впрочем, Фелициан Козанович без промедления объявил жителям города через глашатая, под барабан о данном ему королем праве казнить и миловать...

Над замком подняли парадное шелковое знамя. Будто король самолично находился в городе. Другой глашатай, тоже под барабан, объявил, что жители в течение двух дней обязаны были снести все фальшивые деньга в курию, и, если после этого найдут у кого-нибудь хоть один фальшивый динар, виновного беспощадно покарает закон.

Нет, губернатор не медлил и в тот же день приступил к расследованию, вызвав к себе вдову, пани Касперекне.

Со дня похорон красавица еще ни разу не показывалась на людях. Хотя интерес к ней в городе был огромен.

Некоторые из любопытных, наверное, готовы были бы мизинец дать на отсечение, только бы взглянуть, как она теперь выглядит. Хороша ли еще по-прежнему? Горят ли на ее лице белые розы румянца, с тех пор, как их ласкает привидение?

― О! ― вырвался возглас удивления из множества уст, когда она предстала в курии перед судьями. Стройный стан слегка наклонен, на белоснежном лице приветливая улыбка. Черная шелковая юбка так и дразнит таинственным шелестом. А как к лицу ей была маленькая расшитая шнуровкой жакеточка (тоже черная, потому что вдовушка все еще носила траур), которая так плотно облегала фигуру, что можно было сосчитать, сколько раз подряд она вздохнет. Только я никому не пожелал бы считать эти вздохи, чтобы голова не закружилась от хмеля. Даже губернатор и тот не мог оторвать от нее взгляда! А господин Гертей не удержался от того, чтобы не шепнуть на ухо Павловскому:

― Canis mater![8] Ради такой красотки в самом деле есть смысл вставать из могилы. Что вы скажете, куманек?

Господин Криштоф Павловский был человеком немногословным, и потому он долго думал, прежде чем сказал:

― Эх, все женщины одинаковы. Я к своей, например, из могилы не вернусь.

Фелициан Козанович начал допрос:

― Скажите, сударыня, почему вы в трауре?

― Потому что у меня умер муж, ― тихо отвечала вдова.

― Так кто же тогда тот человек, которого вы сейчас принимаете у себя в доме и. который провел у вас несколько ночей?

― Он, мой муж.

― Михай Касперек?

― Если ему на том свете не дали другого имени, значит ― он.

― Кто же он: призрак, дух, тень, дьявол, или ― настоящий человек из плоти и крови?

― Не знаю, ― тихо, загадочно отвечала женщина.

― Как же вы не знаете? Ведь вы же муж и жена? Так что не говорите нам, будто вы не знаете. Ведь вы же разговариваете друг с другом, наверное, он и целует вас? Так или нет?

Касперекне покраснела до самых ушей, стыдливо закрыла лицо шелковым передником.

― Так.

― Ну вот, ― подхватил Козанович. ― И что же, горяч его поцелуй, как поцелуй любого другого мужчины? Приятен он?

Мария оскорбленно покачала головой, и прекрасные волнистые волосы ее вдруг стали распространять вокруг себя в зале свежий аромат фиалки. И в самом деле, в волосах у нее было заколото несколько цветков.

― Другие мужчины меня никогда не целовали.

У Фелициана Козановича (в конце концов ему было всего лишь тридцать пять лет) защипало в носу от запаха фиалки, который, смешавшись с дразнящими ароматами женского тела и волос, поплыл вокруг судейского стола. Казалось, губернатор уже готов был вскочить, поцеловать красавицу, ― разумеется, в интересах общества ― и спросить: таким был тот поцелуй? Однако, сдержавшись, он не сделал этого.

― Мария Яблонская, ― произнес он сдавленным голосом, запинаясь, ― мы заседаем здесь именем бога и короля, желая положить конец злодейству. И поверьте, нам не доставляет удовольствия задавать вам всякие глупые вопросы. Нас интересует правда, истинное положение дел. Мы отнюдь не хотим бесстыжими глазами заглядывать за занавеску вашего супружеского ложа и наслаждаться, видя, как вы краснеете. Мы просто хотим убедиться, что тот, о ком идет речь, ― настоящий мужчина, ваш супруг, даже и после того, как сошел в могилу. Или он во всех отношениях ― просто видение, фантом, не так ли?

Вдовушка отвернулась от судий и святых отцов ― потому что на заседании присутствовали священник и два монаха из закличинского монастыря ― и едва слышно пролепетала:

― Мужчина...

― Ох и проказник! ― покачав головой, пробормотал себе под нос господин Гертей.

― Под присягой можете повторить эти слова?

― Повторяю под присягой, ― отвечала вдова, осмелев.

― Занесите в протокол, ― приказал губернатор, обращаясь к Вильщинскому, а затем снова приступил к допросу госпожи Касперекне:

― И что же говорил ваш супруг? Как долго будет он еще путешествовать на этом свете после отбытия на тот свет?

― Мне он наказал никогда ни о чем таком его не спрашивать.

― Так о чем же вы тогда говорите, оставаясь с ним вдвоем?

― О самых обыденных вещах.

― Было ли вам известно, что еще при жизни он занимался волшебством или состоял в связи с ведьмами? Был ли у него талисман? Не носил ли он под рубашкой каких-либо колдовских средств: высушенной ящерицы, волшебных трав или кольца?

Мария с улыбкой покачала головой:

― Нет, нет. Ничего такого я не замечала.

Губернатор с явным недоверием взглянул на нее. Он был убежден, что секрет страшной истории в Лубло кроется в каких-нибудь волшебных средствах. (Что ж, этому удивляться не приходится: ведь дело происходило в те времена, когда сама богиня Фемида не стеснялась с вполне серьезным видом гоняться с мечом в руках за ведьминым помелом. И что уж там говорить о Фелициане Козановиче, упрекать его за то, что он не знал, что ведьмы и призраки относятся не к одной категории со злодеями, что против злодеев нужно высылать полицейских, а против ведьм и призраков ― народных учителей.)

Мария уже собиралась удалиться.

― Еще один вопросик, Касперекне. Откуда у вашего мужа деньги?

― Как я знаю, он собирает свои старые долги.

― А других источников у него нет? Больно уж много фальшивых злотых и талеров поступило в оборот благодаря ему. Именно теперь, после его смерти.

Касперекне насмешливо скривила свой маленький пунцовый ротик.

― Может быть, у него на том свете завелся какой-нибудь свой монетный дворик? Но, как я знаю по катехизису, там такого нет.

Криштоф Павловский не удержался. Вы только посмотрите на эту бабеночку, она еще и острит!

― Мы, между прочим, позвали вас сюда не для того, чтобы полюбоваться на ваши белые зубки, ― возгласил он с пафосом, ― а чтобы узнать у вас, дочь Евы, где находится тот бочоночек, полный золотом, который ваш муженек украл у варшавского виноторговца Михая Черницкого? Того, что он к этому приложил свою руку, вы не станете отрицать?

Однако вдовушка не захотела дать никаких пояснений относительно бочонка с золотом: или она в самом деле ничего не знала, или была закоснело упрямой. Потом были вызваны всевозможные свидетели ― человек сорок, с которыми Касперек так или иначе имел дело после своей смерти. Один, к примеру, видел, как он нырнул в кладбищенскую калитку и исчез на кладбище, другой якобы дрался с ним в сарае шорника Яноша Ковача. Иштван Казимирский, стоявший на часах солдат, получил от Касперека такую пощечину, что перелетел от нее на другую сторону улицы. Надь Мартонне на прошлой неделе в воскресенье почувствовала сначала во всем теле какой-то холод, а затем ― сильные схватки в животе. Правда, в темноте она ничего не увидела, но все равно уверена, что все это ― проделки Касперека. Все показания свидетелей занесли в протокол, хотя по большей части это была абсолютная чепуха или плод воображения.

Под конец в углу судейского зала состоялось небольшое «совещание в узком кругу», где господа из городского магистрата решали, что же делать дальше. Потому что все эти протоколы, как правильно сказал господин Ференц Буйдошо, переехавший в Лубло мастеровой из Дебрецена и ставший теперь членом городского магистрата, делу не помогали. Тут нужно было что-то предпринимать.

После секретного совещания магистрат снова расселся торжественно по своим местам, и только святой отец, оставшись на ногах, продолжал так:

― Именем его преосвященства разрешаю разрыть могилу Михая Касперека и вновь передаю его останки в руки короля. Аминь!

Фелициан Козанович надел шляпу; но с места не встал и в наступившей гробовой тишине изрек:

― Именем короля! Приказываю разрыть могилу Михая Касперека и сжечь его тело на костре.

По залу пронесся одобрительный гул, который сопровождался крепким запахом овчин и водки, исходившим от свидетелей. О, как жадно пожирали эти два запаха своего более утонченного собрата, нежный запах фиалки, который быстро смешался с ними и исчез... Толпа заколыхалась, туман и пар, клубясь, поплыли по залу, будто грязная река, волоча на своих волнах черный гроб.

― Назначаю эксгумацию на завтра, ― добавил губернатор, обращаясь к главному судье. ― Распорядитесь, сударь!

Одним словом: завтра раскроют могилу. Великая новость выскочила на улицу, будто живая черная кошка, и все обрадовались ей, каждый норовил ухватить ее за хвост. Большие толпы собрались возле калиток, на улицах под деревьями, на которых уже набухали почки. Могилу будут раскапывать. Вот забавно-то! Такое только у нас в Лубло возможно!

Губернатора, пока он шел от здания курии к себе в замок, всюду по улице приветствовали возгласами «ура».

Люди во все времена были одинаковы. Какая смешная несуразная история! Прекрасный май принес в город свежий шелковый ветерок, пахнущий цветущей акацией и нежными ароматами молодых растений, а для горожан куда большую радость доставило то, что завтра откроют затхлую могилу и достанут из нее полусгнивший гроб, подивятся лику смерти во всем ее безобразии.

Многие поднялись еще до полуночи и окружили кладбище, чтобы поутру не опоздать к необычайному зрелищу. А главный судья сейчас же после заседания приказал натаскать дров для большого-пребольшого костра на главной площади. Плотники всю ночь сбивали помосты вокруг костра для официальных лиц и знатных женщин города. (И как они только не боятся за белизну кожи на своих личиках? Вдруг она потемнеет от близкого стояния или сидения возле огня? Жаль, что самая красивая из них, Касперекне, не придет.)

Рассказывают, будто на крыши окрестных домов и сараев уже загодя слетелись огромные стаи воронья. (Видно, быстрая и хорошо налаженная служба информации была у тогдашних ворон.)

В домах всю ночь горели свечи. С одной стороны, люди не хотели ложиться спать от волнения и уложили только детей. «Спи, мой маленький, ― приговаривали, ― а то злой Касперек прискачет сюда». А с другой стороны, сегодня же будет последняя ночь царствования Касперека. Завтра уже не останется от него больше ничего, кроме пепла. Но сегодня он еще хозяин, и уж обязательно воспользуется своей последней ночью, и вытворит такие дела, что всех нас по миру пустит. Лучше уж и не ложиться совсем!

И, открыв окна, спрашивали у вышагивавших по улице под ритмичный стук алебард ночных стражей:

― Эй, как там, ничего еще не случилось?

Нет, в эту ночь пока еще ничего не случилось. А, впрочем, как же не случилось?! Люди так долго расспрашивали кладбищенского сторожа Мучанека, поднося ему то там, то здесь стопочку сливовой, пока в конце концов и в самом деле кое-что не случилось. А именно: видит вдруг он, как из ворот кладбища выкатывается большой-пребольшой ящик на колесах, в который впряжены две жирные свиньи. Мчат свинки по дороге, а рядом с ними с каждой стороны бегут две черные кошки с горящими глазами, перед повозкой же шагает большая черная собака на задних ногах, а в передних лапах несет черный флаг. «Провалиться мне на ентом месте, если что было не так», ― божился Мучанек.

К утру весть о видении старого Мучанека облетела целый город.

Могу побиться об заклад, говорили там и сям, что это черти выкрали Касперека и укатили прочь в черном ящике. Вот увидите, откроют гроб, а он ― уже пустехонек!

О, как трудно было дожидаться рассвета! И как долго мигали на небе эти ленивые звезды. Они-то уж никогда не спешат. Медленно-медленно, будто нехотя, пришло утро. Исчезли, растаяли все и всякие гномы, волшебники и злые феи, выглянуло солнце, щедро окропив золотым дождем крыши домов (а трубы лихо задымились), луга (и в ответ примулы и гиацинты закивали солнцу своими головками), гору, и замок, и белого орла, что красуется на крепостном знамени (птицу бедных поляков). В блестящей огненной лейке хватило золотого дождя и на кладбищенские могилы, и даже они заулыбались. И только на старой колокольне мрачно зазвонил колокол.

Это был сигнал. Теперь от курии к кладбищу зашагали официальные лица. Впереди шествия чеканили шаг два мушкетера ― в шляпах-треуголках с серебряными позументами на синих мундирах и красными петлицами. Мушкетерам надлежало прокладывать путь через толпу. За ними следовало четыре могильщика с лопатами. Во главе же сената шествовал сам Фелициан Козанович, рядом с ним, слева, ― священник, за ним ― церковный служка в кирпично-красном кунтушике нес в руках кадильницу. А в самом хвосте ― два цыгана тащили готовую вот-вот развалиться тележку. На этой тележке и повезут покойника на костер, вокруг которого уже стояли в качестве оцепления несколько верховых солдат. Тележка омерзительно скрипела, сидевшие на ней ребятишки визжали; это цыгане усадили на нее своих цыганят, сказав: «Пусть бедные цыганята тоже хоть немножко покатаются».

Могила Касперека на кладбище находилась подле обелиска барышень Маршан. Трава на ней, не то что на других могилах, еще и не начала зеленеть; былинки с трудом пробивались на волю между небрежно набросанных зимою мерзлых комьев земли. И хоть некоторые из былинок уже начали находить свой путь к солнцу, теперь все это напрасно, потому что вон пришли могильщики, чтобы снова перекопать уже уплотнившийся холмик.

Сначала могильщики вытащили из земли крест, затем занялись своим делом. Несколько ударов киркой, и могила раскрыта. Вот уже появился ореховый гроб, совершенно целехонький. Да в общем-то он и пробыл под землей всего девять недель.

― А ну приподнимите, Мучанек, крышку, ― распорядился губернатор.

Все с любопытством уставились на гроб: голова к голове, кое-кто из-под плеча другого ― кому как удавалось.

Старый кладбищенский сторож молотком забил в двух или трех местах лом между крышкой и гробом (и как ему только не жаль красивого белого шелкового савана), а затем сильно рванул ломик кверху, приподнимая крышку гроба.

― Ах! Ох! ― пронесся возглас удивления над толпой ― над теми, кто стоял вблизи, и теми, что были поодаль в огромном людском скоплении, тянувшемся длинной вереницей от кладбища до главной площади в центре города.

― Ах, ох! Тут он.

Касперек действительно лежал, как и положено мертвецу, в ящике из четырех досок, лежал недвижно, спокойно, словно спал... На нем была красная шапка, синий, короткий, по пояс, доломан, желтые сапоги со шпорами на ногах ― словом, все было так, как в час похорон. Не было видно на погребенном никаких следов тлена: кожа свеженькая, словно всего час назад его хоронили.

Губернатор с безразличным видом констатировал:

― Нет сомнений, что это его прах. Господа, взгляните и засвидетельствуйте официально.

Он наклонился и осмотрел подошвы сапог:

― Не видно на них ни следов износа, ни прилипшей земли.

― Непостижимо! ― вслух громко выразил удивление господин Гертей.

― Удивительно, ― заметил Криштоф Павловский. ― Он даже потолстел.

― Я этого не нахожу, ― возразил Шалгович. ― Каким был, таким и остался.

― Как не находите? Утверждаю: поправился! ― возмутился Павловский. ― Да вы, пан, ослепли! У него вон даже второй подбородок вырос, и морда в два раза больше против прежнего.

Снова Касперека посмотрели несколько человек, поскольку пан Павловский настаивал, а Павловский ― человек не глупый, многоопытный, командиром был у Ракоци[9], и если уж он что говорит, значит, так оно и есть. Словом, все признали, что после смерти Михай Касперек потучнел. Теперь уже мало-помалу и Шалгович отступил от своего прежнего мнения:

― Гм, а ведь и в самом деле, гм! Вроде бы морда у него и впрямь толще стала, гм.

И покатился слух, будто снежная лавина, обрастая новыми подробностями. Те, кто стоял у самых кладбищенских ворот, уже говорили, что Касперек даже и живот отрастил. А те, что были подальше, на улице, добавляли: «Морда красная, будто тюльпан цветущий».

Стоявшие на главной площади утверждали уже, что в руке Касперек вместо распятия, которое, как подобает, Касперекне вложила ему в руку перед тем, как заколотили крышку гроба, пучок чьих-то волос.

Тут уж пришел в ярость Андраш Крижан, гайдук городского старосты, которого Касперек намедни подергал за бороду:

― Что? Да это же моя-то борода у него в горсти! Ну погоди же, сын Вельзевула!

И тотчас же вызвался вместо городского глашатая поджечь костер. Глашатай, от природы человек боязливый, не знал, как и благодарить гайдука.

Но вот по толпе прокатилась новая волна оживления. Уличные мальчишки загорланили «ура».

― Везут, везут!

Появилась тележка с гробом. Рядом с ней теперь шагали по два солдата, прикладами ружей прокладывая себе дорогу сквозь толпу зевак.

Затем заняли свои места прямо напротив костра городские официальные лица и губернатор.

Палач из города Кашша[10], приехавший в Лубло накануне ночью, стоял наготове в своей кроваво-красной одежде перед возвышением, на котором восседал губернатор.

Губернатор подал знак, громко крикнув:

― Примите тело и поступите с ним в соответствии с нашим приказом.

Затем, повернув голову к сидевшей сзади него красавице, жене майора Штромменфельда, заметил:

― Если земля отказалась его принять, чего доброго еще и небо отвергнет. Или, может быть, облака будут к нему снисходительны? Как вы думаете, баронесса?

В ответ смазливая белокурая баронесса очаровательно улыбнулась и бросила кокетливый взгляд на облака... на милые добрые облака.

― В самом деле, ― сказала она, чуточку шепелявя, что, впрочем, ей даже шло, ― миг, и превратится Касперек в дым, потом ― в тучу, потом ― в росу, потом...

― Ради бога, баронесса, не развивайте вашу мысль дальше! Иначе вы отобьете у меня всякую охоту сжигать Касперека.

― О, этого только недоставало! ― испуганно вскричала баронесса. ― Лишить удовольствия стольких людей. С вас станется. О, о, губернатор, вы все-таки безжалостный человек! Но, слава богу, теперь и вы уже ничего не успеете отменить.

Действительно, гроб уже стоял на верхушке сложенной для костра дровяной клетки, а Крижан уже разводил огонь под ней.

Майорша возмутилась:

― Разве тело не вынут из гроба?

― Разумеется, нет.

― Какая жалость! Выходит, мы ничего и не увидим?

― Конечно ― не увидите.

― Вы невыносимо завистливый человек!

Но уже не осталось времени продолжать светскую болтовню. Внимание всех было приковано теперь к необычному зрелищу. Наступила глубокая тишина. Только занимающееся пламя лениво потрескивало, облизывая синими языками сухие поленья ― сначала внизу, но постепенно взбираясь все выше и выше и становясь кроваво-красным, гневалось, ворчало. Вскоре сгоревшие нижние поленья осели, и тогда все это строение заскрипело и стало с грохотом рушиться, а стоявший наверху страшный гроб закачался, зашевелился, словно намеревался спрыгнуть вниз. Налетавший порою ветер, казалось, укрощал пламя, но затем оно снова вспыхивало, шелестя тысячами шелковых полотен, которые реяли в руках чертей, и со звериной жадностью опять набрасывалось на гроб.

Страшное зрелище. Поленья ярко пылали. Внутри, в полыме, родилось непонятное гудение. Головешки метали вокруг себя искры, а маленькие угольки светились, словно множество глаз Касперека. И только дым поднимался и поднимался кудряшками вверх, плыл над домами, взвиваясь до самой звонницы, где в нишах окон сидели голуби и, может быть, гадали, что там еще такое задумали самые совершенные божьи создания, собравшиеся в таком большом множестве? «Загорелся!» ― пронесся снова по толпе возглас, радостный, воинственный.

Пламя уже набрало силу, могучие огненные руки охватили гроб; на мгновение он даже пропал из виду. Колышущиеся языки огня, казалось, затеяли драку между собой за гроб.

Но вот из пламени вверх взвился грязный, желто-бурый столб дыма. «Касперек, это он, Касперек! ― закричали все. ― Он горит!»

И в самом деле, это уже был не прежний, приятный глазу синий дым. В воздухе распространился омерзительный смрад горящего мяса, и можно было слышать, как шипит и щелкает сгорающая в огне человеческая плоть. Гроб обуглился и развалился, огонь поглотил доски за одну минуту. Кое-кто уверял, что видит самого Касперека: кто ― его голову, кто ― ногу, третьи ― красную шапку. О, воображение играет в таких случаях большую роль. Бойяи Яношне (в другое время близорукая) даже увидела, как он высунул из гроба одну ногу. А старая Копачкане слышала, будто Касперек заквакал по-лягушачьи и даже воскликнул (на это тоже нашлись готовые подтвердить свидетели): «Ну что глаза пялите, отродье сатанинское?!»

Ну да ладно, было так или не было, теперь разве установишь истину доподлинно? Каждый смотрел и видел, что его интересовало, и думал каждый по-своему. Одно точно, что скоро и это все закончилось: огонь сначала сожрал дрова, затем и гроб и покойника. Больше ему жрать было нечего. И костер рухнул. Многие побежали поближе к костру, чтобы там увидеть что-нибудь. А губернатор поднялся и, довольный, сказал:

― Ну вот, одной заботой меньше.

Но в этот миг по толпе пронесся беспокойный гул, послышались возгласы изумления и ужаса. Люди показывали руками куда-то на крышу сарая, что напротив.

Губернатор посмотрел туда и побледнел. Там, среди взобравшихся на крышу зевак, на самом коньке, сидел Михай Касперек, в красной шапке, в синем доломане, свесив вниз ноги в желтых сапогах и презрительно посмеиваясь, смотрел на свое собственное сожжение.

Губернатор, подскочив к одному мушкетеру, приказал:

― Стреляй!

Но солдат испугался, попятился, мушкет в его руках задрожал.

― Ты что, на дудке играешь, растяпа? ― гаркнул на него губернатор. ― А ну дай сюда!

И сам, схватив мушкет, выпалил в Касперека. Рассеялся дым. «Попал, попал!» ― закричали все вокруг. Можно было видеть, или это только так показалось: Касперек слетел с крыши, будто подстреленная ворона. А может быть, Касперек сам быстрехонько скатился вниз, будто проворная кошка. Одним словом, полминуты спустя он уже был внизу, а в следующий миг его и след пропал. Видно, спрыгнул он не на базарную площадь, а в соседний сливовый сад. А там его видели уже на дальних улицах города, скачущим верхом на белом коне. Желтый сапог на его левой ноге был в крови, на крыше сарая тоже нашли следы крови ― там, где он с крыши слезал. Сомнений нет, пуля Козановича все же задела его. Да что толку? Ей-ей, жаль пороху! Пусть и сотня пуль задела бы его, с места мы все равно не сдвинулись бы в своих догадках. Видно, существует он в стольких видах, в скольких ему захочется.

И какой толк был его сжигать? Никакого! Все равно что брить волка, только мыло истратишь попусту. А мы истратили и время, и деньги попусту. Касперек как был, так и остался.

Одна польза: теперь-то уж мы знаем, что Касперек ― не призрак, не тень. Потому что, когда ранили его, из него кровь потекла. А кровь ― это уж вам не обман.

В общем, полным крахом кончилась вся эта затея, весь город был в подавленном настроении. Козанович отправил к королю гонца с описанием всего происшедшего. В конце же письма добавил: «Мы боролись, ваше величество, против чуда природы, но потерпели поражение».

А толпа перед магистратом шумела, гадала: зачем было сжигать покойника? Теперь Касперек отомстит нам самым страшным образом.

Издевательские стихи сочинили лублойцы на Гертея и Павловского и распевали их в корчмах.

Касперек же снова стал появляться и всякий раз загадочно исчезал неизвестно куда. Появлялся он и не только в городе, а и в соседних деревнях и заполонил округу фальшивыми деньгами: то закупал лошадей для королевской кавалерии (потому что в это время Август Сильный готовился к войне против шведов), в другой раз ― волов. Но чаще всего он надувал невежественных крестьян просто при размене денег. Из провинции фальшивые деньги перекочевывали в Лубло, и губернатор Козанович был просто в отчаянии, не в силах помочь людскому горю.

В эту-то пору всеобщей растерянности и придумал Криштоф Павловский одну штуковину и поспешил в замок к губернатору.

― Есть у меня одна мыслишка, ваше превосходительство, насчет злодея Касперека, ― сказал он.

― Ну что ж, и то хорошо: у меня вот ни одной нет, ― вздохнул губернатор. ― Так что у вас за мыслишка, пан Павловский?

― Клин клином вышибают.

― Поговорка известная, только как ее понимать?

― Против ведьмы только ведьма может помочь, верно ведь?

― Вполне может быть, ― рассеянно отвечал Козанович.

― Был у моего бывшего командира, генерала Берчени, один ворожей и предсказатель по имени Мартон Бонц.

― A-а, мельник чахоточный из Будвега? Знал и я его в детстве. Да только умер он.

― Немцы повесили. Но, помимо Мартона, у генерала служила еще и колдунья одна. Панна Пирита. Мартон был шеф-поваром на колдовской кухне, а Панна при нем ― поваренком. Да только эта Панна больше умела, чем ее шеф. Живет эта женщина и поныне, возле замка, в городе Шарошпатаке. Может быть, она что нам толковое присоветует? А?

― Что ж, съездите к ней, господа!

Павловскому только того и надо было, и на следующий день они вместе с господином Гертеем отправились в Шарошский замок, а вернее ― в ту маленькую лесную избушку, где обитала старая Панна со своей красавицей внучкой Пирошкой.

Дивной красоты это было место. Среди высоченных раскидистых деревьев стояла избушка на курьих ножках, в которой когда-то жил Пирошкин отец. Сначала служил он лесным сторожем, потом ушел в куруцы[11], да и погиб на войне. А девочке его барин подарил этот вот лесной домишко с большим наделом земли да лугом в придачу.

Лес, казалось, весь от начала до конца был покрыт огромным зеленым платком в красный горошек: среди зеленых трав повсюду краснели ягоды земляники. А из лесной чащи неслись песни сотен соловьев, и Пирошка не ленилась, подпевала им.

Господа из Лубло, оставив свою повозку на тракте, стали по узенькой тропинке пешком пробираться к лесной избушке, заслыша еще издали ее звонкий голос. Жаль только, что слов они не понимали: ведь девушка пела по-словацки:

Жил-был король однажды,

знатным поваром прослыл,

Труля-тру-ля-ля.

Целый день супы готовил,

тесто сдобное месил,

Труля-тру-ля-ля.

В день он по два хлеба выпекал,

Труля-тру-ля-ля.

Кота-обжору он держал,

Труля-тру-ля-ля.

По три хлеба кот сжирал,

Труля-тру-ля-ля.

Услышав шаги пришельцев, Пирошка умолкла, затаилась в лесной чаще, как робкая белочка. Зато вместо нее в дверях избушки появилась старая сморщенная старушка, в кофте с засученными рукавами, так что видны были ее сухие старческие руки, в которых она держала глиняную тарелку.

― Ну вот, в самое времечко гостюшки мои приспели! ― воскликнула она. ― А я как раз лангош[12] вам испекла. Отведайте моего лангоша, сыночки. Ну, капитан Криштоф, бери первым, ты ― старшой!

Господа из Лубло удивленно переглянулись.

― Знала я с утра, что вы пожалуете. Потому что кошка моя сегодня поперек порога лежала. Давайте, проходите же в дом!

― Да нам поговорить бы надо с тобой.

― Знаю я, сыночки мои! Извещена. Перевернут ваш хлебушек-то![13]

― Верно, ― подтвердил господин Гертей, ― Только ты можешь нашему горюшку помочь.

― Ладно, ладно. Поговорим там, где три разных цветка воедино собираются[14]. Только повремените чуток.

С этими словами старуха провела их в комнату, где был накрыт белой скатертью стол. Тут она поставила на стол свою глиняную тарелку с лангошем, а потом откуда-то из сундука вытащила бутылку доброго токайского.

― На-ка, выпей, капитан Криштоф. Что там слышно о нашем повелителе, князе Ракоци? Жив ли он еще? Скудно харчится он, бедняжка, там, у этих турок. Эх, отведал бы он сейчас с удовольствием лангоша, будь этот лангош там у него. А еще пуще хотела бы я, чтобы сам князь не там, а здесь оказался.

― Не по этому делу мы здесь у тебя сейчас, ― возразил Павловский.

― Знаю, сынок. Эх, если бы по этому делу! А вы-то наведались ко мне по касперекову делу.

― Ну, если ты все наперед знаешь, что ж нам и рассказывать?

― Это ты и впрямь угадал. И хотите вы, чтобы Касперек не приходил больше на этот свет. Потому как вот и сожжение его ну нисколечки вам не пособило.

― Хотим, матушка, да нет у нас против него больше никакого средства.

― Э, милый, порой и малый камень большую телегу переворачивает.

― Это уж точно. Так все ж таки, что нам делать? Коли дашь добрый совет, не останемся и мы в долгу.

― Ладно. За добрый совет подарите моей внучке сто талеров и двух самых лучших коров из городского стада, когда она замуж будет выходить.

― Согласны.

― Только коров она сама выберет. Это мое условие.

― Может хоть трех выбрать.

Тут старая Панна плеснула на железную сковородку что-то вроде спирта, и тот занялся синим пламенем. Пошептала что-то над огнем, потом пересела к столу к гостям и так сказала:

― Послушайте же меня, детки мои! (Деткам каждому уже было за шестьдесят.) Если не желаете, чтобы Касперек наведывался к вам с того света, нужно прежде всего удалить причину, ради которой он является. Птичка не станет прилетать под кровлю, если разорите ее гнездышко. Это мне шепчет на ухо дьявол по имени Либиал, а он доводится мне крестным отцом и покровителем. Его-то я сейчас и вызывала сюда, на эту вот сковородку. Так к кому же является с того света Касперек? К женщине, к жене своей. Ее-то и нужно извести.

― Такую красивую женщину извести?! ― изумился пан Гертей.

По лицу старушки все ее тысячи морщинок принялись бегать да хохотать. Одна туда, другая сюда, будто в салочки играли одна с другой. Даже зубы засверкали у старушки: так широко, во весь рот она заулыбалась.

― А откуда тебе известно, сынок, красива ли она? На любую бабу нужно поутру смотреть, когда она еще только просыпается.

― Но эта женщина ни в чем не повинна, ― возразил сенатор.

― Как знать, сынок? У собаки нет ножа, но зубы-то у нее есть. Вот я вам и говорю: первым делом вам нужно избавиться от бабы. А уж самого Касперека я беру на себя. Потому что против него у меня имеется средство. Понятно? Ну, ступайте с богом!

Пан Павловский понятливо закивал головой.

― Ладно, что-нибудь придумаем, ― сказал он негромко и положил руку на костлявое старушкино плечо.

― Хочешь и ты что-нибудь сказать, капитан Криштоф?

― Дала бы ты нам еще какое-нибудь средство, бабушка. Против сглазу да против злого духа.

Панна Пирита задумалась:

― Знаю я такое средство. Да только тогда оно будет иметь волшебную силу, ежели вы сами догадались, что это такое. Пусть это в каждом доме главе семейства под кровать положат и булавку в него воткнут. После этого все злые духи в таком доме сделаются бессильны.

― А есть у нас это?

― Растет в каждом огороде, ― загадочно отвечала старушка. ― «Весь в заплатах, а с иголкой не знаком».

Всю дорогу домой господа сенаторы ломали голову (по крайней мере было чем заняться). А как приехали домой, там пани Гертей быстрехонько сообразила: это же не иначе, как кочан капусты.

Стояла середина мая, а в такую пору кочан капусты не легко достать: привозят их из города Лёче, за большие деньги. Видите, оказывается, и среди растений бывают счастливчики. Ведь вот как капусте повезло: талисманом вдруг сделалась!

И о другом, более важном деле доложили панове сенаторы своему губернатору: о чем им поведала колдунья генерала Берчени. (Этот титул был для нее прямо-таки дипломатическим иммунитетом: старуху не только не обижали, но даже почитали.) А старуха велела передать лублойцам так: не станет птичка прилетать под кровлю, если разорите ее гнездышко. Уберите женщину с дороги.

Козанович не знал, что и ответить:

― Гм, есть что-то в этом. Но увидим, подумаем после того, как я назад ворочусь.

А собирался он в Краков. Дела у него были в правительственном кабинете. Но попутно решил губернатор заглянуть и в королевский дворец: ведь он был любимчиком короля, тот знал его еще с тех пор, когда Козанович служил при дворе пажем.

В королевских покоях губернатор встретился с начальником полиции Новоградским.

― День добрый, дружочек, ― весело закричал ему навстречу Новоградский. ― Ну, как дела в Лубло с фальшивыми денежками, дружочек? Нашел что-нибудь, дружочек?

Козанович покачал головой:

― Фальшивые деньги чеканят не в Лубло. Сепешский край кристально чист в этом смысле.

― Да? ― недовольно заметил начальник полиции ― тогда это меняет дело. В неприятную для тебя сторону. Потому что фальшивые деньги есть, а следов, откуда они берутся, нету.

― Вот именно...

― Знаю, знаю, призрак, конечно, во всем виноват, призрак, ― продолжал начальник полиции, иронически улыбаясь и уже не приговаривая: «мой дружочек».

― Да нет, призрак ― пятая спица в колеснице, ― серьезным тоном возразил Козанович. ― Касперек еще при жизни украл бочонок, полный золота, у одного виноторговца из Варшавы по имени Черницкий. Все признаки говорят за то, что в бочонке-то и находились фальшивые денежки. Об этом своем подозрении я сегодня и доложу его величеству. Не мешало бы взять под наблюдение полиции этого Черницкого.

Тут уж Новоградский даже и «ты» перестал говорить губернатору, а небрежно загнусавил:

― О-го! Да вы, как посмотрю, наивный человек, мой милый губернатор! Я прежде и сам думал, мол, знаю я это дело. Мол, и у меня есть нос, чтобы нюхать. (Нос у него был преогромный и отменно красный ― от частых выпивок.) Да только едва я услышал звон фальшивого талера из Лубло, как этот звон выбил у меня все другие звуки из головы, потому что и на это у меня есть уши. (Уши у него действительно тоже были, и даже с сережками в них.) Однако присмотримся к этому случаю попристальнее, потому что, поверьте мне, глаз у меня тоже наметанный. Касперек согласно обвинению украл только один бочонок, и в этом бочонке были только золотые. Однако откуда вдруг появились фальшивые серебряные талеры? Ну-ка, скажите мне, мой маленький губернатор?

― Да, этот момент неясный. Хотя без него все остальное ясно как божий день. И все равно, именно здесь надо искать. Здесь собака зарыта, ― повторил губернатор убежденно.

― Ладно, ладно, ― сухо засмеялся начальник полиции, величественно покачал головой и подергал плечами, ― Предприму я необходимые шаги, поищу, где она зарыта, ваша собака. Сегодня же пошлю в Варшаву моего лучшего тайного агента, знаменитого Якоба Штранга. Штранг ― это настоящий дьявол! Штранг все вынюхает. Говорят, у Аргуса было сто глаз, так вот, у Штранга их ― двести! Он еще посмеется над нами. Честное слово, посмеется. Потому что Штранг ― нахал, бессовестный нахал. Ну да ладно, все равно, доставлю я самому себе удовольствие, перешлю вам доклад о результатах расследования...

На этом их разговор прервался, потому что офицер из королевской гвардии передал Козановичу, что король приказал провести его к себе в приемную.

Козанович и на словах доложил королю обо всем: о сожжении Касперека и последнем плане сенаторов города Лубло.

― В самом деле, удивительная эта история, ― сказал король задумчиво. А затем прежним задушевным тоном спросил: ― И что же ты собираешься теперь предпринять?

― Хочу просить разрешения вашего величества отрубить голову вдове Касперека.

― Молодая женщина-то?

― Да так, лет двадцать шесть.

― И хороша собой? ― почти непроизвольно вырвалось у короля. Он не пренебрегал красивыми женщинами. О его сердечных делах, особенно о любви к некой Адриенне Лекуврер, много рассказывали в те времена, собравшись возле камина да за ужином, тогдашние старухи.

― Очень! Очень даже красивая женщина, ваше величество!

― Тогда жаль, ― грустно заметил король.

― Покой целого города, ваше величество...

― Ах, оставь меня в покое, Козанович! ― порывисто вскочил король.

Козанович почтительно умолк. Король тоже некоторое время молчал, а затем спросил: ― Чего же ты еще ждешь?

― Приказа, ваше величество.

Король взволнованно поднялся и хлопнул губернатора по плечу.

― Чудак ты, Козанович. Когда ты являешься ко мне и предлагаешь: «Нужно отрубить голову красивой женщине», ― тебе наперед следует знать, что я ее не казню. Но если ты приходишь и говоришь: «Я казнил красивую женщину», ― можешь быть уверен, что воскресить ее я тоже не смогу.

И король сделал знак губернатору: можешь идти.

Сепешский губернатор понял все и, преклонив колено, удалился за парчовую гардину.

Но не успел он еще спуститься вниз по мраморным ступеням, как его догнал королевский паж:

― Его величество просят вас вернуться.

Король сам вышел ему навстречу к дверям, и, не успел губернатор произнести ни слова, как он увлек его в комнату, за гардину.

― Смотри, не наделай глупостей, Козанович. Отправь бабочку в какой-нибудь монастырь, там привидение ее, возможно, и не найдет... А король, возможно, найдет... ― со смехом добавил он.

Так и случилось. Далеко, прямо у самого королевского трона, родились причины того, что служанка госпожи Касперек, Анна, на которую до сих пор и комар не позарился бы (слишком уж тощая она была для этого), вдруг вошла в моду. Два бравых кавалергарда принялись ухлестывать за нею не на шутку. Вся улица просто диву давалась: и что только они в ней нашли? И конопатая, и кривая, и ходит неуклюже! Ох уж эти глупые солдаты, и куда они подевали свой умишко?!

Но что поделаешь, любовь зла. Ее ничем не объяснишь. И улица примирилась, а у Анчурки с самого начала не было против ухажеров никаких возражений. Она только никак не могла решить: какого из них выбрать. И потому позволяла, чтобы в субботу вечером оба ее поклонника вместе приходили к ней (не дай бог, они еще убьют друг друга). Она впускала их в калиточку, и до полуночи так все вместе они и сидели на скамейке подле ее дверей, слушая, как в соседнем озере всевозможного рода лягушки напевали вечную и единственную песню, переходившую в любовное воркование.

Что крроишь, что кр-кр-кроишь?

Рррубашку, рррубашку!

Прро чью честь? Прро чью честь?

Для дррруга верррнага!

Но как-то раз, в один распрекрасный поэтический вечер, когда Касперек уже много дней кряду не показывался на горизонте, все вдруг сразу как внезапно началось, так и кончилось. Хотя бедные лягушки пели все так же красиво.

Ах, изменники! Хорошо про это сказала крестная Анки: «Не верь, дочка, солдатам, пуговицы у них чистые, а душонки грязные». Словом, получилось так, что однажды остановился перед воротами Касперекова дома легонький экипаж, запряженный четырьмя фыркающими рысаками. На козлах ― кучер, немой Андраш Бобрик из Обгарта. Потому что им немой нужен был, а таким оказался один-единственный кучер на всю округу. Слез он с козел, постучал в ворота.

Ну, по этому его сигналу кавалергарды схватили Анку, втолкнули ее в дровяной сарай, а затем вбежали в комнату пади Касперек и хотели ее как была, в одной юбчонке (как раз она начала раздеваться ко сну), усадить в карету.

Бедная перепуганная женщина и не сопротивлялась, знала: бессильна она что-либо сделать, видно, это приказ свыше, и просила только разрешить ей надеть приличное платье да сказать хоть, куда повезут?

Солдаты пожимали плечами:

― Нам то неизвестно.

У женщины слезы на глаза навернулись, но все же она сама твердым шагом вышла, сама села в карету. Знать, так все и должно было случиться.

Только, уже сидя в карете, вспомнила она еще о чем-то:

― Разрешите мне вернуться в дом на минутку. Забыла я еще кое-что.

Солдаты заколебались, но уж, видно, такой жалобный был у нее голос, что невозможно было ей отказать. Пани Касперек проворно вернулась в дом и тот же час возвратилась назад с сумкой в синюю полоску через плечо. Что там могло быть в этой сумке? Пирожки на дорогу ― едва ли!

Но все было так умело проделано, что никто ничего и не заметил. Вся улица спала, редко в каком доме мигала лампадка, даже собаки не тявкали. Заседланные лошади кавалергардов были привязаны к карете. Отвязав коней, солдаты прыгнули в седло. Кучер Андраш тем временем ударил по лошадям, и они помчались будто вихрь ― бог весть куда. Никто и не видел, разве что звезды с неба. Два солдата поскакали верхом рядом с каретой.

Выехав из города, пани Касперек обратилась к кучеру ― всего несколько ничего не значащих слов. Но тот обернулся и засмеялся. И пани Касперек услышала невнятный голос глухонемого. Все-все объяснил ей этот голос, чего она до сей минуты еще и не знала: сейчас ее увезут отсюда так далеко, где ее никто на свете не отыщет.

Мария отерла слезы. Теперь она знала и другое: смерть ей не грозит, только увезут ее в такое место, где невозможно будет найти. И она улыбнулась: «О, бедные сенаторы города Лубло! Вы можете воевать только с дьяволом. А о том вы и не подумали, что в игре-то участвует еще и женщина!»

Возле первой же деревни пани Касперек сунула маленькую ручку в свою полосатую дорожную суму, вытащила из нее три золотых и через щелку в дырявом кузове кареты по одному обронила золотые, одну монетку ― при въезде в село, другую ― в самой середине, третью ― при выезде из села. Долго они так ехали, может быть, и через двадцать сел. И много раз приходилось вдовушке Касперек запускать ручку в дорожную суму... Иногда в горести она и пять монет кряду бросала на дорогу. Наконец поздно ночью они прибыли в один городок, где и всадники и экипаж остановились перед большим каменным зданием. Перед домом стоял часовой.

― Все готово? ― спросил один верховой солдат.

Немного погодя лошадей перепрягли и в сопровождении новых всадников карета покатила дальше. Новая стража уже не только не знала, куда везут Марию, но и откуда. Только немой кучер остался прежний. В его голове запечатлелась вся дорога, он все знает да только никому не сможет рассказать об этом.

Пылила дорога, мчалась четверка коней, иногда в темноте вспыхивал какой-то огонек. Может быть, это искра вылетала из-под копыт, а может быть, золото снова падало в пыль дороги...

Пшеничные зернышки, пшено, крошки хлеба, брошенные на дорогу, как это говорилось в старинных сказках, поедали птички. Золотые денежки госпожи Касперек тоже найдут, люди подберут, подберут, но не съедят. И она бросала, бросала... Эх, только бы хватило ей денежек на всю дорогу! Черные тучи мчались по небосводу с востока на запад. И темь на земле стояла такая, словно в бараньем роге[15]. И не разглядишь, где они едут-то: ни деревень, ни колоколен, ни рек. Можешь только запахи ощущать. Запахло елью, значит, через лес едем, пахнет можжевельником, значит, лесная вырубка, сеном пахло ― когда проезжали луга. Если горланили петухи и лаяли собаки, значит, село.

На рассвете у подножья большой, лысой, скалистой горы госпожу Касперек ожидал новый экипаж с новой упряжкой лошадей и теперь уже и новым кучером. Немой кучер мог возвратиться назад. И до того места, куда он привез пани Касперек, он мог бы довезти однажды и другого кого-нибудь. Но всего знать и ему было не положено...

Теперь они ехали через сплошные леса, между большими столетними деревьями. Ехали так часа два. Не было слышно никаких голосов, только глухо шумели ручьи, пересекая гористый лес, да пестрые змеи и быстроглазые ящерицы шуршали по траве, среди гигантских папоротников.

Наконец на одной большой поляне перед ними показалось старое мрачное здание с высокими каменными стенами и наполовину развалившейся башней.

Это и был Бозлачняйский монастырь.

Со скрипом раскрылись тяжелые, обитые торчащими гвоздями ворота и снова с грохотом захлопнулись следом за проехавшей во двор каретой.

Теперь Каспереки были окончательно отделены друг от друга. Один хоть и умер, но мог выходить из могилы. Другая была жива, но из своей могилы выйти не могла.

…Магистрат города Лубло сотворил настоящее чудо. Что там ни говорите, а нужно признать: господа сенаторы молодцы, если возьмутся за дело, своего добьются. Хотя и неохотно они берутся за дело.

С рассветом на двор Касперекова дома заявилось сразу несколько сотен рабочих ― с кирками, лопатами: дом ломать. А к обеду уже и следа не осталось от проклятого притона. Ну, а к вечеру вывезли даже и мусор на ломовых телегах за город, за околицу. На следующий же день ― перепахали участок, где дом стоял, и просом засеяли.

...Может теперь являться сюда Касперек! Пусть поищет свое теплое гнездышко! Только бы поскорее взошло посеянное просо!

И Касперек явился. В одну бурную ночь, когда все гремело и с неба так и сыпались молнии. При свете молний несколько ночных бродяг видели, как он проехал со стороны кладбища через весь город. И на этот раз сидел он на коне задом наперед. Белый его скакун Палко ― в мыле: устал, шел медленно, шагом, звонко цокая копытами по камням.

Вот уж, верно, удивился сатанинское отродье Касперек, не найдя на месте своего дома вообще ничего. Хорошо бы посмотреть на него в эту минуту! Как он, наверное, глаза протирал да приговаривал: «Что это? Наваждение? Что же тут случилось?» Как он, наверное, скрежетал зубами, коли есть они у него. Или подумал про себя: «Черт побери, сколько же лет я спал, если на месте моего дома уже просо взошло?» Но только этого никто не видел. (Эх, не мог уж он днем прийти!) Никто не смог полюбоваться на него в эту минуту. Знают только, что помчался он во весь опор назад, к церкви. Может, подумал, что город перепутал? И вместо Лубло приехал в Лёче? Но по колокольне он, конечно, узнал свой родной город. Только к церкви он все же не решился подъехать. Лошадь пошла вокруг нее, потому что когда-то этот круг окропили святой водой.

У церкви Касперек снова повернул (тут его увидел ночной сторож Мучанек) и поскакал прямиком во двор Матяша Матушки, который был его соседом слева.

Колокольник Матяш Матушка уже спал. Вдруг кто-то постучал в окно с улицы. Поднялся сосед, отворил окно да и обмер. Под окном, привязав лошадь к яблоне, стоит Михай Касперек. (Ох, господи, с тех пор бедная яблонька совсем родить перестала.)

― А где же мой курятник? ― грозно спросил Касперек, показывая на пустырь на месте своего подворья.

Старый мастер (на старинных колоколах в церквах Верховины до сих пор еще можно кое-где прочесть его имя) перекрестился и, клацая от страха зубами, пролепетал:

― Начальство сломать приказало!

Касперек грозно засверкал глазами. Какой-то прямо-таки адский огонь горел в них.

― Ну, а курочка куда же делась? ― спросил он глухим, загробным голосом.

― Нету и ее. Увезли.

Касперек прошипел что-то сквозь зубы, затем плюнул в лицо мастеру Матушке и пошел назад к своей лошади. Колокольник заметил (на другой день он под присягой на заседании суда подтвердил это), что Касперек шел, прихрамывая на левую ногу.

Лихо прыгнул в седло, пришпорил своего белого скакуна Палко и кулаком погрозил окаменевшему у окна мастеру Матяшу, грозно крикнув ему:

― Ну что ж, коли увезли вы мою курочку, пустим вам взамен петушка!

И пустил. Красного петуха пустил, с большим гребнем и огненными крыльями. Чтобы тот сожрал весь город Лубло. Пусть, если так, будет вместо города повсюду просяное поле... В двух концах, сразу загорелся город Лубло в ту ночь.

Пострадавшие горожане (две улицы дотла сгорели) снова на чем свет ругали городской магистрат. Сенаторы, мол, виноваты: чего было вмешиваться в сверхъестественные дела? Разве можно человека лишать всего на свете? Из загробной могилы его выбросили, теперь и на этом свете решили жилья его лишить. С землей дом его сровняли. А где-то нужно же изгнанной душе обретаться?!

А в самом деле, где сейчас Касперек?

Еще некоторое время видели его бродящим по окрестным селам. Кое-кто опознал его, и слух об этом принесли в Лубло. Только была на Каспереке не обычная его нарядная одежда, не та, в которой его похоронили. Теперь он ходил в черном бархатном доломане, в тупоносых барских сапогах и черной шляпе. Будто королевский чиновник. Но все равно его можно было сразу узнать по осанке, по лицу, по белому скакуну Палко.

Только все реже доводилось что-нибудь о нем услышать. Так еще, краешком уха, да и то какую-нибудь сомнительную байку ― раз в несколько недель. И может быть, даже не имеющую ничего общего с Каспереком.

Говорили, будто какой-то барин ездил по Сепешу и всюду объявлял по селам, даже через глашатая под барабан:

― Доводится всем до сведения, что, если у вас имеются фальшивые золотые деньги, можете явиться в сельскую управу и там их вам поменяет на настоящее золото или на серебро человек короля, который не желает, чтобы бедный люд терпел урон.

(― Глупости, ― сказали на это лублойцы. ― Это не наш Касперек. У этого другие повадки. Наш Касперек хоть и призрак, но не такой он дурак.)

А «человек короля» действительно ездил по селам и действительно обменивал фальшивые золотые на настоящие. (Видите, значит, добрый человек ― наш король, любит свой народ!)

И когда люди приносили к этому «королевскому человеку» фальшивые монеты, он всегда спрашивал:

― Откуда взял? Где нашел?

― На дороге у старого моста, по пути к селу Литманово.

― Очень хорошо, сынок.

«Человек короля» после этого естественно отправлялся в Литманово. Там тоже находились фальшивые золотые, которые честно нашедшие их люди не могли никуда сбыть с рук, и даже чуть в беду с ними не угодили. Среди найденных денег были и такие, которые корова крестьянина Плавика по кличке Яровка подцепила случайно копытом; маленькая Аполка гнала ее домой из стада.

Так и шел по «золотому следу» «человек короля»: ехал от деревни к деревне. Дорогу ему фальшивые золотые указывали. Ехал он, ехал и вдруг очутился перед воротами Бозлачняйского монастыря. Тишина стояла вокруг, только дубы-великаны, качая своими кронами, шептались, шумели о чем-то. А в вышине, на колокольне, печально позванивал колокол, ничего, однако, не рассказывая о том, какие необычайные дела происходили тогда в монастыре. Зато игуменья монастыря, в миру ― графиня Ганна Штраден, которая вела подробный дневник, наверное, всю чистую бумагу в монастыре извела, описывая события тех дней. А было все вот как.

Еще чуть свет в ворота постучали молотком, который по тогдашнему обыкновению висел на цепочке у воротной притолоки.

Тяжеловатый на подъем монастырский привратник (семидесятилетний отец Лаурентиус), приоткрыв окошечко в калитке, в образовавшуюся щелку увидел перед собою двух охотников с ружьями за плечами и охотничьими рогами на шее. Одеты они были в куртки с зелеными отворотами, короткие, до колен, толстые штаны с чулками и штирийские зеленые шляпы, украшенные глухариными перьями.

Привратник имел право впускать в обитель посторонних не иначе, как с разрешения настоятельницы. Ему полагалось лишь задать пришельцу через окошечко два вопроса и полученные ответы передать игуменье.

― Кто такие? ― был первый вопрос.

Привратник приложил к окошечку ухо, а пришелец ― свои губы.

― Ты что, или не узнаешь?

Лаурентиус покашлял чуток, затем снова подал голос:

― А и впрямь, сдается мне, ровно где-то я уже видел твою физиономию.

― На золотых монетах, ― прошептал пришелец.

Тут святой отец в отчаянье хлопнул себя по лбу (за малым не убил себя собственным кулаком!) и дрожащими руками принялся отворять калитку.

― Милости прошу, ваше величество!

― Тсс! Веди же нас, святой отец, к матушке игуменье.

Король, который часто ездил на охоту в Бозлачняйский лес, сегодня отстал от своей охотничьей компании с Новоградским, сказав остальным:

― Нас, господа, вы до полудня не ищите. У нас своя дорога, и что добудем, с вами делить не будем.

― Ты что-то учуял, Август? ― спросил участвовавший в охоте герцог Веймарский, не в силах устоять перед любопытством, свойственным каждому охотнику.

― Дикую кошку, ― отвечал король с улыбкой.

Герцог удивленно пробормотал:

― Как, из-за какой-то дикой кошки столько хлопот?! Я мог бы уже целый десяток их настрелять!

Настоятельница монастыря, утонченная, неторопливая в движениях графиня Ганна (когда-то душа краковского общества в прошлом веке), обрадовалась приходу короля, который протянул ей руку, весело воскликнув:

― Я пришел, графиня, позавтракать с вами, пока остальные бьют дичь.

― Вы очень милостивы к нам, ваше величество, ― ответила графиня Ганна с глубоким поклоном. ― И мне, покинувшей суетный свет, приятно, что в дни моей старости солнце вновь заглянуло сюда, под землю...

Пройдоха Новоградский в этот момент по секрету шепнул настоятельнице, что король хотел бы повидать вдовушку Касперек. Но что это нужно устроить как-нибудь поделикатнее, например, чтобы смазливая молодушка подавала им завтрак.

Был жаркий день. Король пожелал обедать на свежем воздухе, в монастырском саду, под прохладой древесных крон, где игуменья могла бы приказать натянуть оливково-зеленую ткань на позолоченные колья ― словом, сделать что-то вроде шатра.

Сад был весьма красив и весь во вкусе графини Ганны: росли в нем исключительно экзотические травы, пальмы, тростники, орхидеи ― растения, у которых тут не бывает цветков. Они больше всего подходят сюда, где поселились девственницы, не знающие любви...

Да что рассказывать... Завтрак пришелся по вкусу королю, был и в самом деле хорош. (Огромного богатства графов Штраденов хватило на создание и отменного винного погреба, и продовольственного склада.) Пожалуй, и у себя дома король не едал лучше. А как обед подавали! Пани Касперек принесла масло, фрукты, отбивные. Она же наполняла кубок короля вином.

На вдовушке был красивый белый накрахмаленный передник, блузка с закатанными по локти рукавами. Ах, что за кожу открывали они взору: будто персиковый цвет.

Король захмелел от одного вида вдовушки. А белая шейка с очаровательными углублениями, загадочными ямочками, чарующими изгибами: шея ведь тоже была обнажена из-за великого зноя, но конечно же ― самую малость.

― Ах, что за шея! ― негромко, но многозначительно вскричал Новоградский.

Король одним глотком осушил бокал испанского вина. Глаза его засияли (и неудивительно, ведь это был уже четвертый бокал).

Чокнувшись с настоятельницей, король, тоже шепотом, отвечал Новоградскому:

― Целую милю земли из своих владений отдал бы, доведись мне лицезреть одним вершком больше этой дивной шейки...

Но тут в ворота громко застучал молоток. Игуменья, которая уже поняла, что она здесь лишняя, деликатно попросила позволения удалиться на несколько минут, узнать, что там случилось. А Новоградский с улыбкой заметил на восторги короля:

― У вашего величества, конечно, бескрайние просторы владений, но, чтобы пересадить один полевой цветок, не нужно целой мили для этого, достаточно и маленького цветочного горшка.

Однако король не ответил ему, а поспешил воспользоваться случаем и сам обратился к красавице:

― Это вы и есть знаменитая пани Касперек?

Вдовушка покраснела, вспыхнула до корней волос, решив, что над ней шутят. Выпрямила свой тонкий, как струна, стан, горделиво вскинула голову и на крестьянский манер подбоченилась:

― Она самая, коли хочется знать. Ну и что?

Король смутился от столь непривычных речей. Куда до них вялому лепету Адриенны Лекуврер...

― Вы мне нравитесь, красавица, ― сказал король.

Пани Касперек небрежно окинула его взглядом.

― Зато вы мне ― нет! И как не стыдно. Пожилой человек да в святом месте, а говорите о таких вещах...

Новоградский не выдержал и гаркнул:

― Ты что? Думаешь, что говоришь? Сам король беседует с тобой, несчастная!

Пани Касперек пристально взглянула своими мечтательными, загадочными глазами на Новоградского, затем рассмеялась, прищелкнула двумя пальцами и сказала:

― Дурачьте кого-нибудь еще, только не меня!

И с совершенно равнодушным видом принялась собирать со стола блюда, тарелки.

К этому времени возвратилась графиня Ганна.

― Может быть, это к нам кто-нибудь? ― спросил король.

― Не думаю, ваше величество! Какой-то человек именем короля требует впустить его в обитель.

― Моим именем?! Так ведь я же сам здесь и никаких подобных приказов не отдавал. А ну-ка, Новоградский, идите, узнайте, в чем там дело?

Начальник полиции поспешил к воротам.

― Гром и молния! вы дьявольски ловкий малый, Штранг! ― воскликнул он изумленно, увидя как маленький человечек, круглый, будто колобок, с крошечными темными глазками, вкатывается в калитку.

― Нюх мой привел меня сюда, ваше благородие.

― Но ведь я-то послал вас в Варшаву ― все пронюхать о тамошнем виноторговце! Какого же черта вы здесь болтаетесь? Почему не в Варшаве?

― Сейчас все расскажу.

― Давайте, но покороче. Узнали что-нибудь?

― Ничего или чуть больше. Но Черницкий тем не менее подозрительный тип. Изучил я его прошлое. Еще с малых лет был он человеком дурным. Имел на счету множество любовных похождений и всяческих проделок...

― Как и всякий из нас, дорогой Штранг, ― спокойно заметил граф.

― В шестнадцать лет влюбился в одну цирковую наездницу, мисс Ролли, бежал с ней, прихватив с собой и кошелек своего папаши, в Милан. Там он выступал в цирке клоуном, затем наездником, пока мисс Ролли не влюбилась в одного молодого маркиза и не оставила его с носом, я имею в виду Черницкого.

― Что ж, обыденная история, ― зевнув, сказал Новоградский.

― Между прочим, яблочко недалеко упало от яблони, ― продолжал сыщик Штранг. ― Отец его тоже был порядочный пройдоха, о матушке-то вообще шла слава, что у нее связь с виноторговцем Каспереком.

― Гм, ― гмыкнул начальник полиции. ― Ну и что дальше, дорогой Штранг?

― Ну, подобные старые дела, может быть, отношения ко всему этому не имеют... Молодой человек возвратился из Милана и без ума влюбился в некую Марию Яблонскую.

― Черт побери! ― живо воскликнул граф Новоградский. ― Продолжайте, дорогой мой Штрангик, продолжайте.

― Но жениться на ней старик ему не разрешил. Один раз даже гонялся за сыном с ножом по всему дому. Не заступись за беднягу один лакей, некий Станислав Кромов, может быть, даже и убил бы сына старик.

― А как выглядит он, этот Черницкий?

― Высокий, плечистый, стройный, краснощекий, здоров как бык, прихрамывает на левую ногу. В общем ― красавец в тридцать лет.

― Женат?

― Да. Помирился с отцом и женился по его воле.

― А что стало с Марией Яблонской?

― Ее взял в жены сын того самого Касперека, о котором я только что говорил.

― Ну ладно, ― перебил его начальник полиции. ―Только не вижу я что-то здесь никаких путей для расследования дела о фальшивых деньгах.

― Здесь и я не вижу. Но ведь и из ничего что-то набирается. Выслушайте меня до конца.

― Разумеется.

― Разузнав все это, я принялся изучать самого Черницкого. Виноторговлей он мало занимается, можно даже сказать: плохо идут его дела. Между тем проматывает он невероятные суммы. Жизнь ведет загадочную. То появится, то опять куда-то исчезает. Никто никогда не знает, где он, что с ним... Наблюдал я за его домом, познакомился со слугами, осмотрел у них все деньги, которые из дому выходят. Но эти деньги ― все настоящие, не фальшивые...

― Конечно, и я говорил этому дубине Козановичу.

― Мало того. Одному своему человеку (вы мне четверых приказали выделить, ваше благородие) я велел следовать за Черницким повсюду, будто тень. Особенно когда он выезжает на прогулки. Этот растяпа некоторое время следовал за ним, но вот здесь, в Сепеше, где-то потерял его. Приплелся огорченный назад, но с одним важным сообщением: по деревням на тракте жители находили фальшивые золотые. Я заинтересовался известием. Не иначе, как по дороге кто-то вез большое количество фальшивых денег, а бочка или мешок ― прохудились. Ну, говорю я себе, Штранг, это уже что-то! Это тебе нужно разнюхать. Нельзя терять ни минуты. Отправился я со своими парнями в дорогу и нашел. Одна партия фальшивых денежек прибыла в Сепеш, тут уж нет никакого сомнения. А по следу оброненных на дорогу денег мы так все время и шли. От села к селу. И вот я здесь.

― Так. А как же ты догадался, что найдешь здесь меня?

― И духом не чуял.

― Тогда чего же ты сюда заявился?

― Обыскать монастырь.

― Монастырь? ― пролепетал начальник полиции.

― Да. Потому что, без сомнения, груз фальшивых денег привезли именно сюда, в монастырь.

Начальник полиции наклонился к уху агента Штранга.

― Тсс, полегче на поворотах! Здесь ― сам король! Обыск придется отложить. Однако за стенами обители можете продолжать наблюдение.

В это время снова раздались удары молотка: тук-тук, тук-тук, все нетерпеливее, все сильнее.

― Черт знает что! Кого-то еще принесло! И что за дьявольский монастырь!

Маленькие глазки Штранга загорелись, будто светлячки в темноте:

― Что-то назревает. Это уж точно: назревает!

― Фантазируете, Штранг!

― Не думаю.

Ворота гудели под ударами так, что, казалось, они вот-вот развалятся.

― Черт побери! Взгляните там, куда запропастился старик привратник? Чем он там занимается? Почему не отворяет? Ну, с богом, Штранг, будьте умницей и побольше такта. А я пойду к его величеству.

Штранг же поспешил к будке привратника. Но у того, право же, были все причины не открывать ворота: остатки вина с королевского стола угодили к нему и быстро скосили беднягу. Сбросив с себя монашескую рясу, ― такая жарища! ― он растянулся на дощатой лавке и теперь мирно похрапывал. Так что неизвестный пришелец мог стучать сколько ему угодно.

― Имеренция, ― пробурчал он во сне, когда Штранг принялся его тормошить, ― не заигрывай со мной, не заигрывай. Ты же знаешь, что от меня больше нет никакого прока.

Штранг понял, что будет больше прока, если он натянет рясу на себя, возьмет ключ, выпьет остаток от остатков и сам отправится к воротам.

По возможности подражая походке старика, Штранг подошел к калитке и слегка приоткрыл ее. Перед ним стоял высокий стройный мужчина, державший в руке поводья белого коня. Штранг тотчас же узнал его, и сердце его бурно забилось.

― Чего ты хочешь, брат во Христе? ― спросил он приглушенным и почтительным голосом.

― Хочу поговорить с тобой, умный человече.

― Оба уха мои отверзнуты для речей твоих, ― равнодушно ответствовал фальшивый монах.

― Привозили сюда несколько недель тому назад одну женщину?

― Что? Кого? Не слышу.

― Может быть, ты потому не слышишь, что открыты только уши твои? Так открой же еще и ладонь.

Привратник сделал глуповатое лицо, набожно зажмурил глаза и вытянул вперед обе руки, которые пришелец тотчас же наполнил золотыми. Теми самыми фальшивыми золотыми, которые он по дороге сюда скупил у счастливчиков-селян. Для монаха они вполне сойдут.

Лисьи глазки Штранга радостно засияли, заискрились, когда он украдкой покосился на золотые монеты.

― Вижу, ты на правильном пути. Мог бы я и помочь тебе, но пока не в силах, потому что я всего лишь помощник привратника. Погоди немножко, и я все разузнаю.

С этими словами он достал из кармана маленький свисток и подул в него. Не прошло и мгновения, как ближние кусты зашевелились, и из них выскочили три вооруженных полицейских.

― Ты в западне, Михай Черницкий! ― вскричал маленький человечек, сбрасывая рясу. ― Вяжите его!

Судебный процесс над бандой фальшивомонетчиков Черницкого вызвал большой интерес даже и в дальних краях. Потому что до самого Кракова и даже до Санкт-Петербурга тянулись их связи. Больше шести пудов весили документы процесса в варшавском архиве. Шестьдесят пять лиц было замешано в деле (среди них 9 женщин), но для нашей хроники все это совершенно безразлично, что там они наболтали в своих показаниях. Единственно интересным моментом в показаниях Черницкого было то, как он вступил на пагубный путь. Отец, возражавший против его женитьбы на небогатой Марии Яблонской, говорил ему: бери выше! Потому что в подвале у него, мол, есть один бочоночек с золотом. Он-то и подал сыну мысль ― наделать фальшивых золотых и настоящие золотые своего отца подменить этими. Сначала жулики чеканили фальшивые деньги только для того, чтобы дурачить бедного старика (мастерская их находилась в одном подвале в Кракове). Позднее же это и доходное и опасное занятие понравилось авантюристу по природе Черницкому, особенно когда бочонок с «золотом» (на дне которого находились еще и настоящие золотые) украл Касперек из Лубло. Так Черницкий стал главарем большой банды и все прочее.

Приговор гласил: «Смертная казнь через отсечение головы восьми главным преступникам». Разумеется, среди них был и Черницкий.

На площади поглазеть на казнь собралась огромная толпа. Среди них было много и приезжих ― из Львова, Кракова. А в первом ряду восседал на трибуне граф Новоградский со старостой Тиводаром Любомирским.

На колокольне ударили в колокол: привезли осужденных. Каждого держал за руку священник. Староста взволнованно вскочил, по спине у него забегали мурашки, кровь прилила к голове.

― Михай Касперек! ― помимо своей воли вскричал он.

Черницкий, услышав это имя, гордо и вызывающе посмотрел в сторону, откуда долетел голос.

Новоградский дернул старосту за кунтуш:

― Садись! Чего ты?

― Богом клянусь, ― отвечал староста, ― этот малый ― точная копия человека, умершего в Лубло. Да я тебе уж однажды рассказывал о нем. Не хромай он на одну ногу, я бы готов поклясться, что это он и есть.

― Это, между прочим, ― главный преступник, Михай Черницкий, ― пояснил Новоградский.

― Никогда в жизни не видел такого сходства. Даже братья родные редко бывают так похожи.

Начальник полиции загадочно улыбнулся.

― Может быть, так оно и есть, что они ― братья. Если и не от одной матери, так от одного отца.

Чем больше разглядывал лублойский староста Черницкого, тем больше признавал его. Наконец он поднялся с места и пошел к преступникам.

― Знакомым ты мне кажешься, ― тихо сказал он, дотронувшись до Черницкого рукой. Тот повернулся и захохотал нагло.

― Думаю, староста, что ты-то уж знаешь меня. От хорошего лакомого кусочка я тебя отпугнул, а?

Староста сломя голову помчался назад к Новоградскому.

― Скорее, скорее, дорогой друг. Прикажи отложить казнь, прошу тебя. Я напал на след очень большого преступления. Показания Черницкого не полные. Тут выявится еще один грандиозный случай. Этот человек обретался в Лубло под именем мертвого Касперека. Нет никаких сомнений, он сам признал это.

Начальник полиции с безразличием пожал плечами.

― Зачем? И так отрубим ему голову. И в том, и в другом случае. Ни мы от этого не выгадаем, ни он уже больше не потеряет. Вполне допускаю, что так все эта и было. Он нашел себе в Лубло красивую любовницу, да и роль привидения понравилась ему, когда все его принимали за умершего Касперека. Самый удобный способ сбывать с рук фальшивые деньги! И бабочке, наверное, пришлась по душе такая игра...

― Ах так? Ладно, ― настаивал староста. ― Я не позволю. Я сейчас же пойду и заявлю прокурору.

Начальник полиции схватил его за руку и силой усадил на место.

― Не дури, дорогой Любомирский! Об этом деле не должна просочиться ни одна деталь. (Он многозначительно подмигнул.) Именно из-за женщины. Бабеночка довольно хороша собой. Да ведь ты и сам знаешь! (Любомирский покраснел.)

А теперь на нее положил глаз кто-то другой. (Любомирский побелел.) И если бы сейчас ее пришлось бы вызвать на суд, пошла бы сплетня... Так что сиди-ка ты спокойно, дружище. Да уже и поздно. Вон лучше посмотри, как раз его ведут на плаху. Смотри, как смело шагает негодяй! Сам раздевается. А шея-то, шея какая толстая! Хоп, раз, два, три. Есть! Скатилась голова! Браво, мастер! Эти палачи из Кракова молодцы!

― Да, да, ― рассеянно подтвердил староста, отводя взгляд от окровавленной головы Черницкого. ― Но ты скажи, кто все же положил глаз на эту женщину?

― А ты наклонись ко мне поближе, я тебе на ухо шепну.

Больше никто и не видел Касперека в Лубло после того, как в последний раз он разговаривал с господином Матушкой. Правду, видно, предсказала гадалка Берчени: «Птичка не станет прилетать под кровлю, если разорите ее гнездышко». Исчезла пани Касперек ― не стал больше появляться в городе и Касперек. Выходит, умная женщина эта Пирита. Жители Лубло послали ей сто серебряных талеров, а на свадьбу Пирошки выбрали двух лучших коров из стада, одну даже с теленком. На свадьбе посаженым отцом был сам пан Павловский. А ворожея, когда у нее при виде талеров приподнялось настроение, вот что сказала жителям Лубло: силой волшебных трав и дьявола Либиала держит она взаперти злую душу Касперека. Он теперь искупает свои грехи в одной тайной башне Шарошского замка, привязанный к хвосту своего белого коня. И конь мучится вместе с ним. Каждые три года из конского хвоста выпадает один волос. А когда последний выпадет, Касперек снова вскочит на коня...

Что ж, вполне может быть.

Так что, дети, тише, не озоруйте, слушайтесь маму! Кто знает, вдруг Касперек уже висит на последнем конском волоске и может в любую минуту сюда заявиться?!

Слышите, что-то звенит в воздухе; может быть, это ― подковы его коня?

Примечания

1

Сигизмунд (венг. ― Жигмонд) ― венгерский и чешский король и император Священной Римской империи (1361―1437). В 1412 г. в результате материальных трудностей заложил 13 сепешских городов польскому королю; эти города вновь отошли к Венгрии только в 1772 г., при первом разделе Польши.

2

Молодость ветрена (лат.).

3

Точка! (лат.)

4

Касперекне ― госпожа Касперек (дословно: жена Касперека, выражается через суффикс «не»).

5

Где бессилен человек, нужна божья помощь (лат.).

6

Кальман ― король Венгрии, пытался бороться с суевериями и невежеством в народе.

7

«Не рука человека сеновал подожгла, а ― мертвый фантомас», ― писал Ференц Шалгович в докладе сепешскому наместнику, господину Козановичу. (Прим. авт.)

8

Черт побери! (лат.)

9

Ракоци, Ференц II ― князь, предводитель борьбы Венгрии в XVII в. за освобождение от ига габсбургской монархии.

10

Кашша ― ныне Кошице (Словакия).

11

Куруцами называли участников войн за освобождение Венгрии от ига Габсбургов.

12

Лангош ― род лепешки (венг.).

13

Народная примета: означает несчастье.

14

У обеденного стола. Цветок винограда ― вино, цветок пшеницы ― хлеб и цветок конопли ― скатерть (Прим. авт.).

15

В пустом роге барана должно быть очень темно. (Прим. авт.)

Content

Миксат Кальман Призрак в Лубло

Кальман Миксат ПРИЗРАК В ЛУБЛО

Примечания