Андре Моруа

Земля обетованная

Посвящается Симоне

André Maurois

TERRE PROMISE

Copyright © Editions Flammarion, Paris, 2000

© И. Волевич, перевод, 2015

© Е. Белавина, перевод стихов, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Андре Моруа – знаменитый французский писатель, литературовед, однако немногим знатокам литературы известно, что его настоящее имя Эмиль Соломон Вильгельм Эрзог. Вклад Андре Моруа в национальную литературу поистине велик – две сотни книг и более тысячи статей. Моруа создал не только прославившие его романизированные биографии великих людей, но и фантастические новеллы, психологические рассказы, романы, философские эссе, исторические труды, научно-популярные сочинения.

Андре Моруа утверждал, что «время, проведенное с женщиной, нельзя назвать потерянным». Знакомство с неизвестной русскому читателю прозой позволяет проникнуть в таинственную и хрупкую динамику человеческих чувств, понять, а способны ли в принципе неблагополучные каждая на свой манер супружеские пары обрести если не счастье, то хотя бы иллюзию земли обетованной. А стало быть, время чтения этой книги никак нельзя считать потерянным.

I

– Клер!.. Ну, иди же наконец, малышка!

Старая Леонтина, дородная, неотвязчивая и почтительная Леонтина, ждала, стоя у двери. Клер, сидевшая у камина на низком табурете, притворялась, что не слышит. Ей нравилось ощущать на себе горячее дыхание огня, которое обволакивало ее бока, спину, затылок. Она чувствовала себя совсем крошечной между почерневшими бронзовыми подставками для поленьев и втайне надеялась, что ее не увидят и забудут, оставив в этом приятном тепле на всю ночь.

– Клер!.. Ты что, не слышала Леонтину?

Вот в этом вопросе уже таилась угроза. Мама подняла голову, оставив на минуту красно-синюю даму на своей вышивке. Теперь необходимо было сказать хоть слово, чтобы выиграть время:

– Вы знаете, мама, сегодня днем я ходила кормить сахаром лошадей…

– Сейчас речь не о лошадях! Отправляйся спать!

Мама опустила глаза и воткнула иголку прямо в сердце красно-синей дамы. Девочка, в платьице с воротничком из ирландского кружева, вздохнула. Ей представилась холодная лестница, ведущая в башню, кровать с влажными простынями. В камине с треском развалилось полено, выбросив вверх сноп искр.

– Ой, мама, смотрите, какое большое пятно на стене!

Клер прекрасно знала, что никакое это не пятно, а светлый четырехугольник на обоях, – раньше там висела картина, и девочка смутно понимала, что ее таинственная пропажа каким-то образом связана с мыслью о разорении, об унизительной бедности.

– Клер! Довольно болтовни!

На сей раз это был голос полковника. Значит, битва проиграна. Девочка встала, еще на миг протянула к огню обнаженные руки, а затем подставила лоб родителям для дежурного поцелуя.

– Ну-ка, накинь, а то озябнешь, – сказала Леонтина, прикрывая плечики Клер вязаной пелеринкой.

Коридоры этого запущенного дома пахли плесенью. Ступеньки лестницы, ведущей в башню, были до того стары, что Клер то и дело оскальзывалась на их стертых краях. Она держалась за руку Леонтины, опираясь другой рукой на отсыревшую стену.

– Титина, из меня уже все тепло вышло…

– Ах ты, малышка! Мерзлячка ты моя! Ну что за напасть: от любого сквознячка ты прямо коченеешь!

Чтобы войти в комнату Клер, нужно было повернуть направо и забраться на полукруглую ступеньку, более высокую, чем остальные. В узеньком дровяном камине слабо тлел умирающий огонь. Красная плюшевая оконная портьера была стянута плетеным шнуром, с шишечкой на конце. Керосиновая лампа, стоявшая на комоде, наполняла комнату едким запахом. Рядом с лампой, на маленьком алтаре, итальянская Мадонна, в голубой с золотом одежде, укачивала Младенца Иисуса. Сабли из дамасской стали и зеленые вышитые штандарты с узором из полумесяцев, развешенные на круговой стене, напоминали, что мужчины рода Форжо, от отца к сыну, сражались в Африке. На четырех гравюрах были изображены: Жанна д’Арк, внимающая своим «голосам», Жанна на коронации, Жанна в Орлеане и Жанна на костре.

– Умойся, – сказала Леонтина, – и помолись.

Перед тем как преклонить колени, Клер подошла к огню.

– Отче наш, сущий на Небесах…

В этой молитве было одно слово, которое никак ей не давалось.

– Хлеб наш насушенный дай нам на сей день…

– Что ты такое болтаешь! – воскликнула Леонтина. – Хлеб наш насущный… Нужно говорить точно так, как Господь нам заповедал!

– Хлеб наш на-сущ-ный…

– Ну, теперь читай Ave Maria.

– Радуйся, Мария, благодати полная… Титина, а что это значит: благословен плод чрева Твоего Иисус?

– Маленьких девочек это не касается. Теперь Credo…

Читая «Верую», Клер всегда представляла себе одни и те же картины: ясли, а рядом бык и вол; солдаты на крестном пути; витраж церкви Сарразака, где Святая Мадонна обретала черты тетушки Каролины Форжо, дарительницы этого витража.

– Ну а теперь ложись.

Клер нырнула в свою кроватку, как пловец, ныряющий в холодную воду. Ей заранее было известно, что простыни окажутся сырыми: ведь она видела, как Мари развешивала их на веревках в саду как раз тогда, когда из долины поднимался туман. Стараясь избежать прикосновения влажного полотна, она свернулась калачиком, поджав коленки к подбородку.

– Ну, вот и умница! – сказала Леонтина. – Спокойной ночи, малышка!

– Титина, не оставляй меня одну, умоляю тебя! Я боюсь!

– Боишься – это в шесть-то лет?! И не думай даже, не останусь! Докажи-ка, что ты дочь солдата.

Этот призыв к самолюбию неизменно оказывал нужное действие на Клер.

– Ладно, Титина… Но только прежде, чем уйдешь, спой мне песенку. Ты так хорошо поешь, Титина!

– Песенку… Ну, так уж и быть. Только одну! Ты которую хочешь?

– «Король Рено»!

Клер выкрикнула это название, не колеблясь ни секунды. Старая служанка пожала плечами, нежно взглянула в блестящие, устремленные к ней глаза, сжала холодную детскую ручонку и запела:

Король Рено вернулся с войны,

А руки своими кишками полны…

Клер ощущала одновременно и ужас, и удовольствие… «Кишки»… Какое страшное слово. Она явственно представляла себе бледного короля, которого держат под руки верные соратники; его красные, липкие от крови пальцы и капли крови, падающие в дорожную пыль… Она давно уже знала наизусть всю эту печальную историю – смерть короля Рено, горе его королевы:

Земля, откройся, разверзнись, земля,

Дай отыскать моего короля…

Земля разверзлась, ее приняла,

За королем она следом ушла…[1]

Смысл песни девочке был непонятен. Что ей нравилось, так это облако грусти, окутывающее эту скорбную песнь.

– Еще разочек, Титина!

– Нет-нет, тебе пора спать!

С этими словами Леонтина задула лампу, открыла дверь и проворно вышла.

– Титина! Я тебя умоляю!.. Не уходи! Мне так страшно в темноте!

Но грузные шаги уже стихали за поворотом башенной лестницы. Девочка дрожала, сжавшись в комочек и стиснув руками коленки. Огонь в камине временами просыпался, и вспыхнувшее пламя освещало стену с четырьмя гравюрами. В такие мгновения Клер успевала разглядеть Жанну д’Арк на костре и завидовала как славе, так и мученичеству святой.

«Огонь, милый мой огонек! Хоть ты не покидай меня! Они оставили меня совсем одну… Посмотри, как несчастна Клер, как ей холодно… Бедная маленькая Клер!.. Огонь, милый мой огонек!..»

Но отсветы пламени на стенах быстро бледнели, а треск горящих поленьев звучал так слабо, что Клер приходилось напрягать слух, чтобы уловить его. И вот настала полная тишина. Ни один огонек уже не пробивался сквозь давящий ночной мрак. Борясь с безмолвием, Клер рассказывала себе какую-нибудь историю. Например, она – дочь короля, заключенная в этой башне, где страдает от холода и голода. По полу шныряют крысы, ползают змеи. Но в один прекрасный день она слышит на каменной лестнице чью-то легкую поступь, непохожую на шаги стражников. Это принц. Перед ним, как по волшебству, отворяются двери с массивными запорами. В тот самый миг, когда принц входил, огонь в камине ярко вспыхивал, озаряя темницу, и Клер, согретая этим воображаемым благодатным теплом, засыпала.

II

По воскресеньям Клер будили колокола, чей радостный медный гомон поднимался из долины, где была деревня. Открывая глаза, она видела перед собой, у постели, стул с разложенным на нем бархатным платьем, которое приготовила ей Леонтина. А под окнами, на гравии парадной аллеи, слышался топот лошадей, их запрягал в коляску старик Ларноди, по будням садовник, по воскресеньям кучер. Когда дочери исполнилось шесть лет, графиня Форжо решила брать ее с собой к обедне с певчими.

– По-моему, еще слишком рано! – заявил полковник. – Она соскучится и начнет шалить.

Полковник ошибался, как, впрочем, ошибался почти всегда, стараясь предугадать поступки живых существ. Клер очень понравились церковные ритуалы. Ее честолюбие тешили постоянные места их семьи в первом ряду, скамеечка с красной бархатной обивкой для коленопреклонений, медная дощечка со словами: «ПОЛКОВНИК ГРАФ ФОРЖО». Посмотрев налево, она могла увидеть витраж с изображением Благовещения; другой витраж, справа, представлял сцену бегства в Египет. Как только Клер научилась читать, она узнала, что оба витража пожертвованы семейством Форжо. А ниже, на оконном витраже, был изображен святой Симеон-мученик в виде отрока с длинными волосами: девочке рассказали, что для него когда-то позировал ее родной отец.

«А как же я? – думала она. – Будет ли когда-нибудь и у меня свой витраж? Так чтобы деревенские ребятишки говорили: „Видите эту святую? Это наша мадемуазель Клер!“»

Наступило 15 августа, и господин кюре, друг ее родителей, впервые поручил Клер собирать пожертвования; когда она на глазах у всей паствы, одна посреди клироса, преклонила колени перед алтарем, ей почудилось, что она сейчас упадет в обморок от счастья. Желание выделиться из общего ряда было для нее насущной потребностью. Это стремление блеснуть, таившееся в глубине ее души, зашло так далеко, что девочка не могла слушать рассказы о жертвоприношении – например, историю сына Авраамова или дочери Иевфая, – не вообразив при этом, со смесью ужаса и счастья, жертвой саму себя. Выступать центральной фигурой такого действа и страдать – вот что казалось ей и страшным, и восхитительным.

Но церковь подарила Клер не одни только утехи ее гордыни. Ей чудились божественные тайны в запахе ладана. Ее зачаровывали переливы голосов маленьких певчих. Ах, ну почему бы не принимать в церковный хор девочек?! Она, Клер, исполняла бы свои обязанности с таким усердием, с таким пылким восторгом и вниманием, тогда как грубость мальчишек оскорбляла ее, словно нечестивое вторжение в таинство службы. Она и не любила их, и завидовала им.

Клер часто грезила, внимая бархатным, мощным голосам органа. Деревне Сарразак повезло: ее органистом был настоящий музыкант, истинно артистическая натура, даром что робкого нрава, – Марсель Гонтран, сын одного из местных землевладельцев; его талант заслуживал лучшего удела. Когда он играл, Клер закрывала глаза и забывала обо всем на свете. Ее возносил в эмпиреи всемогущий теплый поток музыки. Под ее сомкнутыми веками проплывали быстрые облака, мелькали цветные арабески, ритмично двигались сотни маленьких певчих в черных и красных одеяниях.

Одной из ее любимых забав было выдувание мыльных пузырей, и она умела наслаждаться тем коротким мгновением, когда пузырь безупречной формы, тугой и радужный, вот-вот исчезнет и на него смотришь с восторгом и любовью, тем более жгучими, что гибель его неминуема. Вот и самые прекрасные музыкальные пассажи пробуждали в ее душе тот же боязливый восторг. Она была счастлива именно потому, что знала: через миг это счастье лопнет как мыльный пузырь. Сиреневые, желтые, голубые, красные блики скользили по хрупкому прозрачному шарику, созданному ее воображением. А потом звучал последний аккорд, разбивавший разом и образ, и очарование.

– Oremus![2] – возглашал кюре.

III

Каждое воскресенье, выходя из церкви, родители вели Клер на кладбище. Могилы семейства Форжо находились в самом его центре, под охраной шеренги кипарисов, и казались командным пунктом батальонов других усопших. Клер с гордостью читала на плитах: «ГЕНЕРАЛ ГРАФ ФОРЖО, 1768–1845», «СЕНАТОР ГРАФ ФОРЖО, МЭР САРРАЗАКА, 1820–1892». Была здесь еще и детская могилка Патриса Форжо, умершего в возрасте десяти месяцев. Над ней стояла колонна с разбитой верхушкой. Ибо каждый умерший, будь он даже младенцем, имел право на свой памятник. Клер завидовала всем этим усопшим. Ей хотелось умереть молодой, совершив предварительно великие подвиги, дабы остаться блистательным воспоминанием в памяти живых.

Форжо, некогда французские крестьяне самой отборной породы, с XV века владели фермой близ Лиможа и занимались земледелием. Во времена Революции один из отпрысков этой семьи, Антуан-Артэм Форжо, вступил в армию. Став офицером в 1792 году, а затем, при Наполеоне, полковником и графом, он ушел в отставку в 1815-м, осел в Сарразаке, пристроил к дедовской ферме два дома, а затем купил маленький замок, возвышавшийся на холме, над деревней. Полковник Форжо окультурил обширные ланды и научил всю округу выращивать на них кукурузу. Когда началось завоевание Алжира, он, по просьбе короля, вернулся на военную службу и уже в чине генерала командовал одной из колонн, взявших Константину. В Сарразаке его бюст украшал площадь перед мэрией.

Его сын Пьер-Антуан Форжо в юности служил офицером в Алжире, а позже, подав в отставку, также осел на родине отцов, стал мэром Сарразака, сенатором от Верхней Вьенны, а в 1890 году в течение нескольких месяцев занимал пост министра сельского хозяйства. Рауль-Антуан Форжо, «сын предыдущего» и отец Клер, поступил в Сен-Сир и на удивление быстро сделал военную карьеру в Африке. Казалось, сама судьба сулила этому красавцу-мужчине с ярко-голубыми глазами, прекрасному всаднику, опытному воину, с его славным именем и личными качествами, высшие командные посты в армии. Однако во времена министра Комба и закона о конгрегациях[3] он внезапно оставил военную службу, притом что был самым молодым полковником Франции.

Дело полковника Форжо, ныне давно забытое, наделало немало шума во французской прессе. Оно вызвало самые ожесточенные дискуссии в обществе, поставив перед ним вопрос о свободе вероисповедания, который газеты трактовали, в зависимости от политической ориентации, каждая по-своему. Это было время, когда щуплый старичок с седой бородкой, которого карикатуристы правого толка изображали дьяволом во плоти, отказывал религиозным деятелям обоих полов в праве учить молодежь. Если монахи сопротивлялись, их изгоняли из монастырей с помощью жандармов. В Бретани и во многих других провинциях население протестовало и чинило препятствия этим репрессиям. Случилось так, что полковник Форжо, командовавший в Ренне драгунским полком, получил приказ отправиться в одну бретонскую деревню и закрыть школу, где детей учили монахини. Вернувшись домой в сильном волнении, он передал жене разговор, который состоялся у него с непосредственным начальником, генералом Леду. Госпожа Форжо, высокая сухопарая, энергичная дама, не колеблясь, высказала свое мнение:

– Вы не должны подчиняться, иначе вам грозит бесчестье.

– Не так-то это просто, – отвечал полковник. – Я ведь солдат и обязан выполнять приказы. Разве я имею право их обсуждать?

– Вы, прежде всего, христианин, – возразила мадам Форжо, – и не можете ставить человеческие приказы выше Господних.

Женщины вносят в государственные дела примитивный, почти дикарский пыл, который делает их такими сильными в сердечных делах. В спорах они с презрением отбрасывают аргументы и даже факты. Их епархия – любовь и ненависть, а отнюдь не справедливость. Мадам Форжо ненавидела министра Комба всеми силами души. Дай ей волю, она охотно содрала бы с него кожу, колесовала бы, сожгла живьем.

– И как только генерал, – возмущенно спросила она, – посмел отдать вам такой приказ?

Полковник стоял у камина, сгибая и разгибая колени машинальным движением всадника.

– Генерал, – ответил он, – всего лишь передал мне приказ префекта. Он не скрыл от меня, что сам не одобряет его.

– Но в таком случае, – торжествующе воскликнула мадам Форжо, – это вовсе не военный приказ, а всего лишь распоряжение гражданских властей!

– Мобилизация – тоже распоряжение гражданских властей, – сказал полковник.

Госпожа Форжо была женщиной твердого нрава. Урожденная Анриетта д’Окенвиль, из семьи мелкой нормандской знати, она выросла в бедности, почти в нищете, и к тридцати годам смирилась с тем, что останется старой девой, а потому начала активно работать в Красном Кресте. Откомандированная в Сенегал в качестве старшей сестры военного госпиталя, она ухитрилась на одной из конных прогулок одержать победу над майором Форжо, который и женился на ней в 1895 году. Сожалел ли он о своем поступке? Возможно. Женщины прежде любили его, он и теперь им нравился, так что, когда мадам Форжо устраивала прием для офицерских супружеских пар, ему случалось многозначительно переглянуться с какой-нибудь юной красоткой. Однако госпожа полковница крепко держала в руках и полк, и полковника.

– Вы должны осознать все последствия моего отказа, – сказал он. – Я пойду под трибунал…

– Ерунда, вас оправдают.

– Не уверен. Нынешняя армия – не та, что прежде. И в любом случае, даже если меня оправдают, я буду вынужден подать в отставку.

– Ну и прекрасно. Мы уедем в Сарразак, и вы займетесь земледелием.

– Дом в Сарразаке непригоден для житья, и вам это известно. Крыша протекает, а чтобы ее починить и привести в порядок хоть несколько комнат, нужны большие деньги, которых у меня нет.

– Но ваш брат может одолжить вам…

– Вряд ли. Шарль богат, но не склонен делиться своим добром. Да и мне неприятно обращаться к нему… Кроме того, Клер скоро исполнится семь лет. Неужели вам хочется запереть ее в деревне?

– А почему бы и нет? Лучше уж воспитывать девочку в деревне, чем оставить ей в наследство опозоренное имя.

Полковник вздохнул. Жена требовала от него жертвы, о которой еще вчера он и помыслить не мог. Он любил свою военную профессию, благодаря колониальным войнам быстро продвигался по службе и был уверен, что когда-нибудь добьется командования армейским корпусом. А впоследствии – кто знает – не выпадет ли ему шанс стать одним из вождей Реванша?!

– Хорошо, я пойду к генералу, – сказал он, застегивая свой доломан, – и попрошу его назначить другого офицера.

– А если он откажет? – спросила мадам Форжо.

Зная, что муж всегда держит слово, она хотела заручиться его твердым обещанием. Полковник колебался:

– Он не сможет мне в этом отказать.

– Вполне вероятно, но, если все-таки откажет, вы мне обещаете?

– Обещаю, – в отчаянии ответил полковник.

Генерал Леду, будучи кандидатом в члены Высшего военного совета, не желал ссориться с правительством, каким бы оно ни было, и настаивал на своем приказе, подслащивая его учтивыми сожалениями. Полковник Форжо отказался выполнять приказ и был предан военному суду. Судьи – такие же военные – не могли его оправдать, провинность была слишком очевидной, да, впрочем, он и сам в ней сознался. Его приговорили к однодневному тюремному заключению, обязав к тому же извиниться и одобрить действия начальства. Однако военный министр генерал Андре, располагавший политическими доносами на полковника Форжо, в которых его обвиняли как клерикала и реакционера, отстранил его от должности, иными словами, уволил из действующей армии, разрешив остаться в резерве с сохранением звания и быть призванным в случае мобилизации. Все офицеры гарнизона пришли на вокзал, чтобы проводить полковника в день его отъезда. Он был в штатском и держал за руку свою шестилетнюю дочь Клер. Что касается графини Форжо, гордившейся этой почетной немилостью, она, с ее ростом, возвышалась над всеми собравшимися и главенствовала на своем последнем приеме.

К перрону подошел поезд. Он должен был стоять в Ренне десять минут, и офицеры столпились подле вагона. Малышка Клер, на которую никто не обращал внимания, слушала их разговор. Она понимала, что произошло какое-то большое несчастье.

– Мама, а где Барнабе? – спросила она. – Разве он не поедет с нами?

– Нет, – резко ответила мадам Форжо. – Барнабе был ординарцем твоего отца, а ему теперь ординарец не положен.

– Но почему, мама?

– Я тебе уже двадцать раз объясняла: потому что он больше не командует полком.

Наконец поезд тяжко запыхтел и тронулся. Клер умолкла, глядя в окно на блестящую группу драгунов, которые щелкали каблуками и отдавали честь ее отцу.

IV

Возвращаясь в деревню, где вот уже целый век верховодила его семья, полковник Форжо тоже рассчитывал стать мэром и, таким образом, заняться политической деятельностью, в которой мог найти выход своей энергии. Но ему не удалось добиться избрания в муниципальный совет, и он горько сетовал на «скверный дух», воцарившийся в этой глухомани. Он не понимал, что перебежчиками были, в первую очередь, именно члены семейства Форжо, а не провинция Лимузен. Его дед представлял в этих краях передовые слои общества – бонапартистов, затем орлеанистов, то есть противников традиционной монархии. Его отец стал республиканцем, умеренным, но либеральным, и недругом Мак-Магона. А сам полковник, представитель третьего поколения Форжо, был врагом Республики в глазах местных фермеров-радикалов, которые с неудовольствием смотрели на возвращение в их деревню человека, сурово осужденного «папашей Комбом» и его газетами. Что же касается окрестных помещиков, которые некогда избегали знакомства с «этими Форжо» – аристократами наполеоновского разлива, они, напротив, восхищались теперь отважным поведением полковника в деле с конгрегациями и поначалу оказали им теплый прием. Однако вскоре быстро охладели к полковнику, узнав, что он не верит в виновность Дрейфуса.

– Ну, подумайте, господин полковник, его же дважды осудил трибунал! – говорили ему.

– Я знаю, – отвечал он, – знаю, но я друг майора Бреона, порядочнее которого нет человека на свете, а он голосовал за оправдание. Так вот Бреон лично сказал мне, что в деле нет никаких доказательств вины. И, кроме того, вспомните о самоубийстве Анри…[4]

Узнав об этом отзыве, многие окрестные дворяне заключили: «Горбатого могила исправит!»

Госпожа Форжо, даром что фанатичная роялистка и антидрейфусарка, попала в немилость к соседям заодно с мужем и выместила на нем свое раздражение. Забыв, что именно она вынудила полковника подать в отставку, она обвиняла его в том, что он обрек ее на жалкое существование в этой глухой провинции.

Клер плохо понимала, какое положение занимает в этих краях ее семья. В глазах детей арендаторов, которые разговаривали с ней робко и почтительно, она была дочерью владельца замка, олицетворением богатства и могущества; однако по разговорам, которые она слышала вечерами в гостиной, девочка догадывалась, что ее родителей крайне заботит нехватка денег. Она знала, почему исчезают со стен картины – их продавали. И если ей случалось высказать какое-нибудь желание, отец с горечью отвечал:

– А платить кто будет?

В непогоду с монументальной крыши замка то и дело срывались старые черепицы, и полковнику это не давало покоя.

– Титина, а шестьдесят тысяч франков – это много? – спрашивала Клер.

– А почему тебя это интересует?

– Потому что вчера вечером папа сказал: «Необходимо достать шестьдесят тысяч франков на черепицу, иначе стропилам конец». Титина, а кто такие «стропила»?

– Как-нибудь на днях сведу тебя на чердак и покажу.

Клер была очень одинокой девочкой и потому со жгучим интересом прислушивалась к разговорам родителей. Почти каждый вечер полковник, прочитав газету, сокрушенно комментировал события прошедшего дня:

– Ну и нелепица!

Мадам Форжо, склоненная над своей вышивкой, поднимала голову.

– Какая нелепица, Рауль? – осведомлялась она.

В этот вечер полковник, по своему обыкновению, вскочил с кресла и, заложив руки за спину, начал кружить по комнате, точно зверь в клетке:

– Представь себе: этот господин Пелльтан, министр Морского флота, сидя в Бизерте, смеет бросать вызов всему миру от имени Франции! Он утверждает, что Корсика целит прямо в сердце Италии, что Бизерта и Тулон угрожают Мальте и Гибралтару… Нет, вы только послушайте!

Схватив на ходу газету, он остановился возле лампы и прочел:

– «Разумеется, я отнюдь не желаю международного конфликта как с Англией, так и с Италией, но, поскольку нам неизвестно, что затевает противная сторона, наш долг – готовиться к священной войне за нашу родину Францию против ее врагов, кем бы они ни были…» А когда председателя совета упрекают в поджигательских речах его министра, знаете, что он отвечает? «Стоит ли придавать значение необдуманным словам, вырвавшимся в подогретой атмосфере застолья…» Черт подери! Если господин Комб так скептически относится к импровизациям господина Пелльтана, зачем же он доверяет ему национальную безопасность? Почему разрешает ему грозить всему миру, да еще в тот момент, когда мы не готовы к войне?!

Мадам Форжо пожала плечами и не произнесла ни слова. Казалось, она питает к мужу скрытую неприязнь: время от времени она бросала на него пренебрежительный взгляд, который Клер, с виду погруженная в чтение своей книжки с картинками, ловила на лету. Ссоры отца с матерью были для нее предметом постоянных размышлений. В Ренне супруги занимали общую комнату, расположенную прямо над ее спальней, и она часто слышала шум их пререканий. Но в Сарразаке мадам Форжо расположилась одна в так называемой комнате хозяев. А полковник спал на первом этаже, на диване в гостиной, – как он объяснял, «из-за воров». Но никаких воров в округе не было. Однажды, когда Клер и Леонтина пошли в деревню, мясник, ухмыляясь, бросил служанке:

– Ну, ваш полковник – кавалер хоть куда!

«Кавалер? Почему кавалер? – раздумывала девочка. – Может, он хотел сказать „кавалерист“?»

По воскресеньям после кладбища и перед тем, как сесть в коляску, мадам Форжо заходила в кондитерскую Кейрола́ и покупала заварные пирожные с кремом – воскресное лакомство. Этот кондитер, бывший наездник, разделял политические убеждения полковника.

– Вы не поверите, господин полковник! Новый командир жандармерии – красный!

– Ну что ж, он стремится сделать карьеру, – желчно говорил полковник. – Только как бы ему не промахнуться: Франция еще воспрянет.

– Ох, не знаю, господин полковник. Такая ненависть кругом, прямо невероятно… Еще хуже, чем в Революцию.

По воскресеньям после обеда Клер охотно вернулась бы в деревню, на вечернюю службу; ей хотелось еще раз подышать священным запахом ладана, послушать Magnificat[5] и окунуться в мягкие волны органных мелодий. Но полковник был против:

– Это невозможно… Лошади слишком устали. Поиграй здесь.

«Поиграй»… легко сказать! У Клер не было друзей: одни дома закрыли перед ней двери из-за местных вендетт, другие пустовали – многие семьи проводили зиму в Париже или Лиможе. И Клер, пообедав, шла искать приют в кухне, где топившаяся печь давала ровное постоянное тепло. Толстуха Мари, повязав косынку на голову, потрошила курицу или лущила горох. Она всегда находила дело для Клер:

– А ну-ка натолки мне сахара… А потом взбей белки, да как следует…

Ах, до чего же приятно было вращать венчик, быстро-быстро, смотреть, как вздувается сладкая воздушная масса, а заодно прислушиваться к дерзкой болтовне служанок. Однако Леонтина, преданная и богобоязненная душа, считала себя ответственной за Клер и уводила ее прежде, чем девушки переходили границы приличия.

– А что это сказала Мари, а?.. Ну, Титина, что это она сказала про девушку, которую повалил парень? Почему все смеялись, разве это смешно, Титиночка?

– Ничуть не смешно! Здешние люди прямо как животные!

Леонтина сама была уроженкой этого края, но ее мать, работавшая горничной у сенатора, строго воспитала ее. Она много читала и даже, получая всего тридцать франков месячного жалованья, подписывалась на «Veillées des Chaumières» («Посиделки в хижинах») – еженедельный иллюстрированный журнал с романтическими и религиозными историями, который после прочтения одалживала чете Ларноди.

– Надобно оградить персонал от дурных книг, – говорила она.

Леонтина знала наизусть стихи Луизы Аккерман[6] и Марселины Деборд-Вальмор.[7] По воскресным дням она читала Клер «Дневник Маргариты» – жалостную нравоучительную историю. Маргарита плыла на корабле на остров Бурбон со всей своей семьей; ее младший брат, еще младенец, умирал на борту судна; ее лучшая подруга Мари также скончалась, только позже. Клер готова была слушать эту историю бесконечно.

– Но что же тебе нравится в этой книге? – недоуменно и насмешливо спрашивала ее мать.

– Смерть ребеночка и смерть Мари.

Второй историей, которую Клер без конца просила читать Леонтину, была «Тайна Фруа-Пиньона».[8] Там было письмо юной девушки, которое Клер находила в высшей степени изысканным: «Твоя навсегда, командор… Мари-Тереза Кардаво». Клер могла часами повторять эти слова: «Твоя навсегда, командор…». Она не знала, кто такой командор, и не понимала точного смысла выражения: «Твоя навсегда». Но эти слова звучали, как музыка. Она долго сопротивлялась чтению молитв с перебиранием четок, но стоило ей узнать, что четки называются rosaire, как она сразу пристрастилась к этому занятию. Слово rosaire напоминало о волшебных садах с розами, об аркадах и колоннах, увитых розовыми цветами. Две тетки Клер постриглись в монахини, и ей было известно, что одна из них, сестра Аньес-Анжелика, жила в монастыре «Птицы». Клер так и представляла ее себе живущей в огромном вольере; тогда как вторая тетка, сестра Мари-Жозеф, находилась, по ее убеждению, в постоянной неподвижности, поскольку господин кюре говорил, что она принадлежит к «созерцательному ордену». Любое новое слово пускало корни в воображении девочки, давая обильный урожай образов и догадок.

Ближе к вечеру она ходила кормить сахаром лошадей и возвращалась домой в тот час, когда из долины поднимались белые нити ночного тумана. С этого момента девочка знала, что воскресенье будет похоже на все прочие дни. За обедом отец опять начнет говорить о черепице, урожае и армии; вечер она проведет у камина, между подставками для дров; мадам Форжо снова займется своей вышивкой, а полковник, заложив руки за спину, будет, как всегда, вышагивать по гостиной, проклиная правительство; потом войдет Леонтина, а дальше – холодная лестница, ведущая в башню, угасание хилого огня на поленьях, ужас ночной тьмы и, наконец, спасительный сон.

V

Полковник Форжо был незлым человеком, но тридцать лет командования выработали у него привычку к полному повиновению окружающих. Его красивое, спокойное лицо и прямой взгляд говорили о бесхитростном сердце, зато голос звучал резко и безжалостно:

– Молчи! Не прекословь! Не спорь!

Так он отвечал Клер, стоило той задать какой-нибудь вопрос. Как-то вечером девочка призналась, что медлит покидать гостиную, потому что боится темноты, и полковник тут же приказал ей выйти из дому, притом одной, в ночном мраке:

– Дойдешь до сосновой рощи и принесешь мне ветку в доказательство того, что ты исполнила приказ!

Обеспокоенная Леонтина надела на малышку пальто, проводила до двери и тихонько спросила:

– Хочешь, я пойду с тобой?

Но Клер сердито отказалась. Ночь была безлунная, и парадная аллея перед замком напоминала черный туннель. Девочка медленно продвигалась по ней, протянув вперед руки, чтобы не наткнуться на ветви деревьев, которые мрачной угрожающей тенью смыкались на ее пути. Доносившийся справа шум – плеск воды и бульканье воздушных пузырей – возвещал о близости пруда с его скользкими лягушками. Вдали, на равнине, проходил поезд, и его пыхтение напоминало грозные голоса сказочных чудовищ. Но вот пруд остался позади, значит еловый лес уже недалеко. Клер споткнулась о кочку, поскользнулась, упала, вскрикнула, но тут же нащупала под собой клейкие от смолы сосновые иголки. Встав на ноги, она на ощупь выбрала развесистую ветку, отломила ее и так же медленно побрела назад, к дому. Возвращаться было легче: теперь она ориентировалась на свет из окон замка. Войдя в гостиную, она молча, с вызывающим видом, протянула ветку отцу. С тех пор она перестала бояться темноты.

В другой раз Клер решила нарезать хлеб на кухне и сильно поранила ножом руку; началось обильное кровотечение. От боли и вида крови она разрыдалась так громко, что это услышал полковник.

– И не стыдно тебе голосить из-за простого пореза! – сказал он. – Бери пример с солдат, которым на поле боя оторвало снарядом руку или ногу, – они терпеливо ждут, когда их подберут санитары!

Клер была пристыжена и с этого дня принялась, втайне от взрослых, подвергать себя множеству испытаний, чтобы покончить со своей изнеженностью. Каждое утро за завтраком она прижимала ладошку к горячему кофейнику, стараясь терпеть боль все дольше и дольше. «Не хочу! Не хочу! – твердила она себе. – Не хочу! Не хочу!» Спустя какое-то время она могла безбоязненно брать в руки предметы, одно прикосновение к которым еще полгода назад заставило бы ее завопить от боли.

– Эта малышка абсолютно бесчувственна! – говорила ее мать.

Она ошибалась: Клер просто отказывалась чувствовать. Однако ей так и не удалось смириться с другой манией отца – принуждать к постоянной деятельности всех, кто от него зависел. Полковник не выносил вида человека, который средь бела дня спокойно сидел без дела.

– А ну-ка, вставай! – командовал он дочери. – Иди побегай! Или поиграй в серсо.

– Я уже пробовала, – отвечала Клер. – На улице слишком холодно.

– Холодно? Да у тебя просто кровь ледяная!

– Клер родилась ледышкой! – сетовала мадам Форжо. – И с тех пор никак не может согреться.

– Черт возьми, да она попросту не упражняется! – сердился полковник. – Ну, можешь ты мне объяснить, что ты делаешь одна там, на лестнице?

Нет, Клер не могла объяснить, что она рассказывает себе всякие истории, что ее пальцы превращаются в сказочных персонажей, в труппу актеров, где у каждого есть определенное амплуа, почему и приходится без конца сочинять сценарии то для одного, то для другого. Мизинец, например, был ребенком; безымянный палец – матерью этого ребенка; указательный и средний исполняли роли отцов и мужей, а большой палец служил шутом или колдуном. А еще она призывала в свои грезы персонажей с гобеленов, висевших в гостиной. Она наделяла их именами: месье Полидор Карге, баронесса де Вальфлёри, Нелли Лавердюр… Опасного бандита звали Энрико Сакки. Что же касается двух портретов, висевших над лестницей, – первый, кисти Ван Лоо, изображал прабабушку мадам Форжо; второй, кисти Энгра, первую графиню Форжо, с юным, смеющимся, ясным личиком, – девочка обожала их и горько плакала в тот день, когда незнакомый мерзкий человечек после таинственных переговоров с родителями увез картины в своем экипаже. Это похищение и долгий плен добавили несколько печальных эпизодов к саге о двух «дамах с лестницы». Клер никому не поверяла свои выдумки – она боялась насмешек со стороны родителей.

Атмосфера дома в Сарразаке напоминала те летние дни, когда небо безоблачно и все же воздух насыщен смутной, тяжкой тревогой, предвестием надвигающейся грозы. Клер не понимала скрытых причин разногласий между отцом и матерью, но знала, что они не ладят друг с другом и что ей не суждено, в отличие от других детей, жить в счастливой и жизнерадостной семье.

Ее сердечная боль и сожаления сделались еще острее с того дня, когда брат отца Шарль Форжо и его дочь Сибилла провели в Сарразаке несколько дней. Тут-то Клер и обнаружила, что родителей и детей могут связывать совсем другие отношения, никак не похожие на те, что она видела в своем доме.

Дядя Шарль, биржевой маклер, жил в Париже. В отличие от старшего брата, он был богат, и Клер нередко слышала, как ее мать спрашивает у отца:

– Почему бы не попросить Шарля о помощи?

– Лучше сдохнуть! – отвечал полковник.

Но вот в 1905 году, с началом каникул, дядя Шарль написал им, что собирается совершить автомобильную поездку вместе с дочерью и хотел бы заехать в Сарразак. Он был вдовцом, и Сибилла, даром что была всего на год старше Клер, сопровождала отца. Невиданный апломб кузины вызвал у Клер испуг и восхищение. Как только голубой лимузин остановился у крыльца, Сибилла начала распоряжаться выгрузкой своих чемоданов с веселой самоуверенностью молодой женщины. В дорожном костюме из клетчатой шотландки и в пальто под цвет костюма, она выглядела как новенькая кукла, только что из коробки. Дядя Шарль, жизнерадостный великан с белокурой бородкой, гордо расписывал свой рекорд:

– Четыреста двадцать километров от Парижа до Сарразака всего за двенадцать часов, старина!.. В среднем со скоростью тридцать пять километров в час.

– Папа гнал как безумный, – сказала Сибилла.

– А ты помолчи, Сиб! Лучше попроси кузину показать тебе твою комнату. А она хорошенькая, твоя кузина, только, кажется, язык проглотила… Как ее зовут-то? Клер? Ах, ну конечно, так же звали нашу бабушку… Клер, Клара, Клариссима… ну, промолвите хоть словечко, мамзель Клерон!

Сибилла взяла за руку Клер, вконец сконфуженную этим непривычным вниманием к своей особе, и увела ее в дом.

– Вот это и есть моя комната? – спросила она. – Какая огромная! А где включается электричество? Что?! Вы до сих пор живете с керосиновыми лампами? Вот это мило! Прямо как в романах «Розовой библиотеки». Вас следовало бы назвать Камиллой или Мадлен… Хотя что я… сама не знаю, почему говорю «вы», – ты ведь моя кузина. Ну, здравствуй, малышка Клер, я рада с тобой познакомиться.

Клер слушала ее с таким изумлением, словно перед ней была говорящая птица, и даже забывала ответить. Она смотрела, как Сибилла вынимает из чемодана свои платья, туалетный несессер.

– Знаешь, это мамин; папа хотел, чтобы я им пользовалась. Скажи, у вас переодеваются к ужину?.. Ты мне напоминаешь Франсуазу, она первая ученица в нашем классе… Иногда я приглашаю ее к нам, но папе она не нравится… Он любит только веселых спортивных девочек… И вообще он такой уморительный, мой папа!

Они спустились в гостиную; Шарль, развалившись в кресле, курил сигару, а полковник, по обыкновению, расхаживал взад-вперед; мадам Фуржо молча вышивала.

– Нет, – говорил Шарль, – нет, бедный мой Рауль, я тебя отнюдь не одобряю. Может быть, твой поступок и благороден, хотя лично я в этом не уверен, но каков результат? Ты остался без гроша, без всякого занятия и сожалеешь о своем полке. Я не говорю, что наши политики симпатичны, но все же это они правят Францией, они всемогущи, и нужно как-то уживаться с ними… Вот я веду финансовые дела многих министров, и это приносит мне большую пользу. Они ведь прекрасно информированы. И я продаю то, что продают они, покупаю то, что покупают они. У меня есть приятель, его зовут Ванекем, он водит дружбу с Рувье.[9] Так вот, поверь мне, тот много чего знает, а мой приятель, уж конечно, слушает его и мотает на ус.

Мадам Форжо подняла голову:

– Я не понимаю вашей снисходительности, Шарль, – ведь эти люди губят страну!

– Не верьте в подобные бредни, Анриетта! Многие из них такие же патриоты, как мы с вами.

– Что не мешает им, – сказал полковник, – опустошать Францию своей антирелигиозной политикой. Ты помнишь эту деревню во времена нашего детства, Шарль? В семьях было от шести до десяти детей. А нынче – двое, много трое… В тысяча восемьсот восьмидесятом году население Франции было равно населению Германии. А сейчас в Германии проживают шестьдесят пять миллионов, тогда как во Франции – только сорок… Эти цифры о многом говорят.

– Ну и чудесно! Давайте делать детишек! Я совсем не против, это превосходное упражнение! – со смехом сказал Шарль. – Вот только мы, Форжо, показываем дурной пример, имея каждый по одной дочери.

Лицо госпожи Форжо омрачилось.

– Шарль, вы лучше, чем кто-либо, знаете, что у нас с Раулем, увы, нет средств, чтобы заводить большую семью.

Обе девочки сели рядышком на диван, и Сибилла обняла за плечи Клер, счастливую, удивленную и неловкую. Они молча слушали разговор взрослых. Клер стыдилась признания матери, одновременно раздумывая, возможно ли регулировать количество детей в семье; Сибилла, куда более осведомленная, хитро посматривала на озадаченную кузину и смеялась. Когда все сели за стол, она покорила полковника расспросами о лошадях и о псовой охоте, а госпожу Форжо – описанием уроков катехизиса, которые посещала в Сен-Филипп-дю-Руль. Затем братья стали обсуждать Русско-японскую войну, удивлявшую в то время все общество.

– Твоя кавалерия как будто не играет там особой роли, – подтрунивал Шарль.

– Кавалерия, – горячо возражал полковник, – снова сыграет свою роль лишь в том случае, если будет найдено средство защитить кирасиров от огня противника. У меня возникли кое-какие соображения на сей счет. Но как бы ни обстояли дела с кавалерией или новым оружием, нужна в первую очередь мобильная сила, способная внести хаос в тылу врага. Именно так выигрывают войну.

Клер любила слушать отца, когда он говорил о сражениях и о солдатах. В его словах звучала энергия, которая восхищала девочку, внушала ей уверенность и в нем, и в себе самой.

– Что ты намерен делать, Рауль, если начнется новая война?

– Буду командовать резервным полком.

После обеда Клер увела Сибиллу в свою комнату, и они долго и весело болтали, пока за ними не пришла Леонтина. Девочки поверили друг другу свои тайны: Сибилла знала, что ее отец часто навещает одну даму, которая поет в театре Опера Комик.

– Ее зовут мадам Жанен, но мы с подружками величаем ее мадам Фу-ты-ну-ты.

Клер рассказала кузине историю отставки своего отца, а затем случай с «опрокинутой» девушкой. Они разговаривали без умолку, то и дело заливаясь смехом. Через день, когда Сибилла с отцом уезжали в Биарриц, кузины договорились переписываться и придумали секретный код, которым будут обозначать родителей, мадам Жанен и прочие свои тайны.

VI

Визит дяди Шарля и его дочери произвел глубокое впечатление на Клер.

Сибилла стала для нее образцом, которому она решила подражать. Ей хотелось наряжаться, как Сибилла, говорить, как Сибилла, иметь машину, как у Сибиллы. Осознав, что с ее кузиной обращаются как со взрослой, она попыталась добиться тех же привилегий. Мадам Форжо раз в неделю ездила в Лимож, и Клер начала упрашивать мать, чтобы та взяла ее с собой.

– Мама, я могу поехать с вами?

– Нет, ты мне будешь мешать. Кто тобой займется, пока я буду у дантиста?

– Я могу подождать вас в экипаже.

– Клер, если я сказала нет, значит нет.

– Мама, но ведь Сибилла…

– Не спорить! – оборвал ее полковник.

Этот мелкий эпизод укрепил Клер в убеждении, что она несчастнейшая из детей. Каждый вечер она вспоминала Сибиллу, ту покровительственную, чуточку высокомерную нежность, с которой кузина относилась к ней. И девочка мечтала оказаться в таком мире, где она могла бы в свою очередь опекать и защищать Сибиллу.

Вернувшись в Париж, Шарль Форжо прислал в Сарразак подарок для племянницы – фонограф, новомодный аппарат, состоявший из стержня, на который следовало осторожно надевать сменный вращающийся цилиндр, покрытый воском; сверху располагалась огромная труба-рупор, из нее-то и шел звук. Клер обращалась как со святыней с восковыми валиками, которые нужно было чрезвычайно аккуратно, с бесконечными предосторожностями, заворачивать в полотно. Стоило родителям уехать, как она запиралась в комнате со своим «прекрасным фоно» и слушала никогда не надоедавшие ей мелодии с двадцати валиков, присланных дядей Шарлем (новых у нее так и не появилось). Таким образом, она познакомилась с операми «Манон», «Таис», «Кармен» и с неземными голосами, певшими обворожительные арии.

Никто никогда не рассказывал девочке о романтике любви, но природный инстинкт предупреждал ее о чарующей и опасной власти некоторых слов – сердце, трепет, ласка. Она вздыхала вместе с Фаустом: «Здесь так тихо, тихо так, / Все кругом тайной дышит!»;[10] вместе с Вертером: «Восторг! Очарованье! Не грёзы то, не сон! / Но как же хороша! Всю жизнь с такой подругой / я прожил бы легко…»[11] Мужские голоса, пусть даже и бесплотные, все-таки приобщали ее – отвлеченно, исподволь – к языку страсти. В этих ариях слышались отголоски иных, неведомых миров. Клер разыскивала в книгах, в старых путеводителях картинки, изображающие Египет Таис, Испанию Кармен, Венецию «Сказок Гофмана». В эти страны, созданные для счастья, она помещала сказки и драмы, придуманные ею самой. Двум своим куклам она дала имена Манон и Таис и напевала им мелодии с фонографа, которые уже знала наизусть. Но тут появлялся полковник:

– Ты чем это тут занимаешься? А ну-ка, иди гуляй или помоги Ларноди в саду.

Клер со вздохом вставала и уносила своих кукол:

– Ладно, идем, Манон, ты хотя бы не ругаешь бедняжку Клер…

Позже, когда Леонтина решила познакомить свою подопечную с историей Франции, куклы получили новые имена – Изабо и Элеонора. Для Клер – как, впрочем, и для самой Леонтины – история была второй книгой сказок: Аттила уподоблялся Людоеду, святая Женевьева – доброй фее. Королева Изабо Баварская сначала привлекла девочку своей красотой: на гравюре она выглядела такой прекрасной в своем высоком головном уборе. Клер сделала такой же из синей бумаги, в которую обычно заворачивали сахарные головы, и водрузила его на золотистые волосы куклы. Но потом, узнав о преступлениях Изабо, наградила ее свирепыми ударами.

– Ты рехнулась, что ли? – воскликнула Леонтина. – Смотри убьешь свою дочку…

– А зачем она такая злая?!

Услышав от Леонтины о злоключениях Карла VI и о «великих бедах Французского королевства», Клер схватила Изабо за ноги и безжалостно ударила головой о стену. Фарфоровая головка куклы разлетелась вдребезги. На шум прибежала мадам Форжо.

– До чего же ты глупа! – сказала она дочери. – Если тебе разонравилась эта кукла, ты могла бы отдать ее какой-нибудь деревенской девочке, уж она-то была бы очень довольна.

– Довольна иметь такую злюку? – презрительно ответила Клер. – Ну, значит, она была бы круглой дурой!

– Как бы то ни было, больше ты кукол не получишь!

– Подумаешь, ну и не надо… Все равно я уже слишком большая.

Однако она еще долго хранила в коробке все, что осталось от Изабо. Стеклянные глаза куклы, кусок розовой щеки, волосы, наклеенные на обломок черепа лаком, который в конце концов облупился, все это и пугало, и привлекало ее. Перебирая эти царственные и жалкие останки, она испытывала ужас, смешанный с непонятным наслаждением.

Что же касается волшебной атмосферы «Фауста» и «Манон», девочка вновь прониклась ею в тот день, когда Блез Форжо, дальний родственник отца, женился и, проезжая через Лимузен после свадебного путешествия, решил представить свою молодую жену семейству сарразакских Форжо. Почему Клер так взбудоражило скорое прибытие молодоженов? Ее волновали подслушанные на лету слова взрослых: Медовый месяц… Свадебное путешествие… Комната новобрачных… Приезд в замок незнакомой супружеской четы был событием из ряда вон выходящим. Какую же комнату предоставить этим молодым людям?

– Голубую, – постановил полковник.

– Ну что вы такое говорите! – сказала мадам Форжо. – Голубая комната примыкает к моей спальне. Это будет их смущать. Новобрачные имеют право на уединение. Пожалуй, приготовлю им комнату в башне, ту, что над спальней Клер.

Когда мать и Леонтина пошли осматривать эту комнату, Клер на цыпочках прокралась вслед за ними. В помещении пахло сыростью.

– Ничего страшного, будем держать окна растворенными до самого их приезда, – сказала Леонтина. – Вот только мебель…

– Я отдам им свою кровать и комод, – решила графиня Форжо.

Клер слушала ее почти с испугом. Почему это мама вдруг захотела уступить кому-то свою кровать с балдахином? Ведь здесь и так стоят две одинаковые узкие кровати. Значит, раз приедут двое гостей – Блез и Катрин, – им и таких должно хватить. И Клер, весьма гордая сознанием, что может дать полезный совет, забыла свое мудрое решение оставаться незамеченной:

– Но, мама, ведь тут будут спать Блез и Катрин…

Мадам Форжо обернулась:

– А ты что здесь делаешь, Клер? Сделай милость, не вмешивайся в то, что тебя не касается. Иди в сад.

Пришлось отступить. Но вместо того чтобы идти в сад, Клер отправилась на кухню. Толстуха Мари чистила картошку, Ларноди, сидевший на деревянном некрашеном стуле, покуривал трубку.

– Мари, знаешь, мама решила отдать свою кровать нашим гостям.

– Ну а мне-то что за дело?

– Но ведь так им придется спать в одной постели!

Ларноди усмехнулся:

– Мне ясно одно: я должен буду перетаскивать туда-сюда три кровати. Госпоже графине плевать на слуг…

– А ты что думала? – сказала Мари. – Что эти голубки́ будут спать в разных кроватях?

Почему она назвала гостей голубка́ми? Ведь так говорили только о маленьких голубях. Клер и представить себе не могла, что два человека могут спать в одной, общей постели – ну разве что в какой-нибудь хижине, при крайней нужде. Иногда, посещая арендаторов, она слышала жалобы: «У нас всего одна кровать на троих!» Но чтобы членам ее семьи Форжо пришлось спать вместе – это было что-то новое. И когда Клер вернулась в гостиную, она робко спросила:

– Мама, скажите, пожалуйста, а те две золоченые кровати из башни, вы их поставите в вашу комнату?

К великому ее изумлению, выговора не последовало.

– Нет, только одну. Две кровати загромоздили бы мою спальню.

– А нельзя ли поставить вторую ко мне?

– Я как раз хотела сделать тебе этот сюрприз. Ты уже выросла из своей детской кроватки. А эта будет твоя девичья.

На следующее утро прибыли Блез и Катрин. Клер сочла, что они прекрасны, как сказочные герои, и, что самое интересное, не расставались ни на минуту. Когда Блез сидел рядом с женой, он обнимал ее за плечи. Если же Катрин садилась возле мадам Форжо, Блез вставал, нетерпеливо прохаживался по гостиной и, проходя мимо Катрин, касался ее плеча и целовал.

– Ах, Блез, – нежно говорила она, – ну будь же благоразумен.

Полковник смеялся. Мадам Форжо с удвоенной яростью втыкала иголку в очередную даму, на сей раз розово-зеленую. А Клер спрашивала себя, что же эта хорошенькая Катрин ест на завтрак – может, краюшку медового месяца? Уж не от этой ли волшебной пищи у нее такое прозрачное, сияющее личико?

VII

В 1906 году Клер исполнилось десять лет. До сих пор она никогда не училась в школе.

Ее образование было поверхностным и нерегулярным. Леонтина научила ее читать и писать. Учительница из Сарразака давала ей уроки арифметики и географии, а органист Марсель Гонтран занимался с ней сольфеджио. Она знала наизусть много стихов и каждый день с удовольствием заучивала новые. Однако у ее занятий не было четкого расписания, и бо́льшую часть времени она проводила на кухне или в бельевой.

Как-то вечером, когда Клер вышла из гостиной, чтобы лечь спать, мадам Форжо сказала мужу, что теперь девочке нужна постоянная учительница.

– Нельзя же допустить, чтобы ее воспитывала Леонтина. Что касается меня, то мне некогда этим заниматься, да и призвания к обучению тоже нет.

– Легко сказать! – воскликнул полковник. – А где я возьму деньги?

– О, это обойдется не дороже частных уроков. Я нашла в «Акклиматасьон» множество объявлений, размещенных англичанками. Некоторые из них согласны работать за сто франков в месяц плюс питание и жилье, которые нам почти ничего не будут стоить.

– Учительница-англичанка? – удивился полковник. – Почему именно англичанка?

– Меня тоже воспитывала англичанка, – сказала мадам Форжо. – Они умеют прививать детям хорошие манеры.

И несколько дней спустя Клер, примостившаяся у камина, с ужасом услышала о некой мисс Бринкер, с которой ее мать вступила в переписку, видимо желая поручить ей воспитание дочери. Англичанка! Ее хотят доверить англичанке! И она вспомнила о Жанне д’Арк на костре в окружении английских солдат.

– Ох, бедная ты моя девочка! – запричитала Леонтина, когда Клер рассказала ей то, что услышала. – Если попадешь в руки англичанке, тебе несдобровать! Да она и служанок презирать будет, и не видать тебе больше ни Мари, ни твоей Леонтины… А потом, англичане – они же все как один еретики. И кто будет готовить тебя к первому причастию?

Клер плакала; полковник ворчал; Леонтина строила тайные козни, но железная воля госпожи Форжо взяла верх. В один прекрасный день Ларноди получил приказ запрягать лошадь и ехать на вокзал встречать мисс Бринкер. Когда эта особа вышла из коляски, Клер долго испуганно рассматривала ее. Серый костюм, узкое костистое лицо, стройная девичья фигура. Мисс Бринкер говорила по-французски с английским акцентом; ее ровный, сдержанный голос удивлял на фоне зычных голосов Леонтины и четы Ларноди, но свидетельствовал о спокойной уверенности в себе. Под внешней ледяной учтивостью мисс Бринкер таились сильные страсти, из коих самыми пылкими были фанатичная любовь к своей родине, убежденность в абсолютном превосходстве английских нравов и вежливое презрение к образу жизни семьи Форжо. Она не скрыла от Клер, что Сарразак ее разочаровал, полное отсутствие комфорта шокировало, а слуги грубы и неотесанны.

– Неужели вас никто не учил правильно есть? – спросила она у Клер. – Хорошо воспитанные девочки не макают хлеб в кофе.

– Но Леонтина мне разрешала…

– Леонтина – простая крестьянка.

Она настояла на том, чтобы окна комнаты Клер были открыты в любую погоду: увы, череда бронхитов убедила ее в хилости французских детей. Холодный душ также пришлось отставить ввиду прискорбных последствий. Зато мисс Бринкер удалось вменить в правило прогулки с деревянной рейкой за спиной, под лопатками, которая вынуждала ее воспитанницу держаться прямо, с высокомерно поднятой головой; такая осанка вполне соответствовала горделивой душе ее ученицы. Вначале Клер бунтовала против этих нововведений, вдобавок ее отталкивала внешняя сухость мисс Бринкер. Однако довольно скоро она привязалась к своей учительнице, так как находила ее справедливой. Мисс Бринкер наказывала только в тех случаях, когда нарушались установленные ею правила, и всегда выполняла свои обещания. Кроме того, она никогда не отзывалась дурно о своих хозяевах за глаза, как это делали служанки на кухне. Развлечений стало меньше, но Клер, с ее врожденным благородством, чувствовала, что так оно лучше.

А главное, она страстно полюбила свои уроки, свои занятия. До сих пор умная, пылкая, любознательная девочка искала интеллектуальную пищу в чтении «Посиделок в хижинах», а когда за ней не следили, то и в словаре «Ларусс». Мисс Бринкер, соединявшая в себе некоторую узость мышления с подлинной широтой интеллекта, открыла Клер великолепный мир литературы. Она любила Шекспира, Милтона, Гёте, Шелли, Диккенса. Как только Клер освоила английский (а она быстро преуспела в этом), мисс Бринкер дала ей прочесть пьесы Шекспира в пересказе Чарльза Лэмба,[12] «Оливера Твиста», «Дэвида Копперфильда» и несколько романов Вальтера Скотта. По поводу религиозных различий она сразу же высказалась вполне недвусмысленно:

– Вы католичка, я протестантка. Следовательно, я не могу давать вам религиозное воспитание. Моя обязанность – водить вас на уроки катехизиса и проверять, выучили ли вы задания. Я буду уважать вашу религию, вы будете уважать мою.

Превыше всех добродетелей мисс Бринкер ставила непорочность. Она с ужасом отвергала любые разговоры о плоти и всем, что с ней связано. Так, она объявила Клер, что рассматривать свое тело в зеркале – тяжкий грех. И была ужасно шокирована, когда Клер и другие девочки, выходя с урока катехизиса, начали задавать ей вопросы по поводу Благовещения:

– Она не познала мужчину – что это означает, мисс Бринкер?

– Я уже вам сказала, Клер, что не намерена обсуждать с вами религиозные вопросы; спросите у своей матери.

Мадам Форжо ответила уклончиво:

– Это… чудо. А чудеса не обсуждают.

Разочарованная Клер снова обратилась к мисс Бринкер, и та, забыв о свойственной ей сдержанности, взорвалась:

– Вот что бывает, когда Деве Марии придают слишком большое значение! В моей религии…

Но тут она осеклась; на том разговор закончился и больше не возобновлялся. Другим поводом для беспокойства Клер стал анализ поступков, предшествующий исповеди: «Мысли, речи, наедине с собой или вместе с другими. Непристойные прикосновения. Дурные или опасные зрелища. Неприличные наряды. Преступные привязанности…»

– Мама, – спросила Клер, – как же я могу узнать, согрешила я или нет, если я не понимаю, что значат эти слова?

– Ах, не приставай ко мне, Клер! Если ты их не понимаешь, значит ты не совершала этих грехов. И вообще, хватит вопросов! Оставь меня в покое! Твое любопытство просто несносно.

Сам тон ответов матери укреплял Клер в мысли, что тут кроется какая-то тайна. Особенно смутило ее одно из Евангелий, которое ей велели заучить наизусть: «И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью…»[13] Эта фраза напомнила ей о кровати с балдахином, в которой спали Блез и Катрин. В пересказах Лэмба она прочитала упрощенную версию «Ромео и Джульетты» и теперь представляла себе любовников из Вероны в образах Блеза и Катрин. Обе эти пары были очаровательны, и, однако, девочке казалось, что в любви женщины к мужчине есть что-то постыдное, то, что святой Павел называл «терзаниями плоти», коих избегали только «те, кто не познал нечестивого плотского греха, ибо непорочны». Мисс Бринкер, конечно, непорочна, думала Клер, ведь для нее непорочность – синоним чистоты. Иногда во время какого-нибудь чтения мисс Бринкер весьма сурово отзывалась об опасностях любви.

– Мужчины, – говорила она, – непостоянны и лживы. Они внушают молодой девушке постыдные чувства, желая удовлетворить свои низменные инстинкты. А затем бросают несчастных, которые имели слабость поверить им.

Эти рассуждения казались Клер темными и пугающими.

– Неужели все мужчины такие, мисс Бринкер? А как же Ромео – он ведь остался верен Джульетте.

– Это потому, что он умер молодым, – с горечью отвечала мисс Бринкер. – Никогда не уступайте романтическим порывам. Вы даже не представляете, насколько счастливы сейчас. Увы, через несколько лет сердце ваше будет разбито и вы пожалеете, что родились на свет.

Довелось ли страдать самой мисс Бринкер? Клер ужасно хотелось спросить ее об этом, но она не осмеливалась. Однажды в книге, принадлежавшей ее воспитательнице, она обнаружила поблекшую фотографию, представлявшую мисс Бринкер на лошади рядом с кудрявым, довольно красивым молодым человеком.

– Это ваш брат, мисс Бринкер?

– Нет, – ответила англичанка. – Never ask personal questions.[14]

На уроках истории мисс Бринкер всегда делала упор на эпизоды, посвященные безумствам любовной страсти. Каким образом Самсон, необоримый силач, позволил коварной кокетке Далиле привести себя к гибели? Почему Олоферн в тот момент, когда Юдифь отсекала ему голову, спал рядом с этой чужестранкой? И с какой стати отважный воин Марк Антоний поддался соблазнам Клеопатры, пожертвовав ради нее и карьерой, и славой, и самой жизнью?

– Мисс Бринкер, как это взрослые люди могут совершать такие глупости?

– Их совершают именно взрослые, – отвечала мисс Бринкер, – а дети – непорочные существа.

Однажды, посетив часовню соседнего замка, Клер увидела могильную плиту, на которой возлежали две каменные фигуры – рыцаря и дамы, – распростертые на спине и разделенные мечом. Клер долго рассматривала статуи. Они были очень красивы в своей чопорной застылости – он, облаченный в латы, и она, в длинном платье с прямыми складками. У обоих руки были сложены на груди; лица выражали безмятежный покой. Впервые Клер довелось увидеть, пусть и в скульптурном изображении, мужчину и женщину, лежащих рядом. Она представила себе Блеза и Катрин в позе Возлежащих – бок о бок, но раздельно, – погруженных в такое же мирное забытье. И этот образ был ей приятен.

Медленно складывались у нее в уме два представления о любви, разных, если не сказать противоположных. С одной стороны, это был дикий, нелепый акт, который в одно мгновение переносил женщину из состояния девственности, угодного Богу, в состояние неизбывного позора. Этот акт был преступлением ужасающей жестокости. Однажды полковник в присутствии Клер рассказал жене, не обращая внимания на ее раздраженные взгляды, о пастушке, изнасилованной на лугу дорожным рабочим. Грубый запах животного вожделения неизбывно царил в деревнях. Девочки, которым природный инстинкт подсказывал, что на пустынных дорогах бродят античные сатиры, старались возвращаться из школы по двое. «Мужчины, знаешь ли, грубые животные» – так Леонтина часто говорила Клер. И она не забывала эти слова, тем более что часто видела, как совокупляются животные на полях, на скотном дворе. В результате зрелища наскоков и насилия, стыда и крови символизировали для нее разврат. Но им противостоял чистый, прекрасный образ каменных фигур, лежащих в ожидании безмолвного, недвижного, идеального таинства, соединявшего пару навечно.

VIII

Клер часто думала о том, что живет в Сарразаке как пленница, которая, томясь в темнице, не видя настоящей жизни, пытается угадать, что происходит снаружи, по смутным, долетающим оттуда звукам и теням, скользящим по стенам. Томясь в плену у своих родителей, с их бедностью и гордыней, она не могла узнать ни внешний мир, ни людей и только в книгах улавливала отзвуки страстей, только в трагедиях и поэмах слышала эхо криков их жертв.

Влияние мисс Бринкер на ее ученицу все возрастало. Клер бунтовала против матери, которая обращалась с ней как с малым ребенком и отдавала приказы, никогда не объясняя их. С тех пор как девочка прочитала «Ифигению» Расина, она про себя величала госпожу Форжо Клитемнестрой. Ей уже были известны кое-какие похождения отца, который все еще оставался «кавалером», и она в глубине души одобряла его. Ей только хотелось, чтобы он был нежнее и ближе к ней. Учительница и ученица вместе противостояли эгоизму родителей.

– Господин полковник, – настойчиво говорила мисс Бринкер, – Клер должна увидеть окрестные замки, это будет для нее наилучшим уроком истории. Вот именно… наилучшим…

Полковник, слегка робевший перед мисс Бринкер, в конце концов уступал и приказывал Ларноди запрягать лошадей. Таким образом, Клер посетила Жюмилак, Отфор, Помпадур. С каждым из этих строений, увенчанных башенками, была связана какая-нибудь любовная драма, о которой повествовал гид или сторож. Владелица замка Монталь двадцать лет ждала мужа, ушедшего в Крестовый поход, и наконец велела выбить на лепном фронтоне с витражами надпись: «Больше не надеюсь!» Так называемая Пряха из Жюмилака, полюбившая «запретной любовью другого мужчину», как выразился гид, была заключена своим мужем в донжон, где и провела последующие сорок лет, сидя за пряжей, расписывая фресками стены своей тюрьмы и вспоминая любовника, убитого ее супругом. Красивый замок Отфор был построен в Средние века, но в XVII веке Мари де Отфор приказала возвести между феодальными башнями здание благородных, величественных пропорций, которое прозвали «крылом Фаворитки», ибо огромное состояние, позволившее Мари выстроить этот дворец, принесла ей любовь короля Людовика XIII. А в замке Помпадур гид рассказал, что «знаменитая маркиза», урожденная Пуассон, была простолюдинкой: титул маркизы Помпадур пожаловал ей Людовик XV, которому она сумела понравиться.

Клер молча, сосредоточенно истолковывала по-своему эти тени прошлого. И ей казалось, что женщины имеют над мужчинами поразительную власть. У Гомера она читала о Елене Троянской, о Цирцее, Калипсо, сиренах. На одной из шпалер, висевших над лестницей, король Рено поддавался чарам Армиды в волшебном цветущем саду. А она сама… будет ли она когда-нибудь обладать этой магической властью? И в чем ее сила? В красоте? Но Клер не верилось, что она может стать красавицей.

– У тебя спина сутулая… Ты бледная как мел… Ты похожа на маленькую старушку, – твердила ей мать.

Леонтина, расчесывая ей волосы – тонкие, шелковистые, бледно-золотые, – вздыхала:

– Ох уж эти волосы – ну прямо паутинки! И не ухватишь, до чего скользкие, так и текут между пальцами!

Старенький доктор Тури находил ее «лимфатичной», а мисс Бринкер говорила:

– Sit straight… Don’t bend like a weeping willow… You are untidy: your hair looks like a nest…[15]

А ее ум? Клер по-прежнему пробовала сочинять стихи и романы, но родители осыпали дочь насмешками, если им случайно попадались на глаза ее записи, и сурово бранили за то, что она пишет то, чего сама не понимает:

Я хотела бы стать святой, королевой иль куртизанкой…

– Куртизанкой, скажите на милость! Откуда ты знаешь это слово? – допрашивала ее мать.

А Клер уже и не помнила. До этого она долго подыскивала рифму к слову «крестьянка» и была уверена, что «куртизанка» – это придворная дама.[16] Что было искренним в этой строчке, так это скрытый ее смысл – стремление к величию, к реваншу, надежда покончить когда-нибудь со своим затянувшимся рабством, избавиться от него через святость, через власть, через возлюбленного-освободителя. Но теперь человек, который в мечтах девочки вырывал ее из мертвящего холода Сарразака, был уже не прекрасным принцем из детских снов, а Мюссе или Расин, а в другие дни – Моцарт или Шопен. Мисс Бринкер была хорошей музыкантшей и учила ее играть на пианино. Музыка совершенно преображала мисс Бринкер. Исполняя «Аппассионату», она словно вела с нею страстный диалог. Во время Аллегро ее лицо искажала мучительная судорога, а во время Анданте оно озарялось небесным сиянием. В некоторых пассажах ее пальцы как будто яростно искали под клавишами невидимого противника. Закончив играть, она спрашивала Клер:

– Вы понимаете эту музыку?

– Она мне очень нравится, мисс Бринкер.

– Нравится… это ни о чем не говорит. Я спрашиваю, понимаете ли вы ее? Ясно ли вам, что это борьба между двумя темами, между мирским и духовным? Вот, послушайте!

Мало-помалу Клер научилась различать в произведениях своих любимых композиторов конфликт, который рос и в ее собственном сердце, конфликт между чистотой и желанием узнать, между стремлением к святости и стремлением к господству, между страхом человека и надеждой на таинственное, сверхчеловеческое наслаждение.

Однажды мать повезла Клер в Лимож, в рукодельню, где старые мастерицы, искусные вышивальщицы, выставили напоказ приданое, изготовленное ими для дочери одного крупного промышленника. Клер была изумлена роскошью и нескромностью этого белья. Для нее самой ночные рубашки шились только из простого белого мадаполама, присборенными у ворота и на запястьях. Здесь же розовые атласные сорочки щеголяли широкими декольте с прозрачными кружевными вставками, обнажавшими всю грудь. Матинэ из черного кружева «шантийи», тонкого, как паутинка, также навевало мысль о неприличной наготе. Сестры Леге, весьма гордые своим искусством, с наивной радостью демонстрировали эти орудия разврата. Выходя, Клер спросила у матери:

– Мама, скажите, почему эти ночные сорочки такие тонкие, в них, должно быть, холодно спать?

– Ах, какая ты глупенькая, Клер! Ведь это же вещи для свадебного путешествия. Молодой женщине нужно в первую очередь понравиться своему мужу.

Таким образом, к своду идей, из которых Клер Форжо создавала свое представление о любви, добавилась еще одна, новая. Оказывается, даже ее мать полагает, что женщины должны «в первую очередь» нравиться мужчинам, притом нравиться видом своего обнаженного тела. Как же далеко это было от наставлений мисс Бринкер! И где правда? Клер упорно разыскивала эту правду в романах, поскольку мадам Форжо, под давлением мисс Бринкер, постепенно расширила круг чтения дочери. Так, она вручила ей большой том произведений Бальзака, предупредив, однако:

– Можешь прочесть «Евгению Гранде», но больше ничего!

Клер без всяких угрызений совести прочитала все десять романов этого тома, и «Кузина Бетта» поразила ее откровениями о слабости мужчин перед женщинами, к которым они вожделеют. Но к чему именно вожделеют? И как удается женщинам тоже находить счастье в любви?

И Клер искала. Она читала Расина, Мольера, «Отверженных», романы Жорж Санд, стихи Мюссе, поэмы Байрона и Теннисона. Однажды ей довелось услышать, как приятельница матери расхваливала на все лады книгу Мопассана «Жизнь».

– Я просто не понимаю, – говорила кроткая и пылкая мадам де Савиньяк, – каким образом мужчина смог так верно описать женские ощущения.

– У нас есть эта книга, – равнодушно ответила госпожа де Форжо. – Кажется, она стоит у Рауля в библиотеке. Но лично я не читаю романов, в жизни и без того слишком много драм.

Тем же вечером, когда весь дом уже спал, Клер, с лампой в руке, прокралась вниз и взяла на уже знакомой полке томик Мопассана. Она читала всю ночь, завесив дверь полотенцем, чтобы на лестнице не было видно света. Роман потряс ее до глубины души. Все самые худшие предчувствия, все предостережения мисс Бринкер нашли там свое подтверждение, но в то же время в этой книге было обещание плотских радостей, и постыдных и упоительных. Один эпизод особенно сильно поразил Клер – она трижды перечитала его. Героиня романа Жанна сначала «возмущалась душою и телом против этого непрестанного желания мужа, желания, которому она повиновалась с отвращением, смиряясь, но чувствуя себя униженной, видя в этом нечто животное, низменное и, наконец, просто грязное».[17] Затем в один прекрасный день, на прогулке в горах, у голубой бухты, в которой отражались «пурпуровые скалы», супруги подошли к месту, служившему водопоем для коз.

«Вдруг их затопило солнечными лучами, – читала Клер, – казалось, они выходили из ада. Им хотелось пить; мокрый след провел их через хаотическое нагромождение камней к крохотному источнику, отведенному в выдолбленную колоду и служившему водопоем для коз. Мшистый ковер покрывал кругом землю. Жанна стала на колени, чтобы напиться; то же сделал и Жюльен.

И так как она слишком уже смаковала свежую воду, он схватил ее за талию, стараясь отстранить ее от деревянного стока. Она противилась; их губы боролись, встречались, отталкивали друг друга. В этой борьбе они схватывали поочередно тонкий кончик трубки, из которой текла вода, и закусывали его, чтобы не выпустить. Струйка холодной воды, беспрестанно подхватываемая и бросаемая, прерывалась и снова лилась, обрызгивая лица, шеи, платья, руки. Капли, подобные жемчужинам, блестели на их волосах. И поцелуи уносились бежавшей водой.

Внезапно Жанну осенило вдохновение любви. Наполнив рот прозрачной жидкостью и надув щеки, как два бурдюка, она показала жестом Жюльену, что хочет дать ему напиться из уст в уста.

Он подставил рот, улыбаясь, откинув назад голову, раскрыв объятия, и выпил залпом из этого живого источника, влившего в его тело жгучее желание.

Жанна опиралась на него с необычайной нежностью, ее сердце трепетало, груди вздымались, взор стал мягким, словно увлажнился водой. Она чуть слышно шепнула: „Жюльен… люблю тебя!“ – и, притянув его к себе, опрокинулась на спину, закрывая руками зардевшееся от стыда лицо.

Он упал на нее и обнял с исступлением. Она задыхалась в нервном ожидании и вдруг испустила крик, пораженная, как молнией, тем ощущением, которого желала.

Они долго добирались до вершины горы – так была потрясена и разбита Жанна – и только к вечеру прибыли в Эвиза…

Но беспокойство не покидало Жанну. Испытает ли она еще раз в объятиях Жюльена то странное и бурное потрясение чувств, которое она ощутила на мху у ручья?

Когда они оказались одни в комнате, ее охватила боязнь остаться бесчувственной под его поцелуями. Но она быстро уверилась в противном, и то была ее первая ночь любви…»

Клер дрожала, лежа в своей кровати. Узнает ли и она когда-нибудь это «бурное потрясение»? Перед рассветом она отнесла книгу на место, но следующей ночью снова взяла ее и выучила наизусть эту ужасную и пьянящую страницу. Теперь она больше, чем когда-либо, чувствовала свою раздвоенность: в ней боролись две темы, как в музыке Бетховена. К чему она стремилась – к непорочной чистоте и холодной добродетели каменных фигур? Или к жгучему, как молния, ощущению, к странному, коварному чувству, низводящему женщину до мерзкого животного состояния? Клер казалось, что ее гордыня склонна выбрать каменное платье и вечный сон на могильной плите, царственный и невозмутимый.

В присутствии мисс Бринкер Клер становилась этакой недотрогой, пай-девочкой, маниакально одержимой тягой к порядку. Она аккуратно расставляла посуду в буфете, выстраивала по алфавиту книги в шкафу, поправляла криво висевшую картину, передвигала несимметрично стоявшие парные вазы на консоли. Носить помятое платье было для нее истинной мукой. Пятно на одежде портило ей настроение на весь день. Написанное ею письмо отличалось безукоризненно ровными строчками, кудрявыми заглавными буквами, отступами в нужных местах. Ей было неприятно видеть в спальне мадам Форжо раскиданные, скомканные газеты, пузырьки с лекарствами. Любому беспорядку, извечно угрожающему и домам, и самой жизни, она говорила, как говорила некогда физической боли: «Не хочу!»

IX

Клер было уже чуть больше семнадцати лет, когда она решила вести дневник. Она упросила Леонтину, которая по-прежнему нежно любила ее, прятать в своем сундуке эту тетрадь в красной обложке, содержавшую ежедневные заметки и поэтические пробы пера. Однако она все же прибегла к наивной предосторожности, называя там свою мать Клитемнестрой, отца Агамемноном, а мисс Бринкер – Боадицеей.[18]

Дневник Клер

1 июля 1912. – Начинаю вести дневник. В нем я буду писать все. Иначе для чего служат дневники? Если его найдут после моей смерти, я хочу, чтобы обо мне знали правду, знали, чем я была. Я надеялась стать великим писателем, как Джорж Элиот. Теперь я понимаю, что это невозможно. С семилетнего возраста я пишу романы и стихи. Но когда я сравниваю свои поэмы с произведениями моих любимых авторов, то вижу, что бесталанна. Это печально, и я не знаю, почему так случилось, ибо я испытываю сильные чувства и пытаюсь выразить их на бумаге, но что-то неизменно мешает мне. Мои стихи неловки, неуклюжи.

Господь, к Тебе иду, униженной и верной,

Нет сил, таланта нет – я это поняла,

Свою судьбу я с дрожью в сердце приняла,

Прошу лишь об одной я милости безмерной.

Коль недостоин мой порыв неимоверный

Тебя воспеть, мне укажи Твои дела,

Чтоб, выполняя их, душа моя могла

Всю преданность отдать, отдать свой пыл чрезмерный.

Господь, поэтов должен Ты благословлять.

Коль не могу творить, дозволь мне просто стать

Слугой Творца Божественного слова!

Дозволь мне диктовать, дабы отдать вовне

И выразить – пускай и голосом другого —

Непостижимый жар, трепещущий во мне.[19]

Да, стать женой поэта, наблюдать за его работой, вдохновлять его, – это было бы прекрасно. Мне понравилась бы такая жизнь. Суждено ли мне прожить ее? Для этого нужно отказаться от всего посредственного и сохранить себя для великого человека… Я знаю, что он придет. «Я жду чего-то неведомого».[20]

3 июля 1912. – Долгая прогулка с Агамемноном. Он так мил. В детстве я находила его резким и властным. Теперь же, напротив, я поражена его стремлением понравиться мне. Не будь он моим отцом, я бы заподозрила его в желании пофлиртовать со мной. Наверное, он умеет обольщать женщин. Конечно, он не хочет дурно отзываться о Клитемнестре, но, по-моему, с трудом удерживается от этого. В глубине души он ее ненавидит. Я спросила его (стараясь выражаться как можно тактичнее), как случилось, что он женился на ней.

– Ну что ты хочешь, – ответил он, – мы жили в самом сердце Африки… Она так ловко сидела на лошади. А мне было тоскливо одному.

Он говорил таким извиняющимся тоном, что я сказала:

– Да я вас вовсе не упрекаю!

И он засмеялся.

4 июля 1912. – Вот мой жизненный план: до двадцати одного года – совершенствоваться. Боадицея может еще многому научить меня. Составить список ста величайших книг человечества и все их прочесть. Изучить историю – всю мировую историю. А также всех философов. Подготовить себя к тому, чтобы стать подругой человека, достойного моих идеалов. И начиная с двадцати одного года искать Его. Любой ценой покинуть Сарразак. Если когда-нибудь удастся встретить Его, то навеки привязать к себе. Я хочу великой жизни, посвященной поэзии и любви. Мне безразлична смерть в молодом возрасте, но я хочу жить и умереть благородно.

5 июля 1912. – Письмо от Сибиллы. Она по-прежнему моя подруга, и я ее люблю, хотя считаю глупенькой и фривольной. Она подробно описала мне супружескую жизнь Блеза и Катрин – пары, которая так понравилась мне в детстве (медовый месяц и лунный мед). И вот нате вам: у хорошенькой Катрин уже три дочери. «Этот Блез – просто мерзкий производитель! – пишет Сибилла. – А Катрин давно рассталась со своей осиной талией». Сибилла отличается стилем (или отсутствием стиля) matter of fact,[21] который меня слегка шокирует… Хочу ли я иметь детей? Не знаю. В любом случае они не станут смыслом моей жизни.

9 июля 1912. – Мне скучно. Мне скучно. Мне скучно. Ах, этот дом… здесь никогда ничего не происходит! Вставать по утрам, знать, что я увижу Боадицею, которая заставит меня переводить Шекспира или Теннисона, что Агамемнон и Клитемнестра снова будут препираться, что к чаю приедет мадам де Савиньяк… И вот что любопытно: именно в тот момент, когда я с головой погружаюсь в бездну отчаяния, на меня снисходит какое-то странное счастье и желание писать.

10 июля 1912. – Какая безумная авантюра – жизнь! Взять хоть этот старый дом, где живут вместе ненавидящие друг друга Агамемнон и Клитемнестра, Боадицея, которая никогда по-настоящему и не жила, и я, семнадцатилетняя, с моей неуемной жаждой жизни, обреченная увянуть в своем безнадежном одиночестве. О Создатель, почему мне выпал этот жребий, а не иной?! А ведь Ваш Божий мир иногда так хорош! (Простите за нечаянный александрийский стих!) Вчера вечером я дошла в темноте до соснового леска, как в детстве, когда папа заставил меня выйти ночью из дому. Воздух был теплый, в траве мерцали светлячки, в небе дрожали звезды, совы ухали, зовя куда-то вдаль. И я, одна в ночной тьме, раскинула руки, готовясь встретить – кого? что? – сама не знаю… некое волшебное присутствие. «Я жду чего-то неведомого».

11 июля 1912. – Томик «Избранных стихотворений» Верлена, который дала почитать мадам де Савиньяк, доставляет мне огромную радость. Мисс Бринкер говорит, что Верлен был негодяем, уродом, часто мертвецки напивался, колотил свою жену и стрелял в друзей. Урод? – согласна. Пьяница? – может быть. Но злой? В это мне трудно поверить. Его стихи так нежны, так музыкальны, так изящны. В каждом слове трепещет Поэзия; кажется, будто она тесно переплетается с жизнью.

О первые цветы, как вы благоухали!

О голос ангельский, как нежно ты звучал

Когда уста ее признанье лепетали![22]

Кому же я скажу свое первое «да»? И скажу ли? Иногда мне кажется, что все мое тело говорит только «нет!».

14 июля 1912. – Национальный праздник. Знамена. Шествие пожарных перед бюстом Предка. Каждый год в этот день Агамемнон, невзирая на протест Клитемнестры, примиряется с мэром Сарразака. В мундире наш полковник все еще выглядит молодым и красивым. Надеюсь, я на него хоть сколько-нибудь похожа. И конечно, именно от него я унаследовала эту тягу к жертвенности. Я очень его люблю, когда он говорит об армии, о Франции. В такие минуты понимаешь, как он отважен, как готов отдать жизнь родине.

Так, первая любовь – любовь к стране родной,

А после Бога ей любовью быть последней.[23]

Оба этих стихотворения легко приписать Виктору Гюго, но нет, они принадлежат перу моего любимого Верлена. Поднимаясь к замку пешком, отец рассказывал мне об Африке и о той замечательной работе, которую проделывают французы, когда им не мешает ненависть местных бунтовщиков. Я почувствовала, как ему больно видеть, что люди его поколения – Дрюд, Лиоте[24] – завоевывают целые империи, пока он принимает парад пожарных. Бедный папа, он поставил на кон свою жизнь из-за одного-единственного слова – и проиграл!

18 июля 1912. – К чаю приехала мадам де Савиньяк. Она подробно рассказала о супругах Марсена́. Филипп Марсена – сын сенатора. Мне было интересно послушать – два года назад я видела Одиль Марсена, и она мне запомнилась прелестной, как сказочная принцесса. И вот теперь этот рассказ в моем присутствии об их романтическом браке – помолвка во Флоренции, ярость родителей Марсена. Я же была просто счастлива узнать о победе любви над условностями. Но мадам де Савиньяк утверждает, что Одиль больше не любит Филиппа, что она встречалась в Бретани с неким морским офицером. Надеюсь, что это неправда… Одиль… Катрин… Ах, как хочется стать одной из этих бесподобных красавиц! В «Дневнике» Марии Башкирцевой я нашла такую молитву: «Боже, сделай так, чтобы я никогда не заболела оспой, чтобы я была красивой, чтобы я хорошо пела, чтобы я была счастлива замужем, чтобы я жила долго-долго…» Бедняжка! Она и впрямь была очаровательна и не подхватила оспу, зато ее сгубил туберкулез: она умерла в двадцать четыре года, потеряв перед этим голос… Я никогда не стала бы просить Господа обо всем этом. Я бы сказала вот что: «Отец наш Небесный, сделайте так, чтобы я была красива, чтобы меня полюбил гений, чтобы я стала несчастной, если это необходимо для спасения от равнодушия, и чтобы я жила не слишком долго!» Вот преимущество женщин, умерших молодыми: они оставляют после себя только те портреты, на которые приятно смотреть. Марии Башкирцевой никогда не будет больше двадцати четырех лет, тогда как королева Виктория (в юности свежая и грациозная) останется в вечности жирной старухой, похожей на оплывший пирог. Сегодня так жарко, что я засыпаю над своей тетрадью.

20 июля 1912. – Говорила с Боадицеей о супругах Марсена. Я спросила ее: «Разве это возможно – любить, а потом разлюбить?» После чего, открыв вместе с ней Байрона, которого она велела мне перевести, я обнаружила вот такие стихи:

D’you think, if Laura had been Petrarch’s wife,

He would have written sonnets all his life?..[25]

Я сказала Боадицее:

– Моя заветная мечта – выйти замуж за Петрарку и добиться того, чтобы он всю жизнь посвящал свои сонеты только мне.

На что она серьезно ответила:

– В литературе такие случаи неизвестны.

Милая Боадицея!

Х

– Вот так история! – сказал полковник, дочитав полученное письмо. – Сибилла выходит замуж; Шарль приглашает нас на свадьбу и просит Клер быть подружкой невесты.

– Сибилла выходит замуж? – воскликнула мадам Форжо, забыв свою иголку в желто-синем камзоле знатного сеньора. – Но ведь ей всего девятнадцать лет!

– Ну и что? Чего вы хотите от меня? Она тем не менее выходит замуж. Да вот, читайте сами! Выходит за некоего господина Роже Мартена, инженера заводов Ларрака. Я о нем слышал, об этом Ларраке, – он производит автомобили; Шарль как раз приезжал к нам на авто с завода Ларрака. Помните, у него еще стояла фамилия производителя на капоте машины… Ну-с и что же мы им ответим?

– Как это «что ответим»? Рауль, о чем вы только думаете?! Мы просто не можем отказаться, – заявила мадам Форжо с обычной властной уверенностью. – Если мы хотим выдать замуж Клер, ее нужно показать в свете. В Париже наверняка есть мои или ваши родственники, у которых мы сможем остановиться.

Клер молча слушала их. За прошедшие два года ее внешность волшебно преобразилась. Череда быстрых и почти незаметных превращений сделала из хрупкой, болезненной девочки юную красавицу. Ее пепельно-белокурые, местами отливающие золотом волосы и глаза цвета морской волны удивляли; в этом светлом взгляде иногда проскальзывала жесткость, зато изящная линия рта и точеный профиль выдавали возвышенную, эмоциональную натуру.

– Ну, смотришь и прямо не верится! – говорила ей старая Леонтина. – Вот теперь ты вылитая бабушка твоего папы, ей-богу!

И верно, Клер как две капли воды походила на первую графиню Форжо, даму с нежным, насмешливым личиком, чей портрет кисти Энгра некогда висел над лестницей.

После долгих переговоров госпожа Форжо добилась от тетушки д’Окенвиль, отдыхавшей на юге, разрешения занять на месяц ее парижскую квартиру и даже пользоваться ее слугами. Эти более чем выгодные условия позволили взять в Париж мисс Бринкер, под присмотром которой Клер начала знакомиться с Парижем. Красота этого города то и дело вызывала у нее восторженные возгласы.

– Какая вы странная, моя дорогая, – говорила ей мисс Бринкер. – У вас в Сарразаке такие живописные места, и вы едва смотрите на них, а здесь впадаете в ступор перед каждым фасадом!

– Да, но здесь, – отвечала Клер, с наслаждением вдыхая легкий воздух Парижа, – здесь все такое живое, человечное, теплое… Мне чудится, будто я вновь обрела некогда потерянный рай. Одни только названия чего стоят: Лувр, Пантеон, собор Парижской Богоматери!

Мисс Бринкер и ее подопечная проводили первую половину дня в музеях. Клер любила подолгу рассматривать каждое полотно, изучать в путеводителе его историю, его композицию. Иногда мисс Бринкер, шокированная каким-нибудь чересчур фривольным сюжетом, пыталась увести ее от картины. Когда однажды Клер остановилась перед «Римлянами времен упадка»,[26] где персонажи в венках, развалившись на золоченых ложах перед столами с причудливыми яствами, обнимали полуобнаженных женщин, голос мисс Бринкер прозвучал особенно настойчиво:

– Come along! Come along![27]

То же самое повторилось и в зале с мраморными юношами, слишком уж откровенно выставлявшими напоказ напряженные мужские органы. Но мисс Бринкер волновалась понапрасну. Единственным полотном, которое Клер изучала со сладостным ужасом, было «Жертвоприношение Каллирои», на котором прекрасная юная девушка с обнаженной грудью, увенчанная розами, в покрывалах, лежит без чувств, в ожидании смерти, у ног верховного жреца Кореза, убивающего себя ради ее спасения.

– Come along! – позвала ее мисс Бринкер. – Что особенного вы нашли в этой картине?

Но Клер, застывшая в напряженном созерцании, еще долго стояла перед этим посредственным Фрагонаром. Разумеется, ей захотелось пойти в Комеди Франсез; там она увидела «Ифигению» и «Полиевкта». Любая классическая трагедия тешила ей душу; больше всего ей нравились в них грандиозные катастрофы, благородные порывы, торжественные обряды. Да и у нее самой время от времени проскальзывали в голосе театральные интонации.

– О, да ты стала прямо-таки заморской принцессой! – воскликнула ее кузина Сибилла. – Нет, вы только взгляните на нее, Роже! Вы не находите, что она просто красавица, эта подружка невесты? Вот только, может быть, чуточку бледновата и чуточку слишком блондиниста… Тебе нужно слегка подрумяниться, Мелизанда!..[28] Ну-ка, идем со мной, я тебя подкрашу!

И Клер пошла за Сибиллой в ее туалетную комнату.

– Смотри, дорогая. Подрумяниваем скулы… Теперь губы… Теперь подводим глаза, чтобы подчеркнуть их голубизну… Ну, вот и все. Картина готова. Тебе очень идет, лапочка! Убедись сама! – И она подвела Клер к зеркалу.

Ярко-красные губы, черные ресницы, оттенявшие светло-голубые глаза, золотистая, как зрелая нива, копна волос… Клер, которой мать всю жизнь твердила, что она уродлива, была все той же скромной, неуверенной в себе девушкой, но теперь она не могла не любоваться новым, непривычным обликом, который подарило ей ее отражение.

На следующий день госпожа Форжо повезла дочь к известному кутюрье. Свадебные наряды были подарком дяди Шарля, открывшего кредит своей невестке в магазине Дусэ.

– Нам нужны два платья, – сказала мадам Форжо продавщице. – Одно для церкви (вы знаете, по какому образцу, – вот это розовое тоже куплено у вас). Второе, декольтированное, для приема по случаю подписания брачного контракта. Я думаю, оно должно быть из черного бархата.

– Но черное не подходит молодым девушкам, – ответила продавщица, неодобрительно поморщившись.

– Моя дочь выглядит старше своих лет, а черный бархат подчеркнет белизну ее кожи.

Помощница продавщицы проворно облачила Клер в узкое черное бархатное платье, отделанное горностаем, а затем в тяжелый наряд инфанты из черного же плюша с венецианскими кружевами у выреза. Клер, молча стоявшая в примерочной, с изумлением услышала слова матери:

– Слишком маленькое декольте. Плечи и грудь – лучшее, чем она может похвастаться; нужно, чтобы они были видны как следует.

Клер, испуганная взглядом матери, казалось взвешивавшим ее «фунт мяса»,[29] вспоминала увиденную в Лувре картину под названием «Рабовладельческий рынок». Впервые в жизни она поняла, что обладает чем-то ценным, годным на продажу, и этим «что-то» была она сама.

Накануне полковник возил Клер в Оперу на «Фауста» Гуно. И теперь, возвращаясь из магазина в фиакре, мать заговорила о вчерашнем:

– Я ни за что не повела бы тебя на такую вещь, потому что считаю этот сюжет омерзительным, но твой отец с некоторых пор ни в чем тебе не отказывает, и он настоял на своем; ну что ж, по крайней мере, пусть это послужит для тебя уроком. Ты видела, что сталось с Маргаритой из-за того, что она доверилась Фаусту? В доме у дяди Шарля ты встретишь молодых людей. И возможно, они будут ухаживать за тобой. Так вот, держи их всех на почтительном расстоянии. Запомни, что мы бедны и что у тебя есть только одно богатство – твоя девичья честь. И именно это может привлечь к тебе какого-нибудь мужчину. Если ты позволишь ему себя целовать, если в обществе начнут говорить, что ты доступна, ты потеряешь в его глазах всякую ценность.

– Мама, а что, если я полюблю какого-то молодого человека, а он полюбит меня?

– Ну, тогда он обязан на тебе жениться. Ты ведь слышала вчера в Опере: «Мой совет: до обрученья дверь не открывай!» Надеюсь, ты меня поняла? Да и обручение тоже еще не гарантия. Брак – это не совокупление, это серьезное жизненное устройство. Тот, кто захочет стать твоим мужем, должен иметь средства, чтобы обеспечить тебе достойную жизнь. Детей не прокормишь любовью и водой из ручья. Кроме того, ты обязана подумать и о нас с отцом.

Клер мысленно продекламировала:

Возвещено царям через жреца Калхаса,

Что в море мертвый штиль продлится вплоть до часа,

Пока царевны кровь алтарь не обагрит…[30]

– Мы отказывали себе во всем, лишь бы достойно воспитать тебя, – продолжала мадам Форжо. – Наняли тебе замечательную воспитательницу, а сейчас готовы истратить весь прошлогодний доход на месяц твоего пребывания в Париже. Значит, когда-нибудь нужно вернуть нам эти деньги. Ведь мы там, в Сарразаке, обязаны вести жизнь, приличествующую нашему положению, да и замок требует ремонта. И в твоих интересах, так же как в наших, сохранять и поддерживать имение. Сарразак принадлежит семье твоего отца уже больше ста лет. И если тебе удастся заполучить щедрого мужа; если он, как мы надеемся, привяжется к Лимузену, – твое будущее обеспечено. Девушка столь благородного происхождения не должна думать только о себе, ее долг – сберечь наследие предков. Твой отец – весьма достойный человек, но отнюдь не деловой. Один Бог знает, как я об этом сожалею! А мы, женщины, обязаны блюсти интересы семьи.

И Клер с холодной иронией опять прочла про себя:

Коль нужно для отца, поверьте, я сумею

Под жертвенный клинок свою подставить шею

И кровь невинную безропотно отдам,

Считая, что лишь долг тем возвращаю вам.

Фиакр проезжал по Елисейским Полям. На террасах кафе сидели счастливые парочки, наслаждавшиеся весенним воздухом. И Клер была готова – не столько ради прогнившей кровли Сарразака, сколько ради такой жизни – воспользоваться своей новой властью, красотой юного, драгоценного тела. Неожиданно она почувствовала благодарность к матери за ее столь откровенные наставления.

«Такой она мне больше нравится, – подумала девушка. – По крайней мере сегодня Клитемнестра высказала то, что у нее на сердце».

И Клер спросила, со скрытой иронией:

– Мама, а что, если мне понравится бедняк?

– С разумной девушкой такого случиться не может – конечно, если она сама не захочет. Ты не должна верить во всякие романтические бредни. Любовь – это не болезнь, которую подхватывают, как насморк. Это склонность, которую можно в самом начале победить или поощрить.

– Однако вы сами согласились выйти за моего отца, хотя у него не было состояния?

Она ожидала сурового выговора, однако госпожа Форжо в этой новой обстановке, казалось, решила говорить с дочерью на равных, как со взрослой:

– Твоему отцу в то время прочили блестящее будущее. Даже мои родители сочли, что этот брак для меня – наилучший выход. У них было три дочери на выданье, три дочери почти одного возраста, – ты же знаешь, что я всего на год старше моих сестер-близняшек. Справедливо или нет, но я считалась самой красивой из трех и была препятствием для их замужества – ведь в наших семьях принято выдавать сначала старшую дочь. Может быть, мои родители слегка поторопились. Но они же не могли предвидеть, что твой отец подаст в отставку. Мужчины семьи Форжо всегда входили в военную элиту.

Клер жадно разглядывала в окошко фиакра витрины авеню Виктора Гюго, одновременно вспоминая дуэты Фауста и Маргариты, Паолины и Полиевкта.[31] Ей ужасно хотелось, чтобы в жизни любовь была, как в театре, романтической и возвышенной церемонией!

– Ты все поняла? – спросила мать.

Девушка ответила: «Да» – и подумала: «Я прекрасно поняла, что советы Клитемнестры отвратительны и им ни в коем случае нельзя следовать».

Блез Форжо пришел к дядюшке Шарлю на обед, устроенный в честь Клер и ее родителей, один, без жены. У супругов было уже три дочери, а теперь Катрин ждала четвертого ребенка и не выезжала в свет. Клер захотелось повидать ее; мадам Форжо поехала вместе с ней.

Квартирка была крошечной; в столовой стояла одна детская кроватка, в гостиной – другая, через приоткрытую дверь в кухню можно была увидеть сушившиеся на веревке пеленки. Три девочки ссорились, и их пронзительные крики не давали спокойно поговорить взрослым. Клер не спускала глаз с Катрин, тщетно пытаясь отыскать в ней прежнюю лучезарную красоту; теперь она видела только осунувшееся, блеклое лицо и живот – торчащий, яйцеобразный живот, безобразно уродующий ее фигуру в слишком узкой юбке. Видно было, что роды не за горами. Катрин только и говорила что о сосках, свивальниках и кормлении грудью. Она с гордостью приводила остроумные, а на самом деле банальные «словечки» старшей дочери.

– Как мне жаль, – говорила она, – что я не побываю на свадьбе Сибиллы. Но я уже на девятом месяце. Мне понадобилось бы специальное платье.

– Ну нет! – возразила госпожа Форжо. – Вот уж это совсем бесполезные расходы.

Семья Блеза Форжо жила в Отейе, на улочке у самой крепостной стены Парижа.

Выходя из дому, Клер сказала:

– Я с трудом узнала нашу прелестную Катрин, какой видела ее в Сарразаке.

– Вот что беременность творит с красивыми женщинами, – отрезала мадам Форжо. – Такова дорогая плата за короткий миг удовольствия.

Пораженная Клер запомнила эти слова и не забывала их до конца жизни.

XI

Сибилла столь энергично воспротивилась идее черного бархатного платья для вечера подписания брачного контракта, что мадам Форжо пришлось уступить.

– Слушайтесь Сиб! – посоветовал ей дядя Шарль. – Наша Сиб – она знает, что к чему! Ну-с, а наша Клер? Что она об этом думает, эта прекрасная молчунья? Эй, мамзель Клеретта! По-моему, тебе все равно, не так ли? Ты выше всех этих жалких пустяков!

В результате вечером своего первого выхода в свет Клер поднялась по лестнице дома дяди Шарля в белом тюлевом платье. Из косыночки, обшитой валансьенским кружевом в стиле Марии-Антуанетты, выступали открытая шея и грудь; укороченная юбка с воланами позволяла рассмотреть ее ножки в атласных туфельках. Волосы, собранные в бандо, букетик роз, приколотый к голубому поясу… всякий раз, проходя мимо зеркала, Клер с восторженной радостью узнавала себя в этой незнакомке, блистающей красотой и нарядом.

«Непорочно чиста, как цветок на заре…»

Этот александрийский стих отдавался музыкой в ее сердце. Кому он принадлежал – ей самой? Или это реминисценция? Плох он или хорош? Ах, какая разница! Главное, она наконец попала в волшебный, ослепительный мир, где хрустальные подвески и бриллианты отражали сверкающую белизну светильников и плеч. Во всех углах стояли огромные снопы белых цветов. Лакеи в белых чулках разносили широченные подносы с бокалами, где играло золотистое вино. «Это бал Золушки», – думала Клер. Она чувствовала себя легкой и радостной. Сибилла представила ей Клода Парана, который вместе с ней должен был сопровождать в церковь жениха и невесту.

– Клер, из всех друзей Роже я выбрала для тебя именно Клода, я ведь помню, что ты у нас библиотечная мышка… Клод собирается писать, он уже опубликовал несколько статей, я уверена, что вы поладите.

Дневник Клер

3 мая 1913. – Мой первый бал. Lovely![32] Сибилла представила мне Клода Парана, жениха. Я критически осмотрела его. Рост? Хороший – он высок, гораздо выше меня. Лицо? Недурное – романтическая прядь, ниспадающая на лоб, умные глаза, хотя щеки чуть пухловаты. Ему нужна диета, чтобы немного похудеть. Голос? Странный – с гортанным выговором. Вероятно, он родом из Корреза.[33] Одет? Элегантно, но без излишеств. Этот наряд ему не идет. Эрудиция? Блестящая – впервые мне удалось поговорить с кем-то о моих любимых книгах. И он знает не только эти, а еще и множество других, о которых я и понятия не имела. Карьера? Он прошел конкурс в Министерстве иностранных дел и скоро получит должность атташе в нашем посольстве в Швеции. Как я ему завидую! Впечатление, которое я произвела на него? Полагаю, хорошее. Он так и рассыпа́лся в любезностях перед Клитемнестрой…

Клод Паран, красноречивый и услужливый, тут же решил объяснить, что такое Париж и светское общество, этой провинциалке, прельстившей его своей красотой:

– Пойдемте смотреть свадебные подарки! Там есть один очень забавный – макет виллы, которую подарил Роже его патрон. Да-да, такой уж он человек, этот Ларрак, – любит, чтобы его сотрудники были рядом, даже на отдыхе. Поэтому он купил один мыс в Бретани, настроил там домов и дарит или предоставляет на время своим друзьям.

– Значит, он очень богат?

– Ларрак?! О, вы задаете очаровательные вопросы, дорогая! По-моему, у него в подчинении около тридцати тысяч рабочих. Ларрак – это французский Форд, но Форд, который производит не одни только автомобили. Он выпускает также паровозы, сельскохозяйственные машины. Роже как-то познакомил меня с ним. Это удивительная личность.

– Умный?

– Умный в своей профессии, это несомненно. Но слегка путается в доводах, когда утверждает, что переделывает мир, – а это с ним бывает время от времени, как со всеми богачами. Вы не замечали, что слишком могущественные или чересчур богатые люди рано или поздно впадают в безумие?

– Я никогда не была знакома с могущественными людьми, – призналась Клер.

– Значит, вам повезло! А с кем же вы знакомы?

– С нашими арендаторами, с соседями, ну и, конечно, с Гёте, Шекспиром, Расином, Бальзаком…

– Ого, не так уж плохо! Значит, вы любите Расина?

– Больше всего на свете. В прошлый четверг я впервые смотрела «Ифигению» в Комеди Франсез, хотя давно уже знаю эту пьесу наизусть.

– Вы здесь, нынче вечером, наверняка единственная, кто знает «Ифигению» наизусть! Ваша кузина Сибилла скорее годится в пляжные звезды. Я очень люблю Сибиллу, она хороший товарищ, и я уверен, что из нее выйдет образцовая супруга, но в жизни не открыла ни книгу, ни рояль. Полагаю, для нее это дело принципа.

– А вы? – расхрабрившись, спросила Клер. – Чем вы занимаетесь? Что любите?

– Чем занимаюсь? Прохожу стажировку на набережной Орсэ. Что люблю? Свою профессию, историю, некоторые книги. Вы знаете таких авторов, как Жид, Клодель, Баррес? Нет? Ага, вот он – разрыв между деревней и Парижем: вы пока еще дружите только с классиками прошлого. Впрочем, не стану утверждать, что вы на этом теряете. Но все же надо приобщить вас к современности. Вы уже видели «Русский балет»?

– Нет. Это красиво?

– Это необходимо! – решительно заявил Клод Паран. – Понимаете, это даст вам за каких-нибудь три часа полное представление о современном искусстве. Костюмы Бакста, либретто Кокто и Менетрие, партитуры Дюка́, Равеля, Стравинского, Дебюсси. Словом, полный синтез нашего времени.

Клер, возгордившаяся было в начале их беседы, теперь сконфуженно осознала, что незнакома со многими людьми и произведениями, которые этот молодой человек считал знаменитыми. Оркестр заиграл танго. Клод Паран встал:

– Вы танцуете?

Прежде Клер брала уроки танцев, но она с отвращением думала о близости мужчины. Разве ее тюлевое платье, такое свежее и воздушное, выдержит прикосновение этих грубых, чужих рук? «Непорочно чиста, как цветок на заре»… Клод Паран задел ногой ее белую туфельку. «Он насажает пятен на мое платье и вдобавок свернет мне лодыжку… Уф! Ну и силища у него!.. Ай! И он танцует не танго Роберто, а совсем другое… Вот досада! Неужели он не мог смирно сидеть рядышком и беседовать?» Клер нашла его интересным, очень эрудированным, полезным источником информации. Но она опасалась за свое белое платье в руках этого пухлощекого партнера. «У него на лбу выступили мелкие капельки пота, – подумала она. – Плохой признак. Надо заставить его передохнуть».

– Давайте сядем, – предложила она. – Я немного устала.

Они нашли спокойный уголок в маленькой гостиной, куда музыка долетала лишь отдельными всплесками.

– Сибилла сказала мне, что вы написали несколько статей… – начала Клер.

– О, это все пустяки. Разве что мое исследование о Барресе, вот им я, кажется, могу гордиться. А вы, как мне сообщили, тоже пишете?

Клер покраснела:

– Кто это вам наговорил? Неужели Сибилла? Ну, я ей скажу, что о ней думаю! Она ведь мне поклялась… Да, я написала несколько стихотворений, просто для себя, но они так скверны, что я их уничтожу.

Мимо прошел дядя Шарль, блистательный в своем двубортном жилете и с огромной розеткой в петлице; он приветствовал их широкой улыбкой:

– Ну, как дела, прекрасная Кларисса? Развлекаетесь? – И пошел дальше, не дожидаясь ответа.

– А этот Ларрак – он здесь? – спросила Клер своего собеседника.

– Нет, что вы, – ответил Клод Паран, – он никогда не бывает на таких вечерах. У него, как у короля, есть собственный двор, только там его и можно увидеть. Он поддерживает вокруг своей особы атмосферу тайны. Говорит, что у него слишком много дел, но он находит вполне естественным тот факт, что прочие особи проводят жизнь в ожидании развлечений. Для того чтобы стать, как Роже, одним из фаворитов патрона, недостаточно просто работать на него, нужно разделять его вкусы, его удовольствия и неудовольствия. Дружба с таким человеком, как Ларрак, – это, может быть, и дар богов, но, если послушать Роже, за этот дар приходится платить, и платить очень дорого! Я смотрю, он вас интересует?

– О, только потому, что он будет хозяином Сибиллы… То есть, я хочу сказать, мужа Сибиллы.

– Нет, вы верно выразились: и самой Сибиллы тоже. Отныне ваша кузина – член его команды. Ларрак поглощает все вокруг себя.

– Потому что сам поглощен работой? – спросила Клер.

Клод Паран неожиданно с удивлением осознал, какое удовольствие доставляет ему беседа с этой юной девушкой, почти ребенком. Неужели она и впрямь так умна, эта провинциалка со светлыми глазами?

Чуть позже, столкнувшись с Сибиллой, которая, как подобает хозяйке дома, непринужденно переходила от группы к группе, Клод сказал ей:

– Сиб, я должен вас поблагодарить. Вы познакомили меня с такой приятной собеседницей.

– Кто, я?.. Ах да, вы, верно, имеете в виду мою кузину Клер? Она и вправду вам понравилась? Не слишком ли от нее несет Сарразаком?

– Вовсе нет. Она очень своеобразна и остроумна.

– Ну, значит, ей повезло, – ответила Сибилла, – потому что мой дядюшка Рауль – настоящий провинциальный медведь. И если его дочь, юная медведица, действительно мила, тем лучше. А где же вы ее оставили?

– Она танцует с младшим Лакуром.

– Черт возьми, да эта медведица выбирает самых красивых молодых людей!

Наконец Клер вернулась на место, рядом с Параном.

– А как же Лакур? – спросил он.

– Глуп и неловок, – отрезала Клер, беспокойно оглядывая смятые кружева своего корсажа.

Блистательный Лакур рассказывал девушке об Отейе, о Лоншане, о делах своего отца и посвящал ее в сплетни о светских парах, о которых она знать не знала. Она была шокирована тем, как беззаботно он перечислял адюльтеры, отзываясь о них словно о естественных, общепринятых связях. И теперь была счастлива снова увидеть Клода Парана, с которым у нее, по крайней мере, были общие друзья – Гамлет, Британик,[34] Фортунио.[35]

– А вы строги! – заметил Клод.

– Нет, просто я считаю, что жизнь коротка и нужно наполнять содержанием каждый ее миг. Особенно это касается сейчас меня: я скоро вернусь в свою деревенскую глушь и поэтому должна насладиться каждой минутой, проведенной в Париже. А глупая болтовня этого самодовольного денди меня только раздражала. Пожалуйста, скажите мне что-нибудь значительное!

– Ну, я, например, могу вам сказать, что вы самое очаровательное создание, какое я видел в своей жизни. Это значительно?

– Было бы значительно, если бы это была правда, но…

Чей-то голос позади них сказал:

– Какая же здесь скучища! Может, пойдем в другое место, повеселее?

Они обернулись: это был красавчик Лакур. Клер и Клод обменялись понимающей улыбкой.

Клер имела удовольствие еще раз повидать Клода Парана в день свадьбы в церкви Сент-Огюстен. Церемония венчания буквально околдовала девушку. Этому способствовало все: красота органной музыки, хор, мягкий полусвет, цветы, свадебный гимн, который слаженно пропели двенадцать девушек в одинаковых розовых платьях, благородная простота напутствий священника и торжественный стук алебарды швейцарского гвардейца, возглавлявшего шествие к алтарю.

После венчания и праздничного обеда Клер проводила Сибиллу домой. Дорожный костюм кузины, уже приготовленный для свадебного путешествия, был подлинным шедевром. И Клер, не без тайного беспокойства, вдруг открыла в себе жажду роскоши и счастья. Клод Паран тоже зашел к Сибилле, чтобы попрощаться с Клер.

– Вы признались, что пишете стихи, – сказал он. – Пришлете их мне?

– Не знаю, – ответила она. – Если мама позволит…

– Если мама позволит!.. Да вы просто прелесть! Как мне хотелось бы задержать вас в Париже для себя одного. Вы просто уникальны!

«Что он хотел этим сказать?» – думала Клер, возвращаясь домой.

Похоже, ему было приятно ее общество, раз он последовал за ней к Форжо, хотя вполне мог исчезнуть сразу после мессы.

– Ах, мисс Бринкер! – воскликнула Клер, оставшись наедине со своей воспитательницей. – Мне бы хотелось, чтобы и у меня когда-нибудь была такая роскошная свадьба, как у Сибиллы.

Мисс Бринкер с брезгливой гримасой сорвала с рук перчатки и гневно вскричала, забыв о своей обычной сдержанности:

– Как вы можете говорить такое, моя дорогая?! Неужто вы не понимаете, что вся эта церемония, музыка, фимиам, белые цветы – всего лишь завеса, скрывающая мерзкий последующий акт?! Подумайте об ужасной сцене, которая произойдет нынче вечером, подумайте о своей кузине, беззащитной жертве, отданной во власть этого человека! Разве вы не знаете, что такое свадебная ночь? Разве не представляете, как это унизительно – раздеться на глазах у мужчины? И лежать перед ним совершенно голой, отданной ему на растерзание… О, какой ужас, какой ужас!

Клер с легкой жалостью поглядывала на мисс Бринкер, расстегивая свое розовое платье.

XII

После проведенного в Париже месяца и опьяняющего удовольствия пленять сердца, Сарразак показался Клер убогим и тусклым. Представления о жизни, которые сформировались здесь у Клер, теперь выглядели наивными и ложными. Она осознала, какое бесконечно малое место занимают ее родители в общем миропорядке. Дядя Шарль и Сибилла стояли в гораздо более завидном ряду, но и они были всего лишь скромными пешками в игре, чьи главные фигуры находились где-то в заоблачных высях. А сможет ли она, Клер Форжо, выиграть главную партию своей жизни? Она часами смотрелась в зеркало, с холодным беспристрастием изучая свое лицо. То, что она способна привлечь внимание некоторых мужчин, не вызывало у нее сомнения. Но удастся ли ей одержать победу над героем, достойным ее грез, который вырвал бы ее из этого чудовищного убожества? И если это не удастся, к каким иным средствам ей придется прибегнуть? Клер со снисходительной и чуточку презрительной насмешкой вспоминала строчку из своего детства: «Я хотела бы стать святой, королевой иль куртизанкой»…

Королевой? Но для этого пришлось бы соблазнить какого-нибудь короля, и, хотя Клер понимала слово «соблазнить» чисто символически, она не знала, выпадет ли ей в жизни такой шанс. Куртизанкой? Теперь она понимала, что это значит, а разговоры, услышанные в Париже, привели ее к заключению, что многие женщины, слывущие «порядочными», на самом деле и были куртизанками.

«Сама Клитемнестра не задумываясь продала бы меня, если бы сумела, – думала Клер. – Притом очень дорого… Законным образом… С помощью церкви… Но обязательно продала бы. И Агамемнон сказал бы с милой довольной улыбкой: „Кажется, подул благоприятный ветер, который принес черепицу на мою кровлю“. И Калхас совершил бы свадебную церемонию. Очень красивую церемонию. И швейцарский гвардеец торжественно прошел бы по нефу, стуча алебардой по плитам. Да, это был бы весьма торжественный и благопристойный рынок. А вечером, как говорила мисс Бринкер, мне пришлось бы лежать голой, сдавшись на милость покупателя. Но молодой девушке не пристало говорить о таких вещах и даже думать о них. Сама мисс Бринкер высказала это в приступе истерии. Так уж устроен мир…»

Оставалось одно – стать святой. Клер была верующей католичкой и соблюдала все церковные обряды, хотя и не очень усердно, в чем и упрекала себя. Она еще не отказалась от мысли о чистой, нежной, неземной любви, такой нежной и непорочной, какая соединяла рыцаря и даму – Возлежащих на могильной плите. И ей часто доводилось писать об этом стихи для себя самой, в своей красной тетради:

За прялкой девушка в затерянных мирах

Блуждает мысленно, и тяжелеют веки.

Ей снится долгий сон о верном человеке,

О каверзных сетях, внушающих ей страх,

О том, кто доблестью врагов повергнет в прах

И Мелюзину кто освободит навеки.

О, жалкий мир! Сестра, в вас – вероломства реки!

Вы тайну продали? Зачем? Доверья крах!

Но вот сквозь занавеси бьется луч зари,

Вот поддаются силе створки той двери,

Вот дерзкий поцелуй сна разрывает мякоть.

Открыть ли сердце, о мой ревностный герой,

Должна ли я, спаситель, повелитель мой,

Блаженствовать с тобой или мечту оплакать?[36]

Всю зиму 1913/14 года она жадно читала. Книг, указанных ей Клодом Параном, в Сарразаке не было, если не считать Мориса Барреса, но ей удалось раздобыть у органиста Марселя Гонтрана романы Жида и Клоделя, и они ей понравились. Из произведений Анатоля Франса у мадам де Савиньяк нашлись «Преступление Сильвестра Боннара» и «Таис». Мисс Бринкер, как и все англосаксы, оценила его изысканную иронию и сказала об этом Клер, которая ответила с довольно пренебрежительной гримаской:

– Да, это хорошо, но, на мой взгляд, слишком хорошо. Он не принимает жизнь всерьез. Страдания и любовь служат ему всего лишь предлогом для искусно построенных фраз. Я люблю только тех писателей, которые раскрывают душу в своих книгах. Мне нравятся «Мудрость и судьба» Метерлинка, «Жан-Кристоф» Ромена Роллана, «Яства земные» Жида.

– Дорогая моя, – сказала мисс Бринкер, – у вас нет чувства юмора.

– Отчего же, в повседневной жизни я им в известной степени наделена или, по крайней мере, пытаюсь его проявлять, но в искусстве я его не признаю, я хочу, чтобы искусство было серьезным. А юмор мне портит впечатление даже от вашего Диккенса, который, однако, может – когда хочет – быть очень печальным.

– Никогда так не говорите! – отрезала шокированная мисс Бринкер, словно Клер допустила богохульство.

Клер написала Сибилле – ей хотелось узнать о ее семейной жизни – и получила короткое письмецо, написанное крупным небрежным почерком, безликим и энергичным, как сама Сибилла:

Дорогая Клер, как мило, что ты не забываешь меня. У меня совсем нет времени писать, я занята по горло: обставляю нашу квартиру и, представь себе, современную студию Альбера Ларрака! Да-да, патрон оказал мне честь, доверившись моему вкусу! Это, конечно, ужасно ответственно, и Роже заранее трепещет в ожидании результата. А я нет. Мне кажется, я хорошо понимаю патрона и даже оказываю на него некоторое влияние. «Лишь бы так было всегда!» – говорит папа. И если так будет всегда, нам обеспечено прочное положение. Уже сейчас деятельность Ларрака способствует процветанию «Бюро Форжо». Поэтому папа благословляет меня и осыпает подарками. Жизнь прекрасна! Ну, а ты как поживаешь, Мелизанда? Скоро и тебе придется подумать о своем устройстве. Здесь многие вспоминают тебя. Папа спрашивает: «Что там поделывает мамзель Клерон, Клеретта, Клара? Почему бы ей к нам не приехать?» Клод Паран тоже не забыл тебя, сейчас он находится с дипломатической миссией в Брюсселе и время от времени наведывается в Париж. Красавчик Лакур, который танцевал с тобой, обручен, он женится на нефтяной компании. Ну, вот, надо кончать, а то кухарка делает мне страшные глаза. Сегодня вечером патрон ужинает у нас, и она вне себя от волнения. Хотя беспокоиться не о чем: он даже не замечает, что́ ест. Вот папа – совсем другое дело! Целую тебя, лапочка!

СИБ

P. S. Ты спрашиваешь, как мне нравится замужняя жизнь? Это забавно и занятно.

Лето 1914 года в полях и лесах Сарразака выдалось погожее. Клер с наслаждением купалась в этом золотистом тепле и все дни напролет гуляла вместе с отцом или с мисс Бринкер, которая теперь была для нее скорее подругой, чем воспитательницей; она даже запросто называла ее «Мисси». Красота летних ночей внушала девушке чувство счастливого ожидания. Чего же она ждала? Она надеялась, что это будет любовь. Но пришла не любовь, а война.

Эта война 1914 года обрушилась на Сарразак – где один только полковник Форжо читал газеты и депеши из-за границы – как гром среди ясного неба. Но даже полковник, который предсказывал катастрофу и в 1909 году, и в 1913-м, к 1914 году перестал верить в ее приход. Он тотчас был мобилизован. В течение двух недель он командовал резервным полком в армии Ланрезака; затем, когда маршал Жоффр начал «убирать» одного за другим бездарных генералов, бригаду отдали под начало Форжо, кадрового офицера, чьи заслуги до того, как он впал в немилость, были поистине блестящими. Генерал Форжо доблестно сражался в битве на Марне, но был ранен осколком снаряда в ногу и умер от этой сравнительно легкой раны, поскольку страдал диабетом. Госпожа Форжо мужественно перенесла эту потерю. Героизм супруга укрепил ее престиж в Сарразаке, и она не преминула воспользоваться этим в полной мере. Клер разрывалась между горем и жаждой славы; она хотела идти на фронт сестрой милосердия, но мать ей не позволила.

Среди почты, полученной ею после смерти отца, самым волнующим стало письмо от Клода Парана. Как дипломат, он вполне мог бы избежать мобилизации, но, будучи лейтенантом запаса, попросился на фронт. По чистой случайности его определили в бригаду Форжо как раз во время боев на Марне. В письме он нарисовал самый лестный портрет своего начальника. «Если бы генерал Форжо остался в живых, – писал Клод, – он прославился бы как один из величайших воинов Франции. Он обладал природным талантом к ведению боя и мужеством, преодолевающим любые препятствия». Сам Клод Паран получил Военный крест и звание капитана. Он взволнованно описывал людей, которыми командовал, и перемежал свои военные рассказы литературными реминисценциями, которые растрогали Клер.

В числе прочего он увез с собой на фронт Вовенарга и Виньи. Клер захотелось самой прочитать их книги. В ответном письме Клоду Парану она выразила свои впечатления от прочитанного. В следующем своем послании, прибывшем так быстро, как только позволяла военная почта, он поблагодарил ее за «очаровательное, очень вдумчивое и очень красивое письмо, которое меня осчастливило. Я чувствую себя таким одиноким в этих траншеях, между смертью и моими солдатами, что образ того мира, где живете вы, где еще существуют музыка, цветы и мудрые мысли, послужит мне драгоценным утешением». В конце письма он добавлял: «Поскольку теперь у нас есть военные крестные, не хотели бы вы стать такой для меня?» Клер согласилась и взяла за привычку писать Клоду раз в неделю, иногда посылая даже сочиненные для него стихи.

Это трогало его тем глубже, что он грустил, находясь вдали от привычного мира, в постоянной опасности, восхищенно вспоминая свою партнершу по танго с глазами цвета морской волны. В своих стихах она именовала его «мой друг» или даже «мой милый друг», в зависимости от ритма или рифмы, которые ей требовались. Эти поэтические вольности воспламенили капитана Парана. И он осмелился заговорить о любви:

То, что я напишу здесь, звучало бы слишком дерзко, а может быть, даже нескромно при других обстоятельствах, но признание в том, что я Вас люблю, высказанное прямо под носом у бошей, которые окопались на высотах холма, в ста метрах отсюда, сейчас кажется мне самым верным способом утвердиться в своей любви к Франции. Признаюсь Вам, что в какие-то моменты меня одолевает ужас при виде нагромождения трупов, обуревают сомнения или гневное чувство протеста. Я думаю: «К чему все это? Разве жизнь менее дорога, чем слава или даже честь?» И тогда я вспоминаю вас, ваше очаровательное лицо, ваши льняные волосы, ваши светлые глаза, и говорю себе: «Мы сражаемся за то, чтобы такие женщины оставались француженками, гордились нами и верили в свою страну…» И этого ответа – от моего влюбленного «я» моему несчастному «я», от моего «я» Дон Кихота моему «я» Санчо Пансы, – мне достаточно, чтобы победить страх и успокоиться. По сути дела, грезы всех французов воплощены в извечном диалоге между фаблио и эпическими поэмами. Благодаря Вам в моем сердце торжествует эпос, и я прекрасно знаю, что лучшие из моих людей, и мой чудесный лейтенант, и мои бравые сержанты – все хранят в потайном уголке души хрупкий женский образ, который оберегает и ободряет их. Святая Клара из Сарразака, молитесь за меня!

Отвечая Клоду, Клер ни словом не откликнулась на его признание, но и не стала возражать, молчаливо позволив Клоду и дальше писать ей в том же духе.

XIII

Госпожа Форжо и даже мисс Бринкер не без тревоги наблюдали за перепиской Клер и Парана, которая, не будучи тайной, все-таки становилась нежной и даже страстной. В это военное время трудно было воспротивиться дружбе, начавшейся с восхваления павшего героя; однако мадам Форжо позволила себе осторожно предупредить дочь.

– Разумеется, – сказала она, – я не намерена лишать этого молодого человека, которому ежедневно грозит смерть, ни твоего интереса, ни твоих писем, но будь осторожна. Не увлекайся. К чему это может привести? Уж конечно, не к свадьбе!

– Почему? – спросила Клер.

– Это было бы чистым безумием. Я разузнала о нем через Шарля. Это очень милый молодой человек, умный, храбрый, и ничего плохого о нем сказать нельзя. Но только он всего лишь сын вышедшего на пенсию преподавателя, и у него за душой ровно ничего нет. Ну, кем может стать после войны такой капитан Паран? В лучшем случае секретарем посольства в какой-нибудь далекой стране. При этом секретарем бедным, обремененным женой, а потом и малыми детьми. Тебе придется вести нищую, до смешного жалкую жизнь.

– Не вижу в такой жизни ничего смешного, – ответила Клер. – Я не боюсь бедности. Я готова сама заниматься хозяйством.

– Сперва все так говорят, Клер! А потом, со временем, начинают горько сожалеть о своем безрассудстве. Я хорошо тебя знаю: ты, при твоей гордости, будешь страдать больше, чем кто-либо, от сознания, что оказалась в роли Золушки среди посольских дам.

– Клод не только дипломат. Он хочет стать писателем. И я знаю много романистов, сделавших блестящую карьеру.

– Клер, я никогда не поверю, что этот юноша может стать великим писателем, да и успешным дипломатом тоже. Если уж быть откровенной, я нашла его довольно вульгарным, несмотря на блестящую образованность. Вдобавок у него какой-то странный, неприятный выговор, а что касается таланта, вспомни, что он пока еще ничего путного не создал. Гениальные люди начинают проявлять себя гораздо раньше!

– Не все, – возразила Клер. – И кстати, он написал великолепную статью о Барресе.

По правде говоря, эта привязанность к Клоду Парану была скорее плодом ее богатого воображения и упрямства. Она едва помнила его лицо, не забыла только романтическую прядь на лбу. Но письма капитана становились все более сентиментальными и лирическими; а в июне 1915 года, после легкого ранения, он заговорил о помолвке, и Клер не возражала. «С вашего позволения, – писал он позже, – я воспользуюсь своим отпуском по ранению, чтобы приехать в ваши места; мне это будет нетрудно, так как в Бриве живет мой дядя».

Мадам Форжо, которой Клер рассказала об этом плане, поступила мудро, не воспротивившись их встрече.

– Я, разумеется, не стану запрещать тебе видеться с офицером, – сказала она, – который сражался под командованием твоего отца. Но пока я не хотела бы принимать его у себя в доме. По всей округе тут же пойдут разговоры, что ты помолвлена. Если он согласится пообедать где-нибудь поблизости, например в брантомском отеле, мы можем встретиться там как бы случайно – вот это я могу допустить.

По дороге в Брантом, под щелканье кнута и щелканье языком, коими Ларноди подгонял своих старых кляч, мадам Форжо продолжала с невинным коварством вести подкоп под личность капитана Парана.

– Я прошу тебя лишь об одном, – говорила она Клер. – Отнесись к нему критически, как тебе это свойственно. Понаблюдай за его поведением. Рассмотри его как следует, прислушайся к его словам. И если он тебе действительно понравится, тогда… Хотя нет, я знаю твои вкусы, и это меня очень удивило бы.

Клер пыталась отрешиться от материнских наставлений: она представляла себе прогулку с Параном на берегу реки, под сенью согбенных плакучих ив, и предстоящий патетический дуэт без единой фальшивой ноты. В воздухе веяло близкой грозой; лошади, облепленные надоедливыми мухами, обмахивали бока хвостом, мотали гривой. Мадам Форжо задремала. Толчки экипажа на неровной брусчатке Брантома разбудили ее. Клер с удовольствием любовалась колыханием донных трав в прозрачных водах Дроны и красивым арочным мостом, сложенным в незапамятные времена монахами местного аббатства. По булыжной замшелой мостовой перед отелем вышагивал офицер; заметив экипаж, он торопливо подошел к нему.

– Как это любезно с вашей стороны, сударыня! – воскликнул он, помогая госпоже Форжо выйти из коляски.

Клер изумленно смотрела на него. Лежа в госпитале, он потолстел так, что пуговицы на мундире грозили вот-вот отлететь. От ходьбы на солнце лицо его побагровело, он вспотел и громко отдувался. Слишком тесная фуражка оставила на его лбу косую линию, похожую на шрам. Он выглядел усталым и далеко не таким молодым, каким был на балу у Сибиллы. Мадам Форжо обратилась к нему с преувеличенной сердечностью:

– Я счастлива видеть вас, капитан; надеюсь, вы не откажетесь отобедать с нами?

Затем она попросила его рассказать о генерале Форжо. Клод подробно описал, как генерал с тростью в руке стоял под огнем противника, не кланяясь пулям.

– Он проявлял, мне кажется, излишнюю храбрость, – добавил Клод. – Опыт быстро научил нас, что долг командира не в том, чтобы рисковать собой без нужды на поле боя.

В ожидании обеда он описал жизнь в траншеях – тяжелую, мрачную, монотонную.

– А теперь представьте себе, – сказал он Клер, – ваши письма посреди всего этого ада. Они были для меня глотком свежего воздуха.

Но мадам Форжо прервала его как бы нечаянно, чтобы обсудить меню обеда:

– Вы знаете, что в нашей провинции все готовится с трюфелями – омлеты, курица, гусиная печень. Как вы к ним относитесь?

– О сударыня, мне все покажется восхитительным!

И в самом деле, он ел за четверых, выпил один целую бутылку «Монбазильяка», сладкого, но коварного вина, и к концу трапезы вынужден был расстегнуть пояс. Когда он предложил дамам прогулку, мадам Форжо, к великому удивлению Клер, ответила:

– Мне совсем не хочется ходить по солнцу. У меня от него мигрень. Я посижу здесь, в прохладе, но это отнюдь не мешает вам, молодые люди, прогуляться, если у вас есть такое желание. Я вас подожду, не беспокойтесь обо мне, я еще не читала утренние газеты. Идите, дети мои, идите. Даю вам два часа.

Клод с признательностью посмотрел на нее и отправился вместе с Клер к монастырскому саду. Впервые в жизни Клер оказалась наедине с мужчиной, который вдобавок писал ей любовные письма. Что он сейчас скажет? Она ждала с любопытством, сама дивясь собственной холодности и равнодушию. Их переписка велась в таком искусственном тоне, что прибегнуть к нему в жизни – тогда как они едва знали друг друга – было бы нелепо, невозможно. Клод выглядел смущенным и, стараясь скрыть замешательство, прибегнул к развязному тону, который шокировал и обидел Клер. Признайся он откровенно, что ситуация непростая, ему еще удалось бы ей понравиться, но от «Монбазильяка» и жары у него прилила кровь к голове; борясь с надвигавшейся сонливостью, он говорил слишком громко, слишком быстро, и его гортанный акцент звучал совсем уж невыносимо.

В предыдущие месяцы затворнической жизни в Сарразаке Клер часто воображала себе этот день, и заговор против матери, и тайные встречи преследуемых любовников; однако во время обеда мадам Форжо не только не выказала враждебности, но первой заговорила о возможной перспективе свадьбы. «Я не такая женщина, – объявила она, – чтобы вмешиваться в личную жизнь моей дочери, но ставлю два условия: достижение ею совершеннолетия и конец войны».

– До чего же разумная женщина ваша матушка! – сказал Клод. – Конечно, она права: я и сам не хочу сделать вас вдовой в двадцать лет. Жизнь капитана от инфантерии в этой войне, увы, не тот риск, который оплачивают страховые компании.

Клер не понравилась эта фраза. Кажется, он уже считает их свадьбу после войны делом решенным? Почему? Она пока еще ничего не обещала. Да и знает ли она сама, чего хочет? А кстати, куда это он ведет ее по этим булыжникам, таким же раздражающе неровным, как его голос? А Клод собирался посидеть с ней на одной из каменных скамеек под романтической аркадой монастырского острова, но все они были заняты стариками из приюта, которые курили трубки, плевали наземь, грелись на солнышке и явно решили оставаться здесь до Страшного суда.

– Они напоминают мне тех старцев, что глядели со стен Трои на проходящую Елену, – сказал Клод.

Клер не ответила: она чувствовала себя грустной и растерянной. Жара стала совсем невыносимой, и тогда Клод предложил зайти в придорожное кафе с зелеными беседками. Утомленная Клер боязливо последовала за ним. Кафе было убогое, грязное. Куриный помет заляпал зеленые сиденья скамеек с выщербленными спинками. Клер, одетая в белое муслиновое платье с широкой плиссированной юбкой, боявшееся любого прикосновения, сперва брезгливо передернулась, но тут же упрекнула себя, подумав: «Бедняга! Чего только он не натерпелся в своих окопах! Нам ли, живущим в тылу, жаловаться на неудобства!» Она расстелила на скамейке носовой платок и храбро уселась; Клод, расположившийся напротив, вытирал взмокший лоб. Он попытался нежно улыбнуться:

– Ожидание покажется мне долгим.

– Ожидание? – переспросила Клер. – Какое ожидание?

– О Клер! Ожидание нашей свадьбы и мира.

– Но мы же будем переписываться, – ответила она и сама удивилась раздражению, ясно прозвучавшему в ее голосе.

Подошла недовольная служанка: в это время дня посетителей здесь не кормили.

– Что угодно господам?

Клер ничего не хотела. Клод заказал два бокала воды со смородиновым сиропом, но, как только напитки оказались на столе, налетевшие осы стали кружить вокруг стаканов и их голов.

– О, конечно, – сказал он, – мы будем переписываться. Я обожаю ваши письма… Вот мерзкие создания! – воскликнул он, отгоняя осу. – Да, ваши письма прелестны, а некоторые пассажи – достойны поэтических антологий. Я горжусь тем, что вдохновил вас написать это. Знаете, я ведь ношу ваши письма под мундиром, на сердце. И уверен, что они отразят вражескую пулю.

Клер подумала: «Ну, это будет зависеть от ее скорости». Клод расстегнул свой доломан и вынул из внутреннего кармана пачку писем. Она покраснела, но все же ей было приятно видеть это.

– И вы тоже пишите мне, – сказала она. – Я хочу знать все: об опасностях, грозящих вам, о ваших мыслях и планах дальнейшей работы…

– Но я и так все вам описываю! Кроме той стороны моей любви, которую, увы, должен пока скрывать.

– Почему? – спросила Клер.

И тут же пожалела о своем вопросе, потому что он встал, сел рядом с ней и попытался обнять. Клер ощутила едкий запах пота и в испуге вскочила с места. Но он удержал ее за руки:

– Что с вами? Вы боитесь меня? Вы не хотите меня поцеловать? Но ведь вы уже давно задолжали мне поцелуй… поцелуй нашей помолвки!

Как же отказать ему? Нужно закрыть глаза и подставить ему губы, таковы правила игры. Клер зажмурилась и стала ждать, при этом она думала не о Фаусте и Маргарите, а о том мгновении в кресле дантиста, когда испытываешь первый шок от боли. Этот рот, приникший к ее губам, не доставлял никакого удовольствия; огромные руки сдавливали ее тело; щека Клода закрывала ноздри Клер, и, поскольку он длил и длил свой яростный и пламенный поцелуй человека, надолго отлученного от ласк, она тоскливо думала: «Господи, как же мне дышать?!» Дыхание Клода отдавало монбазильякским вином, и Клер упрекнула себя: о чем она только думает в такую минуту! Вокруг их слившихся лиц металась оса, но ни один из них не посмел отогнать ее: сейчас это было бы кощунством.

Когда Клод наконец разомкнул объятия, она жадно втянула горячий воздух и снова закрыла глаза. Он счел, что она опьянена любовью, но это было просто результатом асфиксии. Затем она исподтишка взглянула на свое платье: оно было измято над талией и усеяно влажными пятнами. «Это от его потных рук, – подумала Клер. – Как тогда, на балу у Сибиллы». Ее обуревало чувство невыразимой тоски, разочарования.

– Пора идти в отель, – сказала она. – Мама будет волноваться.

– О нет, она же дала нам два часа, значит остался еще целый час. Давайте посидим здесь. Подумайте только: я ждал этой минуты долгие месяцы. Говорил себе: «Оказаться вместе с ней в саду прекрасным летним днем – это был бы настоящий рай!» И, как любой рай, он казался мне недостижимым. Но вот я наконец в него допущен. До чего же это чудесно!

Он снова протянул к ней жадные руки, и Клер почувствовала, что ее охватывает паника.

– Я хочу вернуться к маме, – сказала она почти сердито. – Идемте!

Клод медленно застегивал свой доломан.

– Минутку, – сказал он, – мне нужно расплатиться.

Мрачная служанка долго не откликалась на призывы. Молодые люди ждали ее молча, слегка сконфуженные. Он не понимал, отчего первый поцелуй, столь желанный и долгожданный для других девушек, у этой вызвал раздражение. А она, оцепеневшая, разочарованная, негодующая, вспоминала объятия героев оперы, такие целомудренные, поскольку рот должен быть свободен для пения. Когда они зашагали по раскаленному асфальту, Клод сказал:

– Прошу у вас прощения, Клер, я виноват перед вами – слишком поспешил. Извините меня! Ведь в моем распоряжении был всего один день для встречи с вами.

– Это вы должны меня извинить, – ответила Клер. – Я глупо вела себя, просто все так неожиданно…

Мадам Форжо со злорадным удовлетворением смотрела, как они возвращаются на час раньше условленного срока, оба красные, мрачные и молчаливые. Она приказала Ларноди запрягать и до самого отъезда весело болтала с Параном. Клер хранила молчание. На обратном пути, сидя в коляске, она робко спросила:

– Что вы о нем думаете, мама?

– Мне кажется, он славный юноша, которого ты не любишь и не полюбишь никогда. К тому же он очень дурно воспитан. Ты заметила, что он позволил мне заплатить за обед?

– Но ведь это вы его пригласили.

– Конечно. Я не могла поступить иначе. Но воспитанный человек просто отнял бы у меня счет, не слушая возражений, пусть даже формальных и робких. Мужчина не должен позволять двум дамам приглашать себя в ресторан.

Клер подумала: «Ах, у Клитемнестры просто талант все низводить к самым убогим понятиям!» А вслух сказала:

– Это не так важно, мама.

– Как факт это не важно, – провозгласила мадам Форжо. – Но как симптом – имеет большое значение!

После чего она закрыла глаза и притворилась спящей. Клер прислушивалась к щелканью кнута Ларноди и отдаленным, еще слабым раскатам надвигавшейся грозы. «А важно только одно, – думала она, – во что он превратил этот день, который мог бы стать для меня самым прекрасным моим воспоминанием».

XIV

Мисс Бринкер нетерпеливо ждала возвращения Клер и вошла в ее комнату, едва убедилась, что она там одна. Девушка только что сняла платье и с беспокойством рассматривала смятый муслин корсажа.

– Ну и как? – спросила мисс Бринкер. – Что скажете о молодом человеке?

– Все кончено, Мисси! Испарилось, улетучилось, исчезло! Как вы думаете, это пятно отойдет?

– Не знаю, дорогая. Но что же все-таки произошло? – спросила любопытная и довольная англичанка.

– Да ничего… Или почти ничего. Мама вела себя ловко; Клод – очень неловко. Мама победила.

– Бедняжка Клер! Вы очень несчастны?

– Нет. Скорее успокоена. Я чуть было не совершила глупость, начитавшись романов и увлекшись военным героизмом. Но вовремя заметила свою ошибку благодаря маме, благодаря жаркому июльскому солнцу, благодаря монбазильякскому вину. В общем, мне повезло. Как вам кажется, Леонтина сможет отчистить это пятно?

– Что вы хотите этим сказать и о чем вы говорите, Клер? Я вас не понимаю.

Клер, стоя перед своим туалетом, с покаянным старанием чистила зубы. Прервавшись на минуту, она ответила:

– Все очень просто. После обеда я пошла прогуляться с Клодом. Он затащил меня в какой-то ужасный кабачок. Нет-нет, не пугайтесь, Мисси, мы сидели в саду. Сначала разговор шел о всяких банальных пустяках. Но потом он сел рядом со мной и поцеловал прямо в губы. Ох, Мисси, мне это не понравилось… совсем не понравилось!

– Бедное невинное дитя! – возмущенно вскричала мисс Бринкер. – Да как же он посмел, жалкий человек?!

– Он не жалкий, Мисси, он просто человек, как и все другие. Но мама оказалась права: я никогда не полюблю его.

Мисс Бринкер постучалась в дверь мадам Форжо, которую нашла лежавшей в шезлонге.

– Вы знаете, что случилось? – спросила англичанка. – Клер погибла! Этот негодяй обесчестил ее!

На короткий миг графиню Форжо охватил испуг: она вообразила, что Клер сделала мисс Бринкер ужасные признания. Когда же она поняла, что «бесчестье» не пошло дальше поцелуя, уже ей известного, она успокоилась и долго смеялась. Однако позже, когда Клер, непривычно мягкая и покорная, пришла в комнату матери, чего она почти никогда не делала, мадам Форжо вернулась к этой теме:

– Ты убедилась, Клер, что сегодня я позволила тебе действовать на свой страх и риск… Я полагала, что этот опыт будет необходим, чтобы избавить тебя от химер, внушенных отсутствием твоего героя и войной. Но все же хочу дать тебе совет на будущее: не повторяй этого. Все сошло благополучно лишь потому, что твой воздыхатель сразу уехал. А если бы он остался, не знаю – да и ты не знаешь, – чем бы это кончилось. Ты незнакома с природой мужчин – они не хозяева своим инстинктам. Если бы они умели ограничиваться одним поцелуем, на свет не рождалось бы столько незаконных детей. Мне хорошо известно, что нынче девушкам предоставляют бо́льшую свободу, чем в мое время. Я считаю, что это неправильно. И продолжаю думать, что до свадьбы девушка ничего не должна позволять жениху. Та, что дает поцелуй, дает всё.

Клер, сидевшая подле матери, слушала с напряженным вниманием:

– Но почему, мама? Ведь потом она делает то, что хочет.

– Не верь этому! Она пробуждает желание у мужчины, и он в порыве страсти завязывает битву, чтобы утолить это желание. Однако твой бедный отец всегда утверждал, что оборонительный бой – заранее проигранный бой. Особенно если обороняющаяся сторона способна, как в твоем случае, перейти на сторону врага.

Генерала Форжо никогда еще не цитировали так часто, как после его смерти. Наступила пауза, потом Клер сказала:

– Но ведь это ужасно.

– Ужасно? Почему ужасно? – ответила мадам Форжо. – Вовсе нет! Эта опасность является одновременно нашей силой. Именно оттого, что мужчины нуждаются в физической близости с нами, мы, женщины, имеем над ними такую власть. В этом-то и заключается наше искусство. Женская стыдливость и сдержанность разжигают пыл мужчин, который слишком легкая победа тотчас охладила бы. Стоит женщине оказаться в мужских объятиях, как он становится всего лишь инструментом наслаждения. И с этого момента она уже безоружна. Умная женщина долго торгуется, прежде чем даст себя победить, и сдается лишь в обмен на самую большую часть могущества мужчины. Ты меня понимаешь?

– Очень хорошо понимаю, мама, но по-прежнему думаю, что это ужасно. Неужели женщины никогда не испытывают любви совсем иного рода – бескорыстной любви к мужчине, которого она может одновременно и желать, и любить, и уважать? К мужчине, который сам может стать для нее самым надежным защитником, так что ей не придется думать о том, как обороняться от него? К мужчине, который внушит ей желание быть побежденной?

– О, конечно, – с горечью отозвалась графиня Форжо, – можно сколько угодно мечтать о такой идеальной любви… но встретить ее – совсем другое дело!

«А вот я встречу мое божество!» – так напевал тайный голос в сердце Клер. Но вслух она ничего не сказала.

Все следующее утро она провела одна у себя в комнате, трудясь над письмом Клоду Парану. Для этого она встала на самые высокие моральные котурны, взяв на себя всю вину в их отношениях. Бедняга вернулся на фронт, поэтому он имел право на ее снисходительность, на ее симпатию; она хотела сохранить его как друга. Порвав один за другим три черновика, она наконец написала:

Друг мой, надеюсь, Вы не унесли с собой слишком плохое воспоминание о солнце, осах и строптивой девице, которая сопровождала вас на прогулке. В тот день я не сумела объяснить Вам свои чувства. Не сердитесь на меня за это. Я робка, неопытна, но хочу быть с вами предельно честной. Пожалуйста, представьте себе, что я все еще сижу напротив Вас под каштанами Брантома. А я попробую написать то, что мне следовало бы сказать Вам в ту минуту.

Клод, когда я писала Вам на фронт, я искренне верила, что мы сможем пожениться. Вы были для меня неразрывно связаны с моим первым, волшебным путешествием в Париж, с памятью о моем отце, с тем пылким обожанием, которое все мы питаем к фронтовикам. То, что я знала о Вашем поведении, о Вашем стремлении защищать родину, хотя Вы вполне могли избежать опасности, о вашей отваге и заслугах как командира, делало Вас настоящим героем в моих глазах. Я беспредельно восхищалась Вами, Клод; я и теперь восхищаюсь Вами. Но я Вас не люблю.

Да и как я могла бы любить Вас? И как Вы могли бы любить меня? Ведь мы едва знаем друг друга. Я всего несколько часов видела Вас на свадьбе Сибиллы. А все остальное было литературной игрой. Нам обоим нравилось обсуждать в своих письмах любимые книги; для меня это была очень приятная интеллектуальная дружба, которая могла перерасти в просто дружбу. Мне были близки Ваши мысли, ваш стиль, я относилась с глубоким уважением к Вашему уму, Клод; я по-прежнему питаю к Вам уважение, но я Вас не люблю.

Только не подумайте, что я влюблена в кого-то другого. У капитана Клода Парана, которого я встретила в Брантоме во плоти, есть только один соперник – тот герой, который писал мне с фронта такие прекрасные письма и который, смею надеяться, еще будет мне их писать. Если мы откажемся от нашей помолвки (а я уверена, что Вы и сами осознаете необходимость этого!), я буду надеяться, что мы останемся добрыми друзьями. Ибо Вы мне очень дороги, Клод; я уважаю Вас, восхищаюсь Вами и, наверное, могла бы любить Вас как невеста – если бы я Вас любила.

Клер перечитала свое письмо и осталась довольна собой. Но, просмотрев его вторично, вычеркнула слово «во плоти».

«Во-первых, звучит банально, – подумала она, – а потом, он может подумать, что я намекаю на его комплекцию».

Целый месяц она нетерпеливо ждала ответа, надеясь на то, что он будет великодушным, меланхоличным и нежным. Ей было бы приятно узнать, что сердце Клода Парана разбито. И вот наконец почтальон вручил ей конверт, надписанный прямым, красивым почерком капитана Парана.

Мадемуазель, – писал Клод Паран, – сначала я решил не отвечать на письмо, чей изящный стиль сам по себе уже был для меня оскорблением. Но мне все же хочется верить, что Вы не сознавали, какое горе принес мне в том аду, где я нахожусь, Ваш высокомерный, а местами почти шутливый тон, и потому пишу Вам в последний раз. Быть может, Вам будут полезны те довольно суровые истины, которые я здесь выскажу: обстоятельства дают мне на это право.

Вы, мадемуазель, просто избалованный ребенок с самыми неожиданными капризами. Вы уверены, что женщина может безнаказанно играть чувствами мужчины, притом мужчины, который каждую минуту рискует жизнью. Но Вы ошибаетесь. Вероятно, кто-то внушил Вам, что можно возбуждать желание и интерес человека, предлагая ему наживку и тотчас отдергивая ее? Без сомнения, есть мужчины, которые клюнули бы на это, но, заверяю Вас, я не из их числа.

Впрочем, обвинять Вас в кокетстве – значит незаслуженно льстить Вам. Кокетка еще может быть влюбленной, пусть и на свой лад, но Вы… С самого первого нашего разговора я должен был понять, что вы – создание с ледяным сердцем, бессердечная пуританка, воспитанная старой девой в духе викторианского лицемерия. Я держал Вас в объятиях всего один миг, но этого оказалось достаточно, чтобы измерить всю черствость, всю холодность вашей натуры; вот почему я не сожалею о нашем разрыве, а, напротив, радуюсь тому, что не связал свою жизнь с женщиной, чья бесчувственность переходит все границы.

Клер долго плакала, прочитав это письмо, которое никому не показала. Бо́льшую часть упреков она сочла чудовищно несправедливой: ведь она была искренней и вовсе не собиралась «играть чувствами» Клода Парана; однако слова о «черствости и холодности» никак не относила к себе. Вечером, ложась спать в своей башне, она вспомнила о том далеком времени, когда прижимала руки к горячему кофейнику и твердила: «Не хочу!» Так не ставило ли все ее последующее воспитание именно эту цель – убить в ней природные инстинкты, отучить от живых порывов?

«Чего я ждала от встречи в Брантоме? – раздумывала Клер. – Сцены в духе ламартиновского „Озера“, возвышенной беседы в лодке, скользящей по туманному зеркалу вод, рукопожатий и легких, бесплотных поцелуев? Да, могу честно себе признаться, это мне понравилось бы. Но разве можно было сделать так, чтобы солнце не пекло, чтобы по лицу не стекал пот, а губы не были такими жирными? Значит, нужно принять все это или отречься. Отречься? Сделаться старой девой? Нет, я хочу любви мужчины, хочу приникнуть головой к его плечу, почувствовать жар его тела рядом со своим. Хочу брачного союза, где царят неподвижность, гармония, порядок…»

Она вытянулась во весь рост на своей холодной постели и сложила руки, как для молитвы.

«Этот несчастный прав, – подумала она. – Я рождена, чтобы быть статуей».

XV

Месяцы, последовавшие за разрывом с Клодом Параном, стали самыми грустными в жизни Клер. Она хвалила себя за то, что вовремя заметила свою ошибку. Но с тех пор, как она больше не ждала писем, а главное, не писала их сама, дни тянулись для нее невыносимо долго. Она не понимала эгоистического спокойствия своей матери и мисс Бринкер, которых вполне удовлетворяла ежедневная рутина – чтение газет, которые Клер находила такими пустыми, общие трапезы, утренние и вечерние прогулки, появление почтальона, который не приносил – да и не мог принести – ничего интересного.

Осенью 1916 года она снова начала вести дневник, который забросила с началом войны. Теперь ей уже не требовалось прятать его в сундуке Леонтины: мисс Бринкер уважала ее независимость и мадам Форжо больше не наведывалась к ней в башню.

Дневник Клер

10 октября 1916. – «Слезы в сердце моем, / Плачет дождь за окном. / О, какая усталость / В бедном сердце моем!»[37] Когда-нибудь дети, возможно, прочтут в школьных учебниках: «Великая европейская война длилась пять лет», и преподаватели, подумав о Семилетней войне, о Тридцатилетней войне, о Столетней войне, прокомментируют ее так: «Эта великая война была короткой войной». Но мы, ее современники, скажем: «О господи, как же долго тянется эта война!» Мне кажется, за год она не продвинулась ни на шаг! Единственное новое событие – Верден, доказавший стойкость Франции. Теперь уже всем ясно, что «они не пройдут», а мы победим. Да, все так, но сколько времени понадобится для этого? А ведь моя молодость уходит, и самые прекрасные свои годы я провожу в заточении.

Я часто спрашиваю себя, в чем смысл происходящего. На парадной аллее Сарразака есть большой муравейник. Каждый день я останавливаюсь около него и слежу за безостановочной суетой муравьев. Они бегут широкой колонной, волоча за собой мертвых насекомых, щепочки, соломинки. Забавы ради я преграждаю им дорогу кончиком своего кружевного зонтика и думаю при этом: «Каждое из этих крошечных существ уверено, что выполняет наиважнейшую задачу. Каждое спасает свой муравейник и весь мир. А ведь стоило бы мне полить их кипятком из лейки, я уничтожила бы весь этот народец с его гордыми амбициями». Так почему же Господь не уничтожает наши дурацкие муравейники?

14 октября 1916. – Я написала: «Почему же Господь не уничтожает наши дурацкие муравейники?» И нынче утром получила ответ. Я спустилась в деревню на мессу, находясь в том состоянии духовной пустоты, которая иногда иссушает мне сердце. Более чем посредственная проповедь бедного господина кюре, который дряхлеет на глазах, совсем не улучшила моего настроения, как вдруг наш органист Марсель Гонтран заиграл фугу Баха. Это было так прекрасно, так благородно просто, что я сразу почувствовала, как что-то встрепенулось во мне – и спасло. Все стало ясно. Внезапно я поняла, что человек – если он может быть Бахом, или Шекспиром, или Расином – «бесконечно выше человека»…[38] и муравья. Но, увы, как же трудно достичь этих высот духа и разведать все их сокровища!

По окончании мессы мама остановилась, чтобы перекинуться несколькими словами с мадам де Савиньяк. Вот уже месяц, как та приютила у себя молодую женщину с двумя детьми, беженцев с севера страны. Я уже и до этого долго разглядывала в церкви эту мадам Реваль: у нее умное, просветленное лицо. Я видела, что музыка ей нравится так же, как мне, но до сих пор мы никогда не разговаривали. Однако этим утром она подошла ко мне со словами:

– Не правда ли, это было прекрасно? Даже в парижских церквях нечасто услышишь такого органиста.

– А знаете ли вы, – спросила ее моя мать, – что это его жена Жанна Гонтран пела сегодня Kyrie?[39]

– У нее чудесный голос.

– Да, – подтвердила мама. – Эта особа на редкость красива и на редкость распутна. Весь Лимож зовет ее Гарантией Сходства: у нее пятеро детей, старший из которых – вылитый портрет ее мужа, зато четверо остальных непреложно свидетельствуют о ее четырех романах.

Я почувствовала, что госпожу Реваль уязвила эта «сплетня», принижавшая человека, которому мы были обязаны столь глубоким переживанием. Отстав от мамы, которая вместе с мадам де Савиньяк направлялась в кондитерскую, я пошла следом, бок о бок с мадам Реваль.

– Эта музыка каждое воскресенье врачует мне душу. Она так глубоко и так возвышенно религиозна, – сказала она.

– Да, – ответила я; ее серьезность вызвала у меня доверие. – Она напоминает, что есть такой мир, где все низкие стороны нашего мира не имеют никакого значения.

Мадам Реваль положила мне руку на плечо – обыкновенно этот жест заставляет меня отстраниться – и взволнованно ответила:

– Как это верно! И знаете, эту же мысль я однажды нашла в замечательном изложении – в «Песни Мира» Кристиана Менетрие. Вы читали эту книгу? Нет?.. Ну, слушайте: Менетрие старается показать в ней, что так же как чистота песни присутствует, оставаясь неуловимой, в крике, так и Бог присутствует в каждом из нас и во всем мире и только ждет, чтобы истинно религиозные сердца распознали Его там.

– Мне хотелось бы прочитать эту книгу, – сказала я. – Мне кажется, в ней есть то, что я смутно чувствую, но не могу сформулировать.

– Буду рада доставить вам это удовольствие, – ответила мадам Реваль. – Но есть еще кое-что, чего вы не знаете: я интересуюсь вами с первого дня моего приезда сюда. Вы так загадочны.

– Я? Почему загадочна?

– Не знаю… Эти светлые волосы, эти голубые глаза – иногда такие ледяные, эта белоснежная кожа… Вы выглядите какой-то нереальной.

Я ответила:

– Как странно, что вы это сказали: я и впрямь чувствую себя такой нереальной.

Мы условились, что во вторник она приедет ко мне на чай и привезет книгу. Садясь в коляску, мама сказала:

– Будь осторожна. Я понятия не имею, кто такая эта мадам Реваль.

Я чуть не ответила: «А я вот знаю, что она самая умная женщина в нашей округе». Но, как говорил папа: «С твоей мамой лучше не спорить, а делать так, как ей угодно».

16 октября 1916. – Приезжала мадам Реваль. Ее зовут Эдме, и у нас уже решено, что она будет звать меня Клер. Несмотря на свой ужас перед любой фамильярностью, я сказала: «Да». Она любит все, что люблю я. Единственная разница между нами состоит в том, что она вышла замуж в восемнадцать лет и у нее двое детей, Доминик и Жиль, о которых она излишне много говорит. Она обожает своего мужа, который сейчас на фронте, и ужасно страдает от разлуки с ним. Эти признания были высказаны в связи с книгой, которую она мне привезла, – «Песнью Мира». Я спросила:

– Это роман?

– Нет, эссе. Но уверяю вас, в книге говорится о любви больше и лучше, чем в любом романе. А главная мысль Менетрие заключается вот в чем: как чистый звук таится в крике, так и чистая любовь присутствует в инстинкте, из которого достаточно ее освободить.

– О, тогда мне нужна именно эта книга!

Она со смехом спросила:

– Почему же?

– Потому что я так боюсь своих инстинктов, что рискую задушить их на корню.

– Никогда не делайте этого! Напротив, учитесь пользоваться своими инстинктами, не теряя главного ориентира.

– Это звучит противоречиво.

– Надеюсь, эта книга поможет вам во всем разобраться. Я ведь очень близко была знакома с Менетрие в те времена, когда еще не вышла замуж и жила в Париже. Он похож на свои произведения, разве что моложе духом и не так серьезен, как они. А иногда бывает и просто фривольным.

– А он красив?

– Нет, в общепринятом смысле совсем некрасив. Но если говорить о «феномене Менетрие», в нем есть особая красота, которую может разглядеть лишь тот, кто умеет видеть. Взгляд у него чудесный… Вы читали «Девственниц в могиле»? Я спрашиваю потому, что в этой книге есть персонаж, для которого он кое-что взял от меня.

– Он женат?

– Да, вот уже пять лет, на Фанни Перье; она скульптор, довольно известный.

Я спросила у Эдме Реваль, вращалась ли она в литературных кругах, живя в Париже.

– Мой отец был издателем, – ответила она. – Он принимал у себя многих писателей, но Кристиан приходил к нам ужинать, только когда в доме не было гостей. Он не переносит шумных сборищ. Впрочем, когда он появляется в обществе, все готовы слушать только его.

– А вы не боялись, выходя замуж, что будете тосковать по Парижу?

– Я думала, что буду тосковать. Но я ошиблась. Если бы вы знали, как это чудесно – счастливый брак!

– И в чем же тайна такого брака?

– Это я вам расскажу, когда мы с вами сойдемся поближе.

19 октября 1916. – Впервые после долгого перерыва я снова попробовала писать стихи. У меня появился замысел, который я считала прекрасным, но не смогла как следует его выразить.

Надгробия семей, прекрасные могилы,

Пробу́дитесь без слов вы за чертой.

Подайте мне пример любви святой,

Неуязвимой, идеальной силы.

Без неурядиц, ссор и болтовни постылой,

Вдали от войн, побед с их суетной тщетой,

Недвижные, объял вас сон святой,

Всесильны вы в тиши, во мгле часовни милой.

Вы удаляетесь в незыблемый покой,

Вы возлежите, и рука сплелась с рукой,

Борзая странная вам чресла прикрывает.

Плоть обращается в бесстрастный мрамор плит.

Меж изваяниями белый меч лежит:

Что разделяло вас, то вас объединяет.[40]

Сперва я намеревалась показать этот сонет Эдме Реваль, но теперь не решаюсь. Мои стихи неуклюжи и глуповаты – увы, как я сама!

20 октября 1916. – Визит Эдме. Она прочитала мне несколько писем своего мужа, очень трогательных – не по стилю, но по глубине чувств. Во-первых, это его патриотизм, здравый, всеобъемлющий; затем, его вера: сразу виден человек, для которого христианство – живая религия, человек, «который знает, что в ней истина»; ну и, наконец, любовь к жене. Ах, как я мечтаю о том, чтобы мой муж когда-нибудь говорил обо мне с такой преданной любовью! Я спросила у Эдме:

– Неужели вам сразу удалось достичь этого идеального взаимопонимания?

– Сразу? Нет, не совсем. Мой брак был браком по расчету. Но я твердо решила сделать его браком по любви, и мои родители выбрали человека, к которому я питала глубокое уважение. Мало-помалу он становился в моих глазах достойным того счастья, которое я ему дарила. Потом родились дети, такие очаровательные. Мы вели в Лилле простую, спокойную, провинциальную жизнь. Я делила с мужем его заботы и дела, его чтение.

Я спросила:

– И теперь вы его любите?

– Всем сердцем и всей душой, – ответила Эдме.

Как я завидую ее чудесной безмятежности!

21 октября 1916. – Роясь в чулане, я нашла в большой бочке, набитой старыми бумагами, письма моей прабабки, «Дамы над лестницей», графини Форжо кисти Энгра, на которую я, по словам окружающих, очень похожа. Как мало с тех пор изменился мир! Все те же истории о войне, о любви, о кровле замка, о беременностях. Но она писала лучше, чем я. Когда я думаю, что женщины XVII века – какая-нибудь мадам де Лафайет или мадам де Севинье – писали (а главное, думали) лучше, то спрашиваю себя, чего же стоят все наши «умные» рассуждения о прогрессе?!

3 ноября 1916. – После мессы по случаю Дня Всех Святых и Дня поминовения я решила брать уроки игры на органе у Марселя Гонтрана. Этот инструмент завораживает меня вздохами своих мехов, широтой регистров, с их чудесными названиями – человеческие голоса, волынка, виолончель, эолова арфа… По правде говоря, я делаю это главным образом для того, чтобы выразить мое преклонение перед великим музыкантом, который, по слухам, ужасно несчастен.

6 ноября 1916. – Странное происшествие. Поднимаясь по крутой и темной винтовой лестнице на органную галерею, я поскользнулась, потеряла равновесие и ухватилась за Марселя Гонтрана. Он поймал меня за руку (которая была обнажена), поневоле прижал к себе, чтобы удержать от падения, и у меня вдруг возникло какое-то необыкновенно приятное чувство. Вот странно-то! Этот человек старше меня лет на тридцать. Он мне совершенно не нравится. Но я почему-то не испытала от прикосновения к его телу той гадливости, которую внушили мне мои партнеры по танцам на балу у Сибиллы, хотя они-то как раз были и молоды, и красивы. Может быть, это заслуга музыки, которая рождается из его органа? Или потому, что Марсель Гонтран, которого я знаю с детства, не внушает мне робости? А может быть, я просто жалею его? Не знаю. Но я была ужасно растеряна, проклинала свою неловкость и даже прекратила эти занятия, сказав, что они меня утомляют. Мама, которая вот уже сорок лет занимается своими вышивками, посетовала мисс Бринкер:

– Клер так непоследовательна, полный сумбур в голове!

О нет, Клер слишком даже последовательна.

XVI

22 мая 1917. – Читаю «Воспоминания двух новобрачных» Бальзака. Меня долго отталкивал язык Бальзака, но это всего лишь признак той эпохи. А под фижмами и кринолинами скрываются такие же, как сейчас, женские тела. Мое внимание привлекли слова одной из героинь после ее свадьбы: «Законы созданы для стариков, и женщины, подметив это, мудро рассудили, что супружеская любовь, далекая от подлинной страсти, отнюдь не позорит нас; женщина обязана отдаваться без любви, поскольку закон позволяет мужчине завладеть ею. Прежде я была живым существом, нынче же стала вещью». Вот она – причина моих страхов…

– Мамзель Клер! Вам письмо!

Кухарка Мари, стоя у подножия лестницы, ведущей на верхний этаж башни, звала Клер. Та уже давно перестала ждать прихода почтальона, который в девяти случаях из десяти приносил только газеты – «Курьер из Центра» и «Фигаро». Клер торопливо захлопнула Красную тетрадь, не дописав до конца начатую фразу.

– Иду, Мари!

Она сбежала вниз, навстречу кухарке, которая протянула ей голубой конверт с белой каемкой; взглянув на адрес, Клер тут же узнала энергичный, спортивный почерк Сибиллы:

Париж, 20 мая 1917. – Малышка Клер, представь себе, несколько дней назад я узнала новости о тебе от Эдме Реваль, муж которой дружит с Роже. Она пишет, что живет недалеко от тебя, что ты очень красива, очень одинока и скучаешь. Это заставило меня поразмыслить (да-да, Клер, и я тоже иногда размышляю, что бы там ни думало обо мне Ваше Степенство!), и в результате хочу сделать тебе честное благородное предложение. Роже, которого с самого начала войны патрон удерживал на заводе, все же уехал добровольцем на фронт и поступил в артиллерийский полк. Сперва я пыталась его отговорить. Патрон – тот был просто в ярости, кричал, что не сможет обойтись без моего супруга, что произвести десять тысяч пушек куда важнее, чем командовать одной батареей. Но Роже рвался в бой. Он заявил, что если не пойдет на фронт, то не сможет глядеть в глаза своим товарищам по Политехнической школе. Ну, в общем, ты знаешь (вернее, еще не знаешь), что такое мужчины. Я почувствовала, что придется уступить.

И вот он уехал. Я очень горжусь им, но нахожу слишком трудной (по причинам, которые я тебе потом объясню) жизнь одинокой женщины в Париже. Папа, конечно, пригласил меня переехать к нему, и это было бы идеальным решением вопроса, если бы не мадам Жанен. Но, увы, существует мадам Жанен – ты знаешь, что это папина возлюбленная. Она вовсе не плохая женщина, и, честно говоря, я предпочитаю, чтобы папа был с ней, нежели с другой дамой. Однако после моей свадьбы она взяла привычку всем командовать в его доме. Является туда в любое время дня – и ночи (!). Так что мне там жить невозможно. Либо я буду их стеснять, либо они – меня. И потом, если уж совсем откровенно, мадам Жанен смертельно скучна.

Итак, мое предложение. Почему бы тебе не приехать и не составить мне компанию? Это было бы приятно Роже, мне и, может быть, тебе самой: я чувствую, что тебе понравилась парижская жизнь. И уверяю тебя, она пока еще осталась прежней. За прошедшую зиму боши налетали на город не больше трех раз. И, как говорит мой героический папочка, никакие боши не страшны женщине из рода Форжо. Разумеется, нужно, чтобы это одобрила твоя мать. Передай тете Анриетте, что я отвечаю за тебя, что я готова служить тебе дуэньей, что я подыщу тебе мужа (я не шучу, патрон собрал вокруг себя целую плеяду блестящих молодых инженеров, а на посольских приемах в глазах рябит от голубых мундиров отпускников). Папа, который, будучи твоим опекуном, имеет решающий голос, полностью одобряет мой план.

Ну вот, прекрасная Мелизанда, я и вывалила на тебя все, что хотела сказать. Отвечай мне только телеграммой: «Приеду такого-то числа, в такой-то час». И я встречу тебя на вокзале Орсэ.

Целую, Сиб

P. S. Я не приглашаю мисс Бринкер, так как у меня только одна комната для гостей. Да, и еще: скажи тете Анриетте, которая любит семейные новости, что у Блезов родилась пятая дочь! Ничего себе?! Лично я жду победы и мира, чтобы увеличить население Шестнадцатого округа.

Клер побежала в комнату матери, которая лежала в шезлонге, наслаждаясь чтением «Курьера из Центра», и молча протянула ей письмо. Мадам Форжо прочитала его, подумала, затем сказала:

– Мне никогда не приходило это в голову, но на первый взгляд идея неплохая. Здесь тебе скучно, ты никого не видишь. В Париже тебе будет веселее. И потом, у Сибиллы голова на месте, она прекрасно знает, чего хочет, и, вполне возможно, действительно найдет тебе хорошего мужа… Интересно бы узнать, кто такая эта мадам Жанен?

– Мама, а вы заметили, что Сибилла не приглашает мисс Бринкер?

– Ну конечно, такой молодой женщине совсем не хочется иметь в доме гувернантку. Да и не нужна тебе там мисс Бринкер: Сибилла присмотрит за тобой; вот только меня смущает, что тебе придется совершить одной такое долгое путешествие на поезде. Но я считаю неразумным сопровождать тебя в Париж: поездка в оба конца обойдется мне в сто с лишним франков! А я не люблю бросать деньги на ветер.

– Но что же будет с бедняжкой мисс Бринкер?

– Почему с бедняжкой? Я с удовольствием оставлю ее при себе в Сарразаке. Она будет составлять мне компанию и надзирать за слугами; дом она знает не хуже меня, а я прекрасно уживаюсь с ней.

– Но ведь она приехала сюда, чтобы заниматься мной…

– Что ты хочешь, на войне как на войне. В Англии у нее больше нет никакой родни, нужно же ей где-то жить, и мне кажется, что она здесь не скучает: у нее сложились свои привычки, у нас она чувствует себя независимой. Впрочем, сейчас речь не о мисс Бринкер, а о тебе, о твоей жизни, о твоем будущем. А ты волнуешься о пустяках. Постарайся понять, что это счастливая возможность, на которую мы даже не надеялись.

Поколебавшись с минуту, Клер сказала:

– О, я была бы просто счастлива жить в Париже.

– Тогда иди и напиши своей кузине, что ты согласна. Только письмом, а не телеграммой, как она просит: к чему нам лишний расход!

Неделю спустя мисс Бринкер, сильно взволнованная и оттого чопорная вдвойне, проводила Клер на вокзал в коляске Ларноди. Клер с нежностью смотрела на подъездную аллею, на пруд и сосновый лесок, на деревню в долине, на церковь с остроконечной колоколенкой, едва видной из-за деревьев. Долгая скука окутывала, в ее глазах, этот край флером необъяснимого, притягательного очарования, напоминавшего смешанный запах кретона, пыли, лаванды и источенного жучком дерева, который витает в некоторых старых домах: в конце концов, без него уже не можешь обходиться.

– Good bye, my dear, – сказала мисс Бринкер. – Be good and drop me a line from time to time, instead of scribbling bad poetry.[41]

Клер повезло: часть дороги она была одна в купе. Она везла с собой «Воспоминания двух новобрачных», которые не успела закончить дома, и теперь с головой погрузилась в чтение:

«Быть обожаемой – вот мечта юной девушки, уместная для нескольких весен, но никак не пригодная для замужней женщины и матери… Позволь напомнить тебе, что ты погибнешь из-за счастья, как другие гибнут из-за несчастья… Пример твоей жизни, основанной на жестоком эгоизме, пускай и скрытом поэтическими сердечными порывами, укрепил меня в моей решимости…»

«Жестокий эгоизм, – повторила Клер, на минуту закрыв книгу. – Что, если это и моя тайная ошибка? И только великая любовь может оторвать меня от этой бесплодной заботы о себе самой…»

В Шатору в ее купе вошли два офицера, которые долго пытались привлечь к себе ее внимание. Они были вполне милы, остроумны, и Клер в конце концов не удержалась и заговорила с ними. Они считали, что дела на войне идут скверно.

– Вот увидите, мадемуазель, это плохо кончится. Наших людей считают пушечным мясом. Но в один прекрасный день им это надоест, и тогда жди беды… И все-таки если бы вы знали, как отважно сражаются французы, когда ими разумно командуют!

В ответ Клер сказала им, что она дочь генерала Форжо, погибшего за Францию, и это заставило обоих молодых лейтенантов, фигурально выражаясь, встать по стойке смирно. На вокзале Орсэ ее встретила Сибилла, свежая, элегантная, с цветком на лацкане модного костюма и, как всегда, четкая распорядительница.

– Где у тебя багажная квитанция? Дай ее мне. Эжен займется твоими вещами. Эжен – это шофер нашего патрона, который одолжил мне «седан», чтобы довезти и тебя, и твой багаж… Эжен, заберите чемоданы мадемуазель Форжо. Мы подождем вас в машине.

Золотисто-голубая дымка, какая бывает только в долине Сены, окутывала деревья на улицах. Листва и зелень газонов Тюильри были по-весеннему нежны. Лувр величественно царил над всем своим окружением. Высоко в небе гудел аэроплан.

– Ах, до чего же я рада тебя видеть, лапочка моя! – воскликнула Сибилла. – Во-первых, потому, что я тебя очень люблю, это само собой, но еще и потому, что… Ой, гляди-ка, вот и наша машина – вон та, белая, сорок лошадиных сил. У патрона все машины белые.

Подошел Эжен с чемоданами. В машине Сибилла объяснила ситуацию:

– Ты знаешь, что Роже был правой рукой патрона? Ларрак потрясающий человек, даже гениальный – в области механики, изобретений, но все признают, что администратор он никакой. Подробности его не интересуют. Он засыпает над деловыми бумагами. Роже всегда говорил: «Я – Бертье этого Наполеона».[42] Короче говоря, патрон нас усыновил – обоих. Ты его увидишь, нашего Ларрака. Ему нужно, чтобы его штаб всегда находился рядом. Мы не расставались никогда, где бы ни были – на мысе Фреэль, в Версале, в Париже. И это было замечательно… пока Роже не уехал. А когда он уезжал, патрон сказал ему: «Будьте спокойны, мой мальчик, я поберегу Сибиллу». И он сдержал слово. О да, что есть, то есть: он всегда держит слово. И вот уже месяц он приглашает меня то в театр, то за город на воскресенье, а в будни, по вечерам, когда мы в Париже, сам себя приглашает ко мне… Ты, конечно, понимаешь, как я довольна. Я просто обязана была сблизиться с патроном, чтобы Роже, вернувшись с войны, занял прежнюю должность, – ты не представляешь, сколько «верных друзей» спят и видят, как бы его спихнуть. Однако в этом деле есть и темная сторона. Будь патрон стариком, все выглядело бы вполне невинно, но он еще сравнительно молод (ему сорок пять лет, а выглядит он намного моложе). Ты знаешь, какие злые языки у людей. А моему Роже, который так преуспел, конечно, завидуют его так называемые приятели. И уж наверняка кто-нибудь из них распустит сплетни. С другой стороны, мне не хотелось бы «отваживать» патрона, ведь от него зависит наше будущее, он даже обещал взять Роже компаньоном в дело, да и вообще ни разу не сказал мне ни одного фривольного слова. Вот видишь, какая сложная ситуация. И, как говорит Роже, маневрировать нужно осторожно.

– Но… что же здесь худого, если месье Ларрак не ухаживает за тобой? – удивилась Клер.

– До сих пор не ухаживал, это верно. Но ты не знаешь мужчин, лапочка. Им достаточно самого ничтожного повода, чтобы потерять голову. И я не хочу рисковать. Вот почему и написала тебе, что твое присутствие может быть для меня очень полезным, уж не говоря о том, что мне приятно тебя видеть. Отныне, когда патрон пригласит меня в театр или в ресторан, он не сможет не попросить тебя сопровождать нас, и это заткнет рот некоторым мелким сплетникам.

– Да ведь он, наверное, разозлится? – сказала Клер.

– О нет, патрон ведь действует без всяких задних мыслей… Он очень любит моего мужа. А потом, ты такая хорошенькая, старушка моя! Ему будет приятно прогуливать сразу двух молодых женщин вместо одной. Вот увидишь, что он за человек. Терпеть не может одиночества, но и сентиментальных разговоров тоже вести не желает. Ну а насчет всего остального за него можно не волноваться: в настоящий момент его фаворитка – Роланда Верье, жена Гийома Верье, коллеги Роже. Однако у прекрасной Роланды есть свекор со свекровью, которых эта прирожденная лицемерка оберегает от огорчений, – короче, она тщательно соблюдает видимость приличий и под предлогом нежелания омрачать счастье семьи Верье по вечерам выходит в свет только с мужем. Отсюда моя обязанность развлекать патрона!

– Ты о нем говоришь, как герцогиня Бургундская – о Людовике Четырнадцатом.[43] Послушать тебя, так этот Ларрак просто невыносим!

– И вовсе нет! В нем даже есть некий шарм, и, что совсем уж неожиданно, он молод душой. Не стану утверждать, что я его всегда слушаю, когда он говорит. Нет, далеко не всегда. Но он очень живой человек. Впрочем, ты сама во всем убедишься: сегодня он придет к нам на ужин. У тебя есть какое-нибудь вечернее платье для домашних приемов?

– Только то, в котором я была на твоем балу четыре года назад; я его с тех пор ни разу не надела – случая не представилось.

– Платье четырехлетней давности? Да ты с ума сошла, лапочка моя! Ладно, это нестрашно: мы с тобой одного роста и на этот вечер я что-нибудь подыщу для тебя в своем гардеробе.

Клер была очарована своей комнатой. Стены затянуты тканью Жуи, мебель эпохи Директории – комод, секретер, шезлонг, трюмо со старинными зеркалами. Вся эта обстановка напоминала ту, о которой Клер грезила в своих воображаемых романах. Сибилла, как заботливая хозяйка дома, поставила сюда цветы, белые и розовые, а также несколько книг, взятых наугад в шкафу Роже: «Жизнь мучеников»,[44] «Гаспара»,[45] «Расскажу вам о войне, мадам»[46] и «Красную лилию».[47] К семи часам вечера горничная, такая же пунктуальная, как сама Сибилла, пришла готовить ванну. Клер устыдилась, глядя, как эта девушка раскладывает ее незатейливое белье, но тут же упрекнула себя за этот приступ тщеславия. В ванной комнате было столько зеркал, что Клер просто не смогла последовать советам мисс Бринкер соблюдать скромность. Увидев во всех этих зеркалах отражение своего тела с длинными ногами, с маленькими упругими грудями, она поневоле нашла его грациозным и похожим на тело мраморной Дианы, которой восхищалась в Лувре.

XVII

Незадолго до начала ужина Сибилла пришла в комнату Клер, повертела кузину, взяв за руку, и восхищенно сказала:

– Как же ты прелестно сложена, лапочка моя! Для твоего юного возраста у тебя великолепные плечи. Тебе следовало бы носить платья без бретелек. Хочешь, я тебе дам свое колье? А впрочем, нет, ты хороша именно так, без всяких украшений. Сейчас я тебе объясню, с кем ты будешь ужинать. Ну, во-первых, это, конечно, патрон, о нем я тебе уже рассказала. Никаких новых советов не даю, кроме одного: слушай его внимательно. Он не выносит, когда гости разговаривают друг с другом: говорит только он, все остальные должны молчать. Если он задаст вопрос, нужно ответить; если замолчит, нужно подбросить ему какую-нибудь тему.

– Но он же настоящий тиран! – воскликнула Клер.

– Нет, просто патрон. Ты привыкнешь. Далее, я пригласила супругов Верье, тебе нужно с ними познакомиться. Гийом Верье – очень способный инженер, а человек ловкий и циничный. В принципе, он замещает Роже, пока тот в армии; на самом же деле ему далеко до моего мужа. Знает ли он, что его жена спит с патроном? Роже говорил, что не знает, но мой Роже такой доброжелательный… А вот я, женщина недоброжелательная, убеждена, что сьёр Верье сам искусно организовал эту связь и сознательно ей попустительствует, хотя у меня и нет доказательств. Но в любом случае, знает он о ней или нет, я думаю, что ему это глубоко безразлично. Карьера, работа, деньги, власть, успех – вот что имеет для него значение. Ну а о самой Роланде мне трудно судить беспристрастно, поскольку мы с ней питаем друг к другу тихую ненависть. Роже утверждал, что у нее есть свои достоинства, что она способна на искреннюю дружбу и дает патрону полезные советы. Но это чисто мужское мнение, а Роланда умеет вертеть мужчинами. Ларивьер говорит, что, если Роланду посадить на вершину самой высокой горы, она станет еще доступнее. Она умна и владеет искусством оказывать людям лестные знаки внимания, прибегая к невинно-фамильярным жестам: кладет руку на колено собеседника, дарит, якобы в шутку, поцелуйчики, которые вовсе не шутливы, многозначительно улыбается, – словом, в ее арсенале масса таких мелких ухищрений, с виду вроде бы вполне пустячных, но на самом деле весьма действенных. Так вот, если хочешь услышать мое, женское мнение, Роланда опасная интриганка, безгранично честолюбивая и способная ради удовлетворения своего тщеславия пройти по трупу лучшей подруги – если бы у нее была таковая.

– Что же до юного маркиза… – со смехом сказала Клер.

– Что ты сказала?

– Ничего, просто процитировала Мольера.

– Ой, ради бога, не требуй от меня знания классиков, лапочка моя! – воскликнула Сибилла. – Я читаю только свежие книги, да и то не слишком страшные, но в руки не беру тех, что вышли до тысяча девятисотого года. Если сегодня вечером тебе вздумается поговорить о литературе, к твоим услугам Франсуа Ларивьер, еще один приближенный патрона. Франсуа, в отличие от остальных членов нашей команды, не инженер. Он был товарищем нашего патрона по полку, и с тех пор они неразлучны. Это очень странно, потому что они совершенно разные люди. Франсуа – выпускник Эколь Нормаль, но ему не улыбалась карьера преподавателя. Он исполняет при патроне обязанности, если можно так выразиться, министра иностранных дел. То есть обеспечивает связи с министерствами, с парламентом, прессой и даже с рабочими профсоюзами. Он изворотлив, гибок, очень обходителен. А еще он служит патрону консультантом в области изящных искусств. Все дома Ларрака – в Париже, в Версале, на мысе Фреэль – обставлены Ларивьером, и ты увидишь, как он в этом преуспел. Франсуа обожает ходить по антикварным магазинам, выбирать изящные безделушки. Правда, патрон не ограничивает его в средствах, так что это нетрудно. Хотя некоторые богатые дома отличаются вульгарной роскошью, а вот интерьеры в домах патрона блистают безупречным вкусом – и это вкус Франсуа.

– То есть у самого господина Ларрака вкуса нет?

– У патрона? Да неужели ты думаешь, Мелизанда, что у него есть время думать об этом?! Я хотела посадить тебя за стол рядом с Франсуа, потому что он холост и, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, мог бы стать прекрасной партией для тебя, – но не получилось. Итак, я усажу патрона напротив себя, а ты будешь сидеть между супругами Верье. Только не делай такое испуганное лицо, Мелизанда, тебе совсем не придется говорить. Слушай, вот и все!

Она взглянула на часы и сказала:

– Ну, нам пора в гостиную, патрон всегда приходит минута в минуту.

И в самом деле, едва кузины вошли в гостиную, как у дверей раздался звонок. Сибилла успела несколькими ловкими движениями поправить цветы в больших вазах. Дверь открылась. Ларрак привез трех остальных гостей в своей машине. Сибилла сказала:

– Добрый вечер, Роланда! Патрон, познакомьтесь с моей кузиной Форжо, она приехала, чтобы составить мне компанию и посмотреть Париж. Клер, представляю тебе господина Ларрака и Гийома Верье. А это Франсуа Ларивьер.

Ларрак пожал руку Клер, с любопытством смотревшую на него. Он оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Изнуренное, слегка асимметричное, гладко выбритое лицо, глубоко посаженные глаза, широкий шишковатый лоб, впалые щеки – такое лицо скорее подходило художнику-аскету, нежели дельцу. Говорил он много и быстро, но с усилием, иногда останавливаясь, чтобы найти подходящее слово, и тогда присутствующие ждали в почтительной тишине.

– Какие новости от мужа? – спросил он у Сибиллы.

– Неплохие. Его дивизион перевели в тыл, в Шампань. Но Роже там скучает.

– А кто виноват? – возразил Ларрак. – Зачем он нас бросил? Чтобы принять участие в наступлении, которое было заведомо обречено? Я ему двадцать раз говорил, что так и будет. Фронт – в теперешнем его виде – никогда не будет прорван уже испытанными средствами: артподготовкой, пехотными атаками. Это доказал опыт и наших войск, и бошей. И этот опыт неопровержим. Единственный результат, какого можно достичь такими методами, ценой тысяч погибших, – это создание весьма уязвимого выступа, который противник уничтожит при первом же удобном случае. Штабисты это знают или должны были бы знать… Словом, это давно известно. Нужно перейти к чему-то новому.

– Вы вот уже год как утверждаете это, патрон, – подтвердила Роланда.

– Ну, естественно! – воскликнул Ларрак. – Я говорил это Бриану,[48] говорил Рибо,[49] говорил Пенлеве.[50] И не я один. Генерал Эстьен[51] сказал то же самое Жоффру.[52] Суинтон и Фуллер это же сказали Хейгу.[53] Но все безнадежно. Мужество? Этого добра хватает. А воображения – ни у кого ни на грош!

Сибилла молча, но ловко направила своих гостей к столу и рассадила их, не прерывая монолога патрона, а потом, дождавшись, когда тот умолк, «подкинула» ему новую тему:

– Патрон, вас не затруднило бы объяснить Клер, которая еще незнакома с вашими идеями, какой была бы ваша война, если бы вы руководили операциями?

Все гости, кроме Клер, прекрасно знали, что скажет Ларрак, но никто не позволил себе ни малейшего признака нетерпения или невнимания. Даже самому Ларраку не пришло в голову отказаться. Другой на его месте, наверное, сказал бы: «Мне не хочется повторять то, что все вы слышали от меня раз двадцать» или «Да разве все эти технические подробности могут интересовать молодую девушку?» Но нет, патрон обратил к Клер свои глубоко посаженные глаза, которые, казалось, пронизывали ее насквозь, и резким, недовольным жестом отмахнулся от предлагавшего ему рыбу метрдотеля, которому Сибилла шепнула: «Не мешайте!»

– Итак, – начал он, – уже доказано, что прямые атаки не дают желаемых результатов. Что же делать? Первое решение: повернуть фланги. Такова была цель экспедиции в Дарданеллах, и это была блестящая идея… если бы ее реализовали до конца. Полагаю, что этот замысел помогли бы осуществить многие англичане, а у нас – Бриан, который верит в прорыв через Балканы. Но! Мы никогда не сможем добиться от Генерального штаба необходимых средств. Причем это даже не вопрос механики – это вопрос психологии. На самом деле наши великие военачальники, французские и английские, прочно окопались на Западном фронте. Они никогда не согласятся отдать свои войска для военных операций, которые считают вторичными, ибо их самих там не будет. Отсюда необходимость прибегнуть ко второму варианту – прорвать линию фронта с помощью какого-то нового оружия. И такое оружие существует. Это полевой танк. Вам приходилось его видеть?

– Нет, никогда, – ответила Клер, заинтересованная и втайне польщенная тем, что стала главной слушательницей.

– Завтра приезжайте на завод. Я вам его покажу. Сиб, вы привезете ее в Сен-Дени. Франсуа, освободите четверть часа после обеда. Примем ее между Лушером и Эстьеном. Так вот, полевой танк – это попросту трактор на гусеничном ходу, с бронированным корпусом, оснащенный пулеметами и пушками. Он прикрывает пехотинцев от вражеского обстрела, гусеницы помогают ему преодолевать траншеи, а массивный корпус легко рвет заграждения из колючей проволоки. С таким оружием возможен прорыв с наименьшими потерями.

– Но тогда, – робко спросила Клер, – отчего же не попытаться?

– Уже пытались! – отрезал Ларрак. – Во время апрельского наступления Нивель располагал штурмовыми танками.[54] Но он пренебрег двумя основными условиями. Первое: танки должны применяться в больших количествах, чтобы обеспечить широкий фронт наступления, а наша армия заказывает их в час по чайной ложке. Заводы Рено и мои могли бы выпускать каждый по тысяче танков в месяц, если бы нам поручили такой заказ; да и других заводов во Франции, к счастью, хватает. Второе: военные упорно предваряют танковые атаки артподготовкой. В результате танки идут по развороченной снарядами местности и проваливаются в воронки, откуда не могут выбраться. А ведь главное преимущество танка и состоит в том, чтобы обеспечить атаку почти без подготовки и, следовательно, являющуюся полной неожиданностью для врага. Как только я узнал о провале апрельского наступления, я послал Франсуа к Бриану, чтобы разъяснить причину. Ну-ка, скажи, Франсуа, что он тебе ответил?

– Что вы должны обсудить это с Генштабом.

Ларрак пожал плечами:

– Прекрасный совет! Обращаться к военным, когда речь идет об испытаниях нового оружия! Общеизвестно, что любой военачальник вдохновляется историей былых войн и всегда готовит предыдущую войну! Верье, напомните, что говорил по этому поводу Клемансо?

– Что все военные, со времен Ганнибала, знают только одну битву – сражение при Каннах, патрон.[55]

– Окружение с флангов? – сказала Клер вполголоса. – Но, может быть, других способов и не было.

Мужчины изумленно воззрились на нее. А Сибилла сказала, словно извиняясь за девушку:

– Вы знаете, патрон, ведь Клер – дочь генерала. Поэтому она и защищает военных.

Но Ларрак вовсе не рассердился:

– Да я и не осуждаю военных. Они обладают многими похвальными качествами. Но при этом нуждаются в поддержке и в новых идеях, которыми мы, люди техники, можем их обогатить.

– Патрон, вы ничего не ели! – сказала Сибилла. – А ведь я заказала это говяжье жаркое специально для вас.

– Я слишком увлекся разговором, – ответил Ларрак. – А виноваты в этом прекрасные глаза мадемуазель. Скажите-ка, Сиб, наш уговор о завтрашнем походе в театр остается в силе? Тогда мы должны взять с собой и вашу кузину. Франсуа, там найдется для нее место?

– О да, патрон, ложа ведь очень просторная. Кроме того, наши друзья Верье нас покидают.

– Я еду в Нормандию, к родителям мужа, – объявила Роланда. – Мой уик-энд в деревне – это святое. Билли непременно должен подышать свежим воздухом.

Когда гости вставали из-за стола, Франсуа прошел мимо Клер и тихо шепнул ей:

– Браво!

XVIII

В гостиной Клер постаралась сесть рядом с Ларивьером – ей понравились его приятные манеры и умное лицо. Он относился к Ларраку с дружеским почтением, но нетрудно было угадать, что при случае сможет ловко манипулировать этим простым, прямолинейным характером. Ларивьер обратил худое, насмешливое лицо к своей красивой соседке, когда она робко спросила его:

– Кажется, господин Ларрак сказал, что завтра вечером мы пойдем в театр? А что мы будем смотреть?

– Пьесу «Жан де Лафонтен».

– Это интересно?

– Это пьеса Саша́ Гитри́. Не хорошая и не плохая – просто пьеса Саша Гитри. А вы хотели бы увидеть что-нибудь другое?

– Я читала в газетах, что в Комеди Франсез возобновили «Федру» с новым составом исполнителей – говорят, замечательных.

– А, вы имеете в виду Пьера́? Да, она прекрасная актриса. Но заставить патрона смотреть «Федру» – не знаю; может быть, вам когда-нибудь и удастся его на это подвигнуть. Но предложи это я, мне несдобровать. Не стану утверждать, что он не любит красоту. Время от времени он обнаруживает какой-то шедевр и привязывается к нему с восхищением и пылом человека малообразованного, хотя прямодушного и умного. Но вообще он побаивается всего незнакомого, да и в театр ходит лишь затем, чтобы развеяться. Вы только представьте себе: этот человек работает двенадцать-четырнадцать часов в сутки!

– Вы им восхищаетесь?

– Ну конечно, ведь он создал своими руками гигантское предприятие, один из столпов, на которых зиждется наша страна. Вы знаете, с чего он начинал?

– Нет, понятия не имею.

– О, тогда мы сейчас попросим его рассказать это для вас. Одну минутку!

Несмотря на протесты девушки, Ларивьер встал и подошел к Ларраку, который беседовал с Роландой. Та как будто стала возражать, но Ларивьер настаивал. Через минуту он вернулся на свое место, хлопнул в ладоши и объявил:

– Прошу внимания! Сейчас патрон расскажет мадемуазель Клер, как он начинал!

Сибилла присела рядом с Клер, которая шепнула ей на ухо:

– Я очень сожалею, Сиб… Я ничего такого не просила.

– Не смущайся, Мелизанда, – так же тихо ответила Сибилла. – Ларивьеру известно, что патрон обожает эту тему. Историю о том, как он начинал, ты теперь будешь слышать как минимум раз в неделю. А если очень повезет, то и дважды.

Ларрак, с сигарой в руке, расположился в кресле посреди гостиной и, обращаясь к Клер, начал:

– Не знаю, почему они хотят, чтобы вы услышали эту всем надоевшую историю. Но если она вам интересна, представим, что речь идет не обо мне. Может быть, вы усмотрите в этом пример: чего можно достичь, обладая твердой волей. Итак, мои родители владели в Амьене фабрикой, выпускавшей бархат. Дела их шли вполне успешно (не стану утверждать, что я начинал с нуля), и они хотели сделать меня продолжателем своих трудов. Но я с самого детства увлекался только механикой и строил у себя в комнате модели машин и моторов. Всю свою мебель я оборудовал хитрыми механическими устройствами. Платяной шкаф автоматически освещался, когда его открывали. Я сконструировал аппарат для питья в постели, в виде бутылки, которая, стоило мне лечь, прижималась к губам. Акустическая труба позволяла мне слышать все звуки в кухне. В лицее я учился довольно скверно, успевая лишь по математике и физике, зато у верстака, с напильником, клещами или молотком в руках, был неутомим. Короче, в возрасте шестнадцати лет я соорудил небольшую мастерскую во дворе родительского дома и вбил себе в голову, что должен сконструировать экипаж, который будет двигаться своим ходом. Заметьте, идея была совсем не нова. В Школе искусств и ремесел можно увидеть паровую машину, построенную еще в тысяча семьсот семьдесят первом году. А во Франции с тысяча восемьсот девяностого по тысяча девятисотый год этой проблемой занималось множество инженеров – Панар, изобретатели фирмы Диона, трое братьев Рено. Я уж не говорю о Форде в Америке, о Бенце и Даймлере в Германии, о Роллсе в Англии. Моя оригинальность, если можно ее так назвать, состояла в том, что я был не инженер, а просто паренек с умелыми руками.

– Может, вы и не были инженером, патрон, – вмешалась Роланда Верье, – но вы были изобретателем, причем самого высокого полета.

Ларрак насупился и сделал вид, что его беспокоит длинный столбик пепла на сигаре; Сибилла тут же проворно подставила ему пепельницу – так церковный служка протягивает чашу священнику.

– Ну, пусть будет изобретатель, если вам угодно, – ворчливо ответил Ларрак. – Однако это не мешало моим родителям беспокоиться: я провалил экзамен на степень бакалавра и не желал его пересдавать; я отказался войти в их дело; я проводил все дни напролет в своей мастерской, у верстака. И они не могли понять, почему я решил пожертвовать легким и надежным будущим ради игр, казавшихся им бессмысленными. Наконец в тысяча восемьсот девяносто восьмом году я сконструировал нечто вроде трехколесного экипажа с мотором, а три года спустя и самоходную коляску, которая ездила со скоростью пятнадцать-двадцать километров в час. Родные махнули на меня рукой и перестали препятствовать моему увлечению, хотя по-прежнему считали, что я свихнулся. Но тут несколько моих друзей попросили меня сделать для них коляски, похожие на мою. И вскоре у меня набралось столько заказов, что мне пришлось нанять себе в помощь дюжину рабочих. Так был создан первый завод Ларрака. Завтра вы окажете мне честь посещением завода в Сен-Дени, и я покажу вам свою первую мастерскую, то зерно, из которого произросло наше сегодняшнее предприятие. Я перевез ее из Амьена, разобрав по камешку, восстановил здесь и построил вокруг нее весь новый завод. Сегодня на нем трудятся тридцать тысяч рабочих. Вот что значит призвание!

– Какая прекрасная история! – с невольным вздохом восхищения воскликнула Клер.

– Ты очень удачно выступила, Мелизанда! – шепнула Сибилла после того, как Ларраком снова завладела Роланда, а затем и Верье, который с бесцеремонной уверенностью вмешался в ее беседу с патроном.

– Я говорила искренне, – возразила Клер. – Это и правда удивительная история, ты не находишь?

– Ну конечно, моя прекрасная невинная голубка, конечно! Великолепная история! Просто я уже знаю ее наизусть.

На следующий день кузины отправились вместе на заводы Ларрака. Сибилла надела строгий серый костюм с лисой на плечах. Перед уходом она устроила смотр туалету Клер.

– Нет, только не эту большую шляпу, – сказала она. – Простую фетровую. Нам нужна рабочая форма. – И она тяжело вздохнула. – Я бы прекрасно обошлась без этого визита в сто пятидесятый раз, а тем более в сопровождении патрона, который устроит нам сумасшедшие гонки по цехам. Но похоже, ему этого очень хочется. Кроме того, это будет в пику Роланде, которая весьма тобой интересуется.

– С чего бы это ей интересоваться мной? – спросила Клер, пожав плечами.

– Да с того, что ты безобразна, Мелизанда, что у тебя гноящиеся глазки, прыщавая кожа и тусклые волосы цвета старого бетона… Патрон, конечно, питает безумную страсть к механике, но, будучи конструктором, не перестает быть мужчиной. И умеет оценить по достоинству хорошенькую девушку. Роланда тоже красива, как породистая кобыла, но она что-то слишком уверена в своей власти над ним, слишком липнет к нему и становится назойливой. В один прекрасный день руль повернется в другую сторону и прекрасную Роланду выставят за дверь. И я буду последней, кто ее пожалеет. Ну, ты готова? Патрон прислал за нами свой автомобиль. Уж не знаю зачем – ведь мы могли бы ехать в моем. Но раз уж так…

У подъезда стоял длинный белый лимузин. Шофер, сняв фуражку, с улыбкой открыл перед дамами дверцу.

– Здравствуйте, Эжен, – сказал Сибилла привычно, как старая знакомая, и Клер повторила за ней, словно ученица:

– Здравствуйте, Эжен.

Посещение заводов Ларрака осталось в памяти Клер апокалиптическим видением. Маленькая автомотриса, управляемая самим патроном, молнией носилась из цеха в цех. В гигантских помещениях с застекленными стенами с прерывистым шумом вращались поршни сотен станков, которые полировали, сваривали, скоблили, роняя на пол металлическую стружку и рассыпая вокруг снопы искр; сверху, над головой посетительниц, мостовые краны переносили на чудовищных крюках огромные гусеничные цепи. Ларрак выкрикивал объяснения, тонувшие в машинном грохоте. Клер ничего не понимала, но ее захватило чувство волшебного могущества, исходившего от этого человека.

– Ты что делаешь, Люка? – крикнул Ларрак одному из рабочих.

– Распределительный вал, месье Альбер.

– Какой порядковый номер?

– G.135.23, месье Альбер.

В другом цеху он остановился, наблюдая за рабочим, который шлифовал какую-то деталь:

– Нет, не так, старина… Смотри, как надо!

Патрон скинул пиджак и сунул его Сибилле, которая взяла его с шутливым почтением. Потом он встал на место рабочего:

– Ну вот… Так у тебя дело пойдет в два раза быстрее!

Провожая их к машине, он заговорил о только что начавшейся русской революции, которая ужасно напугала многих буржуа:

– Капитализм, коммунизм… да какая мне разница?! Это всего лишь слова. При любом режиме нужны будут хорошие техники. Ну кто сможет управлять этим заводом, кроме меня? Никто. Я его создал, живу им, он у меня в крови. Дайте Франции какое угодно правительство – социалистическое, коммунистическое. Но если ему понадобятся танки, чтобы воевать с Германией, оно обратится к Альберу Ларраку. Так почему же все хотят, чтобы я беспокоился об идеологии? Значение имеют факты, и только факты. А факты – это я!

Клер подумала: «Пока не найдется другой», но поостереглась произнести это вслух.

Когда кузины очутились в машине, наедине, Сибилла спросила:

– Ты довольна?

– Я оглушена! – ответила Клер. – И у меня болит голова. Но я довольна. В этом заводе есть какая-то жестокая красота. И потом, здесь я наконец чувствую, что живу современной жизнью. А в Сарразаке я жила в безвременье… или на кладбище.

И она спросила себя: чем сейчас заняты ее мать и мисс Бринкер? Мадам Форжо наверняка протыкает иглой воинов на своей вышивке. А мисс Бринкер разъясняет Мари, которая слушает ее с оскорбленным, отсутствующим видом, как в Англии готовят the porridge and the bread and butter pudding,[56] или вяжет носки цвета хаки. В лугах, наверное, уже пахнет скошенной травой. А в самой влажной ложбинке долины, может быть, еще цветут нарциссы.

XIX

В начале июля Клер получила письмо, которое ее потрясло. Оно было написано товарищем Клода Парана и пришло в Сарразак, откуда его переслала мисс Бринкер. «Мадемуазель, – писал лейтенант Эстев, – я выполняю печальный долг, имея Вам сообщить, что мой командир и друг, капитан Паран, вчера был убит. Он просил меня в случае, если с ним произойдет несчастье, уничтожить Ваши письма, которые всегда носил с собой, написать Вам и передать, что он до конца любил Вас. Я хочу, чтобы Вы знали, как все мы восхищались его мужеством. Он был представлен к ордену Военного креста…»

Далее следовали подробности последнего боя капитана.

Клер долго и горько упрекала себя: «Я отвергла этого несчастного юношу. А он был героем. Я же судила его по мелким недостаткам. Я была злой, эгоистичной, мелочной. Если бы в тот день, в Брантоме, я смогла обуздать свои чувства, два последних года его жизни были бы счастливее». Но потом подумала: «Все так, но, предположим, Клод остался бы в живых, тогда к чему привела бы эта ложь? Только к новым и более пагубным недоразумениям!»

За истекшие два месяца Сибилла представила Клер множество молодых людей – прославленных авиаторов, награжденных Военным крестом с пальмовой ветвью, молодых англичан с сиренево-белым Military Cross[57] на груди. Но ее не привлек ни один из них. Многие стремились завоевать ее сердце во время танцев, иногда продолжавшихся до ночи. Но ее неизменно отталкивали их фамильярные жесты, попытки прижаться теснее, сорвать поцелуй.

– Мелизанда, мальчики говорят, что ты настоящая ледышка, – упрекала ее Сибилла.

– Напротив, Сибилла, я отвергаю эту разменную монету подлинных чувств именно потому, что по-настоящему романтична. Впрочем, ты, наверное, тоже не позволила бы обнимать себя первому встречному.

– Я – совсем другое дело: я замужем, люблю Роже и берегу себя для него. А ты-то ведь свободна.

– Ты права, я свободна – свободна беречь себя для человека действительно достойного быть любимым.

– Это прекрасное желание, лапочка моя. Но пока ты лишаешь себя некоторых удовольствий. Долгий поцелуй, нежные губы, сильные руки, тесные объятия – все это так приятно!

– Настолько ли приятно, Сиб? А может быть, женщины просто обманывают себя, поверив мужчинам, которые написали почти все книги о любви и убедили их, как это восхитительно – отдаваться?

– Ты не знаешь, о чем говоришь, лапочка! Заниматься любовью очень приятно. Конечно, не сразу, не абы как, не абы с кем, но это истинное наслаждение, как сказал бы Ларивьер. Когда-нибудь ты это поймешь.

Клер подумала: кузина говорит искренне и она любит Роже Мартена, однако эта любовь превратила ее в рабыню. Вот женщины типа Роланды Верье ведут жизнь куда более независимую. Клер не испытывала никаких дружеских чувств к Роланде, но восхищалась ее смелостью и силой характера. Она часто наблюдала за ней на приемах у Ларрака и видела, как та «раскидывает сети», чтобы поймать в них очередного министра или посла, которые были ей нужны для каких-то таинственных целей. И всегда это была искуснейшая игра, успеху которой способствовало непомерное тщеславие мужчин.

«Если бы я захотела…» – думала иногда Клер.

Но она не хотела, продолжая оберегать себя для настоящего, волшебного чувства, и повторяла себе, как некогда в Сарразаке: «Я жду чего-то неведомого».

А пока она тешилась, с наивной радостью неизбалованного существа, той сказочной жизнью, которую дарил ей каждый новый день. Для нее, попавшей в свиту Ларрака, реальная жизнь, невзирая даже на войну, превратилась в сказку «Тысячи и одной ночи». Все пути были легкими, все двери – открытыми. «Стол господина Ларрака!» – провозглашал метрдотель в ресторане «У Вуазена», и стол, украшенный цветами, уже ждал их. «Ложа господина Ларрака!» – объявляли контролеры, и тотчас же билетерша почтительно указывала им дорогу. «Как мне хотелось бы увидеть витражи Шартрского собора!» – призналась однажды Клер Ларивьеру, и на следующий же день длинный белый лимузин был предоставлен в ее распоряжение.

Ее комната заполнялась книгами в роскошных переплетах – подарками патрона, выбранными Ларивьером. Наручные часики, украшенные бриллиантами, она получила от него же в качестве шутливого подарка, после того как опоздала на встречу и заставила его прождать целых десять минут. Победа в игре «филиппина»,[58] легко одержанная пунктуальной девушкой над рассеянным человеком, принесла Клер колье с аквамаринами, под цвет ее глаз. По воскресеньям кузины ездили обедать в Версаль, в маленький, но чудесно отделанный домик, который Ларивьер любовно обставил мебелью в самом что ни есть подлинном стиле Людовика XVI. Классический французский парк с колоннадами вокруг водоемов переходил в парк Трианона. Гости, съезжавшиеся на уик-энд, почти всегда были интересными людьми. Многие политики появлялись здесь с целью добиться поддержки Ларрака, которому принадлежали две газеты – утренняя и вечерняя. Клер довелось увидеть Бриана, который с удовольствием поболтал с ней и рассказал несколько историй из жизни моряков. Он соединял в себе пылкое воображение кельта с расчетливым умом старого парламентария. Дядя Шарль также был постоянным гостем в Версале и постоянной мишенью для дружеских шуток патрона. Его любовница мадам Жанен, бесталанная певица, ради прекрасных глаз которой Шарль субсидировал Опера Комик, приезжала на воскресный обед, но к вечеру покидала Версаль, стыдливо скрывая свою связь, о которой знали все на свете.

– Мамзель Клер все хорошеет и хорошеет! – констатировал дядюшка Шарль. – Вылитый портрет бабушки Форжо! Ну и как, довольна ли жизнью наша милая Клеретта?

– Так довольна, дядя, что и выразить не могу! – отвечала Клер.

Это было самое тяжелое военное лето. В результате провала наступления французская армия за несколько недель понесла ужасные потери. Россия слабела, Англия медлила, Франция была раздроблена. Кайо и Бриан противостояли Клемансо, стороннику войны до победного конца. Председатели Совета сменялись с невиданной быстротой.

– Клемансо – наш последний шанс, – говорил Ларрак, – но Пуанкаре его ненавидит.

Клер часто просила патрона объяснить ей военную и политическую обстановку и с удовольствием слушала его. Он обладал ясным умом, безошибочно нацеленным на главное. Когда Клер поделилась этим наблюдением с Ларивьером, он ответил с веселой усмешкой:

– Вот так открытие! А иначе как бы патрон стал тем, кем он стал? В промышленности чудес не бывает. Человек, который создал то, что создал патрон, начав с нуля, просто обязан быть гением. Только так, и не иначе.

– Это верно, но при первом знакомстве этого никогда не скажешь, настолько он просто держится.

– Только с вами, принцесса! – ответил Ларивьер.

В августе 1917 года Ларрак решил провести две недели в родном городе на мысе Фреэль, в Бретани. Он был переутомлен, и врач настоятельно предписал ему отдых. План производства на 1918 год был утвержден, танк нового типа испытан и принят к производству; теперь оставалось только выпускать его крупными сериями. Верье вполне мог руководить заводом, подменив патрона на две недели.

– По случаю такого Марли, – объявил Ларивьер, пародируя Сен-Симона, – король решил, что его должны сопровождать мадам де Верье, мадам де Мартен и мадемуазель де Форжо, каковые дамы будут путешествовать в его экипажах.[59]

– Но одна дама будет лишней, – едко заметила Роланда.

– Тем хуже! – парировал Ларивьер. – Патрон не хочет брать с собой незнакомых мужчин. Их будут приглашать только на уик-энды.

Сибилла сказала Клер:

– Нужно заняться пляжными костюмами. У тебя есть купальник?

– Нет. И потом, Сиб, облегающие купальники…

– Но ты же не собираешься щеголять на пляже в панталонах с оборками и широченных кофтах, как фрейлины императрицы Евгении! Кроме того, ты будешь великолепно выглядеть в черном купальнике: он так выгодно подчеркнет твою белую кожу…

Роланда устроила так, чтобы попасть в машину патрона: в день отъезда ее автомобиль, как нельзя кстати, сломался. В пути она заговорила с ним о Клер:

– Я страшно довольна, что вы пригласили эту малышку Форжо. Она ведет такое жалкое существование. Не замужем в свои двадцать два года, никаких шансов найти мужа до конца войны, никакого приданого. И никто, совершенно никто за ней не ухаживает, что все-таки странно, ведь она совсем недурна собой. Вы не находите?

– Кто недурен собой? – спросил Ларрак, который не слушал Роланду: вот уже два дня, как он размышлял над реорганизацией своих заводов и даже прихватил с собой план, чтобы поработать над ним в Бретани.

– Клер Форжо.

– Клер Форжо? И что вы от нее хотите?

– Я просто сказала, что она совсем недурна, – ответила Роланда, шокированная его резкостью.

– Недурна? – переспросил патрон. – Вы что, шутите? Она красива, очень красива.

Клер понравилась вилла с террасой, обсаженной геранью, с розарием и маленьким частным пляжем, на котором гости патрона принимали солнечные ванны. Ларрак и Ларивьер едва сдержали восхищенное «О-о-о!», когда Клер не без волнения впервые распахнула свой белый пеньюар. Роланда, в «раздельном» купальнике, очень светлом и весьма вызывающе обнажавшем живот, и Сибилла, с ее спортивной длинноногой фигурой, выглядели не менее эффектно. Но патрона, казалось, заворожил вид одной только Клер. Она плавала очень плохо, и он пожелал давать ей уроки. Затем разлегся на песке рядом с ней и завел доверительную беседу:

– Я, как никто, умею ценить эти минуты передышки: ведь я с шестнадцатилетнего возраста никогда не отдыхал. Вы даже не представляете, чем была моя жизнь. Каждодневная борьба со временем. Я все должен был делать сам, все организовывать, все предвидеть. Хозяин, знаете ли, всегда одинок, ни на кого не может положиться. Роже Мартен был лучшим заместителем, о каком только можно мечтать, но он бросил меня и пошел играть в солдатики. Верье тоже неплох, но он человек второго плана – хороший исполнитель, только лишенный творческого начала. И потом, моральное одиночество… Как хочется, чтобы вечером, после трудового дня, тебя встретили с нежностью! А что вместо этого? – соперничество враждующих кланов, ссоры друзей, интриги сераля… Уверяю вас, что бывают дни, когда я готов выгнать вон всю эту шайку и поселиться на заводе, в полном одиночестве, у себя в кабинете. Люди думают: «Ах, богатство, ах, власть, как это чудесно!» Ничего подобного! Это только налагает обязанности. А что останется от всех моих усилий? У меня ведь даже нет сына, которому я мог бы передать свое дело.

В этот момент подошла Роланда и воскликнула, бросая в них мелкие камешки:

– А ну-ка, лентяи, в воду! Времени до обеда осталось всего ничего!

Раздраженный Ларрак приподнялся:

– Поосторожней, Роланда! Вы чуть мне глаз не выбили своими камнями!

Клер внимательно оглядела патрона. Его тело выглядело моложе, чем измученное лицо.

– Дорогой, – сказала Роланда, – будьте так любезны, принесите мне солнечные очки и портсигар. Я забыла их утром на ночном столике возле вашей кровати.

Ларрак яростно взглянул на нее, указав на Клер. Но мадам Верье с невозмутимым спокойствием улеглась рядом с ними на песке.

ХХ

Совместная жизнь группы человеческих существ редко обходится без конфликтов. Как-то днем, по возвращении с пляжа, Роланда, которая поднималась по лестнице вместе с Клер, внезапно сказала ей:

– Вы не могли бы на минутку зайти ко мне, Клер? Я хочу поговорить с вами.

– Я приду через минуту, мадам. Мне нужно сначала переодеться к обеду.

– Да нет, зачем же! Идите как есть.

Клер, в пляжном халате, вошла в комнату Роланды, села в кресло, с удивлением взглянула на большую фотографию Гийома Верье на письменном столе и стала ждать, слегка обеспокоенная, но готовая к схватке. Роланда закурила сигарету и прилегла на кровать.

– Послушайте, милочка, – сказала она, – я женщина очень искренняя, очень доброжелательная, не строю козней против друзей и люблю определенность. Всю эту неделю я смотрю на вас, наблюдаю за вами и вижу, что вы вступили на опасный путь. Другая на моем месте подумала бы: «Да какое мне дело до этой девчонки, пускай сломает себе шею! Это ее дело». Но я – я сострадаю молоденьким девушкам. Я сама была в вашем возрасте еще совсем недавно и была так же неопытна. Теперь я с сожалением вспоминаю, сколько глупостей наделала, и хотела бы вас от них предостеречь. Вот почему и решилась поговорить с вами… Если хотите курить, сигареты в коробке, рядом с вами.

– Благодарю вас, я не курю, – ответила Клер, положив ногу на ногу.

– Вы прекрасно сложены, дорогая, – сказала Роланда. – У вас восхитительные глаза, шелковистые волосы, безупречные плечи. Кроме того, вы умны и много всего знаете. Это хорошие козыри в вашей игре, которую вы ведете весьма искусно. Вы можете, нет, вы просто должны выйти замуж за человека высокого полета. И если поведете себя умно, я вам в этом помогу. Но сейчас вы затеяли безнадежную интригу, а именно завоевание патрона.

– Кто – я?! – вскричала Клер.

– О, только не надо разыгрывать здесь комедию. Я буду вашей союзницей, если мы договоримся вести честную игру. Обещайте мне это. Вы строите глазки патрону, это и слепому видно; демонстрируете ему свои девичьи прелести, свою эрудицию, свою наивность; вы слушаете его, восхищаетесь им, ищете его общества. И все это было бы не так уж глупо, имей вы хоть какие-то шансы на успех. Но я вам говорю – и говорю прямо и откровенно: ничего у вас не выйдет. Ровно ничего – и по многим причинам. Во-первых, на что вы надеетесь? Вероятно, на то, что он женится на вас, – я полагаю, вы ведь не хотите начать свою жизнь с незаконной связи? Так вот, моя дорогая, знайте, что патрон не женится никогда! Он это повторял сотни раз – спросите хотя бы у Ларивьера. Патрон уверен – прав он или нет, это другое дело, – что брак принизит его, лишит какой-то доли независимости. Ну а если говорить о сексуальной стороне дела, то он слишком любит всех женщин, чтобы хранить верность одной из них. Кроме того, Альбер довольно стар, ему уже пятьдесят лет.

– Сорок пять, – машинально поправила Клер.

– Он говорит, что ему сорок пять, и он в самом деле хорошо сохранился, но я-то знаю, что ему больше пятидесяти. Впрочем, это не важно. Он никогда не женится. Следовательно, что может произойти? Если он очень уж сильно увлечется вами, то выдаст замуж за какого-нибудь славного молодого человека из своего окружения, а потом сделает своей любовницей. Да-да, моя милая, он уже такое проделывал! Полагаю, вас такая перспектива не прельщает? Вы можете добиться гораздо большего. Не забывайте также, что в настоящий момент он принадлежит мне – надеюсь, еще надолго. Да-да, как видите, девочка моя, я не стесняюсь в выражениях. Альбер принадлежит мне, я его люблю, и я его удержу. Вы можете возразить: но ведь вы замужем! И это правда, как и то, что я обожаю своего мужа. Это чистая правда: я обожаю Билли, я ему предана душой и телом, я помогла ему достичь вершины карьеры. Только я отношусь к нему с нежностью, с дружескими чувствами, но не с любовью. Вот уже три года, как мы с Билли не супруги, а партнеры. Но партнеры верные, надежные, помогающие друг другу изображать перед нашим ребенком дружную семью… А вот Ларрак, напротив, любит меня, нуждается во мне. И повторяю вам: я держусь за него, я хочу его удержать при себе, и удержу.

Клер, донельзя шокированная этими признаниями, сделала движение, собираясь встать.

– Нет-нет, – живо сказала Роланда, – я еще не кончила. Почему вы, порядочная молодая девушка, получившая строгое воспитание, прибывшая совсем невинной из своей провинции, бросились в эту безнадежную авантюру? Полагаю, моя милая, что вы даже не понимали, что делаете. Но я, имеющая опыт общения с женщинами – и с мужчинами, – объясню вам причину. Вас подтолкнула на этот путь ваша кузина Сибилла Мартен. Уж я-то прекрасно изучила ее, эту Сиб: под ее внешним простодушием скрывается невероятная хитрость; она возненавидела меня, как только поняла, что я имею влияние на Ларрака. Когда ее Роже ушел на фронт (между нами говоря, именно я подала ему эту мысль) и когда мой Гийом временно занял его должность (ВД, как говорит патрон), Сиб очень испугалась. Она сказала себе: «Временная должность может стать и постоянной; ВД вполне может превратиться в ПД. Тревога!» И какой же путь она избрала для защиты?

Роланда загасила сигарету, раздавив окурок в пепельнице, встала с кровати и уселась на подушку у ног Клер, сжавшейся от смущения.

– Сибилла, – продолжала она, – могла бы попытаться сама соблазнить патрона. Но, не говоря уж о том, что она хранит верность своему красавчику Роже (пока не нашелся другой предмет), у Сиб хватило благоразумия понять, что на этом поле ей со мной никогда не справиться. И что же делать? Да очень просто: натравить на меня соперницу, которая будет ее надежной союзницей. И вот очень кстати появляется свеженькая белокурая кузина. Которую до поры до времени держали в резерве, где-то в лимузенской глуши. Кузина отличается редкой – и нетронутой! – красотой, ну просто ожившая античная статуя! Лакомый кусочек для пресыщенного пятидесятилетнего холостяка. И начинаются искусные маневры. Прекрасную Клер (о которой не вспоминали целых четыре года) приглашают в Париж, вводят в тесный круг знакомых султана и ждут неизбежного результата. Но только в этой истории есть два человека, обреченные на заклание, – фаворитка, то есть я, и юная рабыня, то есть вы, моя прелесть. Так какое же решение было бы самым разумным? А вот какое: обе жертвы объединяются, чтобы расстроить этот заговор. Именно это я вам и предлагаю.

Клер, готовая заплакать, дрожала и порывалась встать, но Роланда властно положила руку на ее голые колени, не давая подняться.

– Слушайте меня внимательно, дорогая. Вместе мы сможем добиться очень многого. Я предлагаю вам заключить союз. И жду от вас только одного: чтобы вы как можно скорее оттолкнули от себя Альбера. Это очень легко: вам даже не нужно ссориться с ним, достаточно соответствующего поведения, тона, жестов. Но главное, не передавайте Сибилле нашего разговора, он касается только нас двоих, и не позволяйте ей вовлекать вас в недостойную близость с человеком, который годится вам в отцы. Взамен я берусь найти вам – и найти очень скоро – первоклассного мужа. Мне даже не придется прилагать особых усилий: вы так хороши собой, вы родом из почтенной семьи. Я держу в руках весь Париж. Только скажите мне, в каких кругах вам хотелось бы вращаться – в дипломатических, военных, литературных, политических, деловых, – и я введу вас в тот, который вы выберете. Там вы найдете себе достойного человека, молодого, блестящего, а не пятидесятилетнего старика, у которого вся жизнь позади. Через полгода вы будете замужем и прекрасно устроены. А уж потом делайте все, что захотите, но сейчас не дайте Ларраку скомпрометировать себя, после этого вас трудно будет пристроить. Итак, мы договорились?

С этими словами Роланда обняла Клер, которой все же удалось встать, и попыталась поцеловать ее. Но Клер вырвалась из ее объятий, пробормотав: «Уже страшно поздно, я должна переодеться!» – и сбежала.

XXI

Когда Клер после этого разговора подошла к своей комнате, она увидела, что дверь Сибиллы, как раз напротив, приоткрыта, и ее кузина тотчас выглянула в коридор; она уже надела вечернее платье и застегивала браслет на руке.

– Господи, где ты была? – недовольно сказала она Клер. – У тебя осталось минут десять на переодевание. Да что с тобой? Ты красна как помидор!

– У меня на это есть веские причины, – ответила Клер, – если бы ты знала! Послушай, Сиб, ты уже готова, так посиди со мной, пока я буду одеваться. Мне нужно тебе кое-что сообщить.

Сев к трюмо, она стала закручивать в два жгута свои бледно-золотые волосы, одновременно рассказывая Сибилле о сцене, которую закатила ей Роланда Верье.

– Вот шлюха! – возмутилась Сибилла. – Впрочем, что касается ее, я уже ничему не удивляюсь. Надеюсь, ты поставила ее на место?

– Нет… Я была так ошарашена, что даже не нашлась с ответом. Но я решила поговорить завтра утром с месье Ларраком; я скажу ему, что уезжаю. Не хочу мешать его любовным похождениям.

– Не принимай поспешных решений, – посоветовала Сибилла. – Постой-ка, дай я застегну тебе платье… Роже всегда говорил, что в сложных ситуациях утро вечера мудренее. А главное, что бы ты ни решила, прежде всего, нельзя обижать патрона.

– Я и не собираюсь его обижать, я считаю его очень приятным человеком, он всегда был воплощенной любезностью в отношениях со мной. Но я не могу допустить, чтобы эта женщина оскорбляла меня!

– Ну, разумеется, нет, лапочка моя, только не делай ничего сегодня вечером. Если представится удобный случай, я сама шепну патрону пару слов.

Ударил обеденный колокол, и кузины спустились в столовую. Там уже сидели Ларрак и Ларивьер, оба довольно мрачные.

– Сегодняшнее коммюнике выглядит совсем скверно, – сказал патрон. – Мне только что телефонировал Верье из Парижа. Битва на Ипре почти проиграна. Да и чего ждать, когда повторяется одна и та же история?! Сначала в течение нескольких дней ведут артподготовку, а потом удивляются, что наступление не стало для врагов полным сюрпризом. Политика, построенная на убеждении, что противник глуп, никогда ни к чему хорошему не приводила. Лучше уж вообразить, что он наделен нормальным средним умом. Залог победы – неожиданность и скорость. Это же элементарно. Где Роланда?

– Она еще не спускалась.

– Ну, тем хуже для нее, мы садимся за стол. Уже десять минут девятого.

Роланда появилась одновременно с холодным консоме, улыбающаяся, принаряженная, в платье из белого шелка-джерси, вышитом узорами в народном стиле. Ларивьер, принимавший участие в первом сражении под Ипром, в начале войны, описал поле боя: желтая жидкая фламандская глина, в которой невозможно вырыть траншеи; окопы с осыпающимися стенками, город в руинах. Клер пристыженно думала о том, какая пропасть разделяет тяготы бойцов и роскошь ее теперешней жизни.

– Я завтра же вернусь домой, – объявила она, – и потребую, чтобы мама разрешила мне пойти на фронт сестрой милосердия. В конце концов, я уже совершеннолетняя.

Кофе подали на террасе; после ужина Клер села подальше от Ларрака, рядом с Ларивьером, и Роланда тотчас присоединилась к ним. «Она за мной следит, – подумала Клер, – боится, чтобы я не рассказала Франсуа о нашем разговоре». Эти маневры оставили Ларрака в одиночестве, и Сибилла, пользуясь наступившей темнотой, долго шепталась с патроном. А Клер, стараясь не обращать на них внимания, рассеянно слушала рассказы Ларивьера о Бретани.

– Я обожаю этот край! – восклицала мадам Верье.

Клер спрашивала себя, осмелилась ли ее кузина описать Ларраку сцену, устроенную Роландой. И какова в этом случае будет реакция патрона? В какой-то момент ей показалось, что он повысил голос, и она уловила слова Сибиллы: «Не теперь…» Затем Ларрак и Сибилла встали и ушли в розарий.

Когда они вернулись, Ларрак объявил, что идет спать. Клер боязливо ждала, каким тоном он попрощается с ней на ночь. Тон был отеческим, дружелюбным. Значит, Сибилла поговорила с патроном, и он принял сторону Клер. Роланда же долго и настойчиво сжимала ее руку, говоря:

– Good night, darling, and sweet dreams![60]

Клер не ответила.

Спустя минуту кузины оказались в комнате Сибиллы.

– Я все ему рассказала, – объявила та. – Он просто в ярости. Представляю, каково сейчас приходится нашей красотке Роланде!

Она замолчала, прислушалась, многозначительно подняла палец и шепнула Клер:

– Ага, началось!

– Что же он сказал, Сиб?

– Он сказал: «Да с какой стати она вмешивается в мои дела? Она что, вообразила, будто я – ее собственность? Я ничем ей не обязан. Она сама навязалась мне!» Я сказала патрону, что ты собираешься уехать, потому что Роланда тебя оскорбила. А он ответил: «Если одной из них и придется уехать, то это будет Роланда!»

– Но я совсем этого не желала, Сиб. О нет, только не это! Все будут думать, что я прогнала фаворитку, чтобы занять ее место.

– Да он прекрасно знает, что ты не хочешь и не можешь стать его любовницей. Вот только я не удивлюсь, если в ближайшие дни он сделает тебе другое предложение… невероятное… неожиданное!

– Какое?

– Жениться на тебе.

– На мне? – вскричала Клер.

– О, конечно, ничего такого он мне не сказал. Но что-то мне подсказывает… Ты бы послушала, как он говорил о ней, о ее бесстыдстве, а потом о тебе, о твоей прелести, о твоей чистоте, о твоем уме, о своем желании покончить с интригами и случайными связями… Впрочем, посмотрим, – может, я и ошибаюсь. Нет, ты только подумай, Клер! Что, если ты станешь госпожой Ларрак, с его состоянием, с его могуществом, ты, которая еще три месяца назад пасла овец в своем Сарразаке!.. Знаешь, в Париже все просто обалдеют! А потом, представь себе, что ты будешь женой патрона, моей патронессой! Я и не подумаю завидовать тебе, напротив – буду гордиться тем, что устроила этот брак.

– Да ты с ума сошла, Сибилла! Я никогда не соглашусь.

– Ой, только не надо этих ребяческих капризов, лапочка! Таким, как Ларрак, не отказывают. Ты только представь себе, сколько мы сможем сделать все вместе – ты, я, Роже, папа. Нет-нет, молчи, Мелизанда, а то наговоришь глупостей. Лучше иди-ка ты спать и выспись хорошенько, чтобы завтра быть красивой. Хочешь таблетку веронала?.. Ну, обними меня, лапочка, и ступай, я так взволнована, просто сама не своя.

Клер провела ужасную ночь. Наутро она проснулась с тяжелой головой: ее разбудил приход горничной Терезы, вошедшей, чтобы раздвинуть шторы.

– Мадемуазель уже известно, что мадам Верье уезжает в полдень из Динара?.. Да-да, мадемуазель. Она звонила рано утром в Париж. А потом взяла да велела мне скоренько собрать ее вещи: мол, ей не хочется надолго оставлять месье Верье, который скучает за мадам.

Клер накинула белый шелковый пеньюар и, не прибрав волосы, вбежала к Сибилле, которая делала гимнастические упражнения, распростершись на ковре.

– Сиб, она уезжает!

Сибилла изогнулась так, что достала пальцами ног до затылка.

– Прекрасно! – сказала она. – События идут полным ходом!

В это же время Ларрак вызвал к себе Ларивьера.

– Послушай, старина, – сказал он, – сегодня ночью я принял важное решение. Я женюсь. Да-да, на Клер Форжо. Я вижу, ты ничуть не удивлен?

– Ничуть, патрон.

– Правда? Значит, ты этого ждал? Ну, тем лучше! Ты проницательней меня. Вот что произошло: Роланда повела себя глупо, неловко и нагло. И малышка решила уехать. В результате я обнаружил две вещи. Первое: я не хочу обходиться без Клер. Второе: Я не могу выносить Роланду. Отсюда два решения. Первое: порвать с Роландой. Второе: жениться на Клер. Ты одобряешь?

– Целиком и полностью. Но если выражаться четко, как вы, патрон, то одобряю на двух условиях. Первое: нужно спросить мадемуазель Форжо и получить ее согласие. Второе: нужно, чтобы разрыв с мадам Верье не повлек за собой отставку месье Верье, которого на данный момент, трудно будет кем-то заменить.

– Вполне согласен. Что касается самого Верье, это я беру на себя. Сегодня же утром поеду в Сен-Дени и за сутки улажу этот вопрос. Надеюсь, Верье не станет сердиться на меня за то, что я возвращаю ему жену.

– Кто знает, – ответил Ларивьер. – Пути мужей неисповедимы.

– Что же касается малышки, – продолжал патрон, – этим займешься ты. На меня она наводит робость своими светлыми глазами. И потом, откровенно говоря, мне некогда заниматься любовным воркованием. Сибилла и ты, вы оба, уладите этот вопрос до моего приезда, так чтобы завтра мне осталось только сделать предложение.

– А вам не кажется, – сказал Ларивьер, – что она будет разочарована и даже обижена, если вы предварительно не поухаживаете за ней, как положено?

– Старина, я ведь часто говорил тебе: залог победы – неожиданность и скорость. В любви это так же верно, как в бою. Если я начну ухаживать – что у меня всегда плохо получается, – она попросит время на раздумье, на то, чтобы узнать меня получше… А я в данный момент, со всеми моими проблемами, просто не могу жить в подвешенном состоянии. Более того, лучше мне не видеться с ней до отъезда в Париж. Через четверть часа я потихоньку уеду на машине. Лишь бы только Роланда об этом не узнала: она попросит захватить ее с собой, в пути попытается снова обольстить меня… и вполне способна преуспеть в этом.

Около одиннадцати часов утра Роланда спустилась на пляж, чтобы попрощаться с Сибиллой и Клер. Она полностью владела собой, даже была весела:

– Представьте себе, дорогие мои, я должна вернуться в Париж. Билли позвонил мне сегодня утром; он неважно себя чувствует: жара и работа совсем его доконали. Словом, ему необходимо мое присутствие, а когда дело идет о моем муже, для меня нет ничего важнее. И потом, есть еще одна причина: английское посольство просит, чтобы я взяла на себя должность председателя общества по приему британских солдат. Один бог знает, как мне ненавистны почести и церемонии, но я никогда не отказываюсь выполнять свой долг. Разумеется, мне очень жаль расставаться с вами. Здесь было так приятно. We were a happy family…[61] Но я довольна, что увижу моего Билли-Вилли. И к тому же я обожаю Париж летом!

Она расцеловалась с Сибиллой и Клер. Ларивьер проводил ее на вокзал. Во время обеда Сибилла спросила мажордома:

– Оноре, сегодня утром мадам Верье звонили из Парижа или мадам Верье сама звонила в Париж?

– Мадам Верье сама звонила в Париж, мадам. Два раза.

– Благодарю, Оноре.

XXII

Разговор Ларивьера с Клер напомнил девушке о послах, которые в старину от имени и по поручению своего короля венчались с какой-нибудь иноземной принцессой. Казалось, ему даже в голову не приходило, что она может отказаться, но больше всего Клер удивляло то, что и сама она не думала всерьез о возможности отрицательного ответа. Однако она попыталась объяснить Ларивьеру, почему сомневается и хорошо ли поступит, приняв это предложение.

– Я знаю, – сказала она, – что мне будет нелегко описать вам мои чувства, для этого нужно рассказать, как я провела детство. В те времена я жила под гнетом строгих родителей – или, может быть, мне только так казалось; сейчас я понимаю, что ко всему этому примешивалась большая доля фантазий и мелодрамы; однако было это фантазией или реальностью, я страдала – или воображала себя страдающей – от некой несправедливости и считала себя второй Золушкой. Отсюда во мне родилось – и я отдаю себе в этом отчет – стремление к реваншу, которое неодолимо заставляет меня хвататься за любой подвернувшийся шанс. Но наряду с этим я была еще и девочкой, воспитанной на романах, на поэзии; любовь одновременно и пугала, и завораживала меня. Я росла в одиночестве, почти ничего не зная о реальной жизни – такой, какую я увидела в Париже за последние несколько месяцев; я знала мужчин лишь по книгам, по оперным ариям. Я хранила себя для героя, который будет прекрасным принцем, и щедрым, и отважным, и образованным. Иногда мне казалось, что я смогу обрести счастье только в браке с поэтом… или с музыкантом. Вы, наверное, считаете меня дурочкой?

– Вовсе нет, – ответил Ларивьер, – но я полагаю, что патрон – тоже поэт, на свой манер. Я, так же как и вы, вырос на чтении книг и в двадцать лет возмутился бы, если бы мне описали мою теперешнюю жизнь. И все-таки, уверяю вас, со временем я привык уподоблять этот гигантский завод поэме, действующей поэме. Ее создал патрон, и я преклоняюсь перед ним. Более того, я им восхищаюсь.

– Я тоже, – сказала Клер. – Я нахожу его привлекательным и в каком-то смысле понимаю, что́ могла бы сделать для него, а главное, благодаря ему. Но только я его не люблю. И потом, признаюсь вам, мне никогда и в голову не приходило, что человек с его достоинствами, с его положением, с его обязанностями, может связать свою жизнь с жизнью какой-нибудь Роланды Верье. Вероятно, я кажусь вам старомодной, но я бесконечно презираю женщин, меняющих любовников как перчатки, чаще всего без всякой любви, только ради престижа или карьеры. Они внушают мне отвращение, я таких ненавижу.

– Не будьте слишком строги, – ответил Ларивьер, удивленный ее горячностью. – Я хорошо знаю Роланду. У нее есть свои достоинства. Но все же я счастлив, что патрон расстался с ней и решил создать семейный очаг. Вы преобразите его жизнь. И это очень важно. Не забывайте, что от него зависит существование тридцати тысяч рабочих. Так вот, подумайте, сколько хорошего вы сможете сделать для них!

В конце концов ему удалось убедить Клер – не столько словами, сколько своей твердой убежденностью, которую, разумеется, разделяла с ним Сибилла, – в невозможности отказа. По их мнению, предложение патрона вступить с ним в брак было подобно «любовной» мобилизации. Солдат-призывник может одобрять или порицать войну, но он все же идет на фронт. И Клер была побеждена этим заразительным примером. Вечером, оставшись втроем с Ларивьером и Сибиллой, она уже сама заговорила о том, что еще утром было всего лишь проектом, как о принятом ею плане, готовом к исполнению.

Ларрак приехал на следующий день к ужину; он явно был в ударе и за столом описал им политическую обстановку в Париже:

– Нам все-таки придется рано или поздно призвать Клемансо. У него мерзкий характер, но у других характера нет вовсе. На мой вкус, Бриан в сто раз лучше, но интуиция подсказывает мне, что только Клемансо способен выиграть для нас войну. Бриан возьмет свое немного позже. Ему суждено установить прочный мир.

– К сожалению, – возразил Ларивьер, – человек, который выиграет войну, пожелает и установить мир.

– Вчера я ужинал у Ларю вместе с Брианом и Лушером, – сказал Ларрак. – Разумеется, когда слушаешь Бриана, хочется верить, что мирный договор, основанный на компромиссах, но заключенный сейчас же, обеспечит Европе большее благополучие, нежели долгая война. Однако ни парламент, ни страна, ни англичане на это не пойдут.

– А как с Верье, патрон, – никаких трудностей?

– Никаких. Ему только нужно несколько дней отдыха. Когда мы вернемся на следующей неделе, я пошлю его в отпуск… вместе с женой.

После ужина Сибилла и Ларивьер тактично исчезли еще до вечернего кофе на террасе. Клер ждала, больше с любопытством, чем с волнением, неизбежного объяснения. В сумерках, под навесом из плетистых роз, она смутно различала твердое, усталое лицо с глубокими впадинами глазниц, с морщинистым лбом, казавшимся еще выше от редких, зачесанных назад волос.

– Вы знаете, – произнес теперь уже знакомый голос, – о чем я собираюсь вас просить?

– Да, – просто ответила она.

– Я восхищался вами с первой же нашей встречи, Клер. С тех пор я долго наблюдал за вами, изучал вас и считаю, что вы способны стать идеальной спутницей человека, который, как я, несет на своих плечах груз тяжелой ответственности. Конечно, я намного старше вас, и это препятствие…

– Нет, – возразила Клер. – Мне никогда не нравились молодые люди. Но я должна признаться, что немного боюсь…

– Чего?

– Разочаровать вас. И все-таки я принимаю ваше предложение. И постараюсь приложить все усилия… Вот только я не могу дать вам согласие, не обсудив это с моей матерью, а она живет в Лимузене.

– Завтра вас будет ждать мой автомобиль, он отвезет вас туда, – сказал Ларрак. – Я распоряжусь. Мне хочется, чтобы это произошло как можно скорее. Я очень счастлив, Клер. Мы с вами будем счастливы.

Он встал и подошел к ней. Она тоже поднялась, и внезапно ей безумно захотелось убежать. Но он взял ее руку, поцеловал ее пальцы, потом чуть ниже локтя, и все. Клер мысленно поблагодарила его за то, что он не стал повторять сцену, после которой бедный Клод Паран утратил свой шанс на звание жениха.

На следующий день один из величественных белых «ларраков», что стояли в гараже патрона, вез Клер в Лимузен. Она долго колебалась, не взять ли ей с собой Сибиллу, которая жаждала увидеть, какой эффект произведет на тетушку Анриетту эта потрясающая новость. Но, поразмыслив, Клер решила побыть наедине с матерью, и Сибилле пришлось отказаться от поездки. Клер была поражена тем неожиданным, неосознанным почтением, с которым вдруг стали относиться к ней ее кузина и Ларивьер. За несколько минут до отъезда этот последний вручил Клер бумажник и письмо.

– Секретарша патрона попросила меня передать вам это, – сказал он.

Клер развернула листок бумаги и прочитала:

1. Вы найдете в этом бумажнике десять тысяч франков на сарразакских бедняков; было бы уместно, чтобы этот дар сопровождался объявлением о Вашей помолвке; деньги Вы разделите по своему усмотрению между мэром и кюре.

2. Госпоже Форжо послана телеграмма с сообщением приблизительного времени Вашего прибытия.

3. Прошу Вас во время пребывания в Сарразаке собрать и привезти с собой документы, как то: свидетельство о крещении, свидетельство о рождении и домицилий[62]. Эти документы необходимы для публикации объявлений о свадьбе.

4. Желательно, чтобы Ваша матушка как можно скорее приехала в Париж. Г-н Ларивьер предоставит в ее распоряжение квартиру, где Вы будете проживать вместе с ней.

5. Если графиня де Форжо соблаговолит указать адрес своего нотариуса, нотариус г-на Ларрака незамедлительно свяжется с ним.

Клер залилась краской и сказала:

– Нотариус?.. Но, насколько мне известно, у меня нет приданого.

– Речь идет не об этом. Напротив, патрон намерен положить на ваше имя, по брачному контракту, некоторую сумму…

– Прошу вас, не надо! – гневно вскричала Клер. – Я не желаю слышать ни о каких деньгах!

«Весьма благородно, – подумал Ларивьер, – но она все же примет три-четыре миллиона, упавших на нее с неба. Или же ее матушка примет их вместо нее». Но вслух он сказал:

– Как я вас понимаю!

В автомобиле Клер нашла огромную корзину белых цветов. Шофер Эжен уже знал о случившемся и приветствовал свою будущую хозяйку почтительно, с легким оттенком фамильярности. Во время долгой поездки Клер размышляла о своей странной судьбе. «Счастлива ли я? – спрашивала она себя. – Да, взбудоражена и счастлива». Но счастлива чем? Этой новой силой, этим триумфом. Сюрпризом, который она везет матери и мисс Бринкер. А влюблена ли? Нет, совсем не влюблена. На самом деле ей вовсе не хотелось остаться наедине с Ларраком. Она была довольна, хотя и чуточку уязвлена тем, что он не появился в момент ее отъезда. И согласилась бы без особых сожалений никогда больше не видеть его. «Я победила, – подумала она. – Но я не побеждена. Может, оно и к лучшему?» Она с нетерпением ждала минуты, когда проедет по скрипучему гравию широкой аллеи Сарразака, мимо соснового леска и квакающих лягушек и увидит крыльцо замка, а на нем мисс Бринкер, взволнованную и холодную.

Все произошло именно так, как она и предвидела. На крыльце стояли мисс Бринкер и Леонтина.

– Well, my dear? – спросила англичанка. – What's happening? You quarreled with Sybil? Of course! I always knew it would end that way.[63]

– Нет, мисс Бринкер, все совсем не так. А где мама?.. Здравствуй, Леонтина! Помоги Эжену отнести мои вещи в дом.

Мадам Форжо, грузная, с распухшими ногами, спускалась по лестнице. Клер бросилась обнимать ее.

– Осторожнее! – сказала мадам Форжо. – У меня болит плечо. В чем дело? Почему ты вернулась?

Она внимательно разглядывала дочь, пораженная ее красотой, но еще и здоровым видом, и вполне сформировавшимся обликом, каким Клер не могла похвастаться, покидая Сарразак. Все три женщины вошли в гостиную, и Клер рассказала о событиях последних месяцев, чуточку погрешив против истины из самых благих побуждений. В этой подправленной специально для Сарразака версии Роланда Верье вообще не фигурировала, как будто ее и на свете не было.

– It was love at first sight?[64] – вопросила мисс Бринкер.

– Да, Мисси, это была любовь с первого взгляда. В первый же вечер, на ужине у Сибиллы, он говорил только со мной, рассказал мне о своей молодости, о том, как он начинал в индустрии. А на следующий день показал мне свой завод.

– Значит, это началось еще в мае? – спросила мадам Форжо, оторвавшись от лани, которую она вышивала мелкими стежками. – Но в твоих письмах ничего такого…

– Поймите, мама, я же не могла говорить об этом, пока не встал вопрос о свадьбе. Мне кажется, он боялся разницы в возрасте.

– Что ж, он поступил мудро, не желая подгонять события, – заключила мадам Форжо.

– When did he actually propose to you?[65] – спросила мисс Бринкер.

– Позавчера вечером, – ответила Клер, – на террасе у берега моря. И самое любопытное, что этот человек, такой всемогущий, держался как робкий юноша. Разумеется, я ответила, что должна посоветоваться с вами, мама, но Сибилла и Ларивьер были настолько уверены в вашем одобрении, что я не знала, как мне быть. И вероятно, дала ему понять, что согласна. Что вы об этом думаете, мама?

– А что я могу думать? Я изумлена, довольна, взволнована. Этот вопрос нужно задать не мне, а тебе. Ты счастлива?

– Представьте себе, не знаю. Это странно, не правда ли? Мне все кажется, что это не реальная история, а я – не ее героиня. Я ведь едва знаю его.

– Как его зовут?

– Альбер. Но, честно говоря, мысленно я никогда не называю его этим именем. Для меня, как и для Сибиллы, он – Ларрак или патрон.

– А родители у него еще живы? Он единственный сын?

– Понятия не имею! Это человек, которому не задают вопросы; он говорит, остальные слушают. Мама, а вас не пугает эта разница в возрасте?

– Ну, разве что слегка… Но этот недостаток компенсируют столько достоинств… Так сколько же ему лет?

– Сорок пять.

– И каков он собой?

– Отнюдь не безобразен. Лицо неправильное, худое, усталое, но выразительное… В разговоре он всегда скор и точен. Спрашивает: «Да или нет?» – и всегда нумерует свои аргументы: «Первое, второе, третье». О, погодите, он же передал для вас это письмо!

Клер вынула из ридикюля с широким перламутровым фермуаром (подарок Ларрака, который мадам Форжо уже приметила) листок и протянула его матери.

– Как?! – воскликнула мадам Форжо. – Он хочет венчаться в Париже? Но это противоречит всем правилам. Приход, к которому относится невеста, имеет преимущество.

– Поймите, мама, он не может оставить завод. Вы даже не представляете, какая на нем лежит ответственность! И потом, признаюсь вам, торжественная свадьба в Париже – такая, как была у Сибиллы, – доставит мне удовольствие. Замуж все-таки выходят один раз в жизни.

– Надеюсь, что так, – проворчала мадам Форжо. – В любом случае с его стороны очень деликатно было подумать о благотворительном взносе. В Сарразаке это произведет прекрасное впечатление… Итак, где ты хочешь разместиться? Я могу приготовить тебе голубую комнату, ту, где ночевали Блезы.

– Ни за что! Я хочу только в свою комнату. Может, я там буду спать в последний раз.

– Ну, прекрасно… Бринкер, дорогая, займитесь этим вместе с Леонтиной.

– Я пойду с вами, мисс Бринкер, – сказала Клер, – меня это развлечет. Я скоро вернусь, мама.

В вестибюле Клер нежно обняла за плечи мисс Бринкер:

– А вы, Мисси, что вы думаете об этом событии?

– Well, my dear, – ответила мисс Бринкер, – it had to come, sooner or later… And I am glad to see you marry a real old man, not one of those silly boys.[66]

Ставни были закрыты, в комнате пахло лавандой и пылью, и эти запахи воскресили в памяти Клер почти забытые дни: останки куклы Изабо в картонной коробке, Жанну д’Арк на костре, жалобную песнь про короля Рено, чтение Мопассана и махровое полотенце в дверной щели, чтобы скрыть полоску света. Вечером, когда она легла в кровать, простыни были такими же влажными и шершавыми, как в детстве. Стояла прекрасная летняя ночь, и в узеньком камине не было последних, умирающих языков пламени. Но Клер все равно вспоминала эти сполохи огня, чьи отражения некогда высматривала на стенах. Она свернулась в комочек, прижав колени к груди. Прежде эта поза предвещала сны. Могла ли она тогда представить себе, что у героя, которому суждено ее освободить, будет выразительное, усталое лицо ее будущего мужа!

«Но чего же я хотела? – думала она. – На что надеялась?»

Ей вспомнились Фауст и Маргарита в саду, сплетенные в целомудренном объятии; потом каменные Возлежащие, застывшие в вечной своей нежности. Она вздрогнула и заснула. Во сне она увидела гильотину; вокруг стояли мужчины и женщины в одежде времен Революции; она – Клер Форжо – была жертвой, а палач походил на Ларрака.

XXIII

Недели, прошедшие между помолвкой Клер и ее свадьбой, были заполнены множеством ненужных, бессмысленных и традиционных занятий, почти не оставлявших ей времени для счастья или страха. Нужно было заказывать приданое, терпеть бесконечно долгие примерки, выбирать меховые манто в разгар августа, дождливого и знойного, присутствовать на обедах, которые устраивали дальние родственники семейства Форжо или друзья Ларрака. Сам он предпочел бы скромное и быстрое венчание в Версале.

– Ненавижу церемонии, – сказал он Клер. – Прошу вас, избавьте меня от свадебных шествий и маршей. Страна воюет. Так зачем отрывать от дела ради таких пустяков четыре тысячи человек?

Но Клер воспротивилась, выказав неожиданное упрямство, которое и сама считала ребяческим. Лишиться белого свадебного платья – нет, это казалось ей дурным предзнаменованием для будущей супружеской жизни. Она корила себя: «Он прав. Мы ведь действительно воюем, и для него, больше чем для кого-нибудь другого, скромная простота свидетельствовала бы о хорошем вкусе». Одна фраза, сказанная когда-то мисс Бринкер, играла важную роль в ее болезненном желании оказаться в день своей свадьбы в центре торжественной церемонии. «Неужто вы не понимаете, – восклицала мисс Бринкер, когда Сибилла выходила замуж за Роже Мартена, – что все это – органная музыка, фимиам, цветы – служит лишь прикрытием того постыдного акта, который за этим последует?!»

Страх перед мужчиной, который породили в Клер наставления старой девы, несколько померк, оттесненный на задний план бурной новой жизнью, но и там, копошась в джунглях Неназываемого, он время от времени заставлял девушку вздрагивать от леденящего чувства близости неизбежного жертвоприношения.

Она тоскливо вспоминала фразу из Мольера: «Как можно смириться с мыслью, что придется лежать рядом с совсем голым мужчиной?» Правда, Мольер сочинил это в насмешку над Жеманницей, которая решила отказаться от плотских радостей брака.[67] Но и сама Клер испытывала панический страх, думая о том, как разделит свою комнату и постель с «совсем голым мужчиной». Иногда при виде входящего Ларрака ей невольно хотелось съежиться. Однако ее будущий муж держался с ней в высшей степени почтительно и корректно. Он никогда не оставался с ней наедине. В будни они ужинали у мадам Форжо, у Сибиллы или же посещали вместе с ними один из ресторанов Булонского леса. Воскресенья все проводили в Версале. В комнатах, где жила Клер, всюду стояли белые цветы – об этом заботился Ларивьер. Почти каждый вечер она получала какой-нибудь дорогой подарок. Альбер Ларрак преподнес ей кольцо с бриллиантом необыкновенной чистоты, ограненным, как изумруд, и она любовалась им с удовольствием, удивлявшим ее саму. «Может быть, это символ?» – спрашивала она себя, поглаживая пальцем сверкающий плоский камень, красивый, гладкий, холодный и твердый.

– Самый прекрасный солитер на свете, – льстиво улыбнувшись, сказал ей ювелир, – долго ждал у нас появления самой прекрасной невесты на свете.

Свадебная церемония прошла именно так, как ей хотелось. Грегорианская месса («Pro sposa et sposo»), «Introït» Форе, «Panis angelicus» Франка.[68] Горы лилий и бульденежей. Полный набор мундиров французских и союзных войск в ризнице. И Клер, спускаясь по ступеням церкви Мадлен, следом за двумя герольдами с алебардами, чувствовала себя оглушенной, измученной и тяжело опиралась на руку своего мужа.

Было решено, что новобрачные не поедут в свадебное путешествие: Альбер не хотел надолго покидать завод. Поэтому для короткого медового месяца был избран дом в Версале. Сидя в автомобиле, увозившем их туда, Ларрак взял Клер за руку.

– Ну вот, – сказал он. – Вот и все…

– Да… вот и все, – отозвалась она, посмотрела на него и улыбнулась. Он ответил ей счастливым, признательным взглядом.

«Что ж, может, это будет не так и ужасно», – подумала она.

Ларрак велел слугам сервировать в гостиной, сообщавшейся со спальней, холодный ужин, чтобы избавиться от их присутствия.

– Но если вам понадобится Тереза, она, конечно, будет в вашем распоряжении, достаточно только позвонить, – добавил он.

Клер сняла шляпу и фуляровый жакет. Ларрака соблазнила ее белоснежная обнажившаяся шея под белокурыми волосами. Он подошел и поцеловал ее у самых корней волос. Поскольку она не подставляла ему губы, он приподнял за подбородок ее лицо и поцеловал ее в уголок рта. До сих пор все было вполне пристойно, но Ларрак резко выпрямился и перевел дыхание, сказав:

– Давайте ужинать! Иначе, если эта игра продлится…

И Клер подумала: «Придется платить… начиная с сегодняшнего вечера».

Ларрак довольно ловко откупорил бутылку шампанского, наполнил бокал и протянул его ей.

– О, вы же знаете, я никогда не пью вина, – сказала Клер.

– Какая жалость! Цвет шампанского был бы вам к лицу. Вы действительно не хотите слегка охмелеть, даже сегодня вечером? Поверьте мне, после этого все покажется вам куда проще.

– Нет, действительно не хочу, – ответила Клер. – Да и не могу, мне потом будет плохо.

Он разочарованно махнул рукой и спросил, что она будет есть.

– Куриное крылышко и какие-нибудь охлажденные фрукты.

– Неужели вы не хотите омара? Или гусиной печенки?

Клер вспомнила сон, увиденный в Сарразаке, и подумала: «Последний ужин приговоренного».

Сам Альбер Ларрак ел с аппетитом, хотя и казался смущенным, и говорил с наигранным оживлением, выдававшим его замешательство. За окнами темнело. Клер подошла к окну и, опершись на подоконник, выглянула в сад. Легкий ветерок колебал листву; нимфа посреди водоема лила в него тоненькую струйку воды. Клер прошептала:

Чудесным утром, утром ранним,

Багровым солнцем залиты,

В осеннем трепетном тумане

С деревьев падают листы…[69]

Ей хотелось бы услышать в ответ нежное эхо: «О друг мой нежный!»[70]

– Что вы говорите, милая Клер? – спросил Альбер Ларрак, подойдя к ней и ласково поглаживая ее бедра.

– Я вспоминала Верлена, знаете, эти стихи «Чудесным утром…» Давайте спустимся в сад, там так красиво.

– О нет, – ответил он. – Сжальтесь над моим нетерпением! Нам предстоит кое-что более приятное. Вы не хотите пройти в вашу спальню? Я к вам присоединюсь через четверть часа.

Клер вошла в спальню, оглядела широкую кровать с розовыми простынями и медленно разделась. Потом, облачившись в длинную ночную рубашку из белого атласа, села в кресло, дрожа от ледяного озноба и молча готовясь к неизбежному. Бриллиант на ее руке мерцал, точно капля света. «Мой совет: до обрученья дверь не отворяй!» – подумала она. Что ж, «обручение» состоялось. Ларрак вошел в спальню без стука. Он был в голубой пижаме, подпоясанной витым шнуром. Быстро подойдя, он взял Клер за руку и поднял с кресла.

– Идем в постель, – сказал он, – и не бойся. Я не буду груб.

Он уложил ее рядом с собой и провел рукой по ее напряженному холодному телу.

– Как ты чудесно сложена! – сказал он. – Но ты, кажется, замерзла? Что с тобой? Тебе нехорошо?

Клер попыталась улыбнуться, но у нее стучали зубы. Из сада веяло цветочными ароматами.

– Иди ко мне, я тебя согрею, – прошептал он и обнял ее.

Закрыв глаза, она доверчиво прильнула к нему. Он крепко прижимал ее к себе, и она с удовольствием впитывала всем телом его живое тепло, как вдруг что-то неудобное помешало ей. Миг спустя к ее губам прильнул жадный рот, и сверху на нее навалилось тяжелое тело. Открыв глаза, Клер увидела над собой лицо мужа, ставшее внезапно странным, жестоким.

– Не сжимайся так, дорогая… Позволь мне сделать это…

Но Клер окаменела, она не могла преодолеть себя, хотя знала, что ей придется вынести вторжение мужчины. Она изо всех сил старалась поддаться, уступить, но какой-то дикий, первобытный страх сковывал ее. «Я не хочу чувствовать, не хочу, не хочу!» – мысленно твердила она, совсем как в детстве в Сарразаке прикладывая ладони к горячему кофейнику. Ей все же удалось перебороть себя и отдаться на волю мужа. Ее тело разорвала глухая ритмичная боль. Наконец мужчина испустил крик наслаждения и мигом позже, удовлетворенный, насытившийся, упал на постель рядом с Клер, глядя на нее влюбленно и гордо, словно он совершил некий подвиг.

Клер убежала в туалетную комнату. В окне, над темными массами деревьев, на черном бархатном небосклоне мерцали звезды. И, глядя на них, она снова, теперь уже с горькой иронией, прошептала: «Волшебный час»… Потом вспомнила мисс Бринкер, а следом, как ни странно, полуобнаженную Каллирою, лежащую без чувств у ног верховного жреца. «Нестираемый позор» – так говорила мисс Бринкер. «Как нож безжалостный» – так говорил Бодлер. И все это, увы, было правдой. Даже пресловутый «плод чрева», так смущавший ее невинное детство. Клер расплакалась и плакала долго и тихо. Когда она приоткрыла дверь спальни, то увидела, что патрон спит с раскрытым ртом. Она побоялась лечь рядом с ним, чтобы не возбудить его желания, притулилась на подушках шезлонга и так, дрожа от холода, просидела до рассвета. Наконец раздался крик петуха, щебет птиц. Ровное дыхание спящего мужчины размеривало бег времени. Клер бесшумно оделась и решила пойти в сад.

XXIV

Весь дом еще спал. Спускаясь по великолепной розовой мраморной лестнице, Клер, несмотря на гнетущую усталость, вдруг на какой-то миг почувствовала себя счастливой: она была одна, она была вольна в своих движениях. Войдя в библиотеку, она распахнула ставни французского окна. Утренний солнечный луч с веселой молодой дерзостью ворвался в комнату и заиграл на позолоченных переплетах. Здесь стояли тысячи книг, и Клер приятно было думать, что все они принадлежат ей. Выбрав одну из них, почти не глядя, она вышла в сад.

Воздух был свеж и легок. Аллею окаймляли прихотливые кружева буксовых кустов; светлый каменный бортик водоема блестел в солнечном свете; слева, в беседке, увитой цветами, казалось, ждали несколько полосатых, оранжево-голубых кресел. Клер села и огляделась. «Какая совершенная красота! – подумала она. – Почему же любовь, да и сама жизнь, не может быть такой же совершенной, теплой и прелестной, как этот сад?!» Она рассеянно открыла книгу, взятую наугад в библиотеке. Это оказался сборник мемуаров XVI века. И прочла:

«В те времена молодая женщина, принятая ко Двору, не упускала случая возвыситься, принимая ухаживания придворных, удостоенных милостей Короля, и коих возраст требовал не столько развлечений, сколько заботливого ухода. Герцогиня де Таллар говаривала, что через это всем надобно пройти, так уж принято. И ежели вам было тридцать лет, ежели вам удавалось достичь желаемого, приобщившись ко всему, а именно блистая на ужинах, на балах, на спектаклях и в путешествиях, то вы начинали жить отчасти и для себя, а старики-придворные просили вас проявлять благосклонность к молодым людям, принадлежавшим к их дому…»

Клер подняла голову и задумалась. По какому странному совпадению ей попалась на глаза именно эта страница? Значит, так было всегда: юные женщины, их первые сердечные порывы самим законом природы обречены услаждать «стариков-придворных, удостоенных милостей Короля», или богатых промышленников, удостоенных милостей Республики с ее рынками, – и все это вплоть до того дня, когда, «приобщившись ко всему», надев на палец кольцо с бриллиантом, получив во владение дома в Версале, Париже и Бретани, женщине будет дозволено «проявлять благосклонность к молодым людям». «Но мне вовсе не нужны молодые люди! – думала Клер. – От брака я ждала только духовной гармонии супругов, которая предварила и подготовила бы гармонию их тел… Почему бы не попытаться достичь этого с Альбером? Я уверена, что он любит меня, на свой лад конечно, и что в нем, как говорит Ларивьер, есть задатки гения. Мы просто не с того начали». Возле беседки под чьими-то шагами заскрипел гравий. Услышав шуршание садовых грабель, Клер взглянула на наручные часики: «Семь часов!..» Наверняка сейчас весь дом, как и сад, начнет просыпаться. Клер встала и направилась в библиотеку. Там она присела к письменному столу, выдвинула ящик, достала лист бумаги, карандаш. В голове у нее назойливо звучала строка из Самена: «О, музыка, духи, дурман, литература…»[71]

Она посидела, задумчиво покусывая кончик карандаша, и написала:

О, музыка, духи, дурман, литература —

Предвестники услад, обманы без конца,

Зачем вы дарите двуличным пошлецам

Власть ваших таинств?! Тем, чья низменна натура,

Чтоб девственность сгубить, известна увертюра:

Лишь нежность посулив неопытным сердцам,

Безжалостно отдать неистовым самцам…[72]

Клер задумалась. Какую же рифму подобрать к слову «увертюра»? «Та-та́, та-тá, та-та́, та-та́, та-та́-та…» – чем же заполнить эту строчку?

Пока она раздумывала, отворилась дверь и вошел мажордом Оноре. Он застыл от изумления, увидев свою новую хозяйку, еще до восьми утра, в комнате, которую имел все основания считать пустой.

– Мадам уже встали? – наконец спросил он. – Прошу прощения, мадам! Я зашел открыть окна. Мадам еще не завтракали?

– Нет, – ответила она. – Я подожду месье. Благодарю вас, Оноре.

Она разорвала листок, на котором писала стихи, и вернулась в сад. Из окна второго этажа ее окликнул голос:

– Клер!

Она подняла голову. Ларрак, в своей голубой пижаме, смотрел на нее, высунувшись из окна их спальни.

– Боже, какая ты ранняя пташка! А я только что проснулся. Ты не хочешь подняться на минутку?

– Нет, – ответила она. – Лучше спускайтесь сюда, мы позавтракаем на террасе, это будет так приятно.

Он исчез. «Я непременно должна приучить себя говорить ему „ты“ и звать Альбером», – подумала она. Когда он спустился, она ласково встретила его и даже сама протянула губы для поцелуя. Он внимательно взглянул на нее:

– Ты выглядишь так, словно почти не спала: у тебя круги под глазами! Бедная моя девочка! Ну что за причуда – вставать ни свет ни заря! Я даже не слышал, как ты вышла.

– Погода была такая ясная, – ответила она, – а этот сад… он великолепен!

– Согласен, – сказал Ларрак. – Теперь он твой.

Оноре подал завтрак и спросил, какие будут приказания.

– Что ты хочешь делать сегодня, Клеретта? Я думаю, ничего особенного?

– Мне хотелось бы погулять с тобой по парку, – сказала она. – Вот и все. А потом… почитать, погреться на солнышке…

– А может быть, пообедаем где-нибудь в окрестностях? В Рамбуйе, например? Или даже в Дрё? Для разнообразия, а? Нет? Ну, как хочешь. Итак, Оноре, мы обедаем и ужинаем дома вдвоем, мадам и я. Клер, до полудня я, с твоего позволения, немного поработаю: я привез с собой важные документы. А потом мы отправимся на прогулку.

Одетый в серый фланелевый костюм, элегантный, энергичный, он снова стал для нее «патроном», которого она знала прежде и каким приняла сейчас. Когда он, взяв ее под руку, направился к версальскому парку, она сказала:

– Я очень рада, что приехала сюда с вами… с тобой… Мне так нравятся эти места. Я хотела бы подойти к тем ступенчатым оранжереям, над которыми видны только облака. Впервые я увидела их, гуляя с мисс Бринкер, и мне почудилось, будто эти длинные полосы света и тени образуют гигантскую лестницу, ведущую прямо в небо.

Она старалась заставить его оценить красоту мраморных обитателей Версаля, забавные фигурки и причудливо подстриженные деревца, фонтан Швейцарцев, а за ним живописный переход от регулярного парка к природному, чье зеленое лесное марево так выгодно оттеняло творения рук человеческих, застывшие в своем благородном великолепии. Он слушал, гордясь ее красотой и с удовольствием ловя на ходу восхищенные взгляды солдат, но, похоже, думая о другом. Когда они оказались одни под колоннадой Мансара, он попытался обнять ее.

– Осторожно! – воскликнула она. – Нас могут увидеть.

– Ну и что же? – возразил он. – Мы, как-никак, новобрачные. Но ты права, давай дождемся вечера.

Клер разглядывала стоявшую в центре колоннады мраморную группу. Плутон, похищающий Прозерпину. Та умоляюще простирала кверху руки, отворачиваясь от него. «Бесполезно!» – подумала Клер, и эта мысль испортила ей конец прогулки.

За обедом муж прочитал ей целую лекцию о могуществе банков и о собственной финансовой независимости.

– Сила такого человека, как я, – сказал он, – состоит в том, что я ни гроша не должен банкирам. Я создал свою фирму на свои капиталы. С самого начала я вкладывал в это дело все свои заработки. Отсюда многочисленные преимущества. Первое: никакой кризис мне не страшен. Второе: я сам себе хозяин. Третье: мне не приходится делить свой капитал с теми, кто манипулирует деньгами.

Клер была готова одобрить его, даже восхититься им, но все это мало интересовало ее. Она никогда не размышляла о таких вещах, и ей нечего было ответить.

Альбера, привыкшего к непрерывной деятельности, трудно было заставить отдыхать. Часа в три дня, после безуспешной попытки завлечь Клер в спальню «для сиесты», от которой она благоразумно отказалась, он вернулся к своим папкам. А Клер вышла в сад, закрыла глаза и крепко уснула, измученная бессонной ночью. Ей привиделся странный сон, в котором между кустами букса извивалась змея; Клер страшно боялась ее и все же пыталась схватить. На этом она и проснулась, дрожа от леденящего страха.

С тоской ожидала она прихода ночи. Весь вечер она оживленно говорила, описывала Сарразак, своих родителей, мисс Бринкер – словом, изо всех сил старалась развлекать мужа, чтобы как можно дольше удержать его в спокойном полумраке сада, но к десяти часам его охватило такое нетерпение, что ей пришлось уступить.

По прошествии некоторого времени она привыкла покорно приносить себя в жертву, чуть ли не каждую ночь отдаваясь почти без отвращения, но не получая никакого удовольствия от супружеских объятий; они вызывали в ней только смутное возбуждение и нервное ожидание чего-то иного. Нескрываемое счастье мужа в подобные моменты удивляло, даже шокировало ее. Неужели он испытывал такое острое наслаждение, что его лицо преображалось и он совершенно терял власть над собой? Как-то вечером она набралась храбрости и прошептала:

– Ты бы мог сказать, что любишь меня…

– А разве я этого не доказываю? – самодовольно ответил он.

Клер, полностью владевшая своими непробужденными чувствами, отдавалась ему телом, но не душой. Она была ему нужна, он не вызывал в ней никакого желания. «Может быть, в этом и есть моя сила», – думала она.

В день свадьбы Ларрак объявил, что пробудет в Версале не меньше недели, и велел своим помощникам обращаться к нему лишь в самых крайних случаях. Но на третий день он позвонил в Сен-Дени, приказал Ларивьеру привезти ему несколько дополнительных папок с документами и оставил его обедать. Клер обрадовалась этому неожиданному гостю. Она не знала, чем занять Альбера, когда он не работал.

– Тебе следовало бы научиться играть в гольф, – сказал он ей. – Ты очень мало двигаешься, поэтому и мерзнешь все время.

Она вспомнила, как отец тоже заставлял ее двигаться, застав за чтением или грезами. «Женщина, которая хочет жить по велению своего сердца, – подумала она, – должна держать самцов на почтительном расстоянии». На четвертый день пошел проливной дождь, и Альбер сказал:

– Может, разумнее вернуться в Париж? Кажется, погожим дням пришел конец.

Она тут же согласилась, в глубине души довольная его предложением, но нашла горькое удовольствие в повторении этих слов: «Погожим дням пришел конец».

XXV

От Клер Ларрак к г-же Форжо

Париж, 28 сентября 1917

Дорогая мама, вас, наверное, удивит письмо, присланное из Парижа. Дело в том, что мы вернулись на авеню Габриэль, хотя и намеревались пробыть в Версале не меньше недели. Но Альбер сейчас буквально задыхается от дел, вдобавок на заводе возникли кое-какие проблемы с рабочими. Их манифестации были направлены не против моего мужа, но против правительства и против войны. Состояние умов в настоящий момент оставляет желать лучшего. Мятеж в войсках заразил многих гражданских лиц, которые открыто требуют заключения компромиссного мира. Вчера Альбер взял меня с собой на обед с Брианом, который очень понравился мне еще на прошлой встрече, несколько месяцев тому назад. Он необыкновенно обаятельный человек, даже внешне: светло-голубые глаза, пышная, как у поэта, шевелюра и знаменитый «виолончельный» голос. Он убежден в необходимости переговоров и как будто получил гарантии со стороны Австрии. «Мой главный козырь, – сказал он, – в стремлении завладеть Эльзасом и Лотарингией». А еще он настаивает на необходимости спасти Габсбургов (вы ведь помните, что это было одним из главных убеждений папы). «Австро-Венгерская империя, – утверждает Бриан, – необходима для равновесия сил в Европе». Но в этом вопросе он расходится с г-ном Пуанкаре, а Альбер потом сказал мне, что лично он разделяет мнение Пуанкаре. Я, конечно, ничего не знаю и молчу, только слушаю…

Я нервничаю и устаю от домашних дел. Вы советовали мне сразу же взять в руки управление домом, и, вернувшись в Париж, я сделала такую попытку, но это оказалось совсем нелегко. Слуги давно уже привыкли все делать по-своему. Расходы на хозяйство просто невообразимы. За одни цветы с нас берут втрое-вчетверо дороже того, что они стоят. Я обратила на это внимание нашего мажордома Оноре, но встретила довольно резкий отпор. Альбер, с которым я решила это обсудить, только пожал плечами, сказав: «Какие пустяки, это просто капля в море!» Может быть, люди, достигшие такого достатка, свыкаются с тем, что их неизбежно обворовывают, как Вооз сознательно оставлял на поле колосья для сборщиц. Но вы меня воспитывали совсем в другом духе, и такой подход оскорбляет мои чувства провинциалки.

Вторая причина моей усталости – недосыпание. Альбер, который вообще мало спит, любит вечерами ходить в театр или встречаться с друзьями. Мы ложимся за полночь, а по утрам он встает ровно в семь часов. Таким образом, ночь получается совсем короткой, и я сплю не только мало, но и плохо. Никогда еще (если не говорить о детстве) меня так часто не мучили кошмары. А днем я постоянно вижусь с Сибиллой, которая помогает мне одолевать подводные рифы на нашем заводе. Дело в том, что Альбер поручил мне решение всех социальных проблем его рабочих, но и они тоже относятся ко мне как к незваной гостье. Особенно я робею перед работницами. Мне кажется, я никогда не смогу им понравиться. Я подхожу к ним с самыми добрыми намерениями. Но как внушить им доверие к себе? Я действую вслепую и… совершаю тысячи промахов.

Вчера нас пригласил на обед дядя Шарль. Мой муж его любит, но держится невысокого мнения о его финансовых способностях. «С Форжо очень удобно иметь дело, – иронически сказал Альбер, – с ним никогда не ошибешься: достаточно лишь скрупулезно, пункт за пунктом, следовать его советам с точностью до наоборот». Бедный дядя Шарль! Он все-таки прекрасный человек, а сколько сил кладет на то, чтобы стыдливая мадам Жанен все-таки могла петь в опере, – это просто трогательно! Передайте мисс Бринкер, что благодаря ее урокам английского я снискала большой успех у британских офицеров, заполонивших в настоящее время Париж. Попросите ее написать мне и пишите сами, мама! Пока идет этот трудный период адаптации, я нуждаюсь в вашей и ее поддержке, ведь вы обе так хорошо знаете меня.

Нежно обнимаю вас,

ваша Клер

В начале октября Роже Мартену дали недельный отпуск, и патрон решил устроить приватный ужин в его честь.

– В тесном кругу, – сказал он Клер. – Сам Роже, его жена, Ларивьер, Шарль Форжо и супруги Верье.

– Верье? – вздрогнув, недовольно воскликнула Клер.

– Да, разумеется, Верье. Не забывайте: именно Верье замещает Мартена на заводе. Им нужно будет обсудить много важных дел.

– Не сомневаюсь. Но разве они не могут обсудить их прямо на заводе? Впрочем, Гийом Верье меня вовсе не смущает. А вот Роланду мне не хотелось бы принимать у себя в доме.

Но Ларрак строго возразил:

– Это еще что за капризы? Пока Гийом Верье является моим прямым заместителем, необходимо, чтобы все мы жили в добром согласии. Я не прошу тебя любить Роланду, я и сам ее не люблю.

– Но любил?

– Да никогда в жизни! Как можно любить женщину с таким характером?!

– Тогда чем же объяснить вашу связь?

– О, ну что ты хочешь, малышка! Красивая, дерзкая женщина, которая сама мне навязалась. Когда мужчина моего положения ведет тяжелую трудовую жизнь и все его мысли заняты только работой, ему нужен или брак, или любовница, которая упрощает все предварительные формальности… Ухаживание отнимает слишком много времени.

– А вам не кажется, Альбер, что в браке тоже иногда следовало бы потратить хоть немного времени, чтобы вызвать любовь к себе?

– Ну, разумеется, – неохотно ответил он, – разумеется! Только не говори мне «вы» и не ищи со мной ссоры, малышка! Если бы ты знала, сколько дел мне еще нужно переделать до вечера! Утром совещание в Министерстве вооружений;[73] днем совещание у Хольмана по поводу строительства нового завода в Канаде; в пять часов совещание с представителями ВКТ[74] по поводу зарплат… Нетрудно понять, что при такой занятости прекрасная Роланда отходит на последний план… Позвони ей, пригласи на ужин и выбрось это из головы.

Клер признала его правоту и не стала спорить, но вместо того, чтобы звонить, отослала приглашение по почте, указав, что это «ужин в тесном кругу, мужчины могут прийти в пиджаках». А Сибилле, с которой в тот день Клер обедала наедине, она сказала:

– Я пригласила Роланду, потому что не могла поступить иначе, но мне будет очень неприятно ее увидеть.

– Почему, лапочка? Только потому, что она была любовницей твоего мужа? Нужно забыть прошлое любимого человека. Вот я ревнива, как тигрица, но только к настоящему и будущему. К тому же, если одна из вас двоих и может питать какую-то неприязнь к другой, то это именно Роланда. Ведь, по сути, это ты отняла у нее патрона, Мелизанда, ты – с твоим видом святой невинности!

– Вот именно. И она наверняка затаила злобу и постарается мне отомстить.

– Роланда? О, ты ее плохо знаешь! Роланда слишком тщеславна, чтобы признать свое поражение. Хочешь, я тебе скажу, какова будет ее реакция: «Не желаю, чтобы говорили, будто Ларрак меня бросил; пусть думают, что я сама бросила его, потому что нашла кое-кого получше!» И она начнет искать нового любовника, который хоть в чем-то будет превосходить патрона. На самом деле, я уверена, что она уже нашла такого, – уж очень довольный у нее вид. Если хочешь знать мое мнение, то, судя по некоторым признакам, это англичанин.

– Значит, вот так, от ступеньки к ступеньке, от разрыва к разрыву, от одного любовника к другому, Роланда доберется до самых верхов нашего общества? Боже мой, Сиб, что это за жизнь?!

– Я с тобой не согласна, лапочка. Роланда – просто существо иной породы, непохожее на нас с тобой. Для нее все это вполне естественно.

– За веком мы должны с покорностью идти, / Безумье эта мысль, ее пора оставить, / Не вам, поверьте мне, заблудший свет исправить.[75]

– Что ты там бормочешь, Мелизанда? Все еще сочиняешь стихи?

– Нет, просто цитирую Мольера… Да, Мольер прав, и ты права, и Альбер прав; придется мне терпеть нравы, которые я осуждаю; больше я не буду исправлять Роланду и постараюсь быть любезной весь вечер.

– Любезной и снисходительной к нам, – сказала Сибилла. – Надеюсь, ты не обидишься, если мы с Роже уйдем пораньше. У него такая короткая увольнительная, всего-то сто сорок четыре часа, и мы хотим использовать их все до одного!

И она рассмеялась, счастливая и гордая. Клер подумала: «Эти двое по-прежнему влюблены друг в друга». Но ни о чем не спросила кузину и заговорила о другом.

В тот вечер Роланда позволила себе одно из тех мелких предательств, которые мужчины едва ли способны заметить, а женщины не прощают никогда. По правилам «ужинов в тесном кругу», Клер и Сибилла надели короткие, скромные платья. Клер выбрала для себя белое, атласное, «рубашечного» покроя, отделанное лишь узкой полоской меха скунса; оно ей очень шло, но было совсем простым, а Клер еще и не надела никаких украшений. Зато Роланда явилась разодетой в пух и прах – длинное платье из золотой парчи оставляло открытой всю спину, а весьма смелые разрезы по бокам чуть ли не доверху обнажали ноги, затянутые в шелковые чулки. Осанистая, стройная фигура, сияющие глаза, атласная кожа – все это уподобляло ее чистокровной лошади. Она со смехом извинилась за свой наряд:

– Надеюсь, вы меня простите, Клер? Я знаю, что выгляжу overdressed,[76] но после вашего ужина мне нужно ехать в английское посольство. Меня тоже пригласили туда на ужин, но я не хотела упустить случай повидаться с Роже и заранее извинилась перед леди Берти за то, что приду к концу вечера… Впрочем, я обожаю сад английского посольства! Он такой темный, таинственный – настоящий приют влюбленных. Добрый вечер, патрон! Вы блестяще выглядите. Брак явно омолодил вас… Роже, дорогой мой, я счастлива видеть вас, капитан! Ах, как он великолепен со своим Военным крестом!

По правде говоря, Гийом Верье и Роже Мартен оба чувствовали себя неловко. Роже хотел вернуться после войны на свою прежнюю должность; Верье желал оставить ее за собой. Отсюда самые горячие проявления дружбы между их женами, каждая из которых зорко следила за другой, подстерегая любую ее оплошность. Сибилла выиграла первый тур, заменив Роланду на Клер, но, заметив, как уверенно держится ее соперница, поняла, что в борьбе с таким опытным врагом нужно держать ухо востро. Во время ужина капитан Мартен стал, конечно, центром общего внимания. Как фронтовик, он располагал сведениями, которые крайне интересовали Ларрака, и тот, изменив своей привычке произносить монологи, задал вопрос, что было с его стороны высшей милостью:

– Как обстоят дела с волнениями в войсках?

– С ними покончено, – ответил Роже. – Люди вновь обрели уверенность. Недавно, когда Пуанкаре прибыл на фронт с инспекцией, несколько отпускников на вокзале еще прокричали: «Мир! Мир любой ценой!» – но уже без всякого энтузиазма. А что вы сами думаете о мире, патрон?

– Я в него не верю. Конечно, из-за России, которая бросила нас на произвол судьбы, нам будет нелегко. Но ее место со временем займут Соединенные Штаты. А что там с танками, Роже?

– Ну, как вам сказать, патрон… Мы еще далеки от их массового применения, за которое вы ратовали. А попытки отдельных атак проваливаются, как вы и предсказывали, но это имеет и свою положительную сторону: боши уже не верят в эффективность танков и, похоже, не занимаются строительством противотанковых заграждений.

После ужина Клер долго беседовала с Ларивьером. Она спросила его, считает ли он возможным убедить патрона покинуть авеню Габриэль и сменить обслуживающий персонал.

– Так мне было бы намного легче, – призналась она. – Теперешние слуги привыкли всё делать по-своему и никогда не будут уважать меня. Что же касается дома, он прекрасно обустроен благодаря вам, Франсуа, но я все же предпочла бы жить в интерьере, созданном мною самой. Кроме того… Альбер принимал здесь так много женщин, и мне это неприятно.

– Я понимаю, – ответил Ларивьер, – но не советовал бы вам спешить. Патрон не любит новые лица и новые интерьеры.

Клер с легким раздражением следила за Роландой, которая увлекла Ларрака в дальний уголок гостиной; наклонившись к нему, она рассказывала какие-то истории, а он громко смеялся. К счастью, она довольно скоро ушла. Сибилла и ее муж воспользовались этим, чтобы, в свою очередь, попросить разрешения удалиться.

– Ну конечно идите, голубки! – величественно-отеческим тоном сказал Ларрак. – И постарайтесь не слишком скучать наедине!

Оставшись вдвоем с Клер, он обнял ее с каким-то особенным пылом.

XXVI

Сибилла приехала на завод с просьбой подтянуть тормоза ее автомобиля, а сама вошла в кабинет Ларивьера:

– Простите за беспокойство, Франсуа! Я хотела узнать, слышали ли вы последние новости. Меня они ужасно встревожили.

Было начало марта 1918 года. Война шла уже три с половиной года, и никто не рисковал делать долгосрочные прогнозы: сможет ли она закончиться победой Франции. Оптимисты утверждали, что при поддержке американских дивизий решительное наступление станет возможным в 1919 году; пессимисты, напротив, опасались полного разгрома, и весенняя кампания как будто подтверждала их страхи. Германские войска нанесли удар на стыке двух армий, французской и британской, и вернули себе прежние позиции. Фронт армии Гофа был смят.[77] Французам пришлось срочно затыкать своими дивизиями Амьенскую брешь.

– Я узнала от одного из товарищей Роже, приехавшего вчера в Париж, – сказала Сибилла, – что он находился в резерве, в тылу близ Реймса, и что его полк внезапно куда-то перебросили… С другой стороны, рассказывают, что Северный вокзал забит беженцами из района Абвиль – Амьен… Как вы думаете, мы выстоим?

– Да, надеюсь. Сегодня утром патрон звонил военному министру; военные утверждают, что владеют ситуацией, впрочем военные всегда утверждают, что все идет согласно их планам. Однако за последние два дня линия обороны, кажется, действительно стабилизировалась.

Поколебавшись, он добавил:

– Простите меня, Сибилла, если я затрону в такой момент другую тему, но, раз уж мне представилась возможность увидеться с вами наедине, я хотел бы обсудить кое-что касающееся вашей кузины. Мы с вами очень привязаны к ней; мы оба полгода назад приветствовали выбор патрона. Но у меня возникает ощущение – и чем дальше, тем более явственное, – что в их браке не все идет гладко. Не стану утверждать, что быть женой такого человека, как Ларрак, легко, но мне все-таки кажется, что наша дорогая Клер плохо взялась за дело. Я вижу патрона каждый день, с момента его появления на заводе, и нахожу его все более раздражительным, все менее уравновешенным, чем прежде. Мы надеялись, что брак упорядочит его жизнь. Увы, этого не произошло. Теперь его существование ежедневно отравляют мелкие домашние, абсолютно бесполезные ссоры. Так вот, не могли бы вы как-то вразумить Клер? Уверяю вас, положение очень серьезное. Он, конечно, влюблен в нее, но в некоторых случаях вскипает и выходит из себя, а ведь душевное спокойствие человека, облеченного такой ответственностью, очень важно для всех…

– Я вам очень благодарна, Франсуа, что вы об этом заговорили, – ответила Сибилла. – У меня сложилось точно такое же впечатление, и я много раз пыталась предостеречь Клер. Но у нее свои причины для недовольства. Она полагает, что муж недостаточно внимателен к ней, что он не считается с ее вкусами, хочет перевоспитать ее и ничего не делает, чтобы ей понравиться.

– Послушайте, Сибилла, но это же просто глупо! Неужели патрону нечего делать, кроме как стараться понравиться собственной жене! Вы только представьте себе, сколько женщин были бы счастливы броситься в его объятия по первому же знаку!

– Дорогой мой Франсуа, позвольте мне сказать вам, что это чисто мужской ответ. Вы, самцы, с младых ногтей привыкаете к победам над корыстными, тщеславными или сексуально озабоченными женщинами и в результате считаете, что мы должны мириться с жизнью на этом, довольно низменном, уровне. Но с лучшими из нас – которые при этом довольно разборчивы! – такое поведение не проходит. Давайте поговорим, Франсуа, как мужчина с мужчиной, если можно так выразиться. Для меня драма этой пары – Клер – Альбер – драма чисто интимного характера. По некоторым вопросам, которые она мне задает, по всему ее отношению к жизни я вижу, что она не влюблена, напротив, – разочарована, может быть, потому, что он был недостаточно внимателен, недостаточно нежен с ней. У вас, мужчин, сексуальная сторона любви не очень-то связана с чувствами. А вот у нас, женщин, все имеет значение.

– Но я не могу сказать это патрону!

– О, конечно, я понимаю. Я сделаю что смогу, милый Франсуа. Никто больше меня не заинтересован в том, чтобы Клер была счастлива в браке. Кроме того, я ее очень люблю. Да… задача нелегкая… Ах, если бы она родила ребенка, это все уладило бы. Ну… или хотя бы упрочило ее положение.

Диагноз Сибиллы был очень близок к истине. Клер страдала оттого, что муж желал ее, не любя или просто не утруждая себя проявлением хоть каких-то признаков любви. Она была готова понять, что он всецело поглощен войной; она простила бы его, если бы он ради этого жил отшельником у себя на заводе, но не могла простить того, что он требовал от нее любовных объятий, даже не подготовив к ним выражением своих чувств. «Мало того что я для него инструмент удовольствия, – думала она, – но я еще и безликий инструмент. Как говорила новобрачная у Бальзака: „До свадьбы я была личностью; теперь я – вещь“. Чего Альбер ищет в любви? Самого себя. Через мое тело он одержимо добивается какого-то неведомого мне пароксизма…»

Каждый вечер, с приближением того часа, когда нужно было идти в спальню, у Клер начинался приступ говорливости; она непрерывно болтала о пустяках, которые и сама считала бы нелепыми, не будь они для нее единственным средством скрыть страх и помочь, хотя бы мысленно, избежать невыносимых объятий мужа.

– Да помолчи же! – говорил он ей иногда, почти умоляюще. – Помолчи, дорогая!

Но и эта жалобная просьба лишь еще больше убеждала Клер, что в своей погоне за наслаждением он хочет оставаться один на один с самим собой.

Сперва инстинктивно, а затем и сознательно она попыталась уклоняться от этих монотонных игр хотя бы на несколько вечеров в неделю. Например, делала вид, будто увлеклась чтением романа и забыла о времени, и поднималась в спальню к мужу лишь тогда, когда усталость погружала его в сон.

Он никогда не говорил с ней об этом, но очень скоро понял, что это просто хитрость – итальянская забастовка, гневно подумал он, – и, если она задерживалась в гостиной, привык звать ее тоном, не терпящим возражений. Тогда она пошла на другую уловку: внезапно воспылала странным для нее пристрастием к ночным заведениям и попыталась приобщить Ларрака к поздним прогулкам в районе «чрева Парижа» или на Монмартре.

– О нет! – возразил он. – Даже речи быть не может! Я не желаю ложиться в три часа ночи, когда мне нужно вставать в семь утра. Кроме того, подобный образ жизни в военное время выглядел бы непристойным как для меня, так и для тебя.

Клер смирилась, и для нее начался период печальной пассивности. В начале замужней жизни она много раз испытывала смутное чувство пробуждения своей плоти, более острый всплеск надежды и неудовлетворенного любопытства. «Я жду чего-то неведомого…» Теперь же она повторяла, как в детстве: «Я не хочу. Да и к чему? Я не могу».

В мае у Клер вдруг возникло желание хоть недолго пожить в Сарразаке. Она уже давно не виделась с матерью: мадам Форжо тактично отказывалась гостить у дочери в Париже. Когда Клер робко сказала мужу: «Ты не отпустишь меня на две-три недели в Лимузен? Я очень утомлена, и даже доктор Крэ, хоть он и не всегда мне потакает, советует покинуть Париж», она ожидала, что он ответит: «Поезжай лучше в Версаль, туда мне будет легко приезжать к тебе». Однако, к величайшему удивлению жены, Альбер Ларрак весело ответил:

– Прекрасная мысль! Я пошлю с тобой Эжена, и ты сможешь катать свою матушку на машине.

Клер нашла мисс Бринкер на крыльце, коров на пастбище, лягушек в пруду и муравьев на аллее. Сарразак, где она прежде изнывала от скуки, показался ей теперь мирной гаванью, приютом красоты и постоянства. Мадам Форжо, проводившая бо́льшую часть времени за чтением «Курьера из Центра» и вышиванием своих пестрых персонажей, которых все так же ожесточенно пронзала иглой, встретила Клер с бурной, искренней радостью. Казалось, с годами ее материнские чувства стали куда теплее. Кроме того, она гордилась тем, что может хвастаться дочерью, разъезжать вместе с ней в белом лимузине с маркой своего зятя на капоте и заставлять Клер рассказывать изумленным соседям о ее встречах и беседах с сильными мира сего.

А вот Леонтина сказала:

– Э-э-э, что-то неладно! Ты какая-то бледненькая, мадамочка. Да и осунулась… Уж не наследника ли ждешь?

– Нет, Леонтина, наверняка нет. Я не тороплюсь с этим.

– Это почему же? Вот было бы славно! Отдала бы его нам на воспитание.

В первое же воскресное утро Клер услышала с радостью, удивившей ее саму, призывный колокольный звон из долины. Но теперь вместо бодро бегущих лошадок на посыпанной гравием площади у церковной паперти мягко затормозил сорокасильный «ларрак». Мать и дочь вместе приехали в церковь, и к длинному белому лимузину сбежались все деревенские ребятишки. Марсель Гонтран заиграл хорал Франка. «Это он специально для меня, – подумала Клер. – Он вспомнил, что я люблю Франка».

Графиня Форжо нагнулась к дочери и шепнула:

– Знаешь, его жена все чаще и чаще изменяет ему.

Клер подумала: «Пусть хоть конец света наступит, а мама останется прежней. В день Страшного суда она ткнет пальцем в Жанну Гонтран и скажет: „Знаешь, у нее было восемнадцать любовников!“»

Но тут же устыдилась этой фривольной мысли, преклонила колени и попыталась истово молиться.

У выхода из церкви обеих дам Форжо поджидали Анна де Савиньяк и Эдме Реваль. Клер обрадовалась, увидев ясное лицо мадам Реваль. Госпожа Форжо пригласила ее, мадам де Савиньяк и господина кюре к себе на завтрашний обед. А в полдень этого нескончаемого, тихого и мирного воскресенья у нее состоялся длинный разговор с дочерью.

– Ты счастлива? – спросила она, когда мисс Бринкер, встав из-за стола, тактично удалилась.

– О, в материальном плане у меня есть все, о чем женщина может только мечтать, – ответила Клер. – Но… счастлива ли я?.. У меня есть муж, который говорит, что любит меня, и, я думаю, на свой манер действительно любит. Но мне хочется большего: я желала бы, чтобы у него были такие же вкусы, как у меня, или хотя бы стремление их приобрести; чтобы он меньше говорил о политике и о делах, а больше – о любви; чтобы он был больше занят мною, чем самим собой.

– Дитя мое, – сказала мадам Форжо, – нельзя иметь все на свете и при этом ничем не жертвовать, так не бывает. Лично я считаю мужчин, подобных твоему мужу, весьма достойными. Они трудятся день и ночь – а зачем? Да затем, чтобы кормить, холить и лелеять своих жен. Конечно, кое-что от этого достатка перепадает и им самим, однако девять десятых всех богатств мира достаются женщинам.

– Или войне, – добавила Клер.

– Да, ты права, или войне. Но, я надеюсь, хотя бы к войне ты не ревнуешь?

– Нет. Но я завидую женщинам, у которых нет таких богатств, зато есть мужья, принадлежащие только им.

На следующий день, во время обеда, мадам Форжо доставила себе невинное удовольствие поразить кюре Сарразака.

– Ты, кажется, говорила мне, что была в Елисейском дворце? – спросила она Клер.

– Да, мама, дважды.

– Неужели, мадам? – воскликнул кюре. – И какое у вас впечатление от президента Пуанкаре?

– Он очень просто держится, господин кюре. Скромный, пунктуальный, довольно бесцветный. Прогуливаясь со мной в саду, он все время повторял: «Это моя супруга придумала устроить здесь розарий… Это моя супруга велела проложить тут аллею…» В тот день сады были очень красивы: на индийских каштанах распустились белые цветы с красными прожилками. Господин Пуанкаре объяснил мне, что все деревья Елисейского дворца наклоняются к центральному газону, потому что гумус там довольно рыхлый. «Это символично!» – сказал он мне.

– Вот как? И в чем же состоит этот символ?

– Не знаю, господин кюре. Мой муж пересказал президенту слова Клемансо: «Мы с Пуанкаре теперь близки, как два брата». И тогда президент воскликнул: «Согласен! Но при условии, что я буду младшим».

– Младшим братом! – удивился кюре. – Это очень любопытно!

После обеда Клер совершила длинную прогулку с Эдме Реваль.

– Знаете, а вы очень изменились, – сказала та.

– Я не замечала, – ответила Клер, – и в чем же?

– Вы стали еще красивее, еще блистательнее и свободнее, но в вас чувствуется горечь.

Клер вздохнула:

– Да, может быть. Жизнь так не похожа на то, как я себе ее представляла.

– Нельзя пытаться жить в воображаемом мире, – сказала Эдме. – Нужно исходить из того, что нам дано. А счастье… в конце концов, что такое счастье, если это не постоянная попытка создать себе счастье? Вот мой муж – он отнюдь не совершенство, и что с того?! Но я научилась любить его таким, какой он есть, и не помышляю изменить в нем ни одной черты его лица, ни одной его мысли. И он так же относится ко мне. Поэтому мы счастливы. По крайней мере были счастливы, пока жили вместе.

– А где же он теперь?

– В армии Манжена.

– Эдме очень умна, – сказала Клер матери, вечером. – Но она меня немного раздражает. Очень уж любит читать нравоучения. Не говорит, а вещает. Ей, видите ли, удалась ее супружеская жизнь, и она хочет возвести свой опыт в закон для всех остальных женщин. А где доказательство, что она права?

– Я с тобой вполне согласна, – сказала мадам Форжо. – Я просто засыпаю от ее разговоров.

– Ну, я не засыпаю, но мне уже тошно слушать, как она величает себя Счастливой Женщиной.

Клер поднялась в свою старую спаленку наверху башни. Она долго разглядывала четыре гравюры, посвященные Жанне д’Арк. Под одной из них она прочитала: «Пророчество Мерлина-волшебника: „Явится девственница, и конь ее будет попирать копытами спины лучников“». Ее маленький рабочий столик пребывал в том виде, в каком она его оставила. Клер выдвинула ящички и нашла там старые листки с набросками своих старых стихов. Перечитав некоторые из них, она вздохнула:

– Да, видимо, мне никогда в жизни не удастся ни сонет, ни любовь.

Она села в кресло. Из окна веяло туманом и ароматами сухих трав. Молочно-голубой лунный свет заливал поля. На минуту Клер погрузилась в раздумье, потом взяла карандаш и написала:

О том, как Моисей долину Ханаана,

Что предназначена Израиля сынам,

Увидел с древних гор, из книг известно нам.

Но сам он не достиг Земли обетованной.

Подвижницей, как он, скитаюсь непрестанно,

Ведя любовника к тем праведным местам,

Где наслажденье подарит его чертам

Метаморфозу дивную…

Тут она задумалась, устремив взгляд на листву за окном, купавшуюся в лунном сиянии.

«Ладно, приступим сразу ко второму терцету, – решила она, – а остальное придет само».

Когда же солнце ввечеру склонится ниже,

С вершин иссушенных я с горечью увижу

Зеленый райский сад, куда мне не войти.[78]

«Не хватает трех предыдущих строчек, – подумала она, – но их нетрудно будет зарифмовать: скажем, „в конце пути“… или что-нибудь в этом роде».

Но тут ей захотелось спать; она закрыла тетрадку и бросила ее в ящик. Миг спустя она уже лежала в своей постели, с наслаждением потягиваясь и ощущая приятную усталость.

XXVII

В июле 1918 года победа внезапно перешла на сторону французов. Сотни танков Рено и Ларрака, вырвавшись из леса Виллер-Котре, прорвали брешь в неприятельских позициях и впервые добились отступления армий Людендорфа. А затем и Фош смял линию германского фронта стремительными ударами со всех сторон. От военных приходили ликующие письма. «Мы одолели их, патрон! – писал Роже Мартен. – И одолели тем методом, который вы всегда предлагали. Я буду всю жизнь гордиться своей причастностью к вашему делу!» На передовой солдаты видели старика в помятой фетровой шляпе, который размахивал толстой тростью, свирепо подгоняя генералов к победе. Это был Жорж Клемансо.

«Какие прекрасные новости! – писала мадам Форжо дочери. – И как был бы счастлив твой бедный отец! Увы, жертвоприношениям еще далеко до конца. Несчастная Эдме Реваль потеряла супруга, убитого 28 июля. Я ездила к ней: она держится мужественно, как истинная христианка, но на нее страшно смотреть. Тебе следовало бы написать ей теплое письмо. Несколько юношей из нашей деревни также погибли, и среди них сын кондитера Кейрола, которого так любил твой отец. Утешает лишь одно: сейчас французы сплотились еще теснее, чем прежде. Никто больше не говорит о политике. Все мы молимся за Клемансо, ибо он спасает Францию. И это замечательно. Когда же кончится эта война? Ты там, в Париже, слышишь и знаешь многое, так напиши мне…»

Будущее мира разыгрывалось в октябре 1918 года, между Парижем, Лондоном и Вашингтоном. Большинство людей ничего не знали о тайной драме, которая столкнула при обсуждении условий мирного договора президента Вильсона с главами европейских государств, но Клер, которая принимала у себя в доме многих помощников Полковника Хауза,[79] присутствовала на бурных дискуссиях, где служила переводчицей своему мужу.

– Следует ли понимать так, – спросил как-то вечером Ларрак у американского полковника Хиггинсона,[80] – что, если мы не примем «Четырнадцать пунктов»,[81] Америка заключит с Германией сепаратный мир?

– Вне всякого сомнения, – холодно ответил Хиггинсон, и его слова упали, как нож гильотины, в мертвую тишину комнаты.

Хиггинсон был «профессором в мундире», с правильным, красивым лицом, с неспешным и монотонным голосом. Клер часто хотелось принять его сторону, а не только переводить, но Альбер был не согласен с американцем.

– В сущности, – сказал Ларрак, – ваш президент придает большее значение своей Лиге Наций, нежели равновесию сил в Европе?

– Президент убежден, что Лига Наций сделает бессмысленной применение силы, – ответил Хиггинсон.

– По здравом размышлении все-таки сила, и только сила, разрешает все вопросы, – возразил Ларрак. – Международный трибунал может вершить правосудие лишь в том случае, когда за ним стоит сила той или иной страны. Лига Наций будет обладать авторитетом лишь при наличии пушек.

– Есть такие моральные силы, – парировал Хиггинсон, – которые гораздо могущественней военных. Правительство Соединенных Штатов никогда не держало в мирное время большую регулярную армию, способную подавить мятеж, серьезный или мелкий. Ее заменяет сила общественного мнения.

– Иными словами, вы считаете, что сила духа американского народа поддержит, в случае надобности, его правительство, – подытожил Ларрак, пожав плечами. – Подобная уверенность, конечно, хороша в вопросах внутренней политики, но при внешних конфликтах без организованной армии не обойтись. Безоружное большинство наверняка потерпит поражение, а победит хорошо обученное меньшинство, возглавляемое опытными руководителями. Ни пишущая машинка, ни библия президента Вильсона не упрочат мировой порядок. Если вы не разоружите Германию, вся эта авантюра начнется вновь.

– Вся эта авантюра начнется вновь, если вы будете третировать Германию, – отрезал Хиггинсон.

Глубоко посаженные глаза Ларрака зло блеснули. Он не привык к такому упорному сопротивлению.

Клер старательно подбирала точные английские эквиваленты, которые, помимо ее воли, складывались в банальный александрийский стих: «Наилучший из пактов не может быть вечен…»

А Шарль Форжо, неисправимый биржевой игрок, спросил:

– Как вы думаете, полковник, что станет с американскими промышленными акциями после войны?

– Они резко поднимутся в цене, – ответил Хиггинсон. – Нам предстоит настоящий бум. Вы только представьте себе, сколько всего придется заменить на нашей планете!

И Клер подумала: «Ну да, после того как чья-то нога разворошит муравейник, муравьи забегают, засуетятся и горы свернут, чтобы все вернуть на место. Они ведь такие упорные. А затем какой-нибудь новый бог, спустившийся с Олимпа, опять разрушит концом своего жезла их новое жилище. „Наилучший из пактов не может быть вечен…“».

Однако вскоре все циничные соображения бесследно растворились в буре восторга по случаю перемирия. Клер и Сибилла замешались в обезумевшую от радости толпу, которая с песнями тащила по Елисейским Полям пушки. И они тоже пели вместе с остальными. Это был один из тех потрясающих дней, когда люди забывают о своих личных делах и сливаются в каком-то мистическом экстазе в единое целое, ощущая себя частицами общей нации. Клер уже было почувствовала себя счастливой, но после благополучной развязки военной драмы занавес поднялся над драмой мирного времени.

28 июня 1918 года. В день подписания договора супруги Ларрак устроили торжественный прием в своем версальском саду. В числе гостей были Ламбер-Леклерки, Тианжи, полковник Хиггинсон, Роланда Верье, Шарль Форжо. Церемония подписания Версальского договора в Зеркальной галерее прошла вполне достойно, однако многих присутствующих не оставляло странное чувство беспокойства.

Вечером Ларраки остались в Версале. На уик-энд Альбер пригласил Сибиллу с мужем. Роже наконец демобилизовался (после непонятных задержек, которые Сибилла приписывала – возможно, и несправедливо – проискам Роланды).

– Надеюсь, ты вернешь Роже его должность? – спросила Клер мужа.

– Неужели ты в этом сомневалась?

– А что же будет с Гийомом Верье?

– Он останется помощником Роже, если захочет. А не захочет – его дело.

Гийом Верье отказался, но без всяких обид.

– Я предвидел эту ситуацию, – сказал он Ларраку, – и получил интересные предложения. Может быть, поеду в Польшу и организую там производство грузовиков и танков.

– Превосходная идея! – одобрил Ларрак. – Польша станет, как и Франция, естественной союзницей против Германии. А Роланду не пугает такая перемена климата?

– Нет, не думаю. Похоже, варшавское общество очень гостеприимно. Я уверен, что моя жена будет пользоваться там большим успехом. И потом, ничто не помешает ей каждый год проводить несколько месяцев в Париже.

Клер с радостью услышала, что ее сопернице, которую она до сих пор побаивалась, предстоит отъезд.

XXVIII

Среди всех продуктов производства на земле нет более скоропортящегося товара, чем победа. В обмен на полтора миллиона погибших мир в 1919 году удостоил Францию весьма куцего триумфа. Сама Франция в 1920-м сделала выбор в пользу партии так называемого голубого небосвода.[82] Когда же затихло эхо последних фанфар, над планетой нависла тишина, полная угроз. Вскоре артериола, лопнувшая в мозгу Вудро Вильсона, парализовала Лигу Наций. Англия, одержимая мифом баланса власти, стала противницей Франции как в арабском мире, так и в германском. Франк, искусственно укрепляемый во время войны, грозил обвалом. Французы, растерянные, подавленные, горько разочарованные, становились циничными и несправедливыми. Освободитель территорий Клемансо был устранен. Пуанкаре, пребывавший в полуотставке, шел к тому же. Прирожденную благожелательность и доброту Бриана, с его инстинктивной тягой к компромиссу, враги обратили в преступление, и невинная партия в гольф, которую он сыграл с Ллойд-Джорджем в Каннах, стала в глазах англофобов унизительным символом вассальной зависимости.

На этом эпическом полотне отдельные человеческие судьбы выглядели всего лишь слабыми, бледными мазками. Эдме Реваль, овдовев, сняла маленькую квартирку в Париже, на Бетюнской набережной острова Сен-Луи, и посвятила себя воспитанию детей; Сибилла Мартен родила сына и назвала его Раулем, в память о дяде-генерале. Шарль Форжо играл на повышение франка и с замечательной энергией разорял своих клиентов и членов собственной семьи. Альбер Ларрак готовился к экономическому кризису, который считал неизбежным.

– Что сейчас главное? – говорил он жене и друзьям в своих послеобеденных монологах. – Главное в том, чтобы во времена мира поддерживать массовое производство на том же уровне, который позволил нам выиграть войну. Это понятно. Какие условия необходимы и достаточны для решения этой проблемы? Первое: наладить выпуск простых, недорогих моделей, которые были бы по карману широким народным массам. Сорокасильный лимузин с шофером всегда был и останется предметом роскоши, не имеющим социальной ценности. Я же намерен запустить в производство машину в пять лошадиных сил, на которой сможет ездить любой фермер, любая домашняя хозяйка… Второе: выйти за пределы внутреннего, французского рынка, который, оставаясь в своих прежних границах, очень скоро захлебнется. Это тоже понятно. Второе зависит от дипломатических и торговых соглашений. То есть это задача набережной Орсэ[83] и улицы Гренель.[84] При умелом ведении дел мы сможем заполучить прекрасную клиентуру из малых государств Европы, Азии и Африки. А вот первое – это наша задача, задача производителей. В чем она заключается? Нам необходимо и достаточно: а) чтобы произведенный нами продукт был нужен всем; б) чтобы он был по карману людям скромного достатка; в) чтобы он обладал наилучшими качествами в своей категории. В том, что касается автомобилей, мы уже близки ко всем трем вышеперечисленным требованиям. Рассмотрим теперь другие проблемы. Радиопромышленность уже развивается – значит, нужно наладить выпуск лучших радиоприемников. И возможно, следует заняться производством лучших семейных аэропланов.

Клер теперь постоянно чувствовала усталость; она завидовала неисчерпаемой физической и умственной энергии мужа, но ей все чаще и чаще хотелось пожить, пусть и недолго, вдали от радиоактивной зоны, которую Ларрак создавал вокруг себя. Приближенные патрона, которые вот уже четыре года с тревогой ощупывали глазами живот «хозяйки», наконец-то успокоились: этот живот начал округляться. Клер очень тяжело переносила беременность, ее мучили неудержимые приступы рвоты и внезапные обмороки. По совету своего врача, доктора Крэ, она переселилась в Версаль и провела там три месяца, почти не вставая с постели. Эта уединенная жизнь стала для нее временем неотрывного чтения: она вернулась к Бальзаку и Толстому, открыла для себя Достоевского и наконец оценила Пруста, с чьими романами ее когда-то познакомила Эдме. Альбер навещал ее в конце недели, а по воскресеньям играл в гольф в Сен-Клу. Он нежно относился к жене и с восторгом говорил о долгожданном сыне, которого хотел назвать, как это принято в американских династиях, Альбером-младшим, однако некоторые посетительницы с невинным коварством намекали Клер, что его видели в Париже с другими женщинами. Но ей было сейчас слишком плохо, чтобы реагировать. И даже если это правда, думала Клер, она легко завоюет Альбера снова, как только оправится от родов и сможет разделить с ним его жизнь.

Она уже не раз пыталась обсудить с доктором Крэ, известнейшим пожилым гинекологом, который должен был принимать у нее роды, по-прежнему мучившие ее вопросы, но этот грузный толстяк, деспот и астматик, не принимал всерьез проблемы Клер:

– Все уладится, мадам, все уладится. Возможно, даже и роды сами по себе явятся спасительным средством… Я уже наблюдал случаи, когда боязнь беременности действовала как психический тормоз. Но, по правде говоря, я не очень верю в эту чушь. Да, я знаю о Фрейде, о его Венской школе, со всеми этими комплексами, сознательными подавлениями, детскими фиксациями, и тому подобное. И скажу вам откровенно, мадам, эта германская псевдонаука, по-моему, родилась из комедий Мольера. Прежде во Франции женщина с удовольствием спала с мужем, а если и не испытывала удовольствия, то смирялась с этим и попросту исполняла свой супружеский долг. И никто особо не рассуждал о таких вещах, а в результате все шло к лучшему. Но сейчас я только и слышу, как молодые женщины, начитавшиеся всякой литературы, провозглашают, что их наипервейший долг – получать удовольствие в постели. Ну что тут скажешь?! На самом-то деле, когда Ахилл похитил Бризеиду, к чему сводилось дело? К тому, чтобы удовлетворить желание Ахилла!

– Вы правы, доктор, – ответила Клер, которую позабавила горячность толстяка, – но мы живем в обществе, где Ахилл вышел в тираж, а Бризеида обладает кое-каким влиянием.

– Вот в том-то и ошибка! – воскликнул доктор Крэ. – В том-то и ошибка! Таких Бризеид нужно держать взаперти – что в шатре, что в комнате покорителя… Ну а пока давайте-ка постараемся родить Ахиллу прекрасного младенца.

Роды были тяжелыми. Доктор Крэ принадлежал к старой акушерской школе: он верил, что мучения матери полезны при рождении ребенка, и заставил Клер страдать целые сутки, перед тем как дать ей немного хлороформа. Кроме того, ребенок лежал неправильно, и пришлось делать кесарево сечение, так что у пациентки остались от рождения сына самые ужасные воспоминания. Младенец весил всего шесть фунтов, но был хорошеньким и здоровым.

Мадам Форжо приехала в Париж, чтобы принять «дофина». Она прекрасно ладила с Ларраком, который еще до свадьбы оценил здравомыслие, пусть и слегка грубоватое, своей тещи.

– Хотелось бы мне, – сказал он ей однажды, – чтобы Клер смотрела на жизнь так же просто и здраво, как вы.

– Наверняка так и будет, когда она доживет до моих лет, – ответила мадам Форжо. – Но Клер не похожа ни на меня, ни на своего отца. Скорее, она напоминает мне бабушку генерала, такую же мечтательную блондинку, как она сама. Раньше у нас в Сарразаке висел ее портрет кисти Энгра. К сожалению, бедный Рауль был вынужден его продать, чтобы отремонтировать кровлю замка. Клер обожала этот портрет, когда была маленькой. Она называла его «Дама над лестницей». Но, возвращаясь к нашему разговору, советую вам не беспокоиться, милый Альбер, – ваша жена просто переживает приступ романтической чувствительности. Не думаю, что это опасно.

Однако эта беседа насторожила мадам Форжо, и она воспользовалась первым же удобным случаем, чтобы разузнать через Сибиллу кое-какие подробности супружеской жизни дочери.

– Как я рада, тетя Анриетта, что вы затронули эту тему, – сказала Сибилла. – Поймите меня правильно: я оказалась в очень неловком положении. Ведь именно я устроила этот брак; я видела, как влюблен патрон, считала это неожиданной удачей для Клер, и, кроме того, этот союз отвечал интересам моего собственного мужа. Естественно, я даже предположить не могла, что он обернется такой неудачей!

– Ты считаешь, что их брак не удался? – спросила мадам Форжо, как всегда мыслившая трезво.

– Ну, как вам сказать, тетя Анриетта… его нельзя назвать полным фиаско, таким, когда пара скорыми шагами идет к разводу. Особенно теперь, когда появился Альбер-младший: я надеюсь, что он скрепит их брак. Но его нельзя назвать и большой удачей, и на то есть много причин. Во-первых, патрон давно уже привык, что все его обхаживают, все обожают. Что вы хотите, ведь он ПАТРОН, и окружающие должны его слушать, восхищенно ему внимать. А вот Клер ждет восхищения только в свой адрес. С другими мужчинами это было бы возможно и даже возвысило бы ее в их глазах, но от патрона она такого никогда не дождется! Хуже того, он уже понял, что она не сумеет стать для него хорошей партнершей в… ну, вы понимаете, что я имею в виду. И вот результат: Альбер-старший ищет в других местах то, чего не нашел у себя дома.

– Вот как? – промолвила мадам Форжо. – Он снова завел любовницу?

– Послушайте, тетя Анриетта, я буду говорить с вами откровенно, но поклянитесь мне, что это останется между нами, потому что, если вы проговоритесь Клер, это может стоить очень дорого Роже и мне. Я надеюсь, что вы, не выдавая нас, предупредите ее об опасности. До сих пор ничего особенного не произошло. У патрона нет постоянной любовницы – так, всякие мелкие эпизоды. В настоящий момент это некая мадемуазель Лилиана Фонтен, актриса и протеже мадам Жанен. Он не афиширует эту связь, наоборот, – скрывает ее, так как искренне привязан к Клер; в общем, эта девчонка не имеет на него никакого влияния. Но будь я на месте Клер, я бы приложила все усилия, чтобы вернуть его себе. И это не так уж трудно, ведь он влюблен в нее, а главное, она – госпожа Ларрак, мать его сына, будущего наследника заводов. В глазах патрона, который живет своим делом, это очень важно.

Мадам Форжо поблагодарила Сибиллу и обещала поговорить с Клер. Несколько дней спустя ей представился такой случай, когда Ларрак сказал, как бы между прочим, что проведет следующий уик-энд в Солони, у одного холостого друга, «на открытии охоты».

– Дорогая моя, – сказала мадам Форжо, оставшись наедине с дочерью, – я терпеть не могу вмешиваться в то, что меня не касается, – признай, что, когда ты собралась выходить замуж, я не стала досаждать тебе дежурными советами. Но сейчас я три недели провела рядом с тобой и твоим мужем и полагаю своим долгом высказать тебе свои впечатления.

– Вы думаете, это так уж необходимо, мама? Я ведь знаю, что вы мне скажете.

– Не уверена. И вот что я констатирую: ты ведешь себя с ним как избалованный ребенок. Сейчас ты еще не оправилась от родов и поэтому, вполне естественно, чувствуешь себя слабой физически – и расслабленной морально. Но я-то вижу, когда говорю о тебе с Альбером, что он считает тебя трудным человеком, который усложняет его жизнь вместо того, чтобы украшать ее. И я не думаю, Клер, что это разумное поведение для женщины, ответственной за благополучие такой семьи, как твоя. Твой муж несет огромную ответственность за тысячи человеческих жизней, и он вправе ждать от тебя, чтобы хоть дома атмосфера была спокойной и теплой. А я наблюдаю только обратное.

– Другими словами, Альбер должен посвятить всего себя своим машинам или своим рабочим, а я – я должна посвятить себя Альберу, так, мама?

– Для женщины, любящей своего мужа, это вовсе не жертва.

– А люблю ли я своего мужа, мама?

– Боже мой, что за вопрос, Клер?!

– И тем не менее я его задаю. И я уж точно не люблю его физически.

– Надеюсь, ты ему этого не показываешь? Послушай, Клер, я скажу тебе то, чего другие матери не сказали бы, хотя это чистая правда. Если ты не любишь своего мужа «физически», как ты выразилась, но привязана к нему душой, симпатизируешь ему, притворяйся, что получаешь удовольствие от близости. Ведь это совсем нетрудно! Мужчины наивны, они легко верят в такой обман! И эта уверенность во взаимном удовольствии создает между ними и нами, женщинами, самую крепкую связь!

– А я посчитала бы такой обман гнусным и низким, – с отвращением сказала Клер. – Таким же низким, как считаю постыдным изображать материнскую любовь, пока в действительности не почувствую ее. Признаюсь вам, что, когда доктор Крэ торжественно преподнес мне этот отвратительный, красный, сморщенный кусок мяса со словами: «Поцелуйте своего сына!» – я подумала только одно: «И вот ради этого я так страдала?!»

– Клер, ты просто бесчеловечна!

– Может быть, мама… или слишком человечна.

И однако, когда ее сын превратился в красивого ребенка с живыми голубыми глазками и светлыми кудряшками, Клер сделала над собой усилие и попыталась заняться им. В общем-то, он был очень мил, этот малыш. Он улыбался ей беззубым ротиком, махал крошечными ручонками. Каждый вечер, перед тем одеться к ужину, Клер отводила час, чтобы присутствовать при купании и кормлении Альбера-младшего, которого его няня-англичанка, в форменном коричневом платье, упорно называла «Берти». Клер пыталась брать сына на руки, сама давала ему бутылочку. Но вскоре потеряла интерес к этому монотонному, нескончаемому и трудному занятию. К тому же у няни все получалось куда лучше, чем у нее, и ребенок кричал, когда Клер совала ему бутылочку. Поэтому она без всяких сожалений отказалась играть эту ежедневную домашнюю комедию.

«Вот оно – проклятие золотого тельца», – думала она.

XXIX

Роланда Верье, которая прожила два года в Польше, ненадолго приехала в Париж и тотчас нанесла визит Клер, которой поневоле пришлось позвать ее на ужин. Она восторженно, с радостным возбуждением, описывала свою жизнь.

– Я обожаю Варшаву! – говорила она. – В Польше я обнаружила удивительное сходство с нашими французскими нравами и в то же время такую трогательную любовь к поэзии и музыке. А главное, моя дорогая, – добавила она заговорщицким тоном, – это страна, где еще остались мужчины, умеющие любить. Вы не представляете, на что способен знатный польский дворянин ради женщины! Рассказать вам, вы просто не поверите. Так что лучше я промолчу.

Однако в этих словах явно подразумевалось, что все эти удивительные почести были оказаны именно ей, Роланде Верье.

– Если позволите, Клер, я вам представлю одного из моих польских друзей, графа Радзиньского; он сейчас в Париже и хотел бы познакомиться с французскими писателями и художниками. Мне рассказали, что у вас теперь артистический салон, дорогая, куда стремятся попасть многие романисты, живописцы и музыканты! Это меня не удивляет, в вас есть все, что должно их привлекать. Могу ли я надеяться на приглашение? Я обожаю художников, и мне так хотелось бы привести к вам этого очаровательного Адама Радзиньского. Ах, Клер, дорогая, как я рада снова видеть вас!

– Я принимаю у себя нескольких друзей по четвергам, с пяти до восьми, – довольно холодно сказала Клер. – Мне будет приятно, если во время вашего пребывания в Париже вы иногда заглянете к нам, и, разумеется, ваш польский друг будет желанным гостем.

Благодаря Ларивьеру Клер подружилась с некоторыми литераторами и художниками, и теперь они раз в неделю являлись к ней на авеню Габриэль, привлеченные ее красотой, ее шампанским, в летние месяцы – свежестью ее версальского сада и круглый год – именем ее супруга. Ларрак никогда не присутствовал на четвергах жены, но был очень доволен, что она нашла общество, где чувствовала себя гораздо свободнее, чем в деловых кругах. По совету Франсуа Ларивьера он предоставил крупную субсидию одному авангардному литературному журналу, что довольно сильно повысило авторитет Клер в мире искусства.

Разумеется, он прилагал много стараний, чтобы сделать ее счастливой. После того как однажды вечером мадам Форжо рассказала ему о «Дамах над лестницей», проданных антиквару ради ремонта кровли Сарразака, он поручил Ларивьеру найти след этих двух портретов – кисти Энгра и Ван Лоо. Портрет Ван Лоо все еще находился у Зелигмана. А графиня Форжо кисти Энгра переехала в Англию, к лорду Шелфорду. Два месяца спустя, как-то вечером, Клер вошла в свою комнату и с восторженным изумлением обнаружила на стене обеих «Дам над лестницей». Она долго, с волнением разглядывала молодую женщину с гладким, насмешливым личиком, в жемчужно-сером платье, с розой в волосах. Дама стояла, опираясь на голубую каминную доску; тонкий пальчик касался подбородка, в проницательном взгляде таилась легкая ирония.

– До чего же она походит на тебя, просто невероятно! – сказал Альбер, очень довольный тем, что сумел угодить жене.

Это деликатное внимание растрогало Клер и привело к ощутимым результатам. После нескольких семейных бурь супруги Ларрак довольно безболезненно перешли к мирной повседневной жизни. Днем – параллельное существование, у каждого свое; вечером – супружеская близость, ночью – спокойный сон в общей постели. Альбер с радостью узнал от Клер, что она виделась с Роландой и пригласила ее на свои приемы.

– Превосходная мысль! – сказал он. – Расставаясь с Гийомом, я боялся, что обрек супругов Верье на затруднения. Рад слышать, что они так хорошо устроились.

– Устроились? – воскликнула Клер. – Роланда просто разъярилась бы, услышь она эти слова. Она не устроилась: она соблаговолила стать царицей Польши. Маршал Пилсудский у ее ног; Падеревский исполняет для нее лично «Лунную сонату»; посол Франции шагу не ступит без ее советов; Верье будет душой польской тяжелой индустрии, и вся Центральная Европа только и говорит что об этой паре! Я не преувеличиваю. Если Роланде и можно позавидовать, то это ее поразительной способности упиваться собственной персоной, обожать все, что нужно, и легко приходить в экстаз.

– Это не так уж и плохо, – задумчиво пробормотал Альбер.

Клер давно уже забыла свою ревность к Роланде, однако триумфальное появление бывшей соперницы на званом ужине разозлило ее. Ларрак поцеловал Роланде руку со словами: «Добрый вечер, мадам», глядя на нее и насмешливо, и многозначительно.

– Можешь называть ее Роландой, – раздраженно сказала Клер. – Я тебе не запрещаю.

За столом Роланда превзошла саму себя:

– Вы непременно должны увидеть наши заводы, патрон! Билли будет так горд, если сможет продемонстрировать вам свои успехи. Он часто говорит нашим польским друзьям: «Сам по себе я – ничто; меня создал Альбер Ларрак, я всего лишь его подмастерье, а Ларрак – подлинный творец!» Так что я вам гарантирую самый радушный прием!

– Увы, мне некогда путешествовать, – ответил Ларрак.

– А мы сумеем вас соблазнить, не правда ли, Клер? Вы мне его привезете.

Она явно была хорошо осведомлена о новых темах монологов патрона, так как сразу же после супа начала расспрашивать его о средствах противостоять надвигающемуся кризису и выслушала, восхищенно глядя на оратора, его речь о серийном производстве.

– О, как это чудесно! – пылко воскликнула она. – Автомобили для скромных потребителей, народные радиоприемники, семейные самолеты! Поистине, вы гений, патрон! Я обожаю вас слушать!

После ужина Роланда затащила Ларрака в дальний угол гостиной. Она не изменила своих методов обольщения, и Клер, следившую за ними, удивило и даже слегка уязвило радостное оживление мужа. Она сидела довольно далеко от них и напрягала слух, стараясь уловить хотя бы отдельные слова. Внезапно Роланда воскликнула громко и с веселой иронией:

– Ах, нет, мой дорогой. Вы сами этого хотели!

Клер нетерпеливо ждала, чтобы Альбер, по своей привычке, собрал вокруг себя слушателей, однако он провел весь вечер в беседе с одной Роландой. Когда гости расходились, он взял из рук лакея меховую накидку Роланды и сам ее накинул ей на плечи движением, которое показалось Клер интимным и нежным.

В последующие недели Клер сделала несколько наблюдений, которые ее обеспокоили. Альбер, всегда утверждавший, что ненавидит слишком длинные приемы, теперь часто объявлял ей, что должен присутствовать на сугубо мужских ужинах, и всякий раз возвращался домой за полночь. Кроме того, он неожиданно перестал требовать от Клер супружеской близости, как требовал прежде чуть ли не каждую ночь, хотя она так и осталась чуждой удовольствиям, источником которых сама и была. Она сохранила привычку, давно уже бессознательную, под разными предлогами оттягивать ужасный момент, который возвещал бой часов. И вдруг оказалось, что ей не нужно хитрить, уклоняться, отказываться: теперь сам Альбер почти всегда старался избегать ее и с наступлением ночи бесцеремонно уходил в спальню, где и засыпал, явно очень довольный тем, что она занята и не обращает на него внимания.

Поначалу Клер радовалась этому послаблению, щадившему ее нервы, но вскоре оно ее удивило, и она смутно почувствовала себя униженной. Время от времени муж обнимал ее, но ей казалось, что он делает это из вежливости, почти из жалости. Что же случилось? Неужели Альбер перестал желать ее? Может быть, он полюбил другую? Или снова завел роман с мадам Верье? Хотя, скорее, это она возобновила свой роман с ним. Клер не сомневалась ни в ловкости Роланды, ни в ее твердом намерении взять реванш.

А вскоре она стала ощущать, по некоторым безошибочным признакам, постоянное присутствие Роланды в жизни Альбера. Словечки из лексикона Роланды то и дело проскальзывали у патрона, появляясь даже в его сугубо технических монологах. Да и сама Роланда, наносившая Клер частые дружеские визиты, два-три раза намеренно оборвала себя, намекнув, что цитирует речи, которые произносил перед ней Ларрак; Клер могла объяснить это только одним: в тех местах, куда должен был ездить ее муж, его сопровождала Роланда.

– Знаете, Клер, – сказала как-то Роланда, – вам удалось внушить мужу любовь к хорошей живописи. Недавно в музее Гренобля…

Она вдруг осеклась и притворилась сконфуженной. Клер, не желавшая заводить с ней ссору, сделала вид, будто не заметила ни этого внезапного молчания, ни этой сознательной, коварной оговорки, но как только Роланда ушла, позвонила Сибилле и попросила ее прийти. Она была рассержена, ошеломлена тем, что ей открылось, ненавидела Роланду, но твердила себе: «Я сама во всем виновата. Это моя ошибка, моя страшная ошибка».

Сибилла ворвалась к ней, как обычно – нарядная, цветущая и веселая. Клер сразу приступила к главному:

– Сиб, ты всегда была мне хорошей подругой. Поэтому я сейчас и обращаюсь к тебе. Скажи мне правду: Роланда снова стала любовницей моего мужа?

– Какая ерунда, Клер! Я не стану отрицать, что они иногда встречаются, но ведь это вполне естественно. В конце концов, они старые друзья. Однако я убеждена, что, если они и видятся, их встречи вполне невинны.

– Не лги мне, Сибилла! Кто поверит, что мужчина может встречаться с Роландой Верье по дружбе? Зачем ты обращаешься со мной как с ребенком, когда я жду от тебя правды? Не бойся, я не стану устраивать сцены ни тебе, ни Роланде, ни Альберу. Ты видишь, я спокойна. Но только не лги!

– Да я и не лгу тебе, лапочка моя. Постарайся понять, что мы с Роже находимся в очень затруднительном положении. Роланда, конечно, в большой мере вернула себе благосклонность патрона. Это правда, и я просто обязана тебе ее сказать. Но ведь Роланда шлюха, и у нее есть веские причины ненавидеть нас за то, что мы заняли ее место, а я еще вдобавок выдвинула тебя. К счастью, она не злится на нас, потому что очень довольна той жизнью, которую нашла в Польше… или которую создала там для себя. Для нас это большая удача.

– Откуда ты знаешь, что она не злится на вас?

– Знаю, потому что мы с ней объяснились.

– Ах, вот как, значит, и ты видишься с Роландой за моей спиной! И скрываешь от меня ее свидания с Альбером! Может, ты даже приглашаешь их к себе?

– Всего один раз, лапочка. Ну, пожалуйста, не гневайся на меня! Что ты хочешь – такова жизнь. Патрон есть патрон. Если ты отрекаешься, если упускаешь власть из рук – а ты ее упустила, бедняжка моя, отказавшись играть роль любящей жены, – я все-таки обязана ради мужа, ради того, чтобы он сохранил свое место при дворе, быть любезной с фавориткой хозяина. О, поверь мне, я по-прежнему тебя люблю. Я всегда любила тебя, Клер, чего почти не бывает между кузинами, тем более что могла бы позавидовать тебе и твоему браку. Но я не завидовала и люблю тебя по-прежнему, только не требуй от меня, чтобы я пожертвовала ради тебя карьерой Роже, – ты должна понять, что это невозможно.

– Да, я прекрасно тебя поняла, – ответила Клер.

Клер выполнила обещание, данное Сибилле; она не стала устраивать сцен Ларраку, но, когда на следующий вечер он захотел ее обнять, она отстранилась и сказала спокойно и мягко:

– Нет… Не надо, Альбер… Я тебя ни в чем не упрекаю, но не хочу делить тебя с другой.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Ты и сам это знаешь, – ответила она.

Он не настаивал. Через несколько дней они единодушно решили спать в разных комнатах. Слугам объяснили, что этого требует слабое здоровье Клер: она якобы нуждается в отдыхе и не может каждое утро вставать в семь часов утра вместе с супругом, который уходит на завод.

Примерно в это же время, ближе к концу года, ей пришлось пойти на поминальную службу в церковь на левом берегу Сены: хоронили старого служащего завода Ларрака. Преклонив колени, спрятав лицо в ладонях, Клер молилась не столько за него, сколько за упокой души Клода Парана.

«Бедный Клод! – думала она. – Я закрыла перед ним свое сердце, как закрыла его потом для своего мужа и маленького сына… Почему я такая?»

Затем она помолилась за себя: «Господи, сделай так, чтобы когда-нибудь я навсегда освободилась от этой брони гордыни, безразличия и холодности, которые отгородили меня от радостей, доступных самым малым мира сего! Даруй мне счастье быть хорошей супругой и матерью! Сделай меня человечной, простой и наивной!»

Этим утром, вернувшись из церкви домой, Клер зашла прямо в детскую с твердым решением завоевать любовь Альбера-младшего. Ребенок, игравший со своей няней, знакомым и привычным домашним божеством, испугался вида матери, одетой во все черное, и отвернулся.

– Bertie must not be afraid of Mummy, – сказала няня. – Of course, Mrs. Larraque, this is quite an unusual hour… Bertie is not accustomed to see you turn up in the morning. It upsets the child’s routine.[85]

Клер захотела взять малыша на руки, чтобы он поиграл с чернобуркой, обвивавшей ее шею. Но у нее были ледяные руки, а черный зверь со стеклянными глазами навел на него ужас. Он расплакался, раскричался и стал рваться из рук матери к няне. Клер совсем растерялась и поняла, что снова потерпела фиаско.

ХХХ

Клер поделилась своим планом устройства приемов по четвергам со старой баронессой Шуэн, и та дала ей несколько советов.

– У меня есть тридцатилетний опыт таких приемов, – сказала она, – и я расскажу вам, что для этого нужно. Одна-две звезды, не более, но высшего класса. Звезда необходима для того, чтобы привлечь простых смертных. Но звезды плохо переносят конкуренцию. Один великий человек – это монолог; два великих человека – это диалог; десяток великих людей – это десять потерянных друзей. Но что гораздо важнее звезд, так это большое количество зануд, и вот почему: зануда – существо преданное по своей природе и пунктуальное по сути; смысл его жизни состоит в том, чтобы занудствовать так долго и так постоянно, насколько это возможно. Если вы открываете свой салон в пять часов, зануды явятся в четыре часа пятьдесят девять минут и встретят вас у двери. Благодаря им вы никогда не рискуете оказаться в одиночестве или оставить в одиночестве звезду, которой необходима аудитория, и ваш салон всегда будет полон, поскольку хозяйки других салонов, менее опытные, не догадаются похитить у вас ваших драгоценных зануд. Остальное совсем просто: много красивых женщин, чтобы привлекать писателей, политиков и художников; много молодых талантливых людей, чтобы обеспечить себя на будущее; и одна-две старушки вроде меня, чтобы выказать вам благосклонность моего поколения, которое отличается весьма злобным нравом.

Четверги Клер Форжо удались на славу. У нее образовалась группа постоянных, преданных ей посетителей: салонный экономист, профессор философии, отставной генерал – бывший друг ее отца, неизменно рассуждавший о Силезии, и венгерский естествоиспытатель, который неустанно описывал нравы аборигенов Соломоновых островов. В отряд красивых женщин входили Эдме Реваль, Элен де Тианж, Дениза Ольман (кузина Клер со стороны д’Окенвилей), Соланж Вилье и сама Клер. Среди многочисленных молодых людей мелькали иногда знаменитые поэты – такие как Поль Валери или Жан-Поль Фарг, художники – например, Фернан Леже, музыканты – Франсис Пуленк или Дариюс Мило, и начинающие романисты – Франсуа Мориак, Бертран Шмит или Жак де Лакретель. Поначалу здесь бывал и британский драматург Фабер, который надеялся включить красавицу Клер Ларрак в свой длинный и лестный донжуанский список. Однако после тщетной трехмесячной осады он был вынужден признать свое поражение.

– Делать нечего, – сообщил он Роланде, – это безнадежный случай! Она всегда готова «анализировать чувства», говорить о поэмах, романах, симфониях, в крайнем случае позволить взять ее за руку в автомобиле. Но дальше – ни шагу! Согласитесь, дорогая, мне этого недостаточно! Если она ищет советчика, чтобы направлять ее в чтении, пускай обращается к библиотекарю!

Вокруг этой беломраморной статуи кружили и другие мотыльки мужского рода. И некоторые из них сильно обожгли себе крылышки. Даже сама Роланда, вовсе не склонная хвалить Клер, говорила Ларраку:

– С ней вам нечего бояться. У нее холодная голова, и она всегда контролирует свои чувства. Наверное, потому, что и контролировать нечего.

В итоге Альбер Ларрак предоставил жене полную свободу. Он продолжал осыпать ее драгоценностями, по-прежнему гордился ее красотой, любил показываться с ней в свете и наблюдать, как восхищаются ею другие мужчины, но, когда Роланда приезжала в Париж (а ее наезды становились все продолжительней), оставлял Клер одну на несколько вечеров в неделю, охотно позволяя ей проводить время с Ларивьером или с кем-то еще из числа своих друзей.

В один из январских четвергов 1923 года в салоне на авеню Габриэль вокруг писателя Бертрана Шмита собралась оживленная группа гостей: тот дружески критиковал доктора Маролля, уже довольно известного психоаналитика, опубликовавшего в «Ревю де Пари» свое исследование о Бальзаке.

– И что же написал там доктор? – спросила Клер. – Прошу прощения, я еще не читала эту статью.

– Идея доктора Маролля проста, я бы даже назвал ее чрезмерно упрощенной, – ответил Бертран Шмит. – Доктор считает, что Бальзак робел перед женщинами, что он потерпел множество неудач (пример: герцогиня де Кастри), что единственным его прибежищем была женщина с материнскими чувствами (пример: мадам де Берни), и доказывает, что именно по этой причине Бальзак так верно описывал женские хитрости, их дьявольскую изворотливость и уверенность в себе; по той же причине Бальзак сумел с замечательной точностью разоблачить «Тайны княгини де Кадиньян». В общем, для того, чтобы как-то оправдать свои любовные фиаско (надеюсь, я не исказил вашу мысль, доктор?), Бальзак должен возвеличить противника.

– Да, в этом и заключена суть моей идеи, – подтвердил Маролль. – Чем ярче робкий человек опишет женщину как существо, наделенное неотразимым очарованием и вооруженное злобным коварством, тем вернее он обоснует свое чувство унижения оттого, что он не осмелился завоевать ее.

– Это вполне логично, – заметила Клер. – А что вы можете на это возразить, господин Шмит?

– То, что Бальзак описывал также и женщин, ставших жертвами мужчин, – например, баронессу Юло, обеих дам Гранде, мать и дочь, – словом, всех, ставших жертвами циничных и безжалостных любовников.

– Да, но таковых меньшинство, – возразил доктор Маролль, – и, кроме того, он блистательно описывает именно женское коварство. Перечитайте «Беатрису»: оба мужских персонажа там всего лишь послушные инструменты в женских руках. И когда в конце Бальзак вводит туда демона-мужчину, тот действует опять-таки по приказу и плану женщины-дьяволицы.

– А вам не кажется, доктор, – спросила молодая женщина, говорившая с русским акцентом, – что это положение верно не только для Бальзака, но и для всех писателей-мужчин, тогда как в женских романах, напротив, именно мужчина становится жестоким чудовищем-соблазнителем?

– Очень верное замечание! – сказал доктор Маролль. – И оно тоже подтверждает мой тезис. Женщина-романистка пытается найти защиту от своего невроза, который я назову страхом борьбы с мужчиной.

– В таком случае, доктор, все романисты, и мужчины и женщины, невротики?

– Точнее было бы сказать, что все они были бы невротиками, если бы не стали романистами. Невроз создает художника, а искусство лечит невроз.

– Но это же абсурд! – воскликнул молодой депутат от Монтэ. – В мире множество вполне здоровых великих писателей – Толстой, Виктор Гюго, Диккенс…

– Вы не могли бы привести худших примеров! – торжествующе парировал доктор Маролль. – И Толстой, и Виктор Гюго, и Диккенс – все трое неоспоримо были обязаны частью своей гениальности тяжелым неврозам; когда-нибудь я это докажу.

– Кто эта молодая русская? – вполголоса спросил Ларивьер. – Та, что недавно говорила… Красивая женщина.

– Это Ванда Неджанин, – ответила Клер. – Она занимается живописью. Ее привел Фернан Леже. И она вернулась к доктору Мароллю.

С первого же дня их знакомства она пристально следила за этим человеком, который одновременно и пугал, и зачаровывал ее. Некоторые из ее подруг рассказывали, что он творит чудеса, и Клер очень хотелось попросить его заняться ею, но в последний момент она отступалась. А сейчас спросила:

– Доктор, что именно вы называете неврозом?

– Невроз, сударыня, – это бегство от жизни, отказ принимать условия борьбы и, отсюда, стремление укрыться в воображаемой действительности.

– А какая разница между неврозом и психозом?

– Невротик в своем страхе перед жизнью все-таки признаёт существование реальности, сохраняет социальные рефлексы и прилагает все силы, чтобы оставаться в границах своего общества, пусть даже на пределе возможного. А при психозе, заболевании гораздо более тяжелом, больной, напротив, выходит за пределы реального мира. Бальзак и господин Шмит пишут романы, чтобы забыть о реальной жизни, но при этом посещают четверги мадам Ларрак или герцогини Абрантес, доказывая тем самым, что они не утратили «инстинкт стаи»; это их и спасает.

– А скажите, доктор, отчего некоторые люди бегут от реальной жизни?

– Оттого, что жизнь очень тяжела, мадам. И если первые жизненные опыты печально окончились для какого-то индивида, он сам будет стараться исключить себя из нее. Более того, это случается иногда и с целым народом, и с целой цивилизацией. Рискуя вас шокировать, скажу, что некоторые религии были попросту коллективными неврозами рода людского. Время от времени человечество создает богов, которые повелевают ему не жить, которые объявляют наслаждение грехом или предписывают, как у индусов, бездействие, ибо всякое действие – преступно. Подобные доктрины узаконивают отказ от жизни и даже возводят его в добродетель. Сексуальный невротик отрицает существование сексуальности, отказывает себе в возможности тратить силы на любовь; вот почему справедливо говорится, что скупость – причина всех наших бед.

– Вы хотите сказать, что импотент – попросту скупец? – спросила Роланда Верье.

– Именно так, мадам.

– Значит, скупец без капиталов, – со смехом ответила Роланда.

Роланда раздражала Клер, и она вместе с Эдме Реваль отошла в сторону.

– Как только эта женщина вмешивается в разговор, он становится вульгарным, – сказала она.

– Ах, как я хотела бы, чтобы сегодня здесь был Кристиан Менетрие, – ответила мадам Реваль. – Он бы смог возразить доктору. Уж он-то умеет ясно показать, как должны соотноситься реальность и иллюзия.

– В самом деле? Ну, тогда вы должны как-нибудь привести его сюда, вашего Менетрие, – сказала Клер. – Вы мне рассказывали о нем еще во время войны, в Лимузене, помните? Его «Песнь Мира» была первой книгой, которую вы дали мне почитать в Сарразаке. Но так и не представили автора.

– Кристиан никогда не бывает на больших светских приемах, – чуть смутившись, ответила Эдме. – Единственное, что я могу вам обещать, – это уговорить его прийти на скромный обед для нас троих.

– О, пожалуйста, сделайте это. Я буду очень рада, – сказала Клер. – Кажется, вы говорили, что он женат?

– Да, но он не живет с женой, только изредка бывает у нее и нигде с ней не показывается. Два художника в одной берлоге – это слишком; их яркие индивидуальности неизбежно вошли бы в конфликт. В течение двух лет у Кристиана была подруга, красивая итальянка Паола Бьонди, но недавно они разошлись, уж не знаю отчего, – по крайней мере, у него еще не зажила сердечная рана.

– Она живет в Париже?

– Нет, она римлянка, но часто приезжала во Францию. Впрочем, сам Менетрие много путешествует; я не знаю других писателей, которые получали бы столько писем от женщин; многие из них стали его подругами, приглашают его к себе, относятся как к магу и волшебнику или как к жрецу.

– А что нужно прочесть перед тем, как с ним встретиться?

– Ну, вы уже читали «Песнь Мира» и «Девственниц в могиле»… А есть ли у вас его «Орфей»? Это очень значительная книга, но темная по смыслу…

– Менетрие всегда казался мне трудным автором. Некоторые его фразы я перечитываю по три раза, пока не пойму.

– Ему приятно было бы это слышать: он хочет быть герметичным и считает ясность недостатком. Но это касается только его книг; в беседах он очень прост.

– А он молод? Или стар?

– Скорее, молод. Худой, аскетичный, с лицом Эль Греко, и у него чудесные руки – тонкие пальцы, патетические жесты…

К ним подошел Ларивьер.

– Прошу прощения, если помешал, Клер, – сказал он, – но там приехала мадам де Ноай, и она спрашивает вас.

– Только не говорите с ней о Менетрие, – предупредила Эдме. – Она терпеть его не может.

XXXI

Эдме Реваль написала Клер, что Кристиан Менетрие согласился пообедать вместе с ними 23 февраля, в час дня. «До этой даты еще далеко, – добавила она, – но сейчас его нет в Париже. Я заранее радуюсь вашей встрече». Клер с любопытством ожидала назначенного дня, а пока просила всех, кто знал Менетрие, описать его. Портреты получились крайне противоречивые. Высокомерный и едкий Фабер сказал:

– Менетрие? Я готов признать, что он талантлив. Но не назвал бы его гением. Сам-то он уверен в своей гениальности. И ослеплен сиянием собственной темноты. Очень ловко и умело нашел средство, играя роль бескорыстного художника, не снисходящего до компромиссов, завоевать довольно широкий круг поклонников и получить помощь от доброй дюжины дам-меценаток во всем мире, от Швеции до Италии, от Бухареста до Сан-Франциско. Делает вид, будто презирает деньги, но прекрасно устраивается, чтобы не тратить ни гроша, пользуясь бесплатным гостеприимством всех своих восторженных почитательниц. Он пренебрегает почестями, отказывается от наград, но ухитряется придать своей так называемой скромности куда больший блеск, чем любая награда. Сам я никогда его не видел и не желаю видеть; он игнорирует мой театр, который, в отличие от его собственного, разыгрывается на сцене, а не в жизни.

Бертран Шмит высказался более благосклонно:

– Вы будете обедать с Менетрие? Завидую вам! Вы увидите одного из двух или трех величайших французских писателей нашего времени. Я убежден, что через триста лет люди будут читать некоторые страницы Менетрие, как мы сегодня читаем Паскаля. Его ославили трудным писателем, а он всего лишь герметичен. А главное, многие считают его поэтом, я же превыше всего ценю его прозу. Какой он человек?.. Я видел его всего один раз и был поражен его манерами, весьма изысканными, и его простотой. Говорят, с женщинами он играет некую комедию. Ванда Неджанин, которая с ним знакома, рассказывала мне, будто он, по его словам, способен на расстоянии угадать, что делает или думает женщина, которую он любит. Увы, это правда: вы, женщины, любите магов не меньше, чем гадалок.

Клер также прочитала рецензию Поля Суде на «Орфея», почтительную и вместе с тем строгую: «Господин Менетрие находит Бога в себе самом. Это очень удобно и позволяет ему поклоняться самому себе, каковую обязанность он исполняет с блеском». Суде, рационалист вольтеровского толка, конечно, не мог безоговорочно восхищаться мистиком бергсоновского толка. Однако его строгость была от этого не менее сердечной.

23 февраля, собираясь на обед к Эдме, Клер долго размышляла над выбором туалета. В конце концов она решила надеть простое узкое платье из коричневой шерсти, с большими деревянными пуговицами сверху донизу.

– Роскошный монашеский наряд, – с улыбкой сказала Эдме.

Сначала Клер хотела приколоть к поясу розу: Ванда Неджанин сказала ей, что Менетрие их любит. Но затем подумала, что это покажется слишком уж явным «актом подобострастия», и вернула цветок в вазу с узким горлышком. Откалывая его с платья, Клер оцарапала палец, и на нем выступила капелька крови. Она приехала к Эдме раньше назначенного часа и вернула ей «Орфея».

– Прочитали? – спросила Эдме.

– Да, и нашла там много красивых мест, но решительно не поняла, что автор хотел сказать.

– Вот вы его и спросите, – ответила Эдме.

Клер огляделась. Эдме Реваль сняла на острове Сен-Луи старинную квартиру, отделанную высокими деревянными панелями времен Людовика XV; из окон были видны деревья на набережной Сены. Несколько красивых китайских ваз, гладких и белых, и портрет Эдме кисти Вюйяра были единственными украшениями гостиной. Эта скупая, строгая эстетика хорошо сочеталась с тонким, благородно-меланхоличным лицом хозяйки. Из соседней комнаты доносились детские голоса.

– Как поживают Доминик и Жиль?

– Они недавно переболели корью, но опасный период уже позади.

Раздался звонок, возвестивший приход гостя. Клер почувствовала какую-то внутреннюю, скорее приятную, дрожь. Она внимательно смотрела на Менетрие: бледный, худой, светловолосый; руки с длинными тонкими пальцами двигались как-то неуверенно; но стоило ему заговорить, как она влюбилась в его голос. Глаза поэта, горящие и тоскливые, почти дерзко впивались в глаза Клер.

– Вы были правы, – сказал он, обращаясь к Эдме. – Ваша подруга похожа на некоторых моих героинь.

– Вы приехали прямо с гор? – спросила Клер.

– Да, я провел два месяца в шале в Вогезах. Мне нужно было пожить одному. Стихи, как и реки, зарождаются в горах, начинаясь с тоненького ручейка, бегущего из снега и тишины.

– И над чем вы работаете?

– Над «Альцестом».

Наступила пауза. Клер, оробевшая и зачарованная, не осмеливалась говорить.

– Госпожа Ларрак прочитала вашего «Орфея», – сказала Эдме. – Как раз перед вашим приходом она говорила мне, что он ей понравился, но она не очень поняла, что именно вы подразумевали.

– О, если бы вы понимали это, мадам, если бы я сам это понимал, моя драма потерпела бы фиаско.

Клер покраснела, как школьница, уличенная в ошибке. Она искала ответ, но в этот момент горничная объявила, что обед готов. На столе стояла корзина с красными розами.

– Я вспомнила о ваших вкусах, – сказала Эдме, обращаясь к Менетрие. – У нас сегодня овсяная каша, пармская ветчина, творог и фрукты.

И она со смехом пояснила Клер:

– Вообразите, однажды я положила Кристиану на тарелку ломтик ветчины с белой полоской жира, окаймлявшей розовое мясо, и он сравнил его с заходящим солнцем, окруженным длинными перьевыми облаками. А вот ваш любимый мед, Кристиан, и ваше масло «цвета слоновой кости».

Тот поблагодарил.

– Хочу рассказать вам, – продолжала Эдме, – о том, как я впервые говорила о вас с моей подругой Клер. Это было в деревне Лимузена, где мы обе тогда жили. В тот день мы выходили из церкви после мессы. Церковный органист играл то, что взволновало и ее, и меня, и я процитировала Клер, более или менее точно, одну вашу фразу: вы писали, что музыка присутствует в крике, Бог – в ужасе мира, а идеальная любовь – в любви животной.

– Неужели это написал я? Признаюсь, что совершенно не помню. У меня такая скверная память. Но в общем, это вполне в духе моего творчества.

– Идеальная любовь в животной любви? – переспросила Клер, стараясь побороть робость. – Мне трудно в это поверить. Ведь идеальную любовь, какую описывают нам поэты и музыканты – любовь Тристана или того же Альцеста, – и спаривание животных разделяет такая глубокая пропасть.

Но пока она это говорила, у нее в памяти зазвучал голос толстухи Леонтины: «Здешний люд – они прямо как животные».

– Однако же, – ответил с улыбкой Менетрие, – если бы продолжение рода человеческого не нуждалось в спаривании любящих, вся наша музыка, вся наша поэзия пропали бы втуне. И художники избирали бы для себя иные сюжеты.

– Неужели вы и впрямь думаете, – спросила Клер с брезгливой гримаской, – что возвышенная песнь могла родиться из… судорог спаривания?

Менетрие устремил на нее пристальный, проницательный взгляд, в котором угадывалось легкое удивление с оттенком иронии:

– Я не просто думаю, я в этом уверен. Да и вы тоже, мадам, ибо в этой песни заключено именно то, что вы любите… по крайней мере, я на это надеюсь. Это Моцарт, это Гёте, это Шекспир, Бодлер, Малларме, Валери.

– Валери? – недоверчиво прошептала Клер. – Но ведь это чисто интеллектуальная поэзия!

– Да, но красота этой поэзии была бы ущербной без затаенной чувственности, которая временами открыто проявляет себя.

Клер вздохнула и умолкла.

– Позвольте мне еще на минуту вернуться к вашему «Орфею», – сказала Эдме. – Перечитывая его, я снова была потрясена той суровостью, с которой все религии мира порицают любопытство. Орфей не должен оборачиваться к Эвридике. Дочери Лота не должны оглядываться на город. Пандора не должна открывать пресловутый ящик. Психея не должна видеть лицо Амура. Адам не должен пробовать запретный плод. Да и в сказках то же самое: Элиза Брабантская не должна знать имени своего супруга. Вивиана не должна доискиваться «тайны» волшебника Мерлина. Седьмая жена Синей Бороды не должна, под страхом смерти, открывать дверь потайной комнаты, ключ от которой попал к ней в руки. Вы не находите все это удивительным? Ведь современное воспитание диктует нам прямо противоположное – удовлетворение любопытства. Да и наука – что такое наука, если не долгое и систематическое утоление любопытства?

– Это верно, – ответил Менетрие, – но приносит ли наука счастье людям? И не она ли открыла ящик Пандоры? Вот уже два века, как мы решили отказаться от инстинктов. И каков результат? Тот, который возвестили боги.

– А если у кого-то нет инстинктов? – спросила Клер.

– У живого существа всегда есть инстинкты, – отрезал Менетрие, взглянув на Клер так пристально, что она опустила глаза. – Иначе оно не смогло бы жить.

Эдме предложила своим гостям выпить кофе в маленькой гостиной.

– Ах, какие прекрасные у вас вещи, Эдме! – воскликнул Менетрие, с чувственной радостью поглаживая китайскую вазу, белую и гладкую.

XXXII

На следующее утро Клер позвонила Эдме. Предлогом для разговора была выставка, которую они хотели посетить вместе, однако Эдме догадалась, что Клер не терпится узнать, какое мнение о ней высказал Кристиан Менетрие.

– Не волнуйтесь, дорогая! Он был просто в восторге. Погодите-ка, сейчас я вспомню, в каких типично «кристиановских» выражениях он отзывался о вас. Сначала он сказал: «Она похожа на драгоценную гладкую вазу». А потом, в какой-то момент, добавил: «Это морская дева».

– Почему же «морская»? Я вовсе не морская. Скорее уж лунная. Но я нашла его очень привлекательным. И мне хотелось бы еще раз увидеться с ним. Как вы полагаете, он придет ко мне, если я его приглашу?

– Нет – если это будет ужин на двадцать персон или чай на сто пятьдесят. Да – если вы будете одна, тогда он с радостью примет приглашение.

– Одна… Это сложно – ведь мы с ним едва знакомы. Но я могла бы пригласить его как-нибудь в воскресенье пообедать с вами и со мной. По выходным Альбер ездит на охоту или играет в гольф.

– О, тогда он наверняка согласится… если еще будет в Париже, ведь Кристиан – это блуждающий огонек: он появляется, чтобы сверкнуть и через миг исчезнуть, и его уже не найти – разве что в Риме или Стокгольме.

– А куда можно ему написать?

– Ну, покамест он живет у одной шведской дамы, госпожи Хальштадт, которая предоставила ему две комнаты в своей квартире на улице Жакоб, сорок три.

Клер отправила Менетрие короткое письмецо (разорвав предварительно три черновика), в котором приглашала его пообедать втроем, с ней и с Эдме, на авеню Габриэль в следующее воскресенье. В последний момент, посоветовавшись с Эдме, она позвала и Ларивьера, который очень хотел познакомиться с Менетрие, поскольку давно уже восхищался его сочинениями. Она сама тщательно составила меню и заказала цветы, к великому изумлению мажордома Оноре, которому всегда предоставляла полную свободу действий.

– Мед? – переспросил он, донельзя шокированный. – Мадам желает, чтобы на столе в течение всего обеда был мед? И вдобавок этот господин пьет молоко? Молоко!.. Впрочем, как мадам будет угодно.

– Накройте в маленькой столовой, Оноре. И поставьте на стол красные розы.

Оноре поднял брови в знак немого порицания хозяйки, вторгшейся в его епархию:

– Как будет угодно мадам.

Обед прошел удачно. Ларивьер и Эдме, уже встречавшиеся прежде, завязали между собой приватную дружескую беседу, так что Клер оказалась вовлеченной в диалог с Менетрие и с радостью констатировала, что говорит свободно, с неожиданным воодушевлением, о вещах, которыми не смогла бы поделиться ни с кем другим. Она описала ему свое детство, комнатку в башне, смерть огня и его последний всполох, освещавший «Жанну д’Арк на костре». Он слушал ее с терпеливым интересом, свойственным любому писателю, незаметно побуждая высказывать все более сокровенные признания, доселе таившиеся в самой глубине ее сердца. Внезапно раздался голос Эдме:

– Кристиан, вы не заметили, что уже пять часов?

– Не может быть! – воскликнул он, вставая. – А ведь я обещал добрейшей госпоже Хальштадт сопровождать ее на концерт! Ну что ж, тем хуже. Я ни о чем не жалею.

– Я тоже, – сказала Клер.

– И я тоже, – повторил за ней Ларивьер.

Он еще ненадолго остался с Клер после ухода Эдме Реваль и Менетрие.

– Ну что? – спросила Клер. – Каковы ваши впечатления?

– Она очаровательна! Такое удивительное сочетание серьезности и простоты.

Клер расхохоталась:

– Ну и ну! Я вас спросила, что вы думаете о Менетрие, а вы мне толкуете про Эдме. Уж не влюбились ли вы, Франсуа?

Он улыбнулся:

– Я и не думал, что это еще возможно, но если судить по симптомам, то – да, я сегодня почувствовал нечто близкое к любви. А Менетрие?.. Я нахожу его интересным, оригинальным, отчасти комедиантом, отчасти педантом, притом очень довольным собой – на что, впрочем, у него есть множество веских причин.

– Да вы с ним и словом не перемолвились, – возразила Клер. – Он вовсе не комедиант и не самодоволен; это скромный и сдержанный человек, но в нем есть что-то детское, совершенно очаровательное.

– Прекрасно, прекрасно, Клер! – со смехом сказал Франсуа. – Давайте не будем больше говорить о наших идолах, вашем и моем.

– О, я, уж конечно, не стану порочить перед вами Эдме, она моя лучшая подруга.

– А как у вас с патроном? Все хорошо? Вы больше не ссоритесь?

– Нет, я оставила его в покое. Появляюсь с ним в свете, когда он просит. Выслушиваю его рассуждения о судьбах вселенной, о Франции, о заводах Ларрака, когда он снисходит до монолога передо мной, а потом возвращаюсь в свою скорлупку, где мне всегда хорошо и комфортно.

– Это не похоже на счастье, – сказал Ларивьер.

– Это счастье старой девы, для которого я и создана. До свидания, Франсуа.

Проводив гостя, Клер подошла к своему секретеру и нашла там старую, наполовину исписанную тетрадь. Это был ее девичий дневник, который она оставила в Сарразаке, но потом отыскала и привезла в Париж. Открыв тетрадь, она нашла последнюю запись, пропустила одну страницу и начала с чистого листа:

4 марта 1923. – Сегодня у меня впервые обедал Кристиан Менетрие, и я могла бы воскликнуть, как Джульетта: «О, если он женат, / То гроб один мне будет брачным ложем!»[86] Увы, Кристиан женат, а я замужем – что ж, это к лучшему. Мы оба, и он и я, не созданы для плотских утех. Холодная сталь меча между нашими телами принуждает нас обратить невозможную любовь в идеальную дружбу, и это прекрасно! Я с первого же взгляда поняла, что так и будет. С каким трогательным вниманием он слушал и расспрашивал меня! А когда я спросила, не придет ли он ко мне в следующее воскресенье, то ответил:

– Разумеется!

Клер положила тетрадь в ящик, заперла его и спрятала ключ в сумочку. Вечером следующего воскресенья она написала:

11 марта 1923. – Тот же обед, что в прошлое воскресенье: Кристиан, Эдме, Франсуа. Отчего эта пара Эдме – Франсуа – напоминает мне своими отношениями другую пару – Элианта – Филинт из «Мизантропа»? Я ничуть не похожа на Селимену, а Кристиан – на Альцеста. Но Франсуа и Эдме рассудительны и нормальны, тогда как мы… Сегодня Кристиан много рассказывал мне о своей работе. До сих пор я не понимала, почему он всегда пытается выразить свои мысли через мифы, которые часто кажутся мне темными. Так вот, он мне объяснил, что мифы и сказки, по его мнению, суть самые ясные и самые древние мысли человечества.

– Легенду не создают, – сказал он мне, – она сама себя создает. Она исполнена всеми чувствами тех, кто ее полюбил. Искусство бесплодно до тех пор, пока оно не проникнет в самое средоточие людской плоти.

Он рассказал также, что перед тем, как написать «Орфея», думал об «Адонисе». И был приятно удивлен тем, что я хорошо помню историю юного красавца, любимого сразу двумя богинями, Афродитой и Персефоной, растерзанного кабаном и с тех пор проводившего полгода в царстве мертвых и полгода на земле. Кристиану особенно хотелось написать сцену, в которой Афродита летит на помощь Адонису; по пути она задевает куст белых роз, чьи шипы ранят ее до крови, и эта кровь навсегда превращает белые розы в красные. И тут я вспомнила, что в день моей первой встречи с ним оцарапала палец о стебель розы и из ранки сочилась кровь. Неужели это предзнаменование? Как мне хотелось бы сочинить сонет, кончающийся такой строчкой: «Те розы багрянцем окрасила кровь Афродиты…» Но теперь, когда я знакома с настоящим поэтом, я уже не осмелюсь написать ни одного стиха.

18 марта 1923. – Франсуа и Эдме отменили свой приход в последний момент, и я осталась наедине с Кристианом. Никакого стеснения. Я даже осмелилась показать ему несколько моих детских сонетов. Разумеется, он нашел их неумелыми, однако извлек из них удивительные откровения о моем характере. И снова забыл о времени, просидев у меня так поздно, что его застал Альбер, вернувшийся с гольфа. Сначала я испугалась, но их встреча прошла очень хорошо. Или, вернее, вполне благополучно. Изысканная учтивость Кристиана способна развеять любую неловкость. Альбер, очень довольный тем, что нашел нового слушателя, рассказал ему о том, как он начинал, и произвел передел Европы с помощью своих любимых пунктов: «Первое… Второе… Третье…» Кристиан терпеливо выслушал его, но отказался от приглашения к ужину. После его ухода Альбер сказал:

– Очень милый молодой человек. Кажется, ему понравилось то, что я говорил. Он наверняка был удивлен тем, что человек действия может быть при этом и мыслящей личностью.

Если выражаться в стиле моего мужа, я даже вздрогнула – Первое: оттого, что попыталась представить, какое впечатление на самом деле произвел Альбер на Кристиана, и Второе: оттого, что так строго сужу Альбера. Я знаю, это несправедливо, ведь Альбер – выдающийся человек в своей сфере, и нелепо требовать от него, чтобы он уподобился Менетрие.

22 марта 1923. – Съездила в Версаль, одна, чтобы приказать садовнику посадить в этом году красные розы в розарии.

– Но у нас и так уже есть «Crismson Rambler» и «Mme Norbert Le Vasseur», – хмуро возразил Арсен.

– Да, но я хочу еще большие красные розы, бархатистые, винного цвета.

Арсен явно дивился моему неожиданному интересу к саду. Глядел на меня мрачно и строптиво.

25 марта 1923. – Франсуа и Эдме пришли к нам, чтобы объявить о своей скорой свадьбе! Какая любопытная история! Они оба выглядят такими счастливыми. Кристиан попросил меня показать ему моего сына: в «Альцесте» он хочет написать сцену, где Альцест в последний раз обнимет своих детей.

– Лучше посмотрите на моих, – предложила Эдме. – Они постарше.

Но я все-таки повела Кристиана к Альберу-младшему. Бедный мальчик, которым я никогда не интересуюсь, был поражен тем, что стал вдруг предметом такого внимания. Зато его няня держалась сухо и неприветливо. Иногда мне кажется, что близость Кристиана способна растопить тот холод в моем сердце, от которого я так страдаю. И может быть, на этом кусте снова расцветут розы. Белые или красные?

XXXIII

Лето 1923 года стало одним из счастливых периодов в жизни Клер. За эти месяцы она получила то, чего всегда жаждала, – любовную, близкую, но почтительную дружбу человека, которым безмерно восхищалась. Благодаря своей неограниченной свободе она смогла повезти Кристиана в Версаль, в Шартр, в Руан. Он говорил с ней о своей работе, она делилась с ним своими соображениями, которые он чаще всего отвергал – учтиво, но твердо, а иногда и принимал, и в этих случаях Клер с восторженной радостью находила слабые отголоски своих мыслей в монументальной симфонии его творчества: так какой-нибудь витраж, пожертвованный дарительницей храму, приобщает ее к церковным таинствам.

Эдме Реваль, вышедшая замуж за Ларивьера, по-прежнему была близкой подругой Клер, но теперь виделась с ней гораздо реже. Однажды она ей сказала:

– Надеюсь, вы простите меня, Клер, за то, что я вмешиваюсь в вашу личную жизнь. Но мне кажется, вы ведете себя не очень осмотрительно. Вы играете с огнем, дорогая, берегитесь, как бы не обжечь руки. Мне их было бы жаль – они так прекрасны.

– А мне всегда нравился огонь, – ответила Клер, – хотя я по природе своей не склонна воспламеняться. Говорю вам серьезно, Эдме: я не чувствую себя в опасности. Те стороны любви, которые считаются гибельными, меня не интересуют. Брак стал для меня шоком, от которого я оправлялась целых два года. Я ведь рассказывала вам, какой была до свадьбы. У меня под подушкой лежал Мюссе, я мечтала найти мужа, готового читать вместе со мной стихи Верлена, слушать ноктюрны Шопена, гулять со мной рука об руку под луной. Вот как я представляла себе жизнь влюбленных. А любовь, которую открыл мне муж, привела меня в ужас. Конечно, я была не права, но так уж получилось. Альбер это понял и обратился к другой женщине за тем, чего я не могла ему дать. И вот теперь я встретила каким-то чудом, вернее, благодаря вам, Эдме, мою мечту, воплощенную в этом человеке. И я живу этой мечтой, этой чудесной мечтой. Так что же здесь дурного?!

– Ничего, дорогая, если ваши отношения и впредь останутся платоническими. Но, увы, это невозможно.

– Почему?

– Потому что мужчины – это мужчины.

– Кристиан не похож на других мужчин.

– Я в это не верю. Все мужчины одинаковы. Он когда-нибудь говорит с вами о Фанни?

– О своей жене? Да, иногда говорит. Но она не играет никакой роли в его жизни.

– Сейчас уже не играет, но я еще застала то время, когда он любил ее самой что ни на есть земной любовью.

– А какова она собой?

– Красивая крепкая брюнетка, с мускулистыми руками скульптора, более мужеподобная, чем он сам… И знаете, она очень поддерживала Кристиана в те годы, когда издатели отвергали его рукописи. Они жили на деньги Фанни от продажи ее скульптур. До войны я навещала супругов Менетрие; они жили в Альпах, в маленьком шале, которое Фанни превратила в настоящую обитель поэта. Каждое утро Менетрие находил на столе свои любимые мед и молоко, цветы и книги. Когда она носила его ребенка, то не прекращала работать почти до самых родов. Ну а потом, конечно, все пошло хуже. Кристиан достиг успеха, его начали осаждать женщины, он соблазнился пением сирен и захотел большей свободы. Он по-прежнему был очень привязан к Фанни, восхищался ее талантом, хранил ей верность как художнику, но пренебрегал как женщиной. Фанни это возмутило, но он ответил ей очень любопытным письмом – в свое время она мне его показывала, – где утверждал, что «его творчество требует постоянного поклонения через любовь». Очень удобная формулировка – только неубедительная для жены, которой пришлось самой растить их ребенка.

Помолчав, Клер сказала:

– Ну и что же? Если вдуматься, он был прав. Для художника творчество важнее реальной жизни.

– Возможно, – ответила Эдме, – но именно поэтому женщинам лучше не вверять свою жизнь художникам.

– Да, нужно не вверять художнику свою жизнь, а стараться украсить его собственную. Что в этом дурного? – спросила Клер.

– О, я не говорю, что это дурно!

После этого разговора в отношениях Клер и Эдме наступило некоторое охлаждение. Близилось лето, и Клер составила план – впрочем, трудновыполнимый – на месяц увезти Кристиана Менетрие на мыс Фреэль. Ларрак объявил жене, что в августе намерен отправиться в круиз вместе с супругами Верье; она ничего не возразила, в глубине души порадовавшись этому, и ответила только, что сама не поедет. Именно этого Ларрак хотел и ожидал. Итак, Клер была свободна, но она понимала, что не может жить одна, если не считать ребенка и его няни, с посторонним мужчиной в доме, принадлежащем ее мужу. Так кого же пригласить для компании? Может быть, Сибиллу? Клер попыталась ее уговорить, но получила отказ.

– Пойми меня, лапочка, – ответила Сибилла, – я просто обязана провести отпуск вместе с Роже, а он не может бросить завод одновременно с патроном. И значит, мы будем отдыхать только в сентябре. А потом, составлять компанию поэту, знаешь ли, не в моем вкусе. Я охотно верю, что Менетрие, как ты говоришь, настоящий гений и все такое, но, когда он пронизывает меня своими глазищами, я просто теряю дар речи. По-моему, я его раздражаю, и, честно говоря, он меня – тоже. Да-да, Мелизанда, и не надо возмущаться. Я человек простой – что думаю, то и говорю. И кроме того, что ты моя кузина, ты еще и жена патрона, поэтому Роже не потерпит, чтобы я служила тебе прикрытием. О, конечно, я прекрасно знаю, что адюльтер – не твоя стихия. Но мужчины не очень-то верят в невинность таких отношений, и Роже, конечно, не позволит мне… Так что – нет и нет! Надеюсь, ты не обидишься?

Тогда Клер предложила поселиться в одном крыле дома супругам Ларивьер. Но Эдме тоже отказалась:

– Это будет наше первое совместное лето и в каком-то смысле первое свадебное путешествие, ведь после венчания Ларивьеру дали всего неделю отпуска; и, конечно, нам хочется уединения. Вы же знаете Кристиана: он требует к себе особого внимания. Если в доме будут жить две женщины, он сочтет вполне естественным, чтобы они внимали только ему одному, и нам придется слушать только его. Франсуа это будет не очень-то приятно. У меня вполне определенные представления о браке: он должен быть произведением искусства; мне удалось сделать его таковым в первый раз, и я уверена, что добьюсь того же и вторично. Но произведения искусства вызревают только в уединенных местах.

– Я буду оставлять вас наедине сколько угодно, – умоляюще сказала Клер.

– О, вам это не удастся, как бы вы ни старались… Кроме того, вы мне сказали, что намерены поддерживать с Кристианом чисто духовные дружеские отношения. Так вот, поверьте, что ежедневное общение с влюбленной парой отнюдь не благоприятствует этому желанию.

Клер вдруг вспомнила приезд в Сарразак Блеза и Катрин и то беспокойное любопытство, которое ей, еще девочке, внушило выражение «медовый месяц».

– Значит, вы снова сильно влюблены, Эдме?

– Безумно влюблена.

– И это… чувственная любовь?

– Конечно чувственная.

– Как странно! – с легким раздражением сказала Клер. – Я-то была уверена, что женщина может влюбиться только один раз в жизни, если ей вообще суждено найти предмет своей любви. Мне казалось, что женщина предназначена только одному, определенному мужчине. И если ей посчастливилось, как вам, встретить такого в молодости и выйти за него замуж, этот человек оставляет на ней нестираемую печать.

– Это верно, – ответила Эдме, – но не такую, какой вы ее представляете. Вы слишком рассудочно к этому подходите, дорогая. Дайте же себе волю. Это ведь так просто, так естественно…

Женщины не любят признавать себя побежденными. Клер продолжала искать необходимую ей дуэнью, как вдруг ее неожиданно осенило: мисс Бринкер! Разумеется, она могла бы пригласить и мать, но поселить под одной крышей госпожу Форжо и Кристиана Менетрие… нет, это было немыслимо. Приземленное здравомыслие мадам Форжо будет шокировать Кристиана; незаурядный интеллект Кристиана утомит мадам Форжо. А мисс Бринкер, привыкшая к скромной, отшельнической жизни, не станет особенно стеснять их. Она посидит с ними за столом, сразу после этого исчезнет и весь день будет заниматься Альбером-младшим. Клер написала ей. Через три дня пришел ответ: «Когда вы вышли замуж, я была счастлива, что ваша матушка предложила мне жить с ней, но Сарразак – такая глушь, и я очень довольна тем, что увижу Бретань. Мы могли бы гулять с вами вместе, чтобы еще чуточку усовершенствовать ваш английский…»

А госпоже Форжо мисс Бринкер сказала:

– Не правда ли, это странно, что муж Клер отправился в круиз без нее? Ах уж эти мужчины!..

Она не договорила, но в глубине души испытывала некоторое удовлетворение оттого, что действительность подтвердила ее мрачные предсказания. Было решено, что она приедет в Париж к концу июля, а затем отправится на машине вместе с Клер из Версаля на мыс Фреэль.

Когда мисс Бринкер прибыла в Париж, Клер ей сказала:

– Я жду в гости одного из друзей мужа; он приедет второго августа к нам в Бретань. Его зовут Кристиан Менетрие. Вы часто слышали от меня отзывы о его книгах. Я предложила ему остановиться у нас, чтобы он мог спокойно работать.

– What? – воскликнула мисс Бринкер. – Do you mean to say he’ll stop sereval days?[87] Он приедет на мыс Фреэль и будет там жить вместе с нами?

– Да, и проживет столько, сколько захочет. Я думаю, весь месяц.

– Really? – спросила мисс Бринкер. – Don’t you fear people will start gossiping about you?[88]

– Меня мало волнует, что скажут люди, – ответила Клер. – Главное, чтобы моя совесть была спокойна.

XXXIV

Дневник Клер

5 августа 1923. – Тяжелая атмосфера. Но не по вине Кристиана – во всем мире нет человека, с которым так легко было бы ужиться, как с ним. Однако я чувствую немое осуждение окружающих. Мисс Бринкер и няня Флойд, даром что разделяемые кастовыми предрассудками, объединились против нас. Оноре подает на стол, презрительно отворачиваясь. Шофер Эжен останавливает машину на обочине под палящим солнцем и долго копается в моторе без всякой видимой причины, с единственной целью – наказать меня. Но все это мне совершенно безразлично: я не делаю ничего дурного и я счастлива. Кристиан – чудеснейший друг. О чем бы он ни говорил – о своей личной жизни, о работе, – я готова без конца слушать его. Какое это счастье – каждый вечер слушать, как он выстраивает сцену, которую напишет завтра; а на следующий день – слушать, как он ее читает, уже написанную. Вчера, когда Бринкер наконец-то ушла спать (было около полуночи), Кристиан предложил мне короткую прогулку при лунном свете. Мы подошли к прибрежной скале и сели там на скамью бок о бок. Внизу океан катил свои волны, обрушивая их на берег под перестук морской гальки. Сильный ветер пригибал к земле высокие травы. Я вздрогнула от холода, и Кристиан обвил мои плечи рукой, словно теплой шалью, а я опустила голову ему на плечо. Мы долго сидели так, застыв в полной неподвижности. О, какое необыкновенное ощущение сладкого ожидания! И как я ему благодарна за то, что он не позволил себе более смелых жестов!

6 августа 1923. – Повезла Кристиана в Броселиандский лес. В момент отъезда мисс Бринкер неотступно вертелась возле нас, но я сделала вид, что не замечаю ее. Альбер-младший тоже захотел «покататься на машинке» и заплакал, когда я отказалась взять его с нами. Я бы и не прочь доставить ему это удовольствие, но он помешал бы нашему разговору, а у меня возникла новая идея: побудить Кристиана когда-нибудь оставить свои вечные греческие мифы и выбрать темой творчества кельтские и французские легенды. Я показала ему дуб Мерлина и поведала историю Вивианы, околдовавшей колдуна. Вначале он слушал довольно рассеянно, но потом вдруг встрепенулся и воскликнул с радостным оживлением, которое привело меня в восторг:

– Ну да, вы совершенно правы; здесь таятся богатые возможности!

Я обожаю этот миг, когда в нем молниеносно вспыхивает творческий огонь. На обратном пути я призналась ему, что мечтаю о том дне, когда он напишет французского «Парсифаля» (или, вернее, «Персеваля»), ибо этот сюжет – квинтэссенция непорочности.

– О, святая простота! – ответил он. – Неужели вам неизвестно, что представляют собой Грааль и копье?

– Ну, еще бы не знать! Грааль – это чаша, из которой Иисус Христос пил вино на Тайной вечере. А копье… Это то самое копье, что пронзило ему бок на кресте.

– Да, именно таково христианское истолкование этих символов, – сказал Кристиан, – но оно возникло много позже. В священных же текстах Грааль отсутствует. На самом деле речь идет о древнейшем культе плодородия, а копье и чаша соответствуют органам размножения, мужскому и женскому.

С любым другим я бы жестоко поспорила, но Кристиану я перечить не смею.

По возвращении домой я наткнулась на мисс Бринкер, пребывавшую в самом отвратительном настроении. В конце концов я спросила, что с ней.

– You know very well, – горько ответила она, – that I love sightseeing. There was nothing I wanted more than to see Marlin’s forest.[89]

Начинаю думать, что напрасно пригласила ее сюда.

7 августа 1923. – Дождливый день. Чтобы улестить Бринкер, кипевшую от злости, я попросила ее после ужина почитать нам вслух ее любимого Теннисона. Кристиан неплохо знает английский, и я подумала, что он может открыть для себя в «Идиллиях» мотивы для драмы, на которую я хотела его подвигнуть; но Бринкер, конечно, выбрала историю короля Артура, Ланселота Озерного и королевы Гиневры и продекламировала ее агрессивным тоном кромвелевского проповедника, обличающего развратный Вавилон. Время от времени она отрывалась от книги, испепеляла меня взглядом и возглашала:

Shall I kill myself?

What help in that? I cannot kill my sin

If soul be soul, nor I kill my shame…[90]

Моя бедная старая подруга начинает меня раздражать! Можно подумать, будто Альбер – это король Артур или король Марк, а Кристиан – Ланселот или Тристан. Нет, тысячу раз – нет! Кристиан мне не любовник, Альбер меня не любит, и это он сейчас сбежал от меня «на белой ладье» со своей соблазнительницей. К счастью, около десяти вечера дождь утих, и я смогла, под предлогом мигрени, оставить Бринкер в доме и пойти вместе с Кристианом к нашей скамье. Прильнув головой к плечу Кристиана, я закрыла глаза. И мои сомкнутые веки вдруг ощутили ласковое касание, такое легкое, что я не могла бы сказать, что́ это было – его губы или дыхание ветра. Я не хочу этого знать.

9 августа 1923. – Вчера был день гроз – атмосферных и домашних. Отдаленные раскаты грома. Молнии на горизонте. Удушливая, нездоровая жара. А Бринкер устроила мне настоящий скандал. Я поднялась в свою спальню, чтобы отдохнуть после обеда. Она последовала за мной и осыпала идиотскими упреками. Послушать ее, так я просто похотливая сука, которая развращает своего сына и обманывает доверчивого мужа.

– И учтите, – крикнула она мне, – я напишу об этом вашей матушке!

Я всерьез разозлилась. Она тоже. Кажется, она и в самом деле написала маме, спрашивая, можно ли ей вернуться в Сарразак. Ну и скатертью дорога! Вечером она ушла к себе сразу после ужина. В раскаленном воздухе было так трудно дышать, что я предложила Кристиану сесть в мой маленький автомобиль и поехать в ланды, на оконечность мыса, где всегда дуют сильные ветры. Там мы оставили машину и дальше пошли пешком. Я никогда еще не видела такого сказочного зрелища. Звезды в небе сверкали ярко, как никогда. Со всех сторон, куда ни глянь, вспыхивали молнии, озаряя море. Это было похоже на битву гигантов. Кристиан взял меня за руку, и мы стали пробираться через заросли дрока. И вдруг, без единого слова, в каком-то неосознанном единодушном порыве, мы повернулись друг к другу, он заключил меня в объятия – и его губы прильнули к моим, но так мягко, так любовно, что мне даже в голову не пришло воспротивиться. Все жесты Кристиана властны, неторопливы. Вот и на сей раз этот долгий, томительный поцелуй зачаровал меня. Чуть позже, когда мы вышли на какую-то мшистую лужайку, он спросил:

– Может быть, присядем здесь?

Мы были одни, так далеко от всего и всех, что я испугалась. И предложила вернуться к машине. Он ответил:

– Как вам угодно.

Но мне показалось, что он разочарован. Боже, что со мной будет?!

11 августа 1923. – Кристиан уехал в Динар на моем автомобиле; он попросил его у меня, чтобы купить подарок дочери, – у нее скоро день рождения. Я и забыла, что у него где-то там, в Вогезах, есть жена и дочь. Как скверно устроена жизнь; недаром же причитал мой дорогой аббат Мюнье: «Все пропало, мадам, все пропало!» Теперь мне кажется, что если бы вместо Альбера я встретила Кристиана в те времена, когда была еще невинной, романтичной девушкой, то узнала бы такую любовь, о которой всегда мечтала. О, этот поцелуй в ландах!.. В тот миг мне приоткрылась Земля обетованная и я почувствовала, что могла бы сойти к ней вместе с возлюбленным. Увы, чего нет, того и быть не может! Я играла – и проиграла, теперь нужно платить.

12 августа 1923. – Бринкер получила телеграмму от мамы. Она уезжает от нас 16-го. Одному богу известно, что ее ждет в Сарразаке! Бедняжка Бринкер! Она любит меня всем сердцем, но все еще думает, как во времена Клода Парана, что я «обесчещена негодяем».

13 августа 1923. – Вчера вечером долгий серьезный разговор с Кристианом. Я сообщила ему об отъезде Бринкер, со смехом сказала, что она покидает нас потому, что не хочет покрывать преступную любовную связь, и добавила:

– А ведь одному богу известно, что ничего такого нет!

И вдруг он резко ответил:

– Одному богу известно, что есть всё!

Я начала было возражать, но он сердито прервал меня:

– К чему нам обманывать себя? Я вас люблю, и вы меня любите. И скоро – может быть, уже завтра – станете моей.

Впервые за долгое время я почувствовала, как всю меня объял холодный ужас, и воскликнула:

– Нет, никогда!

Он отбросил мои руки, которые сжимал в своих, и сказал:

– Тогда мне тоже лучше уехать. Безнадежное желание – это пытка, которую я не смогу вынести.

Тщетно я умоляла, тщетно признавалась, что люблю его, но что не создана ни для моральной измены, ни для плотского наслаждения.

Кристиан смотрел на меня со снисходительной жалостью.

– Вы как были, так и остались ребенком, – сказал он, – ребенком, который пытается жить в сказке. А нужно жить в реальной жизни, Клер, и понимать, как она прекрасна во всех ее формах.

Я вышла, не ответив ему. Что делать? Я так боюсь его потерять и знаю, что он уедет, если я буду слишком долго сопротивляться. Я провела бессонную ночь, убеждая себя: «Что, если он прав и я вдруг разорву завесу тумана и увижу перед собой волшебную долину?» К утру я наконец заснула, и мне приснилась с необыкновенной четкостью сцена моего падения на лестнице, ведущей к органу, и Марсель Гонтран, давно забытый несчастный бедолага.

14 августа 1923. – Ужасный день, несмотря на чудесную летнюю погоду. Дядя Шарль, честолюбивая подруга которого поет в Казино Динара, приехал повидаться с ней 15 августа, и стыдливая мадам Жанен, не пожелавшая открыто демонстрировать связь со своим покровителем в отеле «Руаяль», где она остановилась, посоветовала ему просить у меня гостеприимства. Он свалился мне на голову прямо к обеду, жизнерадостный, громогласный, любвеобильный и бестактный донельзя. Кристиан как раз начал читать мне финальную сцену своего «Альцеста», но тотчас завял, как мимоза, услышав: «Ну, как делишки, мамзель Клерон?» – моего дядюшки, который просидел с нами на террасе до самого вечера, разглагольствуя об акциях, о повышении и падении курса, о фунте стерлингов и развлекая нас парижскими сплетнями и охотничьими историями. Я была расстроена больше Кристиана, который, оправившись от первого шока, решил понаблюдать за нашим гостем. Когда-нибудь я обнаружу дядюшку Шарля в одной из его пьес, под личиной Геракла или Вулкана. Но я чувствовала себя ужасно виноватой за потерянный день, на который обрекла Кристиана, и после того, как наш пятидесятилетний Де Грие отбыл в Динар, чтобы поаплодировать своей Манон в Казино, сама предложила ему прогулку к прибрежной скале. После короткого колебания Кристиан пошел со мной.

– Вы жестоки, – сказал он мне.

Там я прильнула к нему. Он не противился, но ничем не ответил. Я чувствую, я знаю, что эта холодность – угроза мне. Или порицание. Что делать? Что же делать? Я не хочу его терять.

16 августа 1923. – В девять часов утра – отъезд дяди Шарля, который отвел меня в сторонку и сказал:

– Моя Сиб велела мне предостеречь тебя и не портить картину. Больше мне нечего тебе сказать, мамзель Клерон. Но моя Сиб знает, что к чему, и она благоразумная девочка. Имеющий уши да слышит.

В полдень – отъезд мисс Бринкер. Я проводила ее на вокзал Динара. Она попрощалась с ледяной вежливостью:

– Good bye, my dear, and thank you for a lovely fortnight.[91]

Теперь я осталась одна в доме – с Кристианом, слугами и моим сыном.

XXXV

Вечером того дня, когда уехала мисс Бринкер, Клер и Кристиан долго сидели в саду. Когда они поднялись в свои комнаты и пожелали друг другу доброй ночи в коридоре со светлыми кретоновыми обоями, в доме уже не было света ни в одном окне. Разбитая, усталая, но взбудораженная, Клер подумала, что ей вряд ли удастся заснуть. Она выдвинула ящик секретера, достала свой дневник и заполнила страницу. Потом перечитала все, что там было написано со дня приезда на мыс Фреэль, покачала головой и вздохнула. Зевок напомнил ей о позднем часе. «Нужно все-таки поспать». Она выбрала книгу на этажерке, стоявшей возле секретера, и положила ее на ночной столик у постели, рядом с лампой. Это был «Адольф».[92] Она начала раздеваться.

Сняв платье, Клер мельком увидела свое отражение в зеркале. Ее кожа, хотя и сопротивлявшаяся загару, все-таки стала чуть смуглее. Спустив бретельки сорочки, она стала разглядывать свои плечи и грудь. «У тебя прекрасное тело», – сказал ей когда-то Ларрак. С тех пор оно не изменилось, Клер по-прежнему походила на греческую богиню. «Созданную для любви», – печально подумала Клер и безрадостно улыбнулась своему отражению. Тонкие простыни приятно льнули к ее усталому телу. Открыв книгу, она нашла отрывок, который хотела перечитать.

«О, волшебные чары любви, кто смог бы верно описать их?! Кому под силу отразить на бумаге уверенность в том, что мы встретили создание, самой природою нам предназначенное, то внезапное озарение, объяснившее, как нам чудится, и саму жизнь, и все ее тайны, тот неизведанный прежде восторг, с коим расцениваем мы мельчайшие ее обстоятельства, те скоропреходящие часы, чьи подробности память утрачивает именно в силу их сладости, но оставляющие в нашей душе долгий, пускай и смутный, след счастья, ту веселость…»

Легкий скрип заставил ее поднять глаза, и она с ужасом увидела медленно отворяемую дверь. Кристиан, в шелковом темно-красном халате, вошел в спальню и приложил палец к губам, призывая ее к молчанию. Клер похолодела, почувствовала болезненный укол в сердце и уронила книгу на кровать. В два легких танцующих шага Кристиан очутился возле нее. Она скрестила руки на груди и пролепетала:

– О Кристиан, уходите! Умоляю вас…

Он сел рядом с ней, и она почувствовала, как мужские руки властно легли на ее полуобнаженные плечи.

– Молчите, дорогая! – шепнул он ей. – Молчите, нас могут услышать. Я пришел, потому что ваши глаза сказали мне: «Да», тогда как голос произносил: «Нет». Я больше не мог жить в этом томительном ожидании, и нынешняя ночь, в отличие от всех других, станет нашей брачной ночью. Смотрите, дорогая!

Он стремительным движением выключил лампу, и их окутал серебристо-розовый лунный свет.

Клер испуганно дрожала, думая: «Что, если кто-то пройдет по коридору… Если ребенок занеможет и няня прибежит за мной – такое уже случалось…» И еще она думала: «Это же грешно! Это грешно!» Но вслух она произносила только одно: «Кристиан, о Кристиан!» и наслаждалась близостью этого теплого, легкого тела. Она прижал ее к себе, передал ей свой жар. О, как сладостно благоухала его гладкая кожа! Клер почувствовала, что дрожь ее утихла, она расслабилась и уступила его медленным ласкам. Снова в ней ожила радостная надежда, которую столько раз внушали ей поцелуи Кристиана. Ее захлестывали волны блаженства. Это было похоже на музыкальную фразу, страстную и красивую, которая разворачивалась и вздымалась мощным аккордом в нестерпимо остром ожидании финальной ноты.

– Клер!.. Клер!.. – шептал умоляющий голос.

Она открыла глаза и увидела над собой, в полумраке, совсем другого Кристиана. «Он вне себя», – подумала она, и эта мысль безжалостно прервала ту чудесную тихую мелодию, что только начинала звучать в ее трепещущем теле. Да, казалось, Кристиан в этот миг далек и от нее, и от себя самого; сейчас он словно упивался радостями таинственного рая, но она, лишь мельком увидевшая кипарисы и цветущие виноградники той сказочной долины, теперь была отгорожена от нее стеной и знала, что ей туда уже не попасть. Образы спящего сына, враждебной няньки, слуг за дверью снова встали между ней и «всепожирающим экстазом», которого она так ждала. Глядя на Кристиана трезвыми, проницательными глазами, она сказала себе: «Как странно: сейчас он чем-то похож на Альбера». И эта мысль ранила ее своей иронией и безнадежностью. Однако позже, когда он склонился над ней и спросил: «Ты счастлива?» – она прошептала: «Божественно счастлива!»

Потом он ушел, скользнув по ковру бесшумно, точно сильф, а она заплакала так же горько, как плакала в свою брачную ночь шесть лет назад. Хотя ситуации были совсем разные. Ее любовником стал не зрелый мужчина, который ей не нравился, который завладел ею согласно общепринятым канонам, но тот единственный, который был ей по сердцу, которым она восхищалась больше всего на свете. И тем не менее она осталась неудовлетворенной, растревоженной и неспособной довести до финала ту неоконченную симфонию, чьи отголоски еще звучали в ней. Не в силах заснуть, она бодрствовала до самого рассвета, вспоминая комнату в Версале, плеск фонтана за окном и почти явственно слыша ровное, громкое дыхание мужа. Наконец проснулись птицы, и дневной свет слегка рассеял тоску Клер. «Нет! – подумала она. – С Кристианом все будет совсем иначе. Я люблю его душу и так же пылко люблю его тело, молодое, стройное. Люблю изящество его движений. Мое разочарование объясняется просто неожиданностью, страхом, стыдом. Я была в доме своего мужа, в двух шагах от своего ребенка. А в другом месте, позже, мы будем по-настоящему счастливы».

Она повторила, полная надежды: «Мы будем счастливы!» – и заснула.

Когда она сошла вниз, Кристиан уже сидел на террасе, сияющий и бодрый. Он не смог сказать Клер слова, которых она ждала, – рядом сидели Альбер-младший и его няня, – но встретил ее с нежностью и прочел ей прелестную сцену, написанную нынче утром. Когда они остались одни, Клер попыталась объяснить ему, как она страдала и будет страдать в этой ложной ситуации.

– Ложной? – переспросил Кристиан. – Ложной! Напротив, этой ночью она как раз перестала быть таковой.

– Между нами – конечно, но в отношении моего мужа и вашей жены…

– О, что значат законные узы в сравнении с такими пылкими чувствами, как наши?!

– Но существуют не только человеческие законы, Кристиан. Есть еще и Божьи…

Кристиан взял красную розу и с улыбкой коснулся ею лба Клер со словами:

– Дорогая, берегитесь прописных истин. Почему Божьи заповеди должны осуждать то, что установили сами же боги? – И он мягко провел розой по губам Клер, декламируя вполголоса:

В любви укрывшись, точно в девственном бору,

Два наших сердца нежность тихо источают,

Как пара соловьев, поющих ввечеру.[93]

«Поэзия иногда оказывает поэтам странные услуги!» – подумала Клер с внезапным раздражением.

Следующей ночью Кристиан опять пришел к ней, как приходил и потом, почти каждую ночь. Днем она ждала этого момента со страстной надеждой, но всякий раз с отчаянием убеждалась, что ее удел – быть всего лишь сторонней наблюдательницей сверхчеловеческого экстаза, от которого ее отделяла невидимая стена.

XXXVI

25 августа Шарль Форжо получил телеграмму из Сарразака от своей невестки. Генеральша Форжо писала, что ей срочно нужно повидаться с ним, и просила снять ей комнату в Париже. Он нашел для нее номер в ближайшем к себе отеле и пригласил на ужин в день ее приезда, вместе с Сибиллой и Роже.

– Сиб, мне бы хотелось, чтобы ты присутствовала, – сказал он дочери. – Я догадываюсь, о чем пойдет речь. Все эти женские истории… Когда я был в Динаре, там уже собиралась гроза. Так что давай приготовим зонтики!

Госпожа Форжо изложила эту историю без обиняков:

– Мисс Бринкер, которая должна была провести на мысе Фреэль весь август, буквально сбежала оттуда, обнаружив, что Клер живет там с любовником.

– С любовником? – прервала ее Сибилла. – Тетя Анриетта, а вы уверены, что это именно так? Зная Клер, я бы очень удивилась.

– Ну, если он ей не любовник, тем лучше! – вздохнула мадам Форжо. – Но в любом случае совершенно неприемлемо, чтобы Клер жила там одна с посторонним мужчиной. Я прикажу ей отослать его и немедленно вернуться сюда.

– Тетя Анриетта, на вашем месте я бы этого не делала. Клер ведь очень похожа на вас. Она заупрямится. Тем не менее хорошо было бы обсудить с ней эту ситуацию. Очень серьезную ситуацию, и не только для нее, но и для нас, не правда ли, Роже? В случае разрыва Клер и патрона неизвестно, каковы будут последствия, но я все же надеюсь, что избежать этого можно и даже нетрудно. В конце концов, патрон и так уже фактически разошелся с Клер, и все, чего он хочет от нее, – это не выставлять его на посмешище. Почему бы вам, тетя Анриетта, не позвонить Клер: скажите ей, что вы в Париже, и попросите приехать повидаться с вами. А там посмотрим, как она отреагирует.

– Хорошо сказано, Сиб! – воскликнул дядя Шарль. – Слушайтесь Сиб, Анриетта, у нее верный нюх!

– Но кто же он – этот Менетрие? – спросила мадам Форжо.

– Поэт, слегка герметичный, но очень талантливый, – ответил Роже Мартен.

– Очень талантливый? – вмешалась Сибилла. – А вот это пока неизвестно, никто еще не прочел ни единой его строчки, но нельзя отрицать, что он обаятелен и умен. Даже сам патрон и тот попался на эту удочку.

– Но как он появился в жизни моей дочери?

– Ему создала репутацию Эдме Ларивьер, которая затем передала его с рук на руки Клер. Превосходная идея, ничего не скажешь!

– А откуда он взялся?

– Менетрие? Понятия не имею, из какой он семьи. Во всяком случае, манеры у него безупречные. Эдме рассказывала мне, что он женат на женщине-скульпторе и у них есть одиннадцатилетняя дочь, но что он всегда вел независимый образ жизни.

– Ах, так он женат? – с облегчением воскликнула мадам Форжо. – Тем лучше! Его жена станет нашей союзницей. Что же до него, то мисс Бринкер сочла этого господина высокомерным и безразличным; когда она вернулась с мыса Фреэль, она была просто вне себя от ярости. Я никогда еще не видела ее в таком состоянии.

Госпожа Форжо последовала совету Сибиллы и вызвала Клер в Париж, ни в чем не обвиняя ее. Вопреки ее опасениям, Клер обрадовалась звонку матери. Пребывая уже несколько дней в полном смятении от двусмысленной ситуации, в которую она попала, Клер решила тотчас покинуть Бретань и вернуться в Париж. Там она надеялась встречаться с Кристианом вне дома, подальше от тех, кто за ней следил. В ожидании приезда дочери мадам Форжо ежедневно виделась со своей племянницей Сибиллой.

– Но как это Клер позволила мужу так решительно отдалиться от нее? – недоумевала она. – Ведь она прекрасно знает, что ее жизнь, и моя, и ваша и жизнь семьи Блеза целиком и полностью зависят от отношения Альбера!

– Клер о таких вещах не думает, тетя Анриетта. Или если думает, то очень уж хорошо это скрывает! Она сосредоточена лишь на самой себе, на своих чувствах, впечатлениях, на своих любимых писателях. И вот результат: патрон, который требует, чтобы все слушали его как зачарованные, нашел других, не менее прекрасных слушательниц, а Клер проиграла самую блестящую свою партию. А ведь мужчинами так легко управлять, вы не находите, тетя Анриетта? Они все так очаровательно самодовольны, что ими можно вертеть как угодно. Но вот беда: Клер это неугодно.

– Увы, мне никогда не везло! – вздохнула мадам Форжо. – Мой муж не смирялся с политическими устоями жизни; моя дочь не смиряется с устоями супружеской жизни. Ну ничего, я ей выскажу все, что я о ней думаю!

И в самом деле, она обрушила на Клер весь свой праведный гнев:

– Твоя неосмотрительность и твой эгоизм меня просто ужасают! Вспомни, дитя мое, что я сказала тебе перед свадьбой: в твоей власти заинтересовать мужа нашим Сарразаком и тем самым восстановить благосостояние семьи. Альбер сразу же – притом втайне от тебя, что было весьма деликатно с его стороны, – выделил мне не только пенсион, но и годовой кредит на обустройство замка, и, можешь мне поверить, я нашла этим деньгам достойное применение. Если бы ты сумела вызвать у него любовь к себе, стать незаменимой, он постепенно привык бы ездить каждый год в Лимузен. А ты вместо этого…

– Мама, неужели вы думаете, что целью моей жизни было желание обустроить наше имение или заманить владельца автомобильного завода в Лимузен?

– А в чем же, по-твоему, цель жизни, позволь узнать?

– Добиться совершенства в духовном плане, если верить в будущую жизнь, и в сентиментальном – если заботиться о земной.

Мадам Форжо в отчаянии воздела руки к небу:

– Сколько красивых фраз, и для чего? – чтобы признать, что ты хочешь свободно видеться с любовником!

– Ну, раз уж вы прибегли к таким выражениям, то – да, я хочу свободно видеться с моими друзьями.

– И тебе безразлично, что ты разоришь домашний очаг, где стоит детская колыбель? Что ты выбросишь на улицу родную мать, кузину, которой ты всем обязана, несчастное семейство Блеза и множество других ни в чем не повинных людей, которые станут жертвами твоей ссоры с мужем?!

– Колыбели не стоят в очагах, мама. В крайнем случае, они стоят под крышей дома.

– Не смей мне дерзить, Клер!

– Я и не думала, мама. Я просто хочу понять, каким образом и зачем мне «выбрасывать всех вас на улицу»? Во-первых, я не ссорилась с Альбером, который ни сном ни духом не посвящен во все ваши истории. В конце концов, вы же не обязаны отвечать за меня.

– Слава богу, нет! И если тебе придется покинуть Альбера, я первая буду ратовать за то, чтобы мой внук воспитывался у него.

– Я совсем не против, – ответила Клер.

– У тебя просто нет сердца!

– Мама, вы уж определите, в чем упрекаете меня – в том, что я люблю? Или в том, что не люблю? В том, что у меня слишком много сердца или что его нет совсем?

В этот момент появилась Сибилла.

– Ага, вот что тут происходит! – весело воскликнула она. – Вы устроили Мелизанде головомойку, тетя Анриетта? Хотите знать мое мнение? Пусть делает что угодно вместе со своим Пеллеасом, но не забывает, что ее родные работают у Голо![94]

Тем временем Эдме и Франсуа Ларивьер пригласили Менетрие к себе на ужин. Им хотелось выяснить, что произошло и каковы чувства Кристиана.

– Не вижу никаких причин отрицать, – сказал он в ответ на осторожный вопрос Эдме, – что мы с Клер любим друг друга.

– А вы не думали о том, что она рискует из-за своей неосторожности потерять мужа и сына? – спросил Франсуа.

– Ее муж, если верить тому, что она мне сказала, ей уже больше не муж.

– Фактически, может быть, – сказал Ларивьер, – но официально, по закону…

– Вопрос в том, – возразил Кристиан, – чтобы определить, нужно ли жертвовать счастьем Клер и моим ради закона? Такая личная жертва может считаться законной (да и в том я не очень уверен), когда на кону стоит существование общества, но в данном случае… Какой урон потерпит французское общество, если мы с Клер будем любить друг друга?

– И все-таки факт остается фактом: самыми устойчивыми являются те общества, где страсти не выходят за пределы, установленные законами, – ответил Ларивьер. – Свобода нравов и их падение неизменно идут об руку.

Эдме решила, что пора ей спустить на землю этих мужчин, всегда готовых воспарить в облака, в разреженный воздух, столь благотворный для отвлеченных идей:

– Скажите, Кристиан, что вы можете предложить Клер? Вы ведь женаты.

– О, почти нет, – ответил он. – Я очень любил Фанни. Когда-то она была для меня вдохновительницей и подругой. А нынче стала самою собой – известным, признанным скульптором. Мы больше не нужны друг другу. И теперь мне нужна Клер.

Эдме спросила себя, не без легкого укола ревности, что Клер может привнести в творчество и жизнь Кристиана Менетрие. «Клер красива и умна, этого у нее не отнимешь, – думала Эдме, – но в ней так мало человеческого тепла. Поистине, мужчины – странные существа, а их реакции непредсказуемы».

И пока она размышляла, Ларивьер и Менетрие снова улетели в заоблачные дали, к своим абстрактным идеям.

XXXVII

Дневник Клер

15 сентября 1923. – Я намеревалась по возвращении Альбера открыть ему всю правду и потребовать свободы. Но захлебнулась, помимо воли, в домашней рутине, которая не оставила мне места для таких решительных действий. Альбера тут же вызвал к себе Пуанкаре, который решил послать его в Рур для переговоров с германскими промышленниками. Он едет уже завтра, и я ничего ему не сказала. Правда, я надеялась, что меня выдадут другие – Роланда, Оноре, Эжен, няня Флойд, – избавив тем самым от необходимости объясняться. Но наши слуги, похоже, не стали сплетничать, а Роланда, со свойственным ей цинизмом, объявила мне:

– Милая Клер, я знаю вашу тайну, но, будьте уверены, никто не сохранит ее лучше меня. Вы со мной не боретесь, и я не стану бороться с вами. Ведь если патрон разведется, я рискую получить соперницу, во сто раз более опасную. Поэтому я буду на вашей стороне.

– А как же Альбер? – спросила я. – Что ему известно? Что он думает?

Она засмеялась:

– У Альбера сейчас такие сложные проблемы, что ему прежде всего нужен покой в личной жизни.

Как же мне было тяжело: целый месяц готовиться к бесстрашному признанию, а потом, так ничего и не сделав, снова погрязнуть в болоте обмана.

2 октября 1923. – Эта прекрасная осень, которая должна была стать самой счастливой в моей жизни, принесла мне, напротив, одни горести. В сентябре Кристиан уехал из Парижа; две недели назад он вернулся, и мы встречаемся – довольно часто, но тайком и наспех. Я всегда порицала женщин типа Роланды; и мне тяжело сознавать, что теперь они считают меня «своей». Мне отвратительны их понимающие взгляды, предложения водить дружбу, договариваться о взаимной спасительной лжи. Но разве я имею право возмущаться? Разве я не делаю то, что всегда осуждала? Чтобы проводить воскресные дни с Кристианом, я вынуждена полагаться на молчание моей горничной и шофера. Они дают мне понять, что я в них нуждаюсь, и я чувствую, что между собой они насмехаются над «развратными хозяевами». Я презираю, ненавижу себя. Зато Кристиан, будучи безбожником, не мучится подобными чувствами – и потому, что для него физическое наслаждение превыше всего, и потому, что он живет на обочине любого общества. А вот для меня, права я или нет, грех, особенно плотский, был и остается самым ужасным из всех. Да и какое удовольствие я получаю от этих мимолетных объятий? Хотела было написать: никакого. Но это неправда. Если бы я не любила Кристиана, мне было бы легко отказаться от него, порвать. Увы, я его люблю; я хочу быть рядом с ним; я восхищаюсь его умом, его творчеством, его близостью; мне приятно чувствовать, что я ему полезна, даже необходима. Я уже не смогла бы жить без него, только хочется, чтобы эта жизнь была честной, открытой и чистой – да, чистой!

3 декабря 1923. – Я редко открываю эту тетрадь, мне почти нечего записывать. И все-таки время от времени меня обуревает властное желание подвести итоги. Выразить свои чувства к Кристиану. Свое растущее восхищение им как поэтом. В настоящий момент он пишет, на тему Мерлина и Вивианы, которую я ему подсказала, драму, прекрасную и более человечную, чем его предыдущие произведения. Как приятно сознавать, что он принял почти все мои пожелания! «Вы оказываете на мою работу самое благотворное влияние», – сказал он мне, и я чувствую, что мою власть над ним (если таковая и существует) можно назвать скорее духовной, нежели физической. О, как я горжусь этим! Кристиан-человек восхищает меня своим абсолютным бескорыстием, интеллектуальным благородством. Деньги, почести, успех, даже слава ему совершенно безразличны. Он стремится создавать произведения, которые мог бы любить сам. Ничто другое его не интересует, да и я нужна ему лишь в той мере, в какой способствую его творчеству. А Кристиан-любовник? Увы, в этом любой мужчина может только разочаровать меня. Еще в первые наши вечера на мысе Фреэль я чувствовала, с какой тревогой, с каким стыдом и смущением Кристиан маскировал поэзией обнаженность своего желания. Сейчас он, кажется, уже считает естественным и привычным, когда я дарю ему свое тело, хотя для меня этот акт все еще остается жертвоприношением – смиренным, но подневольным. Двойственность натуры Кристиана: волшебник, повелитель божественных теней – и студент, циничный и развращенный. Но я люблю его таким, какой он есть.

8 декабря 1923. – Убожество ледяной каморки на первом этаже, где Кристиан принимает меня. Моя спальня в башне Сарразака – просто райский уголок в сравнении с этим мрачным, сырым колодцем. Ну как мужчины могут думать, что женщине приятно раздеваться в пять часов пополудни в безобразной, плохо натопленной и задымленной комнате?! Если когда-нибудь Кристиан прочтет мой дневник, он будет удивлен, даже возмущен. Но я когда-то обещала себе писать все как есть. Иначе зачем вести дневник?

10 декабря 1923. – Долгий разговор с Эдме. Я уже давно хотела попросить ее рассказать мне про Паолу Бьонди, про Фанни: мне нужно знать все о «предыдущей» жизни Кристиана, в которую она посвящена больше, чем я. Правда, я не могу безоговорочно верить Эдме: с тех пор как Кристиан любит меня, я чувствую в ней непонятное предубеждение ко мне. Она, конечно, в этом не признается, да, вероятно, и сама не осознаёт его, но я-то чувствую, что она привыкла быть для него конфиденткой, советчицей и сердится оттого, что я заняла ее место. Вот почему она говорит о нем уже не с таким пылким восторгом, как прежде. По ее словам, Паола Бьонди была женщиной легких нравов, имела множество любовников и Кристиана ни во что не ставила. Эта красивая итальянка, владелица виллы близ Флоренции, в свое время предоставила Кристиану романтический павильон в саду, где он мог работать; Эдме намекнула, что именно это его с ней и связывало. Я ей не верю. Что же касается Фанни Менетрие, по словам Эдме, она любила Кристиана до тех пор, пока не убедилась, что нужна ему больше, чем он ей. Вначале их связывала общая любовь к искусству каждого из них и восхищение талантом другого. Но со временем она устала от этого человека, пренебрегавшего всеми обязанностями главы семьи. Если верить Эдме, Фанни стала искать и нашла более приземленного спутника. Девочка – ее зовут Гиацинта, и Эдме ее видела, – очень похожа на отца. Я хотела бы с ней познакомиться.

20 декабря 1923. – Решила сделать Кристиану рождественский сюрприз, который, надеюсь, приведет его в восторг. Я нашла в одном старом доме на левом берегу Сены квартирку из трех комнат, которую сняла на свое имя и которую с удовольствием обставляю теперь, бегая по антикварным лавкам. Из окон он сможет любоваться старым запущенным садом, где прячется какой-то монастырь и где прогуливаются монахини. Деревянные панели квартиры очень хороши, а полки я постепенно заполняю его любимыми книгами. Таким образом, мне нетрудно представлять себе, что я живу здесь вместе с ним. Увы! Пока это всего лишь одна из тех историй, которые я рассказывала себе в детстве, но, кто знает… Вдруг когда-нибудь…

26 декабря 1923. – Я привела Кристиана в нашу квартиру. Она ему понравилась, и его детская, простодушная радость восхитила меня. Приятно смотреть, как естественно принимает он все, что для него делается. Иногда он даже вызывает во мне ощущение, будто я его служанка. Это короткое, мимолетное чувство. Но я противлюсь ему всей душой! Словно я и впрямь взбунтовавшаяся рабыня, с ее смутной тягой к возмездию.

3 февраля 1924. – Великая радость: я уговорила Жан-Филиппа Монтеля написать музыку на либретто, которое Кристиан по моей просьбе создаст на основе своей драмы «Мерлин и Вивиана». Я уверена, что этот спектакль произведет фурор и прославит Кристиана перед широкой публикой, ведь он давно уже достоин этого. Благодаря дружеским отношениям Пуанкаре с Альбером мне удалось добиться у дирекции Опера Комик права внеочередного представления оперы. Если бы еще год назад мне сказали, что я воспользуюсь высоким положением мужа ради любовника, я бы отвергла эту гипотезу с высокомерным презрением. И может быть, тогда была бы права?

5 февраля 1924. – Вчера вечером дома, во время ужина, ожесточенный спор между Альбером и банкиром Ольманом по поводу курса франка. Я ровно ничего в этом не понимаю, но меня поразили основательность и сила аргументов моего мужа.

– Война, – сказал он, – стоила Франции большей части того, чем она владела. Логика требует, чтобы общество под названием Франция сократило свой капитал и чтобы каждый француз смирился с этой потерей, дабы спокойно пользоваться тем, что осталось. Вы же, напротив, собираетесь повысить покупательную способность франка, доведя ее, елико возможно, до прежнего, довоенного уровня и превратив нашу потерю в увеличение капитала. Это финансовая политика для сумасшедшего дома.

– И однако, – возразил Ольман, – именно эту политику проводит Пуанкаре, которого, я полагаю, вы уважаете.

– Да, – ответил Альбер, – но отношение господина Пуанкаре к франку я назову чисто сентиментальным. Это реакция лотарингца и патриота, который думает так: «Мы выиграли войну и, следовательно, ничего не потеряли – ни пяди нашей земли, ни гроша из нашего золотого запаса». Это благородная позиция, но итоги должны выражаться в точных цифрах, а не в чувствах. Если количество товаров уменьшилось, а курс франка поднялся, значит покупательная способность каждого франка понизилась. Это и ребенку ясно.

Тут даже я его поняла и восхитилась его острым умом, таким проницательным, когда это касается знакомых ему вещей. Эдме Ларивьер когда-то сказала мне:

– Вы ошиблись, не пожелав перевоспитать своего мужа вместо того, чтобы искать на стороне: материал был великолепный.

Это верно, но я не могла стать для Альбера тем, что ему было нужно.

25 февраля 1924. – Катастрофа. Альбер получил – и показал мне – анонимное письмо, разоблачающее мое «развратное» (sic!) поведение. Судя по стилю, оно написано каким-то заводским рабочим, вероятно со слов моего шофера, так как в нем содержатся вполне определенные сведения. Альбер, страшно раздраженный, сказал мне:

– Так дальше не может продолжаться. Я требую уважения к себе в моем собственном доме. Либо ты впредь будешь вести себя безупречно, либо мы разведемся. Лучше мучительная, но короткая операция, чем долгая болезнь.

Мое решение было принято мгновенно. Я не откажусь от Кристиана. Но предвижу нападки со всех сторон. Мама будет против меня, как и дядя Шарль, мисс Бринкер, Сибилла, Эдме, Ларивьер, Роланда, а может быть, увы! – и сам Кристиан. Не потому, что не любит меня, но разводиться, снова вступать в брак, консультироваться с адвокатами, собирать необходимые документы – все эти сложные процедуры испугают его. Он стремится лишь к одному – забыть о прозе жизни и всецело посвятить себя творчеству. И если мне придется вынудить его хотя бы на короткое время спуститься на землю, он меня проклянет.

27 марта 1924. – Вчера трехчасовой спор с Кристианом, ужасный, почти оскорбительный для меня, потому что он твердил одно:

– Вы же знаете, я не создан для брака. Я уже избавился от одной семьи, и не для того, чтобы погрязнуть в другой. Художник не должен жениться. Его искусство живет вечным обновлением, надеждами и потерями. А незыблемость брака губит его.

И еще он сказал: «Равновесие у нас, писателей, – это неустойчивость, а лучшая погода – ураган».

Сам себе противореча, он перемежал все это уверениями в любви, несомненно искренними. Но мне было больно. Я навязала ему ответственность за нас обоих, а это слово его ужасает. Все закончилось тем, чем и кончаются ссоры любовников, но, странное дело, я никогда еще не была настолько близка к Земле обетованной. Слезы и горе возбудили во мне какой-то яростный, неукротимый и нездоровый пыл. Однако я все же не преодолела ту «стену», хотя твердо знаю, что брак подарит мне доступ в рай. До сих пор меня сковывало в объятиях Кристиана сознание незаконности, непрочности нашей тайной любви. Зато в полноте и спокойствии нашей совместной жизни все обязательно наладится.

10 апреля 1924. – Решено: мы с Альбером разведемся без лишнего шума, как только Кристиан получит от Фанни согласие на развод. Альбер повел себя благородно: он согласился подождать при условии, что я обещаю оставить ему сына. Ну, вот и окончен первый акт моей жизни. Стал ли он полным фиаско? Надеюсь, что нет. В общем-то, я не причинила Альберу непоправимого несчастья. Но я ухожу вовремя. Женщина может только любить или разрушать – а я его не любила.

XXXVIII

Кристиан Менетрие никак не мог решиться на новый брак – так лошадь артачится перед препятствием. Он любил Клер, но боялся, что она принудит его к своему образу жизни, отвратив от творчества и от него самого.

– Вы знакомы с таким множеством людей! – говорил он ей. – Я не смогу жить в этой толпе. Для того чтобы люди поставляли мне материал для книг, я должен видеться с каждым из них долго, наедине и томить на малом огне их признания. А что я, по-вашему, могу делать в полной гостиной? В обществе я чувствую себя несчастным, немым и никчемным.

– Если вы пожелаете, Кристиан, я никого больше не стану принимать. И не сочту это такой уж великой жертвой.

– Кроме того, вы слишком богаты, моя дорогая. Даже после развода у вас останется огромное состояние. А я не желаю быть богатым, это противоестественно. Что знают богачи о жизни? Только слуг и других богачей. Уже не помню, кто это сказал, что для них земля – это пустыня, уставленная мажордомами. Богатой женщине чуждо материнство, поскольку ее ребенка растят другие. Богатый мужчина не знает любви – ведь он может ее купить. А мне, для моего творчества, необходимы матери и любовники, бедняки, простые солдаты и рабочие. И от всего этого вы меня отгородите, хочется вам того или нет.

– Но почему, Кристиан? Еще вчера вы принимали от своих почти незнакомых поклонниц дома́, круизы, гостеприимство. Так почему бы вам не разделить такую жизнь со своей женой?

– Это не одно и то же. Я соглашался лишь на короткие привалы и всегда был волен сбежать. Кроме того, чтобы разделить с вами вашу жизнь, мне придется открыто бросить Фанни, которая была мне верной подругой в трудные годы. Если я это сделаю, мои друзья строго осудят меня, и сердце подскажет мне, что они правы.

– Неужели у вас такое чувствительное сердце, Кристиан? Вы ведь, как и я, эгоцентрист. Впрочем, что касается Фанни, вам не стоит терзаться угрызениями совести. С тех пор как я занимаюсь своим разводом, мой поверенный установил за ней тайное наблюдение. Мне стало известно, что у нее есть своя жизнь, и это вполне естественно, раз вы не живете с нею; в любом случае это не позволяет ей ни судить вас, ни препятствовать нашим планам.

И тут Кристиан пришел в неистовую ярость, изумившую Клер:

– Вы установили слежку за моей женой? Да по какому праву? Кто вам позволил вмешиваться? Поистине, Клер, вы бесчувственное, непостижимое существо! Как вы не понимаете, что некоторые ваши поступки шокируют и отвращают меня от вас?!

Наконец в ноябре 1925 года двойной развод был утвержден «на основании взаимной вины и неприязни сторон», и летом следующего года Менетрие женился на Клер.

Она долго совещалась с адвокатами – специалистами по делам религии в надежде изыскать способ аннулировать свой первый брак в Риме и заключить второй церковный брак. С этой целью она дала Сибилле щекотливое поручение к матери – сама она побоялась обращаться к ней в этой деликатной ситуации. И Сибилле пришлось отправиться в Сарразак, поскольку мадам Форжо, с тех пор как ее дочь затеяла развод, воздерживалась от поездок в Париж.

– Понимаете, тетя Анриетта, – сказала Сибилла, – Клер – человек религиозный и безумно хочет венчаться в церкви, но, похоже, это зависит только от вас. Да-да, поверьте, это именно так. Клер утверждает, что, если вы заявите, будто оказывали на нее давление и принудили выйти замуж за господина Ларрака по расчету, Церковь может признать этот брак недействительным.

– Но как же это возможно, если от их союза родился сын?!

– О, вы знаете, тетя Анриетта, я не сильна в церковной юриспруденции. Мне казалось, как и вам, что церковный брак нерасторжим… ну, разве что он не был осуществлен по причине бессилия одного из супругов, что в данном случае не имеет места. Но кажется, есть и другие прецеденты для аннулирования. Ведь что делает брак священным таинством? – взаимное согласие супругов. Так вот, если ваша дочь вступила в брак по принуждению, то в глазах Церкви она является незамужней женщиной.

– Да как же это? – воскликнула мадам Форжо. – В один прекрасный день Клер обручается в Бретани с человеком, которого я в глаза не видела, а теперь она хочет заставить меня сказать, что я выдала ее замуж силой? Ну, знаешь ли, Сибилла, всему есть пределы, даже бессмыслице!

– Я вас прекрасно понимаю, тетя Анриетта, но думаю, что гражданский брак Клер возмутил бы вас еще сильнее.

– Скажу больше: я вообще не посчитаю это браком. И категорически отказываюсь лжесвидетельствовать в церковном суде. Для этого я слишком почитаю религию.

На том переговоры и окончились, и Клер пришлось заключить свой второй брак всего лишь в мэрии Восьмого округа. Генеральша Форжо на свадьбу не приехала.

– Я не собираюсь одобрять своим присутствием это безумие, – заявила она госпоже де Савиньяк. – Если Клер угодно погубить свою жизнь, то пусть все знают, что я против этой авантюры.

– Но ведь она выходит замуж за человека, наделенного великим талантом, – мягко возразила Анна де Савиньяк.

– Лично я никогда не понимала его писанину! – отрезала генеральша. – Да и не в том дело. Я знать его не хочу, потому что не считаю своим зятем. И пока брак Клер не расторгнут Церковью, он был и останется единственно законным союзом между ней и отцом ее ребенка. А я всегда буду предана бедному Альберу, он вел себя в высшей степени благородно.

Дядя Шарль оказался более снисходительным, что было с его стороны довольно смелым поступком, если учесть значительную роль клиентуры Ларрака в делах его фирмы. Но он любил Клер, а кроме того, мадам Жанен, знавшая, что лирическая драма Менетрие будет поставлена в Опера Комик, сказала ему:

– Будьте на их стороне. Мало ли что… Может быть, когда-то и мне перепадет там роль.

Поэтому Шарль Форжо сказал Клер, когда она объявила ему о предстоящей свадьбе:

– Вот как, мамзель Клерон? Значит, решила сменить муженька, выйти за другого? Твоя матушка этим крайне недовольна, знаешь ли. Она прямо засыпала меня письмами – хочет, чтобы я вмешался в это дело, чтобы я отрекся от тебя… Но я все-таки буду твоим свидетелем – это уже входит у меня в привычку.

Свидетельницей Кристиана стала Эдме Ларивьер. А Сибилла и Роже, стремясь сохранить дружбу с Клер и одновременно проявить осторожность, срочно организовали «деловую поездку» в Лондон как раз на время ее свадьбы и прислали оттуда телеграмму, в которой, вместо поздравлений, стояла дежурная фраза «желаем счастья».

Дневник Клер

17 сентября 1926. – Вчера состоялась наша свадьба. Ну что сказать… Я так надеялась… но судьба оказалась безжалостной ко мне! Во-первых, наш брак все же не стал церковным, и я горько сожалею об этом, терзаюсь угрызениями совести. Гражданский брак – просто жалкая формальность, не вызывающая никаких чувств. Мне казалось, что я расписываюсь в договоре об аренде или в получении паспорта. Кристиан так откровенно скучал, что я пожалела его и почувствовала себя кругом виноватой. Мэр произнес напыщенную речь, в которой назвал «Орфея» «жемчужиной французской словесности». Я даже испугалась, что Кристиан сейчас встанет и уйдет. А потом… Мы планировали провести первый вечер нашей супружеской жизни вдали от Парижа. Я сама любовно выбрала в Компьени комнату с окнами, выходящими в лес. Но как раз в тот момент, когда мы собрались выезжать, на Париж обрушилась какая-то чудовищная гроза. Машина, которую я заказала, не пришла, застряв в этом потопе. И Кристиан, уставший от церемонии, воспользовался этим предлогом, чтобы остаться в Париже. Мы уныло поужинали у «Файо» и вернулись из ресторана в квартиру, так что наша «ночь любви» не ознаменовалась никакой переменой декораций. Громы и молнии не унимались до самого утра. Видимо, моя ненавистница Афродита добилась от Зевса этой божьей угрозы моему счастью. «Все пропало, мадам!» – как сетовал мой дорогой аббат. И мне захотелось, словно владелице Монтальского замка, начертать на наших стенах: «Больше не надеюсь!»

20 сентября 1926. – Я прекрасно знаю, чего ждала, на что уповала:

Уютный милый дом, круг ласкового света,

Мечтательная мысль, блуждающая где-то,

Взгляд, утопающий во взгляде милых глаз,

Над чаем жаркий пар, закрытых книжек час.

Так сладко чувствовать, что вечер на исходе;

Усталость томная, готово всё в природе

Влюбленных сумраком окутать в эту ночь —

Дождаться бы, мечтою время превозмочь,

Ускорив ход часов, поторопив недели,

Дабы скорей достичь своей заветной цели![95]

Да, вот и я хотела «мечтою время превозмочь, ускорив ход часов, поторопив недели»! Но в жизни, о мой милый Верлен, счастья не бывает, не бывает никогда. Наш домашний очаг – всего лишь эта крошечная квартирка, которую я с такой любовью обставила для Кристиана и которую он завалил книгами и нотами, превратив ее в храм беспорядка, в приют пыли.

– Кристиан, – сказала я сегодня утром, – вы позволите мне прибрать на вашем столе?

– Дорогая моя, – кротко ответил он, – если вы дотронетесь хотя бы до одного листка, мы расстанемся навсегда!

«О, эти мужчины! – сказала бы мисс Бринкер. – Нечистые, самодовольные животные».

23 сентября 1926. – Прежде всего я должна куда-нибудь переселить Кристиана. На улице Варенн я подыскала для нас большой дом. Самое трудное – уговорить его перебраться туда. Но это необходимо. Здесь, в трех комнатушках, я все время натыкаюсь на его посетителей. Нынче утром я вошла к нему, когда он обсуждал какую-то сцену с Монтелем, и сразу поняла, что мое присутствие раздражает их обоих. А кроме того, сюда наведываются и посетительницы. Я прекрасно понимаю, что должна их терпеть, ведь его всегда будут осаждать журналистки, поклонницы, актрисы. Но я предпочитаю их не видеть.

25 сентября 1926. – Я пригласила сюда моего сына, чтобы он не отвыкал от меня, но его приход обернулся полной катастрофой. Няня Флойд с ужасом взирала на горы книг. А Берти все твердил:

– Вы здесь живете, мама? А почему вы живете в таком маленьком домике?

Потом он вдруг решил, что стопки книг – это вражеская крепость, бросился на них и стал носиться по кабинету, производя не меньше разрушений, чем некогда танки его отца. Кристиан, который до этого с ангельским терпением пытался развлечь его, рисуя поезда, домики и зверюшек, внезапно пришел в ярость. Берти расплакался и сказал мне:

– Мама, а когда этот злой господин уйдет отсюда?

– Вот сейчас же и уйду! – выкрикнул Кристиан и ушел.

15 октября 1926. – Уже меньше стычек: во-первых, наша семейная жизнь, дневная и ночная, наконец устоялась; во-вторых, начались репетиции «Мерлина и Вивианы», они захватили нас обоих и, как ни странно, крепко сплотили. Но сменить эту рутину на мечту мне так и не удалось. «Больше не надеюсь, больше не надеюсь, больше не надеюсь!»

XXXIX

В декабре 1926 года в театре Опера Комик состоялась премьера «Мерлина и Вивианы», и это положило начало блистательной карьере автора, а его лирическая драма заняла первое место в ряду самых популярных спектаклей мира. Со времен «Луизы»,[96] со времен «Пеллеаса и Мелизанды» ни одно французское произведение ХХ века не знало такого оглушительного триумфа. Через год этот спектакль прошел в театрах Метрополитен-опера и Ковент-Гарден, приведя публику в подлинный экстаз. Нью-Йорк стал называть именем «Вивиана» свои духи, ткани и яхты, а новый зимний спортивный курорт получил название «Броселианд-парк». Шум, поднявшийся вокруг имени Менетрие, быстро умножил количество его читателей. Сборник стихотворений в прозе «Классические и варварские мифы», опубликованный зимой 1927/28 года, достиг тиража, изумившего как издателя, так и самого автора.

– А я-то считал себя трудным писателем! – с легкой горечью говорил Кристиан.

– Можно быть трудным писателем, но нельзя им оставаться вечно, – утешал его Монтель. – Посмотрите, что творится у нас, музыкантов. Нынешние дети с колыбели понимают Дебюсси, а их отцы привыкали к нему годами.

Клер сыграла тайную, но огромную роль в новых успехах своего мужа. Она не только подсказала ему идею сделать из «Мерлина» лирическую драму, но еще и организовывала и подпитывала его нарождавшуюся славу. Она приучила к регулярному труду литератора, который по натуре был малотрудолюбив. До их свадьбы Кристиан, предоставленный самому себе, вставал на заре, с удивительным тщанием варил себе черный кофе, два-три часа работал за письменным столом, а в остальное время бродил где придется и грезил. Вторую половину дня он любил проводить в обществе подруг, таких как Эдме Реваль, Паола Бьонди или Дениза Ольман, которые обхаживали его, точно балованного ребенка; лежа на диване, он выслушивал их откровения или просил читать ему вслух его любимых авторов. Клер, движимая жгучей ревностью, энергично устранила этих жриц – поглотительниц времени. Она тщательно охраняла покой супруга, когда он работал, подстегивала его, направляла, требовала все новых драм, поэм, сказок – и получала их. За три года, прошедшие после их свадьбы, Кристиан написал больше, чем за предыдущие пятнадцать лет.

Принесла ли она ему счастье? Трудно судить. Известность и богатство не доставляли Кристиану Менетрие никакого удовольствия. Вкусы у него были простые, и он терпеть не мог около себя слуг.

– Я хочу быть уверенным, что никто не войдет в комнату, где я работаю, – говорил он Клер, – вот для меня самая большая роскошь.

Он безмерно радовался, выпуская из-под пера своих персонажей, а Клер умело поддерживала пылавший в нем огонь вдохновения. Она всегда была готова не только терпеливо, но и с нескрываемым удовольствием подолгу обсуждать с ним развитие действия в той или иной сцене, выразительность той или иной реплики, выбор нужного слова. Может быть, именно оттого, что в ней самой погиб писатель, она стала для Кристиана неоценимой помощницей в его исканиях, и, без сомнения, только поэтому он терпел ее домашнюю, довольно тягостную тиранию.

Однако сама Клер по-прежнему относилась к большинству людей надменно и бессердечно. Она гораздо полнее, чем он, насладилась плодами его успеха. Наконец-то ее жажда славы, зародившаяся еще в детстве, была удовлетворена. Имя Менетрие, его творчество стали теперь известными и почитаемыми не только во Франции, но и во всем мире. Ненасытная гордыня Клер находила в этом некоторое утоление. Но чем была ее сердечная жизнь? Что представляла собой пара Кристиан – Клер как частица человеческого общества, как двое любящих супругов? Эдме Ларивьер, которая провела несколько дней в Лимузене у мадам де Савиньяк, попыталась ответить на этот вопрос своей хозяйки.

– Со светской точки зрения, – сказала она, – это несомненный триумф. Кристиан был писателем – любимцем элиты; Клер направила его туда, где он, ничем не пожертвовав, обрел самую широкую аудиторию. Разумеется, ему завидуют собратья по перу. Поль Суде пишет о Кристиане, что «его следует есть под соусом из мифов», – согласитесь, это довольно странно. Сегодня в парижских литературных кругах модно говорить, что «Клер популяризирует Менетрие». Будем справедливы, это вовсе не так. Она уводит его от метафизических и политических тем, приучает интересоваться больше чувствами, нежели идеями, нацеливает на сюжеты, доступные пониманию читателей, а особенно читательниц. Разве это плохо? Не думаю. В конце концов, Толстой и Бальзак – нетрудные авторы, но это не мешает им быть великими писателями, совсем напротив. Недруги Кристиана утверждают, что его творчество стало чересчур женственным. Но в любом произведении необходима толика «женственности», если оно претендует на описание человечества. И те, кто это отрицает, упускают из виду половину проблемы. Только не думайте, будто я потворствую Клер! Могу вам признаться, что она давно уже раздражает и разочаровывает меня.

– Неужели?! Вы ведь так любили ее! – воскликнула мадам де Савиньяк.

– Да, она очень нравилась мне, когда была молодой девушкой. В те времена она отличалась душевным благородством и любовью к прекрасному, что меня очень трогало. Но ее первый брак меня удивил и даже слегка шокировал. Тогда я еще не была знакома с Ларраком и сурово осуждала его. Однако с тех пор я близко узнала его и могу сказать, что он, на свой лад и несмотря на свои недостатки, вполне достойный человек. Клер этого не поняла – или не захотела понять. И в результате упустила один из самых блестящих шансов, какие выпадали когда-либо на долю женщины.

– Да, ее мать говорила мне то же самое. Но как вы объясняете это поведение? Вы ведь сами утверждали, что Клер очень умна.

– Это довольно загадочная история. Я готова поверить – судя по вопросам, которые задавала мне Клер, а также по признаниям любовницы Ларрака, мадам Верье, – что это драма сексуального характера. И драма, которая не окончена, ибо она повторяется в браке с Менетрие.

Мадам де Савиньяк воздела руки к небу:

– Ах, до чего же сложно устроены современные молодые женщины! Я-то думала, что этот второй брак заключен по любви!

– И вы были правы. Вначале это была безумная страсть и с той, и с другой стороны. Но я бы ничуть не удивилась (учтите, это не более чем гипотеза)… ну, в общем, для меня не стало бы неожиданностью, если бы я узнала, что в основе этой взаимной любви было недоразумение. Вполне возможно (я повторяю: возможно, а не бесспорно), что Клер вышла замуж за поэта, а Кристиан женился на женщине. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Нет, – робко промолвила мадам де Савиньяк.

– Ну, слушайте! У меня такое впечатление, что Клер всю свою жизнь лелеет представление о любви, которое создала из своего чтения, из своих грез, но которое категорически не совпадает с обычной земной любовью. Тогда как Кристиан, которого я хорошо изучила, обычный чувственный мужчина, настолько же приземленный в своей личной жизни, насколько возвышенным он был в своих первых стихах. До женитьбы на Клер он держал при себе множество поклонниц, среди которых, наряду с порядочными женщинами вроде меня, были записные грешницы, и вовсю наслаждался их обществом. Отсюда и этот болезненный разрыв между тем, чего Клер ожидала, и тем, что получила.

Мадам де Савиньяк залилась стыдливым румянцем:

– О, все молодые девушки мечтают до свадьбы, но потом… потом приходится…

– Вот именно. Ошибка или, если угодно, беда Клер в том, что она не желает отказываться от волшебных грез своей юности. В ней угадывается сопротивление, род тормоза, и сама она словно заключена в непроницаемую броню. Во всяком случае, совершенно ясно, что она и в новом браке не нашла удовлетворения. Я в этом абсолютно уверена, вижу это по множеству признаков, которые не могут обмануть женский взгляд: во-первых, неестественное возбуждение, желание постоянно быть на виду, блистать, очаровывать, несовместимое с ленивым счастьем женщины, наслаждающейся вдали от публики своими супружескими радостями; затем – болезненное озлобление, горечь и зависть к счастью других, совершенно не свойственные женщине, довольной своей судьбой. Я уже говорила вам, что характер Клер до ее замужества поразил меня истинным благородством. Так почему же теперь она с таким удовольствием выслушивает сплетни, порочащие ее подруг? Почему объясняет наши поступки самыми коварными, самыми низкими мотивами? Почему выказывает по поводу мужчин и жизни прозорливый, но убийственный пессимизм?

– В самом деле, почему же? – наивно спросила Анна де Савиньяк.

– Да потому, что она несчастна, – ответила Эдме. – И пытается убедить себя, чтобы оправдать собственные скрытые неудачи, что все жизни, в особенности жизни влюбленных, обречены на провал. Я уже наблюдала эту черту в других женщинах.

– Значит, вы больше не любите Клер?

– О, я бы не сказала… Я и сейчас готова ее любить, я отнюдь не злопамятна. Хотя могла бы во многом ее упрекнуть. Когда я вторично вышла замуж, то призналась Клер, которую считала самой близкой своей подругой, как я счастлива. К моему великому удивлению, она приняла мои слова с огорчением, почти с гневом. И заявила, что если бы я «обожала» своего первого мужа, как «утверждала когда-то», то не могла бы так скоро влюбиться в другого мужчину. Вот одно из надуманных убеждений, которыми она буквально напичкана. Я на нее не сержусь, хотя она говорила обо мне много плохого Кристиану и даже Франсуа. Нет, я просто жалею ее. Но конечно, мне уже не так приятно видеться с ней; я бы стала и вовсе избегать наших встреч, если бы не мои дружеские чувства к Кристиану. Я считаю, что разумная супружеская пара должна окружать себя только счастливыми и дружными семьями. Раздоры и пессимизм заразны. Скажите, вы когда-нибудь встречаетесь с госпожой Форжо?

– Как минимум раз в неделю, – ответила мадам де Савиньяк. – Она приняла сторону своего бывшего зятя, и тот часто привозит к ней внука. Полагаю, он выплачивает пенсион его бабушке. Во всяком случае, Сарразак, кажется, процветает.

– Я слышала от мужа, – сказала Эдме, – что господин Ларрак выкупил у нее Сарразак для своего сына, стало быть это он содержит имение.

– А, тогда все понятно! – воскликнула мадам де Савиньяк. – Малыш очень мил, но слишком избалован. Кстати, в Лимузене Клер больше всего порицают за то, что она так легко отказалась от сына. Неужели она не испытывает никаких материнских чувств?

– Ну, что вы хотите, все одно к одному! – вздохнула Эдме. – Я уверена, что Клер пыталась быть хорошей матерью. Да она и сейчас видится время от времени с Альбером-младшим, но для нее это очень тягостно.

– Вот чего не понимаю! – сказала мадам де Савиньяк. – Для меня единственное счастье женщины в том, которое приносят ей дети.

– Ну, все не так-то просто, – возразила Эдме. – Лично я различаю несколько видов женщин: «наседки», живущие только своими детьми; «любовницы», целиком посвятившие себя своим возлюбленным, и «гибриды», которым очень бы хотелось перейти в категорию «любовниц», но которые из чувства долга жертвуют собой ради потомства. Мне кажется, я отношусь как раз к этим последним.

– А Клер? – спросила мадам де Савиньяк.

– О, Клер – особый случай. Она сосредоточена лишь на самой себе.

– Бедняжка Клер! – кротко сказала мадам де Савиньяк. – Вечно у нее все не по-людски.

XL

Великие отцы победы умирали. Клемансо покоился стоя в своей вандейской усыпальнице; в честь Фоша под сводами Нотр-Дама звонко пели трубы; Пуанкаре, обессиленный, разбитый односторонним параличом, плакал, как ребенок, в своем доме на юге Франции; поверженный Бриан дремал на заседаниях советов. Поколение гигантов сменяли болтливые, алчные пигмеи, вылезавшие на свет божий из французских провинций; тем временем в других странах власть захватывали наглые последыши Макиавелли.

Коллективные страхи порождали личные неврозы. Эдме Ларивьер была права, утверждая, что супруги Менетрие безнадежно увязли в неразрешимых проблемах. Кристиан считал жену излишне возбудимой, неуживчивой. Клер упрекала себя в беспричинной, необъяснимой нервозности и язвительности, которые она осознавала, но тщетно пыталась подавить. Да и как она могла бы объясниться с мужем по поводу своих комплексов? Решив скрыть от Кристиана в их первые вечера на мысе Фреэль свои обманутые надежды, она тем самым обрекла себя на дальнейшее молчание. Разве она не сказала тогда, что «божественно счастлива»? И вот теперь ей только и оставалось, что с завистью взирать со своих бесплодных вершин на цветущие долины и благоуханные рощи Земли обетованной. Временами она делала попытку найти в каком-нибудь случайном враче проводника, который помог бы ей перейти тайными контрабандными тропами эту загадочную границу.

Доктор Крэ принял в штыки ее стремление исповедаться, сказав одно:

– Рожайте детей, мадам! Рожайте детей! Франция нуждается в них. А счастье… о, в супружестве есть масса способов быть счастливой! И лучший из них – сделать счастливыми как можно больше людей вокруг себя. Терпение, благорасположенность, милосердие – вот что гораздо важнее всех этих дурацких проблем, которыми нынешние дамы прожужжали мне все уши. Наши предки, мадам, сделали бы комедии из всех ваших драм, и были бы правы.

Но вот однажды вечером, за столом у мадам Шуэн, Клер оказалась соседкой молодого доктора Маролля и порасспросила его, начав с классической формулы: «Одна моя подруга рассказала…» После ужина она села рядом с ним в укромном уголке гостиной и, сбросив маску, заговорила о себе.

– Мне трудно ответить на ваши вопросы, мадам, – сказал ей Маролль, – не проведя так называемого анализа. Вы, конечно, женщина проницательная, умная, и объяснения, которые вы сами мне подсказываете, могут быть справедливы. Да, вполне возможно, что, будучи в детстве свидетельницей, как вы сказали, неудачного брака ваших родителей, вы воспроизвели эту плачевную модель в обоих ваших браках; вполне возможно, что ваша матушка травмировала вас, неумело внушив страх перед беременностью; вполне возможно, что на вас оказала пагубное влияние ваша воспитательница – старая дева; и, наконец, вполне возможно, что важную роль в этом сыграло чисто женское стремление главенствовать и добиваться реванша. Все это более чем правдоподобно. Но, поверьте мне, эти гипотезы слишком поверхностны, чтобы считаться основополагающими; анализ же способен выявить другие элементы, о которых вы и не подозреваете и в которых как раз и скрыт корень зла.

– А что вы называете анализом, доктор? Я абсолютно невежественна в этой области. Вы имеете в виду истолкование снов? Мне кажется, их значение сильно преувеличено.

– Нет, анализ гораздо более сложен, чем простое толкование снов. Это исследование самыми различными способами всех сторон вашего подсознания. Впрочем, что бы вы ни говорили, сны также играют большую роль в раскрытии комплексов.

– А почему, доктор?

– Потому что в них, и только в них, подсознание свободно выражает себя. Сон, мадам, это тот тюремный дворик, где ваши желания, днем томящиеся за решеткой приличий и запретов, могут прогуливаться по ночам. Жизнь любого разума – это борьба между раем и адом, между обществом и личностью. И если инстинкт стаи торжествует над дневным состоянием индивида, то сексуальный инстинкт берет реванш в состоянии сна. А вместе с ним и другие антиобщественные инстинкты. Мало кто из цивилизованных людей способен на сознательное убийство врага; во сне же многие из них грезят о смерти ненавистного существа. Только чаще всего мы контролируем себя даже во сне, и наши так называемые преступные желания сводятся к чисто символической форме. Именно это и делает толкование снов таким трудным для нетренированных умов. Где чаще всего происходит действие в ваших снах, мадам? В наше время или в детстве?

– Всегда в детстве, – ответила Клер.

– Вы дважды выходили замуж, не так ли? Снятся ли вам когда-нибудь ваши мужья?

– Нет, никогда. Изредка я вижу во сне органиста из нашей деревенской церкви.

– А других мужчин?

– В моей жизни не было других мужчин.

– И все-таки… вы так хороши собой…

– Ну да, за мной, конечно, ухаживали. В начале моего первого брака я была настолько наивна, что меня трогал интерес мужчин, которых я считала незаурядными. Увы, скоро я обнаружила, что все они, даже самые умные, переставали интересоваться мною, как только понимали, что я «неподатлива». Более того, они становились моими недругами.

– И ни один из них не смог затронуть ваши чувства?

– Ни один. Когда мне стало ясно, что дружба – чистая дружба мужчины и женщины – невозможна, я постаралась окружить себя безразличными мне людьми, не оставив места для общения с родственными душами. И так было вплоть до встречи с Кристианом. Но скажите мне, доктор, когда заканчивается ваш анализ? По каким признакам вы понимаете, что пациент исцелен?

– Больной считается исцеленным в тот день, – ответил Маролль, – когда мне удается заставить его увидеть себя таким, каков он на самом деле, когда он способен осознать свои истинные желания, свои амбиции, а иногда и свою жестокость и понять причину этих отклонений от нормы. Невротик почти всегда страдает чрезмерной гордыней. Чем сильнее его эгоцентризм, тем более благородным и возвышенным он почитает себя самого. Садист, жаждущий крови, потому что он любит кровь, оправдывает свои намерения благородными предлогами – социальной революцией, патриотизмом. Он выздоровеет не тогда, когда перестанет воображать себя великим, а когда согласится быть великим в рамках общества и считаться с окружающими. Он будет исцелен – как прекрасно выразился один драматург – в тот день, когда откажется от своего идеала, повелевающего ему со славой умереть во имя некой цели, и примет для себя идеал куда более благородный – скромно жить во имя некой цели.

Клер с надеждой во взгляде наклонилась к молодому врачу:

– Вы не представляете, доктор, как верны ваши слова в отношении меня. Ведь в продолжение всего моего отрочества я желала героически погибнуть за что-нибудь, и сколько долгих лет я безуспешно борюсь с собой, стараясь избавиться от самомнения.

– Это вполне ординарный случай, – сказал Маролль. – Я наблюдал сотнями такие детские фиксации, как ваши.

– И вы их исцеляли?

Он улыбнулся:

– Скажу вам честно – лишь некоторые из них.

Он собрался встать, но она, дрожа от волнения, удержала его:

– Доктор, а почему моя память непрерывно возвращает меня к этому детству, которое, в общем-то, не было счастливым?

– Люди наделены замечательным свойством забывать неприятные свойства того или иного образа, и прошлые или удаленные объекты всегда кажутся им более желанными, нежели теперешние. Вот отчего некоторые мужчины, перенесшие все ужасы войны, мечтают вернуться в те времена. Это не значит, что тогда война нравилась им, это просто аберрация памяти. Вероятно, по той же причине так фальшивы все любовные романы. Самый пессимистически настроенный автор не способен отразить и сотой доли реальных жизненных трудностей. В сравнении с действительностью «Мадам Бовари» – просто сладенькая идиллия.

– Ах, как вы правы, доктор! – воскликнула Клер. – Все романы, за исключением, может быть, прустовских, преступное надувательство!

В этот момент Клер была твердо намерена просить доктора Маролля о сеансе анализа. Но все же не решилась, вероятно опасаясь того, что́ он мог бы обнаружить в ней.

XLI

Насилие расползалось по всей планете, беря верх над справедливостью. Война в Эфиопии, на которую общество трусливо закрыло глаза, нанесла Европе смертельный удар.[97] Маниакальное преследование евреев в Германии достигло пика безумия, но либеральные нации не отвечали на него действиями, которые можно было бы назвать законными и необходимыми. Во Франции левые партии готовились к объединению в Национальный фронт. У правых же не было ни вождей, ни политической программы. Банк Франции ратовал за дефляцию, и Альбер Ларрак утверждал, что страну погубит глупость ее финансистов. Гитлер быстро набирал политический вес; Муссолини произносил громовые речи; Лаваль юлил. И только Черчилль, точно Кассандра-провидица, предрекал миру неизбежную катастрофу. Тем временем на этом минном поле, готовом взорваться, трудящиеся продолжали усердно работать, Монтель сочинял музыку к балету, Ларрак конструировал автоматическую коробку скоростей, а Менетрие писал «Клеопатру».

В декабре его пригласили в Соединенные Штаты на премьеру «Мерлина и Вивианы».

Музыкальная драма привлекла внимание к первоисточнику: один американский автор перевел ее и либретто. Кристиан и Клер провели два месяца в Нью-Йорке, где их принимали по-королевски. Правда, Менетрие был не совсем доволен тем, что переводчик включил в либретто «Мерлина» две сцены из его же «Орфея» и половину акта из «Альцеста», но ему очень понравилось все чисто американское, что он увидел в литературе и искусстве. На торжественном приеме, организованном в его честь в нью-йоркском ПЕН-клубе, он сказал:

«У американцев будет, да и уже есть, одна из величайших литератур в мире. Остерегайтесь только одного – стать придатком английской литературы. Мы, европейцы, умоляем вас: будьте самими собой, пишите по-американски. Лишь в этом случае вы поможете нам обновиться, обогатив Старый Свет неисчерпаемыми сокровищами поэзии и юмора, коими богат ваш континент…»

Эта речь дала повод к оживленной дискуссии, которая на целых два месяца сделала супругов Менетрие одной из звездных пар Нью-Йорка. Непрерывный поток приглашений, празднеств, почестей, интервью держал их в таком сумасшедшем напряжении, что Клер на короткое время забыла о раздирающих ее внутренних противоречиях. И все-таки она продолжала с пристальным вниманием следить за проблемами, которые, по ее мнению, являлись главными в жизни. В течение всего их американского турне она живо интересовалась бытом и настроениями американских женщин.

– Какой роман вы могли бы написать об этой стране! – говорила она Кристиану.

– Увы, на это я не способен! – отвечал он. – Для романа об Америке нужно быть американцем по крови, потомком ее великих теней. А открыть новую страну в моем возрасте под силу историку или путешественнику, но не художнику. Француз может стать Токвиллем или Зигфридом Америки, но не ее Бальзаком.

Супруги Менетрие возвращались во Францию в начале марта 1936 года на пакетботе «Париж» вместе с другой писательской парой – Бертраном Шмитом и его женой. Бертран читал лекции в Принстонском университете, а Изабель его сопровождала. Морские путешествия способствуют быстрому сближению. Две пары подружились гораздо теснее, чем в Париже; у них вошло в привычку встречаться на прогулочной палубе и, лежа в шезлонгах, делиться впечатлениями.

– Америка – счастливая страна, – сказал Бертран, – и она умеет хранить свое счастье. Проявления ненависти здесь далеко не так сильны, как у нас. Религии, расы, национальности, климатические условия создают в Соединенных Штатах столь бесконечное разнообразие, что борьба политических партий уже не отличается таким ожесточением, как в Европе.

– Их партии, может быть, и безобидны, – возразил Кристиан, – но неужели вы думаете, что политические страсти от этого менее жестоки? Американские левые проникнуты революционным духом куда глубже наших.

– Только в теории, – ответил Бертран. – А на практике здешняя революция может быть статистической, бюрократической, формалистской, но никоим образом не кровавой. Англосаксов всегда будет спасать уважение к законам.

– Отнюдь не уверен, – сказал Кристиан. – Да и долго ли Америке суждено быть англосаксонской?

Молодой матрос прикрыл пледом ноги Клер, устроившейся рядом с мужчинами. Она с минуту послушала их, потом перевела разговор на более интересные ей темы:

– Мне говорили, что Америка некогда была пуританской страной. Я этого не заметила. Какая свобода в отношениях между молодыми людьми и девушками! И какая вольность выражений! Однажды я присутствовала на лекции о браке в женском колледже. Преподаватель с самым серьезным видом говорил такие вещи, которые у нас вогнали бы в краску любого полицейского. Он объяснял в научных терминах, до какого предела может дойти юная пара, не состоящая в браке. А их книги!.. Подумать только, что прежде англосаксов шокировала дерзость французских романов… С тех пор они превзошли нас в этой области!

– Не спешите с выводами! – возразил ей Бертран. – То, что вы видели в Нью-Йорке, отнюдь не типично для страны в целом. В Америке еще много оазисов пуританства. А то, что вы описали, родилось совсем недавно и частично обязано своим существованием успеху фрейдизма. Вся американская интеллигенция вдруг осознала, что у нее есть подсознание, а наука узаконила сексуальное влечение.

– Может быть, – ответила Клер, – но, каковы бы ни были причины, трансформация общества стала фактом. И фактом счастливым. Теперь юная девушка вступает в брак, прекрасно зная, что ее ждет. А если до этого она встречалась со многими молодыми людьми, то привыкла ко всем этапам интимных отношений. Лично я считаю, что это прекрасно.

– А я с вами не соглашусь, – сказала Изабель. – То, что легкодоступно, теряет ценность. Ну что значит любовь для девушки, которая привыкла дарить поцелуи в обмен на бутоньерку с орхидеей, а все остальное – ради ужина и посещения театра?! Для нее это просто приятный вид спорта, и больше ничего. Разве сможет она испытать мучительные и прекрасные чувства романтических героинь или средневековых дам, готовых пожертвовать жизнью ради свидания с возлюбленным?! И потом, чего стоит в действительности сама пресловутая наука о любви? В одном колледже Бертран как-то сделал комплимент жене такого преподавателя, читавшего лекции о супружеском счастье. На что она ответила с невыразимым презрением: «Супружеское счастье? Брак? Да что он понимает в этом, бедняга?!»

– А вы полагаете, что сексуальность когда-нибудь утратит свою ценность? – спросил Кристиан. – Ведь это же инстинкт; он всегда доставлял и впредь будет доставлять одни и те же наслаждения.

– Не всегда! – жестко возразила Клер. – Инстинкт непоощряемый, неразвитый может погибнуть из-за грубого принуждения. Американская система совместного обучения, умелая реклама в журналах, культ красоты человеческого тела, свободное обсуждение этих тем – все это способствует расцвету ранней сексуальности. Тогда как у нас…

– Воспитание не убивает инстинкт, – прервал ее Кристиан. – Самое большее, что оно делает, – это обрекает его на подпольное существование.

– У меня в Соединенных Штатах есть друзья, и некоторые из них – настоящие пуритане, – сказал Бертран. – Их сексуальность совсем не мертва, напротив, – обострена. Но кое-кому из них нужно напиться, чтобы найти в себе смелость удовлетворить ее…

– И это не очень желательное положение вещей, – прервала его Изабель. – Нет, я лично не думаю, что старинные нравы французских провинций, замалчивание некоторых вещей, стыдливость, а при случае и жертвенность так уж плохи. У них были свои недостатки, а у американской системы – свои.

– Да, но последствия американской системы не так тяжелы, как наши, – сказала Клер. – Я допускаю, что девушка из СО[98] не испытывает таких глубоких чувств, как владелица замка в средневековом Лимузене. Но что в этом плохого? Значит, у нее высвобождаются душевные силы для других мыслей, других дел. По крайней мере, она хотя бы ограждена от наших неврозов.

Кристиан слушал жену с некоторым беспокойством. Изабель Шмит возразила:

– Ограждена? А вы в этом уверены? Для начала нужно бы узнать статистику: меньше ли в Америке неврозов и навязчивых состояний, чем в Европе? Если судить по тому значению, которое у них придается исследованию этих проблем, то разницы нет никакой. Вы ведь, как и я, присутствовали на обедах американских женщин, дорогая. Разве вы не заметили, что они говорят только о фрустрациях, о разводах, о ментальной жестокости и сексуальной несовместимости?

– Честно говоря, – сказал Бертран, – я тоже не знаю, где шире пропасть между любовью в представлениях подростков и реальностью плотской любви – у нас или в Соединенных Штатах, уж не там ли? Не забывайте и еще одно: в современной Европе романы читает только интеллектуальная элита, а широкие массы ведут здоровое, чисто инстинктивное существование, тогда как в Соединенных Штатах именно широкие массы приобщаются к этим райским, обманчивым грезам. Вот почему я считаю, что Америка находится в гораздо большей опасности.

– Я согласна с Бертраном, – сказала Изабель. – Наши великие романисты имеют мужество быть грубыми, реалистичными, неприятными, проницательными. Читайте Мориака, читайте Жюля Ромена, Дюамеля, Лакретеля, Колетт. Или писателей старшего поколения – Флобера, Мопассана. Вот где честно отображена действительность.

– Читайте, – подхватил Кристиан, – Хемингуэя, Драйзера, Колдуэлла, Дос Пассоса, Дороти Паркер. Мне кажется, что по части реализма и проницательности…

– Согласен, – перебил его Бертран. – Но только отношение к жизни у среднего американца сформировано не Хемингуэем и не Дороти Паркер, оно сформировано Голливудом.

– Голливудом исправленным, очищенным многочисленными экспериментами, – сказала Клер. – А это большая разница.

Бертран предложил Кристиану пройтись по палубе, и женщины остались одни. Клер, обычно сурово относившаяся к представительницам своего пола, не просто терпела, но и высоко ценила общество Изабель Шмит. Помолчав, она сказала:

– Я давно хочу задать вам один вопрос. Прежде я не осмеливалась, но теперь, когда мы лучше узнали друг друга… Вы ведь выходили замуж трижды, не так ли? И вы любили… действительно любили… всех троих мужей?

– Даже не знаю, что ответить, – простодушно ответила Изабель. – За своего первого мужа я вышла в разгар войны, и наш брак длился ровно столько, сколько его увольнительная. В феврале тысяча девятьсот шестнадцатого года его убили под Верденом, и я овдовела еще до того, как стала совершеннолетней. После войны я вышла за Филиппа Марсена́, он тоже был вдовцом.

– А не сын ли он сенатора от Верхней Вьенны?

– Да, верно. Марсена жили в Гандумасе, близ Лиможа и в пятидесяти километрах от вашего Сарразака.

– В самом деле. Я часто слышала в детстве разговоры о Филиппе Марсена; тогда все порицали его первый брак, который так скверно окончился.

– Я вижу, у жителей Лимузена хорошая память, – сказала Изабель. – Филипп был безумно влюблен в свою первую жену. Она бросила его и ушла к другому, а через год застрелилась.[99]

Клер, которой нравились истории о любовных напастях, попросила Изабель подробно рассказать об этой довоенной трагедии, а затем стала расспрашивать ее о супружеской жизни во втором браке.

– Филипп женился на мне из дружеских чувств, – сказала Изабель, – он просто хотел начать новую жизнь, а я… я страстно любила его.

– Вы были с ним несчастны?

– И да и нет. Он привнес в мою жизнь романтическое страдание, заставил испытать ревность, но был очень обаятельным, и я прожила рядом с ним четыре необыкновенно насыщенных года. Филипп умер молодым, как раз в тот момент, когда наш брак наконец обрел равновесие, которое можно было назвать счастьем.

– В самом деле? – промолвила Клер. – Ну а Бертран Шмит? Когда вы вышли за него замуж?

– Много позже, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Мне было тогда тридцать два года. А теперь уже сорок.

– Вы одна из тех редких женщин, которые не скрывают свой возраст, – сказала Клер.

– А зачем мне его скрывать? – ответила Изабель, снимая свою маленькую фетровую шляпку. – Смотрите, я уже совсем седая.

– О, вам следовало бы красить волосы! Но скажите мне, неужели вы одинаково любили и Филиппа Марсена, и Бертрана Шмита… я хочу сказать, с одинаковой страстью? Если сочтете мой вопрос нескромным, можете не отвечать.

– Я любила и того и другого. Одинаково ли? Не знаю и не хочу знать. Жизненный опыт научил меня не слишком увлекаться самоанализом. Иначе рискуешь разрушить то, что анализируешь.

– Вы абсолютно правы, – сказала Клер, – но для этого нужно уметь остановиться вовремя. А вот у меня так не получается.

– Тогда пустите все на самотек, – посоветовала Изабель. – Женщина должна быть пассивной.

Клер собралась было задать еще один вопрос, как вдруг вернулись мужчины.

– Вы слышали гонг? Пора обедать, – сказал Бертран. – От морского воздуха у меня разыгрался зверский аппетит.

Молодой матрос подошел, чтобы собрать пледы. Полосатая бело-голубая тельняшка подчеркивала его мужественную красоту.

XLII

Бывают тяжелые болезни, которые долго дремлют перед тем, как проявиться во всей своей силе. Пациент знает, что у него не в порядке сердце или печень, но ведет обычный образ жизни и не показывается врачу. Однако стоит ему переутомиться, пережить сильный стресс, как больной орган, не способный вынести напряжение, внезапно заявляет о себе. Возвращение в Париж стало для Кристиана и Клер Менетрие таким откровением.

До отъезда в Америку их жизнь, с ее привычным распорядком и супружеской рутиной, протекала почти нормально. Работа и общественные обязанности поддерживали и скрепляли их отношения. Но долгое пребывание в чужой стране вырвало их из родной стихии, и после возвращения из Нью-Йорка им вдруг стало не хватать сумасшедшего американского ритма, как наркоману – его зелья. У Кристиана не было никакой начатой работы, да он и не испытывал желания затевать что-то новое. Клер, измученная длинным путешествием, дала волю разгулявшимся нервам и чуть что – разражалась слезами.

Неуверенность в будущем только обостряла ее депрессию. Немцы оккупировали Рейнскую область, и французское правительство ничего не сделало, чтобы воспрепятствовать этому. Ларрак, которому Клер позвонила в начале апреля 1930 года, чтобы спросить, может ли их сын провести с ней пасхальные каникулы в Сарразаке, выразил сильные опасения по поводу международной обстановки.

Патрон так больше и не женился; вместо Роланды Верье в его жизни появилась молоденькая женщина – слишком молоденькая, чтобы быть кроткой; с Клер он обращался теперь по-дружески учтиво.

– Да, вы имеете веские основания для тревоги, – сказал он. – Все последние события грозят стать прологом к новой войне. Франция вступит в нее раздробленной и лишенной союзников. А это может быть очень опасно. Боюсь, как бы наш сын не оказался в армии в самый тяжелый момент.

– И что же нужно делать в таком случае?

– Что делать? О, вот это знают все. Первое: объединить французов. Второе: договориться о союзе с англичанами. Третье: раздавить Гитлера, пока он не набрал силу. Но ничего из этого сделано не будет! Правящие партии, как в Англии, так и во Франции, подобны страусам, которые прячут голову в песок. Мои собратья по тяжелой индустрии либо слепы, либо глупы. Правительство занимается политикой вместо производства танков… А малыш? Да, конечно, он может ехать на Пасху в Сарразак. Впрочем, он и ваша матушка, кажется, уже год назад договорились об этом. Менетрие будет вас сопровождать?

– Не думаю, – ответила Клер.

На самом деле идея поехать в Сарразак возникла у нее потому, что Кристиан уже неоднократно высказывал настойчивое желание провести месяц в одиночестве в Альпах или Вогезах. На протяжении писательской жизни у него часто случались творческие застои. И всякий раз уединение в безлюдных горах давало ему новый толчок к творчеству. Со времени женитьбы на Клер ему приходилось отказывать себе в этом «поднебесном лечении». Его жена всегда жаловалась на то, что мерзнет в таких местах, и отказывалась его сопровождать, но боялась, что Кристиан, уехав без нее, воспользуется этим и найдет среди вечных снегов какую-нибудь Вивиану. До сих пор ей удавалось держать его при себе.

– На этот раз, Клер, – объявил он, – я не позволю вам уговорить меня отказаться от этого путешествия. Чтобы вновь засесть за работу, мне нужен хотя бы месячный отдых от супружеской жизни. Вы даже не понимаете, во что превратилось мое существование после нашей свадьбы. Вы контролируете мои действия, мои произведения, мои мысли. Никакое свободное творчество невозможно под таким супружеским надзором!

Он сказал это довольно суровым тоном, а потом добавил чуть мягче, но все же серьезно:

– Это не просто семейная сцена, мадам, это революция!

В конце концов Клер уступила: она чувствовала себя разбитой и сама нуждалась в отдыхе.

Возвращение в Сарразак, с его провинциальным покоем, пробудило в ней сложные чувства. Мадам Форжо и мисс Бринкер по-прежнему жили в тесном единении, ведя размеренное, безмятежное существование. Леонтина умерла; ее похоронили рядом с усопшими Форжо, между двумя шеренгами кипарисов. У Альбера-младшего, которого сарразакские дамы звали, как мисс Бринкер, Берти, были пепельные волосы и светло-голубые глаза матери, правда посаженные глубоко, как у отца; от него же он унаследовал изобретательность и острый ум. Вопреки желанию Клер, которой хотелось, чтобы сын продолжил учебу после экзамена на степень бакалавра, мальчик решил как можно раньше пойти работать на завод Ларрака:

– Почему вам так хочется, мама, чтобы я продолжал зубрить латынь или историю? Мне это надоело, да и пользы в них никакой. Вот что я решил, послушайте, мама. Первое: я собираюсь стать конструктором, а не преподавателем. Второе: возможно, что я проведу молодость на войне, где механика мне будет полезнее эрудиции. Третье: у меня есть все шансы быть убитым в двадцать лет. Так вот, позвольте мне делать то, что я сам хочу!

Клер с умилением слушала, как он перечисляет по пунктам – вылитый Ларрак! – свои аргументы. По прошествии тринадцати лет она с удивлением ловила себя на том, что думает об Альбере с симпатией. Он не обладал ни талантом, ни обаянием Кристиана, но зато был цельной личностью, без свойственных ее второму мужу метаний, противоречий и самолюбования, часто приводивших ее в недоумение. Альбер-младший держался с удивительным апломбом, пытался объяснять бабушке проблемы политики и однажды вызвал улыбку у матери, объявив за столом:

– А вы знаете историю о том, как начинал папа? Это потрясающе! Когда он был маленьким и жил в Амьене, он обожал конструировать всякие механизмы. Например, в своей комнате он изобрел такое устройство в стенном шкафу, что, когда его открывали, внутри автоматически загоралась электрическая лампочка.

Рассказ продолжался добрую четверть часа, но Клер, знавшая все это наизусть, с удовольствием выслушала сына. Когда они с Берти расстались, ей стало его не хватать. И она снова начала вести дневник.

Дневник Клер

4 мая 1936. – Берти уехал, оставив после себя зияющую пустоту. Его юная дерзость и самоуверенность просто очаровательны.

– Я читал книги вашего мужа, – сказал он мне. – Неплохо написано.

Ах, как я жалею, что по своей вине слишком мало виделась с ним в то время, когда он становился мужчиной! Как это, должно быть, интересно – следить за формированием ума и характера! Надо признать, что Альбер много раз пытался сблизить меня с сыном. Но мой «свирепый эгоизм» все портил. Я еще не забыла тот день, когда непременно хотела повести бедного мальчика на конференцию, посвященную Шопену.

– Нет, мама, – сказал он, – это такая скучища! На стадионе Коломб сегодня матч регби, поедем туда!

А я отказалась, как упрямый, капризный ребенок. Еще более упрямый и капризный, чем мой сын.

Почему я так поступаю? Почему всегда отталкиваю от себя то, что могла бы иметь, и жалею об этом, когда уже поздно? Я ненавидела Сарразак – а потом тосковала по нему; мечтала избавиться от Альбера – а теперь признаю его достоинства; отказалась от обязанностей по отношению к сыну – а сейчас горько сожалею, что не насладилась радостями материнства. И кто знает, может быть, завтра я пойму, что, выйдя замуж за Кристиана, сгубила свою жизнь, которая могла бы стать (хотя частично и стала) такой прекрасной?!

7 мая 1936. – Я убедилась, что в отчем доме чувствую себя счастливой, какой давно уже не была. Здесь я снова встретилась с настоящей Клер, Клер моего отрочества. Листаю дневник тех далеких лет. Какое пылкое воодушевление! Как мне тогда хотелось все узнать, все понять! Вот запись: «О Боже, сделайте так, чтобы меня полюбил гений!» И это сбылось. Но что я сделала с этой любовью, я – теперешняя? Увы, насколько лучше я была в юношеские годы! Я верила в славу, честь, святость. Я и сейчас верю в них, Бог свидетель, но сегодня слишком ясно вижу, какие препятствия стоят на пути к счастью. Ах, Клер, слишком проницательная, слишком «клерикальная» Клер, как же обманула тебя жизнь! Я перечитываю свои старые книги, и меня переполняет злоба на писателей, которых я пылко любила в детстве. Почему они так бессовестно лгут? Почему представляют юным душам мир в таком ущербном и ложном образе? Увы, даже Толстой, которым я безмерно восхищалась, который поистине необъятен в своем творчестве, и тот скрывает самые низкие стороны бытия, а ведь как необходимо знать и их… Исключением является разве что «Крейцерова соната», жуткая и правдивая, когда ее перечитываешь во всеоружии жизненного опыта. Мюссе, который прежде был мне так дорог, теперь кажется сводником, что окутывает розовыми, соблазнительными покрывалами обнаженные страсти. Бальзак лишь иногда говорит правду, а вот Пруст – почти всегда. Однако, если вдуматься, поэты обманули меня, и мне понадобилось двадцать лет страданий и ошибок, чтобы обнаружить горькую истину: реальная жизнь не может откликнуться на надежды, которые поэзия пробуждала в моем сердце.

8 мая 1936. – Посещение сарразакского кладбища. Я еще помню те годы, когда завидовала мертвым. Я и сейчас завидую им, но уже по другим причинам. Тогда я мечтала стать героиней какой-нибудь торжественной церемонии, пусть даже и трагической. Увы, я стала таковой, но жертва оказалась напрасной. А сегодня я завидую мертвым потому, что они обрели покой, – им удалось бегство от нашего мрачного карнавала.

10 мая 1936. – Как горько сознавать, что мой муж был вынужден покинуть меня, чтобы спокойно работать. Я знаю, что давно уже отравляю ему жизнь. Иногда я корю себя за это, а иногда думаю, что в наших ссорах есть доля и его вины. Я бываю невыносимой, это правда, но разве Кристиан не страдает таким же безумным, неосознанным эгоцентризмом? Вот уже десять лет, как я живу рядом с ним несчастной рабой любви, которая бежит от меня, а он, так тонко понимающий воображаемые драмы, даже не заподозрил моей, бросающейся в глаза. Мама говорит мне:

– Что с тобой? Ты нездорова? У тебя нервы на взводе.

Она права, у меня нервы на взводе, – возможно, эта встреча со старыми книгами и беседы с мисс Бринкер разбудили во мне былую боль. Ах, как хочется раз и навсегда вскрыть этот нарыв! Я часто думала, что у нас с Кристианом все наладится, если сказать ему правду. Но всегда молчала, из страха ранить его, оттолкнуть от себя. А этого я ни в коем случае не допущу. Сегодня вечером начала писать ему письмо. Потом разорвала его. Неужели мне так и придется весь свой век провести во лжи? Ох, не знаю!

11 мая 1936. – И все же я решилась перейти Рубикон. Написала Кристиану и во всем ему призналась… да, во всем. Уверена, что это чистое безумие. Я рискую потерять то, что мне бесконечно дорого. Счастье всей моей жизни поставлено на карту. Мой отец некогда поступил так же – и проиграл. Переписала это письмо в дневник. И, перечитывая его, думаю о другом письме, написанном за этим же столом и адресованном Клоду Парану; как часто я потом жалела об этом! И как мало изменилась с тех пор! Да и меняемся ли мы когда-нибудь?!

Сарразак, 12 мая 1936

Мой дорогой, мой любимый, с тех пор как я живу здесь, я десять раз начинала, а потом рвала письмо, которое давным-давно хотела и должна была написать вам.

То, что я выскажу в нем, очень тяжело для меня и, боюсь, будет тяжело и для вас. Но я должна это сделать. Вы сами видите, что наша совместная жизнь становится, помимо нашей воли, помимо нашей взаимной привязанности, долгой немой ссорой, перемежающейся короткими перерывами, но никогда не затухающей до конца. И вот я пришла к убеждению, что необходимо наконец найти корень этого зла. Вы скажете, что тем самым я разрушаю само здание нашей любви. Может быть, и так. Но то, что я рискую разрушить, вскоре рухнуло бы само и погребло бы под своими обломками все, что еще связывает нас. Надеюсь, что, избавившись от обманчивых иллюзий и расчистив место для новых отношений, мы сможем построить на основе правды нечто более устойчивое и прекрасное.

Милый Кристиан, я не думаю, что вы можете представить себе, как сильно я страдала все эти двенадцать лет. И я сознаю, что в большой мере сама виновна в этих страданиях. С первого же дня я поставила себя по отношению к вам в ложное положение, после чего мне только оставалось либо лгать, либо разочаровать вас. Вы помните ту августовскую ночь на мысе Фреэль, когда вошли в мою спальню и стали моим любовником? Как вы не поняли тогда, что я этого не желала? Ведь я решительно сказала вам это, я умоляла вас оставить меня, объясняла, насколько позволила мне стыдливость – а она была необоримой! – что я не создана для физической любви и особенно для адюльтера.

Вы, без сомнения, сочли это извечной женской уловкой – так нимфа, убегая от сатира, оглядывается, чтобы проверить, догоняет ли он ее. Увы, этого не случилось. А ведь я была тогда искренней – до боли, до глупости искренней. Я восхищалась вами, любила вас, но не хотела вам принадлежать. Ни вам и ни кому другому. Я была бы счастлива жить рядом с вами как подруга, а главное, как вдохновительница, насколько это было возможно. Вы этого не пожелали, и я уступила, боясь потерять вас из-за своего отказа. Однако, принудив себя сдаться, я не смогла – и в этом моя трагедия, Кристиан! – почувствовать себя счастливой. Я все еще слышу ваш шепот в жемчужно-розовом лунном свете, залившем комнату: «Ты счастлива?» – и свой ответ: «Божественно счастлива!» Но я солгала.

Нет, в ту минуту я не была божественно счастлива. Меня охватило беспокойство, близкое к отчаянию. Коль скоро я решилась на эту жертву и отдалась, я ожидала от вас откровения, которого не принес мне брак. Увы, этого откровения я не узнала и с вами. Я так никогда и не испытала его, Кристиан. Не думаю, что вы об этом догадались. Женщины, гораздо более опытные, чем я, в отношениях с мужчинами, советовали мне лгать. «Самолюбие любовника, – говорили они, – плохо переносит такие признания. Симулируйте наслаждение, это совсем нетрудно!» Да, это нетрудно. Но – честно ли? И как долго нужно лгать? Да и возможно ли построить идеальный брак на постоянной лжи? Не думаю.

Я видела, как нервы мои постепенно сдавали в этой комедии притворства, как ухудшилось мое душевное состояние, как пошатнулся сам разум. Во мне вскипали злоба, зависть, даже ненависть к тем ни в чем не повинным созданиям, чьим единственным преступлением была способность к любовному экстазу, в котором отказала мне природа. Мне следовало бы много раньше поведать вам мое горе. Но я не посмела. Почему же я пишу об этом сегодня? Потому, что у меня нет другого выхода. Я долго надеялась, что все уладится, винила обстоятельства. Говорила себе: «Мой первый брак был браком без любви». Потом я узнала любовь без брака. И только теперь, после честно проведенного опыта супружеской жизни, в общем удавшейся и имевшей все шансы быть нормальной, я все же решила послать вам этот сигнал SOS, запоздалый, рискованный, но, по крайней мере, избавляющий меня от обязанности молчать.

Я люблю вас, Кристиан, я люблю только вас. И одна из трагических сторон моей истории состоит в том, что я всегда была и буду безнадежно верна вам. В этом нет никакой моей заслуги. Я повторяю, что люблю только вас и не собираюсь искать никого другого на стороне. Если бы надо мной вершила суд Афродита, она вынесла бы вердикт: не способна. И однако, иногда мне кажется, что, пожелай вы освятить наш брак той же поэзией, какую вкладывали в любовные чувства созданных вами героев, я, возможно, и достигла бы вершины огненной, всепожирающей страсти, способной растопить мою ледяную броню. А в наших супружеских отношениях, как вы их понимали, всегда было какое-то приземленное сластолюбие, ввергавшее меня в ступор. Наверное, я не права, и любая нормальная женщина сочла бы вполне естественным «заниматься любовью», как выражаетесь вы, мужчины, – заниматься каждую ночь, не считая нужным вкладывать в эти жесты поэзию, страхи и красоту. Но что делать, я создана иначе. И решила, что, раз уж всякая надежда умерла, лучше все сказать вам откровенно. Только не любите меня меньше, прошу вас, ведь я люблю вас так страстно, как только может любить женщина, подобная мне.

14 мая 1936. – Едва опустив в почтовый ящик роковое письмо, я об этом пожалела! О, хоть бы оно затерялось, хоть бы Кристиан никогда не получил его! И все же… Разве я могла бы хранить эту тайну до самой смерти?

15 мая 1936. – Письмо от Эдме Ларивьер. Она сообщает, что Кристиан ездил в Вогезы, чтобы повидаться с дочерью. Это вполне естественно. Но почему он не написал об этом мне? По ее словам, он скоро вернется в Париж. Значит, мое письмо, увы, последует за ним!

20 мая 1936. – Ужасный ответ Кристиана. Переписываю его сюда, чтобы терзаться подольше.

Париж, 18 мая 1936

Клер, я буду так же откровенен с вами, как вы со мной. Я читал ваше письмо с грустью, но без удивления. К несчастью, я начал постигать ваш характер уже давно, и если я пишу здесь «к несчастью», то вовсе не потому, что сожалею о том, что мы встретились. Я знаю, что многим обязан вам. Но несчастье состоит в том, что, восхищаясь вами, любя вас, я одновременно с отчаянием наблюдаю, как изуродовало ваши редкостные достоинства то неестественное, заложенное в вас еще в отрочестве отношение к любви, которое вы и сегодня не способны изжить в себе.

Вопреки мнению большинства наших друзей и вашему собственному, вы, Клер, нормальное человеческое существо, живое, эмоциональное, страстное и созданное для любви. Вас просто «изуродовало» пуританское воспитание и романтическое образование; эти вещи кажутся противоречивыми, а на самом деле они оба направили ваше внимание на собственную личность: первое научило вас ненавидеть себя, второе побудило считать себя возвышенной натурой. Ваш ум анализирует только внутреннюю вашу жизнь вместо того, чтобы освещать окружающий мир, и этот резкий свет, направленный на то, что должно оставаться в тени и порождать спонтанную реакцию, ослепляет, а потом усыпляет природный инстинкт. В тот момент, когда женщина попроще отдалась бы без раздумий, желая сделать счастливым своего любовника и именно поэтому стать счастливой самой, вы наблюдаете, вы рассуждаете, вы зажимаетесь. Вы «ангажированы», да, вы ангажированы книгами, поэзией, вместо того чтобы принимать себя такой, какой создал вас Бог. Это не ваша вина, это вина тех, кто вас воспитывал; но это делает недостижимым счастье и для вас, и для тех, кто вас любит.

Вы очень жестки, Клер. Я не уверен, что вы отдаете себе в этом отчет. Более того, иногда вы просто жестоки. Вы изо всех сил пытались разбить брак Эдме Ларивьер, а ведь она была вашей подругой. Вы копались в моем прошлом с неустанным усердием старой девы и не успокоились, пока не извлекли из него вредоносные субстанции, которые грозили истребить то немногое, что помогало мне верить в себя. Вы любите заниматься самоанализом, так вот: разве вы не заметили, с какой радостью доносите до меня плохую новость, чей-то враждебный отзыв, предательский поступок, чужую неудачу? Весь день вы кружите надо мной, как грозная злая фея, как вестница несчастья, безмолвная, загадочная и мрачная – о, такая мрачная, что я тотчас чувствую приближение нового удара судьбы. И наконец вечером разражается буря: «Я не хотела вам говорить, но вы должны узнать…» – начинаете вы, и я вижу, как вас переполняет злобная садистская радость при виде моего смятения.

Мало-помалу ваш безжалостный пессимизм проник и в мое творчество. В те времена, когда я познакомился с вами, я еще верил в любовь, в дружбу. Тогда в моих драмах было величие, без сомнения абстрактное, но все же оно составляло мое счастье, мой «стиль». Но вы, всей тяжестью повиснув на мне, пригнули меня к земле. Вы бесстыдно обнажали передо мной женщин, которых я обожествлял. С безжалостной ясностью вы показывали мне их телесные недостатки и душевные пороки. Мои герои, соприкоснувшись с вами, становились более проницательными, но утрачивали надежду, которая, по моему убеждению, была сутью их красоты. Когда-то вы упрекали свою мать в том, что она опошляла любой благородный порыв, низводя его до смехотворного. Вы уверены, Клер, что не похожи на нее?

Читая эти жестокие строки, вы, наверное, воскликнете, что я описываю другую, несуществующую Клер. И вы будете не так уж не правы. Ибо я знаю, что и в вас живет своеобразное благородство, верю, что вы меня любите, как уверяете в конце своего письма, «так страстно, как только может любить женщина, подобная мне». Но вы любите меня лишь в некоторые часы, а в другие – ненавидите. Вам нужно найти виновного в вашем несчастье, а я единственный доступный объект. Вы перенесли на меня ту глухую злобу, которая горела в вас со времен первого брака. Вот так вы и терзаете меня, или, если хотите, так мы терзаем друг друга.

Неужели этому нельзя помочь? В настоящий момент, когда я еще не пришел в себя после вашего грустного признания, мне трудно ответить на этот вопрос. Думаю, каждый из нас должен дать другому время успокоиться и прийти в себя. Предлагаю вам еще месяц одиночества и беспристрастного размышления, а потом увидим, во что это выльется.

Это письмо потрясло меня. Оно было так же безжалостно и так же несправедливо, как некогда письмо Клода Парана. Признаться честно, я знала, что Кристиан думает обо мне именно так. Он выразил свои мысли в символической форме, вложив их в уста Вивианы. Взять хоть эпизод, когда она хитростью выманивает у Мерлина волшебное кольцо Радианс,[100] память о первой любви, и держит Мерлина в своей власти (в нашем случае это я и Фанни!). Эдме Ларивьер, обладающая тонкой проницательностью, поняла эту аллюзию и сказала мне: «А Вивиана слегка напоминает вас», что я нашла довольно бестактным с ее стороны и несправедливым со стороны Кристиана, если он действительно имел это в виду. По правде говоря, это и правдиво и ложно. Да, во мне есть нечто от коварной Вивианы, но немало есть и от всех других женщин. В детстве я мечтала быть святой. Иногда мне кажется, что не хватает самой малости, чтобы перейти от жестокости, в которой меня упрекает Кристиан, к праведности моих детских упований. Все святые безжалостны, но их жестокость оборачивается главным образом против них самих. Способна ли я измениться? В письме Кристиана есть фраза, которая дает мне надежду: «Вы, Клер, нормальное человеческое существо, живое, эмоциональное, страстное и созданное для любви». Реально ли это? Если он думает, что во мне, под внешней броней, еще живет это «человеческое существо, живое и эмоциональное», тогда еще не все потеряно.

XLIII

Получив письмо Клер, Кристиан грустно спросил себя, не будет ли развод самым разумным и даже единственно возможным решением. «Она говорит, что любит меня, – рассуждал он, – и, похоже, не желает разрыва, но во что теперь превратится наша совместная жизнь? Либо мы станем бесконечно обсуждать это признание, которое отравит нам отношения, либо умолчим о нем, и тогда пропасть между нами будет расширяться и расширяться. Несчастье в том, что даже после удара, который она нанесла мне, я тоже еще люблю ее, и мне приятнее жить с ней, несмотря на ее недостатки и проблемы, чем заводить короткие бесплодные связи, как прежде». Тем не менее, оказавшись в одиночестве в Париже, он внезапно ощутил потребность в обновлении.

Кристиан давно уже обещал позировать Ванде Неджанин: в этом году она взялась за портреты нескольких литераторов и художников для выставки, которую собиралась устроить в галерее Зака. Он восхищался рисунками молодой русской художницы. «Вы – Энгр со взглядом Эль Греко!» – сказал он ей однажды, и действительно, штрихи и тени на набросках Ванды отличались безукоризненной тщательностью и грациозной мягкостью линий Энгра, но фигуры были слегка деформированы, в манере Эль Греко. «Сознательный ли это метод, – спрашивал себя Кристиан, – или она на самом деле так видит?» Эта женщина интересовала его тем, что была энергичной, живой и некоторыми чертами напоминала Фанни. На следующий день после получения письма от Клер он позвонил Ванде:

– Вы еще не раздумали сделать мой портрет?

– Конечно не раздумала. А почему вы спрашиваете?

– Потому что сейчас мне нетрудно найти для этого время. Сколько сеансов вам потребуется?

– Три, от силы четыре.

– Если хотите, можно начать завтра, ближе к концу дня. Я могу прийти в пять часов.

– Прекрасно, буду очень рада. Я уж и не надеялась вас заполучить.

Она жила в конце улицы Ренн, рядом с вокзалом Монпарнас; ее небольшая мастерская пряталась в глубине двора. Дом был ужасный, но, когда Кристиан вошел в мастерскую, его охватило чувство приятного покоя. Уличный шум сюда не доходил. Обстановка была более чем скромной, на стенах с известковой побелкой – рисунки Кокто и Пикассо. Ярко-голубой диван служил, видимо, и кроватью. Проигрыватель. Низенький столик. На полу по-восточному разбросаны кожаные подушки. Несколько начатых картин на мольбертах. На полу, вдоль стен, другие картины, повернутые к зрителю обратной стороной.

– А вы хорошо позируете? – спросила Ванда, готовя карандаши для набросков.

– Конечно, раз в это время я смогу любоваться вами.

– О, как вы учтивы!

На Ванду и впрямь было приятно смотреть. Для работы она надела коричневые бархатные шаровары и блузу в крупную желто-коричневую клетку, с широким вырезом. Короткая стрижка, точеная, но крепкая шея, вызывающе упругая грудь.

– Как вы хотите позировать? Сидя на диване? Если угодно, можете читать, курить.

– Нет, лучше я буду разговаривать с вами.

На самом деле Кристиан говорил один. Ванда погрузилась в работу, отступая иногда назад, чтобы оценить свой рисунок, разглядывая его в зеркале, щуря глаза и высовывая от старания кончик языка. По прошествии часа она положила карандаши на мольберт и объявила:

– Перерыв пять минут, я жутко устала.

– Можно посмотреть?

Кристиан встал и, подойдя к Ванде, начал рассматривать рисунок. При этом он фамильярно обнял Ванду за плечи, и она без всякого стеснения прижалась к нему. Эскиз удивил Кристиана.

– Неужели вы видите меня таким? Я похож на злого священника. Но сам рисунок хорош.

– А вы и есть злой священник! – сказала она. – Надеюсь, вы хотя бы добрый муж?

Последнюю часть сеанса они говорили о Клер.

– Ее очень не любят в обществе, – сказала Ванда, – а вот я всегда ее защищаю. Женщине такой потрясающей красоты жить нелегко. Великая красота, как и великое богатство, чревато многими опасностями. Она дает ее обладательнице такую власть, что порождает в ней некое капризное безумие.

– Я не думаю, что моя жена безумна или капризна.

Внезапно Кристиану захотелось пропеть восторженный панегирик Клер, но он тут же вспомнил о письме и помрачнел.

– Сегодня у меня тяжело на душе, – сказал он. – Не хотите ли составить мне компанию и поужинать вместе?

– О, как это мило, – ответила Ванда, – я представляла вас совсем другим. А вы такой простой. Например, никогда бы не подумала, что вы можете так сказать: «У меня тяжело на душе».

– Почему же?

– Не знаю… Но мне и в голову не приходило такое… Эти слова не из лексикона ваших драм. Я буду очень рада провести с вами вечер, но только ужинать нам придется здесь: у меня много продуктов, которые могут испортиться из-за жары. Я все приготовлю сама. Вас устроит бифштекс с кровью, жареный картофель и камамбер?

– И еще как! – с жаром ответил он.

– Ну и прекрасно! Вы все это получите, а вдобавок я налью вам красного винца.

– Мне очень нравятся такие ужины рабочих, – сказал Кристиан.

– А мы и есть рабочие! – ответила Ванда. – Домашние ремесленники.

Он прошел за ней в крохотную кухоньку и стал с удовольствием наблюдать, как она готовит. В ней, как и в Фанни, ощущалась чувственная сила. Сейчас, с куском кровавого мяса в руках, она выглядела довольной, как пантера или львица, которая только что разорвала барана и облизывает крепкие клыки.

– Ну-ну, лапы прочь! – прикрикнула она на Кристиана. – Кухарку обнимать запрещено!

И все же он обнял и поцеловал ее, вдыхая здоровый запах ее плоти и жареного мяса. Она со смехом покорилась. Потом они весело поужинали, сидя на кожаных подушках.

– Погодите-ка, – сказала Ванда, – я вас угощу и музыкой. У меня есть пластинки с Мусоргским; замечательная вещь, хоть и малоизвестная.

– Ладно, – ответил он, – но, если вы хотите, чтобы я слушал молча, сядьте рядом со мной.

Она присела у ног Кристиана, облокотившись на его колени. Он стал поглаживать ее сильную шею, потом, опустив руку в вырез клетчатой блузы, начал ласкать грудь, видную ему сверху.

– Ах, как мне хорошо у вас! – вздохнул он. – Вы и представить себе не можете, что значит для меня эта языческая интерлюдия вне времени.

– Только не обольщайтесь, – ответила Ванда. – Мне тоже очень приятно быть с вами, но в моей жизни есть мужчина, которого я люблю; он мне дороже всего на свете. Вы его знаете – это пианист Розенкранц.

Кристиан время от времени встречал в обществе Розенкранца, романтичного музыканта и большого волокиту.

– Да, он очень талантливый пианист. Но только… его лучше слушать, чем любить.

– Я знаю, – ответила Ванда, тряхнув короткими волосами. – Прекрасно знаю. Он меня с ума сводит. Но ничего не могу сделать… я люблю его. Безумно люблю. Это очень тяжело.

– Вы часто с ним видитесь?

– Так часто, как только могу. Или, вернее, как он может. Он ведь почти все время гастролирует. И мне известно, что в поездках у него бывает множество любовных приключений. Большего изменника на свете нет!

– Но тогда почему?..

– А потому… Потому что он заставляет меня страдать – и жить. Потому что с ним мне никогда не бывает скучно. Потому что он великий музыкант. Но сколько в нем жестокости! И как безжалостно он обращается со мной – просто так, из чистого удовольствия. И все же он меня любит – тоже любит, когда находит для этого время.

Кристиан испытал укол чисто мужской ревности и, стараясь привлечь ее к себе, заговорил о своей работе:

– Прошлой ночью у меня возник один замысел, довольно оригинальный, который позволил бы выразить очень многое. В греческих поэмах боги, собираясь явиться людям, часто принимают облик мужчины или женщины. Но что, если, вздумав показаться нам с вами, они явились бы в нашем обличье? Представьте себе: вдруг появляется Афродита с вашим лицом, Юпитер – с моим. Мне кажется, в этой идее заложены интересные возможности.

Ванда никак не отреагировала на эти слова и, поднявшись, поставила новую пластинку.

– Послушайте, – сказала она. – Это Розенкранц исполняет «Картинки с выставки».

Кристиан был уязвлен; он представил себе, что́ ему ответила бы Клер, если бы он посвятил ее в свой замысел. «Она тут же выстроила бы мизансцены, – подумал он, – и напридумывала бы целую толпу персонажей… Потом сказала бы: „Это как-то странно и непонятно. Ну, делать нечего!“» И перед его мысленным взором возникла шапка ее пепельных волос, бледный лоб, светло-голубые глаза. Когда музыка смолкла, он тяжело вздохнул.

– Какая мощь, не правда ли?! – воскликнула Ванда. – Но я вижу, вы совсем приуныли?

И она вполголоса напела:

– Sometimes I’m happy, and sometimes I’m blue… My disposition all depends on you…[101] Сознайтесь, нынче вечером вы – blue?

– Да, сегодня я – blue, как вы выразились. Слушайте, вот было бы мило с вашей стороны, если бы вы позволили мне провести здесь ночь. Вы мне так сильно нравитесь, а я так боюсь остаться в одиночестве.

– Нет! – сказала Ванда, дружески положив руку на плечо Кристиану. – Это было бы ошибкой. О, не думайте, что я придаю этому большое значение. И вы мне вовсе не антипатичны, наоборот… Но подумайте сами: вы бы стали мечтать о своей Мелизанде, а я – о своем Казанове. Так не лучше ли нам мечтать о них врозь?

Он встал. Она подставила ему лоб для поцелуя и промолвила:

– Доброй ночи! Вы ведь еще придете позировать, да?

Кристиан подумал: «Она держится за свое… как все мы».

Несколько минут спустя он уже бодро шагал по улице Ренн. Стало свежо, в небе блестели звезды, и он вспомнил о мысе Фреэль и о морском ветре, который гнул ветки дрока.

XLIV

Клер испугалась, что Кристиан, разозленный ее письмом, решит ее бросить и сбежать на какую-нибудь горную вершину, окутанную непроницаемыми тучами. Но ничего такого не произошло. В день возвращения, то есть через два месяца отсутствия, она приехала домой и нашла там своего мужа. Клер поклялась себе быть спокойной и нежной. Но никогда еще ни одна клятва не выполнялась так скверно. Казалось, ее признание не только не очистило атмосферу их супружеской жизни, но окончательно отравило ее. Избавившись от своего долгого молчания, Клер компенсировала двенадцать лет подавленных желаний бесконечными рассуждениями на все ту же навязчивую тему. Каждый вечер, часам к одиннадцати, когда они оставались одни, Кристиан видел, как в его жене просыпаются ночные фурии, полные решимости преследовать его. Клер неустанно, упорно повторяла историю своих разочарований… Детские мечты… Отроческие надежды… Мюссе… Верлен… Клод Паран… Альбер Ларрак… И он сам…

– Ах, почему вы не дождались вечера нашей свадьбы!..

До чего же Кристиану надоела эта скорбная сага!

– Клер, не могли бы вы поговорить о чем-нибудь другом? Неужели вы не понимаете, что причиняете мне боль?

– А вы думаете, мне не больно?

– Да, это правда, вы причиняете боль и самой себе, но вам приятна эта боль. И вы доставляете себе жестокое удовольствие, непрестанно бередя свою рану. Я уже давно заметил, как жадно вы хватаетесь за каждую возможность помучиться и поплакать. Все плохое, все враждебное, что выпадает на нашу долю, вы еще и удесятеряете, тогда как наши успехи, наши радости вы отбрасываете, не желая их видеть. Страдание – вот единственное, что доставляет вам наслаждение. Но я-то устроен иначе, дайте же мне покой!

– Разве я виновата, что не обладаю вашим беспричинным оптимизмом?

– А разве я в нем виноват? Разве это я захотел связать мою жизнь с вашей? Вы прекрасно знаете, что я не заставлял вас разводиться и выходить за меня замуж; знаете, что, безумно любя вас, я опасался брака с вами. Я тысячу раз говорил вам это. И оказался прав. Зачем вы принудили меня к этому, если уже тогда знали?..

– Не будьте так жестоки, Кристиан, постарайтесь меня понять. Я не из тех женщин, что бросаются от одной связи к другой в поисках наслаждения. Я любила вас. Мой роман с вами был в каком-то смысле мучительным, но эта мука граничила с волшебной радостью. Я думала, что меня сковывает только сознание нашей двойной измены. Я надеялась, что «лучи волшебного светила коснутся» и нашего с вами брака.[102] И я на самом деле часто бывала счастлива, живя рядом с вами. Я и сейчас испытываю счастливую гордость оттого, что какая-нибудь идея, которую мне удавалось заронить в ваше воображение, укоренялась там, давая волшебные плоды. Подумайте о том, что некоторые из ваших произведений – мои дети, рожденные от вас, рожденные нами обоими. Разве это не прекрасно?

– Да, Клер, это прекрасно, но стоит ли портить то, что мы имеем, нескончаемыми ежевечерними жалобами на то, что вы обездолены?!

– Легко вам говорить! А я страдаю. Неужели вам, за всю вашу жизнь, не доводилось встречать женщин, обездоленных и страдающих, как я?

– Никогда!

– А Паола Бьонди? А Фанни? Разве они не говорили с вами о таких вещах?

– Никогда!

– До чего же вы слепы и безразличны, когда рядом с вами рушится другая жизнь! А вот одна женщина, хорошо знавшая Фанни, рассказывала мне…

– Клер! Неужели вы не понимаете, как ядовита ваша злоба? Вы разрушаете не только то, что было нашей любовью, – вам нужно вдобавок отравить жалкие остатки моих воспоминаний. Пусть я заблуждаюсь, принимая их за счастливые, – какое вам дело до этого? Истина, увы, кроется в другом: любое страдание, ваше или мое, для вас граничит с сексуальным наслаждением. Если бы муж каждый день избивал вас, вы упивались бы своими мучениями и с удовольствием обсуждали бы их с другими.

Эти разговоры, возобновляемые каждый вечер, становились от раза к разу все более враждебными, но поскольку Клер находила в этих словесных баталиях, как говорил Кристиан, жестокую радость, отчаяние и раздражение ее мужа возбуждали в озлобившейся женщине только одно неодолимое желание – заводить их снова и снова. Клер долго благоговела перед его творчеством, теперь же она и это начала ставить под сомнение.

– Я иногда спрашиваю себя, – говорила она, – до какой степени вы искренни в своих книгах? Вы пишете о любви так возвышенно, так изысканно, но сами-то относитесь к ней грубо и буднично. Вот вы говорите, что презираете богатство. И это правда. Но тогда отчего же тот Сильф, которым вы хотите выглядеть, после своих воздушных странствий всегда приземляется как бы случайно под сень прекрасных книг на диван, овеянный легкими ароматами, возле красивой женщины, которая потчует его медом и молоком, а нередко и толстым бифштексом с кровью?

– Согласен, но что тут дурного? Я, конечно, не обладаю гением Гёте. Но даже Гёте, который создал гораздо больше возвышенных произведений, чем я, в своей личной жизни был куда большим реалистом, чем я. Вы, кажется, боготворите Верлена? Так почитайте его биографию. Однако она не помешала ему стать Верленом. Вы восхищаетесь Толстым? Так почитайте «Воспоминания» его жены. Она была недовольна своим мужем куда больше вашего.

– Но это не доказывает, что Софья Толстая или Клер Менетрие не правы.

– Конечно, но это доказывает, что художники самые обычные люди, и только безумцы могут требовать от них, чтобы они соответствовали собственным измышлениям… Как бы то ни было, я больше не могу дискутировать с вами каждую ночь чуть ли не до утра, я просыпаюсь без сил, я не могу работать. Вы больны, Клер, ваш мозг работает вхолостую, ваши нервы натянуты до предела. Посоветуйтесь с докторами, а мне дайте жить спокойно!

Она посоветовалась с докторами. Специалисты-эндокринологи сказали ей, что она страдает железистой недостаточностью, и за огромные деньги стали впрыскивать ей новейшие гормоны. Хирурги порекомендовали операцию. Врачи, руководившие психиатрическими клиниками, расхваливали эффективность пребывания в своих заведениях. Клер попробовала ходить на сеансы психоанализа у Маролля, но очень скоро разочаровалась в нем.

– У него ничего не получается, – жаловалась она Кристиану. – Он только измучил меня. На следующем сеансе я просто пошлю его к черту.

Кристиан предпочел самолично передать ее слова врачу.

– Очень рад, что она так решила, – сказал тот. – Она непременно желала сама руководить процессом. Я ничем не смог ей помочь.

Пользуясь частыми отлучками жены, Кристиан стал почти каждый вечер уходить из дому без нее. Он встречался с прежними своими подругами, которые были счастливы, что могут снова курить фимиам перед этим алтарем, так долго недоступным для них. Кристиан признался Эдме Ларивьер:

– Я очень беспокоюсь за Клер. Вы даже не представляете, как мне тягостна совместная жизнь с ней. Она стала эгоистичной, мрачной, вздорной, совершенно равнодушной ко всему, что происходит вокруг нее.

– Бедный Кристиан! – воскликнула Эдме. – Могла ли я подумать, когда приглашала вас на обед с этой прекрасной русалкой, что она превратит вашу жизнь в кошмар!

– И все же… – начал он.

– Нет-нет, – прервала его Эдме, – никаких «все же»! Она действительно превращает вашу жизнь в кошмар. Ну что ж, избавьтесь от нее. На таких женщинах, как Клер, не женятся, а если уж такое несчастье произошло, нужно развестись!

– Я уже думал об этом, – признался Кристиан, – но мне кажется, я не смогу обходиться без нее.

Эдме возмущенно передернулась:

– Нет, я решительно отказываюсь понимать мужчин! По крайней мере, не позволяйте ей вредить вашему здоровью и вашей работе. Бедный мой Кристиан, вы выглядите так, словно с того света явились.

– Да я и впрямь явился из ада, – сказал он, – только мне не удалось привести за собой Эвридику.

Эдме вспомнила злую реплику Суде в адрес Кристиана: «Его следует есть под соусом из мифов», но тотчас устыдилась и продолжала нежно, по-матерински утешать его.

Некоторое время спустя в жизни Менетрие появилась другая женщина, совсем уж неожиданная, – Роланда Верье. Клер узнала об этом от Сибиллы, которая нанесла ей визит и, не подозревая ничего худого, сообщила свежую новость:

– Как странно, правда, лапочка, что твой второй муж так часто видится с Роландой, с которой поссорился твой бывший! Просто умора!

Клер вздрогнула от неожиданности:

– Что?! Кристиан встречается с Роландой?

– А ты и не знала? Нет, серьезно? Тогда извини, я очень сожалею, что проговорилась. Я была уверена, что тебе это известно, ведь он и не думает скрываться. Как-то я зашла повидать Роланду в отель «Мёрис», где она остановилась на четыре месяца, и застала там Кристиана – он расположился у нее в номере, как у себя дома: со своим кофе, медом и красными розами. В тот день он преподнес ей чудесное издание «Мерлина и Вивианы» с иллюстрациями Дали. И Роланда читала ему вслух. Да-да, лапочка, трудно поверить, но это чистая правда! Роланда читала ему вслух, старательно, как школьница, «Надгробные речи» Боссюэ.[103] Ну, как тебе это нравится?!

– А где же Кристиан познакомился с Роландой?

– Да он сто лет с ней знаком, ты же знаешь. Прежде он встречал ее у Эдме Ларивьер и у меня.

– И как же он теперь ее отыскал?

– Вот чего не знаю, того не знаю, – ответила Сибилла. – Но, судя по характеру Роланды, могу допустить, что это она проявила инициативу.

– Ну, хватит с меня! – злобно воскликнула Клер. – Почему эта женщина меня преследует? Сначала она отняла у меня Альбера, а теперь хочет отбить Кристиана?

– Послушай, Мелизанда, будь справедлива. Роланда никогда не ссорила тебя с патроном. Патрон вернулся к ней только потому, что ты сама от него отступилась. Что касается твоего поэта, я уж не знаю, чем она его взяла. Но самое непостижимое – это то, что она совсем не стареет. Впрочем, и о тебе, моя лапочка, этого тоже не скажешь. Вот у меня уже и морщинки вокруг глаз появились, а вы обе выглядите замечательно.

– Особенно я! – с горечью отозвалась Клер. – Да у меня сердце дряхлой старухи.

На самом же деле Роланда с извращенным злорадством узнала от Роже Мартена о том, что брак Клер и Кристиана «дал трещину», и сочла, что будет очень пикантно одержать вторую победу над Клер. Кристиан был знаменит и, следовательно, представлял собой завидную добычу. Она подстроила встречу с Кристианом в доме Ванды Неджанин, где Клер никогда не бывала, и под тем предлогом, что на улице бушует гроза, привезла его с Монпарнаса домой в своей машине. Потом пригласила заходить к ней в отель «Мёрис». В других обстоятельствах Кристиан, вероятно, и поколебался бы. Но с тех пор, как его терзала домашняя эриния, ему было необходимо обрести уверенность в себе, а Роланда, как никакая другая женщина, обладала умением хвалить мужчин без зазрения совести.

– Милый Кристиан, – сюсюкала она, – как я рада видеть вас у себя, наедине со мной. Я обожаю ваши книги! Вот уже десять лет, как я мечтаю узнать вас поближе, чтобы послушать рассказы о вашем творчестве. Но я не осмеливалась… ваша жена так пугает меня. Да-да, уверяю вас, я очень боюсь Клер. Она меня не любит… ах, совсем не любит, и я не могу ее упрекнуть в этом. Бедная крошка когда-то попыталась отбить у меня мужчину и потерпела поражение. Поэтому она до сих пор злится на меня, и это вполне естественно. Но давайте не будем говорить о Клер. Ведь меня интересуете только вы. Каковы ваши дальнейшие замыслы? Над чем вы сейчас работаете?

– Над несколькими эссе.

– Какая прекрасная мысль! Я обожаю эссе! И о чем же они? Расскажите, прошу вас. Мне не терпится узнать!

И Кристиан несказанно наслаждался трогательным вниманием слушательницы и соблазнительной доступностью женщины.

Франсуа Ларивьер пришел к Клер, чтобы от имени Ларрака обсудить с ней будущее Берти, и она пожаловалась ему на Роланду, сердито сказав:

– Когда-нибудь я ей выскажу прямо в глаза все, что я о ней думаю. Почему она так упорно старается разрушить мое счастье и в первом, и во втором браке? Что я ей такого сделала? Пускай спит, если уж ей так неймется, со всеми мужчинами Франции и Польши, но я хочу, чтобы она оставила в покое моего мужа!

Помолчав, Ларивьер сказал:

– Послушайте, Клер, честно говоря, мне трудно вам сочувствовать. Роланда не отбивает у вас мужей: вы сами их ей отдаете. Если кто-то и посягает на ваше счастье, то это вы, и никто больше. Чего вы желаете? Когда-то вы были замужем за человеком в своем роде выдающимся и оттолкнули его своей холодностью. И не убеждайте себя, что он вас бросил бы, даже если бы вы не выказали ему отвращения. Патрон и сейчас отзывается о вас с восхищением и уважением.

– Ах, мне тоже случается сожалеть об этом, – ответила Клер. – Как-то вечером, когда у нас ужинали члены франко-американского комитета, я слушала речь Альбера и была поражена его острым аналитическим умом и странной красотой его глаз.

– Да, милая Клер, но теперь вы признаёте ценность этих достоинств лишь потому, что потеряли их. Позвольте же дать вам совет. Вы разбили свой первый брак, но вам необыкновенно повезло со вторым – совсем другим, но таким же блестящим. Все женщины мечтают отнять у вас Кристиана Менетрие. Так не отдавайте его им, иначе вам еще раз придется горько пожалеть об этом.

Клер подалась к Франсуа, глядя на него горящими глазами:

– То, что вы сказали, я и сама твержу себе каждый день! Я хотела бы переделать себя, но как?

– Это можете сделать только вы одна. Я думаю, вам следовало бы отказаться от грез – сверхчеловеческих и нечеловеческих – и попытаться терпеливо строить простое человеческое счастье. Видите ли, жизнь, несмотря на свою кажущуюся сложность, очень проста. Иногда достаточно расхрабриться и резко повернуть руль. Судно может опрокинуться, а может и остаться на плаву. Во всяком случае, для вас настало время принять героические меры для своего спасения.

Ларивьер ушел, а Клер еще долго размышляла над сказанным. «Он прав, – думала она, – я просто обезумела. Бог дал мне все, о чем можно мечтать, а я все испортила. Теперь нужно спасти то, что еще может быть спасено. Я должна любыми средствами избавиться от того, что Маролль называет „механизмом саморазрушения“. Мой злейший враг – я сама. Но теперь кончено. Я не позволю Кристиану, которого люблю, которого боготворю, бросить меня ради какой-то Роланды».

И Клер, словно очнувшись от долгого похмелья, начала хладнокровно, методично раздумывать над планом кампании: «Прежде всего, никаких упреков, которые могут толкнуть моего бедного Кристиана, в том состоянии, до которого я его довела, на разрыв. Может быть, мне даже лучше уехать из Парижа, серьезно проанализировать свои чувства, восстановить прежнее душевное равновесие, вернуться успокоенной и снова завладеть им. Правда, уехать – значит оставить поле сражения Роланде. Ну и пусть! По возвращении я уж как-нибудь заставлю его забыть о ней».

На следующий день она объявила Кристиану, что доктор Крэ рекомендовал ей несколько дней абсолютного покоя и что она намерена провести их на юге, в Валескюре.

XLV

Дневник Клер

4 декабря 1937. – Долгая пешая прогулка в горах Эстереля. Сосны и утесы. Голые, чистые гребни гор. Прекрасное одиночество. Размышления. Усилие, чтобы подвести итоги. В чем заключалась моя главная ошибка? В том, что я требовала от жизни и от людей совершенства, которое им несвойственно. Нужно найти в себе мужество отказаться от заблуждений, признать свое поражение, перевернуть страницу и все начать сначала. Способна ли я на это? Думаю, что да, надеюсь, что да, потому что теперь страстно желаю не потерять мужа. Роланда оказала мне хотя бы эту услугу – показала цену того, чем я владею.

5 декабря 1937. – Господи, даруй мне силу стать простой! Господи, даруй мне силу стать доброй! Господи, избавь меня от постыдной заботы о самой себе! Господи, позволь мне забыть свои страдания и осознать, какие страдания причиняю я другим. Дай мне силы жить в Тебе и для Тебя, а не в себе и не для себя. Дай мне силы понять, что́ меня мучит и чем я могу ранить других. Господи, я чувствую, что готова встать и идти за Тобою. Так протяни мне руку Твою! Укажи мне верный путь! Тебе ведом мой грех, Господи, – это гордыня. Я страдала от нее с самого детства. Возмечтала о том, чтобы стать больше чем женщиной. Теперь я поняла свою ошибку: до того как стать больше чем женщиной, нужно согласиться быть просто женщиной, смиренно принять долю супруги и матери. И я постараюсь, Господи, я обещаю Тебе, что постараюсь. Сегодня, 5 декабря 1937 года, я торжественно клянусь, что исправлюсь – ради себя, ради Тебя!

Вечером того же дня. – О мой обожаемый Верлен, чьи стихи и здесь со мной, как прежде; кто так верно выражал некогда мои мечты, – только ты сможешь сейчас так же верно выразить мое раскаяние.

Бог радости, Бог мира и добра,

Всю меру слепоты моей и страха,

Бог радости, Бог мира и добра,

Ты знаешь сам, Ты знаешь обо всем

И, что беднее всех я, знаешь тоже.

Ты знаешь сам, Ты знаешь обо всем,

Но все, чем жив, Тебе вручаю, Боже![104]

«Верлен был дурным человеком» – так говаривала мисс Бринкер. О да, моя дорогая мисс Бринкер, и я тоже, тоже была дурной женщиной. Но все же теперь, как и он, «я вся в слезах от радости волшебной».[105]

6 декабря 1937. – Под небом и на земле бывают странные совпадения. Вчера днем я написала молитву, рожденную моей болью. А сегодня вечером, читая оттиски «Новых эссе» Кристиана, которые взяла с собой, я наткнулась на эту страницу: «Молитва будет нечестивой, если целью ее является просьба к высшему Судии, коему ведомы все наши мысли, смягчить свой приговор. Что нового можем мы поведать Господу всеведущему? Но молитва будет чистой и действенной, если она произносится с желанием уподобить мысли молящегося образу Божьему, который живет в нас. Ибо тогда Судия воплощается в Обвиняемого. Судия становится Обвиняемым. И Обвиняемый становится Судией». И дальше: «Жертвоприношение агнца или девственницы Зевсу было всего лишь магическим ритуалом. Жертвоприношение человека, коим я являюсь, человеку, коим хотел бы стать, открывает путь к спасению. Наш идеал живет в нашей душе, как живут в ней наши страсти, и поэтому только примирение идеала с реальностью может привести к душевной гармонии, вне которой любая мысль становится хаосом, борьбой и страданием. Поверяя Господу в молитве наши желания, мы сами осознаем их; мы преображаемся; мы осуществляем наши собственные молитвы». И вот что написано в конце этого девятого эссе: «Кто приносит себя в жертву тому, что превосходит его понимание, – достигает высшей ясности, ибо жертвоприношение освобождает его от самого желания, которое он принес в жертву». И нынче вечером я чувствую с необыкновенной уверенностью, что в этом и кроется решение моей проблемы. Христос, и никто иной, сам приносит себя в жертву. И единственное жертвоприношение, доступное каждому из нас, – это наши собственные страсти. Сейчас, в два часа ночи, эти слова кажутся мне единственно верными, вдохновляют и укрепляют меня. Что-то я буду думать завтра утром?

8 декабря 1937. – Чудесное утро. Над бухтой, как яркие жужжащие пчелы, кружат гидросамолеты. Из своего окна вижу охряно-розовые стены провансальского городка, они блестят на солнце, среди мерцающих голубовато-зеленых олив. Письмо от Кристиана, которое разочаровало меня. Я угадываю, насколько он «оброландился». Как же слабы и наивны мужчины! Вчера я восхищалась Кристианом, способным написать о молитве и жертвоприношении слова, перевернувшие мне душу; и тот же Кристиан, встав из-за письменного стола, за которым он предложил нам идеал духовной жизни, отправится к доступной женщине, которая так умело льстит ему. Тягостный контраст! Мисс Бринкер была пуританкой, но она-то, по крайней мере, была целомудренна. А некоторые писатели присваивают себе право быть циничными в жизни и одновременно парить в своих произведениях над страстями, которым подчиняются. Но нельзя, как говорила моя мать, слизывать варенье со всех тартинок, а хлеб выбрасывать. И однако, настоящее жертвоприношение заключается для меня в том, чтобы любить мужа таким, какой он есть, безропотно принимая даже эту непоследовательность. Какой-то тайный голос во мне протестует: «Почему я одна должна страдать за нас обоих? Почему он тоже не ищет пути к совершенству?» Но это голос от лукавого. Спасение Кристиана должно быть достигнуто лишь его усилиями. А спасение Клер касается только Клер. «Исполняйте свой долг, а остальное предоставьте богам». И если Клер согласится на жертву, ничего не ожидая взамен, ни на что не надеясь, не ставя никаких условий, может быть, все остальное будет ей даровано в награду?

10 декабря 1937. – Долгая беседа со знаменитым неврологом, живущим в отеле «Залив». Профессор Бья подошел ко мне в холле и представился, сославшись на наших общих друзей (Шмиты, Ольманы, доктор Крэ). Он показался мне очень умным и добрым. Я, конечно, поделилась с ним своими переживаниями. На что он ответил чрезвычайно искренне:

– Вот мой совет, мадам: не ходите больше по врачам. Мы ничем не сможем вам помочь. Вопреки тому, что утверждают всякие шарлатаны, ваша болезнь неизлечима. Просто знайте, что ею страдают миллионы женщин, но многим из них удается быть счастливыми и составить счастье своих мужей.

Странное дело: этот беспощадный приговор сразу и навсегда успокоил меня. Теперь, когда я наверняка знаю, что никогда не достигну Земли обетованной, мне больше не нужно тратить силы, пытаясь проникнуть за эту неприступную стену. Я буду возделывать свой сад, просторный и прекрасный, за ее пределами, вдали от заветных холмов, на границе этого запретного мира.

12 декабря 1937. – Читаю святого Матфея: «Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою.

А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».[106]

Вот где таится высшая мудрость. Я часто стремилась к жертвоприношению, но всегда желала немедленной награды, желала, чтобы моя жертва стала известной тому, ради кого я ее принесла. А жертва может быть принята лишь в том случае, когда о ней никому не известно, кроме самого Господа.

В тот же день. – Совершила прогулку вдоль мыса. Море и небосвод сияли невообразимой красотой, и я чувствовала, как вдохновили меня слова святого Матфея. Думаю, что постигла наконец великую истину. Господи, помоги мне остаться на высоте, куда Ты вознес меня в эту минуту! И если я упаду, позволь мне хотя бы изредка ощущать Твое присутствие в моем сердце!

13 декабря 1937. – Погода испортилась. Идет дождь, гулять невозможно. Перечитываю «Жан-Кристофа», – когда-то в Сарразаке мне дала этот роман Эдме, но в то время я сочла его чересчур длинным и нудным. Теперь я сполна оценила его мощь и веру; в нем не все идеально, многие персонажи искусственны, но суть его верна. Нужно любить и уповать на лучшее. Мой дорогой профессор Бья, с которым мы встретились за чаем, подытожил свои советы такими словами:

– А теперь идите, живите и страдайте.

– Я слишком уже настрадалась, – ответила я ему. – В сердечной сфере на мою долю выпали одни неудачи: любовь и дружба в равной мере разочаровали меня. В этом таинственном царстве чувств я потерпела полное фиаско, но во мне еще жила неистовая надежда… до тех пор, пока я не поняла, что главное препятствие таится во мне самой.

– Тогда научитесь еще избавляться и от надежды.

14 декабря 1937. – Нынче утром письмо от Кристиана, чудесное! Он пишет, что устал от Парижа, что уже не может работать вдали от меня (о, радость! Радость! Слезы радости!), что ему нужно обсудить со мной свои замыслы. И под конец спрашивает, может ли он провести здесь Рождество. Признаюсь, в первый миг мне словно дьявол шепнул на ухо: «Наверное, Роланда укатила в Польшу». Но все оказалось иначе. С той же почтой пришло письмецо от Сибиллы: «Прекрасная Роланда уже не желает ехать к своему Билли-Вилли». Мгновенный страх оттого, что испытание началось так скоро. Готова ли я к нему? Сдержу ли данную себе клятву? Избавилась ли от гордыни и надежд? И я пишу Кристиану, что жду его.

22 декабря 1937. – Какое счастье, что Кристиан проведет со мной Рождество! Какое счастье ехать встречать его в Сен-Рафаэль! Какое счастье вдруг узнать его дорогое лицо среди незнакомых лиц пассажиров, выходящих из поезда! Благословляю брак: не будь мы женаты, я уже давно потеряла бы его. Значит, все-таки мы любим друг друга. И встретим старость вдвоем, как дружные неразлучные супруги. Здесь, где мы с ним одни, я в этом уверена больше, чем когда-либо. И какое счастье смотреть на него за работой, счастье работать вместе с ним, счастье дарить ему счастье. Вчера у меня вдруг невольно вырвалось: «О, как я люблю вас, Кристиан!» И это была чистая правда.

23 декабря 1937. – Остаюсь верной своим решениям. Ни одной ссоры с тех пор, как он здесь. Но художники странным образом являются зрителями собственной жизни. Наша долгая размолвка вдохновила Кристиана на пьесу «Ксантиппа», отрывки из которой он прочитал мне вчера. Меня одолевали противоречивые чувства: грусть, оттого что я послужила прототипом этого персонажа – который, впрочем, в трактовке Кристиана не так уж примитивен, а местами даже привлекателен, – и радость открытия новой или, по крайней мере, редкой грани таланта Кристиана. Этот трудный для понимания философ, этот трагический поэт демонстрирует, когда хочет, удивительный дар комизма. В образе Сократа он создал карикатурный и забавный портрет Кристиана Менетрие. Даже Роланда фигурирует в этой сатирической сказке: ее он изобразил со снисходительной насмешкой, без всяких иллюзий.

– О Кристиан, эта комедия очень удивит ваших поклонников!

– Ну что ж, – ответил он, – время от времени нужно удивлять своих поклонников, а главное, своих врагов.

Потом он попросил меня высказать свои замечания и советы. Мне, конечно, многое хотелось исправить. Но я попыталась судить беспристрастно и была за это щедро вознаграждена. Кристиан внезапно обнял меня со всей силой былой страсти.

– Как прекрасно жить с вами! – воскликнул он.

О, сила экзорцизма! Волшебное превращение! Мне кажется, что, помогая ему наделить эту воображаемую Ксантиппу моими самыми нелепыми свойствами характера, я сама избавляюсь от них – и становлюсь лучше.

25 декабря 1937. – Один из самых чудесных рождественских праздников в моей жизни. Трудность в том, чтобы сохранить эту гармонию, когда мы вернемся в Париж и снова будем встречаться с другими людьми. Сейчас я накапливаю в себе сокровища терпения и доброты. Я знаю, что им суждено истощаться. Но я хочу удержать Кристиана, чего бы это ни стоило, и поэтому буду упорно вести эту игру – лишь бы выиграть.

XLVI

25 марта 1938. – Я не открывала эту тетрадь целых три месяца, так как все шло к лучшему и доктор Бья отсоветовал мне вести дневник, сказав:

– Выкладывать на бумагу свои неудовольствия – значит укоренять их в своем сознании. Да и самокопание тоже нездоровое занятие.

Поэтому я начала приучать себя к терпению и закалять волю. Не думать больше о таких вещах. И это мне почти удалось. Увы! Кристиан, склонный к иллюзиям, счел меня исцелившейся и стал обращаться со мной как с влюбленной женщиной. Фиаско. Он снова разбудил во мне склонность к сожалениям. И я опять провожу бессонные ночи, мысленно переделывая прошлое: «Ах, если бы я встретила Кристиана до моего первого брака… Ах, если бы на мысе Фреэль я во всем призналась ему, тогда, может быть…» Победа над собой заключается в том, чтобы остановить мысль, как только она пускается во все тяжкие, и я долго пыталась делать это; увы, вот уже несколько дней, как я капитулировала и часто раздражаю Кристиана несправедливыми, вздорными упреками. Вчера вечером он вдруг рассвирепел и устроил мне грубую, безжалостную сцену. Никогда еще я не видела его таким взбешенным и, если честно признаться, таким уставшим от меня.

– Идите вы к черту! – крикнул он. – Раз у меня больше нет жены, мне остается только завести любовницу.

Я ответила:

– Если вы удовольствуетесь кем-нибудь вроде Роланды…

Это разъярило его вконец.

– Да по какому праву вы презираете Роланду? В ней, по крайней мере, есть хоть что-то человеческое. И потом, на свете, кроме Роланды и вас, есть и другие женщины!

– Кристиан, постыдитесь! – взмолилась я. – Как вы можете так цинично говорить со мной?

Мной владело раздражение, злость, но в глубине души я считала, что он не совсем не прав, и мало-помалу его жестокость благотворно подействовала на меня. Такие семейные сцены подобны грозе: они очищают атмосферу и после них становится легче дышать. Однако мое моральное исцеление пошло прахом; все нужно начинать заново.

26 марта 1938. – Возвращаюсь к вчерашней грозе. Самое загадочное состоит в том, что, не будучи влюбленной, я так ревнива. Прихожу в ярость, когда Кристиан уходит к Ванде, к Роланде, даже к Эдме. Почему? Мне трудно понять причину. Вероятно, во мне говорит гордость: «Не хочу, чтобы другая женщина хвасталась близостью с моим мужем… Боюсь, что он отзывается обо мне в разговорах с ними без всякого уважения…» А ведь мне хорошо известно, что в таких случаях он, напротив, всегда превозносит меня. И все же не могу отделаться от беспокойства. Если вдуматься, я безумно привязана к нему и не хочу его потерять, не хочу, не хочу! Только почему же мне требуется такая жестокая встряска, чтобы прийти к этим спасительным выводам? Я ведь поклялась себе…

27 марта 1938. – А что, если мне и впрямь нравится, когда меня бьют?

2 мая 1938. – Значительный прогресс. Нам с Кристианом выпал целый счастливый месяц. Он работает над своей «Ксантиппой», без конца рассказывает мне о ней, и мы находим огромное удовольствие в нашем уединении. Подумать только: прежде я любила держать салон, устраивать свои «блестящие четверги»! А теперь наслаждаюсь только этим двойным одиночеством, но самое неожиданное и важное заключается в том, что и Кристиан больше не нуждается в обществе «всех своих мадамочек».

10 мая 1938. – Рано еще торжествовать. Пока все это лишь следствие живого, непривычного впечатления… Трудное выздоровление… Вчера мне позвонили от Альбера: у Берти был приступ аппендицита и его должны оперировать. Я отправилась на авеню Габриэль навестить сына. Малыш не очень страдал от боли, был весел. Альбер появился к концу моего визита. Держался со мной весьма учтиво. Но я испытала странное чувство горечи, вновь увидев дом, который когда-то был моим. Мне, с моими буржуазными корнями, так хотелось все сохранить при себе. Разумеется, я предпочитаю Кристиана моему первому мужу, но при этом сожалею о моей библиотеке, о моей мебели. Меня поразило это открытие: старея, я все больше привязываюсь к вещам, к домам. Однажды доктор Маролль сказал мне, что женщины моего склада страстно любят бриллианты. Но я люблю не только их, а еще и ценные книги, меха. Вещи подменяют живых людей. Вещи не разочаровывают, они доставляют ровно то удовольствие, которого от них ждешь. Вещи тебя не предают… Я думала об этом, возвращаясь пешком с авеню Габриэль на улицу Варенн, как вдруг под каштанами Елисейских Полей увидела моряка, обнимавшего и целовавшего свою подружку. Внезапно я испытала тот же шок, что в давние времена, когда восемнадцатилетней девушкой приехала в Париж с мисс Бринкер. И подумала: «Что они сейчас чувствуют? Какое желание ими владеет? Какая надежда?» И меня на миг охватила острая горечь. «Я жду чего-то неведомого» – так я думала некогда в Сарразаке. Я и теперь жду. Или, вернее, больше не жду. Я из тех, кто никогда не узна́ет.

11 мая 1938. – Встретила доктора Бья на ужине у Тианжей и рассказала ему о печальных упованиях своего отрочества.

– Я не очень понимаю, – ответил он, – силу ваших сожалений. К чему оплакивать то, чего вы никогда по-настоящему не желали? Инстинкт, который с наступлением пубертатного возраста проявляется только в поэтических грезах, никогда не бывает всемогущим.

И он снова рекомендовал мне, на сей раз очень настойчиво, перестать вести дневник. Я попробую… Сегодня утром оперировали Берти. Все прошло хорошо.

1 октября 1938. – Я сдержала свое обещание и не вела дневник целых пять месяцев. К тому же мы прошли через такие потрясения, что каждый француз почти думать забыл о своей скромной личной жизни. Война едва не задела нас своим крылом. Минует ли нас это несчастье? Не знаю. Никогда еще я не чувствовала, как в момент этого кризиса, такую исступленную любовь к Франции. В эти тревожные дни я часто думаю об отце. Бедный папа! Как плохо я его знала! И как мало старалась узнать получше. А ведь всем хорошим, что во мне есть, я обязана именно ему. Ясно помню, как мы с ним шли пешком в деревню 14 июля 1914 года. Он гордился мной, я это чувствовала, и его любовь согревала мне сердце. Нужно было сказать ему об этом, он был бы очень рад, но я не сказала. Я думала: «Когда-нибудь я с ним поговорю об этом». Увы, два месяца спустя он погиб.

Раз уж я открыла эту тетрадь, хочу подвести итоги. Только что перечитала клятвы, которые дала себе в прошлом году на Рождество в Валескюре. Сдержала ли я их? Думаю, что в общем имею право сказать: «Да». Конечно, я проявляла и слабость – дьявол ведь так легко не отступается. Но все же я перестала мучить Кристиана, превращать его жизнь в ад. Смею надеяться даже, что сделала ее счастливой. Он и сам очень часто говорит мне об этом. И все его друзья находят, что он преобразился.

Иногда я спрашиваю себя: «Как стало возможно такое обновление? И почему, если я могла себя превозмочь, оно не наступило раньше?» На эти вопросы я бессильна ответить. Мне кажется, что важнейшие внутренние перемены по самой природе своей внезапны. О чем идет речь? О решении. В один прекрасный день его принимают, и этим все сказано. Конечно, моменту озарения предшествовала долгая подсознательная подготовка. Но миг выбора сам по себе краток.

Другие факторы также сыграли свою роль. Внешние события, страхи за мою родину помогли мне осознать суетность и ничтожность моих переживаний. «Ксантиппа» Кристиана, над которой он работал всю первую половину 1938 года, отвлекла и раскрепостила меня. «Очищение от страстей с помощью искусства» – старое, но очень верное средство. И еще одно достижение: в Валескюре я поклялась себе сблизиться с Берти и преуспела в этом; общение с ним доставило мне много радости. Этот мальчик, чистый душой, вовсе не похож на сынка богача, он такой же восторженный идеалист, какой и я была в его возрасте. Совместная жизнь с ним показала мне, что в шестнадцать лет вполне естественно верить во множество идеалов, которые впоследствии покажутся ложными или искусственно раздутыми. Это не только нормально, но и полезно, необходимо для души. Какой ошибкой было бы желание навеки остаться в отрочестве. Отныне я согласна жить в том мире, какой есть, а не в том воображаемом, о котором мечтала. Может быть, это и есть способ достичь другой Земли обетованной?

Воскресенье, 3 сентября 1939. – Сегодня объявлена война! Это тем более ужасно, что знающие люди (Альбер, Роже Мартен) утверждают, что мы к ней совсем не готовы. По словам Альбера, мобилизация проводится вопреки здравому смыслу: интендантство забирает у него лучших рабочих, тогда как армии не хватает танков и самолетов. При этом он еще не такой пессимист, как Роже, он еще надеется на перемены к лучшему и на победу, а вот Роже считает, что ни то ни другое невозможно. Мой дорогой малыш Берти вне себя от ярости: он слишком молод, чтобы идти на фронт. Но он собирается учиться летать, чтобы к моменту достижения призывного возраста быть готовым сражаться за родину. Альбер одобряет его решение и хочет содействовать его поступлению в летную школу. Кристиан, который никогда не писал для газет, три месяца назад развязал в «Фигаро» великолепную, гневную кампанию против гитлеровского режима. Теперь он собирается засесть за большую трилогию под общим названием «Германцы».

Моя роль куда более скромна, чем занятия Берти и Кристиана, однако клятвы Валескюра я сдержала, став преданной и любящей помощницей мужу. Теперь я понимаю, отчего потерпела поражение, когда стремилась стяжать себе славу громким жертвоприношением. Такого не бывает, да и быть не должно. Суть жертвоприношения в том, чтобы оставаться в тени. Если не считать нескольких дней бунта и возмущения, я обрела, со времен Валескюра внутренний мир – и счастье. Господи, ты спас меня от меня самой, так защити же теперь моего сына и Францию!

XLVII

11 июня 1940 года Кристиан Менетрие, выйдя из дому на улице Варенн, увидел на стене здания Министерства сельского хозяйства белый плакат с сообщением, что Париж объявлен открытым городом и защищать его не будут. Он тотчас вернулся назад и позвонил Клер.

– Да, я уже слышала об этом по радио, – сказала она. – Это ужасно. Нам нужно уехать.

– Зачем? – удивился Кристиан. – Было бы куда смелее…

– Нет, Кристиан. Это была бы совершенно безрассудная смелость. Вспомните про свои статьи в «Фигаро» – если вы попадете в руки к немцам, вас расстреляют.

– Неужели они посмеют?

– Конечно посмеют. Разве Гитлера остановят какие-то моральные соображения? Чего вы только не писали о нем! Нет, нужно уехать подальше от Парижа. Например, в Сарразак. Мама нас приютит, у нее мы сможем прожить сколько захотим.

– Вы полагаете? Мне кажется, ваша матушка меня не жалует.

– Да она вас почти не знает. Но стоит ей хоть немного пожить рядом с вами, как она вас полюбит. Там у вас будет большая комната для работы. И мы дождемся в этом убежище лучших времен, а они конечно же наступят. Только нужно уезжать сейчас же, не откладывая: немцы могут появиться в городе с минуты на минуту.

– Но у нас же реквизировали автомобиль.

– Я позвоню Ларивьеру или Роже. Альбер не тот человек, который откажет мне в машине, и я вас увезу.

Кристиана поразила спокойная решимость жены. В опасной ситуации она сразу повела себя как истинная дочь генерала Форжо и взяла командование в свои руки. После нескольких телефонных звонков к ним во двор, не прошло и двух часов, въехал большой белый лимузин. Клер сказала старику-шоферу:

– О, это вы, Эжен? Я рада вас видеть.

– Благодарю, мадам. Месье Альбер велел мне передать мадам, что она может оставить себе машину до конца войны. Сегодня вечером месье Ларивьер приедет к мадам. Они сказали, что мадам лучше выехать завтра с утра пораньше, – тогда, может, и дороги будут посвободнее.

– Спасибо, Эжен. Удачи вам!

– И вам того же, мадам. До встречи…

День прошел в мучительно трудном отборе вещей.

– Скажите, Кристиан, какие книги вы хотели бы взять с собой и какие документы? Подумайте хорошенько. В машине осталось мало места, а мы рискуем по возвращении не найти того, что оставим здесь.

Они без конца ходили взад-вперед от дому к машине: стоило им наметить какой-нибудь предмет, достойный спасения, как тут же находился другой, еще более ценный, и первым приходилось жертвовать.

– Какое солнце! – вздыхала Клер. – Мир вокруг нас рушится, а Париж никогда еще не был так прекрасен.

В их саду щебетали птицы, пышно цвели розы.

– Я не оставлю немцам мои розы, – решил Кристиан. – Завтра утром, перед отъездом, я все их срежу.

Берти пришел в пять часов попрощаться с матерью. Он учился в окрестностях Парижа в летной школе, которую вечером того же дня должны были эвакуировать в Коньяк.

– Говорят, потом нас пошлют в Алжир. А вы как думаете, мама? Папа настроен очень мрачно. Нужно нагрузить как можно больше машин на баржи, чтобы попытаться переправить завод в Ланды. Нет, вы только представьте себе – в Ланды! Вот дела!

К вечеру пришел Ларивьер с новостями. Немцы уже перешли Сену в Верноне и теперь продвигаются вперед по обоим берегам. Он посоветовал Клер не медлить.

– Вы рискуете быть отрезанными. Я принес вам документы на машину и охранное свидетельство. Вообще-то, на дорогах столько беженцев, что жандармы, скорее всего, пропустят вас и так, но на всякий случай…

Клер и Кристиан не спали всю ночь, сжигая бумаги и старые письма.

– Только не те, что вы писали мне, Кристиан, и еще рукопись «Мерлина и Вивианы», которую вы мне посвятили, – это я возьму с собой и спрячу на груди…

И вдруг ей вспомнился бедняга Клод Паран – он тоже носил на груди любовные письма и погиб за победу, которая испарилась как дым, как и все рукописи, накопившиеся за двадцать лет, которые Кристиан сейчас сжигал на лужайке. В четыре часа утра Клер наконец сказала:

– Едем!

Рассветное небо переливалось розово-голубыми красками, как крылышки бабочки. Кристиан побежал в сад, чтобы собрать розы, и вернулся с окровавленными руками.

– Что с вами, милый?

– Я не нашел секатор и стал ломать стебли руками, но они стойко защищались.

– Господи, куда вы денете этот сноп? Машина забита доверху.

– Положу себе на колени.

На Париж надвигалась странная густая туча. От Орлеанских ворот по дороге текла медленная река беженцев. До Сарразака они добрались только через двое суток. В пути их много раз обстреливали из пулеметов самолеты со свастиками на крыльях, они летели на бреющем полете вдоль дороги, сея ужас и смерть среди обезумевших людей. Когда они проехали через Вьерзон, розы Кристиана были уже мертвы.

В Сарразаке они застали около полусотни беженцев. Госпожа Форжо энергично и спокойно руководила их размещением, а мисс Бринкер служила ей ординарцем. Обе дамы любезно встретили Кристиана, хотя мисс Бринкер отнеслась к нему с легким холодком. Прошло семнадцать лет, а она все еще не могла его простить. У Клер она спросила:

– Ну, как прошло ваше путешествие, дорогая?

– Ужасно, Мисси. Как это горько – видеть Францию побежденной, уничтоженной…

– Уничтоженной? Не говорите глупостей, дорогая! Англия выиграет эту войну.

– Но как, Мисси? У вас же ничего нет: ни армии, ни танков, ни авиации.

– У нас найдется все, что нужно. Иначе и быть не может.

Мадам Форжо без конца вспоминала своего покойного супруга, пытаясь представить, что́ ее «бедный Рауль» мог бы сказать и сделать в этой ситуации отступления без битвы на Марне.

– Я приготовила вам комнату Блезов, – сказала она Клер. – А в твоей живет наша старая тетушка д’Окенвиль.

Таким образом, Клер впервые заночевала на широкой кровати с балдахином, которая так смутила ее в детстве. Лежа без сна, с открытыми глазами и дрожа от холода и тревоги, она мысленно повторяла сонет о Возлежащих, написанный ею в те далекие времена:

«„Что разделяло вас, то вас объединяет…“ Какая странная вещь – память! За двадцать лет я ни разу не вспомнила эти скверные стихи. И вот сейчас они пришли мне в голову – эти строки, нанизанные на рифмы… Ох, как долго тянется эта ночь! Милые мои часы со светящимся циферблатом, вы – последнее, с чем я расстанусь. Только два часа ночи! Вот что ужасно в деревне – эта привычка ложиться спать так рано… В этой постели Блез и Катрин любили друг друга. Где они теперь, эти бедолаги, со своими пятью дочками? По каким дорогам скитаются? В каком грузовике, набитом станками, трясутся по колдобинам? Как они были молоды и красивы тогда, во время их медового месяца! А теперь они уже достигли солидного возраста, и что получили от жизни? Куда меньше, чем я. До чего же бессмыслен этот мир… Все тщетно, все грустно. Кажется, это Валери писал: „Конец света? Бог повернулся на другой бок и пробормотал: «Мне приснился дурной сон»“. Ну и где теперь Валери? И где Роланда, которая блистала в своей Курляндии? И, кстати, где Альбер? „Увы, где прошлогодний снег?“[107] Мы были так счастливы, да-да, очень счастливы, строптивая Клер, только не понимали этого. Неужели немцев не остановят даже на Луаре? Если они доберутся до наших мест, нам нельзя будет тут оставаться: иначе Кристиану грозит гибель. Но не оккупируют же они всю Францию?!»

Кристиан, лежавший рядом, тоже не мог заснуть. Он пожаловался на озноб. Клер обняла его прохладными руками.

– Милый, да у вас жар! Вам плохо?

– Да, нехорошо. Посмотрите, как у меня воспалились ранки от шипов на пальцах. – И он добавил с грустной улыбкой: – Это месть Афродиты.

В 1944 году Бертран Шмит, живший тогда в Нью-Йорке вместе со своей женой Изабель, получил письмо от профессора Колумбийского университета Чарльза Б. Райта, который просил его о встрече.

«Вам, без сомнения, известно, – писал профессор Райт, – что в следующем месяце в Карнеги-холле состоится вечер памяти французского писателя Кристиана Менетрие, скончавшегося три года тому назад. Миссис Людмила Питоефф[108] будет читать его стихи, Шарль Буайе[109] – одно из „Новых эссе“, а Метрополитен-опера представит один акт из „Мерлина и Вивианы“; мне же, как исследователю творчества Кристиана Менетрие, поручено произнести речь в его честь. К сожалению, я не знал его лично, но мне известно, что вы были его другом. Поэтому я был бы вам очень благодарен, если бы вы согласились принять меня и рассказать о нем».

Бертран ответил ему приглашением на обед. У профессора Райта были седые волосы, но при этом молодые, сияющие глаза и обезоруживающая улыбка. Он прекрасно говорил по-французски, лишь иногда останавливаясь, чтобы подыскать нужное слово. Изабель, которая присутствовала на их встрече, сразу же спросила его:

– Почему вы обратились к моему мужу? Вы ведь знаете, что мадам Менетрие после смерти Кристиана переехала в Соединенные Штаты. Она живет в Нью-Йорке и могла бы сообщить вам о муже куда больше, чем кто-либо другой. Она попросту обидится, если вы не попросите ее об этом.

– Но я постоянно вижусь с миссис Менетрие, – ответил профессор Райт. – Да и вся эта церемония была организована с ее помощью, более того, как я полагаю, по ее инициативе. Это она посоветовала мне обратиться к вам за дополнительной информацией… Впрочем, я намеревался просить вас осветить именно ее роль в их браке. Судя по ее словам, они с Менетрие были необыкновенно дружной парой, и, по-моему, она желает, чтобы я в своей речи особо подчеркнул это обстоятельство. Я, конечно, охотно сделаю это, но мне не хотелось бы допустить неточности. Правда ли, что она была ему преданной женой и прекрасной помощницей?

– Да, – сказал Бертран.

– Нет, – сказала Изабель.

Они ответили одновременно, и профессор Райт удивленно взглянул на того и на другую.

– Я вижу, мне будет нелегко, – сказал он.

– Мне кажется, мы с женой ответили на разные вопросы, – объяснил Бертран. – Моя жена, сказав «нет», имела в виду жизнь четы Менетрие в целом. Я же, сказав «да», думал о последних годах этой пары.

– Здесь необходимо знать всю их историю, – добавила Изабель. – Известна ли профессору Райту биография Клер Менетрие?

– В основных чертах – да, миссис Шмит. Я знаю, что ее maiden name[110] – Клер Форжо, что она дочь генерала, погибшего в битве на Марне, и что ее former husband[111] был создатель автомобилей, вроде американского Форда. Верно?

– Верно, – ответила Изабель. – В то время она считалась в Париже необыкновенной красавицей.

– Не считалась, – поправил Бертран, – а действительно была ею. Она была очень хороша собой. Впрочем, она и сейчас красива.

– И необыкновенно умна, – добавила Изабель, – но ее отличала какая-то неприятная холодность. У нее было мало друзей, да она и не стремилась их иметь; были недоброжелатели, вернее, недоброжелательницы, которых она безжалостно третировала.

– По крайней мере внешне все выглядело именно так, – продолжал Бертран. – Но те, кому выпала удача хоть раз поговорить с ней дружески, в те редкие минуты, когда она сбрасывала с себя броню неприступности, обнаруживали в ней пылкую душу, буйное, почти бальзаковское воображение и, осмелюсь сказать, почти гениальность.

– Впрочем, так о ней судили мужчины, – возразила Изабель, – очарованные ее прекрасными глазами и двусмысленной улыбкой. Что же касается женщин более проницательных…

– Или более ревнивых, – вставил Бертран.

– …то они думали, – подхватила Изабель, – что ее ум, достоинства которого я не отрицаю, маскировал полное неведение в области самых обычных чувств. Ну какую роль может играть в качестве вдохновительницы поэта женщина, не изведавшая материнской любви, сыновней любви, да просто любви как таковой?! В результате Клер наскучила сначала первому, а затем и второму мужу. Альбер Ларрак после этого неудачного опыта вернулся к своей прежней пассии, а Кристиан после десяти лет брака снова начал порхать с ветки на ветку.

Профессор Райт, крайне удивленный горячностью Изабель, повернулся к Бертрану.

– Это правда? – спросил он.

– Наполовину правда, – ответил тот, – но только наполовину. Факт остается фактом: Менетрие, который, по выражению моей жены, порхал с ветки на ветку, в конечном счете всегда возвращался в супружеское гнездо; верно и то, что, когда на них обрушились настоящие несчастья, Клер показала себя мужественной, преданной и в общем, как вы сказали в начале нашей беседы, замечательной женщиной.

На сей раз профессор обратился с тем же вопросом к Изабель:

– Это правда?

– Истинная правда, – ответила она. – Справедливости ради стоит добавить, что с тысяча девятьсот тридцать восьмого года я заметила, что Клер старается – не всегда успешно, но явно – пересилить, перевоспитать себя. В ней чувствовалось меньше горечи, больше человечности, она начала лучше заботиться о сыне, – словом, к тому моменту, когда разразилась война, отношения супругов Менетрие, по мнению всех наших друзей, стали гораздо сердечнее.

– Эта война, – сказал Бертран, – глубоко потрясла Кристиана. В тридцать девятом году многие французские писатели, по разным политическим мотивам, не решались действовать, тогда как Менетрие опубликовал в «Фигаро» серию пламенных и, по моему мнению, прекрасных статей, обличавших нацизм и фашизм. Кроме того, он начал писать свою грандиозную трилогию «Германцы», которая, к несчастью, осталась незавершенной, но которую можно без преувеличения сравнить с «Персами» Эсхила.

– Вполне согласен, – ответил профессор.

– Последствия этих статей легко было предугадать, – продолжал Бертран. – К сороковому году, когда немцы вошли в Париж, их радио ежедневно осыпало проклятиями Кристиана Менетрие как врага народа и грозило ему смертью. Поэтому он был вынужден покинуть Париж. Сначала супруги уехали в Сарразак, к генеральше Форжо, но, поскольку Сарразак остался в оккупированной зоне, им пришлось бежать в Испанию. Оттуда они перебрались в Марокко, и моя жена виделась с ними, когда была в Северной Африке.

– Но почему они не уехали в Америку? – спросил профессор Райт. – Там у Менетрие были друзья и почитатели; мы были бы горды и счастливы принять его у себя.

– Видите ли, – сказал Бертран, – Кристиан слишком плохо себя чувствовал для такого долгого путешествия. Вам известна странная история его болезни? Я всегда думал, что, если бы Кристиан захотел создать «Миф о Кристиане», он не смог бы придумать ничего более поэтического. Вы знаете, что он буквально обожал красные розы. И в тот момент, когда они покидали Париж, он решил увезти с собой все розы из своего сада и довольно сильно поранил руки их шипами. Взволнованный поражением страны и отъездом, он не придал этой мелочи никакого значения, но уже в Сарразаке воспалившаяся рука стала причинять ему сильную боль. В Испании у него началось заражение крови, и какое-то время были даже опасения, что руку придется ампутировать. Однако ее спас молодой мадридский хирург, большой любитель книг Кристиана. К несчастью, это заражение стало причиной болезни крови – внезапного белокровия, которое в несколько месяцев привело к крайнему истощению организма. В декабре сорокового года он жил в Марокко, в Касабланке, – именно там моя жена видела его в последний раз.

– Он был бледен как смерть, – продолжила Изабель, – и чудовищно исхудал. Он знал, что умирает, и говорил о своем близком конце со смесью мрачной фантазии и какой-то душераздирающей покорности судьбе. И вот тут я вынуждена признать, что Клер в данном случае оказалась на высоте. Все их деньги остались во Франции, что говорит к их чести, но парижские счета были заморожены немцами. Конечно, Кристиану причитались какие-то авторские гонорары в Соединенных Штатах, но вы же знаете, сколько времени требуется на получение денег из другой страны, да и эти суммы приносили им ничтожный ежемесячный доход. В Касабланке они жили в номере отеля самого низкого пошиба. Клер готовила почти всю еду на плитке: рестораны были для них недоступной роскошью. Я вспоминаю один поразивший меня эпизод: однажды Клер пыталась приготовить для Кристиана завтрак, состоявший из пары яиц, которые она достала с большим трудом и за большие деньги; она разбила их так неловко, что половина вылилась на пол. «Это ужасно! – воскликнула она со слезами на глазах. – Меня ведь никогда не учили стряпать, руки дрожат, и вот что вышло…» Она чинила свою и его одежду, сама ухаживала за Кристианом, который безумно боялся попасть в больницу. И все это делала без видимых усилий, без жалоб и слабодушия. Только что вам, наверное, показалось, что я слишком сурово отозвалась о Клер Ларрак и о Клер Менетрие во времена ее процветания. Но теперь я признаю, что несчастье преобразило ее и что она встретила его с поистине королевским достоинством.

– То, что было справедливо для Касабланки, можно сказать и о Нью-Йорке, – ответил профессор Райт. – Не знаю, посещали ли вы миссис Менетрие в ее комнатушке на Вест-Энд-авеню. Она живет в старом доме, скверно обставленном, без всяких удобств, работает целый день продавщицей в книжном магазине и никогда ни на что не жалуется. Единственная роскошь, которую она себе позволяет, – это покупка прекрасно изданных экземпляров всех книг ее мужа, а перед его портретом всегда стоит ваза со свежими красными розами.

– Нам это известно, – сказала Изабель. – Время от времени мы навещаем ее. Я часто хожу с ней на цветочный рынок.

– Но как вы объясните эту метаморфозу, миссис Шмит, если описали ее совсем иной?

– Может быть, все люди ведут себя гораздо достойнее в беде и в бедности?

– Нет, Изабель, нет! – энергично возразил Бертран. – Вы, как и я, могли убедиться, что бедствия, наоборот, порождают в некоторых людях пессимизм, зависть и жестокость. Истина заключается в том, что несчастье пробуждает благородство в благородных душах. Лично я полагаю, что характер Клер был довольно близок к характеру некоторых святых праведниц, которые обретали душевный покой только в постах и лишениях. Она стремилась к величию, к жертвенности, к вере и поклонению, а нужно признать, профессор Райт, что мы, мужчины, нечасто способны утолить жажду поклонения у женщин.

– Это верно, – подтвердила Изабель.

– Клер любила в Кристиане некий абстрактный образ поэта. И часто упрекала реального, живого Кристиана в несоответствии этой юношеской мечте. Но умерший Кристиан существует лишь в мыслях Клер, и она лепит этот загробный воск, как ей вздумается, диктуя тени нежный лирический язык, который считает языком любви. Ее нарциссизм, который был эгоистическим в то время, когда рядом с ней жил мужчина, теперь, когда этот мужчина живет лишь в ее сердце, обратился в естественное поклонение. «Лишь в смерти ставший тем, кем был он изначала…»[112] – такому Кристиану она может поклоняться.

– Мне кажется, я понимаю, – задумчиво сказал профессор Райт. – Однако, судя по вашему собственному свидетельству, она не стала ждать смерти Менетрие, чтобы поклоняться ему?

– Вы правы, – серьезно ответил Бертран. – Как я уже сказал, в ней всегда чувствовалось стремление к величию и потаенное желание духовного совершенства. Даже в те времена, когда окружающие винили ее в бессердечии светской кокетки, я всегда был убежден, что ее не прельщала бессмысленная тщета светской жизни. И только в дыму и пламени побежденного города, рядом с умирающим гением, пытавшимся завершить свой последний шедевр, она наконец стала самою собой, подобием героинь античных трагедий, равной им по душевной силе и пылкой искренней страсти. Вероятно, в более благополучные времена из нее вышла бы обычная неудовлетворенная супруга…

– Зато теперь она будет несравненной вдовой! – заключила Изабель.

Примечания

1

Перевод Е. Лазуткиной. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Помолимся! (лат.)

3

Луи Эмиль Комб (1835–1921) – французский политический деятель, сенатор (1885–1903), министр просвещения (1895–1896), инициатор закона о конгрегациях (1902), запрещающего деятельность религиозных организаций в школах.

4

Дело Дрейфуса – во Франции судебный процесс 1894 г. и последовавший социальный конфликт (1896–1906) по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского Генерального штаба, еврея родом из Эльзаса (на тот момент территории Германии), капитана Альфреда Дрейфуса (1859–1935), разжалованного военным судом и приговоренного к пожизненной ссылке на основании фальшивых документов и на волне сильных антисемитских настроений в обществе. Полковник Анри, уличенный в подделке документов с целью опорочить Дрейфуса, был арестован и покончил с собой в тюрьме.

5

Магнификат (от первого слова лат. текста «Magnificat anima mea Dominum» – «Величит душа моя Господа») – хвалебная песня на текст славословия Девы Марии из Евангелия.

6

Луиза-Викторина Аккерман (1813–1890) – поэтесса.

7

Марселина Деборд-Вальмор (1786–1859) – крупнейшая поэтесса французского романтизма.

8

Автор – писательница Бланш Легран (1863–1919).

9

Морис Рувье (1842–1911) – французский политик и государственный деятель, дважды возглавлял кабинет министров Франции.

10

Отсылка к опере Ш. Гуно «Фауст». Либретто Ж. Барбье и М. Карре в переводе П. И. Калашникова. Авторская неточность: эту арию исполняет не Фауст, а Маргарита.

11

Отсылка к лирической драме французского композитора Ж. Массне «Вертер» по мотивам романа Гёте «Страдания юного Вертера» (1774). Либретто Э. Бло, П. Милье и Ж. Гартмана в переводе оперного певца и режиссера Н. Н. Званцева:

12

Чарльз Лэмб (1775–1834) – выдающийся английский критик и эссеист. В 1807 г. появились составленные Лэмбом и его сестрой Мэри пересказы пьес Шекспира «Tales founded on the Plays of Shakespeare», которые до сих пор считаются образцом английского стиля и классической книгой для юношества.

13

Евангелие от Матфея 19: 5.

14

Никогда не задавайте вопросов личного характера (англ.).

15

Сядьте прямо… не сутультесь, как плакучая ива… и причешитесь, наконец: ваша голова похожа на воронье гнездо! (англ.)

16

От фр. слова la cour – двор, в том числе королевский.

17

Перевод текстов Мопассана здесь и ниже А. Н. Чеботаревской.

18

Боадицея – царица иценов в Британии (I в. н. э.). В 60-м г. подняла восстание против римлян, в котором было убито до 70 000 римских солдат. Наконец Светоний Павлин нанес ей поражение, после чего она приняла яд.

19

Перевод Е. Белавиной.

20

Цитата из стихотворения в прозе С. Малларме «Игитур».

21

Вульгарный (англ.).

22

П. Верлен. Nevermore. Перевод Ф. Сологуба.

23

П. Верлен. Стихотворение ХХХ из сборника «Счастье». Перевод Е. Белавиной.

24

Французские генералы Дрюд и Лиоте с 1907 г. воевали в Марокко и Алжире.

25

Отсылка к роману в стихах Д. Г. Байрона «Дон Жуан» (1823). Перевод Т. Гнедич: «Никто в стихах прекрасных не поет / Супружеское счастье; будь Лаура / Повенчана с Петраркой – видит бог, / Сонетов написать бы он не мог!»

26

«Римляне времен упадка» – картина Тома Кутюра (1815–1879), последователя и преемника Энгра в качестве главы академической школы (1847, Лувр).

27

Уйдем отсюда! (англ.)

28

Принцесса Мелизанда – персонаж пьесы М. Метерлинка «Пеллеас и Мелизанда» и одноименной оперы Клода Дебюсси.

29

Отсылка к пьесе У. Шекспира «Венецианский купец», где ростовщик Шейлок требует фунт мяса своего должника.

30

Здесь и ниже: Ж. Расин. Ифигения. Перевод И. Шафаренко и В. Шора.

31

Паолина и Полиевкт – персонажи оперы Г. Доницетти «Полиевкт» на сюжет одноименной драмы П. Корнеля.

32

Великолепно! (англ.)

33

Коррез – департамент на юге провинции Лимузен.

34

Британик – герой трагедии Жана Расина.

35

Фортунио – персонаж одноименного романа Теофиля Готье.

36

Перевод Е. Белавиной.

37

Стихотворение П. Верлена «Песня без слов». Перевод Ф. Сологуба.

38

«Признаем же, что человек бесконечно выше человека и что он непостижим для самого себя без помощи веры». – Б. Паскаль. Мысли (131).

39

Господи, помилуй! (греч. Kyrie eleison) – католическое песнопение, начальный раздел мессы.

40

Перевод Е. Белавиной.

41

До свидания, дорогая, будьте паинькой и пишите мне время от времени, вместо того чтобы вымучивать из себя скверные стихи (англ.).

42

Луи Александр Бертье (1753–1815) – французский маршал, ближайший сподвижник Наполеона Бонапарта.

43

Имеется в виду Мария-Аделаида Савойская, любимица короля Людовика XIV, супруга его внука герцога Бургундского, позволявшая себе фамильярно обращаться с монархом.

44

«Жизнь мучеников» (1917) – сборник рассказов – свидетельства о Первой мировой войне. Автор Жорж Дюамель (1884–1966) – прозаик, поэт, драматург, литературный критик; лауреат Гонкуровской премии (1918), член Французской академии (1935) – участвовал в ней как фронтовой врач.

45

Возможно, имеется в виду исторический роман из времен Второй империи «Гаспар Фикс» (1875) – Эмиля Эркмана (1822–1899) и Александра Шатриана (1826–1890), писавших под псевдонимом Эркманн-Шатриан.

46

Имеется в виду книга Поля Жеральди (1885–1983) «Война, мадам…» («La guerre, madame…», 1916).

47

«Красная лилия» – роман Анатоля Франса (1844–1924).

48

Аристид Бриан (1862–1932) – французский политический деятель, в 1917 г. премьер-министр и министр иностранных дел.

49

Александр Феликс Жозеф Рибо (1842–1923) – французский политический деятель, в 1917 г. председатель Совета.

50

Поль Пенлеве (1863–1933) – в 1917 г. военный министр.

51

Жан-Батист Эстьен (1860–1936) – французский генерал, которого называют «отцом французских танковых войск».

52

Жозеф Жак Сезар Жоффр (1852–1931), – в 1917 г. маршал, командующий французскими армиями.

53

Дуглас Хейг (1861–1928) – британский фельдмаршал, в 1917 г. командующий английскими экспедиционными войсками во Франции.

54

Робер Жорж Нивель (1856–1924) – главнокомандующий французской армией во время Первой мировой войны, сторонник агрессивной наступательной тактики.

55

Битва при Каннах – крупнейшее сражение Второй Пунической войны, происшедшее 2 августа 216 г. до н. э. около города Канны, в Апулии, на юго-востоке Италии.

56

Овсяная каша (порридж) и тосты (англ.).

57

Английский Военный крест.

58

Игра заключается в том, что из двух людей, разделивших двойную миндалину, выигрывает тот, кто на следующий день первым скажет: «Здравствуй, Филиппина!»

59

Король Людовик XIV часто ездил в замок Марли, построенный для него Ардуэном Мансаром, в сопровождении королевы Марии-Терезии и своих фавориток – г-жи де Монтеспан, м-ль Лавальер и др. Эти поездки описаны в «Мемуарах» Луи де Рувруа, герцога де Сен-Симона (1675–1755).

60

Спокойной ночи, дорогая, и сладких вам снов! (англ.)

61

Мы жили такой дружной семьей… (англ.)

62

Домицилий – документ с официальным адресом проживания.

63

Ну что, дорогая? Что стряслось? Вы поссорились с Сибиллой? Ну конечно! Я так и знала, что этим кончится (англ.).

64

Он сразу полюбил вас? (англ.)

65

И когда же он сделал вам предложение? (англ.)

66

Прекрасно, моя дорогая… рано или поздно так и должно было случиться. И я рада, что вы выходите замуж за человека солидного возраста, а не за какого-нибудь молокососа (англ.).

67

Отсылка к пьесе Ж.-Б. Мольера «Смешные жеманницы».

68

«Для мужа и жены» (лат.); «Вступление» (лат.) – Вступительная часть «Реквиема» Габриэля Форе́ (1845–1924); «Хлеб ангелов» (лат.) – произведение Сезара Франка (1822–1890).

69

Стихотворение французского поэта Фр. Коппе (1842–1908) «Октябрьское утро», которое ниже героиня ошибочно приписывает другому французскому поэту – Полю Верлену (1844–1896).

70

Строчка, завершающая первую строфу стихотворения Поля Верлена «Волшебный час»: «Луны сквозь чащи / Бледнеет лик, / Напев звенящий / В ветвях возник / В час безмятежный… / О друг мой нежный!» Перевод А. Ревича.

71

Альбер Самен (1858–1900) – французский поэт-символист. Строка из сонета «Видение». Перевод Е. Белавиной.

72

Перевод Е. Белавиной.

73

В конце 1916 г. Франция создала особое Министерство вооружений, которым с сентября 1917 г. руководил промышленник Лушер. Приоритеты устанавливались в неформальных обсуждениях между чинами министерства и деятелями военной промышленности, объединенной в группы и консорциумы.

74

ВКТ (Всеобщая конфедерация труда; CGT) – объединение профсоюзов Франции.

75

Цитата из пьесы Ж.-Б. Мольера «Мизантроп» (1667). Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

76

Чересчур пышно разодетая (англ.).

77

Хьюберт Гоф (1870–1963) – английский генерал. Во время весеннего наступления немцев в 1918 г. 5-я армия Гофа была разбита немцами и отступила 27 марта 1918 г. Гоф был отстранен от командования и отозван в Великобританию.

78

Перевод Е. Белавиной.

79

Эдвард Мандел Хауз (Хьюис; 1858–1938) – американский политик, дипломат, советник президента Вудро Вильсона; известен под прозвищем Полковник Хауз, хотя к армии США отношения не имел. В сентябре 1918 г. Хауз был назначен ответственным за подготовку конституции Лиги Наций.

80

Вероятно, имеется в виду т. н. «профессор-разведчик» Джордж Херрон (1843/1844 – дата смерти неизвестна), доверенное лицо президента Вильсона, активный участник переговоров 1918 г.

81

«Четырнадцать пунктов» Вильсона – условия мира, изложенные президентом США Вудро Вильсоном в послании конгрессу от 8 января 1918 г. Основная идея Вильсона – создание Лиги Наций – была рассчитана на усиление гегемонии США и на борьбу с большевизмом.

82

Националистически настроенный парламент, избранный в 1920 г.

83

На набережной Орсэ (Ке д’Орсэ) расположено французское Министерство иностранных дел, которое часто называют именем набережной.

84

Улица Гренель находится в Седьмом округе Парижа, который является вместе с Восьмым округом политическим центром города: здесь находится множество министерств и Национальное собрание Франции.

85

Берти не должен бояться маму… Конечно, миссис Ларрак, это неурочное время для посещений… Берти не привык к вашим визитам по утрам. Это нарушает распорядок жизни ребенка (англ.).

86

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Перевод Д. Михайловского.

87

Что?! Он остановится у вас на несколько дней? (англ.)

88

Правда?.. А вы не боитесь, что люди начнут сплетничать на ваш счет? (англ.)

89

Вы же отлично знаете… что я обожаю осматривать достопримечательности. Больше всего на свете мне хотелось бы увидеть лес Мерлина (англ.).

90

Убью ли я себя? / Чему поможет это? Я не могу убить свой грех. / Когда душа жива, возможно ли убить свой стыд?! (англ.)

91

До свидания, милочка, благодарю за гостеприимство (англ.).

92

«Адольф» – роман французского писателя Бенжамена Констана (1767−1830). Ниже отрывок из главы 4-й.

93

П. Верлен. Добрая песнь XVII (La bonne chanson XVII). Перевод Е. Белавиной.

94

Король Голо – персонаж пьесы «Пеллеас и Мелизанда» Мориса Метерлинка и одноименной оперы Клода Дебюсси.

95

П. Верлен. Добрая песнь XIV. Перевод Е. Белавиной.

96

«Луиза» – опера (музыкальный роман) Гюстава Шарпантье (1860–1956), либретто композитора при участии Сен-Поля Ру. Премьера состоялась в Париже, в театре Опера-Комик, 2 февраля 1900 г.

97

1935 г. – начало Итало-эфиопской войны. Итальянские войска Северного фронта под командованием генерала Боно вторглись на территорию Эфиопии. В 1936 г. император Хайле Селассие I с семьей покинул страну. Итальянские войска маршала Бадольо взяли столицу Эфиопии – Аддис-Абебу. Король Италии был провозглашен императором Эфиопии.

98

Колледж с совместным обучением юношей и девушек.

99

Отсылка к роману А. Моруа «Превратности любви».

100

Легенда о старом волшебнике Мерлине, которого обольстила фея Вивиана. Радианс (фр. Radiance) – Светозарное, Сияющее.

101

Иногда я весела, а иногда грустна… Мое настроение зависит от вас… (англ.)

102

Отсылка к одному из самых известных стихотворений Виктора Гюго «Спящий Вооз» (сб. «Легенда веков», вып. 1, 1859). Перевод Н. Рыковой: «Пока он спал, Руфь-моавитянка пришла, / Легла у ног его и груди обнажила / В надежде, что лучи волшебного светила / Коснутся глаз его и гордого чела».

103

Жак-Бенинь Боссюэ (1627–1704) – французский писатель, богослов и философ. Всемирную славу снискали «Надгробные речи», которые Боссюэ писал с 1656 г.; они представляют большой литературный интерес. Среди них речи, посвященные скончавшимся Анне Австрийской (1667), Генриетте Английской (1670), Марии-Терезии (1683) и др. Последняя из надгробных речей была произнесена Боссюэ в соборе Парижской Богоматери по случаю кончины принца Конде 10 марта 1687 г.

104

Отсылка к стихотворению П. Верлена «Мой Бог, любовью ранил Ты меня…». Перевод А. Гелескула.

105

Отсылка к стихотворению П. Верлена «Финал» из поэмы «Cellurairement» («Из заточения»).

106

Евангелие от Матфея 6: 16, 17, 18.

107

Отсылка к стихотворению Ф. Вийона «Баллада о дамах былых времен». Перевод В. Брюсова.

108

Людмила Питоефф (урожденная Людмила Симанова; фр. Ludmilla Pitoëff; 1899–1951) – французская актриса русского происхождения.

109

Шарль Буайе (1899–1978) – американский актер французского происхождения, который четырежды номинировался на премию «Оскар».

110

Девичья фамилия (англ.).

111

Первый муж (англ.).

112

Первая строка стихотворения С. Малларме «Гробница Эдгара По» (1876). Перевод И. Анненского.

Content

Андре Моруа
Земля обетованная

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ХХХ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

Примечания