Сергей Михайлович Беляев

Истребитель «17-У»

I. Чьи записи?

День был серенький, и не верилось, что уже давно наступил май. С утра прошел дождь. Перед павильоном аэродрома медленно подсыхали заметные лужицы. Из сидевших на террасе в буфете выделялся статной фигурой плечистый человек в серой тужурке. Он выпил стакан чая и теперь дымил папиросой, пытливым взглядом осматривая лица окружающих. Можно было подумать, что он за кем-то наблюдает.

Но инструктор N-х авиационных мастерских Лебедев не был сыщиком. Просто у него был наблюдательный и пытливый ум. Он замечал каждую мелочь и делал это как-то попутно, не отрываясь от основной мысли. Сейчас Лебедев обдумывал детали недавнего своего рекордного полета на скорость, успехом которого он был обязан только новой, им же составленной, горючей смеси. Он вспомнил, как в детстве мечтал сделаться химиком, но судьба повернулась так, что пришлось заинтересоваться конструкциями моторов. Призыв в армию… авиационная часть… первый взлет на аппарате… И на высоте 500 м от земли Лебедев почувствовал, что воздух — вот его стихия.

Мысли Лебедева вернулись на землю. Рассматривая лица сидящих в буфете, он начал строить предположения, что из себя представляет каждый из них. Это были приехавшие из города встречать прибывающих из Кенигсберга пассажиров. Аппарат по расписанию должен был снизиться в 17 ч. 15 м. Почему-то Лебедев более долгим взглядом задержался на двух гражданах. Один из них медленно доедал простоквашу. У него было милое пухлое округлое лицо, какие бывают у людей, привыкших охватывать своей головой какое-нибудь очень большое и сложное дело, хотя на вид они и очень скромны. Такие люди строят громадные мосты, проектируют мощные электростанции. Лебедев увидал на нем высокие сапоги и фуражку со значком. Несомненно, это был инженер. За тем же столом, против инженера, утопал в клубах трубочного дыма маленький человечек, сгорбившийся и угловатый. Плечи у него торчали углами, нос был похож на угольник, остроконечная шапка — и та ухитрялась торчать тремя углами. Иногда порыв ветра врывался в павильонный буфет и разгонял клубы дыма. Тогда Лебедеву становилось видно, как угловатый человечек с хорошо скрываемым любопытством вглядывался в лицо инженера, как будто хотел надолго запомнить его. Желтый портфель, лежавший около стакана простокваши перед инженером, тоже привлекал внимание человечка.

Лебедев взглянул на часы-браслет и поднялся. В то же время был дан сигнал, что аппарат показался на горизонте.

Встречавшие оставили террасу. Лебедев острыми глазами увидал точку в прорези между серыми облаками, куда слева ударили лучи солнца. Дождик покропил сверху и перестал.

Аппарат приземлился и плавно катил по аэродрому. Вот он совсем близко, тормозит, и видно, как из-под колес взметываются грязные брызги.

Лебедев пошел к аппарату. На этом «Юнкерсе» прибывал его товарищ — борт-механик Андрейко. Совсем недавно решил Лебедев принять участие в новом рискованном перелете, — и кому же быть при этом перелете механиком, как не другу милому Андрейко.

Около аппарата шли краткая проверка документов и досмотр багажа прибывших из-за границы. Потом пассажиры заторопились к террасе, где толпились встречающие.

Мимо Лебедева первым протащился сухощавый гражданин, изнемогавший под тяжестью двух чемоданов. Лебедев отметил на липе этого пассажира странно подслеповатый взгляд левого глаза и выгнутый утиный нос. Отметка запечатлелась в мозгу Лебедева. Так фотограф щелкает затвором аппарата, который ловит лица и сценки; на фотографической пластинке происходит фото-химический процесс; придет фотограф в лабораторию и, когда надо, проявит пластинки. У Лебедева была колоссальная память на лица и события. Его мозг, как фотоаппарат, ловил и в нужную минуту проявлял то, что хоть однажды увидали глаза Лебедева.

И еще сценку поймал Лебедев: угловатый человечек подскочил к «Утиному носу», — изогнувшись, поклонился, взял оба чемодана. И тут заметил Лебедев, что человечек обладает солидной силой. Он легко и свободно понес чемоданы за «Утиным носом». Чемоданы взвалены в авто… оба человека сели… гудок… Авто исчезло за поворотом шоссе.

От павильона по направлению ко второму пассажиру шел быстрыми шагами инженер. Он махал фуражкой и портфелем одновременно. Близко почти пробежал мимо Лебедева, крича:

— Бутягин… А я тебя жду!

Лебедев повернулся направо и увидал второго пассажира.

— Неужели это ты, Бутягин? — воскликнул Лебедев.

Пассажир в темносинем костюме и в пальто в накидку прищурился на Лебедева поверх пенснэ:

— Вот неожиданная встреча! Неужели это ты, Антошка Лебедев?

Неожиданные встречи друзей всегда бывают шумными. Бутягин обнялся с инженером и Лебедевым:

— Знакомьтесь, товарищи… Инженер Груздев… А это Антон Лебедев, мой старинный приятель и друг детства…

Груздев и Лебедев обменялись рукопожатиями.

— Из командировочки вернулся наверно? — осведомился Лебедев у Бутягина.

— Изволил угадать, Антон. Я ведь не бросил химию — химик-агроном. Честь имею представиться! Мой лозунг: «Химия на службе сельскому хозяйству». А вот товарищ Груздев, так это строитель специалист по конвейерным установкам. А я его в свою веру перетягиваю…

— Заражает меня товарищ Бутягин лозунгом: «Конвейер на службе у деревни», — улыбнулся Груздев.

— Что же мы стоим, товарищи? — спросил Лебедев. — Пошли или поехали?

— Есть какие-нибудь новости? — тихо осведомился Груздев у Бутягина. — Вы ничего не писали…

— Интересного масса… Машина Бласа будет сущими пустяками перед тем, что задумали мы с вами. Мы не скрываем от тебя, Антон. Придумали мы замечательнейшую штуку… Если удастся, то устраиваю пир и тебя заранее приглашаю…

Сзади послышался крик. Кто-то кричал, будто звал остановиться. Шедшие обернулись. От аппарата бежал бортмеханик и держал что-то в высоко поднятой руке:

— Это не вы обронили, гражданин? — обратился подбежавший к Бутягину.

— А ну-ка покажи, Андрейко, что такое, — спросил Лебедев.

— Да мне показалось, что вы обронили книжечку, — ответил борт-механик. — Вы, наверное, вынимали носовой платок, да и обронили.

Бутягин вертел в руках маленькую записную книжку в коричневом кожаном переплете.

— Это не моя книжка, — сказал Бутягин, машинально развертывая исписанные странички. Тотчас же он вскрикнул, и книжка в его руках задрожала.

— Смотрите, Груздев, — прошептал Бутягин, показывая пальцем на исписанную страницу.

Лебедев любопытно взглянул тоже:

— Ни черта не понять…

Бутягин попытался улыбнуться:

— Из тебя трудно сделать химика, Антон. Это химические формулы. И как раз касаются интересующего меня вопроса. Вот данные тончайшего анализа химических удобрений… Вот процентный состав удобрителя «Нитрцфоска-9»… Но эта книжка не моя… Я не имею прав проникать в чужие тайны, — глухо сказал Бутягин. — Я знаю, чья эта книжка… Рядом со мной в кабине сидел иностранец. Он часто подносил книжку к правому глазу. Левый у него кривой. Я его прозвал «иностранный господин с утиным носом». Поищите его, он где-нибудь здесь на аэродроме.

Лебедев равнодушно посмотрел на небо, как будто на-глаз определял высоту летящего самолета, и откашлялся:

— Андрейко… клади на мою ладонь эту книжку! — Широкая ладонь была подставлена к груди Андрейко. Книжка легла на ладонь.

— Есть, товарищ Лебедев.

Книжка была запрятана в карман лебедевской тужурки. Лебедев с неба перевел взор на землю и, улыбнувшись, посмотрел на аэродромные ворота, через которые выкатывался на шоссе последний автомобиль с прибывшими пассажирами.

— «Утиный нос» давно автомобиль увез. Его физиономия мною замечена. Книжку он свою получит! Ручаюсь вам, товарищи.

Лебедев взял Бутягина под руку:

— А теперь — айда!

II. Очередное затруднение

— Алло! Это ты, Антон? Говорю я, Бутягин. Постарайся приехать ко мне через час. Адрес ты знаешь. Есть потребность в личном свидании с тобой. У меня к тебе просьба. К ней присоединяется и Иван Васильевич. Не знаешь, кто? Да Груздев, инженер, с которым я познакомил тебя на прошлой неделе… Так приедешь? Ладно! До свидания! Ждем…

Бутягин положил телефонную трубку, вытянулся в кресле и сказал сидевшему на диване Груздеву:

— Через час он будет здесь… Ну, продолжим нашу беседу… По вашей инженерной части у нас как будто все в порядке. Вот на этом листе бумаги я вижу ваши расчеты. Думаю, что конструкция машины будет вне конкуренции. Но вот со стороны химической я, должен вам сознаться, стою не то что в тупике, а скорее — на распутьи. Передо мною два химических пути. Для нашей машины необходимо, в удобрительной ее части, использовать вещество наибольшей силы, так сказать — удобрительный концентрат, и в то же время такое, чтоб оно было дешево. За последние годы у нас в СССР открыто чрезвычайно много новых природных богатств, и удобрительным сырьем мы обеспечены в полной мере. Машина наша с этой стороны не будет испытывать нужды. В своем докладе я укажу, что для нас чрезвычайно важны Соликамские калийные месторождения, равно как и залежи фосфоритов, найденные в Карелии. Залежи серы в Караимской пустыне позволят нам использовать серные соединения для некоторых специальных целей, о которых я вам говорил. Но в маленьком химическом открытии, которое я сделал, получается вот что. Вы, инженер, в химии понимаете, — поэтому не буду распространяться. Одно из веществ, по-моему, должно сыграть роль катализатора[1] при добывании азота из воздуха. Азот для удобрительной работы нашей машины необходим…

— Ты разглагольствуешь, как оратор на площади, — раздался голос, и в окно просунулась голова Лебедева. — Здравствуйте, товарищи! Бутягинский голос слышен у трамвайной остановки. Я даже не стал и звонить у крыльца, а шел, как по веревочке, прямо к этому окну. Ты кричишь на всю улицу о какой-то невероятной машине.

— Ну, влезай! — встал и протянул Лебедеву руки Бутягин.

Лебедев легко перепрыгнул через подоконник и очутился в кабинете.

— Серьезно, друзья мои. Конечно, насчет трамвайной остановки я приврал. Но все-таки, ставлю вас в известность, факт таков: подошел я к твоей одинокой хижине, Бутягин, и спугнул из-под окна какого-то подозрительного гражданина. Если он не подслушивал ваших разговоров, то я бы очень удивился. Во всяком случае, он шмыгнул в кусты. Я занял его позицию, прислушался, а вы говорите о машине, и будто не совсем обычной. Разрешите заметить… оба вы не дети, а научные деятели… В науке порой нужны секреты…

— Вы, Лебедев, делаете нам выговор, что мы оставили окно открытым? — сказал, приподнявшись с дивана, Груздев и пожал руку Лебедеву. — Но воздух-то какой замечательный! Из парка несет распускающейся липой…

— Мы не хотели задыхаться в собственных испарениях, Антон, — сказал Бутягин. — Здравствуй, краса и гордость советской авиации. Садись и не ворчи. Можешь курить. Окно тогда тем более должно быть оставлено открытым.

— Тогда я сяду здесь… Займу наблюдательный пункт…

Лебедев сел на подоконник и закурил папироску.

— Ты меня не насчет машины звал? — спросил он Бутягина.

— Насчет машины, Антон. Видишь ли, в чем дело… Вкратце — вот основная мысль. Если злаки, например пшеницу и рис, сажать, как сажают у нас некоторые овощи, то есть сначала сажать семена в узких грядках, а потом взошедшие ростки, как рассаду, пересаживать на поле, соблюдая известные расстояния между ними, то есть, другими словами, применять к этому огородническую культуру, то требуется чортова уйма чрезвычайно большого труда. Попробуй руками каждый пшеничный росток сажать в поле.

— С ума можно сойти, — заметил Лебедев, пуская колечки дыма, которые уплывали в темнеющую синь майского вечера.

— Но эта каторжная культура еще существует, хотя восемь лет тому назад германский техник Блас и изобрел машину, которая механизирует операцию пересадки ростков, облегчает и удешевляет ее. Теперь уже не требуется той массы труда, которую в Китае употребляют при ручном способе. Машина Бласа вдесятеро ускорила работу. Раньше, да и теперь еще в глухих углах нашего Союза крестьянин при ручном сеянии разбрасывает на один м^2 от 360 до 750 семян ржи. Сеялка разбрасывает на один м^2 от 240 до 690 семян. Первая модель машины Бласа сажала на один м^2 10 ростков ржи. Заметь себе, десять ростков! Но эти 10 давали урожай в 3 и 5 раз больший, нежели 750 семян при обычном способе. Его машина пропускала в минуту около 100 ростков, то есть она в минуту засевала 10 м^2. Ну, мы, с нашими скромными советскими средствами, шесть лет тому назад усовершенствовали эту машину. Наша академическая машина пропускает до 10 000 ростков в час. Она прорезывает борозды, сама сажает ростки в землю, притоптывает промежутки, поливает и удобряет. Теперь мы пошли дальше. С инженером Груздевым мы придумали вот что…

— Извините, пожалуйста, — раздался голос у двери. Все обернулись на голос. В дверях стоял человек, в котором Лебедев и Бутягин узнали «Утиный нос».

— Еще раз простите. Дверь была не заперта, и я вошел.

«Утиный нос» поклонился.

— Что вам угодно? — встал Бутягин.

— Я хочу получить мою записную книжку, которую я обронил на аэродроме.

Лебедев спрыгнул с подоконника и вынул из кармана книжку:

— Можете ее получить. Извольте… все в порядке.

Правый глаз человека с утиным носом обвел кабинет, на мгновение задержавшись на блокноте Груздева и листе бумаги, который лежал на столе.

— Благодарю вас, — взял левой рукой книжку «Утиный нос».

Правой рукой он вынул из кармана бумажник и раскрыл его, как будто хотел положить в него полученную книжку. Но большим пальцем он нажал кнопку бумажника и быстро обвел его вокруг.

Струя слезоточивого отравляющего вещества ударила в лица Бутягина и его товарищей. Они упали…

* * *

Бутягин очнулся. Сколько прошло времени, он не знал. Глаза нестерпимо болели. Черная тьма стояла вокруг. Ощупью Бутягин подполз к подоконнику, приподнялся и крикнул в окно:

— Помогите!..

III. Лебедев не теряет времени даром

— Спасибо вам, доктор. Я отлично вижу. Глаза мои совершенно не утомляются.

Бутягин, подняв лицо кверху, умоляющим взглядом посмотрел на доктора, только что снявшего с его глаз повязку. Тот шутливо погрозил пальцем:

— Я знаю, куда вы гнете. Опять читать до поздней ночи? Опять писать формулы? Разрешаю вам читать не больше двух страниц в день. Разумеется, только в течение ближайших недель. Глаза нужно приучать к работе постепенно. Я навещу вас…

Молодая девушка, стоявшая около кресла Бутягина, скромно предложила:

— Я могу приходить каждый день и читать вслух.

Бутягин обратился к доктору:

— Вот мой добрый гений. Ксения Георгиевна не отходила от меня все эти дни.

Ксения конфузливо отвернулась:

— Вы так расхваливаете меня за пустячную работу, что мне совестно…

Доктор стал искать свою шляпу:

— Сейчас я навещу нашего инженера. У него поражение глаз гораздо слабее. Возможно, что я ему разрешу выходить на воздух.

— А мне когда, на воздух можно? — как ребенок попросил Бутягин.

— Вы могли бы выйти и сегодня, но только опасайтесь ветра и пыли. До свиданья.

Ксения проводила доктора и вернулась в кабинет к Бутягину.

— Мы будем продолжать статью о действии синильной кислоты на растения? — спросила она, садясь на стул против Бутягина. Тот приподнял руку:

— Погодите немного. Дайте мне посмотреть на вас. Ведь вы оставлены при моей лаборатории сверхштатной сотрудницей? Разрешите мне сейчас поблагодарить вас за заботы обо мне. Я должен сознаться, что в лаборатории раньше как-то мало замечал вас. У нас были только официально-лабораторные отношения.

Бутягин перелистывал книгу, лежавшую перед ним на столе. Но было видно, что он это делает, чтобы скрыть какое-то смущение.

Румянец вспыхнул на щеках Ксении. Она серьезно и медленно ответила:

— С моей стороны, профессор, здесь не было никакого акта великодушия по отношению к вам. Все сотрудники лаборатории вас любят и уважают. Когда узнали об этом несчастьи, то местком поручил мне быть около вас в качестве сестры милосердия и секретаря.

Резко залился телефон. Бутягин нервным движением снял с рычага трубку:

— Алло! Кто у телефона?

Послышался шутливый баритон Лебедева:

— От имени Красной авиации приветствую тебя с выздоровлением, Николай Петрович. Мне разрешено двигаться. Сейчас сажусь в машину и мчусь к тебе. Могу тебя обрадовать…

В это время к телефону привязался кто-то третий:

— Квартира профессора Бутягина?

— Да, это я. Кто говорит? — спросил Бутягин.

Лебедев гаркнул:

— Кто мешает разговаривать!

— Это говорю я, Груздев… Когда увидимся?

— Приезжайте! — разом закричали Лебедев и Бутягин.

Через двадцать минут Лебедев уже сидел на диване и жаловался:

— Курить доктора мне запретили. Да и сам чувствую, что табачный дым теперь мне вреден. Придется бросить курить.

— Нет худа без добра, вы в прибыли, — невольно вырвалось у Ксении. Она хозяйничала у маленького круглого стола, где на спиртовке закипал чайник.

— Совершенно с вами согласен, многоуважаемый товарищ, — галантно ответил Лебедев. — Я наверное брошу курить. Но, пожалуй, не я один окажусь в прибыли, — усмехнулся он Бутягину и подмигнул на Ксению, расстанавливавшую на столике для чаепития три стакана и одну чашку.

Когда подъехал Груздев, приятели сели за стол.

— Итак, начнем, товарищи, — начал Лебедев, отхлебнув из стакана. — Во-первых, закроем окно. Не повторим прежней глупости.

Он встал и закрыл окно. Вернувшись к столу, он продолжал:

— А во-вторых, товарищи, всякое дело надо вести организованно. Ты, Бутягин, разрешаешь мне говорить при многоуважаемой гражданке? — любезно раскланялся в сторону Ксении Лебедев.

— Ксения Георгиевна помогала мне в работах, — сказал Бутягин. — Она в курсе дела.

— В таком случае все ясно. Эту неделю, пока я лежал с повязкой на глазах после нападения на нас «Утиного носа», я много думал. Нас всех навещали следственные власти. Они говорят, что пока нам раздувать этот инцидент не годится.

— Почему? — спросил Груздев, протягивая пустой стакан Ксении и прося ее налить еще.

— Очень просто. Это вам, дорогие товарищи, первое предупреждение… за ваше отношение к делу советского строительства и изобретательства. Разберем-ка все с самого начала. Скажи мне откровенно, Бутягин, зачем ты ездил в командировку?

Бутягин пожал плечами:

— Я ознакомился за границей с последними достижениями в области минеральных удобрений. Это моя специальность. В агрономической академии я читаю курс по этому предмету.

Лебедев чуть-чуть усмехнулся:

— Это было написано в официальной бумажке. А неофициально ты присматривался к кое-каким сельскохозяйственным орудиям. Это было нужно тебе для устройства здесь какой-то машины, которую придумал строить ты вместе с товарищем Груздевым. Так что ли?

— Я начал в тот вечер рассказывать тебе, но «Утиный нос» помешал, — отозвался Бутягин. — Могу вкратце ознакомить тебя. Но мне кажется, что ты уже догадываешься, в чем дело. Необходимо в нашем сельском хозяйстве сделать революцию. Надо развить идею машины Бласа до конечных возможностей, и мы вместе с инженером Груздевым поставили себе эту задачу. Нами почти-что спроектирована машина, которая должна, двигаясь по целине, одновременно разрыхлять почву, удобрять ее, сажать зерна. Машина должна ускорять процессы прорастания семян и роста растения. Сзади машины уже в первые минуты, прямо на глазах, должны вырастать свежие ростки. Через двадцать четыре часа пускай выезжает на это место… жатвенная машина. Пшеница, рожь, овес, может быть кукуруза, уже готовы, созрели!.. Жните, молотите!

— И собирайте в житницы? — засмеялся Лебедев.

Внезапно лицо его сделалось серьезным:

— Вот я смеялся, а в душе ругаюсь, глядя на вас. Интересы дела требуют секретности, а вы что делаете?

Лебедев деловито спросил Бутягина:

— Там, за рубежом, ты не замечал ничего подозрительного вокруг себя? О своей машине ты не проболтался? Вокруг тебя не вертелись какие-нибудь благообразные джентльмены?

— Как будто… нет…

— Это мне нравится!.. Как будто!.. Ну так вот, друзья, — словно подводя итоги, сказал Лебедев. — У меня на эти штучки есть нюх. Во-первых, подбросили тебе, Бутягин, книжечку записную с химическими формулами. Это провокационная штучка, тонко задуманная «Утиным носом». О ней можно гадать и так и эдак. Может быть, она только предлог для того, чтобы влезть в твою убогую хижину. Во всяком случае второй факт не только налицо, но и на наших собственных глазах. На собственный страх и риск я кое-какие шаги предпринял. И вот еще что. Ты, Бутягин, не жалеешь, что книжку-то «Утиному носу» вернули?

Бутягин только вздохнул:

— Конечно, жалею. Там на первых страницах в химических формулах выведены мои основные идеи.

Лебедев вскочил, чуть не опрокинув столик:

— Значит, я был прав! Благодарите меня! — Он вынул из внутреннего кармана тужурки пачку листков и бросил на качавшийся столик. — Получай! Я отдал сфотографировать содержимое этой книжечки. Вот вам тридцать два снимка.

Бутягин нервным движением придвинул к себе фотографии и впился в них глазами:

— Да, да, — прошептал он. — Первая… седьмая страница… — Тут он откинулся назад:

— С восьмой страницы ничего не понимаю… Какая-то египетская азбука…

IV. Вынужденная посадка

В раннее июньское утро с аэродрома поднялся маленький, изящный как стрекоза, «АНТ-12». Сделав прощальный круг над павильоном, аппарат забрал высоту и понесся к востоку. В кабинке аппарата сидели Груздев, Бутягин и Андрейко. Шума мотора почти совсем не было слышно, так как аппарат был снабжен глушителем системы Лебедева. Это изобретение позволяло разговаривать находящимся в кабинке во время полета.

Неделю назад от специальной экспедиции, снаряженной геологическим комитетом при Академии наук, было получено сообщение, что на западных склонах южного Урала открыто месторождение солей калия. Бутягину было поручено на месте определить возможность эксплоатации их. Он таил мысль, что новооткрытые пласты химического сырья дадут лишний толчок к осуществлению машины, которую Лебедев шутливо окрестил по имени изобретателей звучным названием «Бутгруз».

Груздев поглядывал в окно. Над аппаратом тянулась голубая ширь, и он купался в солнечных лучах будто молодой жаворонок.

— Я страшно жалею, — оторвался Груздев от окна, — что тогда я записывал свой мысли в этот блокнот, который у меня украл «Утиный нос». Когда он мне попадется в руки, я первым долгом сверну ему шею.

Он снял фуражку и вытер свое круглое лицо носовым платком:

— Жара основательная. Мне не надо волноваться. А как вспомню, так впадаю в бешенство.

Андрейко наслаждался отдыхом. Перед полетом на нем лежали вся ответственность и работа по приведению аппарата в готовность. Он должен был выверить мотор, задержаться вниманием на каждом винтике и на каждой проволочке, вылизать каждую пылинку. Зато во время полета, в кабинке, Андрейко только и делал, что пил, ел и спал. Сейчас он с аппетитом доедал жареную курицу, обгладывая ее всю начисто, не ломая костей и суставов, так что получался форменный скелет курицы — хоть в музей выставляй.

Бутягин смотрел на эту еду с ужасом. Если бы не спешка, он согласился бы лучше итти к южному Уралу пешком, чем лететь во чреве этого «жаворонка», который то-и-дело проваливался в воздушные ямы, как пробка в водопаде. Чтобы заглушить тошноту, начавшуюся у него, он спросил Груздева:

— Вы все еще думаете о новой конструкции рычага? Может быть, можно придумать новую комбинацию? Но вы сами виноваты! Ваши гениальные мысли вы записываете где попало. Это же невозможно. Вы пишете расчеты у себя на манжетах, на обрывках газет, на переплетах книг… Мне прямо иной раз не верится, что вы строитель двухпролетного моста через Волгу. Вы просто какой-то вредитель книжных переплетов… Только подумать, что вы идею своего знаменитого груздевского тормоза ухитрились, записать на обоях в своей комнате, под самым карнизом…

На это Груздев мило поморгал глазами:

— Это когда меня жена просила повесить гардины…

В слуховую трубку, соединяющую кабину с пилотом, послышался лебедевский баритон:

— Андрейко! Обрати внимание! Слышишь, какой ровный ход? Новая смесь масел моего изобретения…

— Что такое? — страдальчески спросил Бутягин.

Андрейко продолжал обгладывать скелет курицы:

— Новую смесь пробует. Один раз случайно номер прошел, вот он и выдумывает. А по-настоящему это против инструкции. Намешал два сорта масла и велел смазать. Я что ж, я повинуюсь. Только это против инструкции. Да и глушитель этот ни к чему. Без глушителя на ухо слышишь, где в моторе какая неисправность. А тут жужжит как жук. Ничего не разберешь…

Он продолжал ворчать, вертя в руках обглоданный скелет:

— А перейдем в штопор ни с того ни с сего, вот и будем хороши.

— Вы не пугайте нас! — улыбнулся Груздев. — А то Николай Петровичу нас совсем раскиснет.

Опять послышался лебедевский баритон из трубки:

— Андрейко! Получаешь выговор! Радиаторы греются.

Скелет курицы полетел в окошко. Андрейко заворчал в трубку:

— Общий перегрев, товарищ пилот… Смесь ни к чорту негодна. Повторяю это яко же на небеси, тако и на земли. Выключай глушитель, дорогой… Слухай… если перебои будут, то снижайся… надо разобрать мотор и чистить.

Глушитель был выключен. Мотор загудел. Бутягин не слыхал, что кричал Андрейко в трубу. Груздев показал пальцем вниз. Бутягин выглянул в окошко. Аппарат снижался. Внизу был виден зеленый лесной массив.

«Хороши, мы будем, когда распилимся на елках», пронеслась у Бутягина мысль.

Аппарат стукнулся и запрыгал, как будто катился по кочковатому болоту. Стало тихо. Мотор не гудел. Дверца открылась. Лебедев крикнул:

— Приехали! Вылезайте! Станция Петушки — горячие пирожки.

— Нет, кроме шуток, где мы? — осведомился Груздев. Бутягин вылез и выплюнул кровь, сочившуюся из прикушенного при посадке языка.

С мрачным видом вылез Андрейко и покачал головой:

— Изобретатели! На печке вам онучи сушить, а не по воздуху летать.

Но это мрачное ворчание Андрейки как-то сразу разрядило настроение. И все почувствовали радость, что посадка кончилась благополучно.

Аппарат стоял посредине картофельного поля. Невдалеке виднелась деревенька, от которой к аппарату бежал народ. Скоро все население деревни уже стояло вокруг и глазело на свалившихся с неба гостей. Ребята осмелели и уже дотрагивались до хвоста. Андрейко лазил под аппаратом.

— Имею доложить, товарищ пилот, — приложил Андрейко руку к шлему, — что чудеса в решете: поломок никаких… даже шасси в целости.

Лебедев снял шлем и зычно крикнул:

— Здравствуйте, товарищи! У нас маленькая остановка по пути. Что это за деревня? — показал он на дома у края картофельного поля.

Из толпы выступил разбитной парень в старой красноармейской гимнастерке:

— Деревня будет, товарищ командир, названием Вертуновка, Храбровского рика…

— Нам придется сделать у вас, товарищи, остановку. Мы проверим мотор и направимся в дальнейший путь. За потраву картофеля заплатим.

В толпе раздался говор:

— Милости просим… Да это какая ж потрава, ерунда…

Груздев осведомился у рядом стоящего парня:

— А ячейка Осоавиахима у вас в деревне имеется? Кто у вас здесь по этим делам?

— Ячейка Осоавиахима у нас имеется. Действует Ванюшка Голованов. Где Ванюшка? Эй, Голован! Тебя спрашивают.

Молодой паренек, сухощавый и крепкий, вышел из толпы. Серые глубокие глаза смело взглянули на Лебедева:

— Я председатель местной ячейки Осоавиахима. Приветствую ваше прибытие в нашу деревню, товарищ.

Лебедеву паренек понравился сразу:

— За приветствие — спасибо. Посадка наша здесь случайная. Мы должны держать путь дальше. Но уж раз мы приземлились здесь, то останемся у вас до утра. Придется вашей ячейке, товарищ Голованов, нам немножко помочь…

— Я понимаю, товарищ, — четко заговорил Голованов. — Для подъема нужна площадка. С картофеля самолет не поднимется. Его надо перевести на луговину. Это рядом, там нет ни кочек, ни рытвин.

Осматривать луговину пошли всей гурьбой. У самолета оставили охрану из деревенских комсомольцев.

— А парнишка-то действительно головастый, — подтолкнул Лебедев Бутягина, когда опять возвращались к самолету. Луговина оказалась подходящей для взлета.

— Крылья не переломайте! — закричал Андрейко, когда народ было кинулся к самолету. Но Голованов распорядился, и молодые ребята очень умело подошли к самолету. Лебедев понял, что в здешней ячейке знают, как надо помогать случайно приземлившемуся самолету. Андрейко двигался задом, словно капельмейстер перед марширующим оркестром, и взмахивал руками: — Шагом прямо! Не спеши! Хвост приподнимай! Дружно!

Самолет катился, сопровождаемый толпой, к которой все время прибегали и подъезжали люди из соседних деревень.

Лебедев поблагодарил ребят, перевезших самолет:

— Пожалуй, на первый взгляд покажется, что все это пустяки… Ну, случайно опустился самолет, сел в картофель, а вы перетащили его на лужайку. Однако вы сделали это организованно и умело. Не поломали, не попортили. Старайтесь и впредь быть готовыми оказать умелую помощь нашей советской авиации. Вечером приходите, устроим митинг, а завтра с зарей полетим дальше.

Пока Андрейко с Лебедевым выверяли мотор, молодежь нельзя было отогнать от самолета. Под вечер все было в порядке. Лебедев показывал ребятам устройство самолетного управления.

Андрейко, присутствовавший при этом, недовольно скосил глаза на одного слушателя:

— Ты чего это насмешки строишь? Я вижу…

Парень ухмыльнулся:

— Нашему Голованову лекции читать нечего. Он сам такой изобретательный человек, такой химик, — прямо сказать невозможно.

Стоявший рядом Груздев заинтересовался:

— Расскажите, товарищ Голованов, что такое…

Бутягин тоже придвинулся слушать. Голованов скромно потупился:

— Ничего особенного.

Но кругом стали подзадоривать:

— Нечего краснеть, Голованов!.. Расскажи, как ты у нас в деревне клопов и тараканов морил, как машину придумал сажать капусту.

— Так вы, товарищ Голованов, обладаете массой талантов? — спросили вместе Груздев и Бутягин. — Покажите ваши достижения. Не надо скромничать.

Голованов повел своих новых знакомых в деревню:

— Что ж, поглядите, как мы здесь стараемся…

На задворках стояла старая баня. Над ней возвышался флаг и два шеста с натянутой антенной.

— А вот и наша лаборатория, — конфузливо улыбнулся Голованов. Он отпер дверь и сделал вежливый приглашающий жест:

— Пожалуйте.

Бутягин был удивлен. Внутренность старой бани выглядела как приличная чистенькая лаборатория. На столе у окна поблескивали склянки, торчали самодельные приборы. Две спиртовых лампочки были аккуратно накрыты колпачками. Под самодельным вытяжным шкафом блестел вычищенный примус.

— Совсем недурно, — одобрил Бутягин, — как настоящая лаборатория. Кто же у вас инструктором?

Сероглазый паренек показал на полку, где лежали книги и несколько комплектов авиационных и химических журналов.

— Да ведь мы грамотные…

Груздев полюбопытствовал:

— А деньги откуда?

— Это мы отвоевали из сумм, которые по самообложению поступают в сельсовет, — ответил сероглазый. — Со стариками бой выдержали… Зато теперь в курсе дела.

Последние слова сероглазый произнес с гордостью. Андрейко одобрил:

— Да это уж видно, что в курсе. А вот зачем у вас дохлая крыса в банке валяется?

Тут начал объяснять Голованов:

— У нас на очереди борьба с грызунами. Сначала мы придумали клопов, блох и тараканов из изб вывести. Вывели. Теперь за крыс принимаемся. Это потрудней. Придумываем, чтоб крысу сначала выманить наружу, а потом удушить газом. Если они под полом издохнут, то запах нехороший получается. И наши не дают поэтому делать опытов в избах.

— Борьба с паразитами и грызунами, товарищи, большой вопрос, — заметил Груздев. — Практическую работу в этом, направлении в деревнях надлежит проводить ячейками. Вы на правильном пути. Желаю вам успеха. А где же ваша машина для капусты?

— Да вот она, — показал Голованов на небольшую модель, стоявшую на окне. Груздев подошел к модели, внимательно осмотрел ее и сказал подошедшему Бутягину:

— Смотрите-ка! Очень недурно задумано. При каждом движении колес эти резцы опускаются в почву, взрыхляют ее. В образующиеся луночки по бесконечной ленте опускаются ростки рассады. Очень хорошо, товарищ Голованов. Правильно я понимаю вашу модель?

— Совершенно верно, — отозвался Голованов.

Всматриваясь в детали модели, Груздев подумал:

— Вот здесь грубая наметка на мой рычаг…

Вслух он произнес:

— Товарищ Голованов, а если эту передачу сделать сюда, то что понадобится?

— Понадобится бесконечный винт, — твердо ответил Голованов.

Когда вышли из лаборатории на воздух, Груздев вскользь заметил Бутягину:

— Конструкция рычага для нашей машины готова. Этот умный юноша подал мне идею. Теперь ясно, что нужен бесконечный винт.

Пожилая крестьянка подошла и обратилась к Бутягину:

— Я Ванюшина мать. Скажите вы мне, товарищ, что это такое с ним? Собирается во всей деревне крыс переморить! Придумывает капусту сажать машиной! А еще хочет чудо делать…

— Какое чудо?!

— Я, говорит, рассаду под колпак посажу да газа туда пущу. Вот и увидите, как у вас на глазах капуста вырастет.

— Не беспокойтесь. Ваш сын в большие люди выйдет. — При этом Бутягин переглянулся с Груздевым, который утвердительно кивнул вой. — Мы берем вашего сына с собой. Ему надо серьезно учиться.

У самолета начался митинг. Лебедев гремел басом об авиации. Бутягин рисовал слушателям будущее сельское хозяйство, которому всемерно помогает химическая наука.

— Химия — это дело большое, — говорил Бутягин. — Без нее не наладить хозяйства в стране, без химии не собрать хорошего урожая…

Он увидел, как Андрейко наклонился к уху молодой девушки, слушавшей лекцию, и нашептывал ей что-то смешное. У девушки чернели глубокие глаза. Она покусывала яркие губы, чтобы не рассмеяться. Бутягин обозлился на Андрейко:

— Мешает слушать. Тоже «химик».

А на следующее утро «АНТ-12», оторвавшись от зеленой луговины, плавно поднялся в голубую высь. Он уносил вверх нового пассажира — Ваню Голованова. Андрейко махал платком из окна кабинки. Это был его прощальный привет черноглазой Катерине, сестре Голованова. Она уязвила мужественное сердце борт-механика.

Очертания избушек потонули в пепельной дымке. Андрейко, вздыхая, складывал платок в аккуратный квадратик. Посмотрел на Голованова и спросил:

— Летим, браток?

Но Голованов не отвечал. Он восторженно ширил глаза, весь во власти новых впечатлений.

V. Газетные вырезки

Лебедев готовился к большому международному состязанию — к перелету через Тихий океан… «АНТ-15» — советская машина с советским мотором спорила с лучшими европейскими самолетами и моторами.

Лебедев следил по карте намеченный путь через Тихий океан:

— Любопытно перерезать этот Тихий океан наперекоски. От Иокогамы брать южнее… Лететь к западному берегу Центральной Америки, на территорию Никарагуа. На полпути попадутся Гавайские острова. Прогулка приятная…

Лебедеву в мечтах рисовалось, как он на своем самолете разорвет границы сухопутья, победит бурную мощь океана. Там, под экватором, маленькие республики еще отстаивали свою независимость в неравной борьбе с североамериканским капиталом. Волновалась Мексика. Соглашение между южноамериканскими республиками Боливией и Перу вырастало в грозный союз латинских республик. Примкнули Аргентина, Бразилия, Парагвай и Экуадор. Накапливались силы, чтобы притти на помощь прижатым к морю центральным республикам. Все понимали, что, раз разинув жадную пасть, доллар захочет проглотить одну республику за: другой, протянуть щупальцы на юг, утвердиться по всему американскому материку, от Аляски до Огненной Земли.

Боевое сердце Лебедева билось сильнее, когда он читал очередные, телеграммы. Хотелось полететь туда, снизиться на той земле, пожать руку южноамериканскому рабочему. Слов не надо. Они поймут пожатие братской руки.

Но одно сомнение нарушало покой Лебедева. Он любил собирать газетные вырезки, относящиеся к вопросам авиации, наклеивал их на разноцветные карточки, распределенные по ящикам, и составил очень интересную «библиотеку». Обстоятельство, смущавшее Лебедева, было заключено в один из ящиков. Много раз он перелистывал синие карточки этой серии, озаглавленной: «Исчезновения. Тихий океан». И в этот раз он перешел к ним от карты.

Лебедев погрузился в перелистывание старых газетных вырезок.

…«паровая шхуна «Самба», направляясь к Панамскому каналу, отплыла из Гонолулу 4 мая 1933 г., имея на борту 16 человек команды. 8 мая шхуну встретил пароход «Бонти», совершавший очередной рейс между Австралией и Канадой. Затем шхуна «Самба» бесследно исчезла»…

… «подводная лодка типа «C–II» 18 сентября того же года, находясь на широте порта Тодос-Сантос, у западного побережья Калифорнии, получила приказ прибыть к Сандвичевым островам. Лодка подтвердила по радио получение приказа. Больше об ней не слыхали»…

…«летчица Изабелла Сидней вылетела 8 октября 1933 г. из Ауклэнда на севере Новой Зеландии. Она вылетела с Маркизовых островов, держа путь на Сан-Франциско. С тех пор всякие следы ее существования были потеряны»…

Мелькают газетные вырезки. Лебедев хмурится. Число жертв Тихого океана за последнее время велико…

Лебедев обратился к карте. Он высчитывал расстояния между пунктами, упоминавшимися в газетных вырезках, складывал и вычитал. Брал циркуль и прикладывал его к карте, вымерял углы…

Наконец он ударил кулаком по карте:

— Это не могло быть случайным совпадением. Летчики и пароходы гибнут в определенном месте… Но где?

VI. Тайна химических формул

Голованов учился на рабфаке при академии, где читал лекции Бутягин. Он оказался для Бутягина незаменимым помощником. Лаборантка Ксения и Голованов проводили целые вечера, помогая ему окончательно выработать план задуманной машины. Груздев использовал идею бесконечного винта в применении к своему рычагу, и казалось, что все случайности предусмотрены. С весны нужно было строить пробную модель. Средства отпустили Осоавиахим и Наркомзем.

Лебедев навещал своих друзей в редкие дни, когда выпадали свободные минуты.

Однажды Лебедев заехал вечером к Бутягину:

— Как дела? Давно вас не видал.

Бутягин приподнял усталую голову, склоненную над чертежами. Ксения и Голованов вычерчивали диаграммы.

— Я помешал вам? Но я на секундочку. Я мимолетом.

Лебедев балагурил. Это был его отдых после долгих часов работы.

— Андрейко у меня писателем сделался… Каждый день по два письма пишет твоей сестре, товарищ Голованов. Скоро стихи писать начнет. Сомнений нет, — влюблен.

— Ты как раз кстати, Лебедев, — обратился к нему Бутягин. — Нам нужна твоя смекалка. Вот мы тут все время пытаемся понять химические формулы в книжке «Утиного носа». Удивительное дело! Первые страницы, которые ты нал сфотографировал, полностью отвечаю: моим первоначальным выкладкам. Формулы «Утиного носа» мы тщательно сгруппировали. У каждой специальности есть свой язык и письменность. Математики записывают цифрами. Мы пользуемся химическими формулами. Но не понимаем…

— Что ж не понимать, если книжка «Утиного носа» написана химическим языком? — усмехнулся Лебедев.

Бутягин развернул чертеж, и все склонились над ним.

— Слушай, Лебедев. Нашей машиной мы с Груздевым хотим произвести большой переворот в земледелии. Разреши начать несколько издалека — тогда тебе станет понятнее ход наших изобретательских мыслей. Население земного шара все увеличивается, приближаясь к 2.000 миллионов человек. Поверхность же земли, которая должна давать пропитание человеку, остается ограниченной, прежней — больше того, она истощается. А между тем, чтобы питать человека, земля должна давать все большие урожаи, сообразно приросту населения. Таким образом мы упираемся в вопрос об удобрениях. Только они могут восстановить производительные силы почвы и увеличить их. Мы живем в эпоху «химизации земледелия», и здесь на одном из первых мест стоит азот. Последние годы весь ученый мир напряженно искал новые источники азота. Азотистые удобрения! Вот что нам нужно! Известны три основных пути получения искусственных азотистых удобрений…

— А ты придумал четвертый? — кивнул головой Лебедев.

— Да, — проговорил Бутягин. — И кроме того мы с Груздевым рассчитываем, помощью нашей машины ускорить прорастание хлебов не менее чем в тридцать раз. Мы побьем электрический плуг англичанина Стэна. Пропуская электрические колебания высокой частоты через почву, он своим плугом настолько ускоряет жизненные процессы в семенах, что гречиха у него прорастает в течение 80 часов, кукуруза, бобы и картофель — в 120 часов. А для обычного прорастания требуется ведь не менее 380 часов. Иначе говоря, при электрическом плуге семена прорастают только втрое скорее.

— Ты рассказываешь чудеса, — как бы усмехнулся Лебедев. — На самом же деле он сгорал от волнующего любопытства.

— Но каковы основы действия твоей машины? — опросил Лебедев.

Бутягин откинулся в кресле.

— С помощью переменного электрического тока очень высокой частоты в особых стержнях возбуждаются продольные «сверх-звуковые» колебания — те, которые раньше изучал ученый Вуд. Для того, чтобы стержни не разлетались в пыль под влиянием этих колебаний, пришлось много времени потратить на подыскивание соответствующего материала. Первые опыты мы производили с алмазными стержнями. Впоследствии, для большой модели машины, мы изготовили стержни из кристаллического бора, не уступающего алмазу по твердости. В «Бутгрузе» установлены две гребенки, состоящие из большого числа пар таких стержней, расположенных один против другого. Так как электрический источник колебаний для обеих гребенок один и тот же, стержни посылают одновременные и одинаковые встречные волны огромной силы, сталкивающиеся в узком промежутке между окончаниями стержней. Сила этого двустороннего толчка, совершающегося в чудовищно-короткое мгновение, такова, что частицы воздуха, находящиеся в этот момент между концами стержней, разбиваются на отдельные атомы.

Выйдя из сферы действия «ультразвуковых» колебаний, эти атомы сочетаются уже в новые сложные частицы: для этого полученный меж стержнями «раздробленный газ» мы пропускаем через электрическое поле высокого напряжения, регулируя которое мы получаем нужные нам сложные частицы. Из атомов азота воздуха, водорода, водяных паров и атомов углерода из углекислоты мы получаем питательные для растений азотистые соединения, которые и вводим в почву. В то же самое время колебания высокой частоты, передаваясь от стержней через воздух в ослабленном виде, служат возбудителями жизненных клеточных процессов в посеянном зерне. Это наш «четвертый способ»! Все, вместе взятое, и ведет, через машину «Бутгруз», к неимоверно быстрому прорастанию семян и ускорению самого роста растений. Затрата энергии в «Бутгрузе» чрезвычайно мала…

Лебедев потер руки:

— Так… так… Это почище электрического плуга!.. Материалы — даровые!.. Из воздуха!.. Энергии мало нужно!

Голованов не удержался и вставил замечание:

— Истинная правда! Вот к чему приводит физика и химия на службе земледелия!

— Но в какой связи стоит твоя машина с записями «Утиного носа»? — опросил Лебедев.

Бутягин продолжал объяснение:

— Вторая часть записей идет как бы по пути наших открытий. Судя по книжке «Утиного носа», можно уверенно оказать, что он тоже строит машину, где фигурирует комбинация веществ, получаемых из элементов воздуха. Вот формулы, говорящие, что «Утиный нос» хочет попользовать азотсодержащие вещества. Но у «Утиного носа», начиная отсюда, появляются уже какие-то новые химические комбинации. С этого места идут непонятные для меня вещи. Я пробовал разбираться в его формулах. Они приводят к химически-невероятным вещам! Мы старались воспроизвести ряд реакций, записанных здесь «Утиным носом», в нашей академической лаборатории: для возбуждения реакции пытались применить и нагревание, и электрический ток, и взбалтывание, и катализаторы, но реакция не шла, а один раз хоть и «пошла», но не слишком уж хорошо — все приборы разнесло вдребезги взрывом. А между тем, по этой проклятой книжке «Утиного носа», как-будто должно получаться какое-то новое соединение…

Лебедев помолчал, насупившись. Потом щелкнул пальцами:

— Ты, что же, думаешь, что «Утиный нос» тоже земледельческую машину строит?

Бутягин перелистал снимки с записей:

— По первым страничкам выходит как будто так…

По лицу Лебедева проплыла медленная улыбка:

— Если машина «Утиного носа» работает, как ты говоришь, с применением взрывчатых веществ, то это уж никак не плуг… Я бы назвал это несколько иначе… Но и химии я, признаться, не тверд… Обмозговывайте это дело вы, химики. Мое дело маленькое — по воздуху летать, а чернозем я оставляю в вашем распоряжении. Однако, скажу, что ваша машина «Бутгруз» принесет много пользы, а вот машина «Утиного носа» мне подозрительна… Кстати, почему ты поставил против этих формул три восклицательных знака?

Бутягин бурно вздохнул:

— Будь он проклят… Ты только послушай, Лебедев. Я постараюсь расшифровать здесь мысли «Утиного носа». Вот формулы наших минеральных удобрений. Вот формулы невинных химических веществ, содержащих азот. Но здесь же стоит, — смотри на двадцать второй странице, — одна только буква Z, которая в химии не обозначает ничего. Одна эта буква и тормозит мне дальнейший ход расшифровки. Что обозначает этот «Z^3_5»? Чем и для чего пользуется «Утиный нос», чтобы производить загадочную перегруппировку атомов и что он при этом получает?

Бутягин замолчал. Все посмотрели на Лебедева, как бы ожидая от него ответа. Он мизинцем почесал у себя в самой макушке головы:

— Трудное дело, Бутягин. Впрочем, нет такой тайны, которую нельзя было бы раскрыть. Ищите, друзья, дальше, работайте. В мире нет чудес. Я признаю только одни чудеса: чудеса науки и техники, но все они основываются на работе человеческих головы и рук. А вот эту букву «Z» я на всякий случай запомню. Но, кажется, ваша-то машина, «Бутгруз», и без «Z» должна хорошо работать.

— Замечательно работает, — восторженно отозвался Голованов.

— Да, вот еще… Надо мне опросить… — призадумавшись, заметил Лебедев. — Откуда вы удобрения-то для машины будете доставать?

— Из воздуха… Азот…

Лебедев схватился за голову:

— Злодеи, изобретальщики!.. Хотите весь азот в землю вогнать! Весь воздух переработаете! А где я летать тогда стану?

Все рассмеялись. Одновременно прозвонил телефонный звонок.

— Тебя опрашивают, — передал Лебедеву телефонную трубку Бутягин.

— Слушаю…

И Лебедев внимательно стал выслушивать в телефон чье-то приказание. Повесил трубку на место. Глаза у него радостно блестели:

— Поздравьте меня, товарищи. Я только что утвержден летчиком от Красной авиации для участия в международном перелете. Я сейчас должен спешить… Срочно выезжаем с Андрейко во Владивосток. Не забывайте меня… Через месяц нам лететь…

— Куда? — спросили все.

— Через Тихий океан в Америку.

VII. „Бутгруз“

На опытном поле ранним утром собрались Груздев и Бутягин с молодыми помощниками.

— Все готово, Николай Петрович, — отрапортовал Голованов Бутягину. — Я не дождусь, как машина начнет из зерна колос выгонять. У меня дух захватывает…

Бутягин остановился на краю площадки:

— Сейчас решается судьба советского изобретения. Если удастся, то мы произведем величайшую революцию в народном хозяйстве.

— А если не удастся? — нетерпеливо ввернул Голованов.

— Тогда будем продолжать наши опыты дальше.

— Но ведь не может не удаться, — вспыхнули глаза у Ксении, лаборантки Бутягина.

— Вы так уверены? — опросил Груздев, окидывая Ксению ревнивым взглядом. За последнее время он замечал, что она все чаще и чаще засматривается на своего профессора. Это ему было неприятно, потому что он сам был неравнодушен к глазам Ксении. Впрочем, он был женат и не позволял своему ухаживанию простираться дальше поднесения букетов.

— Ваша супруга опаздывает, товарищ Груздев, — заметил Бутягин, посматривая на часы. — Может быть, начнем без нее наш опыт?

На круглом лице Груздева отразилась просьба:

— Нет, Николай Петрович. Я хотел бы, чтобы Маша присутствовала при этом опыте. Она всегда насмешливо относится к моим проектам. Только когда я уже выстрою, она делается довольной. Я целыми неделями работал над проектом двухпролетного моста через Волгу, а Маша все время говорила: «твой мост провалится»…

— А вот, кажется, и Маша, — махнул руками Груздев и побежал вдоль площадки.

— Неужели ваша машина будет творить чудеса? — спрашивала, поздоровавшись, у Бутягина высокая худая дама, одетая в серый весенний костюм. — Муж все время про нее говорит. Так это же непостижимо! Вы хотите вашей машиной сеять зерно и чтоб тотчас из зерна вырастал колос. Я читала, что индийские факиры рис в банках заставляют прорастать на глазах зрителей. Но ведь факиры обманывают. Они делают просто фокус. А вы неужели серьезно?

— Совершенно серьезно, Мария Николаевна, — поклонился Бутягин. — Превращение зерна в растение есть биохимичеокий[2] процесс, обусловленный взаимодействием ряда факторов. Эти факторы мы комбинируем и направляем в нужную нам сторону. Мы создаем условия, ускоряющие течение интересующего нас процесса. В результате должен получиться известный эффект. Вот и все.

— Давайте начинать, Николай Петрович, — дернул за рукав Бутягина сгоравший от нетерпения Голованов.

— Начнем, пожалуй, — шутливо, пропел Бутягин. Лицо его сделалось необычайно серьезным. Он почувствовал неизъяснимое волнение, которого раньше никогда не ощущал.

— Пойдемте к машине, — оказал он едва слышным голосам и направился к большому зданию сарая, примыкавшего к корпусу лаборатории. Около дверей дежурили сторожа академии. Бутягин осмотрел печати на дверях. Они были в порядке.

— Отпирайте! — передал ключ Груздеву Бутягин.

Заскрипели двери сарая.

— Ну выкатывайте, товарищи!

Несколько техников и рабочих осторожно вывели машину, посаженную на гусеничный ход. Несколько рабочих несли мешки с отборным зерном для посевных опытов «Бутгруза». Эти зерна через несколько часов должны были, по предположениям изобретателей, превратиться уже в колосья.

Машину подвезли к опытному полю. Она грузно осела на рыхлой почве… Сейчас начнется первый опыт…

Бутягин посмотрел на машину таким взглядом, как будто никогда ее раньше не видал. А ведь он знал в ней каждый винтик, каждую заклепку. От внезапного волнения у него перехватило в горле. Лоб его покрылся влажной испариной. Он вынул платок и долго вытирал им свое лицо.

Груздев ходил вокруг машины, осматривал все ли в порядке и приговаривал:

— Так!.. Так!.. Тяжеловата ты вышла, матушка-машинушка, да на первый раз уж ладно… Не осрами, кормилица!..

А в мозгу его роились десятки мыслей:

— Хорошо!.. Замечательно!.. Идет борьба за новую социалистическую культуру!.. Что означает наша машина, если опыт удастся? Значит, что труды советских ученых и достижения советской химии помогли преодолеть разъединенное мелкое хозяйство, бескормицу, чересполосицу, нищету… Наша работа — это победа на фронте борьбы за коллективизацию земледельческого труда, за машинизацию, за высокие урожаи.

Он повернулся к Бутягину:

— У меня все в порядке, Николай Петрович…

Бутягин как бы очнулся, выпрямился, крикнул рабочим:

— Зерно сюда! Закладывайте пшеницу в машину!

Сзади приоткрылось небольшое жерло, и 10 кг наилучшей пшеницы «Альбина 115», которая дает самую белую муку в мире, были высыпаны в приемник «Бутгруза».

— Садитесь, товарищ Груздев, — позвал Бутягин.

Груздев быстро поднялся на ступеньку и сел за руль.

— Начинаю!..

Затарахтел мотор, внутри машины застучало, все расступились. «Бутгруз» двинулся по опытному полю.

Бутягин бежал сбоку машины. Он не мог спокойно остаться с другими и только наблюдать движение «Бутгруза». Нет, ему необходимо вот сию секунду бежать, не отставать от машины… Поминутно он оглядывался назад.

Машина доехала до конца поля. Остановилась. Груздев выпрыгнул из кабинки на землю, схватил Бутягина за руку:

— Ну?

И тут оба они оглянулись. Там, где прошла машина, лежала полоса черной взрыхленной земли — и только…

Бутягин крепко ухватил Груздева за руку:

— Груздев, что же это? Почему не растет, а? Да отвечайте же!

Он вынул часы и скороговоркой начал…

— В лаборатории ландыш у меня выгонялся в шесть с половиною минут. Овес начинал колоситься через 2 часа… А сейчас хоть бы крошечные росточки показались…

— Да чего уж рассуждать! — махнул рукой Груздев. — После драки кулаками не машут. Поверну я сейчас машину и поеду прямо в сарай. Хорошо еще, что мы сейчас черновую репетицию сделали. Уж если будут смеяться, то только свои. А вы хотели сразу демонстрировать машину перед комиссией. Да разве можно? Вот бы нас тут и похоронили по первому разряду. Так обславили бы на весь мир, что навеки от изобретательства откажешься. Надо проверить…

Бутягин только крикнул:

— Не терзайте вы моего сердца! Крутите машину в сарай!

Снова машина затарахтела и медленно потащилась обратно. Бутягин шел за машиной и видел, как резцы, не поднятые Груздевым, двигались и взрыхляли землю, как струйками сыпалось зерно в приготовленные борозды. Бутягин устал и приостановился. Он посмотрел вниз и увидел только рыхлую землю. Наклонился и зачерпнул горсть ее: в жирной земле лежали два зернышка «Альбины 115».

— Наука еще несовершенна, — горестно подумал Бутягин и отряхнул руку. Два зернышка «Альбины» опять упали на землю. Бутягин пошел к краю площадки, где все окружили Груздева и машину.

— Я же говорила тебе, что нельзя заниматься фокусами, — недовольно говорила Мария Николаевна Груздеву, насмешливо осматривая стоявшую машину.

Бутягин подошел к рабочим, которые стояли около машины:

— Давайте-ка, отвезем машину в сарай.

Он внезапно обернулся к Марии Николаевне, которая продолжала ехидно пилить своего супруга:

— Прошу вас перестать, преждевременно еще делать выводы.

Мария Николаевна обиделась, ничего не сказала и пошла. Груздев побежал за ней. А Бутягин распоряжался:

— Поставьте, товарищи, охрану вокруг опытного поля, чтоб не вздумали здесь скот прогонять.

Он обратился к своим помощникам, которые с печальным видом шли за увозимой машиной:

— Будем работать дальше! Временные неудачи не должны нас смущать. У нас правильная линия. Мы должны итти по ней и добьемся своего.

— Будем работать, Николай Петрович, — согласился Голованов.

Бутягин поручил Ксении понаблюдать за установкой машины, а сам пошел по дорожке академического парка. Ему нужно было привести свои мысли в порядок. Первый опыт с моделью машины был неудачен. Надо обдумать, взвесить, проверить.

— Вот вы где, дорогой друг, — послышалось сзади Бутягина. Он вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Груздев. На лице его было написано смущение.

— Моя жена обиделась на вашу нелюбезность, дорогой Николай Петрович, — начал Груздев.

Но Бутягин сразу обрезал:

— У нас с вами дело общественное, и личные отношения, да еще с примесью впечатлений наших супруг, не должны приниматься во внимание, милый мой инженер. Давайте-ка лучше подводить итоги.

Они говорили часа два. Солнце уже стояло высоко. Продолжая разговаривать, оба изобретателя шли по аллее обратно. Вдруг до них донесся крик. Кричал Голованов. В его крике было что-то необыкновенное. Он звал Бутягина:

— Николай Петрович! Где вы. Скорей сюда!

— Что случилось?

Бутягин и Груздев побежали. У входа в парк их встретил запыхавшийся, красный от волнения, Голованов:

— А мы вас ищем! Побежимте! Скорее!

— Да что случилось?

— Там увидите…

По направлению к опытному полю бежало все население академического поселка. Студенты, ассистенты, домашние хозяйки, рабочие…

Сквозь густую толпу, полукругом стоявшую около опытного поля, Бутягин и Груздев еле пробрались. Ксения подбежала к Бутягину:

— Взгляните, профессор…

Бутягин взглянул на площадку и обмер. На полосах, по которым проехала машина «Бутгруз», теперь вырастал колыхающийся луг.

У Бутягина закружилась голова:

— Но ведь это не «Альбина 115»! — закричал он и подбежал к растущей траве. Он упал на колени и склонился над лугом. Из земли выталкивались в буйном росте сорные травы. Изредка попадались заглушенные ростки пшеницы…

Бутягин захохотал:

— Надо было сначала убить семена сорных трав, а потом сеять! Но и это победа!

Он поднял глаза кверху и нервно показал кулак небу:

— Мы заставим электричество и воздух работать на нас. Мы пройдем нашей машиной по земле, и они будут удобрять ее.

— Успокойтесь, профессор, — прозвучало над ним.

Бутягин поднял голову и увидал своих слушателей из вузовской молодежи. Он вскочил и показал им на опытное поле:

— Нет, дорогие друзья, не надо успокаиваться. Если мы успокоимся, то сорные травы задушат нас. Вот этому росту куколя, лебеды и чертополоха мы противопоставим рост технических культур. Наука может ошибаться в отдельных случаях, но она не ошибается в своей конечной цели — в освобождении человека от слепой власти стихий.

* * *

Вечером этого дня Груздев и Бутягин делали доклад о своих опытах на академической конференции. Молодежь, с песнями, на руках донесла Бутягина до его скромного домика. Голованов вскипятил чайник, и они вдвоем сели пить чай. Голованов придвинул к Бутягину номер «Вечерней Газеты». Бутягин прочитал и вздрогнул.

Международный перелет через Тихий океан.

Иокогама (от спец. корр.). Относительно судьбы вылетевших отсюда в среду советского летчика Лебедева и борт-механика Андрейко ничего неизвестно. Имеются предположения, что они погибли.

VII. Через Тихий океан

Под навесом, вблизи опытного поля, Бутягин и Груздев в рабочих куртках, вымазанные в масле и бензине, возились около своей машины. Нужно было внести в конструкцию ее некоторые изменения. При первом опыте обнаружилось, что машина заставляет прорастать семена, находящиеся в земле. Но в почве находятся семена сорных трав, и нужно было сделать так, чтобы прорастали не они, а посеянные технические культуры.

Над решением разных мелких деталей работали все лаборатории академии. Газеты и журналы были полны описаний опытов с замечательной машиной «Бутгруз».

— Отдых 5 минут, — скомандовал Груздев. Он сделал несколько гимнастических упражнений, чтобы размяться.

— Что-то у меня стали руки затекать во время работы… Ну, Николай Петрович, — кивнул он Бутягину, — теперь наша модель покажет себя. Вовсе не нужно, чтобы одна машина и сеяла и веяла. Проще всего машину пускать по предварительно очищенной почве. Вот и все. Я знаю, вам хочется, чтоб наша машина на болоте чернослив выращивала. Но не надо доводить фантазии до невероятного.

— Это вовсе не из области невероятного, — отозвался Бутягин. — Постараться воплотить в жизнь полезную мысль, хотя и фантастическую на первый взгляд, это совсем не так плохо, инженер.

Тут же около машины стоял с блестящими глазами Голованов и слушал разговор обоих изобретателей, к которым он давно уже успел почувствовать искреннюю привязанность.

— Отчего у вас, товарищ Голованов, сегодня такой радостный вид? — спросил Груздев.

— Как же мне не радоваться, товарищ Груздев, — улыбнулся Голованов. — Все у нас идет самым замечательным образом. Ведь вот тогда посеяли пшеницу, а выросла трава. Но ведь и наша «Альбина 115» тоже проросла. А потом что случилось. Сорная трава росла только до известного предела, а потом принялась и наша «Альбина» расти. Травка-то оказалась только вот этакая, — Голованов при этом показал палец, — а пшеница выросла мне по плечо.

Бутягин улыбнулся в ответ:

— Ну, а главная-то радость, что насчет гибели нашего друга Лебедева соврали?

— Еще бы… Как тогда напечатали телеграмму, что и Лебедев и Андрейко пропали, так я три дня сам не свой ходил.

— Но куда же он девался? — спросил Груздев.

* * *

Телеграмма из Иокогамы не совсем соответствовала действительности. Вот что происходило с Лебедевым и Андрейко.

Отправной пункт для международного перелета через Тихий океан, в котором участвовали 12 стран, был назначен в Иокогаме. Направление было выбрано на побережье Центральной Америки. Перелет нужно было сделать в четыре перегона, пользуясь островами по пути.

В Иокогаме летчики с нетерпением дожидались благоприятной сводки метеорологического бюро, и, наконец, после недельного дождливого периода установилась хорошая погода. Лебедев стартовал вместе с бельгийским самолетом «Альберт». Пилот его, Жан Этербек, был старше по возрасту Лебедева, и о нем шла слава, как о смелом и опытном летчике. За парадным обедом в Иокогаме Лебедев сидел против Этербека. Лицо его казалось моложе, чем на тех фотографиях, которые Лебедев видел в авиационных журналах. Хотя за обедом нужно было развлекать соседок, но все же Лебедев успел перекинуться парой фраз с бельгийским летчиком. Под внешней вежливостью Лебедев уловил скрытое высокомерие и подумал:

— Придется этому молодчику сбавить спеси…

Когда выяснилось, что вылетать придется вместе с бельгийцем, Лебедев сказал своему борт-механику:

— Ну, Андрейко, нужно держать ухо востро. Мы не должны перед бельгийцем лицом в грязь ударить. Не знаю, как ты, а я еще помню, как бельгийские фашисты в 1928 г. на нашей советской выставке в Брюсселе хулиганили. Я хулиганить, понятно, не собираюсь, но дать этому Жану несколько очков вперед надо, чтобы не зазнавался.

Ранним утром в день отлета Лебедев написал короткую приветственную записку своим друзьям. Андрейко тоже отправил письмо и на конверте написал: «Тов. Екатерине Головановой. Деревня Вертуновка, Храбровского РИКА, СССР».

На аэродроме шли последние приготовления. Крепкие рукопожатия, заиграла музыка, и бельгийский аппарат побежал по площадке аэродрома. Потом сразу взмыл вверх. Андрейко стоял около своего самолета и шепнул Лебедеву:

— Круто берет, где-то сядет…

Лебедев как будто пропустил это мимо ушей:

— Андрейко! Стань покрасивее и сделай умное лицо. Смотри, тебя снимают. Видишь, пять человек ручки вертят. Через неделю в Москве нас с тобой в кино показывать будут.

Андрейко приосанился и козырнул по направлению к кино-операторам. Лебедев тоже повернулся и крикнул:

— Привет Красной Москве!

Потом скомандовал Андрейко:

— Полезай! Сейчас отправляемся…

К самолету приблизился президиум комитета по перелетам. Еще раз обмен прощальными любезностями. Лебедев занял свое место. Завертелся пропеллер. Заработали ручки кино-аппаратов.

— Есть контакт!

Аэродром побежал перед глазами назад. Аппарат поднялся ввысь и сделал круг над аэродромом. Лебедев нацелился в голубом небе на бельгийский моноплан и принялся догонять его.

Самолет плавно и быстро несся вперед. Слышен был ровный шум мотора.

— Что-то поделывают мои московские изобретатели? — подумал Лебедев.

Ему вспомнился Бутягин с проектом своей машины. Вспомнился тонкий профиль Ксении.

— Как-то идут их опыты? Не появился бы опять «Утиный нос», не помешал бы…

Лебедев достал из кармана кусочек твердого горьковатого шоколада и принялся задумчиво жевать его. Компас показывал направление на юго-восток. Рядом с компасом медленно разворачивалась на роликах, соединенных с мотором, карта маршрута. Стрелка показывала то место на карте, где в каждый данный момент находился самолет. В момент отлета Лебедев установил стрелку на кружок, помеченный «Иокогама».

Лебедев взглянул на приборы. Самолет шел с хорошей скоростью — около 250 километров в час. Карта передвигалась, показывая однообразную голубую окраску, которою на географических картах обозначают воду.

С карты Лебедев перевел взгляд на летевшего впереди бельгийца. Он не подавал никаких знаков. Значит, все в порядке.

Так тянулся целый день. Лебедев пробовал заговаривать с Андрейко, но бесполезно. Борт-механик мирно спал, сидя рядом.

К вечеру на развертывавшейся карте, направо от стрелки, показались первые точки. Это была группа островов. Бельгиец потянул южнее.

— Андрейко! Протри глаза! Через час снизимся на острове. Можешь искупаться в океане, если хочешь.

Заспанный голос Андрейко недовольно ответил:

— Где там искупаться! Враз акулам на ужин попадешь…

Солнце почти касалось горизонта. Бельгиец кружил над маленьким клочком земли.

Лебедев тоже подтянул самолет к этому клочку и начал кружить, как ястреб, выискивая аэродром. Внизу вспыхнули прожекторы. Их свет был слаб по сравнению с заходящим солнцем. Но Лебедев все-таки ориентировался среди четырех огней, указывавших границы посадочной площадки. Лебедев кружил, давая время сесть бельгийцу, а сам ругался:

— Через три минуты солнце сядет. В темноте поломаешь самолет.

Бельгиец приземлился. Лебедев тоже повел самолет на снижение. Через минуту аппарат уже катился по аэродрому.

К аппарату бежали люди и что-то кричали. Солнце зашло, и небо сразу потемнело. При электрическом свете аэродромных фонарей Лебедев увидал типичные лица газетных корреспондентов. Вспыхивал магний — это фотографировали вновь прибывших. Лебедев чувствовал себя уставшим. Он стоял рядом с Андрейко под лучами наведенных на них прожекторов и, улыбаясь, смотрел, как вертелись ручки у кино-аппаратов. Потом к ним ринулась толпа туземцев: малайцев, китайцев и еще каких-то смуглокожих ребят, каких никогда не видывал Лебедев.

Всей группой пошли к домику местного резидента. Остров принадлежал Соединенным Штатам, и здесь все свидетельствовало об американской технике. Аэродром был так оборудован, что никак нельзя было подумать, что этот островок находится посредине Тихого океана. В павильоне аэродрома был хороший ресторан, но Лебедев взмолился, чтобы его отпустили, и отказался от ужина. Спать, только спать!

Этербек поддержал его:

— Мы не собираемся гостить у вас, многоуважаемый мистер Пертхорн, — сказал он резиденту. Через 30 часов мы должны продолжить наш путь.

— Очень жаль, — пожевал бритыми губами мистер Пертхорн.

На следующее утро Лебедев увидал, что Андрейко сидит под крылом самолета и страшно ворчит.

— Какая тебя муха укусила?

Андрейко принялся рассказывать:

— Всю ночь не спал, и теперь заснуть не могу. Жарко… У бельгийца борт-механиком мусье Шарль. Замечательный парнюга. На всех языках может разговаривать. Оба мы выспались в воздухе, вот вчера и пошли с ним шататься по этому острову. Весь-то он величиной с тарелку. Зашли в здешний трактир. Шарль вино пил. Они без этого не могут. А я только смотрел на него, потому что я дисциплину соблюдаю. В трактире здешняя публика на нас глазела. Я вижу, что бедно живут и очень забитый народ. Только один осмелился и стал что-то по своему говорить. Шарль разобрал. Оказывается, спрашивают, правда ли, что мы советские и как наш самолет называется.

— Ну и что же?

— Я ему ответил.

— Когда же ты по-ихнему разговаривать выучился?

— Очень просто. У них трактир-то почти что на открытом воздухе. Посмотрел я на небо, а над самыми нашими головами звезда — и так она красным цветом и переливает. Показал я на эту звезду и говорю: «Вот она, наша голубушка, наша красная звезда. И знайте, товарищи, что и самолет наш называется «Красная Звезда».

— Ну что ж, тебя поняли?

— Разумеется, поняли. Большой среди них разговор поднялся, а Шарль заметил мне, что зовется та звезда «Мира». Образованный народ! Удивительно, как это он название ей знает! Я ничего не имею против. Совершенно правильно. Наша звезда мирная. А Шарль смеется. «Мира», — говорит, — значит «удивительная». Я и с этим согласился. Потому что «Красная Звезда» всему миру удивление.

Лебедев выразил одобрение:

— Сумел агитнуть! Молодец! Придет время, Андрейко, и не одна наша «Красная Звезда», а тысячи их будут перелетать через моря и океаны. Они сотрут границы, и все народы будут жить одной семьей.

VIII. Перелет продолжается

— Итак, завтра мы вылетаем? — спросил Лебедев Этербека.

Они сидели под тенью мангового дерева и наслаждались послеобеденным отдыхом.

— Да, — ответил бельгиец, отхлебывая из маленького стаканчика смесь виски с содой. — Но вы хотели мне передать что-то очень важное, мосье Лебедефф.

— Я хотел с вами переговорить. Но… разрешите мне быть откровенным и простите мой скверный французский язык. Я учился почти что самоучкой…

— Я слушаю вас, — подчеркнуто вежливо заметил бельгиец.

— Я бы говорил с вами раньше. Но вы как-то уклонялись от разговора со мной. В ваших вежливых выражениях я подмечал, простите, какую-то скрытую неприязнь ко мне. Я не отношу это лично к своей особе. Скорее здесь скрывается некоторое предубеждение…

Бельгиец стал обрезывать кончик вынутой сигары и небрежно заметил:

— Если вы хотите спорить со мной на политические темы, то я заранее от них отказываюсь.

Лебедев не показал вида, что его затронул небрежный тон бельгийца:

— Прошу секунду внимания. Я просто хотел немного оправдать себя, чтобы вы не были на меня потом в обиде, мосье Этербек.

— Что означают эти слова? — холодно спросил бельгиец. — Обиде?

— Да, — так же холодно продолжал Лебедев. — Дело идет о нашей жизни. Вы удивляетесь? Думаете, не сошел ли я сума? А я просто человек, который любит видеть дальше своего носа. Я слежу за всеми известиями, которые говорят о происшествиях на Тихом океане.

— И что же? — повернулся к Лебедеву Этербек, попыхивая закуренной сигарой.

— Прежде всего я попросил бы вас, мосье Этербек, курить в сторону. Я не выношу табачного дыма. Слушайте. Я собрал газетные вырезки, где говорится о несчастиях, имевших место в восточной половине Тихого океана. Я не буду передавать вам всех подробностей. Прошу только припомнить факты, которые в общих чертах должны быть вам отлично известны. Летчица Изабелла Сидней…

— Я знаю, она погибла в волнах Тихого океана, — нахмурился бельгиец.

— Но это не все. Шхуна «Самба», американская подводная лодка «C–II» и другие суда также погибли.

— Это очень печально, — посмотрел бельгиец на Лебедева. — Но я не вижу, какое это отношение имеет ко мне.

Лебедев приподнял правую бровь:

— Вы очень поспешны, мосье Этербек. Вы хотите все знать сразу. Я перед вами лишь развиваю нить моих умозаключений, посвящаю в свои мысли, как своего сотоварища по перелету. Если я предвижу опасность, то мой долг советского авиатора поделиться опасениями с тем человеком, с которым мы радости и невзгоды перелета делим пополам. В данном случае таким человеком являетесь вы, мосье Этербек. Я постараюсь вкратце удовлетворить ваше любопытство. По моим соображениям, упомянутые мною самолеты и суда гибли в одном и том же месте.

— В каком?

— Где-то недалеко от пункта, где перекрещиваются пароходные линии Сан-Франциско — Таити и Гонолулу — Панама.

— Вы уверены, мосье Лебедефф?

— Я не уверен, но я так думаю, — твердо отрезал Лебедев. — Наш путь почти совпадает с направлением упомянутой второй пароходной линии. И вот это «почти» заставляет меня насторожиться.

— Что же вы предлагаете? — вяло произнес Этербек.

Виски и крепкая сигара начали действовать на мозг бельгийца, и Лебедев понял, что изящному европейцу не втолкуешь серьезных вещей. Но все-таки он размеренно и веско сказал:

— На третьем перегоне будьте бдительны, пилот. Наш путь будет лежать буквально над гиблыми местами.

Этербек прищурившись смотрел на тихую гладь океана. Мелкая водяная рябь золотилась от лучей заходящего солнца. Белые птицы летали низко над водой, ныряли, вылавливая мелкую рыбу, и тащили ее к берегу, где тонкой линией белел ленивый прибой.

— Не увлекайтесь страшными размышлениями, мосье Лебедефф, — протянул бельгиец. — Посмотрите на эту красоту. Море, солнце, воздух… Мы сытно пообедали, я вдыхаю дым благовонной сигары, и мне сейчас недостает только дамского общества…

Он блаженно улыбнулся. Лебедев приподнялся с легкого кресла:

— Я не хочу мешать вашим мечтам о дамах, мосье Этербек. Простите, что я обеспокоил вас моим разговором.

Он отошел на несколько шагов и оглянулся. Хотел что-то еще сказать бельгийцу, но Этербек дремал, выронив сигару…

Лебедев пошел к аэродромному павильону. Там его встретил Андрейко:

— Товарищ Лебедев, у тебя очень расстроенный вид…

Лебедев сделал неопределенный жест руками:

— Не надо метать бисера перед людьми, которые курят крепкие сигары. А в общем, товарищ Андрейко, и целом… перелет продолжается.

IX. Гиблое место

Второй перегон перелета через Тихий океан для Лебедева казался увеселительной прогулкой. Море и воздух были спокойны.

«Красная Звезда» шла на небольшой высоте. Развертывалась подвижная карта на роликах, и стрелка показывала одну за другой группы островков. Лебедев читал непривычные названия их: Кахупу, Колоа… Вот промелькнул большой остров Пахаро. Через полтора часа на горизонте опять показалась полоска земли. К стрелке приближался остров Оальни.

Лебедев увидал под собой знаменитый город и порт Гонолулу. Вырисовывалась правильно очерченная углубленная бухта, в которой дымились пароходы. Лебедев вспомнил из географии, что Гонолулу вывозит табак, кофе, сахар и шерсть, и усмехнулся про себя:

— От всей географии у меня в голове остались одни общие фразы. Ну какой южный порт не вывозит табаку и кофе?

Все еще продолжая усмехаться, Лебедев снизился вслед за бельгийцем. Десятки фотографических аппаратов увековечили эту усмешку, которую услужливые репортеры американских газет истолковали как улыбку восхищения перед американской цивилизацией.

Впрочем, Лебедев не читал этих репортерских измышлений. Иначе он послал бы письмо в редакцию газет, что, при всем блеске американской цивилизации, не следует оглушать уставших летчиков шумными встречами и громким джазбандом. Нужно предоставить им не только удобства, но и, главное дело, обеспечить отдых. А то в номере отеля, только что вошли туда уставший Лебедев с Андрейко, вдруг послышалось какое-то щелкание. Оказалось, везде укрыто были поставлены автоматические кино-аппараты. Сквозь крошечные дырки в стенах они начинают снимать того, кто ступит на половицу в расстоянии метра от них. Через несколько часов в кино уже демонстрировалась фильма «Советские авиаторы в интимной обстановке». Андрейко сидел в кино, куда его затащил Шарль, и все время ругался. На экране было представлено, как он меняет белье, штопает носки и пришивает к кальсонам пуговицу. Шарль заливался веселым хохотом. Но потом, когда на экране появилась фильма, рисовавшая «интимность» бельгийцев, прилетевших на «Альберте», то наступил черед Андрейко хохотать. На экране Этербек брился и делал такие ужасные рожи, что зрители визжали от удовольствия. Потом на экране Шарль откупоривал бутылку с вином и пил, выпучив глаза. Андрейко был отомщен, когда услыхал, как Шарль тоже начал ругаться.

В самом веселом настроении вернулся Андрейко в отель. Лебедев лежал на кровати, подложив ладони под голову, и насвистывал. Андрейко принялся рассказывать о своих кино-впечатлениях.

Лебедев не переставал насвистывать. Андрейко обидчиво посмотрел на лежавшего:

— Кажется, тебя это не особенно интересует…

Лебедев свистнул в последний раз и поднял глаза на Андрейко…

— Нравы тут американские. Обычаи международные. Кругом сыск, заметная примесь шпионажа. К услугам американцев все достижения науки и техники. Вот я лежу, а все кажется, что из угла меня на кино-ленту снимают. Вот и сейчас кажется — слышишь, чи-чи-чи?.. Говорю сейчас, — а может быть мой разговор по тайному телефону местное полицейское бюро подслушивает. А то и прямо по радио через океан в Нью-Йорк передается.

Андрейко задумался:

— Действительно, образованность у них… Дальше ехать некуда!

— Ехать-то некуда, а вот насчет перелета… Наклонись-ка ко мне, Андрейко. Я тебе на ухо пошепчу, чтоб никто не слышал. Слухай, товарищ, — такое дело… Французский самолет и американский, которые вылетели из Иокогамы первыми, застряли на острове Пахаро. Кажется, надолго и всерьез. Норвежцы с чехо-словаками отказались. Сейчас здесь, в Гонолулу, только 4 самолета: наш, японский, английский и бельгийский. Я сделал маленькую глупость — высказал кой-какие свои соображения. Теперь на аэродроме настроение, чтобы сидеть здесь и дожидаться неизвестно чего. Начались какие-то разговоры о погоде. А по-моему, просто трусят.

— Как же быть? — прошептал Андрейко.

— Я отступать не намерен. Да и бельгиец, мне кажется, не плохой парень. Его рекорды замечательны. Попробую поговорить с ним. А сейчас пойдем в общий зал ужинать.

За ужином Лебедев наклонился к сидевшему рядом с ним Этербеку:

— На этом острове я не намерен сидеть месяцами. Завтра наша «Красная Звезда» будет готова ко второй половине перелета. А ваш «Альберт» здесь зимовать что ли будет?

— Вы что, издеваетесь, мосье Лебедефф? — прищурился бельгиец. — Вы ведете какую-то подозрительную игру. Сначала вы запугиваете меня, а потом хотите подзадорить.

Лебедев сдвинул брови:

— Я веду честную игру. Я официально известил всех присутствующих за этим столом о моих соображений относительно предстоящей части перелета, но ответ получил неопределенный.

Бельгиец постучал пальцами по столу и медленно встал:

— Господин президент, делаю официальное заявление: мой «Альберт» вылетает вместе с «Красной Звездой».

Этербек повернул лицо к Лебедеву и еще раз подтвердил:

— Я вылетаю вместе с вами.

Лебедев тоже привстал и поднял бокал с содовой водой:

— Покорнейше благодарю. Пью за наши взаимные успехи.

На рассвете Лебедев и бельгиец отделились от аэродрома Гонолулу. «Красная Звезда» шла навстречу восходящему солнцу. Впереди белой точкой тянул «Альберт». Мотор мягко гудел. Лебедев жевал шоколад и посматривал на развертывавшуюся на роликах карту. Никаких признаков островков не было видно на однообразном фоне океанской шири.

Лебедев взглянул на стрелку и насторожился. На развертывавшейся карте показались карандашные пометки, которые Лебедев сделал еще у себя в Москве, когда он разбирал газетные вырезки. Это начинались места, где, он предполагал, имели место интересовавшие его катастрофы на Тихом океане.

— Приближаются гиблые места, — подумал Лебедев. Он то и дело начал переводить взор с летевшего впереди бельгийца на карту. Карандашные крестики подползают к стрелке… Вот они почти коснулись ее… Лебедев не выпускает из глаз бельгийского самолета.

— Андрейко! — кричит Лебедев, и бледнеет…

«Альберт» странно кувыркнулся в воздухе и на глазах Лебедева растаял, как кусочек сахара в стакане горячего чая…

X. Кажется, мы знакомы…

Взяв себя в руки, Лебедев начал делать круги на одном и том же месте, тщетно вглядываясь в однообразную темно-зеленую гладь. Никаких признаков бельгийского самолета ни в воздухе, ни на воде не было.

— Андрейко! Видишь что-нибудь?

— Все глаза проглядел. Ни бельгийца, ничего не видать. Пропал мой Шарль! Товарищ пилот, дай-ка налево… Какая-то штука виднеется…

— Штука-то виднеется, — пробормотал Лебедев, — да только лететь к ней дело не подходящее.

Лебедев был в нерешительности. Как раз над «штукой» и пропал бельгийский самолет.

— Придется поискать все-таки. Нельзя сотоварища бросать…

«Красная Звезда» направилась к видневшемуся предмету. Через полминуты Лебедев увидел на воде резиновую лодку. Сидевший в ней человек поднял весло, как бы желая обратить на себя внимание. И в тот же момент у Лебедева все поплыло перед глазами. Он почувствовал, что самолет штопором летит вниз, и потерял сознание…

Сколько времени продолжался глубокий сон, Лебедев не знал. Первой его сознательной мыслью была забота о «Красной Звезде». Первым его чувством была тревога за судьбу Андрейко.

— Где я? — вскочил Лебедев и огляделся.

Он находился в прекрасно убранной комнате. Тяжелые гардины висели на стенах, скрывая двери и окна. Стены были украшены картинами в широких золоченых рамах.

В комнате была совершенная тишина. Мягкий свет лился от художественной люстры, вделанной в потолок, украшенный лепной работой. Лебедев пробежал несколько шагов и распахнул оконную портьеру. Но за портьерой была голая стена. Обшивка красного дерева поблескивала, отражая свет люстры. На этом отсвете резко вырисовывалась тень его головы.

— Любопытная одиночная камера! — вслух подумал Лебедев и повернулся на каблуках! Во всем теле он ощущал необыкновенную легкость; самочувствие было прекрасное. Он подошел к портьере рядок, но за ней также скрывалась стена; постучал каблуком по полу — пушистый ворс дорогого ковра заглушил удары.

— Обследуем положение, — подумал Лебедев. — Сделаем основательную разведку.

Он подошел к третьей портьере а распахнул ее. Там была дверь. Он постучал в нее. Дверь беззвучно открылась.

В комнату вошел человек в легком белом костюме. В петлице благоухала желтая роза. Громадные очки скрывали не только глаза, но и большую часть лица. Человек сделал шаг вперед, и дверь за ним захлопнулась.

— Вы уже проснулись? — спросил незнакомец Лебедева. — Доброе утро.

Лебедев несколько секунд внимательно разглядывал вошедшего.

— Где я нахожусь, и кто вы? спросил он по-русски. Где мой борт-механик?

— Ваш борт-механик здравствует, как и вы.

— А где бельгийцы? Бельгийский самолет кувыркнулся в воздухе и пропал. Если он не растаял, что совершенно невероятно, то он должен был упасть в океан.

Незнакомец залился пронзительным хохотом:

— Ха-ха… Вы замечательно сказали… «Рас-та-ял». Совершенно верно, многоуважаемый летчик. Бельгийский самолет рас-та-ял.

— А люди? — хмурясь спросил Лебедев.

— Мне не надо говорить вам, что пилот и борт-механик составляют неотъемлемую принадлежность летящего самолета, — сказал человек в белом костюме. Оба бельгийца, я полагаю, разделили участь самолета. А чего вас туда потянуло, к моей лодке?

— Мой долг был притти на помощь. Я думал, что в лодке бельгиец?

Человек засмеялся.

— А вместо бельгийцев нашли старого знакомого.

Он сдернул с себя очки.

Лебедев вытер салфеткой масляные губы и отодвинул тарелку:

— Да, кажется, мы знакомы.

Перед ним стоял «Утиный нос»…

— Вы удивлены, Лебедев? — спросил он.

— Нашей встречей нисколько не удивлен. Удивлен тем, как это вы здесь очутились. Почему вы меня пощадили?

— Я не захотел, чтобы вы «растаяли», как этот самонадеянный бельгиец. Вы человек другой породы. Я знаю все, вплоть до ваших газетных вырезок о несчастиях на океане. Только проницательный ум мог предусмотреть опасность, которая ему грозит от «17-У». Это мне нравится. Я дам вам возможность полюбоваться одним из прекраснейших изобретений человеческого гения. Я хочу получить вашу оценку его.

— Но где мой самолет?

— Ваша «Красная Звезда» подобрана в 25 километрах к северу от места гибели бельгийца. Пакетбот «Батавия» доставит ваш самолет в Гонолулу. Но довольно о делах. Хотите позавтракать?

На утвердительный кивок Лебедева «Утиный нос» улыбнулся:

— Все к вашим услугам в этой комнате.

С этими словами он распахнул одну из портьер:

— Вот здесь надо нажать кнопку. Я не имел времени предупредить вас.

Лебедев увидал, как обшивка красного дерева приподнялась и оттуда выдвинулся стол, уставленный приборами для завтрака.

— Такие фокусы я видал в кино, — насмешливо заметил Лебедев.

— Не иронизируйте, — ответил «Утиный нос». — Это просто комфорт, который я позволяю себе иметь.

— У нас несколько разные точки зрения на комфорт. Я ценю тот, которым могут пользоваться трудящиеся, не губя невинных людей, как вы это делаете…

«Утиный нос» слегка кивнул головой:

— Вы думаете, я этого не знаю? Не будем спорить. Насыщайтесь. А я сяду на тахте и расскажу вам маленькую историю, которая будет служить введением кой к чему.

Лебедев пожал плечами:

— Делать нечего… Я вижу, что я ваш пленник.

Он сел за стол и медленно развернул салфетку:

— Рассказывайте, гражданин. Я заинтересован вашими словами. А кстати, что это за соус?

— Это протертые омары. А вот в этом блюде рыба. Рекомендую попробовать анчоусы. Мой повар готовит их довольно остро, и они замечательно возбуждают аппетит.

— Благодарю вас. Я уже ем и слушаю вас.

«Утиный нос» расположился поудобнее на тахте и начал:

— На каком языке мне начать повествование. Те переговоры, о которых я вам сообщу, в свое время велись на английском языке. Но всего лучше, если я буду говорить на вашем родном языке. Я им, кажется, достаточно владею.

— О да, вполне, — невнятно проговорил Лебедев, отправляя в рот вторую порцию анчоусов.

— Что бы вы сказали, если бы в одно прекрасное время к вам явился молодой изобретатель и заявил вам, что обладает средством, имеющим громадное военное значение? Вы бы отнеслись к этому человеку внимательно? Вы бы не назвали его сумасшедшим?

— Не знаю… Очень много сумасшедших носятся по земле с необыкновенными проектами.

— Но он не был сумасшедшим! И он не сумасшедший! — вскрикнул «Утиный нос».

— Кто он? — вопросительно протянул Лебедев, накладывая на тарелку жареной рыбы.

— Человек, который 2 января 1931 года явился в военное министерство одной державы. Этот человек сказал заведующему бюро военных изобретений, что он имеет разработанный проект такой машины, которая уничтожает все, что встретится на ее пути. Она уничтожает живое и мертвое. Она все превращает в порошок и пепел. Оставляет за собой пустыню. Этот человек, повторяю, не был сумасшедшим. Он был химиком и инженером. Он посвятил свою жизнь науке. Наука помогает, думал тот человек, достигать господства. И он своей машиной добился этого господства. О сопротивлении этому человеку, его машине, не может быть и речи: она истребляет все и всякого. Но там, в министерстве, старые ослы сочли этого человека за сумасшедшего. Знаете, кто был этот человек?

Лебедев вытер салфеткой масляные губы и отодвинул тарелку:

— Знаю. Это вы, «Утиный нос»…

Сказав это, Лебедев поперхнулся:

— Простите, с языка сорвалось. Не знаю вашего имени. Слово не воробей… Я со своими друзьями прозвали вас «Утиным носом». У вас в лице есть что-то такое…

— Пожалуйста, не стесняйтесь, — ответил «Утиный нос». — Это во время одного из опытов мне немножко попортило лицо. И в результате вместо лица у меня такая безобразная маска. Впрочем, я не особенно огорчен. Хирургия стала очень искусной в последнее время. Она сохранила мне ткани лица. А остальное — это уже дело техники. Будьте любезны…

Лебедев увидал, как «Утиный нос» вынул что-то из кармана и, широко распяливая пальцы, приложил ладонь к своему лицу. Лебедев выронил вилку от изумления: лицо собеседника переменилось, как будто ему пришили новую голову. В правый глаз был вставлен щегольской монокль, а на месте утиного носа красовался правильный нос с горбинкой. На верхней губе пушились прекрасные каштановые усы.

— Вот это гримировочка, — одобрительно произнес Лебедев, поднимая вилку. — Изумительно! Но я горю нетерпением узнать про судьбу вашей машины.

«Утиный нос» начал насмешливым тоном:

— Вы не прекрасная дама, Лебедев, и я снимаю накладку. В ней ужасно неудобно разговаривать и очень жарко делается лицу.

Он снял нос и монокль и спрятал их в карман.

— Ну-с, я продолжаю мой рассказ. Итак, вы теперь знаете, что я обращался с проектом моей истребительной машины в военные сферы одной державы. Во мне тогда еще было глупое чувство благодарности, так как я получил высшее образование в столице этой страны. Но там обошлись со мной по-свински. Тогда началась история моих путешествий по всему свету. Я искал возможности воплотить мою мечту в действительность. Вы морщитесь? Вам не нравится моя мечта? Когда-нибудь вы узнаете, что и мечта об истреблении людей может иметь свои основания. Ну, я думаю, что вам незачем в подробностях передавать историю моих скитаний. Я просил средств на поддержку моего изобретения. Не стану распространяться и относительно международного положения, что однако существенно. Скажу только, что я враг ваш, летчик Лебедев, и всех ваших товарищей. Этим сказано все.

— Вполне достаточно, — невозмутимо ответил Лебедев, очищая апельсин.

— Но если правительства империалистических держав оказались по отношению к моему изобретению непроходимыми идиотами, то я нашел себе покровителя в лице мистера Галифакса, мирового короля резиновых подметок. Он первый сообразил, что если будет обладать моим изобретением, то станет могущественнее всех коронованных властителей земли. Потому что мой «Универсальный истребитель» могущественней всех орудий истребления, вместе взятых. Мистер Галифакс предоставил мне сначала скромную сумму денег. Но когда моя первая модель в течение десяти минут сравняла с землей специально выстроенный поселок…

— Надеюсь, что поселок был необитаем?

— Этот поселок был необитаем. Потом…

«Утиный нос» запнулся и продолжал другим тоном:

— Одним словом, опыты были успешны и я получил в свое распоряжение неограниченные возможности. Сегодня, когда вы проснулись, я слышал, как вы спросили сами себя: «Где я?». Я отвечу вам. Вы находитесь внутри моей пловучей подводной лаборатории. По вполне понятным причинам я пока должен выбирать для своих опытов довольно уединенные уголки. Если вы интересуетесь своим местонахождением в данный момент, то мы сейчас с вами беседуем как раз на очень интересном пункте земного шара.

— Я знаю, чем он интересен. Здесь перекрещиваются пароходные линии и здесь вы можете делать свои опыты, «расширяя» их. Ведь на пароходах имеются обитатели, которых не было в искусственном поселке при вашем первом опыте.

Лебедев говорил невозмутимо, но ему было очень не по себе.

Он знал, что находится сейчас в руках какого-то авантюриста и что выпутаться из этого положения пока нет возможности. Но надо выиграть время. Надо по возможности поближе ознакомиться с истребительной машиной, о которой все время говорит «Утиный нос».

Очевидно, что эта машина — не фантазия полоумного мечтателя, а совершенно реальный факт. Это доказано гибелью «Альберта». И Лебедев нашел нужный тон и манеру держаться с «Утиным носом»: нужно быть корректным, но не очень любезным; нужно поменьше говорить, а побольше слушать; необходимо накапливать силы, и в нужный момент…

— Машина почти готова. В подводной лаборатории я сейчас ставлю проверочные опыты. После этого она начнет действовать, и тогда я стану могущественней всех.

Последние слова «Утиного носа» заставили Лебедева насторожиться. Вот оно что! Через самое короткое время в руках международного капитала будет невероятной силы истребительная машина. Мистер Галифакс сделает на этом выгодное дело: король резиновых подметок продаст машину какому-нибудь королю ваксы и гуталина, этот король продаст ее третьему королю, а когда машина попадет в руки не подметошной и гуталиновой шушеры, а в руки дельцов действительно международного масштаба, то они захотят попробовать эту машину на крупном «деле».

Лебедев доел апельсин, аккуратно сложил салфетку и поблагодарил «Утиный нос»:

— Благодарю вас. Ваше угощение роскошно. Но я сомневаюсь, чтобы вы, милостивый государь, стали могущественным.

«Утиный нос» прищурил левый глаз:

— Не говорите загадками.

— Я не загадываю никаких загадок, а говорю вам то, что должно произойти; Могущественным станете не вы, а ваш хозяин, капитал. Когда вы кончите свое дело, то вас просто выставят. Пожалуй, вы даже станете не удобны, и от вас постараются избавиться.

«Утиный нос» поднялся с тахты и нервно прошелся по комнату:

— Я сам иногда думал об этом…

Лебедев отметил нервность своего собеседника и перешел в наступление:

— Думать — это мало… Надо действовать и действия свои направлять на благо трудящихся… В нашей стране…

«Утиный нос» перебил Лебедева:

— Вашу страну я знаю немного… Я ведь был в СССР…

— А зачем вы изволили посетить наш Союз?

Физиономия «Утиного носа» сделалась откровенной:

— Я не стану скрывать. Я не жалею, что посетил страну советов. Я узнал, что ваши ученые Бутягин и Груздев строят какую-то земледельческую машину с применением токов высокой частоты и искусственных химических удобрений. В журнале я прочитал краткое содержание одного из докладов Бутягина. Его мысли, оказалось, совпали с некоторыми моими физикохимическими выводами. Естественно, я подумал: «А не скрывается ли под названием «земледельческая» что-нибудь более существенное». Вы понимаете?

— Чего ж тут не понять, — усмехнулся Лебедев. — Чтоб ознакомиться с машиной «Бутгруз» вы начали следить за Бутягиным и прилетели вместе с ним из Кенигсберга. Понятно! А за коим чортом вы подбросили ему свою книжку с формулами?

— Это был маленький маневр с моей стороны. Мне нужно было пробраться в квартиру Бутягина.

— Да, вы пробрались, — резко оборвал Лебедев. — Мы недели две потом хворали после вашего «маневра» со слезоточивым газом. И кроме того вы украли нужные бумаги со стола моего товарища Бутягина. Нехорошо-с!

«Утиный нос» помигал глазом, как будто ему действительно стало неудобно от замечания Лебедева:

— Я могу вернуть бумаги. Выводы Бутягина для меня малоценны. Я пробовал проверять его данные. И у меня в результате получались самые обыкновенные минеральные соли, которые, извините, пожалуйста, мне так же нужны, как навоз…

Лебедев широко развел руки и расхохотался:

— Не извиняйтесь, вы правильно сказали: «как навоз». Мой приятель Бутягин химическую науку старается приспособить на пользу наших крестьян. Пожалуй, верно, наши Бутягины делают «навоз». Они делают удобрения. Они стараются сделать земледельческий труд более производительным. Они хотят, чтобы хлеба хватало на всех. Химические формулы и у вас и у Бутягина одни и те же, разница только в том, что вы из них стараетесь получить вещества для истребления людей.

Лебедев долго и горячо говорил, размахивая руками. Потом провел рукой по волосам:

— Вот как я разошелся… Целую речь произнес…

— Я слушал вас с большим интересом, но мы с вами разно смотрим на вещи. Я должен торжествовать, — я, а не хозяин. И это будет так!

XI. Успехи „Альбины“

Бутягин бегал по дорожке маленького сада, зеленевшего перед его домом:

— Нигде места себе не могу найти. Я никогда не думал, что могу так волноваться. У меня горит лицо. В сердце нервные перебои.

— Да вы сядьте, Николай Петрович, на скамейку, — сказала Ксения, сидевшая у загородки садика вместе с Груздевым. — Сейчас принесут телеграммы и мы все узнаем. Нельзя же так волноваться.

— Надо быть спокойным, — произнес Груздев. Он сегодня выдержал очередную перепалку со своей женой и все время сосредоточенно молчал, лишь изредка вставляя свои замечания.

— А вдруг что-нибудь случится? — продолжал бегать Бутягин. — Ведь вот тогда, при первом опыте с нашей машиной, вместо «Альбины» выросла лебеда. Теперь наша модель испытывается сразу в двадцати местах всего Союза, а я сижу здесь как с завязанными глазами. Жду телеграмм, изволите видеть. Я должен был сам поехать туда…

— Вы не могли ехать сразу в двадцать мест, — мягко произнесла Ксения.

— А? Что? — вдруг внезапно остановился Бутягин. — Как вы сказали? Слышите, как будто идет почтальон?

— Никто не идет, Николай Петрович. Это у вас нервное.

— Да, да. Каждый изобретатель в конце концов превращается в неврастеника. Даю вам слово, Ксения, что если все 20 моделей дадут удачные результаты, то на два месяца запираюсь в санаторий. Дам отдых мозгу. Буду вести растительный образ жизни. Потолстею, обленюсь и разучусь читать.

— Удивительно глупо, — задумчиво проговорил Груздев. Это он так оценил свое поведение во время сегодняшнего разговора с супругой. Но Бутягин понял это по своему и согласился:

— Да, растительный образ жизни глуп…

— А вот и телеграммы, — бросилась к калитке Ксения. Бутягин поспешно вырвал телеграммы у рассыльного и распечатал их:

«выгрицкий агро-пункт тчк через два часа после машинизации «альбина» дала пышный рост»

«белорусская агрономическая академия тчк поздравляем гениальных изобретателей с успехом тчк да здравствует советская «альбина».

«северо-кавказский агрономический институт тчк опыты вашей машины увенчались грандиозным успехом на глазах многотысячных масс трудящегося населения тчк «альбина» вырастает немедленно после машинизации поля»

Ксения протянула руки обоим изобретателям:

— Я счастлива, что первая на всем земном шаре имею сейчас удовольствие поздравить вас с успехом.

— Спасибо! — Бутягин пожал тонкую руку Ксении. — Завтра с утра приступим к окончательной сводке результатов. Если удастся сократить срок вызревания…

— Не гонитесь вы за рекордами! — вставил Груздев. — Что это за манера? Ведь достигли уже своего. Ну и довольно! Пускай теперь поставят производство наших машин в союзном масштабе. Я по опыту знаю, что теперь нам лучше не ввязываться. Тут уж должны работать канцелярии и заводы. Мы можем только помогать.

В начале сумерек Бутягину подали вторую пачку телеграмм. Вести опять были утешительны. Во всех двадцати пунктах, где производились опыты с машиной «Бутгруз», они увенчались успехом. «Альбина» прорастала и начинала колоситься. Наука произвела в сельском хозяйстве беспримерную до тех пор техническую революцию.

Бутягин был сам не свой. Он носился взад и вперед по саду и от радости напевал: «Альбина», тебя одну люблю, никогда не изменю тебе…

— А изменить «Альбине» не мешало бы, — усмехнулся перехвативший его по дороге Груздев, обнял слегка Бутягина за талию и прошептал ему на ухо:

— Пожалуй, Ксения может конкурировать с «Альбиной», неправда ли?

Бутягин досадливо дернул плечами:

— Глупости…

В окошко из домика в садик высунулся Голованов:

— Николай Петрович, спешно требуют вас к телефону…

Бутягин подошел к окошку. Голованов на длинном шнуре протянул трубку. Бутягин стал разговаривать и вдруг побледнел:

— Из центра поздравляют нас с успехом. Но вопрос о массовом производстве наших машин наталкивается на неожиданное затруднение…

— Что такое? — воскликнули все.

— Международный капитал готовит выступление…

Наступило молчание. «Начинается», пронеслось одной мыслью у всех присутствовавших.

Напряженное состояние прервал Голованов. Он потряс в воздухе кулаком.

— Тем более машины «Бутгруз» понадобятся в тылу. Они обеспечат население продовольствием.

XII. Первая проба

Лебедев и Андрейко стояли на стальной площадке подводной лаборатории, куда их ежедневно выводили на прогулку. Лаборатория обычно держалась, как гигантский подводный крейсер, в нескольких метрах под водою. Но к закату солнца она поднималась на поверхность, и тогда над рябью волн возвышался стальной выступ площадки, который Лебедев принял было за скалу.

Однажды, когда «Утиный нос» был особенно предупредителен, Лебедев потребовал свидания с Андрейко. К великой радости Лебедева «Утиный нос» выразил свое согласие, и через несколько минут два приятеля крепко сжимали друг другу руки в братском пожатии.

Андрейко нисколько не изменился с момента катастрофы. Он был такой же молодцеватый и так же отрапортовал Лебедеву, как будто бы находился на аэродроме.

И с тех пор они завтракали и обедали вместе. На прогулку их тоже отпускали вместе. Лебедев подозревал, что стены подводной лаборатории имеют уши. Поэтому вслух они разговаривали о пустяках, но вскоре научились придавать простым словам скрытый смысл и таким образом делиться впечатлениями.

Лебедев смотрел туда, где солнце касалось краем горизонта: там Советская страна, там товарищи и друзья…

Лебедев сделал рукой приветственный жест и у него вырвалось:

— Да здравствует…

За его спиной послышался насмешливый голос «Утиного носа»:

— …солнце, да скроется тьма! Не так ли?

Лебедев резко повернул голову:

— Не так! Я кричу: «Да здравствует мировая революция и мои друзья по ту сторону океана». Они услышат и сметут вас с вашим «истребителем».

— Очень приятно, — иронически ответил Лебедев.

— Не смейтесь надо мной. У меня оригинальная мысль. Я хочу, чтобы вы видели это торжество. Я знаю, что вы лучше чем кто другой можете понять всю глубину моей идеи, всю грандиозность моих достижений.

— Я понимаю вас. Ваш хозяин ни черта не смыслит в этих делах. Среди ваших спецов у вас есть завистники, которым вы не доверяете. Так, вы очень хитро задумали. Вы хотите, чтобы высказался ваш враг или, вернее, два врага. Замечательно! Извольте! Мы с Андрейко составим комиссию, которая выдаст вам хороший и должный аттестат. Только этот аттестат не понравится вашему хозяину.

— Вы согласны? Очень хорошо. Сообщаю вам, что «Истребитель» готов. Назначено испытание. Оно решит судьбу не только мою и вашу, но и всего мира.

— Вот как! — стараясь сохранить на лице спокойствие, сказал Лебедев. — Я догадываюсь. Значит, война? Ваш «Истребитель» будет решающим фактором в последнем и решительном бою между вашими хозяевами и моими товарищами?

— Да! Отправляйтесь вниз, Лебедев. Хорошенько поужинайте и будьте готовы к отлету. Андрейко полетит с нами.

* * *

У себя в каюте Лебедев поел, выпил стакан крепкого кофе и удобно расположился на тахте, ожидая дальнейших событий.

Двери распахнулись и вошел Андрейко.

— Так, значит, летим… Что за история?

— Дело интересное. Мы с тобой вроде комиссии по приему «Истребителя», который эти окаянные мистеры, не более и не менее, хотят использовать в войне против нас. Ох, и сволочи!.. Значит, мы должны принять этот «Истребитель», составить акт о приемке, расписаться, а эта стерва с утиным носом приложит печать и начнет орудовать против нас. Это, знаешь, как называется… Это…

Тут Андрейко вдруг сделал невероятную гримасу и схватил Лебедева за грудь:

— Но мы?

В глазах Андрейко Лебедев уловил отблеск промелькнувшей мысли. Эта мысль была смелейшим планом. Лебедев только глубоко вздохнул и выдохнул:

— Ясно! Без звука! Есть контакт?

Андрейко просиял:

— Есть контакт!

А когда вошел «Утиный нос» и предложил своим пленникам следовать за ним, то оба авиатора, одеваясь в поданные им плащи, весело и дружно насвистывали марш Осоавиахима.

Они вышли на площадку. Черное южное небо, полное звезд, нависло над морем волшебной красоты шатром. На волнах качался гидросамолет. «Утиный нос» торопил занять места в кабине. Андрейко и Лебедев заняли два кресла, превращенные на ночь в кровати. На двух остальных креслах поместились «Утиный нос» и угловатый человечек. Захлопнулись дверцы.

— Нам предстоит двенадцатичасовое путешествие, — заметил «Утиный нос». — Желающие могут располагаться спать. Я пока этого делать не намерен. Я люблю посидеть ночью и помечтать. Ночью мне приходят замечательные мысли. Впрочем, мечтать и думать ночью — это удел всех гениев.

— Пожалуй, слишком сильно сказано, — ответил Лебедев, снимая с себя плащ и вешая его на крючок. Но вы вот что скажите, когда и куда мы полетим?

«Утиный нос» откинулся в кресле:

— Мы уже летим. Система вертикальных и горизонтальных пропеллеров… Бесшумный ход в воздухе… Максимальное использование изобретенного вами глушителя, Лебедев. А куда мы летим — не спрашивайте. Это военный секрет. Идём мы на очень большой высоте и с большой скоростью, вот и все!

Лебедев зевнул:

— Я удовлетворен. Утро вечера мудренее. Ложусь спать. Андрейко, следуй моему примеру.

Лебедев начал раздеваться.

* * *

Автомобиль несся по извилистому шоссе. «Утиный нос», Лебедев и Андрейко сидели рядом. Угловатый человечек правил рулем.

Лебедев старался запомнить местность. Шоссе вилось по холмистым предгорьям. Вдали высокая горная цепь, поднимаясь над горизонтом, белела снеговыми верхушками.

«Утиный нос» наклонился к уху Лебедева:

— Полюбуйтесь на эту прекрасную долину. Видите, какие прелестные домики? Это мое опытное поле. Здесь пройдет мой «Истребитель». Вот эти двенадцать деревень сейчас пустынны. Все население удалено отсюда на 10 километров в окружности. Оставлены только домашние животные и птицы. А вон там, вдали, где виднеется башенка, там тринадцатая деревня. Очень неприятное число, чортова дюжина. Ее трогать мне не позволено.

«Утиный нос» рассмеялся. Шоссе сделало крутой поворот. Автомобиль промчался через мост, въехал на широкую поляну, посередине которой был расположен громадный ангар, и остановился около него. Несколько людей в штатском подошли и поздоровались с. «Утиным носом». Один из них, низенький худощавый с изрытым оспой лицом, фамильярно взял «Утиный нос» под руку и отошел с ним в сторону. Они там обменялись какими-то замечаниями, потом подошли к Лебедеву и Андрейко, которые только-что вылезли из автомобиля.

— Господин Лебедев, с вами хочет познакомиться мистер Галифакс.

Плюгавый человечек приподнял цилиндр. Лебедев холодно полупоклонился. Андрейко сверху вниз поглядел на цилиндр мистера Галифакса и пробормотал что-то очень выразительное.

Приблизились и остальные. Хотя они были в штатской одежде, но выправка выдавала, что это военные люди. «Утиный нос» начал по английски:

— Господа, в этом ангаре находится «Истребитель 17-У». Он изобретен мною и построен при благосклонной финансовой и моральной поддержке присутствующего здесь мистера Галифакса. «Истребитель 17-У» представляет из себя могущественное орудие истребления. Сегодня я произведу первую пробу… Сейчас вы, господа, войдете в подземную бронированную камеру, откуда через специальные перископы сможете наблюдать за действием моего «Истребителя». Я сам буду им управлять. С собой я беру присутствующего здесь господина Лебедева.

«Утиный нос» приставил к губам маленький свисток, и короткая трель раздалась в воздухе. Двери ангара медленно раскрылись, и оттуда выползло серое безглазое чудовище. Оно фыркнуло моторами, приводившими его в действие, и остановилось около собравшихся. Лебедев впился глазами в это чудовище, походившее на громадную овальную коробку. На боках «Истребителя» крупно было написано белой краской:

„17—У“

Когда комиссия осмотрела «Истребитель», «Утиный нос» похлопал ладонью по стенке его и сказал:

— Я не стану объяснять вам подробностей, господа. Вы сейчас увидите дело, перед которым должны умолкнуть все слова.

«Утиный нос» приоткрыл сбоку стальную дверцу и влез внутрь «Истребителя», пригласив Лебедева следовать за собой. Лебедев ощупью поднялся по нескольким ступенькам в совершенной темноте.

— Стоп! — скомандовал «Утиный нос».

Он стукнул каким-то выключателем, и яркий свет залил внутренность «Истребителя». Лебедев увидел, что он находится в небольшой четырехугольной камере, где посередине расположены два небольших сиденья для вожатых машины. На небольшом мраморном столе блестели новенькие никелированные рычаги управления. Все было залито ярким светом.

«Утиный нос» уселся перед мраморной доской:

— Садитесь и вы, Лебедев. Мы должны подождать, пока наша комиссия не устроится в подземном убежище.

Он задумался. Лицо его странно передергивалось. Единственный глаз на мгновенье вспыхнул фосфорическим светом безумия. Но, может быть, это только показалось Лебедеву. «Утиный нос» заговорил:

— Я не хочу из моего изобретения делать тайны для вас. В моих изысканиях я шел тем же путем, что и ваш друг, Бутягин. Я только-что получил последний номер журнала с подробным описанием «Бутгруза». Расширяя известные опыты Вуда, я открыл способ получения колебаний такой высокой частоты, что они, передаваясь через воздух, но только убивают все живое, но действуют разрушительно даже на так называемую «мертвую» материю, сжигая все горючее и превращая в пыль, камни и металлы.

— Радиус действия? — спросил Лебедев, впиваясь пальцами в кожаную обивку табуретки.

— Не превышает одного километра.

— И вы не боитесь артиллерийского огня?

— Не беспокойтесь, Лебедев. «Истребитель» снабжен аппаратом для выработки дымообразного отравляющего вещества огромной ядовитости. Выработка идет непрерывно, отравляющее вещество выпускается по ветру на противника и убивает все живое на расстоянии 6 километров.

— Откуда вы берете ваше отравляющее вещество?

— Из воздуха. Способ получений в принципе совершенно такой же, как способ получения удобрительных веществ у вашего Бутягина.

Лебедев сжал кулаки:

— Ага!.. Так!.. Теперь слушайте, вы, гений, чорт бы вас взял! Раскиньте остатками ваших мозгов и постарайтесь осознать мои слова… Вот где разница между вашими Галифаксами, вами и нашими советскими работниками науки и техники. Одну и ту же мысль, одну и ту же химическую формулу вы заставляете родить ужас и истребление, а мы стараемся извлечь из нее пользу… Наша машина — это жизнь… А ваша — смерть…

— Не агитируйте меня, Лебедев. Сидите спокойно. Если вы будете вертеться, то можете напороться на маленькую скрытую иглу, которая усмирит нас навеки.

Лебедев ничего не ответил. Он собрал всю силу воли. Надо быть хладнокровным. Надо выгадывать время.

Маленький рупор на мраморной доске запищал тонким человеческим голосом. «Утиный нос» завертел рычажками, крикнул в трубку несколько слов и обернулся к Лебедеву:

— Ну, комиссия уже устроилась в убежище. Старший механик доносит по радио, что они в безопасности. Начнем наш опыт. Мой «Истребитель» покажет вам свою силу!

Лебедев молчал. Что говорить этому «Утиному носу»? Надо ждать. Должен притти момент, когда Лебедев повернет рычаг судьбы своей рукой…

Цепкие пальцы «Утиного носа» двигались по мраморной доске, передвигали крошечные рычажки, повертывали выключатели и нажимали на кнопки. На нескольких циферблатах закачались стрелки, отмечая цифры. Лебедев следил за руками «Утиного носа», стараясь запомнить и понять связь между рычажками и действием машины.

«Истребитель» двинулся вперед. Лебедев смотрел в окошечко, вырезанное в передней стенке машины, и ему чудилось, что он сидит в кино, а перед ним на экране демонстрируют ленту, заснятую с движущегося поезда. Создавалось впечатление, что долина несется прямо на «Истребителя», а сам он стоит на месте. По бокам расступались лесистые холмы. Впереди показались изящные домики деревенского поселка. Куры бродили около оставленных жилищ. Несколько собак выбежали на дорогу и залаяли на невиданное чудище. Лебедев остро запомнил картинку: серая кошка сидела на подоконнике крайнего домика и, щурясь на солнце, лениво умывала свою остренькую мордочку.

— Внимание! — крикнул «Утиный нос». На большом белом циферблате закачалась стрелка и показала четкое черное слово: Смерть.

Началось невероятное… Куры и собаки будто таяли… Домики разваливались и обращались в труху. Только однообразный серый дымок висел теперь впереди и сзади «Истребителя». Машина неслась вперед, сея разрушение и смерть…

— Первая… вторая… — говорил вслух «Утиный нос», — это я считаю деревни которые гибнут согласно задания» комиссии. Я хочу, чтобы вы увидели.

— Ваше торжество? — прохрипел Лебедев. — Я не вижу ничего особенного в разрушении беззащитных и безлюдных деревушек. Только ваши правительства могут позволить для опытов с вашей гадиной превращать цветущие долины в пустыню.

— Одиннадцатая, двенадцатая… — шептал «Утиный нос», впиваясь взглядом вперед. — Тринадцатая…

— Что вы делаете? — закричал в ужасе Лебедев.

«Истребитель» летел на тринадцатую деревню… Вот качнулась башенка с железным петушком на верхушке, рухнула вниз, превратилась в ничто. Крестьянин с трубкой в зубах… Две женщины, несшие корзины с только что срезанными виноградными кистями… Лошадь, запряженная в легкую повозку… Стадо, лениво жевавшее жвачку на берегу веселой речки… Благообразный старичок, гревший лицо на осеннем солнышке… Безумие… Все это разрывалось «Истребителем» на части, сжигалось страшным действием действительно невероятной его силы…

— Довольно! — рванул Лебедев за плечо «Утиный нос». — Поворачивайте, говорю вам, ваш «Истребитель» назад. Я вижу, что это опасная игрушка. Довольно, слышите!

Лебедев увидел, что «Утиный нос» зажал кнопку около белого циферблата. Слово «Смерть» исчезло. Еще поворот рычага, и «Истребитель» повернул влево и поплыл назад.

«Утиный нос» повернулся к Лебедеву. Единственный глаз его дрожал и наливался кровью:

— Вы хотите еще доказательств моего торжества? Я доставлю вам это удовольствие. Вы скоро будете присутствовать не при опыте, а участвовать в сражении. Да, ведь вы и не знаете, что вашим красным товарищам объявляется война… «Истребителя» перевезут поближе к вам. Ему предстоит большая работа. Не правда-ли?

— Пока не увижу сам, я не поверю в ваше торжество, — очень холодно ответил Лебедев. Он уже взял себя в руки и знал, что ему надо делать.

XIII. Судьба „Истребителя“

В день объявления мобилизации лицо прифронтовой полосы СССР начало меняться. Спешно маскировались заводы, фабрики, жилые дома, чтобы с неприятельских самолетов их нельзя было отличить. По ночам города погружались в черную тьму. Вокруг них выросли линии воздушных заграждений. Эфир бороздился радио-волнами шифров.

Затем началось… Высоко над землей схватывались в поединках самолеты, и на землю сваливались только обгорелые остатки их. Эскадрильи тяжелых бомбовозов прорывали воздушные заграждения, и тогда оглушительные взрывы тревожили настороженную тишину ночи. Население пряталось в убежища, и на улицах видны были только дежурные отряды Осоавиахима, тушившие пожары, подбиравшие случайных раненых и отравленных, уничтожавшие отравляющие вещества, которыми враг с воздуха атаковал город.

* * *

Бутягин работал в глубоком тылу. На него была возложена обязанность максимально использовать машины «Бутгруз». В уральских степях они засевали громадные пространства «Альбиной».

— Мы выдержим, — сказал Бутягин Ксении, недавно ставшей его женой, с которой он только-что возвратился с поездки по осмотру полей.

Он сидел на низенькой скамеечке около входа в юрту и держал в руках последние радио-сводки.

— Мы продвинулись вперед по всей линии. Вот, Ксения, эти новости. Это сообщает «Коминтерн», где теперь работает Голованов. Его сестра сейчас в тыловом госпитале. Самолеты наши в последнем сражений замечательно хорошо действовали. Они охраняют подступы к нашим житницам. Эх, как начинаю говорить о самолетах, так вспоминаю Антошу Лебедева. Ему бы теперь нашлась работа…

* * *

«Истребитель 17-У» прибыл в тыл армии империалистов на шестнадцатый день после начала военных действий. Красная армия успешно продвигалась вперед. Краснозвездные самолеты забирались далеко в расположение противника и там сбрасывали листовки, в которых говорилось о том, что война капитала против трудящихся есть величайшее преступление перед человечеством. Солдаты империалистических армий с вниманием читали их. В тылу противника начались волнения, и под ударами Красной армии противник вынужден был отступать, несмотря на то, что командование его сосредоточило против красных невиданные доселе средства истребления. Последняя надежда капитала была на «Истребителя 17-У».

* * *

— Я знаю, что вы презираете меня. Но я вас уважаю, Лебедев. И только вам одному во всем свете я скажу. Наш род велик, древен и славен. К нему принадлежал великий Умберто, которого историки представляют в своих описаниях разбойником, наводившим страх на берегах Адриатики. Умирая, он завещал нашему роду прославить имя Умберто. Оно должно сиять по всему лицу земли. И вот я, семнадцатый потомок по прямой линии от Умберто, стою накануне моего торжества. Завтра с восходом солнца «Истребитель» под моим управлением установит свою власть на земле.

— Гениально! — воскликнул Лебедев. — Пожалуй, вы правы. Я с первого взгляда увидел, что вы необыкновенный человек. В вашей фигуре и в вашем лице есть что-то такое, что просится не то на картину, не то на виселицу.

— Вы находите? — насмешливо спросил «Утиный нос».

Лебедев кивнул утвердительно головой:

— Уверяю вас.

Разговор происходил в одном из убежищ на линии белого фронта. Лебедев знал, что «Истребитель 17-У» находится где-то близко, что завтра, с восходом солнца, он примет участие в бою. Тогда наступит решительный перелом.

Слабо звякнул телефон. Умберто приложил трубку к уху. Разговор длился несколько секунд.

— Для вас, Лебедев, очень приятное известие, — улыбнулся Умберто, кладя трубку. — Ваш борт-механик Андрейко, которого я тоже не прочь был взять с собой в «Истребитель», несколько часов тому назад бежал к красным.

Из осторожности Лебедев ничего не ответил.

— А другое известие для вас, Лебедев, неприятно. Андрейко распропагандировал одного из наших летчиков и бежал с ним вдвоем на самолете. Но наша зенитная батарея подбила их и они, кажется, погибли.

Лебедев подумал: Если «кажется», то еще можно надеяться. Андрейко мой не подгадит.

Телефонный звонок яростно залился. Умберто схватился за трубку:

— Что? — закричал он по-английски. — Красные прорвали фронт? Требуется «Истребитель»? К вашим услугам, генерал!

Лебедев ловил не только слова, но и замечал малейшее движение лица Умберто. А когда тот бросил Лебедеву:

— Военнопленный Лебедев. Я приказываю вам следовать за мной. Я докажу вам мое торжество.

Медленно приподнялся Лебедев, как бы нехотя:

— Я принужден покориться силе.

* * *

Взметывались взрываемые земляные пласты, стлался удушливый запах отравляющего газа. Эскадрильи самолетов двигались с востока. В воздухе стоял непрерывный гул канонады.

Белый фронт поколебался. Он прорван. В штабе, куда сходились донесения по змеившимся проводам и по эфиру, склонялись над картами руководители белых армий, измеряли расстояния, посылали приказания. А в это время с востока, в противогазах, двигались массы вслед за танками и самолетами.

По серому полю, усеянному трупами, бежали отступающие; гремя, проходила артиллерия, бросая орудия и снаряды; валились на бок броневики, и люди выскакивали из них в панике перед наступающими с востока эскадрильями.

Из подземного убежища-ангара на поверхность выползло серое чудовище: «Истребитель 17-У». Как бы оглядываясь слепыми своими глазами, оно приподнялось над поверхностью серого поля и понеслось навстречу потоку отступавших.

Лебедев сидел в кабине, являя собою воплощенную усталость. Он видел, как Умберто спокойно передвигал рычажки на распределительном мраморном столе. «Истребитель» несся окутанный дымом навстречу восходящему солнцу. Вот уже не видно бегущих. Впереди на земле причудливые очертания окопов. Это передовая линия противника.

До боли в висках сжал Лебедев челюсти.

Противник? Нет, — друзья и товарищи… И он, Лебедев, находится в самом нутре этого истребителя вместе с безумцем Умберто.

Мысли жгли мозг Лебедева. Надо найти сейчас же решение. Надо помешать Умберто.

Сверкающий диск выплыл из-за горизонта. Умберто взглянул вперед и повернул рычажок. На белом циферблате выпукло вычертилось слово «Смерть».

Самолеты закувыркались, падая — «Истребитель» действовал… Вот загорелись направо какие-то постройки. Вот взлетел на воздух артиллерийский склад. «Истребитель» несся, сея вокруг смерть и разрушение. Какое-то полуразрушенное селение, попавшееся ему на пути, в несколько секунд было превращено в мертвую однообразную пустыню.

Умберто крепкими нажимами передвигал рычажки, бесстрастно смотря вперед:

— Вот мое торжество… Здесь — высшая красота…

У него на лице появилась тонкая судорога. Лебедев смотрел на искажавшиеся черты «Утиного носа». Мысли вихрем понеслись в голове…

И тут Лебедев с размаху, самым простым мужицким ударом, наотмашь ударил правым кулаком в лицо Умберто. Он метил таким образом, чтобы ударить по его здоровому глазу. И не промахнулся. Умберто свалился. Коленом придавил его Лебедев. Сдавил руку, которую тот протягивал к мраморному распределителю.

— Довольно с вас, сеньор Умберто. Поторжествовали, и будет!

Лебедев скрутил руки Умберто и изо всей силы повернул рычаг направления. «Истребитель» дал задний ход, повернул на 90° в левую сторону и понесся вдоль линии белого фронта, все сметая на своем пути.

Что-то зафыркало внутри распределительного стола.

— Не довольно ли? — спросил себя Лебедев и, прищуривая глаза, нажал кнопку около циферблата «смерти». Потом он наклонился над лежавшим Умберто:

— Сеньор! Как остановить ваш «Истребитель»?

Умберто ничего не отвечал.

— Придется обходиться своими средствами, — уже совсем улыбнулся Лебедев, склоняясь над мраморной доской. Он припоминал, как работал здесь Умберто, и осторожно пробовал рычажки.

И вдруг «Истребитель» остановился, грузно осевши на землю. Лебедев покрутил вариометром и, к его великой радости и удивлению, из рупора послышался голос:

— Алло, Алло! Говорит Москва.

* * *

Андрейко, проснулся на жесткой койке походного госпиталя. В его мозгу еще дрожали картины побега, обстрела самолета шрапнелью и не совсем удачное снижение. Безумно болела голова, и парусиновый тент госпитальной палатки казался ему расстилавшимся над ним серым предутренним небом. В этом небе нет просвета. Оно безнадежно и уныло. Но что это? Как-будто на небе вспыхнули две звездочки. Они быстро летят, спускаются прямо…

Над головой Андрейко наклонилась сестра в белой повязке. Глаза ее блестели. Это были те звездочки, которые увидал Андрейко. Он узнал милые, знакомые черты. Простонал:

— Катюша, это ты?..

У кровати стояла сестра милосердия Катя Голованова.

* * *

Опять наступила передышка в борьбе труда с капиталом.

«Истребитель 17-У» и его изобретатель стояли перед пролетарским судом.

Просьба Умберто о помиловании была уважена. Он писал, что заблуждался и хочет теперь своими знаниями содействовать торжеству Республики труда, охраняемой «Истребителем» от дальнейших покушений на него.

В лаборатории академии встретились Бутягин, Груздев и Умберто. Разговор коснулся книжки с таинственными формулами.

— Меня поразили в ваших записях необычные валентности химических элементов, — сказал Бутягин. — Они во многих случаях ниже общепринятых. Правда, я припоминал, что некоторые элементы, например — углерод, иногда способны образовывать соединения низшей валентности, которые обычно крайне ядовиты. Но всё-таки я ничего не понял.

Умберто потряс головой:

— Я добился образования соединений с ненормальной валентностью элементов помощью тех же самых вибраций, которые применяли вы…

— Так в чем же дело?

— Я применил вибрации другой частоты. Я обозначил их буквой «Z».

Бутягин подумал и махнул рукой.

— Об этом надо будет еще подумать. Только знаете что, — сейчас я рад за себя. Вибрации вибрациями, а вот наши пошли на помощь земледелию и мы видим пользу от наших трудов. И сознание этого — очень большая радость. Так, что ли?

Он протянул руку Груздеву. Тот пожал ее. Умберто мог только сказать:

— Я даже не смею завидовать вашей радости. Я глупо заблуждался.

— Ошибки никогда не поздно исправить, — внезапно пробасил кто-то.

Все обернулись. В дверях стоял улыбающийся и жизнерадостный Лебедев.

Примечания

1

Катализатор — вещество, ускоряющее или замедляющее ход химического процесса, само при этом не изменяясь.

2

Биохимия — химия процессов, происходящих в организмах.

Content

Сергей Михайлович Беляев
Истребитель «17-У»

I. Чьи записи?

II. Очередное затруднение

III. Лебедев не теряет времени даром

IV. Вынужденная посадка

V. Газетные вырезки

VI. Тайна химических формул

VII. „Бутгруз“

VII. Через Тихий океан

VIII. Перелет продолжается

IX. Гиблое место

X. Кажется, мы знакомы…

XI. Успехи „Альбины“

XII. Первая проба

XIII. Судьба „Истребителя“

Примечания