Eкатерина Островская

Ангелам здесь не место

© Островская Е., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Родной английский детектив

Новая книга Екатерины Островской «Ангелам здесь не место» получилась отличной – запутанной, полной приключений, тайн и интриг. Хэппи-энд, само собой, прилагается.

Мне нравятся детективы, где у героев – у каждого! – есть тщательно скрываемая тайна, ужасный скелет в шкафу. Потому что именно в таких историях до самого последнего объяснения ничего не понятно, а сюжет в любой момент может перевернуться с ног на голову! И ведь казалось бы: все герои порядочные и честные, некоторые даже почти аристократы, а тут – бац! И узнаешь такое!.. Получается интересно, необычно и очень по-английски: вспомните хотя бы «Убийство в Восточном экспрессе». И вот теперь наше отечественное импортозамещение, нынче актуальное, как никогда, – «Ангелам здесь не место» Екатерины Островской.

Наверное, из-за этой общей тайны новый детектив Екатерины Островской показался мне таким английским – хоть про Великобританию там ни слова, а действие разворачивается в моем любимом Петербурге. Но здесь, совсем как в лучших детективах Агаты Кристи, разгадка кроется в прошлом, которое каким-то образом влияет на происходящее здесь и сейчас, и задача сыщика – понять, как именно.

Сюжет «Ангелам здесь не место» – как оно всегда бывает у Островской – построен на гремучей смеси логики и совпадений: получается легко, захватывающе и необычно. С каждой страницей пружина интриги сжимается все сильнее и читать становится только интереснее. Детектив насыщен летучими парами драйва и действия. Брось спичку – и полыхнет: топлива полные баки! Желание отложить книгу на середине не появляется ни на минуту: автор буквально заставляет прочесть роман целиком от корки до корки.

Лара – обыкновенная, пусть и успешная банковская служащая, ей далеко до аналитических способностей и элегантных комбинаций эксцентричного бельгийского сыщика, известного тягой к высокой кухне, обладателя самой смешной походки и самых безукоризненных усов. У Лары нет усов! Но когда в Ларином банке одно за другим происходят загадочные и дерзкие убийства, она начинает собственное расследование. Чтобы во всем разобраться, Ларе – совсем как Эркюлю Пуаро – придется проникнуть в психологию преступника и узнать его мотивы. Очень скоро Лара поймет: все жертвы безжалостного злодея связаны общей страшной тайной, кровавый след которой ведет в те самые девяностые годы.

Узнав слишком многое, Лара сама неожиданно оказывается на линии огня. И теперь, чтобы спастись от зловещего призрака, вынесшего смертный приговор всему руководству банка, ей обязательно нужно разобраться в событиях двадцатилетней давности.

И все-таки одной ей не справиться. Но успеет ли прийти на помощь тот, кто ради Лары готов сразиться с тенью из прошлого?

Глава 1

Дверь банка была закрыта. Лара с некоторым усилием пробилась к ней, протиснувшись сквозь не очень сплоченные, но все же не желающие пропускать ее ряды клиентов, постучала пальцем по тонированному стеклу. За ним мелькнуло унылое лицо охранника, створка нехотя отворилась. В вестибюле оказалось пусто и тихо. Лара бросила взгляд на зеленые цифры настенных электронных часов – 9.45. Вообще-то операционный день начался пятнадцать минут назад, странно, что посетителей до сих пор не впускают. Неужели что-то случилось? За полгода ее работы в «Преференц-банке» такого еще не было, работа всегда начиналась вовремя. Но интересоваться сегодняшней задержкой не у кого: первый секьюрити остался у входа, а второй, сидящий в стеклянной будке, молча положил ключ на полочку возле своего окошка и придвинул журнал. Лара расписалась, поставила время и поспешила к лестнице.

В коридоре второго этажа тоже никого не было. Но как раз в этом ничего странного: здесь ведь только кабинеты руководства, а начальство обычно прибывает на работу к десяти, и то, если имеются какие-то срочные дела или на утро назначены важные встречи. Лара подошла к своей комнатке, уже повернула ключ в замке, но, перед тем как войти, обернулась в сторону кабинета главного бухгалтера. Дверь его была приоткрыта, и по всему пространству разливался аромат только что заваренного кофе, сквозь который пробивался запах корвалола.

– Доброе утро, Ада Семеновна, – поздоровалась Лара с главбухом, подойдя ближе, но не переступая порога.

Немолодая крашеная блондинка посмотрела на нее и после небольшой паузы кивнула.

– У нас что-то случилось? – спросила Лара.

Оборкина снова кивнула, затем махнула рукой, словно выпроваживая ее, и неожиданно хрипло, с надрывом шепнула:

– Буховича убили.

– Ка-ак? – не поверила Лара.

– А я знаю? Самой только двадцать минут назад сообщили. В банке уже прокуратура работает и менты. В кабинете Буховича обыск, Илонку допрашивают, а остальным сказали, чтобы сидели на своих местах: беседовать будут со всеми. Так что иди к себе и жди, когда…

Оборкина вспомнила о своем кофе, поднесла чашечку к губам, подула на нее и вздохнула:

– Кто же мог подумать, что такое случится! Совсем недавно отмечали его пятидесятилетие, столько подарков надарили… Ужас какой-то!

Леонид Исаевич был первым заместителем председателя правления. Прежде он назывался коммерческим директором, но потом от этой должности отказался, да и сам коммерческий отдел исчез куда-то. Каждый день мужчина появлялся на работе в новом галстуке, всегда ярком и, вероятно, дорогом. И запах вокруг него был дорогой. Но первый заместитель председателя правления пользовался парфюмом чрезмерно, мог даже в присутствии посторонних или подчиненных, давая какие-то указания, достать из рабочего стола флакончик, попрыскать из него на свои ладони и потом втирать аромат в выбритые до синевы щеки. Вообще, Бухович казался вполне безобидным человеком, хотя на всех смотрел с едва заметной иронической усмешкой, словно он знал про каждого нечто очень смешное и был готов прямо сейчас этим знанием поделиться.

Когда Лара устраивалась в банк, именно Леонид Исаевич проводил с ней собеседование. Правда, на все его вопросы первой отвечала Оборкина, словно боялась, что ее протеже провалится.

– Какую часть прибыли вы выводили из-под налогообложения? – прозвучал очередной вопрос начальника.

– У них с этим было все нормально, – опять поспешила ответить Ада Семеновна.

– Я, кажется, не к тебе обращаюсь, – усмехнулся Бухович.

– Процентов сорок по году, – призналась Лара.

– Ого! – оценил заместитель председателя правления. – А в цифрах это сколько получалось?

– Около полумиллиона евро.

– Негусто, – поднял бровь Бухович. И заметил: – Но у вас и обороты намного меньше, чем в нашем банке. Кстати, мы подобными делами не занимаемся: у нас все по закону.

На том собеседование закончилось.

Сказать, что Лара Покровская никогда не мечтала о работе в банке, было бы неправильно. Она даже специализацию в институте выбрала «финансы и кредит», и, может быть, попала бы в банк сразу после окончания учебы, но на третьем курсе вышла замуж, а муж решил заниматься бизнесом и, естественно, взял Лару к себе главбухом. Поначалу дела шли ни шатко ни валко: фирма занималась грузоперевозками, и три восстановленных после аварий грузовичка особых доходов не приносили. Потом удалось приобрести списанную в каком-то автохозяйстве фуру, затем в лизинг взяли такую же, но уже новую, и – пошло-поехало. Счет был открыт в «Преференц-банке», потому что тот был ближайшим к дому, в котором проживали Лара с мужем.

Почти пять лет Покровская таскала в банк платежки, забирала выписки, знала всех операционисток и кассиров по именам, а руководителей банка в лицо. Встречая изредка главного бухгалтера, здоровалась с ней. И вот однажды, когда в операционный зал величественно вошла Оборкина, Лара, как обычно, улыбнулась ей приветливо:

– Добрый день, Ада Семеновна.

Главбух банка кивнула в ответ, пошла дальше, но вдруг обернулась.

– Твоя фамилия Покровская?

– Да.

– Когда закончишь здесь, поднимись ко мне на второй этаж.

Через четверть часа Лара стояла у двери кабинета Оборкиной, гадая, для чего та ее вызвала. Ждала почти сорок минут. Наконец появилась Ада Семеновна, которая шла по длинному коридору не спеша, хотя знала и видела, что ее ждут. Уже подойдя, главный бухгалтер открыла дверь кабинета напротив и произнесла с ленивой угрозой, обращаясь к кому-то, находящемуся внутри помещения:

– Обед только через пятнадцать минут, а вы уже намылились. Снимайте-ка пальто и за работу принимайтесь. Еще раз такое увижу, на вечную диету посажу!

Потом она шагнула к Ларе, вставила ключ в замочную скважину и неожиданно спросила:

– Твою маму Ниной зовут?

– Да, – ответила Лара, немного удивившись.

Оборкина распахнула дверь:

– Тогда заходи.

Оказавшись внутри, Ада Семеновна вдруг вспомнила:

– Обед ведь!

После чего распахнула дверцу встроенного шкафа и достала короткий, не по возрасту, плащик:

– Пойдем перекусим вместе.

Лара, разумеется, растерялась от такого предложения и попыталась объяснить, что ей надо спешить в офис, а вот в другой раз…

– Мы с твоей мамой… если, конечно, она училась в финансово-экономическом…

– Именно там, – подтвердила девушка.

– Ну вот, значит, я не ошиблась, – пожала плечами Оборкина. И договорила первую фразу: – Мы с Ниной были лучшими подругами. Кстати, как она?

– На Дальнем Востоке сейчас живет. Вышла замуж и уехала к супругу.

Пешком идти не пришлось: у входа в банк главбуха ждал служебный автомобиль. Когда расположились в салоне, Ада Семеновна объяснила, что обедает она в одном очень уютном кафе, где неплохо готовят и где ее очень хорошо знают и уважают. Но Лара тут же начала отказываться, сообщив, что обычно ест дома и что сейчас у нее имеется готовый обед, лишь подогреть осталось. А затем неожиданно для самой себя девушка пригласила Оборкину в гости, а та немедленно согласилась, объяснив это так:

– Ты ведь, кажется, неподалеку где-то живешь? Я ведь бывала у вас когда-то. Правда, тебя еще на свете тогда не было.

И главный бухгалтер рассмеялась, словно только что удачно пошутила.

Глава 2

В дверь кабинета без стука вошел молодой человек в кожаном пиджаке.

– Я из Следственного комитета. Моя фамилия Гущин, – представился он.

А потом, словно опасаясь, что ему не поверят, достал из внутреннего кармана служебное удостоверение и раскрыл перед Ларой. Поднес к ее носу так, что она невольно отстранилась, вернее, отшатнулась, сказав при этом:

– Я верю.

Молодой человек опустился в кресло для посетителей.

– Постараюсь не задержать вас, – произнес Гущин. И тут же уточнил, чтобы фраза не показалась Ларе зловещей: – В смысле, не отниму у вас много времени. Просто задам вам несколько вопросов.

Следователь внимательно посмотрел на хозяйку кабинетика, словно пытаясь вспомнить, где он мог видеть эту девушку прежде, и приступил к беседе:

– С Буховичем в каких отношениях были?

– В служебных.

– Во внерабочее время встречались?

– Крайне редко. Только на мероприятиях.

– Понятно, – кивнул Гущин, – на корпоративах, как это водится.

Лара пожала плечами.

– А про его секретаршу что можете сказать?

– Я с ней мало общалась. А про все остальное с вами наверняка уже многие поделились информацией. Я же не рассказываю о том, чего не знаю наверняка.

– У кого-нибудь из сотрудников банка были конфликты с Буховичем?

– Вряд ли. Он ведь второй человек в банке, а ссориться с начальством опасно. И потом, Леонид Исаевич был весьма приветлив со всеми.

Правда, в последнем Лара не была абсолютно уверена, а потому добавила:

– Я едва знала его, восемь месяцев всего здесь работаю.

– Восемь месяцев? – удивился молодой человек. – И за такой срок карьеру сделали – уже заместитель главного бухгалтера!

– Меня позвали сюда именно на эту должность. Ада Семеновна дружила с моей мамой. И потом, меня взяли с испытательным сроком, и если…

Лара напряглась: ей стало не по себе от того, что приходится оправдываться.

– Ада Семеновна? – переспросил следователь. И сам же вспомнил: – Ну да, главный бухгалтер. Я уже побеседовал с ней – кремень, а не женщина.

Гущин снова пристально посмотрел на Лару, она даже отвернулась, и вдруг спросил:

– Вы меня не узнаете?

Покровская лишь дернула плечом, мол, нет. А про себя подумала: внешность у молодого человека самая заурядная, вполне возможно, что когда-то виделись, а вот знакомы вряд ли были.

– Мы в одной школе учились, – объяснил следователь, – я в одиннадцатом, а вы восьмом. У меня был одноклассник по фамилии Забегаев, который с вашей подругой… типа встречался. Потом он пригласил ее на наш выпускной, а я вас за компанию позвал. Не помните разве? Я – Володя Гущин.

– Не помню, – покачала головой Лара. – Ни вас, ни вашего друга.

– Да какой он мне друг! – неожиданно возмутился следователь. – Ему потом уж четыре года впаяли по сто тридцать четвертой. А я увидел табличку на дверях – Покровская Л. К., и в голову мысль пришла: уж не та ли это девочка Лида, что в доме напротив живет?

– Вообще-то я Лара.

– Про Лиду это я так, просто стихотворение процитировал, а имя твое я помню – Лариса, разумеется, – попытался выкрутиться Гущин. – Тогда, после выпускного, я тебя домой провожал. Неужели забыла?

– Не было такого.

– Разве? – удивился следователь. – Мне кажется, я в тот вечер всю дорогу стихи читал. «Хорошая девочка Лида, что в доме напротив живет…» Надо же, как тесен мир! Кстати, ты замужем?

– Да.

– А мне сказали…

Вдруг Лара сообразила:

– А вы в какой школе учились?

Молодой человек пожал плечами и вздохнул:

– Обознался, значит. Простите. Но вы очень на ту девочку похожи. Я уж было решил: посидим в уютном месте, вспомним былое…

– У меня ведь рабочий день, – напомнила Лара. – Если у вас еще есть вопросы, то я готова ответить, а если нет…

Гущин посмотрел на свои часы:

– У вас уже пять минут как обед начался. Может, все-таки посидим часок где-нибудь? Я обознался, наговорил черт знает чего. Хочу загладить вину.

– В другой раз, может быть, но сейчас очень много работы. И потом…

– Вообще-то и у меня тоже работа, – снова вздохнул следователь, – еще не всех сотрудников банка обошел.

Он поднялся и вдруг спросил:

– Вы в курсе, как Буховича убили?

Лара покачала головой. А Гущин наклонился над столом, словно собирался шепнуть, но произнес достаточно громко:

– Ножом в сердце. На лестничной площадке в доме, где снимает квартиру его секретарша. Она же его и обнаружила. Уже мертвым. Нож примечательный, со знанием дела сделанный, лезвие пятнадцать сантиметров длиной.

– Без подробностей, пожалуйста! – попросила Лара.

– Жалко, что у нас сейчас дела, – с очередным вздохом сказал Гущин. – А все равно встретиться надо. Я позвоню, у меня есть ваш служебный.

Молодой человек попрощался, немного потоптался перед дверью и ушел.

А Ларе вдруг стало тоскливо. Когда-то ее действительно приглашал на выпускной парень, который был на несколько лет старше. До этого они не встречались, хотя и сходили разок в кино. На школьном вечере грохотала музыка, громко визжали выпускницы. Тот парень пошел провожать Лару, и потом они целовалась на скамейке среди кустов отцветающей черемухи. Это были первые поцелуи в ее жизни, и воспоминания могли остаться не такими унылыми, если бы выпускник не лез тогда неумелыми руками куда попало. Где он теперь, кем стал, Лару не интересовало, но вряд ли этот бывший выпускник работает сейчас в Следственном комитете.

Оставаться в кабинете не хотелось. И идти обедать домой тоже желания не было. Лара вышла, пересекла коридор и подергала ручку двери кабинета главного бухгалтера. Створка приоткрылась. Покровская просунула голову в образовавшуюся щель, увидела Аду Семеновну, сидящую в своем кресле, а возле ее стола Крошина, еще одного заместителя председателя правления.

– Заходи, – махнула рукой Оборкина.

Глава 3

В тот раз, когда Лара впервые пригласила к себе домой главбуха банка, обед продлился куда дольше отведенного на перерыв часа. Ада Семеновна явно не спешила возвращаться на работу. Сначала она осмотрела квартиру, оценила сделанную недавно перепланировку, а потом, уже сидя за столом, пустилась в воспоминания:

– Я ж в бухгалтерах случайно оказалась. После школы на завод пошла, в бюро пропусков. Там же, возле проходной, с первым мужем познакомилась. Он парнем видным был, только зашибал крепко. Сварщиком работал, прилично по тем временам получал, но все на его пьянки уходило. Поначалу я терпела. А потом, как домой возвращаться, такая тоска брала! Знала, что мужа нет, и все равно. Он поздно приходил, и почти каждый вечер пьяным. А если и трезвым, то с собой бутылку приносил. Садился за стол, себе наливал и требовал, чтобы я тоже с ним сидела. Года два мы вместе прожили. Разводиться с ним было страшно: даже заикнуться об этом боялась. Он ведь мог так приложить! На работе все видели мои синяки, понимали, откуда эти «украшения», но молчали. Вот я и решила, чтобы дома меньше бывать, пойти учиться. Выбрала финансово-экономический, вечернее отделение, естественно. Стала готовиться, учебниками обложилась, а муж куражился: «Куда ты лезешь, с твоими-то мозгами?» Книжки в окно выбрасывал. Так я назло ему еще сильнее хотела поступить в вуз. Ну и повезло мне: возле института с твоей мамой познакомилась, сразу ей призналась, что знаний у меня маловато, и Нина помогла, на всех экзаменах возле меня садилась… Хорошая девочка была! Ты на нее очень похожа. Я, как тебя в банке увидела, сразу сходство приметила. А потом фамилию твою спросила, и тогда уж никаких сомнений не осталось. Ты же не только лицом на нее похожа, но и манерами, и фигурка такая же, худенькая. Знаешь, однажды Нина мне свою дубленку отдала. Я, понятное дело, отказывалась, говорила, что не налезет. Но она уговорила взять. И надо же, шубейка почти застегнулась. Я, конечно, домой вернулась и пуговицы перешила. А потом еще на три кило похудела, и как влитая та дубленка на мне сидела. Мама тебе не рассказывала об этом?

– Нет, – призналась Лара. – Она вообще о вас никогда не говорила.

– Ну да, – согласилась Ада Семеновна, – ведь столько лет прошло. – Да и фамилия у меня тогда была другая. Я же прежде Полушкиной числилась, а когда второй раз замуж вышла, стала Оборкиной. Так вот, первый муж, который Полушкин, сначала просто пил, а потом, когда я учиться стала, совсем с цепи сорвался, из дома все подряд тащить начал. Я себе ничего купить не могла, ходила в каких-то обносках. Как-то, помню, зима уж началась, а я в институт все в туфельках разбитых бегала. Был у нас один студент, который импортными шмотками приторговывал, и однажды он принес австрийские сапоги. Такие шикарные, я тебе скажу! Девчонки примерять кинулись, а я даже не смотрела, боялась разреветься. Но в конце концов тоже надела, и сапожки в самый раз оказались, прямо снимать не хотелось. У меня вдруг слезы сами потекли. Ну где мне двести двадцать рублей взять? У меня зарплата сто десять, да и ту муж кулаками на свои пьянки выколачивает… Но тут Нина поторговалась, сбросила цену до двухсот, отдала продавцу свои деньги, а мне сказала, что могу рассчитаться с ней потом, частями. Я так Нине благодарна была! Да еще она мне ту дубленочку подарила взамен моей капроновой курточки на рыбьем меху. Муженек, как меня увидел во всем новеньком, чуть не умер от злости…

Ада Семеновна откровенничала долго. Судя по всему, женщине давно хотелось выговориться, а достойных собеседниц не находилось. Лара слушала и кивала, пытаясь понять, чего от нее хочет главбух банка.

– Но потом твоя мама институт бросила, и мне пришлось всего самой добиваться, – продолжала гостья. – Сказать, что трудно было, – ничего не сказать. Бухучет у нас преподавал один доцент. И так он ко мне прицепился! Сразу сказал, что предмет я ему вряд ли сдам. Я даже плакала. Пошла как-то в очередной раз пересдавать, а преподаватель высмеял меня. Потом взял зачетку, посмотрел на другие оценки и сказал: «Хорошее у вас, девушка, имя – Аделаида. Есть такой город в Австралии. Город хороший, но живут там дураки: мой английский вообще не понимают. В Англии меня понимали, в Штатах понимали, а эти, из Аделаиды, тупые какие-то. Вот и вы, девушка, понять не хотите, что я от вас хочу». – Главный бухгалтер банка усмехнулась. – Короче, пригласил он меня в ресторан. А потом, разумеется, к себе домой. Утром я просыпаюсь, смотрю на красивый чистый потолок и думаю, что жить мне осталось недолго, времени у меня – лишь до своей квартиры добраться, ведь убьет меня муженек. Я ж никогда вне дома не ночевала. Слезы так и потекли из глаз от жалости к себе. От того, что мало прожила и ничего в жизни не успела увидеть: ни Австралии, ни Америки – одни побои. Тут с кровати доцент поднялся. Смотрю на него: старенький, лет пятьдесят, и животик выпирает, лысина опять же. Он халатом прикрылся и в душ направился. Мне надо было уходить, но хотелось пожить подольше, и я все медлила. А потом доцент вернулся и сказал, что я понравилась ему с первого взгляда, и если он мне не противен, то могу оставаться у него, сколько захочу. Противен – не противен, но я решила домой не торопиться. Позже мы с ним вместе за моими вещами поехали, правда, доцент прихватил с собой пару здоровенных парней-спортсменов, студентов, которые ему тоже не могли сдать зачет. Муженек на кухне с двумя дружками пиво хлестал. Приятели его, как увидели нашу делегацию, тут же смылись, чтобы под раздачу не попасть. Полушкин-гад пытался их удержать, да куда там. Перед уходом я, конечно, сказала ему все, что про него и всех его собутыльников думаю. Пошла уже к двери, но вернулась и та-ак ему врезала! Это был первый счастливый день в моей жизни. А через месяц доцент предложение мне сделал, и я стала Оборкиной. Без малого двадцать лет мы с ним прожили. Он наш банк помогал учреждать и меня в него пристроил. А потом прямо на лекции инсульт у него случился. Отвезли в больницу, но муж даже суток не протянул… Хороший был человек, я себя уважать стала. И о других стараюсь заботиться, которых мужья-скоты лупят.

– У меня в семье все хорошо, – поспешила успокоить собеседницу Лара.

– Да я не тебя имею в виду. В нашем банке секретаршей у Буховича работает девушка. Так она, бедняжка, часто приходит на работу в темных очках. Только ведь фонарь под глазом все равно видно, хоть припудривай его, хоть очками закрывай.

Ада Семеновна вздохнула. Затем посмотрела на свое запястье, украшенное изящными золотыми часиками, и воскликнула:

– Ой, что-то я заболталась с тобой! В банке меня, поди, обыскались, а я телефон отключила.

Оборкина встала из-за стола и направилась в прихожую.

И, уже надевая плащик, замерла, внимательно глядя на Лару.

– Через три годика мне на пенсию. Я, разумеется, на покой не рвусь, но силы уже не те. В общем, я хочу себе замену подготовить. С улицы руководство никого брать не будет, а пока в банке надежных людей нет. Так что иди ко мне заместителем, я тебя поднатаскаю, да и начальство к тебе за это время привыкнет.

– Так я вроде не безработная. У нас с мужем вполне приличная фирма.

– Фирма полностью его или у вас доли? Сколько процентов акций на тебя записано?

Лара промолчала, и Оборкина все поняла.

– Значит, это его фирма, так что в случае чего ты останешься ни с чем и без работы. А другого хорошего предложения может и не быть.

Лара обещала подумать, хотя точно знала, что и сама не уйдет, и муж не отпустит ее.

– Я все хорошее, что для меня сделали, никогда не забываю, – произнесла напоследок Ада Семеновна. – Твоя мама помогла мне когда-то, а я за те сапожки с ней не успела рассчитаться, так что считай, просто отдаю старый долг с большими процентами. Мужья приходят и уходят, а женская солидарность остается.

– Мужу без меня тяжело придется, – помотала головой Лара.

Тогда она еще не знала, что мужьям еще тяжелее работать в одном офисе с женами.

Олег приобрел два комфортабельных автобуса, решил поставить их на линию и возить в Скандинавию туристов. Для чего заключил договор с небольшой туристической фирмой, которая продавала туры. Съездил сам разок в Стокгольм, остался доволен и поездкой, и фирмой. Турфирмой владела девушка лет двадцати пяти. Звали ее Инна, и Олегу она тоже очень понравилась.

– Моя новая партнерша так по-английски шпарит! У нее в Стокгольме все схвачено! – восхищался супруг Лары.

Не прошло и месяца, как он еще раз отправился в турпоездку. А затем решил объединить два предприятия – свое и туристическое. Лара не возражала. Хотя, собственно, ее согласия никто и не спрашивал. Правда, она попросила мужа взять помощника, который готовил бы отчеты по туристическому бизнесу. Вскоре в офисе появилась немолодая женщина, оказавшаяся… матерью Инны.

Новая сотрудница внимательно изучила балансовые отчеты, хмыкая при этом и комментируя вслух:

– Как вы с таким кассовым остатком вообще существуете? Где отчеты по командировкам? А на представительские расходы какие-то гроши списываются… Ужас! Вообще болото! Как такую липу налоговая принимает? Надо наводить здесь порядок!

В тот же вечер Олег не вернулся домой. А его мобильный оказался отключен. Около полуночи он все же позвонил и сообщил, что перебрался к Инне и уже подписал приказ о назначении нового главного бухгалтера.

Это было так неожиданно, что Лара даже не успела возмутиться. Она сидела на кухне, где несколько дней назад общалась с Оборкиной, тупо смотрела на давно остывший ужин, приготовленный для Олега, и плакала. Истерики не было, но слезы сами текли. От обиды, разумеется. Потом ей вспомнилось, что замуж она выходила, не ощущая особого счастья. Нет, радовалась, конечно, что ее выбрал симпатичный молодой человек, но фамилию все равно оставила свою – не оттого, что ей не нравилась фамилия Олега, а просто не хотелось быть Ларой Галенко. А может, и тогда уже возникло какое-то предчувствие подобного конца недолгого брака.

Утром Покровская расписалась в приказе, передала дела усмехающейся будущей свекрови своего уже бывшего мужа. По старой памяти отвезла в банк платежки, а вот выписки забирать не стала, зато зашла к Аде Семеновне и сказала, что согласна работать под ее началом.

Глава 4

После смерти Буховича в банке ничего не изменилось, словно и не стало теперь меньше на одного заместителя председателя правления. Не было ни тише, ни громче. Никто особо не грустил, хотя и не радовался тоже. Что крутилось в головах сотрудников, одному богу известно. Все сидели в своих кабинетах и трудились на благо владельцев, оставшихся в живых. Лара тоже с самого утра пыталась заниматься привычным делом, но мысли сразу стали путаться: почему-то вспоминался Бухович с его яркими галстуками и резким ароматом дорогих одеколонов. Кому же выгодна его смерть? На его место в банке вроде никто не метил, да и невозможно просто так войти в правление.

В правление входили лишь владельцы. У председателя Ломидзе самый большой пакет акций – двадцать девять процентов, по двадцать три у Крошина, ведающего безопасностью, и Буховича, теперь уже покойного, пять процентов у Оборкиной и двадцать у единственного юридического лица – у компании «Эксполизинг». Правда, компания эта принадлежала все тем же Ломидзе, Буховичу и Крошину. Возглавлять ее они поручили абсолютно безликому человеку Артему Чашкину, а потому тот тоже являлся членом правления и заодно руководил кредитным отделом. Ему было немногим больше тридцати. Артем Степанович не толст, не худ, говорит негромко и смотрит на всех очень внимательно, без особого выражения на лице.

На новогоднем корпоративе он не пил – пригубил шампанское, но вряд сделал хотя бы один глоток. Бокал тут же вернул на место. Лара сидела рядом, поэтому видела: Чашкин, оказавшись ее соседом за столом, скорее по необходимости за ней ухаживал, но без излишней активности, только когда девушка о чем-то просила, скажем, положить салатика или передать солонку. Однако танцевать Чашкин ее пригласил, причем два раза. Первый раз во время танца не произнес ни слова, а после окончания второго поинтересовался, нравится ли ей работа в банке. Лара ответила, что работа очень интересная, а сотрудники все профессионалы и очень доброжелательны. Правда, тогда она еще не успела со всеми перезнакомиться.

После того вечера в ресторане ничего в их отношениях не изменилось. Хотя Ада Семеновна сообщила, будто бы Чашкин положил на Лару глаз. И расписала при этом, что Артем – очень хорошая партия. Он, мол, образован, некоторое время учился в Англии, а в банке оказался не случайно: молодой мужчина приходится родственником жены Ломидзе.

Петра Ивановича Ломидзе все считали владельцем банка, несмотря на то что он был всего-навсего главным акционером – у него не было даже блокирующего пакета, – и с ним никто не спорил. Впрочем, на заседаниях правления Лара не была ни разу, и если что-то узнавала раньше других о принимаемых решениях, то только со слов Оборкиной. Ломидзе был человеком немногословным и суровым. Кстати, вовсе не грузином. Откуда у него взялась такая фамилия, Ада Семеновна, по всей видимости, не знала, иначе бы непременно поделилась своим знанием с Ларой. Главбух, похоже, считала новую сотрудницу своей подругой, потому что других у нее не было. И детей тоже. А потому при появлении желания поболтать Оборкина вызывала к себе своего заместителя. И обедать они ходили вместе.

Сегодня за окном моросил нудный дождик, на сердце Лары было так же муторно и противно. На подоконнике жались друг к дружке мокрые голуби. Кто-то осторожно прошел по коридору, шаги смолкли возле двери кабинета. Определенно, за дверью кто-то стоял, что-то выжидая или просто прислушиваясь. Покровская уже хотела крикнуть, чтобы нерешительный человек вошел наконец, а потом просто встала и шагнула к выходу. Как раз в это время зазвонил телефон, стоявший на рабочем столе.

– Зайди ко мне, – почему-то шепотом пригласила ее Ада Семеновна.

Лара распахнула дверь кабинета – за ней никого не было. И во всей перспективе коридора тоже пусто.

Девушка заглянула в кабинет главбуха. Увидев ее, Оборкина махнула рукой и поинтересовалась опять же шепотом:

– Там никого?

Лара молча покачала головой.

– А мне постоянно кажется, будто кто-то подходит к двери и стоит, – по-прежнему шептала Ада Семеновна. – Подбегала раза два, открывала, а в коридоре пусто. Может, это Бухович что-то здесь забыл? В смысле, дух его мается.

У Лары похолодела спина.

– Вы просто перенервничали.

Оборкина прислушалась и вдруг вспомнила:

– Я тебя чего вызвала-то… Хотела за обедом рассказать, но до обеда целый час, а мне не выдержать столько. Убийцу нашли.

– И кто им оказался?

– Муж секретарши Буховича. Проследил, видимо, узнал, где Бухович для Илоны квартиру снимает, и дождался его появления. Мне Толя Крошин сообщил по секрету. У него в полиции связи. Они ему тоже, чтобы без передачи, сказали, да не смог он, проболтался. Убил на почве ревности, стало быть. Вот дурак парень. Ну, изменяет тебе жена, взял бы да морду ей набил…

– Она же и так с синяками ходила.

– Мало, значит, их получала. Бить женщин, конечно, последнее дело, но иногда, когда они того заслуживают, можно. А Илона, между нами, еще та шлюха. У нее ж на лице все написано. И если муж этого не видел, выходит, вообще слепой.

– Может, любил ее просто?

Ада Семеновна задумалась ненадолго, затем вздохнула:

– Мужики странные существа. Чаще всего ни за что цепляются. Посмотрел кто-нибудь вслед жене, так сразу скандал. Хотя радоваться надо, что на нее внимание обращают. А если уж она изменила, радуйся, что изменила тебе, а не Родине. Это Бухович так говорил.

– Чехов, – робко поправила Лара.

В коридоре вдруг что-то загремело и затрещало. Это было так неожиданно, что обе женщины вздрогнули. Ада Семеновна открыла дверь и увидела стоящего на стремянке парня в голубой рабочей куртке, на спине которой красовалась гордая надпись «Преференц-банк». Снова заработал перфоратор, и с потолка посыпалась штукатурка.

– Эй, – обратилась к парню Оборкина, – вы тут что, совсем с ума посходили? В другое время греметь нельзя?

Рабочий начал спускаться по стремянке. А оказавшись рядом с Оборкиной, попытался объяснить:

– Начальник АХО приказал протянуть провод.

– И что теперь? – возмущенно произнесла главный бухгалтер. – Обязательно греметь надо? Да еще так, что уши закладывает. Потом грязь по всему банку разнесете. Вы на себя посмотрите.

Молодой человек посмотрел на свою спецовку, далеко не чистую, потом поднял голову, заметил стоящую в кабинете Лару и спешно начал стряхивать осыпавшуюся на куртку побелку. Оборкина поморщилась. Рабочий, заметив это, извинился, подхватил стремянку и потащил лестницу прочь. По полу за ним волочился провод от перфоратора.

– Распустились… – покачала головой Ада Семеновна. – Все распустились! Илона так вообще только полчаса назад заявилась. Идет к приемной Буховича и не торопится. Я ей говорю: что за дела? Ну, убил твой муж твоего любовника – так это еще не повод на работу опаздывать. А она мне вдруг заявляет, что ее муж ни при чем. И, главное, с такой злостью смотрит на меня, будто именно я несчастного Леню Буховича в своем подъезде ножом пырнула.

Они вернулись в кабинет. Ада Семеновна опустилась в свое кресло и выдохнула.

– Нервы и в самом деле ни к черту. Леонида Исаевича жалко, да и вообще. Как теперь спокойно работать? А ведь у нас это не первое убийство – около двадцати лет назад первого хозяина банка грохнули. Причем так страшно – с женой, ребенком и водителем. В субботу на дачу собрались, шофер подъехал, помог вещи загрузить, только тронулись с места, и – бабахнуло. Семья владельца сразу на месте погибла, и он тоже, а водитель через пару дней в больнице скончался. Не слышала разве?

– Нет, – призналась Лара. – А за что его?

Оборкина пожала плечами:

– Никто не знает. Время-то какое было: все пытались чего-то урвать. У государства, у народа, друг у друга. Вокруг бандит на бандите и бандитом погоняет. Первый владелец банка, Каретников, не из простых был. Из партийной номенклатуры. Оборкина моего он немного знал и попросил помочь наладить работу. Пообещал даже десять процентов акций по льготной цене. Муж поначалу помогал, но в штат идти отказался, предложил мою кандидатуру. А мне Каретников только пять процентов выделил. Хотя тогда у всех по пять было: у Ломидзе, у Крошина, у Буховича. Неужели ты ничего про это не знала?

– Вы же не рассказывали.

Ада Семеновна задумалась на мгновенье и тут же перешла на шепот:

– И никто ничего тебе не натрепал? Ни про Каретникова, ни про меня с Петром Ивановичем?

Глава 5

После развода Лара не поменяла замок в квартирной двери и даже не потребовала от Олега вернуть ключ, что настойчиво советовала сделать Оборкина. Нет, сказала ему, конечно, об этом при последней встрече, но бывший муж сослался на то, что не носит его с собой, поскольку ключ уже без ненадобности. Обещал завезти как-нибудь и, вероятно, забыл о своем обещании.

Сегодня Лара вернулась домой утомленная не столько работой, сколько всем тем, что происходило в прошедшие два дня в банке. Сотрудники постепенно осмелели и потихоньку начали обсуждать убийство Буховича и строить догадки. Умудренные опытом, правда, многозначительно помалкивали, но таких было немного. Общественное мнение склонялось к тому, что мужа секретарши наняли конкуренты, что теперь должен последовать полномасштабный наезд на банк, включая налоговую проверку и, конечно же, маски-шоу с выемкой документов и повальным обыском. Лара в подобных разговорах участия не принимала, но была в курсе, что говорят люди. Как ни странно, ей обо всем рассказал обычно немногословный и на первый взгляд не склонный к интригам и сплетням Чашкин.

Он появился неожиданно. Тихо постучал в дверь и так же тихо вошел. Не стал озвучивать придуманную причину, а прямо сообщил, что устал от всех слухов, которыми переполнен банк.

– Неужели и в вашем присутствии кто-то осмеливается обсуждать трагедию? – искренне удивилась Лара.

– Нет, конечно, – признался Артем. – Нам, то есть правлению, обо всем докладывает главный бухгалтер. Ее попросил об этом Ломидзе. Даже не попросил, а просто намекнул, мол, хорошо бы знать, что по поводу произошедшего думает народ.

– А сам Петр Иванович что думает?

Чашкин пожал плечами, но так, что стало понятно: он в курсе, однако не уполномочен делиться своими мыслями. И вдруг произнес, глядя в сторону:

– Полиция, вероятно, уже все выяснила. Но вы это, наверное, знаете лучше.

– Почему? – удивилась Лара.

– Говорят, один из следователей ваш старый знакомый. И теперь, приходя сюда, он почему-то интересуется только вами.

– Я с ним незнакома. Он обознался, спутал меня с кем-то.

Говорить о том, что дознаватель вел себя как уличный приставала, придумал неуклюжую историю, вместо того чтобы просто поговорить и завязать знакомство, не хотелось.

Чашкин пробыл в кабинете Покровской недолго. Но после его ухода Лара вдруг подумала: Артем для того и приходил, чтобы выяснить, насколько близко заместитель главбуха знакома с работником Следственного комитета. Неужели его попросил об этом председатель правления? Однако странно, ведь убийцу нашли и все разговоры, все догадки и домыслы уже не имеют никакого смысла. По крайней мере, к ней больше никто не приходил и не требовал дать показания.

Встреча с назойливым молодым следователем показалась Ларе неожиданной, хотя сразу стало ясно, что это не случайность. После работы, когда она выходила из банка, к ней подскочил Гущин и явно соврал, улыбаясь во весь рот:

– К вам торопился, чуток опоздал.

Его улыбка вроде бы говорила о том, что он совсем не собирается задавать вопросы относительно преступления, что его появление не связано с расследованием.

– Я спешу, – предупредила Лара, – времени на разговор у меня нет.

– Вам же до дома пешком минут десять, – проявил осведомленность Гущин, – а на машине и того меньше. Я вас подвезу, так что будете в своей квартире с опережением.

– Я не домой.

– Доставим, куда скажете.

Молодой человек распахнул перед ней дверь автомобиля. Лара оглянулась на окна банка, подумала, что Гущин вряд ли отвяжется, и села в машину. Следователь устроился на переднем пассажирском кресле, за рулем сидел еще один мужчина. Лара поздоровалась с ним, посмотрела на следователя и кивнула:

– Тогда уж домой.

Автомобиль тут же тронулся с места.

– Один вопрос, – продолжая улыбаться, произнес Гущин. – В последнее время Бухович не делал распоряжения по переводу крупных денежных средств? За рубеж, например?

– Я отвечать на этот вопрос не буду. Вы же можете сами все проверить. К тому же Бухович не распоряжался капиталом банка.

– А чем он занимался?

– Ценными бумагами, деривативами, хеджированием…

– О как! Просто китайская грамота для меня! – восхитился Гущин. И посмотрел на водителя. – Ты что-нибудь понимаешь, Коля?

– Деривативы – это производные финансовые инструменты, не используемые напрямую для купли-продажи финансовых или материальных активов. Используются для страхования рисков, – объяснил парень, сидящий за рулем.

– Коля у нас спец по экономическим преступлениям, – продолжал радоваться Гущин. – У него много по вашему банку нарыто. А вообще, он в убойном отделе начинал…

– Мы приехали, – перебил его Николай.

На самом деле они еще только подъезжали.

– При чем тут деривативы? – возмутилась Лара, которую начала раздражать улыбка следователя. – Вы расследуете убийство, а преступник, насколько мне известно, уже задержан.

Машина остановилась возле подъезда ее дома, но не у того, в котором жила Лара, а у следующего.

– Подозреваемый, только и всего, – поправил собеседницу Гущин. – И кстати, мы его отпустили. Санкцию на продление содержания под стражей нам не дали: нет прямых улик. К тому же свидетели не смогли подтвердить факта нахождения мужа секретарши вблизи места преступления непосредственно в момент убийства. Зато есть показания, что в этот момент он был совсем в другом месте.

– То есть муж Илоны ни при чем? – удивилась Лара.

– Пока получается, что так, – кивнул Гущин. И добавил: – Ничего, никуда убийца не денется: мы работаем.

– Удачи вам! – пожелала ему Лара, выбираясь из автомобиля.

Следователь выскочил следом.

– Погодите…

Наконец-то он перестал улыбаться.

– Лара Константиновна, не обижайтесь на меня. Я человек холостой, одинокий в настоящий момент. Понимаете, времени знакомиться с девушками катастрофически не хватает. А вы мне понравились. Я попытался как-то подъехать к вам, но, видимо, навыки потерял. Ничего такого не подумайте, не предлагаю ничего предосудительного. Просто мне хочется с вами увидеться. Может, в кафе сходим? Или в кино?

– Если будет время.

Она наклонилась к приоткрытому окошку автомобиля и помахала рукой водителю.

– До свидания. Большое спасибо, что подвезли.

– Всегда готов, – ответил Николай.

Лара направилась к своему подъезду, а Гущин шагнул следом.

– Я провожу.

– Не надо, я уже дома. Насчет кафе подумаю.

– И про кино, – напомнил следователь.

– Кино отпадает. Там темно.

Гущин улыбнулся в очередной раз, но отстал. Вернулся к машине. А Лара двинулась дальше, к парадному. Она слышала, как отъехал автомобиль, уже почти дошла до двери, миновав стоящую у дорожного бордюра старенькую «девятку». Но лицо сидящего за рулем мужчины, на долю мгновения проскользнувшее мимо, вдруг показалось знакомым, и Лара остановилась, обернулась к машине. Из нее тут же вышел тот самый рабочий административно-хозяйственного отдела банка.

Вышел и поздоровался:

– Добрый вечер, Лара Константиновна. Вы здесь живете?

– Да. А вас каким ветром сюда занесло?

– Здесь магазин запчастей для моей «кастрюли», иногда заезжаю в него после работы по необходимости.

Он показал рукой через дорогу, где в самом деле в подвальчике располагался небольшой автомагазин.

– Простите, я бы хотела извиниться за тот случай, когда Оборкина устроила вам выговор…

– Меня Алексеем зовут, – перебил рабочий. – Можно просто Леша.

Только сейчас Лара поняла, что в прошлый раз, в банке, она ошиблась, приняв его за молодого человека. Конечно, Алексей далеко не стар, но лет ему уже за тридцать.

– Ада Семеновна слишком резко разговаривала с вами. Но вы уж простите ее, просто она понервничала. Это известие об убийстве…

– Ничего, без обид, – произнес Алексей. – Мне и в самом деле следовало дождаться обеденного перерыва.

Мужчина поспешил к магазинчику, а Лара отправилась домой.

Она вошла в квартиру, скинула обувь и вдруг поняла: в квартире кто-то есть. Шагнула спиной назад к двери, надеясь выскользнуть на площадку незаметно, пусть даже босиком, и тут из кухни вышел Галенко. Появился так внезапно, что она вздрогнула. В руках бывшего мужа была тарелка и ложка.

– Ты как здесь оказался?

– Заехал ключ вернуть, – спокойно ответил Олег. – Я же обещал это сделать, а свои обещания я всегда выполняю.

– Мог бы предупредить.

– Мимо проезжал и вспомнил. К тому же тут кое-что мое осталось, надо бы забрать…

Он улыбнулся, стараясь казаться дружелюбным и приветливым. Но Лара сегодня была уже сыта улыбками. К тому же, зная Галенко, понимала, что за его улыбкой обязательно последует какая-нибудь гадость. Олег продолжал стоять и ел из тарелки, поглядывая Лару.

– Ничего, что я супчик твой наворачиваю? Ты, кстати, неплохо готовишь. Хоть что-то положительное в тебе есть.

Покровская смотрела на него, с каждой секундой все больше и больше понимая, что перед ней совершенно посторонний и чужой человек. Дело даже не в том, что Олег стал иначе стричься, что на нем сейчас другая, совершенно новая одежда и новые ботинки, которые он не снял в коридоре. Просто она не испытывает к нему никаких чувств, кроме осторожного ожидания очередной подлости.

– Что тебе на самом деле нужно? – поинтересовалась Лара, заходя на кухню.

Прошла бы в комнату, с удовольствием села бы на диван или даже прилегла, но Галенко с тарелкой последовал бы за ней, а лицезреть его в своей квартире дальше коридора или кухни не хотелось.

– Ты неплохо выглядишь, – признался Олег. – Как и всегда, впрочем. Если разобраться, ты вполне симпатичная, но… какая-то не сексапильная. Носишь все черно-белое или серенькое, как училка. Надела бы что-нибудь розовенькое, как все, или сиреневое, да еще туфельки на шпильках, и, глядишь, мужики стали бы на тебя оборачиваться.

– Они на меня и так оборачиваются. И раньше это делали, только ты не замечал, потому что всегда смотрел в витрины, проверял, как красиво в них отражаешься.

– Чушь какая! – изобразил недоумение Олег. – Ты меня ни с кем не путаешь?

Лара открыла дверь холодильника. Увесистая гроздь винограда, на которую она рассчитывала, отсутствовала, очевидно, бывший муж съел ее перед супом.

– Раз я уж заехал, – произнес Галенко, заглядывая через ее плечо в холодильник, – вопросик хочу задать. Ваш банк может предоставить мне кредит?

– Ты, собственно, чего хочешь: задать вопросик или получить кредит?

– Мы с Инной решили расширить бизнес, а свободных средств нет.

– Доходы упали, – догадалась Лара и захлопнула дверь холодильника. – Так ты аудиторов пригласи, специалисты тебе скажут, куда твоя новая теща деньги девает.

– В этом ты вся! – воскликнул Олег. – Не знаешь человека, а обвиняешь его черт знает в чем. Время тяжелое для бизнеса, расходы растут…

– Туристический бизнес приносит одни убытки, – продолжила с усмешкой Лара.

– Ну да, прибыли стало меньше. И потому мы решили купить небольшой отель. Мне нужно всего-то два с половиной лимона.

– Евро?

Галенко кивнул, ставя на стол пустую тарелку.

– Странно, – покачала головой Лара, – у твоего «Логистик-центра» в лучшие времена годовая прибыль была полмиллиона евро, а сейчас… К тому же ты теперь клиент другого банка. Проси кредит там. А лучше сразу гостиницу. Не знаю, выкупает ли тот банк у западных залог по просроченным кредитам, но вполне вероятно, что да. Поговори в своем банке, тебе дешевле обойдется. У нас в этом Бухович большой специалист…

– Так, может, мне с ним поговорить?

Лара замерла, только сейчас начав что-то понимать. Следователь Гущин мыслит в том же направлении: «Преференц-банк» вполне легально выводил деньги за рубеж и там же оставлял в виде опционов на покупку недвижимости. Неужели Гущин сам догадался? Или его друг Николай уже что-то знает об этом…

– Так ты устроишь мне встречу с Буховичем? – поторопил ее Олег.

– Могла бы, конечно, но вряд ли бы тебе встреча с ним понравилась… Дело в том, что Буховича убили три дня назад.

– Печально, – вздохнул бывший муж. – Ну почему мне так не везет? Как только тема хорошая всплывает, всегда убьют кого-то или упакуют лет на пятнадцать.

Олег открыл дверь холодильника и заглянул внутрь. Смотрел так долго, что Лара не выдержала:

– Ты что-то положил туда?

– Просто гляжу, как ты живешь, – отозвался Галенко.

Дверцу он наконец захлопнул. Потом посмотрел на стол с пустой тарелкой и вздохнул. Хотел что-то спросить, но Лара опередила его:

– Неужели у тебя даже теща не готовит? С женой понятно, ей некогда, но ведь теща у тебя главный бухгалтер, а ты всегда говорил, что у главбухов работы не так много и приготовление пищи для них просто развлечение.

– Злая ты, – снова вздохнул Олег. – Я потому и ушел к другой, что мне хотелось тепла и участия. Не знаю, кто и клюнет на тебя, но мне заранее жаль этого несчастного.

Галенко вышел в коридор и нехотя побрел к выходу, продолжая говорить:

– Я, кстати, видел в окошко, кто тебя подвозил. Старая модель «Ауди», и одет твой ухажер, как страховой агент или мент. Кто он, кстати?

– В прокуратуре работает. Занимается как раз уходом от налогов, обналичкой и выводом средств за рубеж.

Лара и сама удивилась, почему так сказала. Олег видел в окно Гущина, который расследует убийства, а экономические преступления – прерогатива его приятеля Николая, сидевшего за рулем и не выходившего из машины.

Галенко отодвинул задвижку замка.

– Ключ верни! – крикнула ему вслед Лара.

И опять удивилась. Раньше бы кричать не стала. Сказала бы то же самое осторожно и тихо, чтобы не обидеть приказным тоном. Надо же, какие и вправду с ней произошли изменения…

То, что она когда-то вышла замуж за Олега Галенко, тоже было удивительно. Удивительно не то, что за Галенко, а что вообще вышла. Просто всю свою сознательную жизнь до брака считала, что с замужеством у нее ничего выйдет так же, как и у мамы, которую бросил любимый человек в ту же минуту, когда узнал, что Нина ждет ребенка. Лара никогда не видела отца, и фотографий его в доме тоже не было. Мама лишь однажды сказала, что тот был очень красив и с хорошей деловой хваткой. Это все, что знала Лара об отце. Других мужчин у мамы вроде как не было. Да, наверняка не было. Ведь мама никуда не выходила, а если и шла в гости к подругам, то брала с собой дочку. Личную жизнь она устроила лишь после того, как выдала замуж дочь. Мама отправилась в Геленджик, откуда вернулась с новым знакомым – Федором Кузьмичом, собрала вещи и улетела с ним на Дальний Восток. Как потом выяснилось, Галенко успел выпросить у Федора Кузьмича деньги на открытие бизнеса.

С будущим мужем Лара познакомилась случайно. Хотя нет, это он с ней познакомился. Олег занимался частным извозом, и Лара, однажды спеша домой, поймала машину, за рулем которой был Галенко. Пока ехали, водитель задавал вопросы типа: студентка ли его пассажирка, где учится, когда утром выходит на учебу? С кем живет в квартире?

Следующим утром он без предупреждения ждал ее в машине у подъезда. Предложил подвезти. И так подвозил недели две. Потом пригласил в кино, в кафе, на дискотеку. Затем к себе в съемную квартирку на окраине. А там признался в любви и сделал предложение. Лара растерялась, пообещала подумать. Но долго думать Галенко ей не дал, и через пару дней Лара согласилась, чему удивилась сама. Не потому, что жених не нравился, как раз тогда Олег был ей симпатичен, а потому, что понимала: выходить замуж из чувства симпатии – не совсем правильный шаг. С другой стороны, вдруг такого предложения больше никогда не будет? А значит, не будет своей семьи, детей, новой увлекательной жизни. И Лара согласилась. Почти пять лет они прожили вместе. Особого счастья не случилось, но и поводов для печали тоже не имелось. Ребенка не было лишь потому, что Олег осторожничал: дети в ближайшие годы не входили в его планы.

На свадьбу приехали из Украины Галенко-старшие. Будущая свекровь, прежде чем обнять Лару, некоторое время разглядывала невестку. Прищурилась даже, а потом спросила:

– Скоко же в тоби вису?

– Пятьдесят четыре килограмма, – призналась Лара.

– Ой, мамочки мои ро́дные! – всплеснула руками мать Олега. – Ты шо, девонька, больная или сдурела вовсе? Ну ничего, приедешь до нас, я тобя откормлю.

Лара поразилась тому, как эта полная женщина говорит – словно на выдуманном ею языке. Но язык не самое страшное, пугало другое: будущая свекровь была доктором юридических наук, написала книгу об истории голодомора и занималась общественной деятельностью.

И вот все это в прошлом. А будущее туманно, несмотря на почти двадцать семь прожитых Ларой лет. Новое замужество, судя по всему, в ближайшее время ей не грозит. Никого она не интересует, кроме разве что субтильного Чашкина и не очень умного Гущина. А нормальные мужчины наверняка уже все разобраны. Нормальные вроде Николая, который подвозил ее сегодня вместе с Гущиным. Лара вспомнила его и огорчилась оттого, что не разглядела его получше. Приятное лицо и руки. Да-да, именно руки и привлекли сначала ее внимание. Он сидел без пиджака, в рубашке, мускулатура рук была более чем заметна: бугры мышц просто бросались в глаза.

Лара вспомнила это и даже тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Все равно Николай уже чей-то.

Надо думать о чем-то другом. О работе, например. Но тогда придется думать об убийстве Буховича, которого лишили жизни неизвестно за что. Неизвестно, кто лишил. Когда заговорили о том, что убийца муж Илоны, все даже вздохнули с облегчением: мол, банку ничего не угрожает. Кое-кто, надо сказать, нелицеприятно отозвался о самой секретарше. Жалели погибшего и даже называли его отличным профессионалом. Правда, именно в этом Лара сомневалась.

Она видела: иногда некоторые суммы уходили на небольшую консалтинговую фирму. Оборкина подписывала акты о выполнении работ и платежки, ни о чем не спрашивая. А Лара проверила: у той фирмы не оказалось ни контактных телефонов, ни офиса. Профессионалы так не воруют. Профессионалы вообще не воруют. Тем более у собственного банка. И суммами, куда меньшими собственной заработной платы. Но за такие, в сущности, копейки (для Буховича копейки, разумеется) финансистов не убивают. Хотя…

Ломидзе, вероятно, знал об этих переводах. Знал и молчал. Только зачем ему убивать партнера и приятеля?

Может быть, в убийстве Буховича был заинтересован Анатолий Михайлович Крошин? Но он к финансам не имел никакого отношения. Его дело – охрана и безопасность, в том числе безопасность сотрудников. А Буховича все-таки убили. Если это случилось, значит, главный охранник что-то недоработал или проглядел. Так что вряд ли у Крошина имелся интерес в смерти коллеги.

Оборкина? Ей смерь Буховича не сулит никакой выгоды. А если это месть за что-то? Или убийство с целью скрыть, например, хищение? Последнее не проходит, потому что Лара знала движение средств на счетах банка. Да и Ада Семеновна слишком безобидна для этого: самое большее, на что она способна, – это наорать на работника АХО.

Чашкин? Тем более вряд ли: Артем слишком держится за свое место, за карьеру, за оклад и премиальные. Он выдает кредиты, но фирму – получателя кредита проверяет Крошин, который умеет это делать.

И вообще, что такого мог совершить Бухович, чтобы кто-либо из сотрудников мог желать его смерти? А может, к убийству Леонида Исаевича причастны люди, не связанные с банком? Но личная жизнь бывшего председателя правления была на виду. Илона общалась с ним близко и часто. Ада Семеновна встречалась с ним по старой памяти за пределами банка, но редко. Жена Буховича проживает на Кипре, и он к ней летал едва ли не каждый месяц на выходные, а летом так по две-три недели пропадал там. Стоп. Возможен, кстати, такой вариант: его жена познакомилась с кем-то и решила уйти, но в случае развода оставалась бы ни с чем, а теперь, когда мужа нет, она не только свободна, но и богата…

Глава 6

Похороны Буховича прошли тихо. На кладбище народу было немного. Лара не думала, что пригласят и ее, но Ломидзе позвонил и сказал, что она тоже должна присутствовать.

Петр Иванович, произнося слова прощания у гроба, сказал, что здесь собрались самые близкие люди, те, кого Леонид Исаевич уважал и любил. И в самом деле, проводить заместителя правления в последний путь собрались не более двух десятков человек, половина из которых – сотрудники банка: сам Ломидзе, Крошин, Оборкина, начальник АХО Симагин, оказавшийся бывшим сокурсником Леонида Исаевича, начальник отдела ценных бумаг Борис Абрамович Макаренко, Артем Чашкин, водитель Буховича, Лара и секретарша Илона. Появление девушки, мужа которой подозревали в убийстве, очень удивило Лару. Неужели и ее позвали? Но не могла же Илона прийти сюда без приглашения. Правда, она держалась немного в стороне, словно сама ощущала неловкость от своего присутствия здесь. Моложавая вдова в черном стояла рядом со своей сестрой и ее мужем, который нервничал, словно торопился куда-то. Женщина оглядывала присутствующих и, если сталкивалась с кем-то взглядом, тут же печально вздыхала.

Потом, когда гроб опустили в землю, засыпали землей, сверху положили венки и букеты, вдова что-то произнесла негромко, но Ломидзе озвучил для всех:

– Сейчас выходим за ворота, там ждет автобус, поедем помянем нашего друга, как полагается.

К выходу шли не спеша. Вдова опиралась на руку Ломидзе. Ее сестра держалась за локоть Артема Чашкина и за рукав пиджака удерживала спешащего к автобусу мужа, не забывая внимательно разглядывать женщин, словно оценивая их туалеты.

Лара не собиралась ехать на поминки, даже несмотря на пожелание Ломидзе, но Оборкина шепнула, что не стоит ссориться с начальством. Раз Петр Иванович сказал, что надо ехать, то возражений не должно быть. Илона, судя по всему, попыталась улизнуть, но ее остановила вдова – что-то негромко сказала девушке. Та кивнула и тоже зашла в автобус.

Поминали Буховича не в его квартире, а в маленьком кафе. Посреди зала стоял накрытый стол, стульев не было, лишь кресла, расставленные вдоль стен. На небольшом столике стоял портрет Буховича в черной траурной рамке, перед ним лежали цветы. Там же поставили стакан с водкой, который прикрыли ломтем черного хлеба. Ломидзе выступил еще раз. Потом Симагин стал рассказывать, как они с Буховичем учились в одной группе и как подрабатывали в гостинице «Астория» – морили тараканов и крыс, которых там отродясь не было, хотя деньги на уничтожение насекомых и грызунов выделялись. Еще они любили ходить в один пивной бар, а потом влюбились в одну девушку. Симагин хотел продолжить, но потом обернулся на вдову и пообещал поведать подробности в другой раз. Кажется, мужчина уже был пьян.

Илона стояла в стороне, явно ожидая завершения церемонии. Лара подошла к ней и спросила тихо:

– С мужем все нормально?

Секретарша сначала кивнула, а потом призналась:

– Не совсем.

– Главное, что на свободе, – шепнула Лара.

Илона опять кивнула. После некоторой паузы добавила:

– Он же не знал ничего. Влад то на сборах, то на соревнованиях, а когда приезжал, я всегда дома ночевала. А тут ему кто-то позвонил, назвал адрес и все остальное сказал. Влад туда примчался, я дверь открыла, он, увидев меня, замахнулся, но не ударил, потому что вообще не мог поднять на меня руку, тут же убежал, ни слова ни сказав.

– Так муж тебя не бил? – удивилась Лара.

– Никогда! Он же меня любит. И потом, Влад ведь боксер, если бы врезал, то убил бы сразу. И Буховича мог кулаками забить, но никак не ножом.

– Сейчас он как?

– Нормально. С него взяли подписку о невыезде. Хуже всего другое: в Интернете уже пошли сообщения о том, что призер чемпионата Европы задержан за убийство банкира. После того как Влада выпустили, я пыталась позвонить…

Секретарша замолчала, увидев, что к ним направляется вдова, и напряглась, словно понимала: сейчас может произойти нечто ожидаемо мерзкое. Лара хотела отойти, но потом решила, что ее присутствие остановит скандал.

Вдова была спокойна и двигалась не спеша. Подойдя поближе, кивнула Ларе:

– Оставьте нас.

Покровская сделала несколько шагов в сторону и отвернулась. Рядом в кресле развалился Симагин в расстегнутой рубашке и со съехавшим набок черным в горошек галстуком. Он поднял глаза на подошедшую девушку, очевидно пытаясь вспомнить, кто перед ним, потом улыбнулся глупой пьяной улыбкой и спросил, обращаясь к самому себе:

– А почему никто не танцует?

И тут же до Лары донеслась фраза, очень тихо произнесенная вдовой:

– Я тебе ничего не должна?

Илона ответила одними губами, так что ее слов Лара не услышала. А может, и не было ответа вовсе. Тут же раздался неторопливый цокот шпилек: это вдова возвращалась к более значимым для нее людям. Покровская обернулась, увидела, что девушка, подхватив свою сумочку, направилась к выходу, и догнала ее.

– Ты куда теперь?

Секретарша молча пожала плечами.

– Тогда поехали ко мне, немного придешь в себя. Мужу позвонишь и объяснишь, где находишься.

Глава 7

Они сидели за кухонным столом и разговаривали.

Когда такси, в котором добирались с поминок, подъезжало к дому, Илона поинтересовалась, есть ли у Лары что-нибудь выпить. Пришлось остановиться у магазина. Пока Покровская выбирала вино, вообще-то не собираясь к нему прикасаться, ее спутница взяла бутылку водки, банку консервированных огурцов и рыбные консервы. Теперь все это стояло на столе.

Вино показалось Ларе кислым. Она хотя и наполнила свой бокал, поднимала его редко и делала совсем маленький глоток. А вот Илона, не успев как следует расположиться за столом, выпила рюмку водки и тут же наполнила вторую. Подняла ее, но опустила, чтобы помочь откупорить бутылку вина. Сделала это ловко, без всяких усилий. А перехватив взгляд хозяйки, объяснила:

– У нас во дворе умельцы были, могли ладонью по донышку ударить, и пробка вылетала. Мы же с Владом в одном доме жили, но общались мало. Он же на год младше, и компании у нас были разные. Хотя он ни в одной не состоял: с детства на бокс бегал. А я уже в старших классах в театральную студию записалась. Потом, разумеется, рванула в Москву поступать в театральный. Наивная была – верила, что у меня талант. Только никому мой талант оказался не нужен. Провалилась, конечно же. Забираю документы, а домой ой как не хочется возвращаться. И вдруг увидела у входа объявление о наборе в школу моделей. Вот мы с одной девочкой, тоже неудачницей, и поехали туда. Выстояли очередь. Запускали по одной, сначала она зашла. Вышла минут через пять – красная вся. Шепнула мне, что ей сказали дождаться, когда фамилии отобранных называть будут. А тут и меня пригласили. Спросили, сколько мне лет, откуда я и что-то еще. Потом попросили пройти туда-сюда. И вдруг говорят: «Раздевайтесь!» Я обомлела. «В каком смысле?» – спрашиваю. И услышала в ответ: «В прямом. До трусов раздевайтесь. Должны же мы знать, кого на работу принимаем». Неприятно, конечно, но чего стесняться, когда это единственный шанс зацепиться, не домой же ехать…

Короче, взяли и меня, и подружку. Мы с ней квартирку-студию на двоих сняли. Стали ходить на занятия. Но нас ничему особенному не обучали, сказали, мол, практика всему научит. Вот и посылали нас то в каком-нибудь гипермаркете белье представлять, то на какие-то выставки у стендов в бикини ходить, то еще куда-то. Денег платили мало, а за учебу все равно требовали. А потом… Ну, ты понимаешь…

– Нет, – призналась Лара.

– Потом сказали, что для дальнейшего продвижения нужны уже другие деньги, а поскольку у нас их нет, то могут подсказать, как заработать. Мы с подружкой целый вечер совещались. Я не хотела на такое идти, а она твердила, что все знаменитые люди с этого начинали и теперь на обложках журналов красуются. Через день на меня и подружку заказ пришел. Отвезли нас в какой-то загородный дом. Там трое мужиков ожидали. Дом приличный, обустроенный, да и мужчины вроде солидные с виду. Но мне одного этого раза хватило выше головы, а подруге даже понравилось. Деньги нам тогда хорошие заплатили, мы долг за квартирку вернули, что-то из одежды себе купили. Только я больше никуда ходить не собиралась, а моя напарница, которая практически каждый день куда-то ездила, через неделю стала мне мозг выносить: мол, она за меня отдуваться не намерена. Вообще-то девочка была неплохая, не собиралась этим заниматься, говорила, что нам надо только денег подкопить, а потом в нормальное агентство устроиться. Ну, я и согласилась как-то с ней за компанию. Нарвались мы на бандитов. Те обкуренные уже изрядно были, в наколках с ног до головы. Три дня мы у них пробыли, а потом сбежали. Так те гады и наехали на того, кто нам предложил всем этим заниматься, – сказали, что мы у них двадцать тысяч зеленых украли. Настучали мужику по голове и на счетчик поставили. Примчался дядька к нам со своими ребятами, всю квартирку перерыли – искали деньги. Нашли наши отложенные восемьсот баксов, рублей немного и все забрали, хотя наверняка знали, что мы никакие не воровки. Пообещали нам, что если мы сбежим, то у наших родителей будут проблемы, приказали сидеть дома, пока нам подыщут работу в Турции. – Гостья Лары тяжело вздохнула и продолжила: – Когда мы остались одни, я все равно предложила подружке немедленно бежать, но та сидела парализованная страхом. Я ее тормошила, уговаривала, но девчонка молчала. А потом вдруг разревелась, стала орать, что нам далеко не уйти, нас наверняка караулят. Слушать это было невыносимо, сама-то я боялась еще больше. Короче, покидала я шмотки в сумку, поцеловала подружку и с балкона спрыгнула на газон – хорошо, мы на втором этаже жили. Побежала к Лениградке, там тормознула фуру, сказала, что денег нет и что убегаю от бандитов. В кабине двое нормальных мужиков оказались, довезли меня до Питера и даже тысячу рублей дали, потому что у меня и правда ни копейки не было. Здесь нашла работу в магазине. Платили гроши, но хоть не голодала, и ладно. Родителям позвонила, сообщила, что перебралась сюда, готовлюсь к экзаменам в театральный, якобы тут проще поступить. Попросила никому не сообщать, где я. К ним, разумеется, никто не приходил. А мама вдруг вспомнила, что Влад, сосед по двору, теперь тоже в Петербурге, учится в институте физкультуры, дала мне его телефон. Не сразу, но я ему позвонила. Скучно было одной и тяжело…

Илона посмотрела на опустевший бокал вина, стоящий перед хозяйкой, взяла бутылку и наполнила его до краев.

– Не утомила?

– Я внимательно слушаю. Не представляла даже, сколько тебе пришлось вытерпеть.

– А я еще не закончила. Понятно, что мы начали встречаться. Влад парень симпатичный, сильный, уверенный. Со мной только робкий был. Но все же признался, что с детства меня любит. Стали жить вместе. Он мне работу нашел в фитнес-центре, не инструктором, конечно, на рецепшен. Вот там-то меня бандиты и накрыли. Потом выяснилось, каким образом. Пришел к маме мужчина и сообщил, что моя фотография в базе киностудии, меня отобрали на роль в новом сериале. И она по простоте душевной выложила, где меня найти. А главное, не предупредила, думала, я обрадуюсь такому сюрпризу. Сидела, вероятно, дома и плакала от радости, что мне большое счастье привалило. Ввалилось это счастье в наш фитнес в количестве трех мордоворотов. Подошли, велели, чтобы я закруглялась и выходила, а то будут проблемы. Я попыталась втолковать им, мол, не понимаю, о чем речь. Но они сказали, что за меня подруга по-черному отдувалась в Турции, но только подсела на иглу, и турецкие полицейские ее надолго закрыли, так что долг теперь на мне. Двадцать тысяч сам долг и им столько же за беспокойство. Объявили это и зашагали на улицу. Стены в салоне стеклянные, я их вижу, но все расплывается перед глазами – сижу и реву. Тут дама одна подходит, из постоянных клиентов, спрашивает: «Что случилось, Илоночка?» Я кое-как ответила, что требуют долг, которого не было никогда. Дама вышла, позвала из своего внедорожника водителя, который ее дожидался. Вдвоем они о чем-то поговорили с той троицей. Дама вернулась и сообщила, что решила мой вопрос, пообещала деньги за меня отдать. Я еще больше реветь, в ноги тетке хотела упасть. Хотя какая тетка, ей тогда тридцати пяти не было и выглядела шикарно. А дама дальше объясняет: завтра она вручит бандитам требуемую сумму, но с условием, что я буду на нее работать. Нет, не на трассе, не в салоне интим-услуг, а в шикарном банковском офисе секретарем-референтом у ее мужа. «Спасибо вам», – мямлю я. А дама улыбается: «Еще один нюансик имеется. Ты девушка симпатичная, будешь референтом второго человека в банке, и он рано или поздно захочет с тобой переспать. Не отказывай ему». – «Ой, нет!» – вырвалось у меня. «Можешь, конечно, отказаться, – мягко так продолжала дама, – но тогда и в жару, и в любой холод придется стоять на трассе, тебя будут снимать пьяные идиоты, проезжие кавказцы и маньяки. А тут раз в неделю или в две ублажишь воспитанного и культурного человека. Нет так нет, я не уговариваю. Могу прямо сейчас позвонить тем ребятам и сообщить: сделка отменяется». Что мне оставалось делать? Вот я и согласилась.

– И кто такая эта дама? – тихо спросила Лара.

– Неужели не догадалась? – усмехнулась Илона. – Лидия Павловна, жена Буховича, которая как раз собиралась тогда на Кипр перебираться и хотела, чтобы за мужем присмотр был, чтобы тот не шлялся по притонам, шлюх с улицы домой не приводил. Так она ему и сказала, когда нас знакомила. А я Леониду Исаевичу сразу понравилась. Единственное, чего Лидия Павловна не сообщила, так это то, что у ее мужа не все в порядке с головой. Ему, прежде чем в постель лечь, обязательно нужно было девушку по щекам отхлестать, оскорбляя ее самыми последними словами.

– Поверить трудно! – поразилась Лара. – На вид спокойный, улыбчивый мужчина.

– Ну да, – кивнула Илона, – он и сам переживал по этому поводу. Я потом все узнала. Леонид Исаевич без отца рос, а мать его, у которой личная жизнь не складывалась, считала, что из-за сына, вот и лупила постоянно по лицу, заставляла стоять и терпеть, обзывала его по-всякому. С самого раннего детства так делала, до тех пор, пока сын не уехал из дома. Бухович вообще потом женщин боялся, у него долго никого не было. А потом Симагин наш познакомил его с какой-то девушкой, напоили они ее. Симагин удалился, а Бухович стал к ней приставать, ну, гладить, и все такое. Вдруг девушка очнулась и как начала его хлестать по щекам. Кричала: «Сволочь! Подонок! Ничтожество! У меня из-за таких, как ты, никакой личной жизни!» Бухович тогда даже не попытался сопротивляться и, как детстве, стоял, принимал удары, не уворачивался, только зажмурился. А потом обмочился.

– Это он тебе сам рассказал?

– Да. Леонид Исаевич к психоаналитикам ходил, а те только деньги с него брали, толку же никакого. Он и с проститутками пробовал, но не мог. А потом у него появилось желание отомстить всем женщинам, заставить их испытывать то, что испытывал в детстве сам. Мучился от этого желания, попытался даже однажды напасть в парке на какую-то женщину. Та среагировала мгновенно, заорала: «Сволочь, подонок! Ах ты, мелкий негодяй, что удумал!» Леонид Исаевич бежал от нее по темному парку и плакал от страха, от неудовлетворенного желания. А потом жизнь изменилась, появились места, где можно было заказать кого угодно, хоть мазохистку. Там, правда, условие ставили: по лицу не бить, чтобы товарный вид не портить. Поставил синяк – плати неустойку. Бухович стал пользоваться такими услугами и постепенно пришел в себя. А вскоре нашел себе постоянную партнершу – выкупил ее у агентства, а потом женился на ней.

– На ком? – не поняла Лара.

– Да на Лидии Павловне. Супруга его, конечно, не такая женщина, чтобы каждый раз битой быть. У нее жизненный опыт ого-го, что любому врежет – мало не покажется. Но за деньги готова была терпеть. Пятнадцать лет они прожили вместе, а потом Лидия Павловна решила себе замену подыскать. Вот тут я и подвернулась. А Бухович, видимо, на мне завис, потому все рассказал, даже то, что от жены скрывал. Он ведь очень старался заставить себя не бить меня, но тогда у него с сексом ничего не получалось. Потом прощения просил. А меня все это так достало! Просила его отпустить меня. Леонид Исаевич обещал, в очередную встречу говорил: все, последний раз. Только жить без этого не мог. Я терпела, как могла, боялась только, что в банке синяки мои увидит кто-нибудь. Но особых следов вроде не было.

– Тебя все жалели, – вздохнула Лара, – кто-то ведь все равно замечал. Считали, муж жену колотит.

– Это Влада моего жалеть надо было. Он ведь для меня в первую очередь старается. Мечтал добиться чего-то значительного в любительском боксе, а потом перейти в профессионалы, чтобы заработать нам на дом, на квартиру, на красивую жизнь.

– Мне кажется, все у вас будет. Если муж любит тебя, то простит, просто потом не надо ему давать поводов для грустных воспоминаний и упреков.

Илона покачала головой. А потом посмотрела на бутылку водки.

– Хватит, наверное, пить. Все равно меня не берет сегодня. А если напьюсь, просыпаться будет еще хуже. Эх, ничего в мире не изменилось.

– Мир уже изменился после твоего рассказа. А если тебе некуда пойти, оставайся у меня. С мужем и здесь тебе можно встретиться, а я уйду погулять или в кино, чтобы вам не мешать.

– Ну, не знаю… Я хотела Влада на улице поймать, но ведь убежит, это точно, не захочет говорить. Я ему много раз звонила – не отвечает, сбрасывает вызов. Домой приехала – дверь не открыл. У меня ключ есть, а он на задвижку заперся. Мне кажется, Влад уже собрал свои вещи и в институтскую общагу ушел, где раньше жил. Если мужу рассказали про меня, то ему сейчас очень плохо. Однажды он заметил у меня синяк, а я соврала, что неудачно на пилинг сходила, мол, кожа у меня слишком нежная. Он поверил, хотя не знает, что такое пилинг, а переспрашивать не стал. Постеснялся, наверное.

– Муж тебя любит, – повторила Лара и вздохнула. – Хотя я в этом плохо разбираюсь. Не везло мне на любовь.

Ее собеседница усмехнулась:

– Ага, так я тебе и поверила! Бухович уверял, что Ломидзе на тебя запал.

– Леонид Исаевич ошибался.

– Да ты сама скоро убедишься: Петр Иванович тебя на его место поставит.

– Невозможно. Во-первых, есть Макаренко, а еще Чашкин.

– О, – встрепенулась Илона, – еще один твой ухажер. Но Артема не назначат, сто процентов. Ни рыба ни мясо, да еще скользкий какой-то. Точно тебя на место Буховича. Если на правлении будут голосовать, то за тебя Ломидзе, Крошин и твоя мама Оборкина.

– Почему вдруг Ада Семеновна моя мама? – удивилась Лара.

– А у нас главного бухгалтера теперь все так называют: уж больно она о тебе печется. Чашкин тоже за тебя проголосует, потому что всегда присоединяется к большинству. Но его мнение уже будет неважно, потому что голосуют по количеству акций: одна акция – один голос.

– Мне не нужна эта должность.

– Надеешься, что Оборкина тебе свое кресло уступит? Пустое, Ада Семеновна прочно в банке корни пустила. Сейчас ты за нее больше половины работы делаешь, так что зачем ей уходить. Да и тебе ее место тоже незачем: у главбуха ответственности больше…

Разговор получился продолжительным, а потому спать легли поздно. Но все равно Лара долго не могла заснуть. Лежала и думала о жизни, не своей, а вообще – о добре и зле, о справедливости и равнодушии.

Утром проснулась и тихонько, стараясь не разбудить гостью, приготовила завтрак. А когда пошла за Илоной, не обнаружила ее. Постель была аккуратно застелена, на столе лежала записка:

«Спасибо тебе за все. Я бы с удовольствием поработала у тебя секретаршей, но не получится. Я увольняюсь, потому что мне страшно. Неизвестно еще, кто будет следующим».

Лара вернулась на кухню и опустилась за стол, вдруг ощутив, что ей не по себе. Снова подумалось о том, что лезло в голову полночи: мимо пролетает жизнь, которой она не знает, и в ней встречаются разные люди – богатые и бедные, влиятельные и униженные, жадные, беспринципные, способные на все, а еще те, кто боится жизни, но делает вид, будто ничего вокруг не замечает. Эта чужая для Лары жизнь хорошо знакома Илоне, Буховичу, Ломидзе, следователю Гущину. Вчера она тоже соприкоснулась с ней, слушая рассказ Илоны. Неожиданные откровения секретарши вроде бы никак не изменили ее собственного существования, и все равно Лара чувствовала себя не в своей тарелке, словно нечто страшное встало у нее за спиной. Настолько страшное, что нет смелости и сил обернуться и увидеть это зло.

Глава 8

На место Буховича назначили Чашкина.

Кандидатур имелось три, как и предсказала Илона: Макаренко, Чашкин и Покровская, которую предложил Ломидзе. Но Макаренко отмели сразу, а при голосовании за Лару были Ломидзе и Крошин, против – Оборкина и Чашкин. У последних голосов-акций было явно недостаточно, но, как оказалось, вдова Буховича буквально накануне заседания передала доставшиеся ей акции в управление Артему. И все равно этого бы не хватило. Однако тут выяснилось, что две недели назад Анатолий Михайлович Крошин переуступил пять процентов акций из своих двадцати трех Чашкину. Намеревался продать больше, предложил купить всем членам правления, но те отказались, а у Чашкина хватило денег только на пять процентов.

Обо всем этом Ларе поведал Ломидзе. Петр Иванович вызвал ее и признался, что сам лично симпатизирует ей, потом рассказал о ходе голосования. Он говорил обычным спокойным голосом, но перед тем, как пожелать ей удачи на старом месте работы, произнес как бы между прочим:

– Не люди, а тараканы.

– Что? – переспросила Лара, думая, что ослышалась.

– Насекомые, говорю, – весело произнес Ломидзе. – Запомните, девушка: клопы не умирают, их давят!

Петр Иванович помолчал, выдвинул зачем-то ящик стола, заглянул в него, снова поднял голову, посмотрел на сидящую перед ним сотрудницу, словно впервые ее увидел и ожидал от нее какого-то вопроса.

– Я могу идти? – Покровская поднялась.

Ломидзе кивнул. Лара направилась к двери, уже собиралась открыть ее и тут все же решилась задать вопрос, которого от нее ждали:

– Так теперь всем будет заправлять Чашкин?

Хозяин кабинета усмехнулся и задвинул ящик стола, так ничего и не достав из него.

– Нет, конечно. Все останется по-прежнему. Артем ничего нового предложить не может, да ему это и не нужно. Меня удивило только, почему Лидка именно ему передала акции Буховича.

Разумеется, странным было не только это. Еще, например, возникало недоумение, с чего вдруг Крошин решил продать свою долю и почему все отказались. Плюс к тому другое: пакет акций в пять процентов, доставшийся Чашкину, сам по себе не такой уж значительный, стоит немалую сумму, но, как выяснилось, Артем располагал необходимыми деньгами. При голосовании эти проценты сработали, чего предвидеть никак нельзя было, если… если заранее не спланировать все, включая смерть одного из учредителей. Но ведь Артем никак не может быть убийцей!

Лара вышла в приемную, потом в коридор, торопясь в свой кабинет, и чуть не столкнулась с Алексеем, который нес пластиковый ящик с инструментами.

– Добрый день, – сказала она ему.

– Как бы не так, – необычно откликнулся рабочий.

– Что-то случилось? – спросила Лара.

– Да ничего особенного: Симагин пришел на работу совсем никакой. Очевидно, сразу принял сто пятьдесят и теперь спит в своем кабинете. Но перед тем, как удалиться в объятия Морфея, направил меня в ваш кабинет перенастроить роутер. А вчера Симагина не было вовсе.

– Позавчера хоронили Буховича, потом были поминки.

– Печально, – согласился Алексей.

Покровская запустила его в свой кабинет, хотела войти следом, но увидела в коридоре спешащую Аду Семеновну. Помахала ей рукой и одновременно подумала, что Алексей выражает свои мысли отнюдь не языком простого работяги: вероятно, у него есть образование или в семье, в которой он рос, любили книги…

– Уф, – выдохнула Оборкина, подходя к своему кабинету, – вчера допоздна заседали, обсуждали кандидатуры на должность нового коммерческого директора. Я твою выдвинула, билась-билась, но у меня всего-то пять процентов акций…

– Я курсе, – улыбнулась приветливо Лара, – назначили Чашкина. – И, опережая следующий вопрос, добавила: – Мне Ломидзе все рассказал.

Ада Семеновна удивленно вскинула брови, отворила дверь:

– Заходи!

Когда оказались внутри кабинета, Оборкина, не зная, что именно сказал ее заместителю председатель правления, продолжила:

– На самом деле я только согласилась с тем, что тебе еще рановато. Это Крошин первым возмутился. «У девушки нет опыта, нет опыта, – говорил, – а участок работы такой ответственный!» Что же, мне против коллектива идти?

– А я рада, что именно так все закончилось, – поспешила успокоить начальницу Лара. – У меня в самом деле опыта маловато. Не хотелось бы занимать должность, которая мне не по плечу. И вообще, мне нравится работать с вами.

– Что тебе еще Петр Иванович рассказал?

– Да ничего, просто вызвал меня, попросив захватить подготовленный квартальный баланс и вскользь уведомил о вчерашнем заседании.

Она совсем не хотела говорить на эту тему, чтобы не показать заинтересованности, которой не было вовсе. Оборкиной, судя по всему, тоже, потому что Ада Семеновна сразу перевела разговор на квартальный отчет. Но и о нем распространялась недолго, а вспомнила вдруг, что у Лары скоро день рождения, и поинтересовалась, как та собирается его отмечать. Ну и, поскольку у заместителя главбуха на сей счет не оказалось никаких планов, предложила заказать столик в каком-нибудь ресторане, пригласив самых близких. Услышав, что после развода у Лары не осталось столь хороших знакомых, Оборкина удивилась:

– Как это никого? А я?

– Хорошо, – согласилась девушка, – посидим вдвоем.

– Нет, так дело не пойдет, – укоризненно произнесла Ада Семеновна. – Вдвоем мы всегда можем пойти куда-нибудь, а для праздника нужен коллектив. Если не возражаешь, я займусь организацией, составлю список гостей. Банк оплатит расходы из представительских. Только тогда следует пригласить кого-нибудь из руководства. Не знаю, согласится ли Ломидзе, но Крошин придет, чтобы послушать, о чем мы говорить будем. Чашкина обязательно пригласим.

– Может, лучше все-таки у меня дома собраться?

Но Оборкина пропустила предложение Лары мимо ушей.

– Ты к Чашкину приглядись получше. Не такая уж плохая кандидатура в женихи. Зациклен немного на работе, но это хорошо – изменять не будет. Воспитанный, не урод, перспективный опять же. Хотя в нашем банке он выше того места, куда вчера взлетел, не поднимется… Тебе двадцать семь исполнится? Ну вот, в самый раз. Я как раз в двадцать семь второй раз замуж выходила. Или в двадцать восемь? Ладно, сейчас это неважно. То есть мне неважно было, потому что у меня уже Оборкин был. А тебе необходимо именно сейчас определиться. После тридцати, будь ты хоть трижды писаная красавица, сложно. Мужикам вечно подругу помоложе надо. Все вроде их устраивает, прямо льнут, а как узнают, что тебе за тридцать, сразу в кусты. Не в смысле, что тебя туда, а сами куда-то пропадают. Так что ты поскорее определяйся с этим… Кофейку не хочешь?

Лара отказалась, потому что не хотела ни кофе, ни разговоров о своем будущем. Ушла к себе. Алексея в кабинете уже не было.

Очень скоро начался обед, в коридоре зазвучали шаги сотрудников, отправляющихся по привычным точкам общепита. Лара решила не ходить домой, а если Ада Семеновна позовет ее в кафе, отказаться. Сидела, корпела над документами, слышала, как возвращались не спешащие на рабочие места сотрудники. Снова все стихло, но ненадолго. Вскоре опять началось какое-то движение, до Покровской донеслись встревоженные голоса. Она услышала, как кто-то зашел в кабинет Ады Семеновны – резко хлопнула дверь, а через минуту к Ларе ворвалась красная Оборкина и объявила:

– Симагин умер.

Главбух замерла, словно подыскивая еще какие-то слова, опустилась в кресло и выдохнула:

– Я как чувствовала…

Отдышавшись, она рассказала то, о чем сама только что успела узнать. Придя утром на работу, Симагин дал указания подчиненным, предупредил, чтобы его часок не беспокоили, и заперся в своем кабинете. Перед самым обедом выяснилось, что в комнате отдыха водителей не работает микроволновка, и мужики отправились к начальнику АХО. Долго стучали к нему в кабинет, а затем, поняв всю тщетность попыток, открыли дверь запасным ключом и обнаружили Симагина лежащим на диване без признаков жизни.

– Допился, – высказала свое заключение Ада Семеновна. И в ее голосе не было ни осуждения, ни сочувствия, словно иного исхода она не ожидала.

– А я его пьяным никогда не видела, – сказала Лара. – Разве только на поминках Буховича.

– Да, на работе Симагин еще держится… то есть держался, – возразила Оборкина, – а прежде, бывало, подшофе в банк являлся. Не вдрабадан, конечно, но с запахом основательным. Его Бухович прикрывал, а так давно уволили бы. Предупреждали несколько раз, вроде взялся за ум, а теперь, видишь, как все обернулось.

– На вид-то он крепким был.

– Да, жилистый мужик был, – согласилась Ада Семеновна. – Мой первый муж такой же: сколько в него ни вливай, все мало. Симагина Леня в банк привел, они учились вместе. Но по работе к нему особых претензий не было, потому и терпели. И ведь как совпало: вместе пришли и ушли друг за другом.

Известие о смерти Симагина не только огорчило Лару, но и немного испугало: она вспомнила записку Илоны и удивилась, как девушка могла угадать то, что может случиться. В то утро, прочитав записку и слова «неизвестно, кто будет следующим», она подумала, что секретарша Буховича слишком эмоциональна. Ну да, ведь ей довелось испытать гораздо больше, чем остальным: в конце концов, Бухович был для нее не только начальником, и у правоохранительных органов возникло много вопросов к Илоне.

В банк опять прибыли следователи. Но сейчас они опрашивали водителей, уборщиц, рабочих… Собираясь выйти из банка, Лара спустилась в вестибюль и увидела Алексея, разговаривающего с охранником. Пройти мимо, как будто ничего не случилось, было бы невежливо. Она положила ключ от кабинета на стойку, расписалась в журнале и повернулась к беседующим мужчинам. Оба тут же замолчали и шагнули к ней, ожидая, судя по всему, вопроса. Охраннику было за сорок, и внешне мужчина походил на вышедшего в отставку полицейского. Не дав Покровской даже рта открыть, он произнес:

– Я всегда говорил, что лучше водку пить, чем импортное пойло.

– Вы это к чему? – не поняла девушка.

– Ведь Симагин виски траванулся, – начал объяснять секьюрити, – а вот если бы принял нашей родной…

Алексей выдвинулся вперед, словно отгораживая Лару от не умеющего шутить человека, и объяснил:

– В кабинете начальника АХО на столе нашли пустую бутылку из-под виски.

Лара промолчала. Поскольку охраннику не терпелось продолжить разговор о качестве напитков, Алексей взял девушку под руку и повел к двери.

– Я вас провожу.

Ей почему-то показалось, что он специально дожидался ее, чтобы проводить до самого дома. В этом не было ничего такого, что могло бы скомпрометировать Покровскую в глазах сотрудников. Но, во-первых, кроме охранника, никого больше в вестибюле не было, а во-вторых, она незамужняя женщина и может позволить провожать себя кому угодно. К тому же парень вполне обаятельный и на рабочего мало походит, тем более когда на нем нет спецовки.

Вышли на улицу, и Алексей сразу остановился. Стало понятно почему: возле своего автомобиля расположился Гущин, который, дождавшись, когда взгляд девушки упрется в него, распахнул дверь машины и предложил:

– Позвольте вас подвезти?

– До свидания, – попрощался с Ларой Алексей.

– До завтра, – кивнула она в ответ.

Расставаться с ним ей не хотелось. И не потому, что мужчина ей нравится. Просто ведь сейчас работник Следственного комитета опять начнет задавать вопросы, будет глупо улыбаться, а под конец разговора настаивать на приватной встрече.

Лара обернулась на дверь банка. Вроде из-за тонированного стекла за ней никто не наблюдал, и она юркнула в салон. Гущин тоже сел в машину, на сей раз за руль, так как был один, без Николая, и завел двигатель, но не тронулся с места. Судя по всему, Владимир никуда не спешил.

– Это дело тоже вам поручили? – поинтересовалась Лара.

– Какое? А, вы имеете в виду сегодняшний случай. Нет, не наш вариант. Бытовуха – дело полиции, мы занимаемся лишь криминалом. Этот ваш… как его…

– Симагин, – подсказала Лара.

– Ну да. Симагин просто принял большую дозу суррогатного алкоголя. Содержимое бутылки отправили на экспертизу, но из нее так метанолом несет, что и без экспертизы все ясно. Жена, то есть уже вдова покойного, сообщила, что муж уходил из дома в нормальном состоянии и без бутылки. Видимо, он приобрел виски по дороге на работу. Из дома уехал в восемь тридцать утра, ровно в девять был в банке, если верить записи в журнале прибытий.

– С утра алкоголь не продают, – напомнила Лара.

– Я в курсе, – кивнул Гущин, – но полиция все равно проверяет все точки по пути следования. Хотя за полчаса доехать до работы от его дома еще постараться надо, а не то что заскочить в магазин. Может, Симагин заранее приобрел бутылку и оставил в машине. Все равно надо проверить, где отравой торгуют и кто поставщик. Недавно в Турции подобный случай был, наших туристов отравили таким же бодяжным виски…

– Видела в новостях, – произнесла Лара, которая не хотела говорить на эту тему.

Гущин посмотрел на нее внимательно и широко улыбнулся.

– Мы поедем когда-нибудь? – чуть раздраженно спросила Лара и отвернулась.

Смотреть, как приветливо улыбается следователь, было для нее невыносимо.

Автомобиль наконец тронулся с места.

– Кстати, – вспомнил Владимир, – парень, с которым вы вышли из банка, очень наблюдательный, и память у него отличная: он буквально по минутам расписал, когда прибыл Симагин, с кем общался, когда уединился в кабинете…

– Кто-то еще прикладывался к этой бутылке?

Гущин задумался, а потом произнес:

– Да вроде все живы. Вы как себя чувствуете?

– Глупая шутка, – обиделась Лара.

– Простите… Нет, Симагин пил один. Предложил начальнику кредитного отдела рюмочку, но тот отказался.

– Чашкин тоже заходил к нему?

– Заходил. И, судя по всему, был последним, кто видел Симагина живым. Неужели вы считаете, что этот человек в футляре отравитель?

– Я вообще не думаю, что имело место убийство.

– Вероятно, вы правы. Однако ничего нельзя исключать. Говорят, Сальери Моцарта отравил. Теперь можно говорить что угодно, но тогда ведь не было проведено ни экспертизы, ни вскрытия. Лично я против Сальери ничего не имею. Он, между прочим, и с Бетховеном был знаком, даже музыке его обучал. А Бетховен его пережил, только оглох.

– Какой вы образованный.

– У меня мама музыковед. А отец в городской прокуратуре служит. Поскольку слуха у меня гораздо меньше, чем у Бетховена, мне пришлось идти на юридический. – Владимир опять улыбнулся и объяснил: – Хотя вообще-то я немного играю на фортепьяно.

– В самодеятельности участвуете? – поинтересовалась Лара.

– Ну, так, – помялся Гущин. – Когда у нас вечера или просто тусовки по поводу юбилеев сотрудников, играю иногда. «Караван» Эллингтона, Гершвина могу – у нас начальник сам не свой от джаза. А одна сотрудница, которая поет неплохо, даже выучила «Колыбельную»… Знаете?

И следователь напел вполголоса:

– Саме тайм фиш а джампинг…

– Мы приехали, – напомнила Лара.

Но Гущин внимательно следил за дорогой и остановился на том же месте, где и в прошлый раз.

– Спасибо, – поблагодарила Лара, намереваясь выйти.

В этот момент в кармане Владимира зазвонил мобильный.

– Подождите одну секунду, – попросил он. И, достав трубку, приложил ее к уху: – Слушаю.

Собеседник начал что-то говорить, и лицо Гущина при этом несколько раз меняло выражение.

– Вот, значит, как… – произнес он наконец и выключил мобильный.

Затем коротко глянул на Лару и покачал головой.

– Эксперт звонил, сообщил, что в бутылке значительное содержание метанола, кроме того, обнаружены следы клофелина. А значит, криминал присутствует. Если, конечно, Симагин не принимал лекарство для понижения давления. Но это вряд ли. Когда давление высокое, на работу не ходят. И уж тем более не выпивают пол-литра крепкого алкоголя. Так что… – Владимир снова посмотрел на Лару, взявшуюся за ручку двери, и, вздохнув, закончил начатую фразу: – Вот такие дела.

– А при Симагине найдены какие-нибудь медикаменты? – спросила Покровская. – Или, может, в мусорной корзине валяется упаковка от таблеток…

– Вы правильно мыслите! – обрадовался Гущин. – Нет, при нем никаких таблеток не обнаружили, а мусорная корзина… Я в ней не копался, но, кажется, она была пустой. Судя по всему, уборщица накануне или утром прибиралась. Значит, все-таки мы имеем дело с криминалом.

– Я могу идти?

– Сегодня четверг, – напомнил следователь. – Может, в субботу сходим все-таки в кино? Соглашайтесь! Один раз сходим, и я сразу отстану.

– Разве что так, – усмехнулась Лара. И кивнула: – Один раз можно.

Она поднималась по лестнице, размышляя, правильно ли сделала, что согласилась. И когда подошла к двери своей квартиры, пожалела об этом. В голову ей даже пришла мысль, что, если бы ей предложил посетить кинотеатр Артем Чашкин, отказалась бы сразу под каким-нибудь предлогом, а если бы позвал сотрудник АХО Алексей, согласилась из вежливости – отказ мог бы обидеть рабочего, который точно бы решил, что она не приняла приглашение из-за разницы в их служебном положении. А вот если бы такое предложение поступило от приятеля Гущина Николая… Только не стоит и думать об этом: Николай ее никуда не пригласит и вообще уже, вероятно, забыл, как зовут случайную попутчицу. Ларе вдруг стало немножко горько от того, что она с ним никогда больше не встретится, а если и встретится, то вряд ли симпатичный мужчина пригласит ее куда-нибудь. И потом, Николай наверняка женат. В браке, конечно, счастлив, жена у него красавица и умница. И еще у них, вероятно, есть дети. Значит, никаких надежд, усмехнулась про себя девушка, входя в квартиру, и решила помечтать о чем-нибудь доступном.

Правда, мечтать было не о чем. Не о работе же? Думать о ней надо в рабочем кабинете. Но неожиданно, сами собой, в голову полезли мысли о Буховиче и о Симагине, смерть которого сначала показалась трагической случайностью, а после того, что сообщил Гущин, можно было бы сопоставить обе смерти: нет ли в них некоторой закономерности. Между прочим, Симагин с Буховичем были знакомы давно и прежде приятельствовали. Хотя в последние годы особой дружбы или близости уже не было… Интересно, почему убийца выбрал именно их?

Лара вдруг снова вспомнила о Николае и подошла к зеркалу. Если честно, она тоже не уродина, мужчины обращают на нее внимание. Гущин же не случайно набивается. И Чашкин неумело пытается приударить, хотя это заметно разве что Оборкиной. Еще Ломидзе явно благоволит. Но тот, вероятно, видит в ней лишь исполнительного сотрудника, обладающего необходимыми профессиональными навыками…

Девушка взяла книгу, вытащив не глядя с полки, и пробежала глазами начало. Однако это оказался детектив, а вникать в суть не хотелось. Роман назывался «Ловушка для Золушки». Прежде Лара не читала его, да и непонятно, как томик оказался в ее доме. Может быть, принес бывший муж? Нет, вряд ли, Олег книг не покупал, да и читал лишь журналы, вернее, пролистывал, разглядывая фотографии красивых и богатых.

Ну вот, подумала о Галенко, а тот, словно почувствовав ее мысли, почти сразу позвонил на домашний.

– Ты решила вопрос о моем кредите? – поинтересовался он.

– А я обязана?

– Разумеется. Я ушел из дома, забрал только личные вещи, а ведь мог заявить права на свою долю в квартире. Формально, конечно, квартира принадлежит тебе, но твоя мама переоформила ее на тебя, когда мы уже состояли в браке, а значит, половина моя по праву. Дело в том, что мы с Инной пока снимаем жилье, собираемся купить собственное. Уже подыскали подходящее, а там такую цену объявили, что мне года два надо вкалывать, чтобы рассчитаться.

– Попроси денег у мамы Инны, у нее наверняка имеются. К тому же у них в другом городе есть квартира, которую они сдают. Твоя жена здесь вроде как училась, а вот ее мать чего сюда примчалась – ты ей мою должность в своей фирме пообещал?

– Короче, – перебил Олег, – по закону я в течение пяти лет после развода могу претендовать на половину совместно нажитого имущества. Но, как благородный человек, я не требую от тебя немедленно съехать с квартиры, только прошу помочь с кредитом…

– У тебя же нет ни залога, ни поручителей. Мое слово ничего не будет значить для банка.

– Ты просто не хочешь помочь. И вообще, ты абсолютно бесчувственный человек. Даже если и улыбаешься, то с таким видом, будто умнее всех и самая честная. А на деле…

Лара положила трубку на базу. Но не прошло и минуты, как телефон зазвонил снова.

– Я не закончил! – продолжил гневно выговаривать бывший муж. – Мне фактически негде жить, а ты блаженствуешь в привилегированных условиях. Тебя не трогают боль и нужда других людей. Впрочем, я не удивляюсь, потому что понял: это национальная черта русских. Болтать о русской душе они любят, а как доходит до дела, то кроме имперских амбиций…

Лара опять положила трубку. Надо же, Галенко вспомнил о своем украинском происхождении. Это было странно, раньше он таких заявлений не делал.

И снова телефон начал надрываться. Звонок метался от стены к стене, словно преследовал Лару. Девушка хотела было отключить аппарат вовсе, но все же решила ответить. Сняла трубку и, чтобы опередить оскорбления, быстро произнесла:

– Чего ты добиваешься? Сказала ведь уже – с кредитом я тебе помочь не могу. А после того, что ты наговорил, могу посоветовать обратиться за помощью в какой-нибудь украинский банк. Хотя… там ты найдешь понимание, а вот деньги вряд ли.

Трубка молчала. Потом долетел осторожный мужской голос:

– Да я, собственно… мне вообще-то не нужен кредит.

– Кто это?

– Володя Гущин. Я только хотел сказать, что уже заказал билеты.

– Простите, думала, бывший муж звонит.

– Досаждает? – радостно поинтересовался Гущин. – Ну, так я как раз в состоянии устроить кредит. Причем такой, что навсегда забудет номер вашего телефона и как вас зовут. Только скажите.

– Да я…

Но Владимир, счастливый от того, что может проявить заботу, не дал ей договорить:

– Я взял билеты на комедию. Фильм отечественный, но, говорят, смешной. У владельца банка возникла проблема со здоровьем, ему потребовалась донорская почка. Но в Германии, где должна пройти операция по пересадке, свободных почек нет, и он приказал своим сотрудникам уступить ему одну, потому что коллектив большой, почек на всех много. Сотрудники решили устроить забастовку, но когда узнали, что хозяин предлагает донору кучу денег, а еще…

– Простите, вы о чем говорите?

– Содержание фильма рассказываю, в Интернете аннотацию прочитал.

– Я хочу просто кино посмотреть, не зная содержания.

– Так и я тоже. Кстати, с женой Симагина снова побеседовали. Еще просмотрели его медкарту в поликлинике. Он не мог пользоваться клофелином, потому что у него было не повышенное давление, а как раз пониженное. Со здоровьем у него было почти нормально для пятидесяти пяти лет. Разве что почки и печень иногда давали о себе знать после обильного возлияния. Жене его тоже пятьдесят пять. И вряд ли она хотела бы избавиться от него. Вот молодые супруги престарелых мужчин заводят любовников и стремятся поскорее овдоветь. А у жены Симагина вряд ли есть любовник: кому нужна тетка пенсионного возраста? К тому же муж у нее далеко не миллионером был, жил на зарплату, других доходов у него не имелось.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Просто к сведению. Но раз вам неинтересно…

По голосу Гущина можно было понять, что он даже растерялся от того, что его информация не заинтересовала девушку. И Лара поспешила успокоить следователя:

– Конечно, очень важно, чтобы вы поскорее нашли убийцу Буховича. А если считаете, что в смерти Симагина есть криминальный след, то наверняка у вас скоро появится версия, которая…

Что говорить дальше, она не знала, но Владимир уже подхватил:

– Версия у меня есть. Разумеется, разглашать ее нельзя, но вы ведь не чужой для меня человек, к тому же можете помочь в расследовании. Дело в том, что клофелин обычно подсыпают мужчинам девушки, чтобы обобрать. Хотя подобным занимаются девушки определенного сорта, которые подсыпают опасное лекарство случайным знакомым, а сами быстренько скрываются. Но Симагин, судя по рассказам знавших его людей, вообще-то по бабам не бегал: работа – дом, дом – работа. Вот я и подумал: а что, если у него была связь с сотрудником вашего учреждения? В смысле, с сотрудницей. Я, естественно, интересовался этим, когда народ опрашивал, но все молчали. Может, просто не хотели наводить тень на умершего человека. И тем не менее… Вдруг та сотрудница решила ему отомстить за что-нибудь? Например, не женится на ней или не помогает в карьерном росте. Хоть должность у Симагина была небольшая, зато он дружил со вторым человеком в банке, который мог бы посодействовать.

– Вы серьезно думаете, что у нас традиция такая: у каждого мужчины должна быть связь с какой-нибудь сотрудницей? Если Бухович со своей секретаршей поддерживал близкие отношения, то и его приятель должен делать то же самое? Мне ничего об этом не известно. Да и вряд ли такое возможно. У Буховича, может, и были проблемы в семейной жизни…

Лара замолчала, сообразив, что проговорилась. Но было уже поздно.

– Какие проблемы? – немедленно оживился Гущин. – Вы что-то знаете?

– Просто жена Леонида Исаевича жила на Кипре, а он здесь один…

– Я тоже так думал, но у нее не было прямой заинтересованности, по крайней мере финансовой. Женщина представила брачный контракт, согласно которому в случае насильственной смерти супруга ей не достается ничего. Очевидно, Бухович сразу отсек такую возможность. К тому же он часто, чуть ли не ежемесячно, переводил на счет учрежденной женой фирмы вполне приличные суммы – до десяти тысяч долларов. Во как! А теперь этих денег у нее не будет.

– Но дом на Кипре кому-то все-таки отойдет?

– Наследникам, если таковые объявятся. Вроде близких родственников у Буховича нет, но, когда умирает богатый человек, обычно сбегается целая куча людей, о существовании которых покойный даже не слышал, и каждый из них будет уверять, что является внебрачным родственником или кредитором…

Как ни странно, разговор увлек Лару. Она внимательно слушала Гущина, что-то спрашивала и даже сообщила, что двадцать лет назад первый владелец банка тоже был убит. Данное известие стало, судя по всему, неожиданным для ее собеседника, который сразу быстро произнес: «Я сейчас перезвоню» – и отсоединился.

Перезвонил следователь через полчаса. Доложил, что связывался с Николаем, который все знает. Друг о том случае слышал, то есть узнал недавно, и поведал следующее. В те далекие времена дело передали ФСБ, потому что банкира взорвали, а тогда шла чеченская война, все подобные происшествия относили на счет террористов-сепаратистов, и занималась ими госбезопасность. Милицейским сыщикам удалось только выяснить, что в «Преференц-банке» были открыты корсчета некоторых чеченских предприятий, в том числе и счет Грозненского НПЗ, через который проходили вполне приличные финансовые потоки.

– Может, вам не надо было беспокоить Николая? – напомнила Лара собеседнику о приличиях. – Во-первых, уже ведь поздно, да и дома в присутствии жены не всякий будет говорить о работе.

– Какой жены? – не понял Гущин. – У Кольки нет никакой жены. Он, правда, собирался как-то в загс пойти, но невеста передумала. Короче, другого нашла. Так что никто теперь ему не мешает делом заниматься, сутками носиться где-то… – Тут Владимир опомнился и добавил: – Николай не в Следственном комитете, где почти нормированный рабочий день, служит.

– Странно, что мужчина не женат, такой с виду положительный человек, – продолжала Лара, чтобы не выдать своего интереса. – Я, правда, не успела его хорошо разглядеть, но мне так показалось.

– Положительный, – согласился Гущин, – майора недавно получил. Не курит, опять же.

Владимир замолчал, очевидно что-то заподозрив, и осторожно объяснил:

– А вообще-то Колька самый обычный человек. Со своими тараканами, то есть со слабостями.

– Да меня он не интересует вовсе, – успокоила собеседника Лара, – просто о нем зашла речь, и вот высказала свои ощущения.

– Ну и хорошо, – обрадовался Гущин. – А то он меня тоже спрашивал: «Что за девушка с тобой была?»

Еще немного поговорили ни о чем и попрощались. Вечер пролетел быстро, ничем не заполненный. Впрочем, Лара пробовала все-таки читать, но смысл прочитанного не оставался в голове: мысли ее были далеко от сюжета книги. Легла она пораньше, однако долго не могла заснуть. А когда глаза уже начали слипаться, совершенно неожиданно вспомнила, что у Симагина все-таки была в банке приятельница. Причем оба явно не афишировали свои приязненные отношения. По крайней мере, на работе Лара никогда не видела их вместе. Просто однажды заметила пару в универсаме недалеко от дома и не подошла, а они смотрели в другую сторону. Еще раз встретила ту женщину в парикмахерской: она сидела в соседнем кресле, якобы полностью поглощенная созданием прически. А потом в зал заглянул Симагин и обратился к своей подруге:

– Ты скоро?

В этот момент он разглядел заместителя главного бухгалтера и от неожиданности поздоровался с Ларой, но как-то неуверенно. После чего соседка сделала вид, будто только что увидела, кто уже полчаса сидит рядом.

Ее звали Марина. Крашеной жгучей брюнетке было около сорока, работала она в «Преференц-банке» операционисткой, а жила, судя по этим двум случайным встречам, где-то неподалеку.

Глава 9

Пятница была обычным днем в банке. Только операционный зал заканчивал обслуживать клиентов не в пять, как обычно, а в три часа пополудни. В начале четвертого Лара спустилась туда и увидела Оборкину, стоявшую у стойки как раз напротив жгучей брюнетки. Женщины о чем-то переговаривались. Вернее, говорила только Ада Семеновна, а Марина едва заметно кивала, словно соглашаясь с ней. Главный бухгалтер заметила свою заместительницу и сразу завершила беседу, поспешила к выходу. Подхватила под руку Лару и шепнула:

– Пойдем ко мне, посекретничаем.

Ада Семеновна улыбалась, явно еле сдерживаясь, чтобы не начать рассказывать прямо на ходу. Как будто узнала нечто очень важное для Лары. Но когда вошли в ее кабинет, сообщила всего-то о договоренности с ресторанчиком, где решила отмечать день рождения подчиненной. Причем, как выяснилось, Оборкина уже пригласила на предстоящее празднование Чашкина, Крошина и Ломидзе. То, что Петр Иванович согласился посетить мероприятие, удивило главбуха, и теперь она радовалась, словно ее подопечная именно сейчас сделала определенный шаг к тому, чтобы вступить в круг избранных людей.

– Кем ты была еще совсем недавно? – спросила Оборкина. И сама же ответила: – Обычной девчонкой, каких тысячи. А теперь перед тобой расстилается широкая, прямая дорога. Мой совет: не упускай Чашкина. Он, может, и не Ален Делон, но тоже человек не простой. Не красавец, конечно, хотя и не урод. То, что вы в одном учреждении работаете, очень хорошо: у тебя на виду все время будет, никуда не рыпнется. Весьма удобно для начала отношений. То есть не на самой работе, разумеется, не в кабинете…

Ада Семеновна запуталась, и Лара спросила:

– А служебные романы разве приветствуются в нашем банке?

– Конечно же, нет. Служебные романы нигде не приветствуются. Тем более в банке. Представь, что будет, если кассир, к примеру, с охранником подружится. Или…

– А Симагина с операционисткой что связывало?

Оборкина скривилась:

– У них вроде того любовь была. Не знаю, как они это называли, но скрывали, разумеется, как могли. Правда, его жена все равно пронюхала. Примчалась как-то, вызвала Марину и в волосы ей вцепилась. Еле оттащили. Но она вырвалась, рванула в кабинет мужа и там орала. Дура, одним словом. Нет чтобы, как все умные, дома орать, там-то хоть по щекам супружника хлещи, никто не увидит. А баба еще и к Буховичу завалилась, так сказать, по старой памяти, а у того тогда важные клиенты сидели… Короче говоря, уволили Марину, чтобы подобного не было. Но потом, через год или два, снова взяли. Симагин поклялся, что и не подойдет к ней даже, мол, прошло у него все, перегорело. Во всяком случае, жена его здесь больше не появлялась. Да и Симагин мимо своей бывшей подружки как мимо пустого места пролетал.

– Они в других местах встречались, я их видела, – призналась Лара.

– Да сейчас чего вспоминать… Конечно, встречались, не без того. Это только от жены тайна, а здесь – кто знал, кто догадывался. Шила в мешке не утаишь…

– А если некий человек позвонил Симагиной и доложил, и та решила мужа за измену наказать?

– Отравила, что ли? Нет, не может быть. Зачем ей его убивать? Не самый лучший метод. Скорей бы тетка, как раньше, устроила скандал и добилась, чтобы Марину опять уволили. Кстати, почему ту после первой бучи обратно взяли, не пойму до сих пор. Наверное, Симагин сильно умолял. Мне передали, будто он сказал Ломидзе, что его подруга после увольнения пыталась отравиться. Врачи вовремя успели: сын-школьник «Скорую» вызвал, ее и откачали. Говорят, долго не в себе была, без работы сидела, пока Симагин не подсуетился. Если б ее и сейчас поперли из банка, Марина бы точно не пережила.

– А сейчас она как, переживает? Ведь любимого человека убили, а ей с клиентами работать.

Оборкина задумалась. Затем кивнула:

– Ты права, надо бы ее отпустить, а то еще отправит деньги не туда, куда надо, одной циферкой в номере счета ошибется, а нам потом отдуваться. Не говорить же клиентам, что у операционистки уважительная причина: любовник паленым виски отравился. Ты сходи к ней и скажи: пусть домой идет, мол, я распорядилась.

Лара так и сделала. А заодно спросила у Марины, имелись ли у Симагина враги. Женщина пожала плечами и сказала, что врагов у Симагина не было, разве что один – зеленый змий, с которым тот боролся постоянно, но с переменным успехом.

Они стояли в пустом коридоре первого этажа. Вроде бы разговор был уже закончен, как вдруг Марина шепнула:

– Был у него враг – жена. Изводила его страшно. Убить, кстати, тоже грозилась.

– Грозить не означает планировать преступление.

– Знаете, он бы давно от нее ушел, но та его шантажировала, – добавила операционистка. – Так и говорила, что или отравит, или упрячет за решетку надолго.

– А было за что?

– Я не знаю, – снова пожала плечами женщина.

Расстались они у выхода в вестибюль в тот самый момент, когда в банк вошел следователь Гущин.

Владимир не улыбался, как обычно при встречах с Ларой, а подошел и сообщил: смерть Симагина признали отравлением, по данному факту возбудили уголовное дело, теперь, судя по всему, его объединят в единое производство с делом Буховича и поручат расследование опять-таки ему, Гущину.

Лара в ответ хотела рассказать о том, что узнала от Марины, но тут в коридоре появился Алексей с шуруповертом в руках.

– Гражданин Городец! – окликнул его Владимир. – Пройдите прямо сейчас в комнату отдыха водительского состава, я хочу вам задать еще несколько вопросов. – Затем следователь повернулся к Ларе и вздохнул: – Ну никакой личной жизни… Так что, кинотеатр остается в силе?

Она кивнула. Ей показалось, что Алексей прислушивается к их разговору. А может, и нет, потому что Лара видела только его спину в голубой куртке, на которой красовалась гордая надпись: «Преференц-банк».

Глава 10

В кинотеатре Лара не была уже давно. Когда-то, когда Галенко еще не числился ее мужем, они ходили пару раз. Потом Олег перестал приглашать: вероятно, у него не хватало на это времени. А одной смотреть фильм неинтересно. Можно было бы с друзьями, то есть с подругами, но так уж сложилось, что близких подруг у Лары не имелось. Девочки, с которыми она приятельствовала в школе, все пропали куда-то. Институтская подружка сразу после получения диплома вышла замуж и перебралась в Москву. Но сокурсница еще и до этого как-то вдруг перестала ходить в гости к Ларе – видимо, поняла, что Олег против ее визитов. Голенко всегда считал, что общаться надо с людьми своего круга, а собственный статус он постоянно повышал, посему постоянных приятелей, тем более настоящих друзей, у него не было. Друзьями он называл деловых партнеров и приглашал их на разные семейные мероприятия, на которые те приходили с женами.

Сначала гостями были хозяин шиномонтажной мастерской с супругой, товароведом универсама, и владелец магазина «Лаки-краски» со своей сожительницей, секретарем нотариальной конторы. Работница нотариата много курила, что не нравилось некурящему Олегу, а потому эту пару он называл «Лаки-страйки». Кстати, затем прозвище изменилось на «лаки-сраки»: хозяин лаков долго не возвращал тысячу баксов, взятую взаймы на неделю. Позже приходил заместитель начальника районной налоговой инспекции с женой, которая неизвестно зачем сопровождала мужа, потому что наотрез отказывалась есть все приготовленное Ларой. Частыми гостями были продавец подержанных автомобилей с разными подержанными девушками, директор автозаправочной станции с женой, скрывающей свою профессию… Всех их Галенко считал своими друзьями и думал, что точно так же к ним относится и Лара. А она относилась к ним как… как к гостям. Ответные визиты тоже делались, но заметно реже.

Приходящие жены и девушки затевали всегда одни и те же разговоры: показывали обновки, восхищались ими, хотя ничем особым все эти платья, юбочки, сапожки, колечки и сережки друг от друга не отличались. Еще одной распространенной у них темой была: «Как хорошо мы отдохнули в прошлом году в Турции – такой сервис!» Лара слушала и не понимала, чем отличается прошлогодний отдых в Турции от позапрошлогоднего.

Как-то она пожаловалась Олегу, что немного устает от одних и тех же разговоров, а муж искренне удивился:

– Но о чем же еще говорить? О стихах, что ли? Ты представь, как бы это выглядело со стороны. Пришли ко мне друзья, и ты бы начала: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» А я продолжил: «Скажи мне кудесник, любимец богов…»

Лара спорить не стала, хотя имела в виду совсем другое.

На самом деле Галенко был не так глуп, как про него думали некоторые, например Федор Кузьмич. Иногда мама со своим мужем приезжали на недельку, и Федор Кузьмич вроде бы слушал Олега внимательно, хотя отводил взгляд в сторону, кивал и соглашался, не споря. А Галенко распалялся, высказывал собственные суждения обо всем на свете: о международной политике, о недостатках вариаторной коробки передач, о преимуществах украинского борща перед тем, что варят в России, и о том, что люди, умеющие придумывать рифмы, не умеют придумать, как самим разбогатеть. Последнее ненавязчиво предназначалось для ушей Лариной мамы, которая очень любила поэзию и, к огорчению Олега, уроженца Харькова, передала свою любовь дочери.

Однако когда Лара сообщила маме по телефону, что они с Галенко собрались разводиться, та решила, что инициатором разрыва стала именно дочь, и сразу стала отговаривать ее от подобного шага.

– Ну что я могу сказать… – вздохнула мама на другом конце страны и задумалась, явно припоминая подходящие случаю поэтические строки. Но, видимо, так расстроилась, что пример привела не совсем удачный: – «И чем же плох твой Петр? И бить не бьет, на сторону не ходит, а то, что пьет… А кто теперь не пьет?»

Маме вообще нравился Евгений Евтушенко. Кстати, Федор Кузьмич внешне очень его напоминал.

– Олег не пьет, – напомнила Лара. И объяснила: – Это не я с ним, а он со мной разводится. В смысле, уходит к другой.

Мама снова вздохнула, а потом прочитала стихи какой-то совсем неизвестной Ларе поэтессы:

Уходит муж к другой,

Я слова не скажу:

Словами не вернуть не мальчика, но мужа.

На шею дорогому галстук повяжу

И затяну его как можно туже.

Гущин поджидал Лару у входа в кинотеатр. Он был в своем привычном кожаном пиджаке, но на сей раз надел галстук. Узел был несколько кривоват. Владимир продемонстрировал два приобретенных им билета, а ей вдруг приспичило поправить ему узел. Но тот не хотел поправляться, и тогда Лара перевязала его.

Гущин стоял и ожидал окончания действа, не дыша. А потом сказал:

– Никогда не думал, что от завязывания галстука может быть столько… – замолчал и просто кивнул, – очень приятно. Спасибо большое. Мне никто никогда не завязывал галстуки, а сам я каждый раз забываю, как правильно это делать.

– Как же, а жена… то есть бывшая жена? – поинтересовалась Лара.

– Если бы она так умела, то я бы никогда не развелся.

Лара улыбнулась приветливо, а про себя подумала: мужчина, который уверяет, будто ему от женщины ничего не надо, хочет получить от нее гораздо больше, чем она может дать не только ему, но и всему человечеству.

До начала сеанса оставалось более получаса. Когда вошли в фойе, Владимир повел было свою спутницу к бару, где наливали пиво, но тут же одумался, развернулся в противоположном направлении. И увидел тир, на стойке которого лежали пневматические винтовки и пистолеты.

– Не желаешь проверить свои способности в стрельбе? – спросил следователь.

Лара отказалась, а Гущин настаивал. Ей пришлось взять пистолет в руку, но тот показался тяжелым, и она вернула его на стойку.

– Мне все равно это не пригодится.

Девушка с приклеенными ресницами, стоящая за стойкой, обратилась к Владимиру:

– Так вы будете стрелять?

– Разумеется, – кивнул тот, – три пристрелочных и пять на зачет. Мне через месяц норматив сдавать, надо потренироваться, хотя я и без того в отделе по этому показателю лучший.

Гущин поднял пистолет и прицелился. Потом выстрелил – раз, другой, третий.

– Шестерка и девятка, – объявила девушка.

– А третий выстрел?

– В молоко.

– Не может быть! – возмутился Владимир. – Куда-то ведь я попал? Куда, спрашивается?

– Понятия не имею, – равнодушно протянула девица.

Владимир покачал головой, посмотрел на пистолет, после чего вздохнул и взглянул на Лару:

– Не хотят за оружием следить как полагается.

Затем выстрелил пять раз, перед каждым выстрелом тщательно целясь. Мишень по тросику подъехала к стойке. Гущин снял ее с рамки, прищурился и начал считать.

– Семь… восемь… Девятка и две десятки…

– Давайте я вам точнее посчитаю, – предложила свою помощь хозяйка тира.

Но Владимир словно не услышал ее, скомкал мишень, сунул в карман своего пиджака, подхватил Лару за локоть и быстро пошагал в сторону барной стойки. И вдруг, сообразив, куда направляется, свернул в сторону. Проходя мимо мусорной корзины, вынул из кармана смятую мишень и выбросил листок.

– Вообще-то там было три десятки. Сорок пять всего. Результат неплохой, но обычно я стреляю гораздо лучше. Только у нас в тире боевые «ПМ», а здесь пневматика, причем со сбитыми мушками. – Гущин обернулся на барную стойку: – Мороженое хочешь?

Лара отказалась. И тут следователь увидел рояль, крышка которого была открыта.

– Тогда я тебе сыграю что-нибудь.

– Может, не стоит? – засомневалась она. И оглянулась: фойе наполнялось людьми, пришедшими посмотреть новую комедию.

Но Владимира уже было не остановить. Пришлось идти за ним следом к роялю. Гущин остановился перед инструментом, размял пальцы, положил руки на клавиши и быстро пробежался по ним пальцами.

– Ну, хоть рояль у них не расстроен, – произнес он, опускаясь на круглый стульчик. И почти сразу заиграл.

Лара узнала мелодию – это была колыбельная из «Порги и Бесс». «Не дай бог, еще петь начнет», – подумала она и представила, как ей будет неловко, если спутник не окажется искусным певцом.

Владимир петь не стал. А играл он и в самом деле неплохо. Лара стояла возле рояля, потому что отойти было бы невежливо, но все равно старалась смотреть в сторону. Люди в фойе оборачивались на звуки музыки, некоторые даже останавливались. Девушка с наклеенными ресницами перегнулась через стойку – до тира было не больше десятка шагов. Гущин играл достаточно уверенно и даже артистично, покачиваясь корпусом и встряхивая головой. Наконец закончил, встал, поклонился Ларе, поднял голову и, увидев девушку с ресницами, крикнул ей:

– А стреляю я еще лучше.

Они вошли в зал и отыскали свои места в заднем ряду. Гущин объяснил, что отсюда самый лучший обзор. Но результаты, показанные им в стрельбе, не позволяли Владимиру чувствовать себя спокойным.

– Если бы у них было боевое оружие, я бы…

– А ваш друг хорошо стреляет? – спросила Лара.

– Колька, что ли? Да как сказать… Стреляет, в общем-то. Но если честно, он чемпион управления. На соревнования разные ездит. А в прошлом году нашу команду отправили в Гамбург на командный чемпионат по полицейскому многоборью.

– Ну и как?

– Их так встречали! Пива было хоть залейся. Ребята полночи с немецкими соперниками пили за начало стартов. Только наутро выяснилось, что выступать будут не те, с кем пили, а совсем другие люди – абсолютно трезвые и выспавшиеся. А потому там конфуз случился со старшиной Сушковым из ОМОНа. Он у нас по рукопашке специалист. Так вот, вышел против него здоровенный, метра два ростом, немец. Сушков даже ниже меня, где-то метр семьдесят пять, к тому же у него от пива пузырь распирало, а немец сразу ему ногой двинул по… короче, ниже пояса. Старшина виду не подал, что ему больно, стерпел. Но тут на трибунах зрители хихикать начали, и Сушкову обидно стало. Он ка-ак немцу врезал… В общем, откачивали того фрица минут десять, а потом в госпиталь на вертолете увезли. Оказалось, у него челюсть сломана в двух местах и сотрясение мозга.

– Печально.

– Конечно, печально. Особенно немцам. Потому что тот громила, как выяснилось, был четырехкратным чемпионом Европы по муай-тай и к полиции Гамбурга никакого отношения не имел: его просто попросили русским рожи начистить. Он потом на местных полицейских в суд подал, а те его за это прихватили на реализации стероидов.

– А Николай дрался?

– Нет, потому что остальные соперники отказались выходить. Тогда наши провели для них несколько показательных поединков и мастер-класс по боевому самбо.

– А по стрельбе были соревнования?

– По стрельбе наши тоже победили. У Кольки дома до сих пор кубок на полке стоит и пятилитровая фарфоровая бутылка из-под пива. На ней изображена картина Рембрандта «Ночной дозор». Только пива внутри уже нет: мы как-то решили попробовать и все выпили.

Владимир рассказывал с явным удовольствием, но Ларе показалось, он радуется не тому, как наши полицейские выступили за границей, а тому, что она не только согласилась пойти с ним в кино, но и пришла, а теперь сидит рядом и улыбается.

Комедия, кстати, была не очень смешной.

Гущин доставил Лару до самого подъезда, намекал на чай или кофе, но девушка сказала, что взяла на дом работу и ей надо обязательно ее выполнить. Вообще же Владимир оказался вполне приятным в общении человеком, приветливым, хотя, может быть, слишком простым. Хуже всего, конечно, было то, что при расставании он признался Ларе в любви.

Признался неуклюже. Сначала поинтересовался, верит ли Лара в любовь с первого взгляда. Та ответила, что не имела счастья это испытать. После чего Владимир, тяжело вздохнув, посмотрел на дверь парадного, словно пытался усилием мысли открыть ее и прошмыгнуть в дом. Но створка была тяжелая, металлическая, да еще с кодовым замком.

– А я тебя люблю с первого мгновенья, как увидел, – произнес Гущин и попытался взять в свои ладони руку Лары.

Но она только сильнее прижала к себе сумочку.

– Мне остается только надеяться… – опять вздохнул Владимир. – У тебя же, как я понимаю, никого нет?

– Нет, – покачала головой Лара.

И покраснела, потому что сказала не совсем правду.

Глава 11

На столе лежал букет роз. Букет был большой, а розы крупные. Лара подошла, взяла цветы в руки и поднесла к лицу. Вдохнула аромат, зажмурилась. Сняла оберточный пакет, оглянулась вокруг, желая обнаружить, что можно использовать в качестве вазы, и только тогда заметила лежащий на поверхности стола сверточек из яркой бумаги, перетянутый розовой ленточкой, а рядом поздравительную открытку из плотного картона. Раскрыла ее – зазвучала электронная мелодия, механический голос запищал:

– Happy birthday to you, happy birthday to you…

Внутри открытки имелось пожелание, сделанное фиолетовым фломастером: «Счастья и любви!»

Лара вернула букет на стол, взяла сверток, развязала ленточку и увидела прямоугольную бархатную коробочку. В ней лежала светлая цепочка с овальным кулоном из того же металла. По окружности овал был усыпан алмазной крошкой, а внутри находился ограненный василькового цвета камень. Лара взяла украшение в руки, камень стал переливаться оттенками голубого. Понятно, что это подарок от руководства банка, но вряд ли сапфир: Лара слышала, что теперь бывают искусственные драгоценности, которые зачастую смотрятся не хуже настоящих.

Раздался звонок телефона.

Лара сняла трубку и услышала голос секретарши Ломидзе:

– Петр Иванович ждет вас прямо сейчас у себя в кабинете.

Ломидзе был не один. За столом для заседаний расположились и другие члены правления: Крошин, Оборкина, Чашкин. Все улыбались. А когда хозяин кабинета поднялся, все тоже встали. Петр Иванович поздравил Лару с двадцатисемилетием, уточнив, что это возраст, который всякая женщина еще не боится называть вслух, а такой девушке, как Лара, вообще лет сто еще не надо будет ничего бояться. Он вручил цветы, сообщил, что им подписан приказ, в котором именинницу премировали суммой в размере ее должностного оклада, а кроме того, банк сделал еще один подарок – оплатил праздничный вечер, который состоится в уютном ресторанчике, выбранном ею. Лара ничего не выбирала, но сообразила: скорее всего, место проведения торжества указала Ада Семеновна, а начальству главбух доложила несколько иначе. Потом Ломидзе сказал, что все остальные подарки каждый уже вручит от себя лично, но только вечером. Все пожали имениннице руку, а Оборкина расцеловала свою заместительницу в обе щеки. На сем поздравления закончились.

И только когда женщины возвращались к своим кабинетам, Лара вдруг вспомнила о кулоне. Тут же рассказала о нем Аде Семеновне и поинтересовалась, кто мог положить букет с коробочкой на ее стол. Оборкина пожала плечами и захотела немедленно увидеть украшение. Потом долго рассматривала подарок, красота кулона ее восхитила, и Ада Семеновна усомнилась, что держит в руках бижутерию. Затем сказала, что в кредитном отделе есть сотрудница, работавшая в свое время в ювелирной фирме, следовательно, разбирающаяся в таких вещах, связалась с ней по телефону и попросила срочно явиться в кабинет заместителя главного бухгалтера.

Ждать пришлось недолго, не более пяти минут. Все это время Ада Семеновна рассматривала украшение, поднося его к глазам, разглядывая грани камня, и наконец заявила:

– Вещь явно дорогая.

В кабинет вошла подчиненная Артема Чашкина. Услышав просьбу Оборкиной – оценить вещицу, – женщина взяла в руки коробочку, и глаза у нее округлились. Потом она опустилась за стол, включила настольную лампу и стала вглядываться.

– Как ты думаешь, – поторопила ее Ада Семеновна, – сколько этот кулончик может стоить?

– Не кулончик, а колье, – поправила сотрудница. – Работа уникальная, и сделана вещь не в России. Белое золото, бриллианты, сапфир. Причем сапфир – чудо как хорош. Сначала я подумала, что драгоценность от «Булгари» или «Тиффани», но теперь склоняюсь к тому, что изделие «Ван Клиф». Хотя… – Женщина бросила взгляд на коробочку. – Упаковка явно не отсюда, не от этого украшения. А вообще, вещица из Европы. У бриллиантов традиционная огранка по пятьдесят семь граней, их общий вес около пяти каратов. По сравнению с камнем – мелочь. Потому что сапфир на вид около пятнадцати каратов и без изъянов, без вкраплений, помутнений… Редкий камень!

– Так сколько? – настаивала главный бухгалтер.

Сотрудница пожала плечами, продолжая разглядывать колье.

– Ну, думаю, где-нибудь в районе ста – ста пятидесяти тысяч евро. Но в Европе, в фирменном салоне, украшение могло выставляться за куда большую сумму. В Японии предпочитают более темные сапфиры…

– Нас не Япония интересует, – не дала ей договорить Оборкина, – а то, как вещь сюда попала.

Вопрос был обращен уж точно не по адресу.

Сотрудница вскоре удалилась, с видимым усилием буквально заставив себя встать и уйти: выпускать из рук красивую и дорогую вещь ей явно не хотелось. После ее ухода Ада Семеновна заявила, что колье могли подарить лишь два человека – либо Чашкин, либо Ломидзе.

– Я склоняюсь к тому, что это Петр Иванович на тебе завис. Потому что откуда бы у Чашкина быть таким деньгам? – сказала главбух и задумалась. – Хотя, кто знает, может, провернул какую-нибудь аферу или взял у кого-то в залог, не зная настоящую цену.

– Мне кажется, Артем, если в чем-то не уверен, пригласил бы специалиста. К тому же дама, что сейчас здесь была, находится в его подчинении, и он мог проконсультироваться у нее.

– Тогда Ломидзе! Да, только он. Но сто пятьдесят тысяч евро, по-моему, и для него слишком.

Оборкина посмотрела внимательно на Лару:

– Под цвет твоих глаз подбирал камень. Значит, присматривался давно. Неужели ты не помнишь, как мужчина тебе в глаза заглядывал?

– Не помню, – призналась Покровская.

– Сегодня вечером обязательно надень этот кулон… то есть колье, – посоветовала Оборкина, перед тем как удалиться.

Оставшись одна, Лара еще раз осмотрела неожиданный подарок, потом начала разглядывать открытку. Почерк, каким написано пожелание, был не крупный, аккуратный, не женский, с наклоном влево, словно автор левша. Цвет букв довольно редкий, фиолетовый. Причем, приглядевшись, Лара решила, что, скорее всего, использован не фломастер, а гелевая ручка, тем более цвет редкий. Во всяком случае, банк таких ручек не закупал. Значит, открытку даритель подписал в другом месте. Ну и от кого же этот странный презент? И вдруг девушка сообразила: проверить, кто заходил в ее кабинет, проще простого, достаточно лишь посмотреть запись с камеры видеонаблюдения.

Она спустилась в комнату охраны, но там выяснилось, что камеры второго этажа с утра были отключены на пару часов для профилактики. Тогда Лара спросила, приходил ли кто-нибудь в банк с большим букетом роз. А в ответ услышала, что с букетом явилась только секретарша Ломидзе, а цветы были среднего размера и разные. Именно такой и вручил ей Петр Иванович.

Конечно, букет можно было провезти на машине через ворота, вряд ли охранники проверяют каждую, тем более если авто принадлежит кому-нибудь из руководства. И Лара решила поговорить с Алексеем, который наверняка участвовал в профилактических работах. Нашла его и спросила, видел ли он сегодня кого-нибудь с цветами. Собеседник опять же упомянул секретаршу председателя правления. Но добавил, что в коридоре постоянно не находился, а к тому времени, когда на службу начал прибывать персонал, работы были завершены, то есть заменили старую камеру на этаже руководства, после чего началась проверка сигнализации депозитария.

– У меня сегодня день рождения, – зачем-то сообщила Лара мужчине.

– Поздравляю, – растерялся тот, – тогда за мной подарок.

Она попыталась отговориться, мол, сказала об этом без всякого намека, но рабочий покачал головой:

– Я уже пообещал.

Не прошло и часа, как Алексей постучал в дверь ее кабинета и принес коробочку с брелоком. Извинился, что дарит, может быть, безделушку, но вообще-то именно такая штучка бывает иногда необходима. Связка ключей порой где-то валяется, а чтобы долго не искать ее, достаточно свистнуть, и потеря отзовется.

– Вот попробуйте, – предложил он.

– Я не умею свистеть.

– Да что тут уметь?

Алексей коротко негромко присвистнул, и брелок и в самом деле запиликал мелодию из какого-то старого американского фильма.

– Спасибо, – произнесла Лара.

– Не стоит, – помялся Алексей. И остался на месте.

– Ну все-таки… – улыбнулась Лара и чмокнула его в щеку. – Мне приятно ваше внимание.

Обычная фраза, не более чем вежливость, но лицо Алексея немного порозовело. Хотя, может быть, ей показалось.

Когда рабочий ушел, Лара подумала, что, вероятно, нравится мужчине. Конечно, он не влюблен, но ее общества ищет. А приятно ей это или нет, понять Лара не успела, потому что продолжила размышлять о драгоценном колье, фактически подброшенном ей неизвестно кем. Дорогую вещь следовало бы вернуть. Вот только кому?

Время тянулось медленно. Работать не то чтобы не хотелось, просто в голову пробирались мысли совсем не о работе. Хоть бы позвонил кто-нибудь, чтобы можно было оправдать свое безделье… Наконец телефон ожил – ее спешил поздравить Гущин. Еще Владимир сказал, что приготовил имениннице подарок, и пообещал до конца дня заскочить в банк. Потом позвонила мама и тоже поздравила, но с какой-то грустью в голосе. Интересовалась, не досаждает ли бывший муж, не приглядела ли дочь кого-нибудь более достойного, как собирается отмечать свой праздник. Лара отвечала механически. И только в конце разговора сообщила, что у нее есть в банке ухажеры: начальник кредитного отдела, рабочий из АХО и еще некто, не желающий пока открывать свое инкогнито.

– Значит, никого, – расстроилась мама, – не может быть, чтобы сразу трое.

– Вообще-то я забыла упомянуть еще молодого холостяка из Следственного комитета. Пожалуй, самый настойчивый именно следователь.

– Ты бы лучше, вместо того чтобы шутить, свою жизнь устраивала. А то шутки шутками, глядишь – тебе уже тридцать.

– Сколько тебе было, когда ты Федора Кузьмича встретила?

– Так ты хочешь еще пятнадцать лет ждать?

Про странный дорогой подарок Лара решила маме не говорить. Собственно, как раз из-за колье с сапфиром день перестал ее радовать, появилась непонятная тревога. Хотя нет, тревога присутствовала все последние дни. Просто сегодня она ощущалась особенно, мешала чем-либо заниматься и заставляла постоянно оборачиваться на дверь, словно в служебный кабинет вот-вот ворвется смертельная опасность.

В обеденный перерыв Покровская никуда не уходила – к ней явилась Ада Семеновна во главе небольшой группы бухгалтеров и кассиров. Женщины заискивающе заглядывали Ларе в глаза, понимая, что та рано или поздно станет их начальницей, дарили скромные подарки и желали одного и того же – успехов в работе и в личной жизни.

Пили чай с тортом. Пиршеством распоряжалась Оборкина, которая обращалась ко всем сразу, называя присутствующих дам девками.

– Девки, что вы тихо так сидите, словно на похоронах?

При упоминании похорон все зажались еще больше. Тогда Лара воспользовалась ситуацией и спросила, вроде как ни к кому не обращаясь:

– Как Марина отреагировала на смерть Симагина?

– Испугалась, естественно, – ответила одна из женщин. – Она кому-то из наших жаловалась, что симагинская супружница месяц назад опять подкараулила ее на улице. Бить не стала, но обещала закопать их обоих. Так и сказала: «Я вас, голубков, урою». Симагин ведь отравился алкоголем? А кто знает, не его ли благоверная муженьку эту бутылку подсунула.

И снова все примолкли. Только Ада Семеновна вздохнула:

– Не повезло мужику с женой.

– А мне показывали заявление одной дамочки, – вспомнила одна из кассиров, – которая требовала, чтобы приостановили обслуживание дебетовой карты ее бывшего мужа. То есть на тот момент он еще не был бывшим, а просто ушел из дома. Так тетка просила до решения суда не давать ему карточкой пользоваться, поскольку деньги на ней по закону являются совместно нажитым имуществом.

– Помню такое письмо, – подтвердила Оборкина, – его автор жена одного писателя. Ему пятьдесят девять, а ей сорок один. Он действительно просто ушел из дома, в смысле в пустоту, не к любовнице. У него на карте было меньше ста тысяч рублей, а у его жены здесь тоже счет, и на нем в двадцать раз больше.

– Хороший дядечка, – закивала кассир, – приходит и снимает по пятьсот рублей или по тысяче. Не в банкомате, чтобы комиссию не платить, а в кассе. Ботиночки стоптанные, а сам такой вежливый…

– Так чего же ты теряешься? – не выдержала Ада Семеновна. – Ему пятьдесят девять всего, а тебе сорок три уже. И мужа нет. Хватай его немедленно!

Кассир задумалась. Задумались и некоторые другие женщины.

В этот момент немного приотворилась и так же тихо прикрылась дверь. Ларе показалось, что на мгновение в щелке мелькнуло лицо Илоны. Покровская вскочила, выглянула в коридор: и в самом деле, секретарша Буховича стояла в стороне, собираясь, как видно, удалиться.

– Заходи!

Но девушка покачала головой.

Лара взяла ее под руку и потащила к своему кабинету, из приотворенной двери которого доносился голос Оборкиной, продолжавшей «обрабатывать» подчиненную:

– С голода писатель не умирает, уже хорошо. А если и так, ты не прокормишь его, что ли? В пятьдесят девять мужики еще вполне пригодные для жизни. Мой Оборкин и в шестьдесят два чего-то мог…

Тут все увидели вошедшую девушку, и разговор оборвался. Первой пришла в себя, разумеется, Ада Семеновна.

– Кого мы видим! Садись за стол, торт остался. Чаю налейте Илоне!

Но все остальные явно чувствовали себя крайне неуютно.

Перед вошедшей поставили чашку и тарелочку с куском торта, но Илона смотрела в сторону. Потом обернулась к окну и произнесла негромко:

– Вы меня осуждаете? Что ж, ваше дело. Но что касается моего мужа, то Влад здесь ни при чем. Он был в Петрозаводске на сборах. Кто-то позвонил ему с моего телефона, наговорил про меня гадостей и назвал адрес, где я буду до утра…

– Как с твоего? – перебив, удивилась Оборкина. – Кто же звонил?

– Голос был мужской. А телефон свой я в тот вечер на работе оставила, на столе в приемной Буховича.

– Может, Леня сам позвонил? – предположила Ада Семеновна.

Илона покачала головой:

– Его в то время не было в банке. И вообще, рабочий день уже закончился. Значит, кто-то из сотрудников.

– Неужели полиция не смогла установить? – спросила одна из кассиров.

При этом все посмотрели на Лару.

– Полиция по журналу проверила, кто из сотрудников мужчин присутствовал тогда в банке. Выяснили, что девять человек. Ну, охранники и дежурные водители не в счет. А так Петр Иванович, Артем Чашкин и…

– Симагин! – почти выкрикнула Ада Семеновна.

Илона кивнула.

В кабинете повисла гробовая тишина.

– Теперь кое-что становится ясно, – прошептала в раздумье Оборкина. И повторила громче: – Теперь все складывается. – Главбух посмотрела на Лару, которая ничего не понимала, и объяснила: – Выходит, Симагин что-то видел, и его убрали. Как свидетеля.

– Уж не думаете ли вы, что его убрали Ломидзе с Чашкиным?

Лара задала вопрос и сама испугалась своих слов. Конечно, такого не может быть.

– Еще Макаренко был в банке, – вспомнила секретарь Буховича.

И снова присутствующие промолчали.

– Этот на все способен, – предварительно оглянувшись на дверь, шепнула Оборкина. – Строит из себя какого-то оппозиционера, власть ругает, за народ вроде как беспокоится, а сам на место Буховича метил. Разве Леня уступил бы ему свой кабинет? С какого перепуга? Надо с ним быть поосторожнее.

– Будем надеяться, что на должность главного бухгалтера Макаренко не рассчитывает, – пошутила Лара.

Но ее шутку никто не оценил.

– Да нет, – опомнилась Ада Семеновна, – не может быть, чтобы Боря Макаренко убийцей оказался. – Оборкина посмотрела на Илону: – Зря ты на него наговариваешь.

– Я никого не обвиняю, – ответила та. – Вообще думаю, что никто из банковских к убийству Леонида Исаевича никаким боком. Мне кажется… Только вы не смейтесь! Мне кажется, тут потусторонние силы действуют.

– Глупости говоришь! – махнула рукой главный бухгалтер. – Какие еще силы?

Секретарь Буховича посмотрела на всех.

– Кто-нибудь из вас задерживался на работе часа на два или на три? Неужели никто ничего не замечал? Я, например, по вечерам всегда шаги в коридоре слышала. Словно кто-то медленно ходит и останавливается у каждой двери. В первый раз подумала, что охранник обход совершает. Вышла посмотреть – никого. В другой раз такое, в третий… А однажды у меня со стола бумаги вдруг сдуло, и листы по всему кабинету разлетелись. Хотя ни сквозняков, ни открытых окон не было.

Присутствующие молчали. Наконец одна из женщин тихо призналась:

– Я тоже шаги слышала. Как будто кто-то, крупный такой, ходит медленно и вздыхает.

– Про вздохи ты не ври! – возмутилась Оборкина. – Шаги, может, и слышатся иногда… То есть некоторым дурам слышатся, но вздохов точно не было.

– А меня однажды вечером кто-то запер в туалете на третьем этаже, – призналась одна из кассиров. – Больше часа там проторчала, пока охранники не вызволили. Кто-то это сделал. Не могла же ручка сама застопориться?

– Пошутил кто-то, – высказала версию главный бухгалтер. – Зачем нечистой силе тебя в уборной держать?

– Я думаю, что бывший хозяин банка стал сюда наведываться, – тихо произнесла Илона. – Говорила Буховичу об этом, так он помчался в церковь свечку ставить. А потом мне сказал, что свеча все время гасла.

Ада Семеновна побледнела и быстро перекрестилась. Потом взглянула на свои часики:

– Все, девки, хватит! Обед закончился.

Женщины поднялись, Оборкина тоже направилась к выходу. Лара посмотрела на собственные часы – до конца перерыва оставалось двенадцать минут. Илона по-прежнему сидела у стола.

– Распугала ты всех, – попыталась улыбнуться Лара, которой стало не по себе от темы разговора.

– Я не нарочно, – ответила девушка. – Вообще-то я пришла тебя поздравить, поблагодарить. И вот…

Секретарь достала из сумочки подарочную упаковку, в которой обычно преподносят духи.

– Хотела подарочек тебе сделать. Потому что ты единственный здесь нормальный человек.

Лара развернула упаковку и увидела флакончик «Шанель».

– Спасибо, хороший презент. Но только ты ошибаешься насчет меня: я такая, как и все. Не лучше и не хуже. Чем тебе не нравится Ада Семеновна?

Вопрос был, конечно, слишком прямым и провокационным, но Илона ответила:

– Она самый опасный в банке человек. Ты знаешь, например, что у нее был роман с Петром Ивановичем? Только давно, еще при прежнем владельце. Мне Бухович рассказывал. Как специалист, Оборкина была никакая, за нее муж делал балансовые отчеты и вообще контролировал всю работу. Она не старая была, а хотела казаться еще моложе – ходила на каблучищах и в короткой юбке. И постоянно говорила, что является вторым человеком в банке, повторяла это часто и всем подряд. Но тогда Ломидзе, Бухович, Крошин и в самом деле были никто. Например, Крошин всего лишь разруливал ситуации, когда бандиты пытались наехать на банк. Он же из ментов пришел.

– Мне трудно поверить, что у Ломидзе с Адой Семеновной что-то было. Он что, женат не был?

– Жена у Петра Ивановича имелась, только не нынешняя, сейчас вторая. От той у него Чашкин остался.

– В каком смысле? – не поняла Лара. – Артем – сын Ломидзе?

– Нет, сын его первой жены, которая не то умерла, не то погибла. Ему тогда лет десять было, он жил у родителей матери. Петр Иванович про него и думать забыл. А потом Чашкин объявился уже с образованием, с опытом работы. И его приняли на работу с испытательным сроком в помощь Макаренко. Ломидзе никогда бы пасынка не взял, но Борис Абрамович упросил.

– Артем богатый? – спросила Лара, подходя к столу. Выдвинула ящик и достала коробочку с колье.

– Про состояние Чашкина ничего сказать не могу, – начала объяснять Илона, – понятно, что не беден, не как мы с тобой. А вот Макаренко наверняка человек очень состоятельный, хотя прикидывается нищим. Дом на Кипре, между прочим, именно он Буховичу продал… – Тут девица увидела лежащее перед ней украшение и ахнула: – Красота какая! Откуда?

– Сама не знаю. Подкинули. Пытаюсь выяснить кто. Говорят, не меньше ста тысяч евро стоит.

Илона протянула было руку, чтобы взять колье, но, услышав цену, отдернула ее. И сказала:

– Тут дело не в богатстве, а в щедрости. Я книжку одну читала, там служащий, влюбленный в чужую жену, подарил ей дорогой браслет. А потом выяснилось, что он служебные деньги растратил. Если ты пытаешься узнать, кто тебе такой подарок сделал, не ищи богатого, а попытайся понять, кто тебя так любить может. Давай рассуждать логически. Ломидзе мог подарить. Но ему это зачем? Мужчина женат, разводиться не собирается… Во всяком случае, до сих пор не собирался. И потом, он из таких, которые сначала условия выставят, а потом уже одаривать начнут. Так что его кандидатура отпадает. А Макаренко жадный. Даже не просто жадный, а жуткий скряга. Дом на Кипре купил, чтобы встретить там старость, а пока сдавал его потихоньку. Но когда Бухович согласился отдать за недвижимость двести пятьдесят тысяч, не раздумывал ни секунды. Значит, он тоже вне игры. Остается Чашкин, потому что других «женихов» вроде нет… А может, и он в банке деньги, чтобы драгоценный подарок купить, украл? Ну, как герой той книги.

– Нет, невозможно, – покачала головой Лара.

– Понимаешь, мы все Артема в расчет не берем. Чашкин да Чашкин. А он строит свои планы на жизнь, хочет чего-то добиться. А вдруг парень хочет отомстить Ломидзе за то, что Петр Иванович его за человека не считает? Или любит безответно и страдает?

– Кого любит? – не поняла Лара.

– Тебя, разумеется. Не мне же он кулончик за сто тысяч подарил.

Покровская хотела возразить, напомнить, что причастность Артема к появлению дорогого подарка еще не доказана, но промолчала.

Илона поднялась и начала прощаться.

– На самом деле я приходила не только тебя поздравить, но и сказать: расчет хочу получить, буду искать другую работу. Может, в фитнес-центр вернусь.

– С мужем как?

– Обвинение с него сняли. Потому что в момент убийства Влад был в спортивном зале, два десятка человек подтвердили. К тому же есть запись наружного видеонаблюдения, как он входил в здание спорткомплекса. Я дома одна, муж в общежитии института. Но вчера не выдержал и позвонил, спросил, что я делаю. Сказала, что плачу. Влад вроде немного успокоился.

И вдруг Лару осенило:

– Слушай, у меня идея. Я договорюсь со следователем, чтобы тот вызвал твоего мужа будто бы на допрос. Гущин спросит его о чем-нибудь, а потом скажет, что у тебя связи с Буховичем не было, а ту квартиру банк снимал для своих гостей, которые по каким-либо причинам в гостинице не могли жить.

– А это возможно? – обрадовалась секретарша. – Думаешь, следователь согласится?

– Надеюсь, не откажет, – пообещала Лара. – Он собирался сегодня заскочить сюда, чтобы меня поздравить.

Но Гущин до конца дня не приехал и даже не позвонил.

Глава 12

В ресторане все столы были убраны, а посреди зала расположился один большой, вокруг которого разместились гости. И хотя Лара с Адой Семеновной прибыли точно к назначенному времени, остальные собрались раньше. И, судя по всему, понемногу уже начали отмечать день рождения заместителя главного бухгалтера. Именинница увидела за столом трех незнакомых женщин, но Оборкина успела ей шепнуть, что это жены Ломидзе, Крошина и Макаренко. Последний сидел уже без пиджака, демонстрируя обществу желто-голубые подтяжки с надписью: «Camel».

Возле гардеробной стойки Лара переобулась в новенькие туфельки, слыша из зала раскатистый голос Бориса Абрамовича:

– Нынешняя власть сама загоняет народ в угол. Скоро людям элементарно жрать будет нечего, а эти дураки орут, что жить стало лучше, жить стало веселей.

– Кто кричит? – донесся голос Крошина.

Но Макаренко словно не услышал вопроса.

– На бирже сейчас тишь да гладь, больших сделок нет. Ох, чует мое сердце – не к добру… То ли котировки взлетят, то ли, наоборот, упадут ниже плинтуса. Вот о чем задуматься надо. А все вокруг ничего не хотят видеть. Сейчас не о политике болтать надо, а собственные вопросы решать. Мы с вами люди уже не очень молодые, помним, как в былые времена говорили: «Прошла зима, настало лето, спасибо партии за это!» Но те, кто хотел жить хорошо, при любой погоде тогда свой гешефт имели.

Лара с Оборкиной направились к входу в зал.

– Выпили уже, а Макаренко много не надо, – шепнула Ада Семеновна.

– Сейчас жить еще страшнее, чем в советские времена… – продолжал разглагольствовать Борис Абрамович.

– Заткнись, Боря, – приказал Ломидзе, заметивший вошедших в зал женщин.

Оборкина подвела своего заместителя к креслу, стоящему во главе стола. Мужчины привстали, и только теперь Лара заметила Чашкина, на котором был серый костюм в полоску с ярко-алым галстуком.

– Какой ты, Артем, сегодня элегантный, – отметила Ада Семеновна. – Особенно галстук твой… Наследство Буховича?

Чашкин вдруг порозовел, хотел ответить, но промолчал, обернулся к Ломидзе, словно ожидая поддержки начальства. Оборкина поняла, что шутка не удалась, но это ее нисколько не смутило. Садясь за стол, она пожала плечами:

– А чего грустное вспоминать, сегодня вроде как торжество.

После этой ее фразы жена Петра Ивановича усмехнулась, чуть повернув голову в сторону.

Ситуацию исправил Макаренко, который приподнялся над столом, держа в руке стакан, в котором льда было больше, чем виски, и объявил:

– Хочу сказать тост.

Тут же подскочил услужливый официант и открыл бутылку шампанского. Пока напиток разливали по бокалам, Борис Абрамович обводил взглядом собравшихся, а потом объяснил:

– Это, скорее, анекдот. Итак, слушайте… Рабинович любил ходить на рыбалку, причем каждый раз ловил золотую рыбку, и у него было все: дом в Малибу, «Феррари», своя нефтяная компания… А вот старуха была та же. Так давайте выпьем за то, чтобы все наши мечты сбывались.

Жена Макаренко хихикнула, но, увидев, что никто не смеется, осуждающе посмотрела на Бориса Абрамовича.

Выпил он в одиночестве.

Ломидзе дождался, когда начальник отдела ценных бумаг сядет, и только после этого негромко заговорил:

– Не прошло и года, как в банке появился… появилась новая сотрудница, которая быстро завоевала уважение и доверие всех членов нашего коллектива. Сотрудница энергична и молода, но, невзирая на возраст…

Петр Иванович смотрел на Лару внимательно, а она отвела взгляд и заметила, как жена Ломидзе разглядывает колье на ее груди. Захотелось даже прикрыть сапфир ладонью, но девушка сдержалась. И дослушала до конца здравицу в свою честь, пригубила шампанское. Сидящий рядом с ней Чашкин поднял бокал, поднес ко рту, сразу тихонько объяснив, что вообще не пьет. Те же слова молодой человек несколько раз говорил ей на новогоднем корпоративе, где они тоже оказались за столом соседями.

Ломидзе вручил Ларе конверт. Вслед за ним остальные поспешили к имениннице, чтобы преподнести ей свои подарки: Крошин – новый телефон, Чашкин – планшетник, жена Ломидзе приготовила косметический набор. А Борис Абрамович объявил, что хочет презентовать ценному сотруднику… Париж. После чего достал из-под стола цветную гравюру в рамке и объяснил, что на ней изображен собор Сакре-Кер, то есть Собор Святого сердца. В заключение выступления Макаренко сообщил, что данное произведение искусства лично приобрел на Монмартре.

– Полчаса торговался, – добавила его жена.

Постепенно обстановка разрядилась. О проблемах, возникающих в банковской сфере, не говорили, не вспоминали больше о смерти Буховича и Симагина. Произносили тосты, рассказывали забавные истории, которые случались в жизни каждого из присутствующих. Самая веселая жизнь оказалась, разумеется, у Макаренко. Но даже суровый с виду Крошин поведал, как четверть века назад в пригородном парке утонул заместитель начальника райотдела по следствию, а тогдашний начальник ГУВД издал приказ: все милиционеры, находящиеся на отдыхе, должны купаться только в составе группы.

Лара смотрела на коллег и вдруг поймала себя на мысли, что пытается понять, кто из этих людей сделал ей дорогой подарок, а теперь, придя сюда, преподнес какую-то вещицу, не выдав себя ни словом, ни взглядом. Шумный Макаренко? Вряд ли. Серьезный Крошин тоже не стал бы. Ломидзе? Колье по карману только ему. Но зачем? У него симпатичная, даже эффектная жена, которой немногим больше тридцати. Чашкин? Неужели он настолько богат? А вдруг Артем собрал все, что у него есть, или взял кредит? В таком случае следует вернуть ему украшение. Только как это сделать? Для начала надо, чтобы молодой человек признался в том, что подарок принес в ее кабинет именно он.

Сидя рядом с именинницей, Чашкин иногда едва-едва улыбался. При этом украдкой бросал взгляды на Лару и тут же отворачивался. Макаренко что-то шептал на ухо Крошину, а тот кивал в ответ. Жена Макаренко прислушивалась к их беседе, хотя, судя по напряженному лицу, мало что могла разобрать. Ей под пятьдесят, столько же, вероятно, и Крошиной, но супруга Анатолия Михайловича выглядит моложе, спокойнее. А вот жена председателя правления явно чувствует себя здесь лишней. Вероятно, она редко видится с женами других членов правления, если дамы вообще встречаются когда-либо, кроме корпоративов. Женщина молчит, и к ней никто не обращается. Выгладит даже моложе своих лет, ухожена, платье на ней с открытыми плечами, и эти ее прямые плечи выдают бывшую спортсменку. Она скучала бы сейчас, если бы не колье на груди именинницы. Скорее всего, вторая супруга Петра Ивановича разбирается в стоимости драгоценных камней и теперь пытается определить, откуда у новой сотрудницы столь дорогая вещь.

К Ломидзе подошел официант, безошибочно определив в нем главного в компании, а может, зная это наверняка, наклонился к его уху и что-то шепнул. Петр Иванович сразу оглянулся на вход, никого там не увидел, после чего кивнул. Официант удалился, а через минуту в зал вошел Гущин. Владимир помахал Ларе букетиком. Остановившись в дверях, он явно почувствовал себя неловко. Ломидзе, повернувшись к нему всем телом, крикнул:

– Ну, что застыл? Заходи, прокуратура!

Гущин – в новом костюме, вероятно специально для этого вечера купленном, – приблизился к столу и объяснил всем, что собирался еще днем заехать в банк, чтобы поздравить свою школьную подругу, но дела не позволили. А завтра утром ему придется отбыть в командировку, которая может затянуться, потому он набрался наглости и заскочил на минутку сюда, в ресторан. Затем Владимир вручил имениннице цветы и пакетик, попросив Лару развернуть его дома.

– Присаживайтесь, – произнес Ломидзе, указав на принесенный официантом стул.

Следователь не стал отказываться. Только посадили его возле Ады Семеновны, которая тут же потребовала от него произнести тост. Перед новым гостем ставили приборы.

Крошин наполнил рюмку водкой и спросил:

– Как продвигается следствие? Обвинение уже предъявлено?

Мотнув головой, Гущин ответил, что пока обвинять в убийстве Буховича некого: человек, которого подозревали с самого начала, представил доказательства своей непричастности к преступлению. Что же касается смерти начальника АХО, то дело возбуждено по факту бытового отравления, им занимается полиция. После чего Владимир предложил выпить за самую красивую девушку в мире. Выпили все, даже Чашкин почти полностью осушил свой бокал. Лишь жена Ломидзе, подняв фужер, едва пригубила и вернула его на стол.

Лара была удивлена неожиданным появлением Гущина, которое вряд ли можно было объяснить простым желанием поздравить ее. Скорее всего, у него имелся какой-то иной интерес. Вероятно, он захотел увидеть руководство банка вместе. Только зачем? И позволяют ли ему служебные инструкции участвовать в таких неформальных встречах?

– А давайте потанцуем! – предложила Оборкина. – В жизни так мало праздников…

Зазвучала музыка. Гущин поднялся, чтобы пригласить именинницу, но его опередил Чашкин. Ада Семеновна тут же ухватила Владимира за локоть. Крошин повел танцевать жену Макаренко, а Борис Абрамович вытащил из-за стола супругу Ломидзе, которая пошла с ним с явной неохотой.

Как ни странно, Чашкин двигался в танце вполне уверенно, и рука молодого человека, лежащая на талии Лары, была спокойной и твердой.

– Вы всегда хотели работать в банке? – спросила его девушка.

Артем дернул плечом:

– Совсем не думал. Выбор финансового института был для меня случайным. Я даже думал бросить учебу, потому что понял: все это не мое.

– А о чем вы мечтали?

Чашкин ответил не сразу. Лара даже повторила вопрос, решив, что он не расслышал.

– Я хотел заниматься литературой. И мне казалось, что у меня получится. Но потом один умный человек справедливо раскритиковал мои стихи.

– Стихи? – удивилась Покровская. – Вот не думала никогда… представить не могла… А помните что-нибудь из своего творчества?

– Вам в самом деле хочется послушать?

Лара кивнула.

– Ну, ладно, – согласился Артем. – Только не взыщите, я же в семнадцать лет сочинял, в двадцать уже перестал. А в молодости в голову лезли всякие глупости. Вот, например… Весь стишок не вспомню, но там были такие строки.

Артем наклонился к ее уху и негромко, несколько монотонно начал декламировать:

Но эта музыка сведет меня с ума.

В вечернем солнце, в тихом беге лодий.

Она во всем, но только ты сама

Прекраснейшая из мелодий.

Тебя, как флейту, поднесу к губам,

Дыханьем разбужу чарующие звуки.

Я буду выше всех и аз воздам

За годы тишины, за счастье и за муки.

Последние слова Чашкин произнес совсем тихо, потому что музыка в зале прекратилась и пары начали расходиться. Все же Лара успела шепнуть:

– Мне кажется, у вас талант. Только «аз воздам», по-моему, слишком угрожающе звучит.

Они проходили мимо Оборкиной, которая не хотела отпускать Гущина. А тот осторожно, но безуспешно пытался освободиться от ее железного захвата.

– Кто тебе угрожает, моя радость? – звонко поинтересовалась Ада Семеновна, услышавшая конец фразы. – Лара, ты только мне скажи, порву на кусочки.

Тут снова загремела музыка, и Оборкина снова потащила за собой следователя. Чашкин помялся на месте, явно не желая расставаться, и все же выпустил руку Лары. А к ним уже подходил Ломидзе. Артем опустился за стол. Макаренко положил на его плечо руку и произнес, пожалуй, слишком громко для того, чтобы его слова услышал один лишь Чашкин:

– Рабинович любил ходить на рыбалку. Каждый раз на удочку попадалась золотая рыбка, и каждый раз он сдавал ее в ломбард.

Лара приготовилась танцевать, а Ломидзе повел ее к выходу. И там, где музыка уже не так гремела, заговорил:

– Хотел сказать сегодня, но настроение у народа слишком веселое, чтобы понять правильно. Дело в том, что я решил поставить во главе коммерческого отдела именно вас. То есть коммерческий отдел будет восстановлен, и вы его возглавите. Так что Макаренко будет в вашем подчинении.

– А есть ли смысл делать структурные изменения? – удивилась Лара. – К тому же правление рекомендовало и проголосовало за Артема.

– Плевать я хотел на их решение! Кроме того, мы внесем изменения в устав предприятия: теперь высшим органом в перерыве между собраниями акционеров будет не правление, а наблюдательный совет. Состав правления мы расширим, включим в него вас и Макаренко.

– Наблюдательный совет? – удивилась Лара. – Так у нас будет открытое акционерное общество?

Петр Иванович кивнул.

– В скором времени у нас появится еще один учредитель – крупная корпорация. Уставной капитал вырастет в несколько раз. Нынешние акционеры вряд ли смогут поддержать эмиссию, так что они останутся в числе миноритарных, не имеющих никакого влияния на политику банка. Только учтите: эта информация не для посторонних ушей. То есть вообще не для чьих-либо ушей, я вам первой говорю. Крошину сообщил только, что грядут изменения, но без подробностей.

Они стояли у выхода в вестибюль ресторана. Лара видела гардеробную стойку, а невдалеке заметила мужскую фигуру, в которой узнала… Николая, друга Гущина. И поразилась, не понимая, как тот мог здесь оказаться. Ломидзе перехватил ее взгляд, обернулся и удивился:

– А это еще кто? Я же запретил пускать посторонних!

– Это мой знакомый, – поспешила успокоить начальника Покровская, – он просто пообещал забрать меня отсюда.

– Пусть уезжает, я вам свой автомобиль предоставлю.

Лара направилась к Николаю. Тот сделал несколько шагов навстречу, поздоровался и улыбнулся, словно давно ожидал ее.

– Каким ветром вас занесло сюда? – спросила девушка.

Николай объяснил, что привез Гущина, который пообещал вернуться через пару минут и застрял.

– Его наш главный бухгалтер в плен захватила, – объяснила Лара, – ждать придется, возможно, долго.

– Я понял, мероприятие у вас закрытое, посторонних здесь видеть не хотят. Ломидзе приказал вам меня выставить?

– Не приказал, а попросил. Мне очень жаль. Но в другой раз, если у вас будет время и желание…

Лара замолчала, потому что Николай мог подумать, что она набивается на встречу. А вообще, ей бы очень этого хотелось – встретиться с ним, но так, чтобы никто никуда не спешил. И рядом тоже чтобы никого не было.

– Я подожду Володю в машине, – ответил друг Гущина. – Раз обещал, значит, обязан его забрать.

Мужчина распрощался, развернулся и зашагал к выходу.

Лара смотрела ему вслед, словно пыталась сохранить в памяти каждое движение этого человека. Двигался Николай неспешно и уверенно, при ходьбе почти не размахивал руками. «Как Печорин», – подумала она и поразилась пришедшему в голову сравнению. Печорин был ее любимым литературным героем.

Бесшумно прикрылась входная дверь, а Ларе вдруг очень захотелось, чтобы сегодняшний вечер поскорее закончился. Но в зале звучали голоса, и пришлось возвращаться туда.

Петр Иванович уже сидел за столом и о чем-то беседовал с Крошиным. Гущину удалось вырваться, и теперь он пытался втиснуться между креслами Лары и Чашкина. Артем делал вид, будто вообще не замечает следователя.

– На пару слов, – обратился Владимир к девушке. А потом посмотрел на Чашкина. – В самом деле, два слова только, мне все равно ехать надо.

Они отошли на несколько шагов. Лара посмотрела на Ломидзе и увидела, что и тот, и Крошин перестали разговаривать и наблюдают за ней. Впрочем, едва заметив ее взгляд, оба разом, как по команде, отвернулись.

– Мое расследование зашло в тупик, – тихо заговорил Гущин, – но у меня крепнет уверенность, что вашего Буховича не случайно убили. То есть там не грабитель, не наркоман какой-нибудь действовал. И очень грамотно при этом подставили мужа секретарши. Тому повезло, что у него алиби, вот если бы поехал домой, а не в спортзал, то выкрутиться было бы практически невозможно.

Крошин поднялся и подошел к ним. Владимир замолчал. А глава охраны банка, словно подслушав, о чем вел речь следователь, поинтересовался:

– Ну что, ничего не нарыли? Обидно даже как-то. Леня Бухович был моим близким другом, и очень бы хотелось, чтобы убийца понес заслуженное наказание.

– Работаем, – с оптимизмом в голосе произнес Гущин.

– Неужели никаких свидетелей, кто мог бы увидеть в подъезде или около дома незнакомого человека? Вы всех соседей опросили? Может, кто-то в окно выглядывал, кто-то мимо проходил, кто-то подъехал на автомобиле с включенным регистратором…

– Работаем, – повторил Владимир.

Начальник безопасности хотел что-то добавить, но промолчал, почесал бровь и кивнул:

– Желаю успехов в расследовании.

Крошин вернулся за стол, снова опустился рядом с Ломидзе, причем как-то даже немного отвернувшись от него, что выглядело довольно подозрительно. Если он подходил к сыщику, желая узнать необходимые не только ему известия, то сразу бы сказал несколько слов председателю правления. Но ведь молча сел, словно прерывал разговор с начальником просто так, по минутной прихоти.

А Гущин вдруг заметил отодвинутый к дальней стене рояль. И, поскольку в зале стояла тишина, спросил Лару:

– Ты позволишь сыграть для тебя?

Она кивнула.

Когда Владимир расположился у рояля, все взоры обратились к нему. Макаренко открыл рот, явно собираясь бросить что-нибудь едкое насчет музицирующего мента, но, когда раздались первые звуки, промолчал и оглянулся на Петра Ивановича. Тот выпрямился, судя по всему, также не ожидая подобного исполнительского мастерства от следователя. Гущин исполнял «Караван» Эллингтона и на сей раз играл гораздо увереннее. Возможно, подготовился к этому выступлению заранее. И тут Лара, которая уже не испытывала неловкости, как в кинотеатре, поняла: на самом деле он весьма посредственный пианист. Когда-то с ним наверняка занимались, но особых результатов не было, и юный музыкант перестал подходить к инструменту. А теперь Владимир решил, что если не будет выделяться чем-то среди других представителей своей профессии, то так и останется рядовым сотрудником, без особых перспектив на быстрое продвижение, несмотря на связи и возможности отца, занимающего высокий пост в городской прокуратуре. Наверное, следователь постоянно тренирует себя, выбрав два-три произведения, чтобы довести их исполнение до совершенства, по крайней мере на взгляд неспециалистов. Он потому и остановился на популярных джазовых композициях, зная, что многие люди, добившиеся чего-то в жизни, чаще всего заявляют о своей любви именно к этому музыкальному направлению. Вполне вероятно, на Гущина уже обратили внимание, потому и послали руководить следственной группой, работающей в банке, чтобы проверить его, так сказать, в настоящем деле. Если молодой сотрудник раскроет убийство Буховича, то начальство и в будущем будет ждать от него результатов, поручая расследование столь же резонансных преступлений.

Владимир закончил играть. Раздались аплодисменты. Петр Иванович даже крикнул: «Браво!» – а его жена как-то оценивающе оглядела Гущина с головы до ног.

– Не ожидал такого мастерства от полицейского, – громко произнес Ломидзе и показал рукой на стол: – Давайте теперь по рюмочке не за именинницу, а за успехи в расследовании.

– Да за это уже вроде пили, – напомнил Макаренко.

– А ты против? – не дал ему договорить председатель правления.

Снова все расселись за столом, еще раз выпили, и Чашкин снова пропустил. Он сидел тихо, смотрел прямо перед собой, а потом и вовсе откинулся на спинку кресла.

– Артем Степанович! – позвала его Оборкина. А поскольку Чашкин не обратил на ее призыв никакого внимания, то помахала рукой.

Сосед Лары заметил ее жест, но не мог понять, чего от него хотят.

– Не скучай, – посоветовала Ада Семеновна, – поактивнее, пожалуйста.

И тут же опять начались танцы. Владимир протянул руку Ларе.

– Всего один танец, – попросил он.

– Николай тебя ждет, – напомнила девушка, поднимаясь из-за стола.

– Это он тебя дожидается.

– Меня? – еле сдерживая радостную улыбку, переспросила Лара и чуть смущенно не закашлялась, потому что притворяться равнодушной явно не получалось.

– Он тебе что-то рассказать хочет. Ему почему-то кажется, будто тебе угрожает опасность.

– Что мне может здесь угрожать?

– Да не здесь, а вообще.

Танцы продолжались еще какое-то время. Потом все гости снова стали рассаживаться за столом, но Крошин и супруги Ломидзе остались стоять.

– Лара Константиновна, – заговорил председатель правления, – Анатолий Михайлович отвезет нас на своем авто, а моя машина будет ждать вас.

– Именинницу могу отвезти я, – встрял Гущин. – Зачем вам водителя мучить?

Ломидзе ничего не сказал, подхватил под руку жену и не спеша направился вслед за Крошиным.

Макаренко проследил взглядом, как председатель правления скрылся в вестибюле, потом ослабил узел галстука, посмотрел на стол, взял бутылку виски и, наполняя стакан, стоящий перед ним, провозгласил:

– Рабинович любил ходить на рыбалку. Однажды он поймал золотую рыбку. «Отпусти меня, Рабинович! – взмолилась рыбка. – Я выполню любые три твоих желания». – «О’кей, – сказал Рабинович, – слушай сюда. Значит, так: дом на Рублевке, квартира на Манхэттене, бунгало на Гавайях – это раз…»

– Достал уже своими анекдотами, – скривилась жена Бориса Абрамовича. – И потом, хватит уже пить!

Макаренко выдохнул, поднес стакан к губам и поинтересовался у присутствующих:

– А где, кстати, Чашкин?

За столом стало совсем просторно. Пользуясь возможностью, Гущин подсел к Ларе и наполнил ее бокал шампанским, но девушка покачала головой: ей не хотелось больше пить. Оборкина посмотрела на маленькие золотые часики, украшающие ее полное запястье, и удивилась:

– Начало двенадцатого? Как время-то летит! Не успели посидеть как следует, а дело уже к полночи.

– Пожалуй, я пойду, – произнесла Лара. – Я привыкла ложиться рано.

Владимир тут же поднялся, словно давно ждал этих слов.

– Я тебя подвезу. Мне тоже надо выспаться, у меня самолет в девять утра.

Ада Семеновна оглядела стол.

– Сколько всего осталось! Тут и осетрина, и семга. Шампанское, опять же. Ларочка, сейчас прикажу, чтобы тебе упаковали.

Покровская не успела возразить, потому что главный бухгалтер продолжала говорить, высматривая что-то на столе:

– Зря ты отказалась от машины Петра Ивановича: она такая просторная и уютная! Не машина, а удовольствие на колесах. Там даже телевизор есть.

И все-таки гости выпили еще по бокалу. Потом все вместе направились в вестибюль. Владимир помог надеть пиджак Макаренко, который никак не мог попасть в рукава. Двое официантов принесли пакеты с контейнерами. Ада Семеновна два раза роняла сумочку, в которой испуганно звякала бутылка шампанского. А когда уже подошли к выходу, из зала вышел немного бледный Чашкин.

– О, – удивился Макаренко, – явление Христа народу! Ты где пропадал столько времени? Неужели живот прихватило?

– С животом все нормально, – объяснил Артем, – просто выпил лишнего.

– А по-моему, всего ничего, – возразил наблюдательный Борис Абрамович, – пропускал каждый раз.

– Я вообще не употребляю алкоголь.

Молодой человек старался не смотреть на Лару, которую поддерживал за локоть следователь.

– Мы тебя подвезем, – пообещал Чашкину Макаренко, вырываясь из цепких рук своей жены. – Можешь, кстати, у нас переночевать. Жаль, конечно, что ты не пьешь.

– Хватит тебе пить, – не выдержала супруга, – тебе же самому плохо каждый раз.

– М-да… – вздохнул Борис Абрамович, – вот так и живем. Рабинович любил ходить на рыбалку. Каждый раз ловил золотую рыбку, и та исполняла любое его желание. У него было все, а счастья как не было, так и нет. – Мужчина положил руку на плечо Чашкина. – Поедешь к нам?

Но Артем покачал головой.

Когда вышли на улицу, Ада Семеновна посмотрела на Лару.

– Неудобно просить в такой день, но, может, подскочишь завтра в банк? Всего на часок или на два. Там кое-что посмотреть надо, а то сегодня не до работы было.

Покровская кивнула, а главбух улыбнулась ей с пьяным блеском в глазах:

– Какая ты все-таки красивая…

Ада Семеновна опустила глаза и взглянула на колье, потом прикоснулась рукой к сапфиру:

– Будь осторожнее. На улице и вообще везде. Поняла меня?

Сумочка опять выскользнула из ее руки, но на этот раз Гущин успел поймать.

– Спасибо, – поблагодарила Оборкина. А потом шепнула девушке: – Следователь не твой вариант. Учти, птичка.

Ее, как и Макаренко, поджидала машина банка. «Мерседеса» Ломидзе перед входом не было.

Николай дожидался в своей машине. Когда Лара опустилась на сиденье, друг Гущина разговаривал по телефону. Вернее, уже заканчивал разговор, она успела услышать последние несколько слов:

– Спасибо за помощь. Ты мне здорово помогла. До связи.

Времени было уже почти полночь, и то, что Николай так поздно разговаривал с какой-то женщиной, немного огорчило Лару. Потом девушка подумала: в конце концов, у него своя личная жизнь, к которой она не имеет никакого отношения. Но все-таки попыталась представить себе ту, которой Николай звонил… И тут же разозлилась на себя: какие глупые мысли лезут в голову.

Гущин водрузил пакеты с контейнерами и подарками, сверху положил цветы – на заднее сиденье, рядом с именинницей, а сам сел на переднее. Николай завел двигатель.

Когда машина тронулась, Владимир спросил, чуть улыбнувшись:

– Почему главбух предупредила тебя о необходимости быть осторожной?

Лара показала на колье и объяснила: Оборкина имела в виду, что не следует носить открыто эту вещь, поскольку она дорогая.

– Мы с Николаем тоже хотели предупредить тебя об осторожности. Лично мне уже понятно, что смерти Буховича и Симагина связаны. То есть не смерти, а убийства. В гибели начальника вашего АХО криминальный след прослеживается очень явно – его отравили. И Буховича убили весьма профессионально. Я, конечно, опросил соседей, всех, кто мог находиться во дворе его дома. Сначала выявил одну наблюдательную старушку, которая вспомнила, что видела человека в спортивной куртке с капюшоном. Потом некий гражданин заявил, что находился в интересующее меня время в своем автомобиле, ожидая жену, чтобы отвезти ее на дачу, и не заметил ничего необычного. Но когда я спросил про человека в куртке с капюшоном, мужчина подтвердил: да, кто-то похожий проходил мимо машины. Проверили запись его регистратора, который, к счастью, был включен, и нашли того, кого и хотели увидеть. Молодой человек направлялся к подъезду, куда потом зашел Бухович. На куртке парня крупная надпись: «Nike». Кстати, наблюдательная бабка сообщила, что это слово было не отпечатано по трафарету, а вышито нитками. Между прочим, точно такая же одежка есть и у мужа секретарши из банка. Вроде стопроцентная улика? Вот только в момент убийства куртка боксера находилась в Петрозаводске. В комнате Влада на спортивной базе провели обыск и нашли ее. Можно, конечно, приобрести две одинаковые, чтобы потом опровергнуть улику, но уж слишком сложно. Скорее всего, тот, кто убил, заранее купил подобную, чтобы подставить невиновного человека. А это говорит о заранее подготовленном преступлении, спланированном опытным и очень расчетливым человеком. Не мужем секретарши, разумеется. К тому же попавший в поле видимости регистратора немного ниже ростом мужа Илоны.

– Сантиметров на десять, – уточнил сидевший за рулем Николай. – Да и комплекция у предполагаемого убийцы более худосочная. Хотя он и пытался изобразить походку боксера – чуть сутулился, подбородок опущен…

– Короче, пролетели мы с подозреваемым, – подвел черту Гущин. – А в случае с начальником АХО у нас с ходу было двое претендентов на роль отравителя. Точнее, две претендентки – его любовница и жена. Любовница заявила, что Симагин собирался развестись и уйти к ней. Правда, намеревался это сделать давно и только сейчас решился. Жена, конечно, узнав об этом, могла и отомстить: дескать, не доставайся же ты никому. Но как сие доказать? Бутылку, в которую добавили отраву, не видели ни жена, ни любовница. Однако мы выяснили, что виски той же марки было на столах во время поминок Буховича. Вероятно, Симагин там и прихватил одну емкость. Теперь встает вопрос: кто и когда всыпал яд? Если мужик возил бутылку с собой в машине, то кто-то мог добраться до нее на стоянке возле дома, в гараже банка или просто на улице, когда владелец выходил куда-то. Записи камер наблюдения в гараже я просмотрел, но ничего такого не увидел. А теперь о главном – о мотиве обоих убийств.

– Ты забыл о ноже, обнаруженном в теле Буховича, – напомнил Николай.

– Если можно, без подробностей, – попросила Лара.

– Конечно, конечно, – быстро согласился Гущин. – Однако нож весьма примечательный. Изготовлен, как утверждают наши эксперты, не в России. Скорее всего, в Испании – узкое лезвие длиной пятнадцать сантиметров, ручка из рога оленя. Такие ножи там называют «наваха», и чаще всего они кустарного производства. Их делают испанские зэки на своих зонах или потом, после отсидки. Возможно, этот нож нам подбросили специально, чтобы мы клюнули на испанский след, стали бы проверять, кто из сотрудников побывал в последнее время в Испании.

– Ну и как? – спросила Лара.

– За два последних года в Испанию ездили двадцать восемь работников банка. Если не брать в расчет операционисток, кассирш и вообще слабых женщин, то под подозрение могут попасть пять человек: Макаренко, Чашкин, водитель Буховича, Петр Иванович Ломидзе, Крошин. Причем Крошин и Ломидзе вместе с женами в прошлом году посетили Ибицу. С ножом мы работаем, но пока…

– Погодите! – воскликнула Лара, вспомнив кое-что. – Ручка ножа такая серенькая, бугристая?

– Скорее, коричневая…

– Палевая, – подсказал Николай.

– Однажды при мне Крошин затачивал карандаш довольно большим ножом. Потом согнул его пополам и положил на стол. Он тогда со мной собеседование проводил, я как раз на работу устраивалась…

– Вот это да! – обрадовался Гущин. – Нож и в самом деле складной, с фиксатором лезвия. Сможешь его опознать?

– Крошин – не дурак, – напомнил приятелю Николай. – К тому же бывший мент не стал бы убивать кого-то ножом, который доказуемо может быть опознан как его личная вещь. Тем более оставлять его на месте преступления.

– И на старуху бывает проруха, – возразил Владимир. – Хотя тот человек в куртке с капюшоном ростом пониже Крошина будет. Короче, теперь мы уже можем не сомневаться, что к убийству Буховича имеет отношение кто-то из сотрудников. Надо еще водителя проверить. Кстати, а как вам такой вариант: Крошин забыл нож в машине, шофер взял его с собой, чтобы вернуть, а потом оставил в комнате отдыха, где уже неизвестное пока нам лицо прихватизировало ножичек, или кто-то специально взял наваху, чтобы пустить следствие по ложному следу.

Гущин замолчал и посмотрел на Лару. Затем добавил:

– В общем, у вас опасное место работы, девушка.

– А мне-то что может угрожать?

Владимир пожал плечами.

– Не знаю. Но вот Коля утверждает, что начинается битва за ваш банк. Передел собственности, и все такое прочее.

– Должна его разочаровать. Для того чтобы захватить банк, его сначала разоряют и потом берут за гроши. Но у меня есть информация, что наше предприятие в ближайшее время только укрепится, причем весьма значительно. Возможно, будут другие владельцы.

– Нельзя ли поподробнее? – попросил Николай.

– Нельзя. Это закрытая информация, которой владеет только председатель правления. Мне он почему-то сообщил, а больше никто не знает. Разве что Крошин, но не в полном объеме.

– Нельзя так нельзя, – не стал настаивать друг Гущина.

Вскоре автомобиль подъехал к дому, в котором жила Лара. Владимир, разочарованный такой короткой дорогой, глубоко вздохнул. И тут же предложил свою помощь в подъеме на этаж пакетов с провизией и подарками. Лара отказалась было, но потом сказала, что готова пригласить обоих друзей к себе ненадолго, а то ей очень неприятно сознавать, что Николай, пока она веселилась, сидел в машине голодный.

– Да я не… – заговорил друг Гущина. И опомнился: – Если честно, кушать и правда хочется. А дома у меня, как назло, хоть шаром покати.

Втроем поднялись, возле двери квартиры Лара стала искать в сумочке связку ключей, но их там не было.

– Может, в машине вывалились? – предположил Гущин. – Я могу спуститься.

– Не спеши, – остановила его девушка, – можно просто свистнуть.

Лара попыталась сама, но у нее не получилось. Тогда Николай негромко присвистнул. Брелок отозвался писклявой мелодией из пакета с подарками.

Оказавшись в квартире, оба приятеля начали снимать обувь, но хозяйка попросила их этого не делать, потому что мужских тапочек у нее в доме нет. Тогда оба стали старательно вытирать подошвы о придверный коврик. Потом Лара погнала гостей мыть руки, а сама быстренько накрыла на стол. Выставляла все привезенное и думала: как хорошо все сложилось, ведь иначе она не смогла бы пригласить Николая к себе – не нашла бы повода. И даже если бы решилась, придумала повод, вряд ли бы он принял предложение. Кто она ему?

Вернувшись из ванной, мужчины замерли от увиденного изобилия. Николай даже присвистнул. И опять противным писком отозвался брелок.

– Нежели все это было на столе в ресторане? – не поверил своим глазам Владимир, присаживаясь за стол. – Осетрина, балык, икра… А что за грибы вон там?

– Белые грузди, – догадался Николай.

– И такая вкуснотища прошла мимо меня, – сокрушался Гущин. – Очевидно, я на стол даже не смотрел. А вообще, мне чаще всего приходится закусывать чем придется. В прошлом году, например, мы с Колей выбрались за грибами на его дачу. Ничего не нашли, потому что уже холодно было, а грибников в лесу точно больше, чем грибов. Так мы вернулись, затащили столик в парник, пили водочку и срывали с плетей огурцы.

– У вас и парник имеется? – оживилась Лара.

– У тебя, – поправил Николай. – Мы ведь можем перейти на «ты»?

Девушка в ответ кивнула.

– Конечно, есть. Мать в нем огурцы выращивает. Летом их там особенно много, а мы тогда с Володей приехали в самом конце сентября.

– Огурцов все равно было видимо-невидимо, я с собой большой пакет прихватил, – вспомнил Гущин, выкладывая в свою тарелку ломтики осетрины и семги.

– Вы давно дружите? – поинтересовалась Лара.

– С детства. Точнее, знакомы с детства: наши отцы были большими приятелями. Так что все праздники вместе за столом проводили, – начал Николай.

И Гущин тут же подхватил:

– Потом как-то пути разошлись, а после того, как я развелся, встретились случайно, договорились, что делить нам больше нечего…

– В каком смысле?

– Дело в том, что Володя отбил у меня невесту и женился на ней, – объяснил Николай. – Но потом один ухарь увел ее и у него.

– Трудно поверить, – улыбнулась Лара, которая на самом деле поразилась тому, что Гущин смог увести невесту у Николая: она-то сделала бы правильный выбор.

– Самое обидное, что ухарь тот вроде вашего Чашкина – ни рыба ни мясо. Кстати, тоже в банке сидит, на солидной должности. Я Кольку попросил прищучить его на какой-нибудь афере, но он отказался. А еще друг называется!

– Ну и правильно, – согласилась Лара. – Ведь, наверное, не зря говорят: если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло.

Гущин придвинул к себе бутылку водки и посмотрел на друга:

– По чуть-чуть? За хозяйку дома, за ее праздник и красоту.

Николай поколебался, потом махнул рукой.

– Полрюмочки можно.

Открыли и бутылку шампанского. После первого тоста Гущин тянуть не стал, снова плеснул себе водки, наполнил бокал Лары. Подумал немного, налил и другу, обронив:

– В крайнем случае оставишь машину здесь, вызовем такси.

– Я думал, мы ненадолго, – ответил Коля, – полчасика здесь проведем, потом я к себе, а ты к себе – готовиться в вылету.

– А чего мне готовиться? Чемоданчик уже собран, только заскочить…

– Но ведь еще выспаться надо.

– Ничего, в самолете высплюсь.

Они переговаривались, улыбаясь спокойно, а Ларе вдруг показалось, что мужчины бьются за право сидеть с ней рядом или бывать здесь почаще. То есть за право быть ее другом. Причем единственным другом.

– Володя, а как так получилось, что ты невесту у Николая отбил? – спросила Лара, чтобы прервать их добродушную перебранку.

– Да сам этому удивляюсь. Мы летом оба ездили на Черное море, в ведомственный лагерь. Нинка тоже там была, в нашем отряде. Коля тогда сразу на нее запал, а потом они стали встречаться уже в городе. Года четыре это длилось… Как-то Нина позвонила, когда я уже на третьем курсе был, и попросила пригласить ее куда-нибудь. Типа того, что уже свободна…

– Хватит! – перебил друга Николай.

– Да все уже. Я только до сих пор не понимаю, откуда она мой телефон узнала. Я ей не давал, а в справочники домашний номер отца, ответственного работника прокуратуры, не включался.

Глава 13

Утром, когда она собиралась выйти из квартиры, раздался телефонный звонок.

– Ты уже в банке или еще дома? – прозвучал в трубке голос Гущина.

– А ты куда звонишь?

– Да я уже запутался. Вообще-то думал, что на мобильный. С утра меня тут так закрутило… А ты разве ничего не знаешь?

– Что я должна знать? Только побыстрей, потому что я не люблю опаздывать. Сегодня, кстати, суббота, но я обещала Аде Семеновне выйти поработать пару часиков.

– Можешь не спешить… Дело в том, что вашего Крошина убили.

– Ка-ак?

– Ночью, точнее, вечером, в одиннадцать с чем-то, в машине застрелили, когда он возвращался из ресторана. Если хочешь подробнее, то я через час буду в банке. Надо будет досмотреть его кабинет и показать тот самый нож водителю Крошина. Хотя лучше всего сиди дома, а я сам подскочу: мне надо кое-что с твоей помощью уточнить.

Лара вернулась в комнату и села на диван. Верить в то, что ей сказал Гущин, не хотелось, но раз он сказал, значит, это произошло. Выходит, правда и то, что смерти Буховича и Симагина не случайно совпали, как Владимир и говорил. А она не верила, слушала его и надеялась, что скоро выяснится обратное. Но следователь оказался прав. Теперь вот Крошин убит… А ведь Илона написала в своей записке: «Кто следующий?» Получается, что и секретарша что-то предвидела, а может быть, знала наверняка.

Цепочка преступлений пугала. Потому что и смерть начальника охраны банка может оказаться не последней. А главное – не понятно, за что были убиты трое людей.

Покровская вытянула ноги, посмотрела на носки своих сапожек. Наклонилась, чтобы снять их, но снова откинулась на спинку дивана. В конце концов, она обещала Аде Семеновне поработать с документами. Конечно, не поздно будет это сделать и в понедельник, но раз обещала, надо идти в банк.

Гущин вошел в кабинет без стука. Извинился за то, что пришел позже обещанного, опустился на стул и попросил чаю покрепче или кофе. Лара включила чайник, потом вспомнила, что в холодильнике, который стоял в буфетной, остались куски вчерашнего торта, хотела сбегать за сладким, но Владимир остановил ее:

– Вчера, когда Крошины и Ломидзе уходили, Чашкин был за столом? Просто я помню, что он пропадал на какое-то время и появился внезапно.

– Вроде его не было. Ему же плохо стало от спиртного.

– Это он так объясняет. Я заезжал сегодня в ресторан и даже просмотрел записи видеонаблюдения. Но у них оно ведется только на главном входе, в вестибюле, в зале и на производстве, а на служебном выходе камеры нет. Любой мог через него выйти, сесть в приготовленную машину, догнать автомобиль Крошина и…

– Как это произошло?

– Крошин с женой, как нам с тобой известно, возвращались в банковской машине. Сам глава безопасности сидел на переднем кресле, жена позади. Возле одного из перекрестков шофер притормозил, и тут из двора выехал автомобильчик. Почти сразу раздались выстрелы. Все – в цель. Три раны у Крошина смертельные. Пострадала и его жена: пуля попала ей в голову. А еще одна легко ранила водителя в плечо. Работал, судя по всему, профессионал: по словам шофера, на стрельбу ушло секунд пять, а то и меньше. Я с ним уже переговорил. Кстати, нож он опознал, сказал, что тот лежал какое-то время в бардачке, потом исчез. На мой вопрос, ездил ли когда-нибудь с ним Чашкин, парень ответил: «Случалось». В последний раз около двух недель назад.

– Ты думаешь, это Чашкин? Ты же сам сказал, что стрелял профессионал. А какой из Чашкина стрелок? Да и вообще, убийца?

– Ты что вообще про него знаешь? Он мог притворяться недотепой, чтобы, когда надо, спланировать и провернуть все таким образом, что и придраться не к чему. Все привыкли считать его рохлей. Про него не только в последнюю очередь подумают, а совсем думать не будут. Вот смотри, какой мог быть расклад. Предварительно угнал машину, поставил во дворе ресторана. Зная маршрут движения автомобиля Крошина, подскочить к перекрестку, а потом вернуться в другой дворик, пересесть уже в свою машину, тоже заранее подготовленную, – дело нескольких минут. Кстати, угнанный «Шевроле» мы уже нашли. Внутри гильзы от «ПМ». Проверим Чашкина на частицы пороха на его коже и одежде, тогда и узнаем, он убийца или нет. А вообще, это высший класс для киллера – без водителя, который ждет в сменной машине. Всякое ведь может быть: вдруг двигатель не заведется или автомобиль какой-нибудь грузовик подопрет, что выехать нельзя.

– Артем-то что говорит?

– А ничего не говорит. Нет его дома, и мобильный отключен. Между прочим, ты помнишь предыдущее убийство? Ведь именно Чашкин был последним, кто видел живым начальника АХО. Симагин тогда предложил ему рюмочку…

Лара все же выскочила в коридор. А возвращаясь из буфетной с банкой кофе и коробкой торта в руках, увидела спешащего к своему кабинету Ломидзе. Поздоровалась с ним и, чтобы Петр Иванович не подумал, будто она собирается что-то праздновать, объяснила, что несет прокурорским перекусить. Председатель правления кивнул и попросил ее зайти к нему, когда освободится.

Когда Покровская вернулась в кабинет, Гущин уже собирался убегать. Все же на ходу, обжигаясь, следователь быстро осушил чашку кофе. Взявшись уже за ручку двери, сообщил: только что звонил в больницу и ему сказали – час назад умерла жена Крошина.

Перед Петром Ивановичем стояли бутылка «Хеннесси» и бокал, наполненный коньяком более чем наполовину. Ломидзе уже знал о смерти супруги начальника охраны.

– Самое поразительное, что еще неизвестно, кого хотели убить, – сказал он Ларе, когда та расположилась в глубоком кресле для особо почетных посетителей. – Дело в том, что Крошины возвращались в моей машине, а я с женой – в его. Мой водитель вчера, когда мы сидели в ресторане, купил поблизости какую-то гадость в качестве омывателя стекол и залил в бачок как раз перед тем, как мы вышли. В салоне стоял сильный метиловый запах, супруга отказалась туда садиться, и тогда Крошин предложил нам свою тачку. Так что целились, вполне может быть, вовсе не в него. Автомобиль с тонированными стеклами, на дворе ночь, кто в нем сидит, толком не видно…

– Но следователь сказал, что убийца заранее знал маршрут и поджидал возле перекрестка со стоп-линией.

– Как раз на том перекрестке наши маршруты разделялись: мне, как говорится, налево, Крошину направо. А что еще говорит ваш Гущин?

Лара задумалась, стоит или нет говорить, кого подозревает Владимир, но все же призналась:

– Следователю кажется, преступление каким-то образом связано с Чашкиным.

Как ни странно, Ломидзе нисколько не удивился. Спокойно кивнул и только потом спросил:

– Неужели Артем меня до такой степени ненавидит? Кстати, стрелять он умеет. Его дед был военным, у него имелся наградной пистолет, и мой бывший тесть учил Артема стрелять. Ладно, допустим, это сделал Артем. Но зачем? Ну, не нравился я ему, при чем здесь Бухович и Толя Крошин, не говоря уже о Симагине? И почему решил убивать именно сейчас, не сделал этого раньше?

– Скажите, Петр Иванович, а про будущую реорганизацию банка Чашкин знает?

– Нет. Да если бы и знал, все равно это не повод для покушений. Артем вполне мог ненавидеть меня за то, что я женился на его матери. Или за что-то другое. Может, вы не в курсе: его мать утонула, когда мы отдыхали на Канарах. Пошла на пляж, когда я остался в гостиничном баре поговорить с одним человеком, и в воде у нее случился сердечный приступ. Артем мог винить меня за то, что я не оказался рядом. Но его-то я не оставлял без внимания: оплачивал учебу, финансово помогал и ему, и его бабушке, моей бывшей теще.

– Я знаю, что Чашкин в юности писал стихи, мечтал стать литератором. А потом кто-то переубедил его. Не вы ли?

– Может быть. Пасынок бредил поэзией, вероятно, думал, что гениален. Знаете, как все вышло? Я приходил к нему, жившему у бабушки, в гости. Однажды Артем решил почитать свои стихи. Раз почитал, два… На третий я не выдержал, завел в ответ: «Ни креста, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать…»

– То есть вы стали читать стихи Бродского?

– Ну да, специально выучил. И до сих пор помню. «В деревне Бог не проживает по углам, как думают насмешники, а всюду. Он освящает кровлю и посуду и честно делит двери пополам…» Я понимал тогда, что жестоко так гнобить мальчика. Но кем бы Тема стал, если бы продолжал писать без признания и смысла? Еще начал бы пить от горя, от безответной любви к какой-нибудь дуре, от того, что его не понимают… И вот я читаю хорошие чужие стихи, а он даже не догадывался, что отчим может их знать. Потом говорю ему спокойно: «Гениальность в простоте. Вот если бы ты мог написать обыденными словами что-то, отчего сдавит сердце и выступят на глазах слезы, я бы первым тебя к себе прижал и заплакал бы над твоей строкой. Вот послушай еще: «И солнце наподобье колобка зайдет на удивление синичке на миг за кучевые облака для траура, а может, по привычке…» Ты так можешь?» Потом бывшая теща позвонила и сообщила, что у Артема после моего отъезда случилось нечто вроде истерики. Воплей не было, но он исступленно рвал листы с распечатками своих стихов.

– Может, юноша не поэтического признания добивался, а вашей любви?

– Вряд ли. Но даже если и так, действовать надо по-другому. Хочешь любви, так добивайся ее, а не стихи сочиняй. Мужчина должен быть мужчиной. Причем мужчине требуется от другого мужчины не любовь, а уважение. Кстати, я сразу прекрасно понял: Тема никогда не стал бы великим поэтом. Зато мог стать неплохим биржевиком. Артем ведь работал в брокерской конторе. И вот был один случай. Как-то стали дешеветь американские ценные бумаги, которые целый год до того устойчиво росли. Клиент Артема приказал ему срочно скупать их, а парень, наоборот, в течение часа все, что было на руках у того дурачка, спихнул и приобрел колл-опцион на золото. Тот клиент, крупный чиновник, чуть не лопнул от злости, даже прислал своих горилл, чтобы те брокера к нему притащили… Но еще до конца дня все изменилось, те бумаги не стали стоить и копейки, а чиновник вместо того, чтобы по собственной тупости разориться, стал вдвое богаче. Хорошо хоть хватило у него ума выдать Артему миллион премиальных.

– Миллион… чего? – уточнила Лара.

– Не рублей же.

– Если вы такого высокого мнения о финансовом таланте Чашкина, то почему не хотите, чтобы он занял место Буховича?

– Потому что хочу видеть на месте своего зама более достойного человека.

В дверь осторожно постучали. Створка приоткрылась, и в щель просунулась голова Оборкиной.

– Можно? – еле слышно прошептала Ада Семеновна.

Ломидзе махнул рукой, подзывая ее.

Главный бухгалтер едва приотворила дверь, протиснулась боком, словно кто-то в приемной мешал ей войти, посмотрела на Лару и медленно направилась к свободному креслу, переваливаясь и тяжело вздыхая, как будто каждый шаг давался ей с превеликим трудом. Опустилась на сиденье и опять же со вздохом откинулась на спинку.

– Пятьдесят граммов для поправки здоровья? – спросил Петр Иванович.

Оборкина кивнула и патетически произнесла:

– Какой ужас! – Затем подняла придвинутый ей бокал: – Ваше здоровье…

Выпила коньяк одним глотком, поморщилась, взяла с блюдечка дольку лимона, откусила и поморщилась снова.

Петр Иванович посмотрел на поставленный на стол пустой бокал и снова наполнил его уже без лишних вопросов.

– Ну и что теперь? – удрученно покачала головой Оборкина. – Ты не подскажешь, Петя?

Ада Семеновна назвала председателя правления так запросто, словно специально демонстрируя Ларе, что время церемоний прошло.

– Может, мне уволиться? – продолжила главбух. – Дольше проживу, а? Ты как считаешь? Вот Ларочку вместо себя оставлю. Я ее подготовила, сам знаешь.

Взгляд женщины упал на бокал с коньяком, рука потянулась к нему.

– Вот и прошла жизнь, а за спиной – ничего. Ничего хорошего. Нет радости. Кто ж знал, что жизнь такая короткая? У меня всего один день счастья и был за все мое существование. Это когда мы с первым мужем расписывались. Я так радовалась, так смеялась… Пока он мне рожу не начистил. А теперь вот проклятая жизнь меня мордует. Лупит, лупит… и ведь, боюсь, не отпустит. Поэтому у меня просьба ко всем вам: похороните меня на Северном кладбище рядом с моей мамой. Ничего другого для меня делать не надо. Только закопайте, и все.

– Хватит кривляться! – приказал Ломидзе.

– Как скажешь, – согласилась Оборкина и выпрямилась.

Лара удивилась тому, как только что вроде бы испуганная и пьяная Ада Семеновна превратилась в себя обычную, спокойную.

– Мне можно удалиться? – произнесла девушка, поднимаясь.

– Сидите! – приказал председатель правления. – Вас это также касается. Крошина нам будет не хватать, уж точно. Он свое дело знал. А теперь нам особенно пригодились бы его опыт и связи. Вряд ли кто-то хочет нас запугать, хотя и такое исключать нельзя. Следователи подозревают Артема, но…

– Не может быть! – удивилась Оборкина. – Твоего… то есть нашего Артема? И что?

– Да ничего. Пусть работают. А я уже связался с одной корпорацией, пообещали прислать своих специалистов по безопасности…

Разговор продлился недолго. Лара с Адой Семеновной вышли из кабинета председателя правления вместе. Шагали по коридору молча, но когда подошли к своим кабинетам, Оборкина спросила:

– Ты веришь, что все это Чашкин устроил?

Лара помотала головой и шепнула:

– Ломидзе считает, что покушались на него, потому что стреляли по его машине, в которой случайно ехали Крошин с женой.

Ада Семеновна приоткрыла дверь своего кабинета:

– Заходи.

Женщины сели возле стола, и тогда Оборкина заговорила быстро:

– Я тоже думаю, что убить хотели Петра Ивановича. Только не Чашкин, разумеется. А жена Ломидзе. Не сама, конечно, наняла кого-то. Ты намекни своему Гущину, пусть ее потрясет.

– Но зачем мадам Ломидзе убивать мужа? Ведь по брачному договору она в случае насильственной смерти супруга ничего не получает. Вы же сами мне говорили, что у них с Буховичем договоры были одинаковые.

– Ага, один и тот же адвокат составлял. Так, может, красотка завела себе какого-нибудь альфонса молодого, и тот сам решил, не зная про условие. Потому что спать с ней при живом муже чревато: Петр Иванович, если бы узнал, точно бы того смельчака на кусочки разрезал. Ломидзе ведь, до того как в банк прийти, бригаду держал.

– Что держал? – переспросила Лара, подумавшая, не ослышалась ли она.

– Крышеванием занимался. Сначала его люди наезжали на бизнесменов, что-то там с ними делали, угрожали бизнес забрать. А потом появлялся Ломидзе и будто бы спасал несчастных. За определенную мзду, естественно.

– Не может быть! – не поверила Лара. – Образованный человек, поэзию знает…

– А ты что думала? Он много чего знает. Каретников, который банк основал, разве случайно выделил его из всех? Сергей Павлович людей насквозь видел, знал, на что любой из них способен. Помню, говорил мне: каждый день жизни – это время для учебы. Короче, намекал мне, а я и так уже дурой не была…

Оборкина поднялась, двинулась к сейфу со словами:

– В общем, я приняла решение. Сейчас отдам тебе кое-что.

Главбух открыла сейф и вынула из него сверток, плотно упакованный в полиэтиленовую пленку. Протянула его Ларе.

– Вот, храни у себя. А лучше дома. Если попрошу обратно – отдашь. Договорились?

– Нет, сначала скажите, что внутри.

– Ничего особенного, мои размышления о жизни. Только умоляю тебя их не читать. Иначе мы поссоримся, станешь моим злейшим врагом. А вот если меня того самого… как других… ну, ты понимаешь, тогда прочитай все внимательно и сделай правильные выводы. А вообще, чего мы с тобой сегодня здесь торчим? Выходной день ведь!

Лара возвращалась домой, усталая от событий и известий, свалившихся на нее так внезапно. Перед подъездом автомобиля Николая не было, и от этого стало еще грустнее. На лестнице встретила пожилого соседа, который, не поздоровавшись, изобразил восторженное лицо, воскликнул:

– Какие погоды нынче – отдыхай не хочу!

Разговаривать с ним желания не было, но Лара все-таки попыталась улыбнуться и ответила:

– А я как раз с работы иду.

– Ну и как? – спросил сосед.

– Да все нормально, – ответила она.

И почувствовала, как внутри все содрогнулось от ужасного предчувствия того, что может произойти завтра.

В квартире стояла тоскливая тишина. Холодильник был забит продуктами, но есть не хотелось. Девушка опустилась в кресло, но ей и в нем показалось неуютно. Потом легла на диванчик и накинула на себя плед. Облегчения это не принесло. Тогда она накрылась с головой, но к ней и туда пробирались мрачные мысли.

Лара вспоминала день, людей, с которыми встречалась в банке: Ломидзе, не протрезвевшую со вчерашнего вечера Оборкину, Гущина с красными от недостатка сна глазами. Подумала о Чашкине, которого теперь подозревают в убийствах. Поверить было трудно, но в том, что дорогое колье подарил ей именно Артем, Покровская уже не сомневалась. Она закрыла и крепко сжала веки, призывая сон. Но пробиться к ней ему мешали слезы, которые переполняли не только глаза, но и все ее существо, сквозь тьму пробивались какие-то радужные вспышки, которые не давали ни заснуть, ни сосредоточиться на чем-нибудь ином, только не на воспоминаниях о последних днях.

Лара не хотела думать о работе, о банке, но перед ней вставали пустые и страшные коридоры с бесконечным множеством дверей кабинетов, в которых прежде работали люди и где теперь не было никого и ничего, кроме опасности и страха. Девушка продвигалась мимо них осторожно, пугаясь гулкого эха своих собственных шагов. Потом остановилась, потому что сквозь ускользающее эхо пробился другой звук. Она прислушалась, дрожа от страха и обреченности. И только теперь поняла, что в огромном, бесконечно пустом здании находится не одна: кто-то шел за ней, с каждым мгновением ускоряя шаг. И тогда Лара побежала. Неизвестный тоже побежал за ней, причем гораздо быстрее. Захотелось закричать, но невесть откуда взявшийся обруч перехватил горло. Она пронеслась через какую-то лестничную площадку с дверями квартир, которых не должно было быть в банке, подбежала к одной, распахнула – за ней виднелись полуразрушенные стены, провалившийся пол и грязь, грязь, грязь… Девушка бросилась обратно в банковские коридоры, увидела какого-то человека и узнала: это был рабочий из АХО, тот самый Алексей. «Помогите», – попросила она его, дрожа от ужаса. Мужчина улыбнулся ей и что-то сказал, но так тихо, что Лара не разобрала ни слова. Алексей кивнул и начал удаляться в сторону приемной Ломидзе. Она кинулась за ним, но не могла догнать. Вдруг из-за угла появился бывший муж, и Лара готова была броситься к нему. «Мне очень плохо, – произнес Олег и отшатнулся, – мне нужен кредит. Поговори с Ломидзе, он тебе не откажет». И тут же неподалеку замаячила фигура председателя правления, и мрак начал рассеиваться. Они оказались в его кабинете. Петр Иванович усадил ее в кресло, а сам остался стоять, улыбаясь и заглядывая в лицо Ларе.

– Вы помните, кто написал эти строки? – спросил Ломидзе и прочитал, оглядываясь на стены кабинета:

Где-то в поле возле Магадана

Посреди опасностей и бед

В испареньях мерзлого тумана

Шли они за розвальнями вслед…

– Николай Заболоцкий, – ответила Лара, успокаиваясь оттого, что страхи кончаются.

– Такое длинное стихотворение, что я никогда не мог выучить его наизусть. А теперь даже фамилию автора вспомнить не могу. А чем оно заканчивается, помните?

Девушка кивнула, нисколько не удивляясь тому, что они говорят не о банковских делах, а рассуждают о поэзии, и произнесла:

Не нагонит больше их охрана,

Не настигнет лагерный конвой,

Лишь одни созвездья Магадана

Засверкают, встав над головой.

– Именно так, – улыбнулся Петр Иванович. – Я не мог выучить стихотворение, потому что не мог даже читать – так боялся этих строк. Ведь они о смерти. Все ее боятся. Пугают страдания, с ней связанные, и неизвестность. А теперь я больше думаю о красоте. О красоте человеческих душ. Души людей светятся и озаряют мир, причем свет исходит от личностей, казалось бы, неприметных и тихих. Я только сейчас стал замечать излучаемое ими сияние. Думал последние дни, почему так, и переживал, что сам не такой. А потом понял, что свет – это любовь. И ради нее стоит жить.

– Вы правы, – закивала Лара, готовая заплакать оттого, что она никому не нужна и страхи ее окончательно не прошли. Странно, что с виду суровый и жесткий Ломидзе завел подобный разговор.

– Удивительно, что вас зовут не Лариса, а Лара.

– Мама так назвала. Перед моим рождением она как раз прочитала «Доктор Живаго» и в честь героини…

– Удивительно, – повторил Петр Иванович. Потом грустно улыбнулся, шепнул: – Я люблю вас. Живите долго.

И вдруг начал таять.

Снова мрак стал накрывать пространство, духота не давала вздохнуть, поймать ртом свежий воздух. Лара почувствовала, что задыхается, закричала от ужаса…

И проснулась. Сбросила с головы одеяло и сразу услышала звонок мобильного. Телефон надрывался где-то на кухне. Пришлось бежать туда, но звонок оборвался. Она посмотрела на пропущенный вызов – номер был ей незнаком. Лара продолжала держать аппаратик в руке, словно ожидая нового звонка. Страх не отпускал ее.

Вдруг неизвестно откуда пришло понимание: чтобы не вздрагивать от звонков, чтобы ходить в банк со спокойным сердцем, чтобы не кричать во сне, надо что-то делать. Для начала следует разобраться, почему все это происходит. То, что прежде рассказывал Гущин, ее мало устраивало: предположения и выводы следователя ничего не объясняли.

Покровская собралась с духом, набрала номер Николая и попросила дать ей всю возможную информацию по организации, где она работает.

– Только по банку или еще по людям? – спросил специалист по экономическим преступлениям.

– По людям в первую очередь.

Николай подумал пару секунд, а потом сказал:

– Сейчас подъеду.

Глава 14

– Личность основателя банка Каретникова весьма примечательная. Начнем с того, что он был партийным функционером и сделал бы, вероятно, очень хорошую карьеру, поскольку к тридцати пяти годам уже работал заведующим отделом горкома. Потом КПСС перестала существовать, и почти сразу на свет появился «Преференц-банк». Размер его уставного капитала был небольшим, но учредители – несколько крупных производственных объединений – перевели в него все свои счета. Оборот валюты в стране был тогда строго регламентирован, курс рубля неуклонно снижался, поэтому новые финансовые учреждения были практически обречены. «Преференц-банк» тоже шатался, однако стоял. Разорялись или дышали на ладан некоторые его учредители, кроме одного – научно-производственного объединения нефтяного и бурильного оборудования, где Каретников в свое время был секретарем парткома и дружил с генеральным директором, как говорится, семьями…

Лара и Николай сидели за кухонным столом, на котором стояли тарелки с закусками. Гость поел немного, но, когда начал свой рассказ, отодвинул тарелку. Как выяснилось, «Преференц-банк» интересует его давно, и не только потому, что убийство основателя банка два десятка лет назад осталось нераскрытым.

– И вот в один прекрасный момент, – продолжал Николай, – это славное научно-техническое объединение решает закупить за рубежом необходимую технику: станки с программным управлением, еще, вероятно, компьютеры, то есть то, что российские предприятия не могли поставить. Причем сделку поручено было провести через дочернюю структуру «Преференц-банка» – лизинговую компанию. На ее счет были переведены двадцать миллионов долларов. Рублями, конечно. Лизинговая компания, в свою очередь, поручала банку закупить валюту и оплатить контракт. Абсолютно прозрачная, часто применяемая схема: банк и банковская «дочка» получали небольшую прибыль, а производственники – столь нужное им оборудование. Но как раз в этот самый момент рухнул курс рубля. Тот день сохранился в народной памяти под названием «черный вторник». Доллар подорожал в три раза, а с рук его продавали в четыре-пять раз дороже, причем желающих приобрести валюту было несметное количество, потому что все решили: вот он, судный день. Короче, долгожданный контракт сорвался, потому что выделенных тем НПО рублей на закупку необходимого количества товара теперь уже не хватало. Через месяц переведенные средства вернулись производственникам в полном объеме в тех же рублях, но…

– Деньги успели прокрутить на валютной бирже, – догадалась Лара.

– Именно. Причем крутились они там ровно месяц. От проверок банк прикрылся липовыми партнерскими займами и договорами-поручениями на приобретение валюты от мелких предприятий, которых, может быть, и не было в действительности. В общем, прибыль «Преференца» составила чуть менее двадцати миллионов долларов. Вот такие были тогда времена… Претензий со стороны НПО нефтяного оборудования не поступило, а потому правоохранительные органы все это молча пропустили. Хотя если бы и возникло дело, его наверняка закрыли бы очень быстро: потерпевших нет, форс-мажор плюс личные отношения главы финансового учреждения с руководством милиции и прочие приятные мелочи. Именно тогда «Преференц-банк» начал стремительно идти в гору. А производственное объединение, наоборот, покатилось с горы. Вероятно, тогда его директор, определенно получивший некоторую выгоду при заключении договора, понял, на что его подписали. Личное счастье, конечно, хорошо, но когда на предприятии не выплачивается зарплата и начинаются массовые увольнения, то все претензии пострадавшие предъявляют кому? Естественно, директору. С уверенностью сказать не могу, но думаю, глава разоряющегося НПО все-таки попытался добиться от Каретникова какой-то помощи – скорее всего, в виде инвестиций и кредитов, но не получил ни копейки. Вероятно, он даже угрожал Каретникову, что обратится в правоохранительные органы. Все это только мои предположения. Не мои даже, а моего отца, который, как тебе известно, работал тогда следователем. Какие меры могли быть предприняты к руководству банка, сказать сложно, потому что расследование не проводилось вовсе. Зато имело место следствие… по поводу убийства генерального директора объединения нефтяников. Однако исполнители и заказчики преступления найдены не были. Установили только, что главе НПО неоднократно звонили с разного рода угрозами, подбрасывали записки с текстами угрожающего содержания, на стенах дома написали: «Верни коллективу деньги, сволочь!» – и даже сожгли его дачу. В конце концов следствие решило, что директору решил отомстить кто-нибудь из уволенных работников. К тому же его не взорвали вместе с автомобилем, не расстреляли из «калашникова» – именно так обычно выглядели заказные убийства того времени. Нет, мужчина погиб от выстрелов в упор из двух стволов охотничьего ружья. Свидетелей не было. Кто-то видел, правда, отъезжавшую от места преступления старенькую «шестерку», но ведь бандиты и профессиональные киллеры на подобных авто не разъезжают. И вряд ли бы они стали использовать охотничье ружье.

– Банк же наверняка проверяли на предмет связей с криминалом? Кто-то ведь его крышевал?

– Официально в «Преференц-банке» была создана собственная служба безопасности, которую сразу возглавил ныне покойный Крошин. Набирал он к себе милиционеров, уволившихся из органов по выслуге или по другим причинам. Но поскольку бывшими ментами долго прикрываться не удалось бы, Крошин взял на работу человека, хорошо знающего преступный мир и имеющего определенный авторитет. У того человека была своя бригада, сколоченная из достаточно жестких бойцов. Правда, после того как главарь перешел в банк, бригада его распалась, кто-то из ее членов начал действовать самостоятельно, а кто-то перешел в состав других группировок. Но претензий к своему бывшему главарю никто, насколько известно, не предъявлял. Звали его…

Николай посмотрел на Лару, а та уже догадалась:

– Петр Иванович Ломидзе, да?

Друг следователя Гущина кивнул:

– Тогда он был больше известен как Петя Колыма. А его группировку называли – магаданские. Ломидзе родом их тех мест. Его дед был осужден как враг народа, бабушка тоже шла по статье – как член семьи репрессированного. У каждого из них своя судьба, за спиной собственные разрушенные семьи. Оба были освобождены, отправлены на поселение, там познакомились, поженились, но вскоре по доносу осуждены снова. Но у них успела родиться дочь, которую отдали на воспитание в детский дом Магадана. Через двенадцать лет ее забрала оттуда чудом выжившая в лагерях родная мать, то есть бабушка Пети Колымы. Девочка выросла, вышла замуж за некоего Ивана Ломидзе, комсомольского работника, тоже потомка старых большевиков. От этого союза и появился на свет твой нынешний начальник. Петр с детства занимался спортом, в школе учился хорошо, характеристики имел более чем положительные. В наш город приехал поступать в институт, а здесь уже вовсю разворачивалось кооперативное движение: первые капиталы, первые бандитские группировки, рэкет, первые иномарки и первые в стране рестораны со стриптизом. Вот юноша и попал в этот круговорот. Начал выдвигаться если не на первые, то на заметные роли… Как выяснилось, он в отличие от новых бандитов прекрасно владел уголовным жаргоном, знал и чтил традиции, а потому старые воровские авторитеты доверяли ему полностью. Его не раз задерживали правоохранительные органы, но потом отпускали, потому что предъявить молодому человеку было нечего: весомых доказательств его участия в каких-либо акциях не имелось. Я, кстати, видел его заявление в милицию, в котором он просит вернуть отобранные при задержании книги «Мастер и Маргарита» Булгакова и «Альтист Данилов» Владимира Орлова. Да-да, Петр был парнем начитанным и с милиционерами общался на языке едва ли не литературном. То есть это он на нем разговаривал, а вот те, кто его тогда задерживал, вряд ли. Не знаю, как он договорился с Каретниковым, но думаю, что в банк его привел Крошин. А потом уже Ломидзе мог произвести на Каретникова благоприятное впечатление не только речью, но и внешним видом.

– И что, его так ни разу и не посадили?

– Мне кажется, что Петю Колыму все-таки на чем-то взяли и предложили альтернативу: закрытие возбужденного против него уголовного дела, достойное место в обществе, высокий оклад плюс премии, а в случае отказа… Ломидзе все понял и сделал выбор в пользу первого варианта. Ведь он хорошо знал, что такое магаданский край, и зона в частности. К тому же попасть туда на восемь или пусть даже на пять лет – значит вылететь из бандитского бизнеса, возможно, навсегда. Вообще же, своими бывшими одногруппниками – не по институту, конечно же, а по преступному сообществу – он характеризовался как умный, волевой, справедливый и жестокий человек. Убивал ли он, данных нет, но его боялись. Позднее «Преференц-банк» пытались подмять московские воры, ситуацию разруливал Крошин, а чаще сам Ломидзе. Информации по этим событиям немного. Пытались всучить фальшивые векселя, но это в банковской сфере вещь обыденная. Вот и все в основном по Ломидзе. С Крошиным все ясно: служил в управлении по борьбе с организованной преступностью, откуда его и выдернул Сергей Павлович Каретников. По Буховичу сведений мало, по Оборкиной почти никаких…

– А про Симагина что-нибудь известно?

– Обычный человек. Учился с Буховичем, где-то познакомился с Ломидзе, но в его группировке не состоял… Представляет интерес один факт его биографии: служил срочную на полигоне, где уничтожались артиллерийские боеприпасы и взрывчатые вещества.

– Вот как? Но Каретникова ведь…

– Да, Каретникова взорвали вместе с семьей. И в непосредственной близости находился именно начальник АХО, который прибыл сделать в квартире банкира какой-то мелкий ремонт, пока тот будет на даче. Его проверяли – улик никаких. Вполне вероятно, Симагин ни при чем, потому что лично ему в смерти Каретникова никакой выгоды не было.

– А то, что главой «Преференц-банка» становится его знакомый Ломидзе, разве не выгода?

Николай пожал плечами:

– Умозаключения еще не доказательства. Но там были и другие события. После того как акционеры – а мы помним, что ими были промышленные предприятия, – разорились, их акции выкупил Каретников, став фактически единоличным владельцем банка. То, что какие-то мелкие доли в уставном капитале он уступил нескольким людям, просто формальность. Все решал сам Сергей Павлович. Его гибель не могла принести выгоды или пользы никому, потому что многие клиенты после взрыва, унесшего жизнь Каретникова, решили уйти. В уставе банка значилось, что после выхода кого-нибудь из состава учредителей его акции в равных долях распределяются между остальными. Точнее, последние должны выкупить эти акции по коммерческой цене. В случае смерти основного акционера его пакет переходит наследникам, и те сами решают, как поступить: продать или управлять самим. Но у Каретникова наследников не оказалось, ведь жена и ребенок погибли вместе с ним. И тут объявился некий господин Сорокин, являющийся якобы двоюродным братом супруги Каретникова.

– Почему якобы?

– Да потому, что проверить это не удалось. Нотариус принял у Сорокина заявление и документы, подтверждающие родство. Но они сгорели вместе со всем архивом нотариальной конторы. Пожар случился уже после того, как братец вступил в права наследования. Это пытались оспорить Ломидзе, Крошин, Оборкина и Бухович, но дело было улажено в досудебном порядке: Сорокин согласился продать им акции. Причем за сумму ниже номинала. Деньги он получил полностью, что-то безналичным переводом на свой счет, но большую часть наличными под расписку, после чего отбыл на постоянное место жительства за границу, где его следы затерялись. Все бы ничего, но личность самого Сорокина не внушает доверия. Он был мелким предпринимателем, держал ларек или два возле станции метро, крышевала его в свое время бригада Ломидзе. Дела шли плохо, имелись долги, да еще бизнесмен злоупотреблял спиртным. Весьма причем злоупотреблял. Раза два, по словам жены, подшивался и расшивался, впадал в запои, зафиксированы случаи, когда по его адресу вызывали специализированную помощь – вероятно, до белочки допивался. А такими людьми легко управлять. Ладно, предположим, Сорокин и в самом деле законный наследник. Почему же тогда он уехал за границу один, без жены? Можно допустить: прошла любовь, разбогател, нашел другую, помоложе. И все же проще было бы развестись, выделить бывшей половине отступные, тогда с ее стороны не было бы никаких претензий. Но ведь именно жена подала в розыск, который и установил, что ее благоверный убыл за рубеж. Причем ни о каком наследстве, полученном мужем, гражданка Сорокина слыхом не слыхивала. Он ей говорил, будто продает свой бизнес у станции метро, устраивается на работу по основной специальности – газосварщиком. Кстати, загранпаспорт, о котором жена тоже ничего не знала, путешественник оформил всего за две недели до исчезновения. Мне кажется, никуда мужик не уезжал и денег никаких не получал. Просто кто-то открыл на его имя счета, некий человек по его паспорту выехал за рубеж, а потом въехал обратно уже по другому документу, а может, не возвращался вовсе, остался там, потому что на родине был, предположим, в розыске. Жена Сорокина, кстати, не очень горевала: нет мужа-алкаша, и головных болей тоже нет.

– То есть ты предполагаешь, что его уговорили или подкупили назваться родственником жены Каретникова, чтобы потом тайно убить? – поразилась Лара.

– На бандитском жаргоне это «кабанчик» – человек, на которого переводят активы. Потом этого наивного дурачка убирают, а деньги распыляют. Если бы Сорокин меньше пил или не был таким жадным, то догадался бы сразу: никто миллионы не предлагает просто так… Хотя жалко, конечно, мужика. Но есть и другой нюанс. Жены Каретникова и Ломидзе дружили. Не скажу, насколько близкими подругами они являлись, но приятельствовали достаточно долго. И первая жена Ломидзе в принципе должна была знать о наличии у подруги двоюродного брата, проживавшего в том же городе. Каретникова, возможно, не хотела общаться с запойным родичем, но не упомянуть о нем не могла. Наверняка ведь тот донимал ее. Какой неудачливый предприниматель, будучи в долгах как в шелках, забудет, что у него есть богатая родственница, у которой можно слезами или шантажом выбивать время от времени небольшую для нее сумму? Ну, это в случае, если Сорокин в самом деле кузен Каретниковой. Только мадам Ломидзе, скорее всего, знала, что такого родственника у подруги нет – ни бизнесмена-газосварщика, ни какого-либо другого.

– Женщина ведь погибла?

– Утонула почти сразу после описываемых событий. По официальной версии, плавала в море, и у нее случился сердечный приступ. Было жарко, а она, по показаниям свидетелей, перед купанием долго сидела в баре. Вскрытие не проводилось по просьбе ближайших родственников, то есть по желанию Петра Ивановича Ломидзе. Тут можно лишь гадать о его причастности или заинтересованности в гибели супруги, но меня поразил другой факт. Жена Ломидзе была старше его, никогда до того не состояла в браке, хотя у нее имелся сын Артем, и – внимание! – много лет работала секретарем-референтом генерального директора научно-производственного объединения нефтяного и бурильного оборудования.

– Так совпало?

– Никакого совпадения! Каретников и генеральный директор НПО дружили еще с комсомольской юности. Круг общения у них был один, а также общие знакомые и приятели. Понятно, что секретарь-референт главы объединения должна была знать всех. А с шефом у нее могли сложиться не только служебные отношения. Шефа, между прочим, звали Степан Степанович. Как отчество вашего Чашкина?

– Тоже Степанович, – вспомнила Лара. И удивилась: – Так ты предполагаешь…

– Я ничего не предполагаю. Если что-то у них было, это их личное дело. Крупный руководитель и его симпатичная подчиненная много лет знакомы, она моложе, уважает гендиректора как ученого, доктора наук, руководителя большого коллектива, может, даже любит его, знает, что у того жена в возрасте, к тому же инвалид… Случился служебный роман. Да и бог с ним, не преступление. А если их связь была счастьем для обоих, то и пусть бы жили себе и радовались. Но женщина вышла замуж за Ломидзе. А потом директора застрелил из охотничьего ружья сошедший с ума от задержки зарплаты сотрудник. Это могло быть совпадением. Но ведь референта Степана Степановича познакомил с Ломидзе, вероятно, Каретников. С какой, интересно, целью? Кстати, Петр Иванович в молодости был очень интересным мужчиной, а очень часто с такими красавцами знакомят с вполне определенной целью. Петр Иванович и сейчас импозантный…

– Я не обращаю внимания на такие мелочи, – поспешила отговориться Лара.

– И правильно, – согласился Николай. – Но я, собственно, вот о чем. Раз все так у них закручено, всплывает… то есть не всплывает, конечно, а на ум приходит Артем Степанович Чашкин, которого наш друг Володя Гущин считает преступником, совершившим уже четыре убийства.

– А ты так не считаешь?

– Я как раз ничего не считаю, потому что доказательств нет. Чашкин же мог ненавидеть Ломидзе, так как считал его виновником смерти матери. Он мог знать, кто его настоящий отец, и тоже размышлять о том, кому выгодна смерть Степана Степановича, мог желать мести. Но пока нет улик, это все домыслы. К тому же именно Ломидзе жив и невредим.

– Петр Иванович не верит, что Артем убийца. Извини, Коля, но я ему сказала, то есть случайно проговорилась, о подозрениях Гущина. И знаешь, он подтвердил, что Артем умеет стрелять, его дедушка обучал.

– Отец матери Артема был военным, я уже проверил. Кстати, фамилию он изменил, когда поступил в училище, потому что служить в армии Чушкиным… Но офицером был боевым. И внука готовил к защите Родины. Вероятно, занимался с ним не только стрельбой, но и рукопашкой. И на охоту дед с внучком ходили, это точно. Так что ваш Чашкин на самом деле не такой уж и рохля. Мне тоже кажется, что Гущин ошибается. Я бы скорее подумал на Макаренко.

– Борис-то Абрамович здесь при чем? Когда убивали Крошиных, он находился за столом и был не очень трезв.

– А зачем все делать самому, когда есть специально обученные люди? Я и Макаренко пробил по полицейской базе. Начнем с того, что он не еврей, как можно было бы подумать исходя из его отчества. В восьмидесятые мужчина собрался выехать на постоянное место жительства в Израиль, а для того женился на еврейке и по такому радостному событию изменил себе паспорт, превратившись из Бориса Алексеевича в Бориса Абрамовича и записавшись в евреи. Ваш начальник отдела ценных бумаг из Киева, где у него были нелады с еще советским законом, попадался с валютой, на мелком мошенничестве. Но отделывался лишь административными штрафами, что наводит на мысль: Боря Макаренко являлся стукачом, то есть осведомителем. Тем не менее он отправился за рубеж на ПМЖ. Не знаю, кто кому больше не понравился: Израиль Борису Абрамовичу или Борис Абрамович Израилю, но вернулся оттуда Макаренко через пару лет, уже без жены. Вскоре нашел себе работу – стал коммерческим директором в крупном кооперативе по пошиву меховых головных уборов. Спустя немного времени директор, он же владелец, умирает, кооператив разоряется… Потом Борис Абрамович оформляется финансовым директором в строительную компанию. А далее то же самое: владельца убивают, компания – банкрот. Через пару лет Макаренко всплывает на валютной бирже, и там проходит большая партия фальшивых долларов. Распространителя взяли, но организатора он сдать не успел – умер в камере от приступа астмы… Перед работой в «Преференц-банке» Борис Абрамович владел брокерской конторой на товарно-сырьевой бирже, где трудился и Артем Чашкин.

– А там прокола не случилось, потому что Артем не стал покупать неликвидные активы, вместо чего взял опцион на золото и спас клиента от полного разорения.

– Я этого не знал, – удивился Николай. – Значит, Макаренко и на бирже пытался кого-то развести… Очень опасное занятие. Вероятно, за ним уже стояли вполне уверенные в себе люди.

– Не Петр Иванович в паре с Крошиным, случайно? – усмехнулась Лара.

– Теперь мне кажется, что именно Ломидзе прикрывал Бориса Абрамовича. Поэтому Чашкина и убрали из брокерской конторы. Как бы там ни было, но доказательств того, что он причастен к убийствам, нет. А то, что у Чашкина невосприимчивость к алкоголю, абсолютно верная информация. Для людей с данной аномалией каждый прием алкоголя – мучение. От маленьких доз сильные головные боли и тошнота. Забыл, как это называется.

– Флешинг-реакция, – подсказала Лара.

– Ты мне нравишься все больше и больше. Такая умная, столько разного знаешь.

– А ты мне сразу понравился, – ответила девушка и растерялась от своей смелости, попыталась отговориться: – Не такая уж я и умная, просто хорошая память.

Николай тоже напрягся, а потом спросил:

– Подожди, а как же Гущин? Ведь вы много лет знакомы.

– Я познакомилась с ним за два дня до того, как увидела тебя. Да и видела всего один раз. Он не нашел ничего лучшего, чем соврать, будто когда-то провожал меня после школьных танцев. Но мы тут же установили, что не только учились в разных школах, но и жили в разных районах.

– Вот ведь какой ушлый! – неизвестно чему обрадовался Николай. – А я-то уже слово готов был ему дать, что не посмотрю на тебя и вообще в твою сторону…

Мужчина улыбался, довольный тем, что узнал.

– Очень приятно, – наконец вымолвил он.

– И мне тоже, – кивнула Лара.

Вот таким странным образом они вроде как признались друг другу. Но поскольку «вроде как» в любви не признаются, оба про себя решили считать, что нравятся друг другу, только на эту тему пока не говорить.

Николай пробыл у Лары до вечера. Вместе смотрели телевизор и даже выпили бутылку шампанского – последнюю из принесенных накануне из ресторана. Коля сказал, что машину оставит во дворе, а домой доберется на общественном транспорте. Добавил еще: завтра он все равно собирается заглянуть в «Преференц-банк», где начинается финансовая проверка, поэтому может прихватить и Лару.

Следующий день был воскресеньем, но она не стала напоминать об этом. Если Николай захочет приехать к ней, то приедет и так, без всякого повода.

Он, конечно, примчался. Причем очень рано. Позвонил от подъезда, а потом ждал, когда Лара приведет себя в порядок. Вместе позавтракали, затем поехали на машине в Царское Село и пробыли там до закрытия музеев и парков. Обратно вернулись, когда город накрывали влажные синие сумерки. Сидели в салоне перед подъездом, под согнувшимся над ними фонарем, – разговаривали, разговаривали и не могли наговориться.

Наконец Николай вздохнул:

– Не хочется расставаться, но пора и честь знать. А перед тем как попрощаться до завтра, хочу сказать: я человек решительный и заранее предупреждаю, что в скором времени сделаю тебе предложение.

– Так сколько мне ждать? – улыбнувшись, поинтересовалась Лара.

Решительный человек растерялся. И тогда она сделала то, чего не делала никогда, – пригласила Колю к себе. А ведь даже представить не могла, что способна на такое.

– Я тоже решительный человек, – сказала девушка, – а потому хватит здесь сидеть и мучиться, давай уже поднимемся в квартиру.

Глава 15

В понедельник утром в «Преференц-банке» появились новые люди. Ломидзе предупредил главного бухгалтера, а та своего заместителя, что это специалисты из службы безопасности крупной корпорации, которые помогут в случае чего. В каком случае они будут помогать, Петр Иванович Оборкиной не объяснил. И потому Ада Семеновна, передавая свой с ним разговор Ларе, качала головой:

– Как эти его специалисты меня спасут? Своим телом, что ли, прикроют, когда я в туалет пойду?

Зато новые люди спасли банк от проверки. Когда Николай прибыл с парнями в форме, представители крупной корпорации попросили его подождать пять минут, потом позвонили куда-то, а через пять минут откуда-то позвонили Николаю и приказали вернуться на рабочее место, так как проверка «Преференц-банка» откладывается на неопределенное время.

Вместо него явился Гущин, и новые люди сразу стали с ним беседовать. Все же следователь выкроил время и заскочил в кабинет Покровской. По его лицу было понятно, что Владимиру неизвестно, с кем Лара провела все воскресенье и минувшую ночь, и она, конечно, не стала ему ничего рассказывать, спросила только, нашелся ли Чашкин.

– Ищем, – вздохнул Гущин и попросил приготовить ему кофе.

В тот же момент дверь приоткрылась, и кто-то невидимый, стоящий за ней, произнес:

– Владимир, что это вы службой манкируете?

Следователь немедленно выскочил из кабинета.

Николай звонил каждые полчаса. Но ничего особенного не говорил, потому что наверняка все телефонные переговоры записывали новые люди. Лара все равно внимательно слушала ничего не значащие фразы, и сердце ее трепетало от нежности и счастья. Она вспоминала то, что произошло, и не могла сдержать улыбку.

Надо же, ей двадцать семь, но только сейчас она узнала, что такое любовь. Любовь, о которой писали в романах, о которой говорили прекрасные стихи, была другой – вполне возможно, тоже настоящей и тоже очень красивой, но чувства, запечатленные в прозаических и поэтических строках, были частью жизни совсем других людей, наверное прекрасных и добрых, а не жизни Лары. А ее жизнь стала вдруг светлой и ясной. И главное, имеющей смысл. Смысл бесконечный и вечный, имя которому – Николай. Лара смотрела на стены кабинета, а те как бы уплывали куда-то. В ее сознании не было «Преференц-банка», не было работы, забот, недавних страхов.

Покровская вышла в коридор, увидела Алексея, тащившего моток проводов, и поздоровалась с ним. Рабочий вскинул на нее удивленный взгляд:

– С тобой ничего не случилось?

– Нет, – ответила девушка. – А почему ты спросил?

– Светишься вся.

Лара вернулась к себе в кабинет, подошла к настенному зеркалу и начала искать перемены в лице. Отражение удивилось такому внимательному изучению и рассмеялось.

Вошла Ада Семеновна, встревожилась:

– Что тебя так развеселило?

– Вспомнила, как Борис Абрамович целый вечер анекдоты про золотую рыбку рассказывал.

– Ничего смешного. Тем более сейчас вообще не до смеха. Макаренко уже трясут по всем его операциям. И наши прово́дки подняли. Зачем это специалистам корпорации, если они пришли нашу безопасность обеспечивать? Вдруг хотят заставить Петра Ивановича нового бухгалтера взять?

– А разве кто-то может приказать Ломидзе?

– Ну, в жизни всякое бывает. Что, если вдруг они и на него что-нибудь накопали? То есть…

Не договорив, Оборкина вышла. Но через мгновение заглянула снова.

– Мои записи надежно спрятала?

Лара кивнула.

– Где? – шепнула Ада Семеновна.

– В моем сейфе.

– Нет, здесь ничего не держи. Даже в ячейке депозитария никакой надежности. Ты же сама знаешь, что банковская тайна – это сказка для вкладчиков. Отнеси лучше домой и там где-нибудь, в тайничке каком-нибудь, спрячь. А еще лучше у проверенных знакомых, не любопытных разумеется…

Лара пообещала почти машинально, поскольку голова ее была занята совсем другим. То, что произошло вчера, нельзя было предвидеть – она даже представить себе не могла, что все может так измениться.

Всю жизнь Покровская считала себя тихой неудачницей. С работой в банке повезло, конечно, но это было случайной улыбкой судьбы. Да и то улыбка могла оказаться усмешкой, потому что теперь в «Преференц-банке» стало очень опасно – гибнут люди, невесть что происходит… Зато пришла любовь, о которой Лара и мечтать не могла. То есть мечтала, естественно, и даже пыталась нарисовать для себя образ какого-то несбыточно прекрасного мужчины, который спасет ее от душевного одиночества, но знала, что ничего подобного не случится. Потому что она неудачница. Был муж – не плохой и не хороший, да и тот ее бросил за ненадобностью. Кстати, могло ведь получиться, что Галенко так и остался бы единственным мужчиной в ее жизни. Или Лара, как мама, встретила бы на излете своей привлекательности хорошего человека. Но уже половина жизни прожита – лучшая половина! Молодость осталась где-то далеко, куда уже не вернуться, и ничего изменить нельзя. И – вдруг повезло! И почему? Да, она представляла своего мужчину надежным и сильным, а встретила такого, о каком даже и не мечтала, – любящего и понимающего ее с полуслова…

Представители охранной структуры большой корпорации вызывали сотрудников и беседовали с ними. Лару никуда не вызывали – к ней сами пришли. В кабинет вошел человек неопределенных лет, но весь отутюженный, с блестящими от гладкого бритья и втираемых кремов щеками. Блестели и редкие волосы на его голове. Как будто весь этот человек покрыт глянцем.

Он сел на кресло и представился:

– Порфирьев. Некоторое время я буду работать здесь.

– В моем кабинете? – притворно удивилась Лара.

– В банке. Не надо иронизировать, Лара Константиновна, вы все прекрасно понимаете. Сейчас я задам вам несколько вопросов. Вы, конечно, не обязаны отвечать…

– Если не обязана, то не буду.

– Но вы хотите здесь и дальше работать?

– Ну, это не вам решать…

– А что, если именно мне?

– Решайте.

Лара посмотрела на настенные часы.

– Вот вы и задали свою пару вопросов, а о большем вроде не просили. Я, кажется, ответила на оба. Если будут ко мне еще какие вопросы или пожелания, то, пожалуйста, через мое непосредственное начальство – через главного бухгалтера банка или председателя правления.

– Ну-ну, – без всяких эмоций на лице произнес глянцевый человек, – тогда считайте, что ваша карьера здесь закончилась.

Мужчина поднялся, но уходить сразу не стал, стоял и смотрел внимательно на Лару. А она достала из ящика стола папку, раскрыла ее и сделала вид, будто углубилась в изучение материалов внутреннего аудита, который сама же и проводила месяц или два назад. Порфирьев молча вышел за дверь.

Но в кабинете Петра Ивановича ей пришлось побывать еще до обеда. Ломидзе вызвал, чтобы предупредить: им подписан приказ о назначении Лары Константиновны Покровской начальником коммерческого отдела.

– А как же Чашкин? – спросила она.

– А где сейчас Чашкин? – парировал Ломидзе. Причем так спокойно, словно его совершенно не интересовала судьба пасынка.

Спорить не имело смысла. Оставалось только ознакомиться с текстом и расписаться в журнале приказов и распоряжений. Однако все это было такой мелочью по сравнению с главным изменением в ее жизни!

Они только расположились за столом, как в дверь позвонили. Лара вскочила, а Николай остановил ее:

– Я открою.

И вышел в коридор, отодвинул задвижку, щелкнул замком.

На пороге стоял Галенко. Олег удивленно вскинул брови, но не задержался ни на мгновение, как будто возвращаясь в свой собственный дом, – двинулся прямо на незнакомого ему мужчину, сказав при этом:

– Позвольте… Я здесь зарегистрирован.

Бывший муж скинул ботинки и снял куртку, заглянул на кухню. Увидев сервированный стол, кивнул головой в сторону Николая и произнес сурово:

– Ты, как я погляжу, не скучаешь.

Подошел и сел на то место, на котором, как он понял, до его появления и сидел гость бывшей жены.

– Я по делу, – сообщил Голенко.

– Тогда подожди, когда мы освободимся, – ответила Лара.

– Мы? – усмехнулся Олег. – А кто это вообще такой? Почему я должен…

– Вы, наверное, за кредитом пожаловали? – подключился к разговору Николай. – Тогда вам не к Ларочке, а ко мне. Как раз я и выписываю кредиты.

Галенко посмотрел на мужчину, пытаясь понять, правду тот говорит или нет. И на всякий случай решил поверить.

– Мне нужен кредит наличными, готов обсудить условия.

Николай был абсолютно спокоен.

– Кредиты наличными я обычно выдаю на лестничных площадках, там же решаю вопрос о регистрации и перерегистрации. Пройдем?

Олег вздохнул, посмотрел на Лару как на человека, не понимающего, что сейчас может произойти.

– По-моему, твой знакомый нарывается. Если ему нужны неприятности, то он их получит по полной.

После этих слов Николай достал из кармана удостоверение и поднес к носу Олега. При этом представился:

– Заместитель начальника управления по борьбе с преступлениями в сфере экономики. Завтра утром я заскочу в ваш офис с группой товарищей, так что сегодня же попросите вашего бухгалтера подготовить все необходимые документы. Только потом не говорите, что я вас не предупреждал.

Галенко хотел было что-то сказать, но вдруг понял – с ним не шутят. И остался сидеть с открытым ртом. Наконец ему удалось совладать с собой, Олег повернулся к Ларе и еле слышно произнес:

– Ты же знаешь, я не хотел ничего плохого.

Затем поднялся и шагнул к двери. Но на пути стоял Николай. Галенко замер, а потом попросил:

– Разрешите пройти.

Он проскочил в коридор, осторожно прикрыл за собой дверь кухни. Тут же раздался звук открываемой входной двери. Видимо, Галенко, не задерживаясь, прихватил свои ботинки по дороге, решив обуться на лестничной площадке.

Позвонил Гущин и сообщил, что получил ордер на обыск в квартире Чашкина. Сказал, что загружен работой и не может встретиться в ближайшие дни. Слушая его, Лара усмехнулась – вообще-то она и не просила его о встрече.

Владимир замолчал. В трубке было слышно его прерывистое дыхание. Вероятно, следователь хотел еще что-то сказать, но не знал что. Наконец произнес как бы между прочим:

– Я вызывал мужа секретарши Влада, чтобы расписался об изменении меры пресечения.

– В каком смысле? – не поняла Лара.

– Просто сообщил ему, что он теперь не под подпиской и свободен в своих передвижениях. Меня об этом, кстати, и спорткомитет просил: у них какие-то соревнования предстоят. А еще я ему сказал, как ты просила, что мы тщательно расследовали все обстоятельства и выяснили: его жена никаким боком не замешана… то есть у нее не было связи с начальником. Ну, короче, Влад закрыл лицо руками…

Гущин снова замолчал.

– И что же? – поторопила его Лара.

Владимир продолжал тихо дышать в трубку. Похоже, прислушивался к звукам в квартире собеседницы. Наконец он поинтересовался:

– Ты не одна?

– Теперь нет, – призналась девушка, – теперь у меня есть Николай.

– Понятно, – еле слышно прошептал Гущин и вздохнул. – От вас, Лара Константиновна, я этого никак не ожидал.

И следователь отключился.

Присутствовавший при разговоре Николай не успел ничего спросить, потому что телефон опять зазвонил. И опять это был Владимир, который ласково попросил:

– Можно мне Колю?

Подошел Николай и несколько минут слушал, что ему говорит Гущин. Потом вернул трубку Ларе. Из трубки доносились короткие гудки.

– Наш друг расстроился? – поинтересовалась Лара.

Николай пожал плечами:

– Предупредил, что мы больше не друзья. Потом сказал, что против Чашкина есть улики. Прямо сейчас он едет на квартиру Артема, а то потом поздно будет искать понятых, придется соседей будить. Неприятно, конечно, что все так случилось, но надо же было когда-нибудь ему все рассказать. Да, Володя обиделся, разумеется. Только он обижается, как ребенок, – думает, что мы теперь его враги навсегда, но очень скоро позвонит, чтобы рассказать о своих успехах.

Так и случилось: Гущин позвонил около часа ночи и сразу же сообщил взявшей трубку Ларе, что Чашкину теперь не отвертеться: при обыске, под видеозапись, у него на антресолях обнаружены пистолет «ПМ» и спортивная куртка с капюшоном, аналогичная той, что была на предполагаемом убийце Буховича. И то и другое уже отправлено на экспертизу.

Известие удивило не только Лару. Николай, правда, сказал, что найденные вещи еще не доказательство причастности Чашкина к убийствам, однако если выяснится, что Крошины были застрелены именно из этого пистолета, а на пистолете обнаружат отпечатки пальцев Артема, а на куртке его потожировые следы, то тогда доказать свою невиновность подозреваемому будет невозможно. К тому же парень скрывается. Если, конечно, жив…

– Ты думаешь, его тоже могли убить?

– Такое возможно, если он ни при чем, то свалить вину на него настоящему убийце очень удобно. Если же Чашкин прячется где-то по собственной инициативе, то, следовательно, знает, кто убийца, и сам перепуган. Возможно также, его похитили, чтобы убрать позже и предъявить тело в нужный момент. Тогда, как мне кажется, будут еще жертвы. Если бы знать, кому все это выгодно, какова основная цель преступлений, расследовать было бы проще.

– Оборкина проговорилась, что самый заинтересованный человек – Ломидзе. К тому же у него богатое криминальное прошлое.

– А в чем его заинтересованность? Банк не такой уж большой, фактически карманный, и принадлежит ему. Он мог бы просто продать его и обеспечить своих правнуков. Ломидзе держится за него обеими руками. Так что очевидно: кто-то вынуждает его расстаться с акциями. Вполне вероятно, та самая корпорация, приславшая своих людей, давит на него, но подобный метод вроде не их стратегия. Понятно, что речь идет о больших деньгах. Вот только «Преференц-банк» огромных кредитов никому в последнее время не выдавал, да и вообще, по твоим словам, зависших кредитов нет…

Они разговаривали долго и утром едва не проспали. Николай, торопясь на службу, отказался от завтрака, не стал даже бриться, сказал, что может это сделать и в своем кабинете. Поцеловав Лару, он поспешил в коридор, но у двери остановился.

– Давай-ка я подвезу тебя. А потом заберу с работы. И вообще, без меня никуда не ходи и дверь никому не открывай.

Лара не стала спорить, быстро оделась, и макияж не отнял много времени. А когда спускались по лестнице, Николай сказал:

– Ладно, ваш банк мне не дали проверить, зато никто не запретит пошерстить банковскую «дочку» – компанию «Эксполизинг».

– А фирму Галенко ты не проверял? – вспомнила вдруг Лара.

– Заскочили мы туда, – признался Коля, – а там – разгром полный. Все документы ночью пропустили через измельчитель, в бухгалтерии на полу гора обрезков, главбуха нигде нет, счета обнулены… Для Галенко такая ситуация, судя по всему, тоже была неожиданностью. Он при мне пытался связаться со своей партнершей, но та оказалась вне доступа.

– Вероятно, Инна с мамой уже в Стокгольме. Олег хвастался, что у нее там все схвачено.

– Вот как? Жаль, из Стокгольма за экономические преступления не выдают. Тем более что суда еще не было, никто не объявил шустрых дамочек преступницами. Да и объем похищенных средств не столь уж велик.

– Для Галенко деньги, вложенные в бизнес, были достаточно большими и последними, других у него нет и теперь не будет, – подвела черту Лара.

Глава 16

В банке ее уже ожидал Ломидзе. Едва Покровская вошла в вестибюль, к ней подбежал охранник и сообщил об этом. На вопрос Лары, давно ли находится на работе председатель правления, мужчина сказал, что уже часа два. Прежде такого не случалось. Вероятно, за прошедшую ночь произошло что-то сверхординарное.

Она заскочила в свой кабинет лишь для того, чтобы глянуть в зеркало и поправить прическу. А когда вышла, увидела приоткрытую дверь кабинета главного бухгалтера. Очевидно, Оборкина прибежала только что, следом за ней. Заходить к ней времени уже не было, и Лара поспешила к Петру Ивановичу.

В приемной председателя правления вдоль стен ползали двое «новых людей» и рабочий Алексей, которого она узнала лишь по куртке с надписью: «Преференц-банк». Секретарша Ломидзе внимательно и с некоторым испугом наблюдала за их действиями. Увидев вошедшую Лару, девушка вскочила и сообщила:

– У Петра Ивановича сейчас Порфирьев, председатель правления просил вас подождать немного.

– А что здесь происходит? – тихонько спросила заместитель главного бухгалтера, показывая глазами на «новых людей», которые как раз пытались отодвинуть стеллаж.

– «Жучок» обнаружили, – шепнула в ответ секретарша.

– Что?

– Подслушивающее устройство.

– Прямо здесь? – поразилась Лара.

– Хуже, в кабинете Ломидзе. Наш рабочий случайно нашел. Теперь все помещения осматривать будут.

– А кто мог его поставить?

Секретарша пожала плечами, а потом доложила тем же взволнованным шепотом:

– Симагин, кто ж еще. Он весной попросил у меня ключ от кабинета Петра Ивановича, мол, хочет проводку проверить. Я еще тогда подумала: а почему сам решил этим заняться, не прислал своих подручных? И вот что оказалось!

Дверь кабинета отворилась, в приемную вышел Порфирьев, бросил суровый взгляд на работающих возле стеллажей мужчин и кивнул Ларе:

– Доброе утро.

Ей ничего не оставалось, как тоже поздороваться с ним. А затем она быстро проскочила в кабинет начальства.

Петр Иванович махнул рукой, указывая на кресло, сразу заговорил:

– Про Артема вы наверняка уже в курсе. Известие, конечно, ошеломляющее, но я не верю такой… – Ломидзе на секунду задумался. – Не верю в такую ерунду. Оружие наверняка подброшено, трюк, знакомый всем. Покойный Крошин в свое время хорошо подобным пользовался. Но речь сейчас не о Чашкине… Чтобы не вспоминать о нем какое-то время, я назначил вас на его место, но теперь хочу еще передать и «Эксполизинг». Работы там будет много: создать ликвидационную комиссию, провести аудит, рассчитаться по долгам, если таковые имеются, начать процедуру банкротства, если сумма долгов большая. Ну, вы сами все знаете.

– Но с меня никто не снимал обязанности заместителя главного бухгалтера… – удивилась Покровская.

– Я уже снял с вас все, – прервал ее Ломидзе. И, поняв двусмысленность только что произнесенной им фразы, усмехнулся. – Сейчас вызову Оборкину и прикажу ей заниматься своими прямыми обязанностями, нечего перекладывать их на кого бы то ни было. Что же касается коммерческой деятельности – работы с деривативами, с ценными бумагами и прочим, то на это есть Макаренко. Но я ему еще вчера приказал свернуться на какое-то время. Кроме того, мы прекращаем выдачу кредитов – тоже на время, разумеется.

– Но ведь какие убытки! Зачем привлекать к себе лишнее внимание Центробанка? Как бы лицензии не лишиться. Да и сделка по поглощению нас финансовыми структурами той крупной корпорации, о которой вы говорили, может сорваться.

– Нас никто не поглощает, никакого слияния – мы остаемся таким же независимым банком, но только с другими учредителями. Как раз об этом я и хочу поговорить. Сегодня хоронят Анатолия Михайловича с женой. Его акции переходят ко мне, так как Оборкина отказалась разделить их. Лидия Павловна Бухович вчера аннулировала свою доверенность на управление своим пакетом, выданную на имя Чашкина, «Эксполизинг» возвращает свою долю в счет погашения долга перед банком. Ада Семеновна…

Ломидзе умолк. Очевидно, то, что он задумал, еще не было согласовано с Оборкиной. Председатель правления молчал достаточно долго, и тогда Лара догадалась:

– Ада Семеновна продает вам свой пакет?

Петр Иванович покачал головой:

– Не мне, а вам. На ваше имя также выдана доверенность от Лидии Павловны Бухович. Но это временно, так как… В общем, формальность, не более.

– Я в курсе. По брачному договору она не наследует мужу в случае его насильственной смерти.

Петр Иванович кивнул. Потом направился к своему столу, выдвинул ящик и достал из него несколько листов.

– То, что я предложу вам сейчас, уже согласовано с руководством корпорации. Они взвесили все «за» и «против» и в принципе дали согласие. Дело в том, что я вынужден уехать на некоторое время. Вместо меня назначат временного управляющего, который получит в управление все акции банка и станет согласовывать свои действия с руководством корпорации. А после окончания смутного времени будет принято решение об изменении структуры банка, пройдет перерегистрация, накачка его финансовыми потоками. Кандидатура была предложена мною, и представители корпорации после некоторого раздумья согласились с моими доводами. Должность временного управляющего займет человек инициативный и очень грамотный.

– Порфирьев? – высказала предположение Лара.

– При чем тут Порфирьев? У него вообще другое направление – безопасность. А управлять банком будете вы.

– Я?! – поразилась Покровская. – У меня же нет опыта. И, если честно, желания руководить на таком уровне – тоже.

– Отказаться – ваше право. Я могу понять, что вам не по себе, – тут сейчас происходит такое, что любой бы на вашем месте испугался. Во всем том, что произошло в последнее время, я имею в виду убийства, есть определенная закономерность, а значит, у преступника имеется конкретная цель. И цель эта – не захват банка. Потому что бороться за наше предприятие теперь придется с мощнейшей структурой, у которой поддержка во всех эшелонах власти. Вспомните, как они остановили проверку банка по одному звонку. Вполне возможно, ваш приятель Гущин ничего не накопает, но поверьте, кроме него этим делом уже занимается большое количество профессионалов самой высокой пробы. Кто бы нам ни противостоял, наши недруги будут раздавлены, и любая их попытка обострить ситуацию только приблизит конец наших врагов. Конечно, вы можете написать заявление об увольнении и начать искать новую хорошую должность, но вряд ли сможете найти что-то равноценное должности заместителя главного бухгалтера нашего банка. А теперь вам предлагается стать его управляющим. Думайте! Особенно о своей безопасности. Сможете ли вы гарантировать, что, уволившись, защитите себя? А здесь вы под надежной защитой. Месяц, два, максимум три, и я вернусь на свое место, вы останетесь одним из моих замов. Скорее всего, должность эта будет называться так – первый вице-президент банка. – Петр Иванович замолчал, посмотрел на свою ладонь и снова на Лару. – Меня поражает ваш стремительный отказ от моего предложения. В конце концов, я же не замуж вас зову. Хотя и в данном случае не стоит торопиться говорить «нет». – Ломидзе приветливо улыбнулся. Затем снова стал серьезным. – Помимо наших возможностей обеспечивать вашу безопасность могут и официальные структуры. Я не имею в виду нашего замечательного пианиста, но видел мужчину, дожидавшегося вас в ресторане. Мне доложили, кто он такой, причем расписали в самых восторженных выражениях. К тому же я немного знал его отца: тоже был человек слова. А для покойного Крошина еще и непререкаемым авторитетом. – Петр Иванович посмотрел на часы. – Я уже спешу, а вы все-таки поразмыслите над моим предложением. Надеюсь, к моему возвращению примете решение.

Аудиенция закончилась. Лара поняла: возражать сейчас было бы бессмысленным. И пошла к выходу. Ломидзе ее догнал, даже положил руку на талию, пропуская перед собой в помещение приемной, где возле секретарской стойки скучал Порфирьев.

Глянцевый человек вскинул глаза на председателя правления, но тот отмахнулся:

– Потом, потом!

В коридоре Петр Иванович обогнал Покровскую, но, проскочив мимо, обернулся и кивнул:

– Думайте, Ларочка. Звезды вам благоволят.

Ломидзе помчался дальше, причем у двери кабинета главного бухгалтера не задержался, а даже, наоборот, ускорился.

«Звезды, звезды… – закрутилось в голове девушки. – Кто-то упоминал недавно о звездах». Наконец сообразила: она же видела во сне Ломидзе, и тот просил вспомнить последние строки стихотворения:

Лишь одни созвездья Магадана

Засверкают, встав над головой…

К чему этот сон? Почему вдруг Петр Иванович и наяву заговорил о звездах?

Вернувшись в кабинет, Лара решила все-таки подумать над его предложением. Конечно, стать управляющим банка, пусть и временным, весьма и весьма заманчиво. Да, опыта у нее нет, но ведь и не придется принимать каких-то особенных решений, все будет решать представитель корпорации, а она только контролировать бухгалтерию и операционную деятельность, что ей хорошо знакомо. Как бы то ни было, без совета Николая не следует ничего предпринимать. Остановившись на этой мысли, Лара позвонила ему на мобильный, который оказался отключен или находился вне зоны приема.

Некоторое время девушка ждала, что Николай с ней свяжется, но тот не звонил, и это угнетало. Зато по внутреннему ее вызвала Оборкина. Немного странно, обычно Ада Семеновна не считала за труд перейти коридор и зайти или просто открыть дверь и позвать к себе. А тут набрала номер и, не поздоровавшись, произнесла всего два слова:

– Надо поговорить.

Скорее всего, главбух узнала про замыслы Ломидзе и не приветствует их.

Оборкина сидела за столом, еде сдерживая эмоции.

– Только что говорила по телефону с Петром Ивановичем, и он мне каких-то глупостей наплел. Ты в курсе?

– В курсе чего?

– Разве Ломидзе тебе не говорил, кому хочет передать дела?

– Говорил. Только вряд ли это серьезно. Соглашаться я не собираюсь, но мне кажется, что председатель правления еще двадцать раз передумает.

– Так, значит, ты ничего не знаешь… Петя хочет уехать. Он же свою жену на измене поймал. Собственно, что и требовалось доказать. Я как чувствовала, что этим кончится. Помнишь, тебе говорила? Одним словом, ребята эти, которые тут сейчас под всех роют, поставили на прослушку некоторые телефоны, в том числе и жены Ломидзе. И очень скоро представили мужу распечатку ее бесед с неким актером, а из разговоров много чего вытекает. Я тексты не читала, но могу себе представить, как они ворковали. Петя не стал ничего объяснять, сказал только, что разберется сам. Так что актеришке, забыла фамилию мальчика, мало не покажется. Он сейчас популярным становится, как ни включишь телевизор, везде его рожа довольная. Но это их дела…

Оборкина внимательно посмотрела на Лару, словно ожидая от нее признания и покаяния.

– А еще Ломидзе сказал, что я должна кому-то свои акции передать или продать. И вот ведь гад, таким тоном новость объявил, как будто я обязана это делать. Не знаешь, кому он велел отдавать мои кровные?

– А разве Ломидзе не говорил?

– Говорил не говорил… – потрясла головой Ада Семеновна. – В любом случае отвечу ему: «Накося, выкуси!»

И Оборкина выбросила вперед руку с пальцами, сложенными в кукиш.

– Я ему не девочка какая-нибудь! Я – второй человек в банке. Меня еще сам Каретников сюда на работу принимал. Мой Оборкин для нашей конторки столько сделал, что если бы не он, то банка бы этого вообще не было. А уж сколько мне тут пришлось вынести испытаний! Ты-то явилась на все готовенькое…

Судя по всему, Ада Семеновна уже знала, на кого ей приказано перевести акции.

– Я здесь никому не доверяю, – продолжала главбух. – Сегодня «жучков» везде искали, так выяснилось, их Симагин устанавливал. А еще Макаренко раскололся. Оказывается, Симагин давал ему деньги, чтобы Борис Абрамович включал их в сделки на бирже. Наш начальник АХО, видите ли, хотел разбогатеть. А у него всего-то двести тысяч свободных было. Значит, два-три процента в месяц имел в лучшем случае, то есть пять тысяч рублей дополнительно к зарплате в семьдесят. Прослушку он устроил, желая быть в курсе веяний, что почем нынче на финансовом рынке. Будто понимал что-то в этом. Вот ведь убожество! Прости меня, господи, что я так про покойника… Да здесь все убогие! Чашкин убийцей оказался… Ну кто бы мог про него подумать?

Ада Семеновна помолчала, посмотрела на собеседницу, махнула ладонью:

– Да какой из него убийца? Артем и за себя-то постоять не способен. Вот послушай. У него есть один-единственный друг, и тот друг попросил кредит в два миллиона евро. А у нас такие ссуды только через решение правления проходят. Артем бизнес-план представил с расчетами – роскошный, прямо хоть на выставку, упрашивал, чуть не плакал, говорил, что его школьный товарищ – хороший пластический хирург, хочет свою клинику открыть. Нет, реально расплакался. А Ломидзе все равно не дал «добро». Так потом Чашкин выделил маленький кредит и своих еще добавил. Петр Иванович его все равно с головы до ног обложил разными обидными словами. Нет, тут все решает Ломидзе. И убийства тоже он организовал! Все подстроил и мои акции под эту лавочку забрать хочет. Не отдам, и все! Убьет он меня, что ли? Тогда ведь вообще ничего не получит. Пожалуй, лучше на тебя их оформлю. Не оформлю, а как там…

– Передадите в управление. А я доходы по ним буду перечислять на ваш счет.

– Так делают? – удивилась Ада Семеновна. И начала размышлять вслух: – В принципе, если надежного человека, который не кинет, найти, то для вида можно дурой прикинуться. А то потом как Крошина с женой, без похорон и панихиды, просто в печке сожгут.

– В какой печке? – не поняла Лара.

– Ты разве не в курсе, что Ломидзе решил их не хоронить, чтобы с кладбищем и с поминками не связываться, а по-тихому в крематории все сделать? Боится, видать, на открытом месте появляться.

В этот момент в кармане пиджачка Лары ожил мобильник. Она взглянула на экранчик – ее вызывал Николай. Девушка показала Оборкиной на аппаратик в своей руке и на дверь, после чего выскочила. Не успела закрыть ее за собой, как услышала последние слова Ады Семеновны:

– Хрен тебе, Петя, а не акции! Никому своего не отдам!

Николай очень удивился тому, что узнал от Лары.

– Точно, банк сливают, – сказал он. – Только тебя-то зачем подставлять? Хотя вроде подставы-то никакой. Просто Ломидзе время тянет, чтобы успеть спрятаться. Интересно, кого Петя Колыма так испугаться мог?

– Так мне соглашаться? – спросила Лара.

– Нет, конечно, – ответил Николай, – тебе лучше вообще уволиться. Что я тебя, не прокормлю?

И Покровская решила отказаться от предложения председателя правления.

Из кабинета она не выбиралась, сидела за столом. Пыталась что-то делать, но откладывала бумаги в сторону, прислушиваясь к тишине за стенами, отвечала на редкие звонки и размышляла.

После убийства Буховича подозрение могло пасть на кого угодно, в том числе и на Чашкина. А после отравления Симагина выяснилось, что последним, кто видел начальника АХО живым, был именно Артем. И после расстрела Крошина с женой опять первым подозреваемым стал Чашкин. Кроме всего прочего, теперь, после сегодняшнего разговора с Оборкиной, Лара почти не сомневалась, что именно Артем подложил на ее стол дорогой подарок – колье с сапфиром. Он выбивал кредит для школьного приятеля, у которого не было ничего: ни поручителя, ни обеспечения, сам составил за него хороший бизнес-план, а потом предоставил ему небольшой займ от банка, раз нужного не дали, и вложил собственные средства. Артем добрый, тихий человек, не пьет, писал стихи… Как-то не складывается образ хладнокровного убийцы.

Лара набрала номер кредитного отдела и поинтересовалась названием клиники, созданной другом Чашкина. Разговаривала с ней та самая дама, которая оценивала колье. Судя по всему, говорить при посторонних она не хотела, поэтому пообещала подойти через пять минут. А появилась еще раньше. Сразу положила на стол визитную карточку и начала взахлеб рассказывать:

– Клиника просто супер! И дела в ней хорошо идут, с кредитом меньше чем за год рассчитались. Ну, то есть почти рассчитались. Артем Степанович им полмиллиона евро выделил, а еще свои деньги дал, но сколько, никто не знает. Рисковал, конечно, и попросил, чтобы мы сами или знакомые наши туда обратились. Я сходила в клинику, мне веки подправили. Потом и другие наши потянулись, а там уже очередь. Но если сказать, что из «Преференц-банка», то сразу примут. Жена Ломидзе… Вы же ее видели год назад?

– Не видела, – призналась Лара, – мы тогда не были знакомы, я еще здесь не работала. Только ей-то зачем пластика? Женщина и так прекрасно выглядит.

– Потому и выглядит. А ведь расползаться начала, двойной подбородок и все остальные прелести. После того как она побывала в клинике, туда потянулись актрисы, телеведущие и вообще весь бомонд, даже иностранцы прилетают. У них там стационар коек на двадцать. Хотя сейчас, наверное, мест уже больше, потому что желающих уж очень много. Вы, Ларочка Константиновна, тоже хотите?

– Нет, не хочу. Просто мне стало интересно, что за кредит выделялся и кому.

Лара взглянула на визитку: «Линия красоты». Конечно, она слышала о клинике, видела рекламу в городе и по телевизору.

– А правду говорят… – обратилась к ней подчиненная Чашкина.

– Нет, – ответила Лара, понимая, о чем, то есть о ком, будет вопрос.

– Вот и мы не верим. Ведь Артем Степанович такой тихий, воспитанный. Он же мухи не обидит. Вы сами-то…

– Сама я мух обижаю постоянно, но они на меня заявления в полицию не подают, – ответила Лара.

– Я не в том смысле, – попыталась отговориться дама. И тут же льстиво улыбнулась: – Как ваше колье? Такое красивое!

Но тут дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Гущин. Заглянул и сразу вошел.

– Вот и все, что я хотела у вас узнать, – демонстративно громко, по-деловому произнесла Лара.

Сотрудница кредитного отдела поняла ее как надо и тут же удалилась.

Владимир, дождавшись, когда закроется дверь, вздохнул.

– Тяжело? – с сочувствием посмотрела на него Лара.

Гущин кивнул. После чего подошел к столу, опустился в кресло для посетителей и пожаловался:

– Почти не спал сегодня.

– Если из-за нас с Колей, то прости.

– Я просто думал. Сначала про убийства в банке, потом вообще о жизни. Зачем люди живут на земле? Зачем им богатство? Наверно, глупо об этом размышлять, но меня вдруг припекло. Вот смотри: у человека есть место, где жить, есть работа, которая прокормит его семью. Что еще надо? Деньги у него в банке лежат, еще под кроватью в чемодане, но ему все мало. А куда больше? Ведь человека любят не за то, что богат, не за дорогой автомобиль или шубу. Можно даже купить место в каком-нибудь парламенте, уважение – вряд ли… – Гущин посмотрел на Лару. – Да, глупо размышлять о том, что и так всем известно, но я представлял свою жизнь, которая вполне обычная, хотя о себе я не хотел бы думать как об обычном человеке. Пусть я небогат, а о деньгах вспоминаю в последнюю очередь. Когда их нет, например. Бывшая жена меня уговаривала, чтобы я в ГИБДД перевелся, потому что там разбогатеть можно. И ведь она-то считала себя нормальным человеком, я же, по ее словам, дурак. Только мне нравится то, чем я занимаюсь. Пусть людей и не перевоспитываю, зато стараюсь оградить и без того униженных от мерзких и жадных подонков.

Владимир замолчал. Судя по всему, чувствовал себя неловко от этих признаний.

– Примитивно мыслю? – поднял он глаза на Лару.

– Зачем ты так? – попыталась успокоить его девушка. – Многим вообще нечем мыслить, а ты до самой сути докапываешься…

– Примитивно, примитивно. Да я и сам понимаю, что примитивный. Поэтому ты, наверное, выбрала Кольку. Тот книжки читает, говорит, что надо постоянно учиться. А я и без того с работы вымотанным возвращаюсь. Не надо было мне надеяться на что-то. Ладно, пойду я лучше. Зачем только приперся…

Гущин и в самом деле собрался уходить – встал, двинулся к двери. Лара поспешила за ним, считая, что Володя обижен на нее, хотела остановить и поговорить о чем-то отвлеченном – порасспрашивать о ходе следствия, например.

Оба оказались уже у двери и услышали, как кто-то вышел из кабинета Оборкиной. А следом оттуда вылетел голос Ады Семеновны:

– Ничего я тебе не должна! Ну и что ты со мной сделаешь?!

Гущин немного приотворил дверь и приблизил лицо к щели.

– Ломидзе, – шепнул.

Похоже было, что следователь удивился тому, каким тоном главбух разговаривает с председателем правления.

– Они что, поссорились? – поинтересовался Владимир.

– Ломидзе планирует уехать на какое-то время, объясняет, что ему надо отдохнуть.

Гущин прикрыл дверь.

– Ну-ка, ну-ка, с этого момента поподробнее, пожалуйста. Как же он банк бросит? Кто вместо него будет руководить?

– Я, – призналась Лара. – Если соглашусь, конечно.

Владимир сделал удивленное лицо.

– Ломидзе тебе это сам предложил?

Покровская кивнула.

Гущин прислушался к тишине в коридоре и шепнул:

– Соглашайся. Не знаю, что именно у вас происходит, но ты-то точно ни при чем. Ломидзе тебя подставлять не будет. Мне кажется, тут вообще дело не в банке, иначе первой бы грохнули… прости, убрали… вашего главбуха, потому что во всех делах бухгалтер всегда в доле.

Следователь вышел из кабинета и тут же вернулся.

– Нет, не соглашайся. Возьми лучше больничный, сиди дома. Запрись и некому не открывай.

– Так и сделаю, – пообещала Лара.

Для себя она уже все решила. Николай посоветовал отказаться от выгодного предложения, и Гущин тоже. А если банк в самом деле разваливается, то наверняка придется искать новую работу. Но, во-первых, кому, как не ей, знать, что у «Преференц-банка» все нормально с отчетностью и с прибылью, а по словам Ломидзе, есть перспективы для роста, во-вторых, Лара уже привыкла к кабинету, к своим обязанностям, знала работу и то, что начальство довольно ее работой. С Адой Семеновной отношения почти дружеские… В общем, отказаться можно, уйти… уйти нельзя. Ведь увольнение будет очень похоже на предательство. И потом, что ей может угрожать? Или кто?

Одним словом, она решила согласиться. Лара была счастлива, а счастливый человек не думает об опасности. Несчастные люди ночью долго не могут заснуть, а счастливые не хотят, потому что переполнены радостью и верой в бессмертие…

На столе лежала оставленная визитка с адресом и телефонами клиники. Девушка бросила ее в ящик стола, но тут же машинально достала кожаную визитницу и убрала карточку в нее, сама не зная зачем.

Через полчаса вернулся Петр Иванович, и Лара дала согласие на время побыть управляющей. Ломидзе сразу вызвал Аду Семеновну. А Порфирьев пришел без приглашения. Похоже, он заранее уже все обсудил с председателем правления, поэтому присутствовал молча, сидел, смотрел в одну точку и слушал, как работники банка планируют его последующую деятельность. Ни о чем другом не говорили, убитых не вспоминали, тихого злодея Чашкина, подозреваемого, тоже, словно те не имели к банку никакого отношения. Разговор получился долгим, Лара уже думала даже, что заседать придется до ночи. Но ровно в шесть Ломидзе взглянул на часы:

– Рабочий день закончен, продолжим завтра с утра. Подготовьте свои предложения.

И показал на дверь обеим женщинам.

Возвращались к своим кабинетам молча, не спеша. И только отдалившись на приличное расстояние, Оборкина сказала:

– Если б я тебя не знала, то подумала бы, что это все ты подстроила. Тихая такая, а за восемь месяцев всех конкурентов устранила, сама в управляющие выбилась. Мало того, мы сами тебе на блюдечке акции преподнесли.

– Но мне их никто не дарит.

– А какая разница? Кто тебе мешает Ломидзе и меня убрать и взять их насовсем, даром?

Оборкина вставила ключ в замочную скважину двери своего кабинета.

– Ладно, успокойся, я так не думаю. Симагин-то тебе не конкурент был. К тому же я точно знаю, кто это сделал.

Главбух распахнула дверь:

– Заходи.

Когда они обе оказались в кабинете, Ада Семеновна заперла дверь, и Лара подумала: сейчас она расскажет, кого подозревает. Оборкина открыла сейф, достала из него бутылку коньяка и две рюмки.

– Будешь?

Девушка отрицательно покачала головой. А главный бухгалтер открыла пробку, поднесла горлышко бутылки к носу и принюхалась. Вздохнула и воскликнула:

– Вот как теперь приходится жить! Сегодня во время обеда эту бутылку купила, принесла и сразу в сейф поставила, а все равно страшно, вдруг туда что-то подсыпали. Ты в запахах разбираешься?

Лара опять помотала головой. Ада Семеновна понюхала еще раз, наполнила коньяком едва ли половину рюмки. И из ее груди вырвался новый вздох:

– Так и с ума можно сойти, если всего бояться…

Однако, перед тем как сделать глоток, она опять понюхала коньяк.

– Ну, за наше здоровье.

Выпила залпом, поморщилась и понюхала тыльную сторону собственной ладони.

– Жалко банк, – произнесла Оборкина, – забирают его у нас. А ведь своими руками предприятие создавали. Мы же тут как одна семья жили, а теперь все, пустота. Непонятно только, почему тебя ставят на руководство.

– Так ведь Ломидзе…

– Да он уже давно все понял. Возможно, и хочет хоть коготочком зацепиться, но ему, как видно, больше нашего известно. Ему жена изменила, а Пете уже не до нее. Просто выставил и приказал самой на развод подавать.

– Откуда вы знаете?

– Сам он мне и сказал. Чего ему скрывать? Мы ж давно знакомы. Я тебе не говорила, мы ведь даже учились какое-то время вместе. Это он, кстати, тогда мне сапожки те предложил, на которые твоя мама деньги мне дала. Учебу Петя бросил, только позже восстановился, когда финансовое образование потребовалось. А если б не были знакомы, взял бы он меня сюда, как ты думаешь? Ни за что на свете, сколько бы Оборкин ни просил. Помнил меня, знал, что не предам. Вообще, ему твоя мама нравилась, а Нина его ухаживания не принимала. В перерывах между лекциями все студенты в курилке, а она где-то на подоконнике с книжечкой стихов. Знаешь, я даже думаю, что именно Нина Петю на поэзию подсадила. Ну и чего в жизни добилась со своей поэзией? – Ада Семеновна помолчала. – Ладно, это все лирика, а на деле надо как-то выкручиваться сейчас. Я, скорее всего, на больничном отсижусь, а там посмотрим. Но, судя по всему, меня все равно очень скоро попросят отсюда. Куплю себе домик где-нибудь на море, удочерю девочку какую-нибудь… Может, мужика себе найду, чтобы не скучно было. Только где нормального мужчину найдешь? Нормальные уже все пристроены… Как, кстати, у тебя со следователем?

– С каким? – осторожно переспросила Лара.

– С Гущиным. Он так вокруг тебя крутится, так смотрит…

– У меня с ним ничего нет, если вы имеете в виду близкие отношения.

– Не хочешь рассказывать, и не надо, – подытожила Оборкина.

Похоже было, главбух не верила ни одному слову своего заместителя. И казалась не такой приветливой, как обычно. Возможно, новое назначение Лары стало для нее полной неожиданностью.

Ада Семеновна посмотрела на бутылку и махнула рукой:

– Пожалуй, приму еще пятьдесят капель. Эх, чему быть, того не миновать.

На сей раз она налила почти полную рюмку. Но сразу пить не стала. Посмотрела на своего заместителя.

– Я всегда думала, что молодость – это время, данное для того, чтобы успеть обеспечить свою старость. Потому и от первого мужа ушла, поняла, что с ним до старости не доживу, а если удастся до пятидесяти дотянуть, то окажусь к тому времени на таком дне, что лучше заранее в петлю. За Оборкина пошла не по любви, оттого, что… – Ада Семеновна замолчала и взяла со стола рюмку. – Послушай моего совета: если тебе кто-то приглянется, то не тяни – сразу замуж за него выходи, а то потом тяжко с этим будет. Я вот вроде могу теперь выбирать, а из кого? Пару лет назад пыталась через Интернет, да только на первой встрече все и заканчивалось. Я надевала что-нибудь попроще – старенькие туфельки, сумочку убогую брала… Сидим в какой-нибудь забегаловке, я ресторанное меню долго рассматриваю, словно подсчитываю, а претендент меня рассматривает. И такое разочарование у него в глазах, словно не с будущей подругой пришел знакомиться, а философский камень искать. Знаешь, что такое философский камень?

– Мифический эликсир, якобы превращающий любой металл в золото.

Ада Семеновна выпила залпом коньяк и, поморщившись, кивнула, хотя, кажется, имела свое мнение на сей счет.

– Что-то типа того… Ну вот, значит, наблюдаю за мужиком, и мне так тошно, что приходится тратить время на дураков. Все они, как один, поливали своих бывших жен, почти у каждого героическое прошлое… Врали, конечно. Идешь рядом с таким, а у него при ходьбе в кармане мелочь звякает, даже неловко. А сколько альфонсов молодых! Вроде накачанные, прилизанные, услужливые, но деньги без зазрения совести клянчат по любому поводу, да еще из сумочки тырят, стоит только отвернуться. От одиночества общение с ними не спасает – от собачек с бантиками и то больше толку. Как подумаю, что умирать одной, без родной души рядом, придется, такая тоска нападает…

– Вам рано еще о смерти думать, – не дала главбуху договорить Лара.

Ада Семеновна посмотрела в окно, за которым проплывали рваные тучи, и в очередной раз тяжело вздохнула:

– Оборкин говорил, что каждое утро, просыпаясь, надо благодарить бога за то, что дал еще один день, а жить следует так, чтобы после тебя не осталось ни долгов, ни дурного слова. Ох, что-то мы не о том говорим. Я хотела о другом, а ты меня сбила…

Вообще-то говорила она одна, но Лара не хотела спорить, просто осторожно напомнила:

– Вы сказали, что точно знаете, кто стоит за всеми убийствами.

Главный бухгалтер молчала, но вряд ли обдумывала ответ, скорее всего, размышляла, стоит ли делиться своими догадками.

– А ты сама разве не пыталась понять? Сначала надо решить, для чего все это нужно. Если кто-то хотел взять банк, то тогда не требовалось убирать Буховича, Симагина, даже Крошин не стал бы помехой, достаточно было избавиться от Ломидзе. Значит, все остальные лишь для отвода глаз. И Чашкина подставить так грамотно мог только тот, кто хорошо его знал, значит, либо Ломидзе, либо Макаренко.

– Макаренко? – удивилась Лара. – А зачем это Борису Абрамовичу?

– Мне кажется, он задумал провернуть какую-нибудь аферу с ценными бумагами, подставить банк и уехать далеко-далеко. Бухович мог помешать – и где теперь Леня? Чашкин мог запретить, ведь в бумагах разбирается получше Макаренко, – Артема нет. Думаю, Борис Абрамович за наши денежки купил на бирже то, что не стоит ни копейки, прибыль с продавцом разделил, а теперь убирает тех, кто его за такую самодеятельность прижать способен. И выходит, следующим будет Ломидзе. Хоть Петр Иванович и говорит, что уедет за границу, но он не такой, чтобы просто сдаться. Если, конечно, Макаренко заранее не договорился с корпорацией, явившейся к нам.

– Им-то это зачем? Они и так были готовы купить «Преференц-банк».

– А зачем покупать то, что бесплатно падает в руки? Да и так ли нужен им дохленький, по их понятиям, банчик? Конечно, если не спланировали какую-нибудь аферу, по сравнению с которой задуманное Борей Макаренко просто школьная самодеятельность.

– И что теперь?

– А я почем знаю? Нам остается только ждать. Потом будем думать, как жить дальше.

Оборкина посмотрела на бутылку, взяла ее со стола, поднялась и шагнула к сейфу. Но остановилась и убрала коньяк в свою сумочку, сказав мимоходом:

– Береженого бог бережет.

Лара поняла, что разговор закончен, хотела попрощаться, однако Ада Семеновна остановила ее:

– Слышишь шаги?

Лара прислушалась: по коридору кто-то шел – не спеша, останавливаясь возле каждой двери.

– Охранник.

Оборкина тряхнула головой и прошипела:

– Тише ты!

Шаги стихли возле двери кабинета главного бухгалтера. Ада Семеновна стояла в напряжении, словно ожидая, что через мгновение к ней ворвется кто-то, кого она меньше всего ожидает увидеть. Несколько секунд женщина не шевелилась и не дышала даже. Лара не выдержала и распахнула дверь, Оборкина при этом вздрогнула.

В коридоре было пусто.

– Нервы ни к черту, – произнесла главбух.

– Звуки из вентиляционной шахты доносятся, – попыталась успокоить ее Лара, – кто-то на первом этаже ходит. Там что находится? Комнаты охраны, АХО, водительская…

Оборкина кивнула, но продолжала стоять.

– Сергей Павлович Каретников любил так ходить. Медленно, словно прислушивается. Потом мог заглянуть в кабинет, посмотреть и уйти, слова не сказав. После его похорон шаги эти стали слышаться, потом пропали, а теперь снова появились.

– Откуда им взяться, если никого в коридоре нет?

Ада Семеновна прислушалась – на сей раз никаких звуков не было.

– Каретникова с женой и ребенком хоронили в закрытых гробах. А ребенку было тогда лет десять. Могильщики, когда стали его в землю опускать, даже удивились – совсем невесомый гробик. Мне тогда это в память так врезалось, что спать не могла. Ночью лежу, и кажется, что где-то рядом малыш плачет. Подушкой голову накрываю, а саму от страха трясет. Потом уж узнала, что у соседей этажом выше ребенок болеет, а ведь чуть умом не тронулась…

Дверь внезапно отворилась, и Оборкина вскрикнула.

На пороге стоял Ломидзе.

– Испугал! – замахала на него руками Ада Семеновна.

– Иди домой и запрись, чтобы нестрашно было, – посоветовал председатель правления. И, посмотрев на Лару, спросил: – Вас подвезти?

Девушка помотала головой.

– Как знаете. Кстати, когда меня здесь не будет, мой автомобиль и охрана будут работать на вас. Я уже дал указание. – Петр Иванович говорил, почему-то глядя теперь на Оборкину.

Он стоял в дверях, ожидая, как видно, что Лара немедленно закончит разговор с главбухом и выйдет. Но первой к дверям направилась Ада Семеновна.

– И в самом деле, пора заканчивать, – сказала она, – надоело все.

В коридоре вдруг обняла Лару, посмотрела вслед уходящему председателю правления банка и шепнула на ухо девушке:

– Жалко будет, если мы с твоей мамой не встретимся. Хотелось бы о многом…

Не договорила и быстрым шагом стала догонять Ломидзе.

Вернувшись в свой кабинет, Покровская еще раз попыталась связаться с Николаем – его телефон по-прежнему был выключен или находился вне зоны действия сети.

Лара спустилась по лестнице в вестибюль и увидела Алексея, сдающего на вахту ключи. Потом рабочий подошел к двери, но задержался, явно ожидая, когда она распишется в журнале.

– Кто-нибудь из руководства еще остался в банке? – спросила девушка у охранника.

Тот пожал плечами и брякнул:

– Так у нас и руководства скоро совсем не останется.

И, тут же поняв, что подобным образом шутить нельзя, сообщил, что несколько минут назад уехал председатель правления, за ним отбыла главный бухгалтер.

Покровская шагнула к выходу.

– А за ними Макаренко выскочил как ошпаренный, – вспомнил охранник, – даже ключи не сдал.

На улице начинал моросить дождик. Машины Николая поблизости не было, хотя Лара надеялась, что он встретит ее.

– Я вас подвезу, – предложил Алексей, – все равно мне надо в автомагазин.

Вероятно, мужчина специально ее дожидался и даже автомобиль свой перегнал и поставил прямо перед входом, что оказалось как нельзя кстати: едва они оказались в салоне, как хлынул ливень. Заработали щетки, с трудом справляясь с потоками, заливавшими лобовое стекло. Натужно разогревался двигатель, пахло бензином.

– Ходят слухи, что скоро вы возглавите банк, – сказал Алексей.

– Откуда вам известно?

– Девушки в кассовом зале беседовали, а я как раз там работал.

– Честно говоря, мне это не надо, хотя…

Лара посмотрела на спешащих к автобусной остановке людей и спросила:

– Место начальника АХО до сих пор вакантно?

Алексей кивнул.

– Ну вот, если буду управлять, назначу вас командовать административно-хозяйственной частью. Не будете возражать?

– Я подумаю. Предложение заманчивое, зарплата вдвое, а то и втрое больше по сравнению с моей нынешней.

Глава 17

Следующим утром Лара спешила в банк, хотела прийти раньше обычного. Но когда подбегала к зданию, заметила, как в ворота въехала машина Ломидзе. А потом сразу выехал автомобиль, привозивший на работу главного бухгалтера. Покровская тут же набрала номер мобильного Ады Семеновны, чтобы предупредить о том, что председатель правления уже на месте. Оборкина не отозвалась на вызов. Впрочем, она все равно не смогла бы приехать быстрее: машина, посланная за ней, только что ушла.

Лара поднялась на второй этаж и увидела стоящего возле ее кабинета Петра Ивановича. Это было неожиданно, потому что обычно председатель правления, когда хотел пообщаться, вызывал ее к себе, причем чаще всего звонила его секретарша. А сейчас вот стоял и ждал, видимо, только что подошел.

Девушка поздоровалась, открыла дверь и первым пропустила в свой кабинет начальство.

– Я ненадолго, – пообещал Ломидзе, – просто пришла в голову одна мысль, хочу прямо сейчас поделиться.

Он остановился у порога, дождался, пока Лара сядет за свой стол, после чего продолжил:

– Я подумал, что во всем происходящем в последнее время в банке нет никакой логики. Ведь правда?

Лара кивнула.

– Так вот, поскольку случайностей и совпадений в цепочке трагических событий быть не может, а мистической злой силы, противостоящей нам, в природе не существует, то выходит, что за всем этим стоит воля и злой умысел определенной группы лиц. Причем данная группа лиц имеет целью не захват банка, потому что ущерб имиджу нашего учреждения нанесен столь огромный, что восстановить его будет трудно. Если мстят банку, то непонятно за что. И почему, собственно, пострадали безобидный, в общем-то, Бухович и Симагин, который вовсе не при делах? Если бы убрали меня, то понятно. С Крошиным тоже ясно. Но почему-то начали с Лени и начальника АХО. И при чем тут Чашкин? Банк по идее уже сейчас можно было бы закрывать, но тут появляется мощная структура, которой плевать на то, что у нас происходит. Ее хозяева поставили перед собой определенную задачу и не собираются от нее отказываться, кого бы здесь еще ни грохнули. Если так, то, по крайней мере, за банк я могу быть спокойным.

Ломидзе умолк и посмотрел на Лару. Надо было что-то отвечать: наверняка ведь Петр Иванович пришел к ней не для того только, чтобы поделиться своими предположениями.

– Простите, но я до сих пор не могу понять, что в нашем банке такого, чтобы привлечь крупную корпорацию, у которой фактически неограниченные финансовые возможности, – сказала Покровская.

– Как раз теперь возможности у них ограничены, – покачал головой Ломидзе. – Да, доход компании огромен, она, как вы знаете, в сотне крупнейших мировых, и выход на западные банки, на кредиты, на инвестиционные потоки у них был самый прямой. Но сейчас против России введен режим санкций, и корпорация в числе первых попала под них. А планы грандиозные: разработка новых месторождений, строительство заводов по переработке. Прибыли на это не хватает, и от Запада отныне денежных поступлений ждать не приходится. Надо искать деньги в России. А кто в нашей стране является крупнейшим инвестором? Естественно, народ. Накопления населения лежат в банках, которые их практически не используют для инвестиций, ведь в случае потери банкам будет не рассчитаться с вкладчиками, как бы ни страховать свои риски. Для кредитно-финансовых организаций единственным источником дохода является потребительское кредитование, но, хотя ставки сумасшедшие, прибыль не всегда оправдывает ожидания: многие кредиты не возвращаются. Люди берут их, зачастую заранее зная, что отдавать будет нечем. На самом деле нужна новая стратегия. Если, например, агрессивной рекламе удастся убедить население, что не надо вообще брать кредиты ни на покупку нового телевизора, ни на приобретение автомобиля или айфона. Достаточно взять купонные облигации надежного банка, тогда можно будет и деньги сохранить, и на доход купить все, о чем люди мечтали, пусть не прямо сейчас, а через год, хотя, может, и раньше – через полгода или через квартал, смотря как часто начисляется прибыль. Достаточно убедить человека, что, взяв в долг сто баксов на телефон, к примеру, он через год отдаст триста, а если сам на двести баксов приобретет не телефон, а купонные облигации, то через год будет иметь триста. Главное – внушить возможному покупателю веру в надежность этих ценных бумаг, в надежность самого эмитента, то есть в устойчивость организации, выпустившей данные ценные бумаги. Если эмитентом выступит наш банк, а всем будет известно, что за ним стоит естественная монополия, не только не убыточное, но высокодоходное предприятие, то мы сможем отщипнуть часть инвестиционного пирога. Мы просто перекачаем средства из других банков – те самые средства, которые население хранит на своих депозитах под пять-семь процентов годовых. Важно только правильно выстроить рекламную стратегию, убедить вкладчиков, что они перестают быть нулями без палочек, а становятся совладельцами природных богатств нашей страны, то, что обещали и не смогли выполнить коммунисты, становится реальностью при новом подходе к распределению. И никакие западные санкции уже не смогут помешать.

– А людям не проще приобретать не облигации какого-то банка, а акции естественных монополий? – поинтересовалась Лара.

– Не проще. Доступности к акциям нет. Только через биржу, через брокерские конторы и только крупными пакетами. А у нас будет открыта сеть отделений, где вкладчикам будет доступно объяснено, как и из чего формируется их будущая прибыль. Тем более что крупная компания и без того уже у всех на слуху… На самом деле подготовка к этому идет давно – подбирался банк, было несколько претендентов, мы оказались в списке почти случайно, но выбор тем не менее оказался в нашу пользу. И вот мое предположение: это не очень понравилось конкурентам, потому у нас и случилось то, что случилось. Этакая теория управляемого хаоса – мочат всех подряд… Вернее, мочили, теперь все закончится. Уверяю вас, расследованием убийств занимаются очень серьезные структуры. Вашему Гущину, то есть полиции, далеко до их возможностей. Мне уже пообещали, что скоро установят и заказчика, и исполнителей преступлений.

– Тогда мне непонятно, почему вы не объяснили все это на заседании правления. И зачем тогда требовать передачу акций в управление? Тем более мне, которая не посвящена во все подробности ваших договоренностей с корпорацией. Ада Семеновна наотрез отказывается расставаться со своим пакетом…

– С Оборкиной уже все решено. Вчера мы с ней заехали к нотариусу и все оформили как надо. Разве она вам не звонила вчера?

– Ни вчера, ни сегодня. Я пыталась с ней связаться, но она трубку не снимает, – объяснила Лара. – А на рабочем месте ее до сих пор нет.

– Я Аде Семеновне вчера объяснил: да, после эмиссии доля ее уменьшится, зато стоимость акций вырастет. Надеюсь, обороты будут такими, что через год будет новая эмиссия, после которой мы войдем в десятку крупнейших банков страны по величине собственного капитала, а по обороту – в пятерку…

Петр Иванович говорил спокойно, откинувшись на спинку кресла, и выглядел как обычно. Но Ларе вдруг показалось, что председатель правления чего-то боится. Хотя, вероятно, он просто волнуется из-за того, что все запланированное может в последний момент сорваться. Или опасается за свою безопасность?

– Естественно, я не сообщил Оборкиной, что нас давно уже проверяют, причем проверяют не только деятельность банка в целом, но и каждого отдельно взятого сотрудника. Мне даже представили список работников, от которых я должен избавиться в кратчайшие сроки. Самое удивительное, что самый высокий рейтинг у вас, потом идет Артем, а всех остальных назвали балластом.

– Ады Семеновны в списке на сохранение нет? – догадалась Лара.

Ломидзе покачал головой:

– Нет. Хуже, чем у нее, показатели только у Макаренко. Но его проверяли и по другим делам, где он выглядел не совсем компетентным, мягко говоря.

– А Симагин?

– Его работу не проверяли. Возможно, он мог бы остаться, но был рекомендован на увольнение за пристрастие к алкоголю. Люди, занимавшиеся проверкой, посчитали, что в этом смысле Симагин неисправим.

– Интересно, кто мог столь тщательно изучить коллектив? Да еще так, чтобы никто не заметил наблюдения. Кто-то был внедрен специально?

– Наверняка. Но я не интересовался. Меня спросили только, буду ли я возражать против подобной проверки, и я, конечно, согласился. А кто конкретно копал, неважно. Выяснить не составит труда, но зачем?

Ломидзе посмотрел на часы. После нажал кнопку селектора и произнес, обращаясь, судя по всему, к своей секретарше:

– Сообщи, когда появится Оборкина.

После чего посмотрел на Лару.

– Что-то еще хотите у меня узнать?

– Когда все начнется? – поинтересовалась она.

– Вы имеете в виду перемены? – переспросил Петр Иванович. – Планировали начать неделю назад, но после того, что случилось с Буховичем, решено было дождаться конца расследования. Теперь, думаю, через месяц. А я пока погрею косточки в теплых краях, потому что потом времени на отдых долго не будет.

На этом, собственно, беседа была закончена, но уходить Ломидзе явно не хотелось.

– Мне нравится, как вы работаете, – произнес он. – Даже не ожидал, что Ада может привести кого-то дельного. А когда увидел такую молодую и очаровательную девушку и вовсе…

Ломидзе не успел договорить – в кабинет ворвалась его секретарша с красным, искаженным от ужаса лицом.

– Петр Иванович, – выдохнула она с надрывом, – Аду Семеновну…

– Что такое с Адой Семеновной? – спросил Ломидзе, недовольный тем, что его прервали.

– Ее убили, – совсем тихо, почти шепотом, закончила фразу секретарша.

Ломидзе замер, потом резко поднялся.

– Когда?

– Не знаю, – прошептала перепуганная девушка. – Водитель приехал за ней, ждал, когда выйдет. Звонил ей по телефону, потом в дверь тоже. Но она не отвечала. Тогда он вызвал Порфирьева и парня из АХО. Они вскрыли дверь и обнаружили Аду Семеновну мертвой. Теперь там полиция работает.

Секретарша перевела взгляд на Лару, чтобы начальник догадался, кто именно из следователей находится в квартире убитой. Тут же в кабинет вошел Порфирьев. Хотел что-то сказать, но промолчал.

Петр Иванович кивнул, и мужчины вышли.

Когда девушки остались вдвоем, секретарша закрыла лицо руками и заплакала, пробормотав:

– Господи, когда же все это закончится…

Покровская молчала.

Помощница Ломидзе немного успокоилась, вытерла слезы и, тяжело вздыхая, отправилась на свое рабочее место.

Лара не могла поверить в смерть Оборкиной. Но надеяться на то, что кто-то ошибся, было бесполезно. Она набрала номер Гущина. Тот ответил сразу, но произнес только два слова:

– Я перезвоню.

Позвонил через час и сказал, что заскочит вечером к Ларе домой.

Владимир пришел, как и обещал. Позвонил в дверь, но, перед тем как войти в квартиру, помялся немного, потом долго вытирал подошвы о коврик перед порогом, словно прислушивался, пытаясь понять, одна ли Лара. Когда же наконец вошел, сразу предупредил, что ненадолго. Но от чая отказываться не стал. Опустился за стол и тут же приступил к рассказу:

– Оборкину убили вчера вечером, после девяти, когда уже стемнело. По-видимому, Ада Семеновна вернулась домой, включила свет, сняла обувь, вошла в комнату и собралась задернуть шторы. В этот момент в нее выстрелили через окно. Женщина упала, не выпуская из руки занавеску, которая сорвалась с карниза и накрыла тело. Выстрел был один, смерть наступила мгновенно. Киллер находился в расселенном и подготовленном к сносу здании, оттуда до дома Оборкиной почти триста метров. Выстрел был произведен из снайперской винтовки «Ремингтон R11», которую обнаружили на пятом этаже. И способ убийства, и оружие подтвердили, что исполнителем был хорошо подготовленный человек, может, из бывших военных, одним словом, профессионал, для которого данное преступление было явно не первым. Место, где нашли винтовку, обследовали, но ничего более не нашли: ни окурков, ни остатков еды, ни отпечатков подошв и уж тем более пальцев. Это говорит о том, что позиция была выбрана заранее, однако убийца не находился там постоянно, поджидая жертву. То есть он точно знал, когда Оборкина появится дома, и пришел на выбранную точку ровно к этому времени, успел расчехлить винтовку, установить оптический прицел на кронштейн. Привозили служебную собаку, которая вроде взяла след, но, когда вышли из дома, потеряла его. Возможно, киллер уехал на автомобиле, однако отпечатков протекторов нет – там асфальт.

– Если винтовка иностранная, то, возможно, тот, кто стрелял, не местный, – предположила Лара.

– Все может быть. Кстати, интересен выбор оружия. Например, снайперская винтовка Драгунова – неплохая штука, но установить происхождение «СВД» проще. К тому же «Ремингтон» компактнее, да и прицел на нем хороший – четырнадцатикратный. Так что, если учесть расстояние, с которого произведен выстрел, промахнуться было сложнее, нежели попасть.

– А свидетели?

– Ищем, опрашиваем. Пока никаких результатов. Видимо, киллер прибыл, когда уже стемнело. А фонари там не работают. Искать того, кто стрелял, при том что его никто не видел, дохлый номер. Но мне давно уже понятно: убийца – не маньяк-одиночка, на самом деле киллеров несколько, в каждом эпизоде по заказу работает уже другой. Устойчива эта группа, или каждый раз подыскивается новый исполнитель… Один заказчик или…

Раздался звук открываемой двери. Гущин напрягся и, видимо поняв, кто мог прийти, поднялся.

– Мне, пожалуй, пора.

На кухню вошел Николай.

– Оставайся, – предложил он Гущину. – Тем более нам есть о чем поговорить. Про Оборкину уже знаю. Теперь получается так, что из всех, кого мы знаем, единственный человек, которому выгодны все три убийства, – Петр Иванович Ломидзе.

– Мы уже работаем по нему, – кивнул Владимир. – Но он ведь не дурак, к нему сложно подобраться. К тому же непонятна его цель. Зачем ему все? Почему именно сейчас? Если на банк упадут большие деньги, оттого ли только, что не хочет делиться? Это три рубля на четверых разделить трудно, как ни крути – каждому мало, а когда три миллиарда, всем хватит.

– Ну, например, убирает свидетелей, тех, кто про него что-то знает. Но только что именно?

– Ломидзе собирается уехать, потому что чего-то боится, – вспомнила Лара.

– Вряд ли, – не согласился Николай. – Скорее, хочет отсидеться на время следствия. Только в этой версии имеется слабое звено – Чашкин. Какой-никакой, а все-таки родственник, Ломидзе знает его с раннего возраста, а потому какие-то чувства к нему должны быть. Не зверь же Петр Иванович, в конце концов. Тем более пасынок тихий, безобидный человек и очень исполнительный сотрудник.

– Такие самые опасные, – высказал свое мнение Гущин.

– Есть еще кое-что, – напомнила Лара, – дорогое колье, которое мне неизвестно кто подкинул. Я думаю, это сделал Артем, а Ада Семеновна не сомневалась, что Ломидзе.

– Тебе надо было спросить каждого, – подсказал Гущин. – Вот взяла бы и спросила, чтобы теперь не гадать. – И посмотрел на Николая: – Ты бы хоть посоветовал девушке.

Похоже было, Володя смирился с тем, что Лара любит не его. Чай пил медленно, но долго засиживаться все равно не стал. Уходя, на прощание устремил на Покровскую проникновенный и… осуждающий взгляд. Ну да, всегда обидно расставаться с мечтой…

Глава 18

На работу ходить не хотелось. И, судя по всему, это нежелание было общим для всего коллектива. Сотрудники сидели в своих кабинетах, предпочитая лишний раз из них не выбираться, а если и приходилось, то делали это лишь при крайней необходимости и на повышенной скорости, словно находились во фронтовых условиях и передвигались от укрытия к укрытию, опасаясь нарваться на пулю снайпера или попасть под минометный обстрел. Даже на обед не вылезали из своих кабинетов, принося с собой бутерброды и растворимую лапшу в картонных стаканчиках. По-прежнему по коридорам ходили увлеченные чем-то люди в черном, усиленно притворявшиеся нужными банку специалистами. Порфирьева все боялись, кто-то пустил слух о том, что предстоят увольнения, а отутюженный глянцевый человек в начищенных до блеска ботинках как раз и занимается расстановкой кадров. Он входил в кабинеты без стука, не здороваясь и тыкая всем. Это, пожалуй, стерпели бы, но то, что Порфирьев произносил фразы равнодушно, вполголоса, почти сквозь зубы, пугало и грозило неприятностями.

Заглянул мужчина, разумеется, и к Ларе. Правда, ей не тыкал, но в кресло для посетителей опустился без приглашения. И заявил:

– Да, карьера у вас резко в гору пошла. В другое время вы, Лара Константиновна, стали бы для следствия основным подозреваемым.

– В какое время? – уточнила Покровская, не отрывая взгляда от сводной ведомости.

Порфирьев не ответил, а девушка не собиралась наблюдать за его реакцией.

– Кабинетик бы сменили, – посоветовал глянцевый человек, – вам теперь по статусу полагаются и приемная, и секретарша. А лучше секретарь-референт. Кстати, за вами теперь персональный автомобиль – тот, на котором прежде ездил Бухович. Водитель, разумеется, другой, прежнего мы уволили. Ломидзе приказал еще и охрану дополнительную выделить… Вы слушаете меня?

– Очень внимательно, – ответила Лара и наконец подняла голову.

Порфирьев смотрел на нее пристально, гипнотизируя холодным равнодушным взглядом.

– Машина и охрана – это, наверное, хорошо, – обронила она, – только я никуда особо выезжать не собираюсь. А живу, как вы знаете, недалеко – пять минут пешком.

– Для киллера достаточно и секунды. Кстати, за одну только секунду стрелок столько заработать может – другим лет пять надо от звонка до звонка вкалывать. Тысяч сто евро за один заказ хороший специалист получает.

Слышать такие вещи было неприятно, и Лара кивнула лишь для того, чтобы закончить разговор об убийствах и киллерах.

– Ладно, пусть будет машина с охранником.

– Вот и славненько, – все тем же ледяным голосом продолжил Порфирьев. – Теперь, если надо куда-то ехать, вызывайте машину. А сначала мне доложите, куда и по какой надобности отправляетесь, а я уж решу, сколько вам в сопровождение людей дать – одного или четверых.

– Соседей по дому пугать? – усмехнулась Лара.

– Испугаются или нет – их дело, а вот уважать будут точно.

Глянцевый человек поднялся, еще раз оглядел рабочий стол Покровской и, не прощаясь, направился к выходу.

– Кабинетик все-таки поменяйте, – то ли приказал, то ли посоветовал уже с порога.

После его визита настроение было вконец испорченным. Лара отложила бумаги и посмотрела в окно. В голову лезли нехорошие мысли и путались. Почему-то вспомнился Бухович с его яркими галстуками, собеседование, которое он устроил, принимая ее на работу. Года не прошло, а как все повернулась. Если бы все знать заранее… Если б можно было предвидеть, какие вещи будут твориться в банке, попав в который Лара радовалась поначалу и старательно пыталась понравиться начальству…

Да, такое было и вспоминалось теперь с чувством стыда и обиды за то, что приходилось унижаться.

Хотя Ада Семеновна вроде привязалась к ней искренне. Рядовые сотрудники, замечая это, иначе относились к новой сотруднице – почтительно здоровались с ней и приветливо улыбались, встречаясь в коридоре. Все это кануло в Лету, больше не будет спокойной и размеренной жизни, не будет Ады Семеновны с ее рассуждениями о жизни и рассказами о двух своих мужьях. Одного женщина вспоминала с обидой, о другом отзывалась уважительно и с благодарностью, а кого любила больше, и сама, кажется, понять не могла. Хотя о любви к ним она не говорила ни разу. А ведь любила, потому и вспоминала.

Любовь, куда же без нее… И как Лара жила без любви столько времени? Теперь все изменилось, жизнь стала светлее и осмысленнее. И страхов не стало. Нет, страх все-таки остается. Потому что сколько угодно можно говорить о вечной жизни, но всех ждет одно и то же – бугорок на кладбище. И дай бог, чтобы потом на могилу приходили дети и внуки. А если и прийти-то некому? Где сейчас семья Каретниковых? Кто вспоминает о них?

Лара подошла к окну и выглянула на улицу. Мимо проносились автомобили, спешили не замечающие друг друга люди. Возле автобусной остановки стояла молодая мама с детской коляской. Она курила и смеялась, разговаривая по мобильному.

Лара сняла трубку телефона и позвонила в гараж.

– Это Покровская. Подготовьте машину, через пятнадцать минут я спускаюсь. Поедем в представительство Центробанка.

И сама удивилась своему тону, словно всю жизнь вот так вызывала к подъезду служебный автомобиль. Только почему вдруг сказала про представительство Центробанка? Ведь не собиралась туда сегодня. Может быть, потому, что не могла больше сидеть в кабинете, который казался ей теперь тесным и душным, как и здание банка в целом. Все здесь вдруг стало чужим и враждебным.

Лара сидела за столом, отгоняя от себя разные неприятные мысли, потом вышла, постояла в коридоре, зачем-то спустилась в операционный зал, но и там не задержалась. И, только спускаясь по лестнице, поняла, куда она поедет.

Глава 19

В кабинете дирекции кладбища стоял один-единственный стол, не рабочий, обычный. По сторонам его друг напротив друга сидели двое мужчин: один в костюме и при галстуке, второй в темной куртке. Определить, кто из них главный, было сложно, потому что они о чем-то лениво переговаривались без намека на субординацию. Говорили вполголоса и с одинаковыми интонациями, не оборачиваясь на дверь, старательно не замечая вошедшую посетительницу. В помещении пахло цветами, хотя их здесь не было, и сквозь этот аромат пробивался едкий дух вяленой рыбы.

Лара поздоровалась, но мужчины даже не посмотрели на нее.

– Я бы хотела поговорить с руководителем, – обратилась к ним Лара, немного повысив голос, чтобы привлечь к себе внимание.

– Вы разве не видите, что мы заняты? – ответил один из них, едва бросив взгляд. – Подождите в коридоре. Когда освободимся, позовем.

Выйти сейчас – значит стоять и ждать, пока эти двое будут обсуждать свои пустые дела, ощущая свое превосходство и ее зависимость от них, уверенные в том, что она будет торчать за дверью столько времени, сколько им захочется ее мучить.

– Я издалека добиралась, – сказала Покровская, не трогаясь с места.

– И что? – отмахнулся тот, что был в куртке.

Второй уставился на Лару равнодушными глазами и уточнил:

– Откуда?

Она молча открыла сумочку, достала из нее купюру достоинством в тысячу рублей, на пару секунд поднесла к глазам, как бы рассматривая город, изображенный на ней, шагнула к столу и положила тысячную на стол.

– Из Ярославля. Хочу только узнать…

Мужчина переглянулись.

– Что интересует? – спросил человек в куртке.

Лара начала объяснять, что ищет могилу своих родственников Каретниковых, но не знает номера участка. Говорила, волнуясь и злясь на себя за то, что приходится обманывать, заискивать, платя за то, что эти ленивые люди должны делать без дополнительного вознаграждения. Но, с другой стороны, тогда к родственнице будет меньше вопросов.

Человек в куртке объяснил, что специальных людей, которые могут показывать кладбище, у них нет, потому что здесь не музей, где все отдыхают, а как раз наоборот… Он, конечно, понимает, что из Ярославля путь не близкий, но все же это слишком маленький город, чтобы вот так запросто приехать оттуда и…

Мужчина в костюме при этом согласно кивнул.

– Я не просто так, – добавила Лара, – я в оба конца.

– Пять минут подождите в коридоре, – уже вежливо попросили ее, – нам же надо документы поднимать.

Она покинула кабинет. Но ждать пришлось гораздо меньше пяти минут – человек в куртке вышел почти сразу за ней и молча направился к выходу на улицу. Лара поспешила за ним.

Могила Каретниковых находилась совсем недалеко от здания дирекции. Чугунная оградка и черная стела из полированного мрамора, на которой имелся семейный портрет: мужчина лет сорока, молодая женщина со светлыми до плеч волосами и мальчик. Вокруг стелы была высажена альпийская травка, на которой лежал букет белых роз.

– Кто ухаживает за могилой? – спросила Лара.

– Так это же банкир известный, банк и оплатил. Разве вы не в курсе?

– Вы точно знаете?

Кладбищенский служитель пожал плечами:

– А кто же еще… За бесплатно у нас никто, как известно, не работает. Вот вы стали бы бесплатно работать?

То, что банк не перечислял деньги кладбищу, Лара знала почти наверняка. Этот человек или намеренно врал, или просто разговаривал с ней, надеясь получить еще одну тысячу.

– А цветы кто принес? – поинтересовалась она.

Мужчина пожал плечами:

– Родственники, наверное.

– У Каретниковых не осталось близких.

– Да почем я знаю, кто… Хотя весной как-то проходил мимо и видел: какой-то парень стоял возле могилы.

– Столько времени прошло, и вы помните это?

– Так он того… на коленях стоял. Потому и запомнил.

– А как выглядел?

– Обычный. Лет тридцать или тридцать пять. И тогда тоже лежали два больших букета. Я еще посоветовал ему стебли обломать, потому как тут всякие люди ходят, некоторые воруют цветы, а потом у метро продают. А с короткими стеблями никто покупать не будет, значит, их с могилы не уберут.

– Ну и что тот парень ответил?

– Так он даже не повернулся, словно глухой. Я повторил то же самое и ушел – не навязываться же, раз человек не хочет общаться. С виду вроде приличный, чистенький такой.

Лара достала из сумочки тысячу и протянула мужчине. Тот принял купюру без слов благодарности, словно это были не деньги вовсе. Потом окинул взором пространство вокруг могилы, увидел скомканную сигаретную пачку, валяющуюся возле оградки, наклонился и поднял. После чего, не прощаясь, развернулся и пошел назад, к зданию дирекции.

Покровская посмотрела на портреты людей, которых уже давно нет в живых. Внизу стелы была высечена надпись: «И остави нам долги наши». Набежавший ветерок пошевелил цветы и сорвал несколько потемневших лепестков. Судя по всему, букет был принесен дня три назад. Вероятно, он стоил немало, потому что цветов было много, причем крупных. Лара наклонилась и зачем-то стала их пересчитывать. Получилось цифра двадцать – по одной розе за каждый год, прошедший с момента убийства семьи Каретниковых.

Уже собираясь уходить, девушка обогнула оградку, посмотрела на обратную сторону стелы и увидела на ней высеченные в мраморе крупные буквы: «Аз воздам».

Что-то связанное с этими словами крутилось в голове, что-то очень близкое, недавнее, как будто хорошо знакомый говорил их ей с каким-то особым смыслом, предназначенным ей, и никому больше. Но кто и когда, Лара вспомнить не могла, и тщетность попыток терзала сознание.

Она вышла с кладбища, села в дожидавшийся ее банковский автомобиль, тот самый, который еще совсем недавно возил Буховича, и поехала в банк. Не нужно было, конечно, появляться здесь. Два места, которые лучше объезжать, – это кладбище и тюрьма. Но и забывать о них нельзя, если, разумеется, там ждут близкие и родные.

В банке было тихо, операционный день закончился.

Подойдя к своему кабинету, Лара по привычке посмотрела на дверь Оборкиной, и ей стало совсем тошно. А потому, не останавливаясь, она пошла дальше, к приемной председателя правления. В кабинете кроме Ломидзе находились Порфирьев и еще какие-то люди в черном.

– Вы что-то хотите? – усталым голосом произнес Петр Иванович, увидев заглянувшую к нему девушку.

Лара покачала головой. Но приходить без причины было бы совсем невежливо, а потому она спросила:

– Скажите, пожалуйста, кто похоронами Каретникова занимался? И кто памятник заказывал?

– Моя первая жена, – ответил Петр Иванович, зачем-то посмотрев в окно, где ветер раскачивал ветки клена. – Она с Каретниковой дружила и очень переживала ее гибель.

Ломидзе говорил негромко, как-то отрешенно. Порфирьев и его люди смотрели прямо перед собой, как будто происходящий разговор не касается их вовсе.

– Я бы отпустил вас сегодня домой прямо сейчас, – все так же тихо добавил Ломидзе, – если бы мы были не банком, а магазином или театром, но мы не то и не другое. Не можем даже на день закрыться, иначе всех клиентов растеряем. Мне уже доложили, что кое-кто из них подумывает о переходе в другие банки.

– Уже уходят, – уточнил Порфирьев.

– Сколько?

Петр Иванович смотрел на Лару, и та ответила:

– Основные здесь, а те, что ушли, мелкие и с небольшими оборотами.

– Скоро обратно прибегут, – уверенно заявил Порфирьев. И усмехнулся: – Только кому они здесь нужны будут…

Глава 20

Почему она забыла об этом пакете? Оборкина ведь не случайно дала его и даже попросила не хранить в банке, а спрятать дома. Наверняка в нем находится что-то очень важное для несчастной Ады Семеновны – то, что главбух держала в тайне, потому она и не хотела, чтобы ее секреты попали в чужие руки. Сейчас пакет лежал на книжной полке поверх поэтических сборников.

Лара взяла его и, не вскрывая, отправилась на кухню. Не дошла, остановилась и прислонилась к стене, чувствуя, как быстро бьется сердце. Вернулась в комнату и решила позвонить Николаю. Достала мобильник, набрала номер, но тут же сбросила вызов, не зная, о чем говорить. Может, стоит дождаться возвращения любимого и вместе с ним уже во всем разобраться? Но Ада Семеновна не предупредила, нужно ли в случае ее смерти знакомить с содержимым пакета других людей, сказала только, чтобы Лара его посмотрела.

В пакете оказалась старая картонная папка с тесемками, завязанными на аккуратный бантик. Покровская открыла папку и тут же увидела лист, на котором была только одна строка:

«Если кто-то читает это, значит, меня уже нет».

Строка начиналась с крупных букв, которые постепенно, к окончанию, делались все мельче, словно Ада Семеновна пыталась ее заострить. Лара почувствовала, как кольнуло сердце. На глаза накатились слезы. Почему-то вспомнилось, как еще совсем недавно Оборкина планировала свою жизнь, собираясь удочерить девочку, как веселилась на дне рождения своей подчиненной…

За входной дверью раздались шаги – кто-то взбежал по лестнице и остановился на площадке. Лара прислушалась, надеясь, что вернулся Николай, но дверь не открылась, и вообще больше никаких звуков с площадки не доносилось.

Девушка опустилась на диван. Стала перебирать листы, часть из которых была договорами на открытие счетов в разных банках. В пачке также находилось несколько пластиковых банковских карт, DVD-диск и с десяток фотографий. Лара взяла снимки в руки и начала разглядывать: все они, судя по всему, были сделаны несколько лет назад, на них Ада Семеновна была с уложенными волосами и с макияжем – вероятно, специально готовилась к съемкам. Тут же лежал вырванный из блокнота листок, на котором было написано: «Выбирайте сами: мне все они нравятся, а какой я буду на могильном камне, мне будет уже все равно».

Лара взяла в руку листок с отпечатанным текстом и начала читать.

«Я, Аделаида Семеновна Оборкина, готова рассказать о преступлении, невольным свидетелем которого стала двадцать лет назад и даже не догадывалась, кто его совершил. Но теперь, только после того, как случились новые преступления, сопоставила факты и хочу поведать о том, что знаю…

Вот так живешь-живешь и не замечаешь, как проходит, как улетает от нас жизнь. А когда оглядываешься, понимаешь, что все было как-то не так, радости никакой позади нет.

Когда-то я радовалась каждой мелочи, например, купленной дубленке, даже вроде счастливой была. Когда мой муж, Оборкин, вывез меня в Испанию, тоже радовалась, потому что первый раз оказалась за границей и первый раз на море вообще. Первое колечко с бриллиантом – тоже счастье… А потом я к этим подачкам судьбы привыкла. А больше ничего и не было. Я даже завидовать стала тем, у кого ничего нет, а они идут себе и улыбаются непонятно с какого перепугу.

Не могу никак начать. Так вот. Двадцать лет назад я в банке работала за одну лишь зарплату. Да и не только я, но и Петр Иванович Ломидзе, и Бухович, и Крошин. Мы были просто наемными работниками, которых в любой момент можно было выкинуть вон коленом под зад, несмотря на наши мизерные доли. Но однажды Ломидзе собрал нас всех у себя дома и сказал, что так жить нельзя, надо что-то делать. В смысле с Каретниковым, который был тогда фактическим владельцем. Я в разговоре не участвовала, а Бухович намекнул, что у него есть приятель по взрывным работам… Я тогда не обратила на его высказывание никакого внимания, даже забыла. Вскоре в банке появился Симагин. А потом уж Каретникова взорвали вместе с семьей. И только недавно я все сопоставила, но все не могла поверить, что Петр Иванович мог такое организовать. То есть поверить могла, потому что у него бандитское прошлое, но чтобы он нас посвящал в свои замыслы – этого, конечно, не могло быть в принципе. Но ведь случилось! А сейчас поняла, что таким образом Ломидзе нас повязать хотел, будто бы мы коллегиально приняли решение – вроде как все вместе приговорили хозяина банка. Но повторяю: я в обсуждении тогда не участвовала, во-первых, потому, что женщина, а во-вторых, я к тому времени выпила немного и не следила за разговором. А голосования никакого не было. Остальные о чем-то поговорили без меня, а потом водитель Буховича нас по домам развез.

Сейчас, когда они все один за другим погибли, мне стало ясно как божий день: Петр Иванович Ломидзе убирает всех свидетелей, то есть участников того разговора. И даже Чашкин попал под раздачу. Артем хоть и маленький был тогда, но в момент, когда Ломидзе, Крошин и Бухович строили планы, тоже находился в квартире, а значит, мог слышать разговор и запомнить. У меня лично нет сомнений в том, что Ломидзе и меня устранит как опасного свидетеля. А потому прошу сделать все по списку.

Ларочка, я тебе доверяю полностью и прошу не обмануть меня, как доверчивую лохушку. Завещание-то я на тебя оформила, но не взыщи, что не все тебе достанется».

На другом листе шел перечень поручений. Лара пробежалась глазами по списку. Квартиры в Дубае и в Дубровнике продать, а деньги передать детскому дому. Деньги со счетов в российских банках снять и построить на них церковь в селе Выбуты Псковской губернии, где родилась мама Оборкиной. Церковь можно построить маленькую, потому что и деревня маленькая, в ней полсотни старух, и только. Драгоценности Ады Семеновны Лара может забрать себе, суммы с зарубежных счетов – тоже, но поделиться с каким-нибудь детским домом…

Читать дальше не хотелось.

Покровская сидела какое-то время, чувствуя себя опустошенной. Потом взяла в руку диск, оставленный главбухом, и вставила его в компьютер. На мониторе появилось не очень четкое изображение Ады Семеновны – вероятно, она снимала себя на веб-камеру.

– Привет, – произнесла Оборкина. И повторила: – Привет всем, кто видит и слышит меня. Я все написала на бумаге и добавить как бы нечего, но так вроде убедительнее. А потому повторюсь: организатором всех убийств является Петр Иванович Ломидзе, который решил избавиться от тех, кто был вольным или невольным участником его прежних злодеяний, как, например, физическое устранение бывшего председателя правления «Преференц-банка» Каретникова. Я не была в курсе, но теперь, вспомнив те дни, делаю однозначный вывод: именно Ломидзе все организовал…

Оборкина вздохнула, посмотрела куда-то в сторону и продолжила:

– Самое противное, что вот так живешь себе, живешь, а потом понимаешь, что кончилось твое время. Жизнь слишком коротка! Я о чем-то мечтала, чему-то радовалась, а все это – мелочи. О других не думала. Ну хоть бы одного ребенка родила, чтобы заслужить приобщение к вечности…

Ада Семеновна заглянула в лежащий перед ней листок с заготовленным текстом и продолжила:

– Не помню точной даты, но однажды Ломидзе…

Покровская остановила просмотр, потому что слушать не было сил.

Вскоре домой вернулся Николай. Лара отдала ему пакет с документами, думая, что размышления Ады Семеновны не заинтересуют его, но Коля отнесся к ним серьезно. Начал все изучать и даже решил посмотреть запись. Лара недолго посидела рядом, а потом не выдержала и ушла, села перед телевизором. Но происходящее на экране интересовало ее еще меньше.

Николай, словно почувствовав ее состояние, заглянул в гостиную и сказал, что на самом деле не все так просто – Оборкина написала и наговорила много чего интересного…

– Она просто была очень испуганной, предчувствовала, что и ее скоро уберут… Но ведь письмо Ады Семеновны и даже видеозапись – не доказательства вины Ломидзе, – попыталась объяснить Лара.

– Ты не все прочитала и не досмотрела диск до донца. А что касается Ломидзе… Понимаешь, не только я думаю, но и следствие склоняется к тому, что ваш председатель правления к убийствам никаким боком. Насчет Каретникова не могу утверждать, но то, что произошло в последнее время, случилось без его участия.

– То есть вы уже знаете, кто стоит за убийствами и прочим?

Николай помялся, не решаясь сказать.

– Не знаем… но предполагаем.

– Гущин, что ли, догадался? – предположила Лара.

– Никто еще ни о чем не догадался, просто мы кое-что сопоставили. Хотя рано пока говорить… Я поднял дело об убийстве Каретникова и наткнулся на некоего персонажа. Эпизодическая роль в той давней драме, но… В общем, в составе оперативно-следственной бригады был один молодой старший лейтенант. Фамилия его показалась мне знакомой, и я решил проверить его дальнейший путь. Карьеру, так сказать, проследить.

– Ты о ком говоришь?

– Порфирьев это был…

– Совпадение.

– В нашем деле совпадений не бывает. Ну вот, смотри. Человек в курсе расследования, которое ничем не закончилось, и почти сразу же увольняется. Через год всплывает в Сибири, где будущая мощнейшая корпорация только начинает разворачиваться. Он там числится в службе безопасности, но, чем занимается на самом деле, неизвестно. Зато почти сразу погибает глава района, который предпочитал сотрудничать с конкурентами корпорации. Вскоре президент конкурирующей фирмы разбивается на вертолете вместе со своим замом и депутатом Госдумы. Порфирьев тут же исчезает, а через год опять появляется в Сибири, на старом месте, но с повышением. Где он провел целый год, неизвестно, но у него уже имеется квартира в Москве и дорогой внедорожник…

Они проговорили еще долго, наконец отправились отдыхать.

Ночью Лара проснулась и прислушалась к дыханию лежащего рядом мужчины. Николай дышал спокойно и ровно. А потом вдруг, не шелохнувшись даже, спросил:

– Ты не спишь?

– Сплю, – ответила она, – только вот забыла тебе сказать, что была на кладбище и видела могилу Каретниковых, которая оказалась очень ухоженной.

– Вероятно, банк платит, вот кто-то из работников и присматривает.

– Банк не платит, иначе бы служители не искали могилку, а меня бы обхаживали. А еще кто-то периодически туда приходит и приносит цветы. Букет и сейчас лежит. А родственников у Каретникова и его жены нет. Приятель был один – Петр Иванович Ломидзе. Но если он убийца, то вряд ли бы ухаживал за могилой своих жертв. Чашкин, возможно, мог бы прояснить этот вопрос, но, где Артем и что с ним, неизвестно. У меня, правда, есть мысль подъехать в клинику пластической хирургии к его другу, который может хоть что-то про него знать.

– Спи, – шепнул Николай и поцеловал Лару в висок. – Никуда ездить не надо, сами разберемся.

Глава 21

Прошла почти половина рабочего дня, а Ломидзе в банке не появился. И вдруг он позвонил Покровской и предложил вместе пообедать.

– Я неголодна, – ответила Лара. – Но если вы хотите о чем-то поговорить со мной вне наших стен и если разговор так важен для вас, то принимаю приглашение.

– Вы все правильно понимаете. Тогда спускайтесь во внутренний двор, машина уже ждет.

В автомобиле кроме водителя находился еще и охранник, а когда выехали из двора на улицу, Лара заметила, что следом едет черный «Геланваген» с охраной.

– К чему такая помпа? – спросила она.

Сидящий на переднем сиденье парень оглянулся и, изображая глубокую озабоченность, возразил, что это не помпа, а вынужденная мера. Сопровождение предназначено не для нее, а для председателя правления, который попросил встретить его и сопроводить на работу.

Ресторан был тот самый, в котором Лара с подачи Ады Семеновны праздновала свой день рождения. Теперь в зале стояли столики, но людей за ними не было. Ломидзе устроился в углу. А когда Лара подошла, поднялся, подвинул ей стул.

Она села, и тут же начали подбегать официанты с подносами.

– Что бы вы хотели? – обратился к девушке Петр Иванович.

– Стакан сока.

Но сок уже стоял на столе в хрустальном графине.

Один официант наполнил стакан соком, а второй наклонил бутылку виски над бокалом со льдом, стоящим перед Ломидзе. Петр Иванович махнул рукой, и оба отошли.

– Отдохните немного, Ларочка, – улыбнулся председатель правления банка.

– Я не устала.

Мужчина кивнул, поднял стакан с виски, сделал небольшой глоток и произнес негромко:

– А вот я устал. Просто мечтаю отдохнуть! Уехал бы давно, но одному уже не хочется. И если быть уж совсем откровенным, то не хочу уезжать далеко от вас. А потому мое предложение вам: поехали вместе, а? Я не предлагаю совместное проживание. Мы снимем в хорошем отеле лучшие номера на разных этажах. Если хотите, поселимся в разных отелях.

– Но почему бы вам не взять с собой жену? Вы не чужие друг другу люди, и даже если возникли какие-то разногласия…

Девушка замолчала, сообразив, что говорить о личной жизни начальника и давать ему советы вообще-то верх неприличия.

– Жену? – переспросил Ломидзе таким тоном, словно пытался вспомнить, о ком говорит Лара. – Я уже свободный человек. Нас развели сегодня в десять утра за две минуты. Так что в данный момент я отмечаю это знаменательное в некотором роде событие. У моей бывшей жены давно своя жизнь, у нее есть любимый ею человек. В другие времена я бы наказал их обоих, но теперь и времена изменились, и, главное, я стал другим. Добрее, что ли. Единственное, что меня заинтересовало, это откуда такой смельчак взялся. Попросил разузнать. Мои люди побеседовали с парнем, и он сам всё рассказал. Так что бывшую гражданку Ломидзе ждет жестокое разочарование в любви.

– Я бы не хотела знать подробности, – поспешила вставить Лара. – И потом, я не могу с вами поехать – не только потому, что вы не нравитесь мне. То есть вы мне нравитесь как руководитель, как личность, как человек, разбирающийся в поэзии. Но у меня уже есть близкий и родной мне человек. Да и к тому же банк нельзя оставить.

– Про банк забудьте – есть опытные менеджеры, которым можно доверять. А от поездки зря отказываетесь. Лучше переждать смутные времена где-нибудь вдали от родины.

Лара покачала головой, а Ломидзе опять поднял стакан с виски. Едва пригубил и вернул на стол.

– Я все же закончу. С тем парнем поговорили… очень вежливо поговорили, замечу, и он рассказал весьма замечательную историю. Сначала-то врал о том, что безумно любит мою жену, невзирая на то что она старше его на двенадцать лет, но потом признался: его наняли… приударить за ней. Даже не просто приударить, но и вступить в определенные отношения. Оказалось, молодой человек попал в нехорошую ситуацию, связанную с наркотиками. Дескать, ему их вроде как подбросили, а доказать обратное он не мог. И тут на него вышли люди, которые предложили дело закрыть, да еще обещали заплатить некоторую сумму – за общение с красивой богатой женщиной. Парень назвал сумму, которой его прельстили. Деньги неплохие, но, на мой взгляд, подачка слишком маленькая, чтобы рисковать жизнью. Но мне уже все равно. Главное, он сказал, кто его нанял. И что самое интересное – я того человека знаю. И вы, кстати, тоже.

– Кто же это? – спросила удивленная Лара.

Почему-то ей показалось, что сейчас Петр Иванович назовет фамилию Макаренко. Однако ошиблась, ответ был иным.

– Порфирьев. Трудно поверить, да? И тем не менее. Причем нанял он парня задолго до того, как появился здесь, – за три месяца до убийства Лени Буховича. Так что будьте с ним осторожнее.

– И вы не можете его отстранить? Ну да, ведь Порфирьев работает на другую структуру, на корпорацию, от которой зависит будущее вашего банка.

– Не знаю, на кого он работает, но я уже связывался с теми, кто его прислал, и мне обещали разобраться во всем. Меня это не должно волновать, а вас тем более.

Ломидзе придвинул себе тарелку с сырным ассорти, обвел ее содержимое взглядом гурмана, но ничего не взял.

– Очень люблю сыр. В детстве смотреть на него не мог, а в молодости попробовал «Рокфор» и понял, что часть жизни прошла мимо. Но люблю этот сорт, приготовленный только из овечьего молока. Кладу его обязательно на черный хлеб – любимая моя еда. А сейчас даже рокфора не хочу: голова забита так, что не осталось места ни для каких других желаний, кроме одного – скорее бы все закончилось.

Лара слушала и пыталась понять, для чего Петр Иванович ее позвал. Может, Ада Семеновна ошиблась, посчитав, что убийства организовал Ломидзе? А ведь и она склонялась к такому же выводу. Только теперь получается, что все не так. Ломидзе умен, а значит, не станет убивать, зная, что скоро его банк развернется и что любое преступление, даже нераскрытое, может бросить тень и на кредитное учреждение, и на его главу, на председателя правления. Ему не надо было никого устранять, тем более зависимых от него людей, – это не в его интересах. Хотя… Может, он Порфирьева упомянул, чтобы отвести от себя подозрения? Так ведь Николай тоже говорил о Порфирьеве…

– Вот именно, Порфирьев, – произнес вдруг Ломидзе, словно прочитав ее мысли.

– Вы давно его знаете?

Петр Иванович внимательно посмотрел на Лару и, прищурившись, спросил:

– Вам что-то известно?

– Знаю, что некий Порфирьев входил в состав следственной группы по убийству Каретникова.

– Даже не буду интересоваться, откуда у вас такая информация, – улыбнулся Ломидзе. – А вы мне все больше и больше нравитесь. Некий, как вы сказали, Порфирьев – это тот самый, который орудует сейчас в нашем банке. Но недолго ему осталось орудовать. Двадцать лет назад он был на подхвате, но землю так рыл… И столько в нем тогда было рвения, злобы… А злоба всегда рождена другим пожирающим человека чувством…

Мужчина замолчал, посмотрел на стакан с виски. Тут же подскочил официант и наполнил стакан почти наполовину.

– Самое презираемое мною чувство, – вздохнул Петр Иванович. – Поняли, о чем я?

– О зависти, – предположила Лара.

Ломидзе кивнул. Сделал глоток и кивнул:

– Думаю, мы сработаемся. – И улыбнулся еще раз: – Пейте свой сок.

Потом он все-таки взял кусочек сыра и стал его есть, отправляя в рот ломтик за ломтиком, без черного хлеба, жадно. И будто бы не замечал девушку, которой несколько минут назад предлагал поехать вместе с ним в теплые края.

Лара поняла, что уже лишняя здесь. И спросила:

– Мне можно идти?

Петр Иванович наклонил голову в знак согласия.

Лара поднялась, но отойти не успела.

– Помните Бродского? – неожиданно спросил Ломидзе. И начал не спеша декламировать:

Мы боимся смерти, посмертной казни.

Нам знаком при жизни предмет боязни:

пустота вероятней и хуже ада…

Он замолчал и посмотрел на девушку.

– «Мы не знаем, кому нам сказать: “Не надо”», – закончила строфу Лара.

– Боюсь, никто и никогда не будет вас ценить, как я, – очень серьезно произнес Петр Иванович. – Но даже я самому себе никогда… – Ломидзе не договорил и махнул рукой. – Идите. Надеюсь, что увидимся еще.

В банк возвращаться не хотелось. Но надо было организовывать похороны Оборкиной, потому что председатель правления даже не заикнулся об этом, словно хотел забыть ту, с которой проработал более двадцати лет и с которой его, если верить сплетням, связывало когда-то нечто большее, чем работа. Лара смотрела на дома, пролетающие за серыми шторками, прикрывавшими окна автомобиля. Казалось, город внезапно погрузился в тревожные вечерние сумерки. На душе было так же уныло и – тревожно. А когда въехали во двор банка, Лара увидела расплывающуюся в размытом пространстве стену, растерялась в недоумении, а потом коснулась ладонью щеки, ощутила влагу под пальцами и поняла, что плачет.

Она поднялась к приемной Петра Ивановича, чтобы попросить его секретаршу найти людей, которые займутся организацией похорон главного бухгалтера. Но оказалось, что Ломидзе уже распорядился это сделать. Заходить к себе в кабинет было незачем, и Лара пошла домой. Нет, не пошла – разумеется, ее отвезли домой на автомобиле. И назначенный ей в телохранители парень проводил до самых дверей квартиры.

Дома было одиноко и тоскливо. Пришлось долго перебирать телевизионные каналы, чтобы найти хоть что-нибудь отвлекающее от мрачных мыслей. Наконец остановилась на каком-то. На экране радовались своим шуткам престарелые юмористы. Лысый человек упорно делал вид, что хочет рассказать нечто смешное, начинал говорить и захлебывался смехом. И наконец, смахнув ладонью невидимую миру слезу, смог выдавить из себя:

– Один человек, не будем называть его фамилию, поймал золотую рыбку и отпустил, потому что на ней пробу негде было ставить…

– Ха-ха-ха-ха, – зашелся в компьютерном смехе невидимый зал.

Выключив телевизор, Лара подошла к полке и взяла томик стихов, не глядя на корешок. Не спешила открывать, потому что решила погадать, как в далеком детстве, когда задумывала что-то, а потом искала ответ в первой попавшейся книге. Но что пожелать сейчас, не знала. Хорошо бы узнать, кто убийца Буховича, Симагина, Оборкиной, Крошина с женой… Да только ни одна книга не знает ответа на подобные вопросы. И все же Лара открыла и взглянула на страницу:

Зачем пленяет старая могила

Блаженными мечтами о былом?

Зачем зеленым клонится челом

Та ива, что могилу осенила…

Стихи Бунина. И конечно же, никакого ответа в них нет…

Взгляд упал на лежащий на столе мобильник. Лара взяла его и набрала номер Николая.

– Как дела? Чем занимаешься?

– Служебная тайна, – негромко ответил Коля. – Все нормально у меня. А вот Володю Гущина на всех совещаниях склоняют. Сегодня его вызывал большой начальник и дал срок два дня, пригрозив, если он не найдет убийц руководителей «Преференц-банка», то ему не место в Следственном комитете. А еще начальник сказал: «Гущин, занимались бы вы лучше тем, к чему у вас душа лежит. Бренчали бы в ресторане на рояле – больше пользы бы от вас было». Короче, наш друг очень переживает. Хочу ему помочь, но пока не знаю как.

– Жаль его, – согласилась Лара, – он так старается.

– Все будет хорошо, – попытался успокоить Коля. И вспомнил: – Пару дней назад ко мне приходил некий предприниматель Галенко. Подал заявление, в котором написал, что его бывшая жена и по совместительству соучредитель вступила в преступный сговор со своей матерью, которая числилась в фирме главным бухгалтером, и они похитили все средства со счета предприятия – под липовый договор, которого он не подписывал, перевели деньги и обналичили. После чего обе скрылись в неизвестном направлении, стащив из дома все ценное, в том числе его личные вещи: золотую цепь с крестом общим весом пятьдесят восемь граммов, золотой перстень с бриллиантом в полкарата… Тебе интересно?

– Нет, – призналась Лара. И это было правдой. – Я про этих людей и думать забыла. У меня только одни мысли – о тебе.

Но вот это было не совсем так.

Поговорили еще немного, потом Николай вспомнил, что он все-таки на работе.

Как ни странно, настроение у Лары немного улучшилось. И все равно вечер тянулся бесконечно долго.

Какое-то время спустя теперь уже Николай позвонил ей и спросил, чем она занимается.

– Читаю стихи, – ответила Лара.

– Златая цепь на дубе том, – подхватил Коля, – и перстень с брюликом на полкарата… Прости, неудачная шутка. Долгая разлука с тобой не делает меня остроумнее.

Николай дежурил по управлению и домой должен был вернуться не ранее десяти утра. То есть когда она уже будет в банке.

– А чем ты занимаешься? – спросила девушка.

– Думаю о тебе.

– Работе не мешает?

– Наоборот.

Было слышно, как зазвонил стационарный телефон. Звонок был далекий и противный.

– Я тебя отвлекаю, – вздохнула Лара.

– А я тебя люблю, – шепнул в трубку Коля, и пошли гудки.

Она очень скучала без любимого, и без его звонков ей было бы совсем плохо. Лара снова включила телевизор, устроилась в кресле. Попыталась вникнуть в сюжет сериала, но не смотрела прежде ни одной серии, а потому ничего толком не понимала и как-то незаметно для себя уснула.

Ей показалось, что наступило утро. Лара вскочила, удивляясь тому, что проспала, выбежала из квартиры, понеслась на работу, ворвалась в банк и увидела спину Ады Семеновны. Оборкина как раз шла из вестибюля на лестницу. Но ни на лестнице, ни в коридоре второго этажа ее не оказалось. И вообще, в банке было пусто. Дверь кабинета главного бухгалтера стояла распахнутой. Лара подошла и осторожно заглянула внутрь. Ада Семеновна сидела в своем рабочем кресле и разливала коньяк в стоящие перед ней рюмки. Рюмок было несколько.

– Я так рада, что вы живы! – сказала ей Лара. – Как так получилось?

– Это Гущин уговорил меня мертвой притвориться, – ответила Оборкина, – чтобы убийцу поймать. А мертвой притворяться – дело непростое, ты должна понимать. Кожа теперь вот на лице испортилась, надо в клинику ехать к другу Чашкина. Такой хороший хирург!

Ада Семеновна закончила разливать коньяк, закрыла бутылку и убрала ее в сейф.

– А кому вы тут коньяк приготовили? – поинтересовалась Лара.

– Как кому? Всем нашим: мне, Буховичу, Симагину, Толику Крошину с женой…

Оборкина пересчитала рюмки.

– Всем шестерым.

– А шестой-то кто?

– Как кто? – улыбнулась Ада Семеновна. – Петя Ломидзе, разумеется. Обещал подойти. Недавно отзвонился, уже едет.

И тут откуда-то издалека донеслись телефонные звонки. Они становились все громче и громче, Оборкина начала отмахиваться от них, как от надоедливых мух. Потом стала бледнеть, исчезать…

Лара проснулась.

Звонил ее мобильный. Девушка схватила телефон и посмотрела на экранчик – ее вызывал Николай.

– Прости, – сказала она, – заснула глубоко, и такой сон глупый приснился!

Коля молчал.

– Что-то случилось? – спросила Лара.

Он продолжал молчать. Наконец произнес:

– Меньше часа назад взорвали Ломидзе.

Глава 22

В половине восьмого утра позвонил Гущин и посоветовал никуда из дома не выходить. Ни на какую работу, ни в магазин, ни в кино… Лара пообещала. И тут же набрала номер водителя, попросила его заехать за ней.

– Я внизу, – ответил тот. – И «Геланваген» с ребятами тоже.

– Порфирьев распорядился?

– Мы на него не работаем, – обиделся шофер, – теперь у нас только один начальник – вы.

Через полчаса Лара уже была в пустом и страшном банке. Сидела в своем кабинете с открытой настежь дверью, ожидая, когда появится хоть кто-нибудь. Сначала в проеме возник охранник в бронежилете, но она приказала ему стоять на лестничной площадке. Парень возражать не стал. Потом на лестнице раздался цокот каблучков, начал приближаться к открытой двери… В кабинет заглянула зареванная Мила – секретарша Ломидзе.

– Мне позвонили и приказали быть на месте в девять, – еле слышно доложила она.

– Кто приказал? – не поняла Лара.

– Из Следственного комитета. Сказали, что будут вскрывать кабинет Петра Ивановича, делать обыск. И со мной беседовать. А что я им сказать могу? Я же ничего не знаю.

Секретарша заплакала.

– Пойдем вместе, – произнесла Лара, быстро поднимаясь.

Ровно в девять явилась группа товарищей, которые начали осматривать кабинет председателя правления. И почти сразу за ними в приемную вошли двое в синих кителях. Один оказался начальником городского Следственного комитета, второй его заместителем. Интересно, который из них обещал уволить Гущина и отправить в ресторан тапером? Оба мужчины были серьезны.

– Лара Константиновна, где мы можем приватно побеседовать? – спросил один.

Покровская посмотрела на Милу, попросила ее приготовить кофе, а потом посидеть немного в бывшем кабинете заместителя главного бухгалтера. Когда осталась наедине с представителями следствия, тот из них, кто пригласил ее для беседы, предварительно покашляв в кулак, попросил прощения от лица всего управления за проявленную медлительность в раскрытии предыдущих преступлений, которая привела к таким вот результатам.

– Мы проведем служебное расследование, будут сделаны оргвыводы, виновные понесут самое суровое наказание вплоть до увольнения, – поддержал его второй начальник.

– Вы Гущина имеете в виду? – поинтересовалась Лара. – Как раз он делает все возможное и невозможное. Насколько мне известно, Владимир уже определился с подозреваемым, и задержание преступника или преступников – вопрос ближайшего времени.

Начальники переглянулись, а потом один признался:

– На нас тоже давят. У нас ведь свое начальство имеется, которое торопит, им же не объяснить, что Гущин молодой и неопытный.

– Будет результат, тогда и объяснять ничего не придется, – попыталась успокоить гостей Лара.

Мужчины выпили кофе и немного пришли в себя, когда поняли, что новый руководитель банка не собирается никуда жаловаться. Попытались даже делать Ларе комплименты, сохраняя при этом деловое выражение на лицах.

– Нам уже доложили, что в банке теперь новый начальник, то есть начальница, – сказал один, – сообщили, что красивая и молодая. Но чтоб такая!

– А главное – умная! – поддержал его другой.

И только сейчас Лара поняла, для чего они здесь.

– Господа, – заговорила Покровская, – банк назначал премию в пять миллионов рублей за поимку преступника. А поскольку Петра Ивановича Ломидзе больше нет, кое-кто мог подумать, что и обещания нет. Так вот, – продолжила Лара, – обещание давал не лично Петр Иванович, а банк, и я, как нынешний председатель правления, обещаю увеличить сумму вознаграждения до десяти миллионов.

Не сговариваясь, оба мужчины посмотрели на свои наручные часы и поднялись.

– Дела, – вздохнул один из них, – вы даже не представляете, сколько дел сейчас в производстве! А так бы остались. С вами очень приятно общаться.

Кабинет председателя правления опечатывать не стали. Но перебираться туда Ларе не хотелось. Все там было чужое, все напоминало о Ломидзе. На столе стоял портрет в рамке из темного дерева: на снимке – молодая светловолосая женщина прижимала к себе мальчика с грустными глазами. Лара обернулась к стоящей за спиной Миле.

– Это первая жена Петра Ивановича, – объяснила секретарша. – А мальчик – Артем Степанович.

– Чашкин? – не поверила Лара.

И все же Покровская вернулась в свой старый кабинет. Здесь все было знакомо, хотя спокойствия это не прибавляло.

Очень скоро позвонил Николай, сообщил, что уже дома. Собирается пару часов поспать, а потом снова на службу. Сказал, что с ним связывался Гущин. Говорил он очень сумбурно: с утра его отстранили от дела, а потом вдруг простили, дали два дня на раскрытие. Добавили при этом, что за него ходатайствовала самая прекрасная девушка на свете, которой отказать невозможно, а доверие таких людей надо оправдывать.

– Ты не догадываешься, о ком шла речь? – спросил Николай.

Лара, не отвечая на вопрос, попрощалась, мол, ей надо работать. И только сейчас поняла, что ей не справиться. Не хватало Чашкина, Ады Семеновны, и вообще, нужны новые люди, а не такие, как Макаренко. Кстати, Борис Абрамович третий день не появляется в банке, предупредив еще Ломидзе, что не может передвигаться, якобы прихватили суставы.

Охранник продолжал дежурить на лестничной площадке. Стоять в бронежилете ему было трудно, и потому он прислонился к стене. Увидев Покровскую, резко выпрямился.

– Тяжела служба? – спросила Лара.

– Не особенно, просто бронник давит, – объяснил парень, – древний еще, полпуда весит. Зато пулю держит, не то что нынешние кевларовые, которые только от гладкоствольной спасут, да и та ребра переломает и все органы отобьет.

– Принесите стул, – посоветовала она. – И стол заодно.

Секьюрити тут же связался с кем-то по рации и бодрым голосом передал приказание. Добавил: председатель правления распорядилась.

Лара стояла рядом, и охранник спросил:

– Что-то еще хотите?

– Как Ломидзе убили, не знаете?

– Так взорвали вместе с машиной. Он из дома вышел, хотел в аэропорт ехать. Сам за руль сел, тут и рвануло. В пяти этажах стекла вылетели.

– Порфирьева не видели сегодня?

– Не было его. Кстати, не только вы его разыскиваете.

Кто искал глянцевого человека, Лара решила не уточнять, направилась к своему кабинетику в полном неведении, чем будет заниматься сегодня. А ведь навалилось столько всего – надо принимать какие-то решения, отдавать распоряжения, издавать приказы, проводить совещания…

В дверь постучали, и в кабинет заглянула операционистка Марина – та самая, у которой был роман с Симагиным. Заглянула и замерла, ни о чем не спрашивая. Лицо ее было растерянным. Впрочем, такие же растерянные лица были сейчас у всех сотрудников.

– Вы что-то хотели? – спросила Лара. И не узнала своего голоса, потому что тот звучал так, словно говорила не она, а кто-то другой, незнакомый ей человек.

Марина вошла и опять остановилась. В руках у нее была тонкая стопка папок.

– Вот, документы на подпись просили принести.

Лара рукой поманила женщину к себе. Та подошла и, немного осмелев, сказала:

– Здесь договоры на обслуживание. Вчера надо было принести, но…

Она замолчала. И так понятно, что вчера Ломидзе не успел подписать, а Лара почти полдня отсутствовала. Сегодня Петра Ивановича уже нет, и теперь кто подписывать документы будет? Может, разве что Покровская.

– Порфирьев вчера у нас открыл счет, – шепнула Марина. И спросила с надеждой: – Может, не все так плохо?

– Куда уж лучше… – вздохнула Лара.

Вполне вероятно, что Порфирьев верит в светлое будущее банка. Но депозит он открыл вчера, а Ломидзе убили сегодня ночью. Может, глянцевый человек специально это сделал, чтобы отвести от себя возможные подозрения? Предположил, что старые связи с Ломидзе всплывут когда-нибудь и кто-нибудь захочет проверить его на предмет соучастия в убийстве Каретникова.

Лара открыла одну папку, вторую…

– У него вклад «Золотой сундучок» с повышенной процентной ставкой, – подсказала Марина. И добавила: – В валюте. Сто тысяч евро положил на счет.

Лара нашла нужную папку, пробежалась по тексту договора, расписалась на каждой странице, а потом поставила подпись под реквизитами банка. Посмотрела на подпись Порфирьева – закорючка была вычурной, с завитушками. Фамилия почти не читалась, так мог расписаться любой другой человек, например Петров. Или какой-нибудь Портфелев. Закорючка была сделана фиолетовой гелевой ручкой. Похожие чернила Лара уже недавно видела.

Покровская подписала еще два договора, выписки за вчерашний день, письмо в пенсионный фонд. Марина стояла и ждала.

– Что-то еще?

Но женщина потрясла головой, и опять сделала это как-то судорожно. Потом, как будто испугавшись, что отвлекает начальство от важных дел, попятилась к двери. Лара смотрела на нее, вспоминая что-то ускользающее из сознания, нечто почти забытое, но необходимое именно сейчас. Она вроде о чем-то размышляла, что-то хотела сделать, и тут пришла Марина и сбила с толку.

Операционистка вышла из кабинета. Лара выдвинула ящик стола, посмотрела внутрь, не зная даже, что ищет. Ручки с логотипами «Преференц-банка», маркеры, кожаная визитница… И тут ее взгляд упал на поздравительную открытку. Лара взяла ее в руки, развернула.

– Happy birthday to you, happy birthday to you… – запищал механический голос.

«Счастья и любви» – было написано внутри открытки фиолетовыми чернилами.

Девушка выскочила из кабинета и увидела уже выходящую на лестничную площадку операционистку.

– Марина! – окликнула Лара и бросилась к ней.

Пронеслась по коридору, догнала.

– Порфирьев подписывал договор в операционном зале? Кто это видел?

– Я видела. Он у моего окошка остановился и сказал, что хочет открыть депозит.

– Своей ручкой расписывался? У нас ведь нет таких чернил.

– Своей, – кивнула Марина. – У меня одна бумагу царапала, а вторая пачкала руку. Вот он своей и воспользовался. А что, разве нельзя?

– Все нормально, – ответила Лара. Повернулась и пошла к своему кабинету.

– То есть вообще-то не своей, – прозвучал за ее спиной голос Марины, – там мимо Алексей из АХО проходил, и Порфирьев спросил, есть ли у него нормальная ручка. Тот ему дал, и он под договором подпись поставил, а потом деньги в кассу понес сдавать. Алексей вместе с ним пошел.

– Мужчины ни о чем между собой не говорили?

– Нет. Только Порфирьев еще спросил у меня адрес клиники приятеля Чашкина, о которой все трындят. Так и сказал – «трындят». Якобы одна девушка ищет хорошего пластического хирурга. Я ответила, что не знаю, но в кассе ему подробно объяснят, как добраться: там кто-то уже бывал.

– А не уточнил, кому именно нужна клиника? Он ведь вроде не женат.

Марина пожала плечами:

– Я тоже удивилась. Порфирьев никогда нашим девушкам комплименты не делает и смотрит на нас с брезгливостью, будто мы не в банке работаем, а туалеты моем. Мне кажется, что он вообще не по этой части… прилизанный такой…

Лара вернулась в кабинет и еще раз осмотрела открытку. Собственно, и что? Если ручка с фиолетовыми чернилами есть у Алексея, это же не значит, что он сделал ей такой дорогой подарок. Но ведь и Порфирьев никакого отношения к колье не имеет… И Ломидзе наверняка не имел… А кто имел? Разве что Чашкин, которого до сих пор не могут найти. Хотя, может, его не там ищут?

Не садясь в кресло, Покровская выдвинула ящик стола и достала визитницу…

Глава 23

Клиника располагалась на окраине города в обычном дворе, образованном старыми кирпичными пятиэтажками. Двор был большой, заросший высокими тополями, сквозь пыльную листву которых едва проглядывал двухметровый забор из сетки-рабицы. Над забором торчала густая стена кустов барбариса. Вероятно, когда-то это была территория детского сада. Само здание было небольшим, двухэтажным, а неподалеку стояло еще одно – тоже в два этажа, только еще меньших размеров. К обоим вели выложенные брусчаткой дорожки – к клинике широкая, а к флигелю узкая, почти прикрытая нестриженой травой. В маленьком домике, вероятно, шел ремонт, потому что фасад был обшарпанный, а рамы стояли новые и на не протертых от цементной пыли стеклах заплатками красовались неснятые фабричные этикетки.

Лара подошла к крыльцу главного здания, лавируя между хаотично припаркованными дорогими автомобилями. В салоне голубого «Кайенна» зевала чихуахуа с розовым бантом на шее. Перед входом, по обе стороны тонированной стеклянной двери скучали в кадках две полутораметровые туи.

Лара вошла внутрь клиники, пересекла холл, где под потолком поблескивала люстра, и остановилась возле ресепшен.

– Я бы хотела поговорить с Воробьевым, – сказала она миловидной девушке, сидящей за стойкой.

– Вы записывались? – улыбнулась та аккуратными полными губами.

Покровская покачала головой.

– Увы, – вздохнула администратор, – но у нас запись на прием за два месяца. – Вы бы, прежде чем приезжать, хотя бы позвонили.

Она наморщила лоб, пытаясь одновременно изобразить сожаление и озабоченность таким нарушением правил. Только теперь стало заметно, что она далеко не столь молода, как показалась вначале.

– Я не на прием, – объяснила Лара. – Я председатель правления «Преференц-банка», с которым ваша клиника еще не рассчиталась по предоставленному кредиту. Пришла договориться в частном порядке, чтобы избежать процедуры судебных исков и отторжения собственности. Но если вы возражаете…

Сидящая за стойкой женщина напряглась и потянулась к кнопке селектора. Но тут же опустила руку на стол.

– Как я могу возражать? – снова улыбнулась она. – Мы всегда вам рады.

Она поднялась и вышла из-за стойки.

– Кабинет Воробьева на втором этаже, я провожу вас.

И тут же махнула рукой, призывая кого-то из глубины коридора.

– Кристина, посиди пока на телефоне.

Вдвоем поднялись по лестнице. Женщина с ресепшен шла рядом с таким напряженным и торжественным лицом, словно сопровождала королевскую особу. Встретившиеся им на пути две девушки в таких же коротких белых халатиках прижались к стене и поздоровались с Ларой, хотя видели ее впервые в жизни.

Перед тем как войти в кабинет главного врача, сопровождающая приоткрыла дверь и, просунув в щель голову, произнесла как можно равнодушнее:

– Валерий Борисович, вам тут из банка по поводу кредита.

Что ответил Воробьев, не было слышно, скорее всего, ничего не сказал, потому что администратор продолжала стоять в той же позе, заглядывая в кабинет начальства. Лара тихонько отстранила ее и вошла.

Приятель Чашкина, облаченный в белый халат, сидел за столом и пил чай. Больше в кабинете никого не было. Лара оглянулась на сопровождающую, поблагодарила ее за помощь и осторожно прикрыла дверь, после чего подошла к столу.

– Вы позволите мне присесть?

– Да, да, – очнулся владелец клиники, глядя по сторонам, словно выискивая, куда можно убрать чашку с чаем и блюдце с сухариками. Потом отодвинул чашку подальше, на угол столешницы, и посмотрел на вошедшую. Тут же показал рукой на стул с подлокотниками, стоящий перед его столом.

– Слушаю вас.

– Я, собственно, по поводу Артема, – произнесла Лара, усаживаясь.

– Какого Артема? – прикинулся непонимающим главный врач.

– Вашего друга. Меня зовут Лара Покровская. Мы с Чашкиным работаем вместе. Он наверняка вам рассказывал обо мне.

Воробьев покачал головой:

– Нет, не рассказывал. И вообще, я его уже сто лет не видел. Все как-то времени нет: то я занят, то он. И созваниваемся редко. А что касается кредита, то мы его почти полностью погасили, осталось всего ничего… И потом, этот вопрос…

– Вопроса никакого нет. Я пришла, чтобы сказать Артему, что ему нет смысла скрываться, тем более здесь. Тот, кого он так опасается, все равно рано или поздно его найдет. Удивительно, что до сих не обнаружил.

– Не понимаю, о чем вы, – посмотрел за окно Воробьев. – Лучше бы вы позвонили Артему и все это объяснили ему. Зачем приходить сюда и рассказывать мне о каких-то опасностях?

– Телефон Чашкина не работает. Наверняка у него есть другой, по которому только вы с ним связываетесь. А потому прошу позвонить и сказать, что здесь совсем не то место, где стоит скрываться. Если он хочет прожить как можно дольше, только я смогу обеспечить его безопасность. Вернее, не я, а сотрудники полиции, которые обеспокоены исчезновением Артема и готовы включить его в программу защиты свидетелей.

Лара не готовилась к разговору, и все произносимое ею было экспромтом, но Воробьев сидел заметно покрасневший и напряженный.

– Откуда вы… то есть с чего это вдруг вы решили, что он где-то здесь? – продолжал гнуть свою линию врач.

– Неважно. Но я точно знаю, что вы прячете Чашкина, а потому…

– Кто прячет? – из последних сил сопротивлялся главврач. – Если хотите удостовериться, поспрашивайте сотрудников, обыщите тут все. Только вряд ли найдете того, кто вам нужен. Не понимаю, зачем надо было сюда приезжать. Мы тут реальными делами занимаемся… пообедать даже времени нет…

Мужчина посмотрел на Лару честными глазами и тут же отвел взгляд. А она сокрушенно покачала головой:

– Не надо тянуть, этим вы только навредите Артему. Я не враг, а друг, хочу помочь.

Воробьев задумался и вдруг начал раскачиваться в своем кресле, словно хотел приблизиться к столу, но в последний момент передумывал. Наконец протянул руку и взял лежащий перед ним мобильник. Вздохнул, нажал кнопку, прижал аппарат к уху. Ему долго никто не отвечал. Наконец главврач произнес очень тихо, отвернувшись в сторону:

– У меня сидит Лара Покровская из твоего банка, хочет поговорить… Она уверена, что ты здесь, и утверждает, что не только ей это известно.

Врач положил аппаратик на стол и взглянул на посетительницу, раздумывая, вероятно, признаваться ей или нет.

– Чашкин во флигеле? – догадалась Лара.

Собеседник кивнул и поднялся.

– Я вас провожу.

Они покинули кабинет, спустились по лестнице и вышли через запасной выход на дорожку, которая вела к флигелю.

– Мы расширяемся, – объяснял по пути друг Чашкина, – создаем еще один стационар. Ведь к нам теперь даже из других городов пациенты приезжают. Денег, конечно, не хватает…

Подошли к железной двери флигеля. Воробьев оглянулся, окинул взглядом кусты барбариса и только после этого достал из кармана связку ключей, обронив:

– Если честно, мне с самого начала не нравилась эта игра в прятки.

Внутри стоял полумрак, лишь где-то наверху чуть брезжил свет. Лестница, по которой они начали подниматься, оказалась на удивление чистой – вероятно, ремонт здесь уже был завершен. Коридор второго этажа не был широким и походил скорее на коридор просторной квартиры, чем на больничный. Двери были покрыты светлым ореховым шпоном. Возле одной Воробьев остановился и постучал трижды, а после небольшой паузы еще дважды. Потом шепнул, приблизив лицо к створке:

– Это я. То есть мы.

Слышно было, как повернулся ключ в замке. Дверь приотворилась.

– Проходите, – сказал главврач, пропуская Лару.

Она вошла и увидела стоящего возле входа Чашкина. Вернее, едва разглядела – в комнате было темно, потому что оба окна прикрывали плотные шторы.

– Добрый день, Артем, – поздоровалась Лара. – Хорошо, что вы живы, на что я, честно говоря, уже почти не надеялась.

Чашкин кивнул, не отступая ни на шаг.

– Ладно, – прозвучал за спиной Лары голос Воробьева, – вы общайтесь тут, а у меня все-таки работа.

Главврач закрыл дверь, слышно было, как он пошагал прочь. И только тогда Артем пришел в себя, произнес тихо:

– Я все объясню. Если только вы сможете понять, в какой опасности я нахожусь. Хотя вообще-то не только я, но и вы тоже.

– Не надо ничего объяснять, – усмехнулась Лара, – все и так в курсе, кто убивает людей.

Чашкин покачал головой и направился к разложенному дивану. Опустился на него.

– Боюсь, вы не понимаете, с кем связались. Этого человека и человеком-то назвать нельзя…

– Ладно, можно сказать, мы столкнулись с несущей смерть машиной, – согласилась Лара. – Но всякая машина это механизм, а значит, возможны поломки и сбои.

– Эх, – вздохнул Чашкин, – зря вы затеяли поиски, не надо было вам сюда приезжать. Кто-нибудь еще знает, куда вы отправились?

– Разумеется, – ответила Лара, – я же на служебном автомобиле, а за рулем водитель-охранник. Вооруженный, кстати. И вообще, Порфирьева не стоит бояться. Мне кажется… я даже уверена, что он уже далеко. Но скоро его возьмут.

– Кого возьмут? – не понял Чашкин. – По-моему, вы…

Артем замолчал и вдруг вздрогнул, потому что дверь открылась и вошел человек, которого Лара никак не ожидала здесь увидеть. Это был Алексей, которого она недавно назначила начальником АХО.

– Добрый день, – поздоровалась Покровская. – А вас каким ветром сюда занесло?

– Да я за вами следом, – улыбнулся рабочий и посмотрел на Чашкина. – Ты еще ничего не успел рассказать?

Лара посмотрела на Артема, который вдруг как-то сжался, отчего показался ей совсем маленьким.

Алексей запер за собой дверь и еще раз приветливо улыбнулся.

– Пришлось немного побеседовать с местным эскулапом. Он в кустиках сейчас лежит, отдыхает. Я его небольно приложил.

– Зачем? – прошептал Чашкин. – Я же обещал тебе никому ничего не рассказывать.

– А верить никому нельзя, – вздохнул Алексей и посмотрел на Лару.

– Если честно, то я не понимаю, что здесь происходит, – произнесла та.

– Долгая история, которая подходит к своему финалу, – улыбнулся Алексей. – Вы оба присаживайтесь на диванчик и послушайте, что я вам теперь скажу.

Алексей прошелся по комнате и, подойдя к окну, отодвинул штору, выглянул во двор.

– Трудно поверить, но батончик шоколадки «Сникерс» может спасти жизнь человеку. Папа дал мне какую-то купюру и разрешил сбегать за угол, где стоял ларек. Я рванул за шоколадкой, а когда возвращался, только повернул к подъезду, и в этот момент машину подбросило и… Так бабахнуло! Почти сразу последовал второй взрыв: конечно, бензобак же полный был…

– Кто вы? – прошептала Лара.

– Это Леша Каретников, – очень тихо объяснил Чашкин, – мы в детстве почти дружили…

– Именно так, – подтвердил «рабочий». – Я тот самый сын Сергея Павловича Каретникова, его наследник и законный владелец «Преференц-банка». Живой и невредимый. Я видел, как погибли родители, сгорели вместе с машиной… Очень испугался тогда, так испугался, что убежал. Пришел в себя в игрушечном доме на территории детского сада как раз напротив нашего дома. Все вокруг видел, но смотрел уже, как фильм, как что-то нереальное, как то, что не могло произойти. Видел и довольного своим преступлением Симагина, и как приехала милиция, и как Ломидзе подлетел. А позже его жена приехала, когда уже никого не было, букет с цветами принесла и положила на место взрыва. Машину уже уволокли, там только копоть оставалась да еще какие-то обломки. Она подняла голову, увидела фанерный домик и меня в окошке, подошла. Я сразу в истерике забился… В общем, спрятала она меня у своей подруги. Но, как потом выяснилось, нас видел один старший лейтенант. Менты ведь с самого начала знали, что трупа всего два было, а ребенок живой. Тот старший лейтенант пытался сначала шантажировать жену Ломидзе, но потом ей помог. Уж не знаю как. Но заработал он на этом немало, я думаю. Короче, вывезли меня в Штаты, представив усыновленным американской семьей воспитанником детского дома. Как раз в одном из приютов умер мальчик Леша Ковригин, вот меня по его документам и отправили. – Алексей на минуту замолчал – очевидно было, что рассказ дается ему с трудом. Затем продолжил: – Американцы оказались немолодые. Да и какие они американцы? Из Одессы родом, еще в семидесятых по израильской визе через Вену на Брайтон перебрались. Семен Аркадьевич Городец пристроился хорошо: долгое время партиями из Штатов слал дефицит: сначала в Союз джинсы и пластинки, потом в Россию компьютеры и видеотехнику. А отсюда ему переправляли то, что здесь стоило копейки, а там очень большие деньги: черную икру в бочках из Темрюка, промыслового соболя из Забайкалья и, конечно, гаванские сигары, которым тут двадцать пять копеек цена была за штуку, а он их там по восемь баксов сбывал. Сообразительный был дяденька, даже списанные машины такси скупал почти за гроши. На них потом работали хлынувшие в Штаты эмигранты, и каждое авто за месяц окупало себя раз пять. Для него это было сущей ерундой, но он все равно тех, кто арендную плату задерживал, прессовал капитально и очень жестко. Связи у него были везде… А еще он делал жене Софочке подарки – дорогие безделушки и разрешал ей иногда носить их по дому. Потому что, по его словам, это не брошки, колечки и браслетики, а инвестиции…

Неожиданно в сумочке Лары запиликал брелок на связке ключей. Вероятно, кто-то свистнул во дворе, вот он и сработал.

– Телефон? – спросил Каретников.

– Нет, брелок, который вы подарили. А телефон я в машине оставила, – объяснила Лара и показала связку ключей. И вдруг вспомнила: – Кстати, меня охранник в машине ждет, и если меня не будет долго, то…

– Не ждет, – тряхнул головой Алексей. – Я ему позвонил, представился Порфирьевым и приказал срочно возвращаться, а там ждать дальнейших указаний. Вы якобы здесь остаетесь, на операцию. Так что машина ваша через часок, а то и полтора, пробившись через пробки, подъедет к банку, и водитель будет ждать Порфирьева, а тот сейчас в Москве…

– Что вы планируете делать дальше?

– Закончить все, что задумал давно. Я же для чего вернулся? Чтобы всех наказать и забрать то, что мне принадлежит. Отыскал Порфирьева, договорился с ним. Случайно, что ли, корпорация именно этот банк выбрала? Порфирьев сейчас бьется за такое вознаграждение, какого никто в России в новейшей истории не получал – за то только, что не мешает мне… Я, кстати, не дорассказал об инвестициях Семена Аркадьевича. У него был вкус, вы можете оценить: то колье, что я вам подарил, из его коллекции…

– Вы подарили? – удивилась Лара. – За какие заслуги?

– А просто так. Помните, как у Пушкина: «За то, что ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона». Подарил и подарил… – Алексей развел руки в стороны. – Считайте, что полюбил вас. И вот ведь что удивительно: сердце мое живет для мести, и вроде нет там пространства для другого чувства, но надо же, пробралась в него любовь. И ничего поделать с собой не могу. Я совершенно не сомневался, что вы будете моей. Представлял, как станете смотреть на меня, обнимать… И слова, что мне скажете, тоже представлял… А теперь не знаю, что и делать. Ведь именно вы чуть было не погубили мой замысел. Думал, что слабое звено – это Артемка. Он меня в банке встретил и аж вздрогнул. Потом ему показалось, что обознался. Ведь так?

Каретников взглянул на Чашкина, который сидел, придавленный происходящим, и молчал.

– Но потом подходит ко мне как-то, – продолжил Алексей, – и спрашивает: «Я не ошибся, ведь это ты?» Я молчу. А у него мистический ужас на лице. Ну да, целых двадцать лет прошло, а он все помнит того мальчика, каким я был прежде. Странно, ведь должен был забыть…

– Ты снился мне очень долго, – произнес наконец Чашкин. – И потом моя мама как-то проговорилась, сказала, что мы еще увидимся.

– Хорошая была женщина, – кивнул Каретников. – Кстати, можешь считать, что я за нее отмстил. Я даже, когда ты пропал, подумал: может, пожалеть тебя? Но это не вписывалось в цепочку событий. Убийцей ведь по моему замыслу должен был стать ты… А ты сбежал и спрятался. Искал я тебя, искал… Уж почти отчаялся – время-то идет. Но вот наконец Лара Константиновна привела меня сюда. Спасибо ей скажи.

– Что ты с нами сделаешь? – спросил Чашкин. – Убьешь? Если нас найдут здесь мертвыми, то рано или поздно узнают, кто это сделал. Наверняка найдутся свидетели. Зачем тебе рисковать?

Алексей пожал плечами. Потом достал из кармана пистолет и посмотрел на него.

– Не знаю, как и быть. Но практика подсказывает, что два желания одновременно не сбываются. А у меня как раз две мечты: вернуть себе банк и подарить себе Ларочку Константиновну. Но все вместе явно не получается. Теперь надо думать, что выбирать. Пожалуй, остановлюсь на «Преференц-банке». Ведь сколько лет к нему шел. Два года на экономическом учился, ежедневно на занятия по единоборствам ходил, стрелять научился… Нанял американского бойца, списанного из спецназа по сумасшествию, и он обучал меня разным способам убийства: как пулькой на леске задушить человека, как шею противнику сломать, как в домашних условиях из парафина, церезина и алюминиевой пудры изготовить взрывчатку. Я был очень старательным учеником. Джон потом решил мне экзамен устроить… Короче, взяли мы вдвоем инкассаторскую машину, уложив троих охранников. Только лоханулся как раз он: тот, кого Джон должен был убрать, раненым оказался и две пули моему учителю в спину всадил, а одну в голову… Кстати, добыча совсем хилая досталась – меньше миллиона разными купюрами… Я, как сюда приехал, хотел сразу Ломидзе завалить. Но потом услышал русскую поговорку, что спешка нужна лишь при ловле блох, подумал немного и решил убрать все правление, то есть не только одного Петра Ивановича, но и Буховича, Крошина, главбуха. Симагина тоже, разумеется. Жаль только, ему легкая смерть выпала: выпил, заснул и проснулся уже на небесах. А надо было бы его живым сжечь, и чтобы горел долго. Но уж ладно…

Каретников подошел к двери и прислушался, потом повернул ключ в замке и выглянул в коридор. Затем сказал:

– Сейчас отведу вас в одно место, спрячу и своими делами займусь. У меня их много. – И, улыбаясь, махнул рукой Ларе: – Пошли!

– Я никуда с вами идти не собираюсь, – заявила девушка.

– Тогда я прямо сейчас застрелю Чашкина, – спокойно произнес Алексей. – Он мне не нужен, в него я не влюблен. К тому же Артемка для ментов, насколько я понимаю, главный подозреваемый.

Он поднял руку и направил пистолет на Артема.

– Раз, два, два с половиной…

– Хорошо, я пойду, – согласилась Лара и поднялась с диванчика. – Только дайте слово, что ничего не сделаете с нами.

– Ладно, – кивнул Каретников и махнул пистолетом Артему: – Пойдем-ка, старый приятель, в другое, не менее тайное место.

Чашкин встал, посмотрел на Лару и тихонько прошептал:

– Не слушайте его, он ведь все равно обманет. Он и в детстве очень хитрым был.

– Обману – не обману, – усмехнулся Алексей, услышавший его слова, – только вам все равно ничего иного не остается, как подчиняться мне. Хотел бы вас убить – уж давно застрелил бы.

Все трое вышли в коридор и направились к лестнице. Лара старалась идти как можно медленнее, но Каретников вроде тоже никуда не спешил. Тогда Лара и вовсе остановилась.

– А ваши американские родители, как они сейчас? – спросила девушка лишь для того, чтобы потянуть время.

– Увы, – вздохнул Каретников, – трагически погибли почти два года назад. Как раз перед тем, как я в Россию вернулся.

Алексей взял Лару под локоть и повел ее к лестничной площадке, обронив:

– Не надо задерживаться, прошу вас, а то у Артема могут случиться неприятности.

Спустились на первый этаж, но выходить во двор не стали. Миновали входную дверь и двинулись к подвальному помещению, на железной двери которого висел большой замок. Каретников ключом на связке, которую, судя по всему, отобрал у главврача клиники, отпер его и взмахом руки предложил спутникам войти. Внутри было темно, лишь где-то далеко из узкого подвального окошка проливался тусклый свет, почти ничего не освещая. Алексей нашел на стене выключатель, щелкнул им. Загорелась лампочка, и Лара увидела, что они находятся в довольно просторном помещении с нависающим над головой потолком. Посредине находилась небольшая яма, похожая на короткий ров, рядом возвышалась куча песка и были навалены мешки с цементом, лежали старые ржавые трубы, а чуть в стороне доски.

– Где же мы тут прятаться будем? – удивилась Лара. – Даже присесть некуда.

– А в вы в яму залезайте и ложитесь, – жестко произнес Алексей. – Не сделаете, как велю, – застрелю обоих. Начну с Артемки.

И Каретников поднял руку с пистолетом.

– Оружие на землю! – в подвале вдруг прозвучал громкий голос.

Лара обернулась и увидела Гущина, который появился непонятно откуда, судя по всему, прятался за кучей досок. А теперь он стоял шагах в пяти позади Каретникова и целился в него из пистолета.

– Володя? – не поверила девушка. – А ты как здесь?

– Городец, оружие на землю! – повторил Гущин. – Дом окружен, сопротивление бесполезно.

– Слушай, мент, хватит сказки рассказывать. Кто тут окружить может? – рассмеялся Каретников, все же опуская руку с пистолетом.

– А как я в запертом помещении оказался, ты подумал? – ответил ему Гущин.

Алексей резко обернулся и выстрелил, не вскидывая руку, от бедра. Два выстрела прозвучали почти в одно мгновение. Гущин шагнул назад и упал спиной на цементный пол. Лара вскрикнула, закрыла лицо руками. Чашкин отвернулся.

– Ну вот и все, теперь и нас… – прошептал он. И шагнул к бывшему другу детства.

А тот вдруг начал заваливаться на него. Артем было подхватил его, но удержать не смог, отпустил, и Алексей рухнул на бок. Лара смотрела на мертвое тело, не понимая.

– Вот гад какой! – проворчал Гущин, начиная подниматься.

По его лицу текла кровь: пуля, пройдя вскользь, зацепила кожу головы.

– Чуть было не уложил меня, сволочь! – продолжал возмущаться Владимир. – А вас он тоже хотел застрелить, потом в яму свалить, песком присыпать и цементом – вон сколько тут строительного материала имеется. Оставалось только водой залить. Кто бы потом вас нашел под бетонным полом?

Раздался стук открывшейся наверху входной двери, шум быстрых шагов по лестнице, и в подвал ворвался Николай.

– Все живы? – спросил он. И посмотрел на мертвого Каретникова.

– Не удалось живым взять, – радостно начал докладывать Гущин. – Преступник открыл огонь, ранил меня, но я стреляю, как…

Он обернулся и посмотрел на Лару, словно искал поддержки у нее.

– Владимир стреляет как бог, – рассмеялась девушка и обняла Николая.

Эпилог

На самом деле свой сотовый Лара оставила на работе, а не в машине, как ей потом, в напряженной и опасной обстановке, показалось. И почти сразу ее стал разыскивать Николай. Сначала он позвонил на мобильный номер, а не дождавшись ответа, связался по телефону с охранником, дежурившим в будке на входе в банк, который доложил: госпожа Покровская уехала. Коля подумал, что вряд ли Лара могла забыть трубку в кабинете, а потому решил, что ей просто не дают ответить на вызов. Потом вспомнил, что она хотела посетить клинику, принадлежащую другу Чашкина, и рванул туда. По дороге прихватил Гущина.

Когда примчались на место, администратор им сказала, что представительница банка отправилась во флигель. Николай потребовал второй комплект ключей.

Бежали не по дорожке, а сквозь кусты, чтобы было быстрее, и наткнулись на раненого Воробьева. Вызвали «Скорую» и группу захвата.

Оказавшись возле флигеля, Николай, вспомнив о хитром брелоке на ключах Лары, свистнул – ответа не было. Обогнув здание, свистнул еще раз, и почти сразу они с Володей услышали слабое пиликанье электронной мелодии, которое едва доносилось со второго этажа. Вдвоем вошли в здание и стали дожидаться прибытия группы. Потом Николай решил караулить у входа на случай, если Лара появится с преступником или преступниками, а Гущина отправил в подвал, чтобы перекрыть убийце этот путь отхода, лишить его возможности укрыться там.

Конечно, Коля очень волновался и переживал за Лару. И даже подумал, не начать ли самому до приезда группы осматривать флигель. Но не сделал этого, правильно полагая, что его шаги в пустых помещениях будут звучать очень громко, поэтому скрытно подобраться не удастся. А устраивать перестрелку в доме с кирпичными стенами опасно – можно ненароком ранить заложников.

Ждать, правда, пришлось не долго. Группа захвата еще не успела прибыть, когда где-то в недрах флигеля одновременно прозвучали два выстрела. А дальше – все известно.

Через три часа Гущин взял Порфирьева в аэропорту, куда тот прибыл из Москвы. Глянцевый человек изобразил недоумение. Но Владимир ему сказал, что его подельник уже дает показания.

– Какой подельник? Какие показания? – рассмеялся Порфирьев.

– Алексей Городец, то есть Каретников, – объяснил Гущин. – Он назвал вас организатором всех преступлений, цель которых захват «Преференц-банка». Можете облегчить свою участь, написав явку с повинной.

Глянцевый человек тут же потребовал адвоката. Но Владимир объяснил, что тогда это уже будет задержание, а не явка с повинной. Порфирьев оказался не очень умным человеком, но опытным, а потому согласился. В кабинете он сразу написал признание, в котором указал следующее.

В свое время по просьбе жены Петра Ивановича Ломидзе Порфирьев помог вывезти за рубеж мальчика, которому в России грозила смертельная опасность. Спустя двадцать лет его нашел молодой мужчина, представившийся Алексеем Каретниковым, который предложил ему принять участие в восстановлении справедливости, то есть в том, чтобы вернуть банк законному владельцу. Порфирьев согласился, не предполагая, что за этим последует. Сам же он только сделал так, чтобы руководство крупной корпорации, подыскивающее кредитно-финансовую организацию для непрофильных операций, остановило выбор на «Преференц-банке».

Алексей к тому времени уже устроился рабочим в административно-хозяйственный отдел данного учреждения и поставлял необходимую информацию. По договоренности с Порфирьевым Каретников должен был заявить свои права на банк лишь после покупки корпорацией контрольного пакета.

Дело обоим заговорщикам казалось выигрышным, они рассчитывали получить от богатой организации хорошие отступные в виде пакета акций и денег. Вернее, получить должен был Каретников, который обещал поделиться с Порфирьевым.

О том, кто убивал сотрудников «Преференц-банка», глянцевый человек якобы не догадывался. Но следствие его слова не убедили. К тому же нашлись весьма веские доказательства обратного.

При обыске квартиры Городца-Каретникова были найдены записи хозяина: как оказалось, Алексей планировал свои преступления и заносил расчеты и прикидки действий в блокнот. Фамилия его подельника появлялась там много раз, советы, которые давал Порфирьев, были им учтены. Гущин предположил, что Каретников был психически болен, но проверить вменяемость убийцы уже не представлялось возможным по вполне понятным причинам.

Как выяснилось, Алексей Городец являлся очень состоятельным человеком: в американских банках на его имя были открыты счета почти на двенадцать миллионов долларов, доставшихся ему в наследство от усыновившего его Семена Аркадьевича, приемного отца. Только американские власти наложили на них арест, когда получили запрос от нашей прокуратуры, и вернуть эти деньги в Россию вряд ли удастся. Зато в одном из банков Цюриха в депозитарной ячейке хранились инвестиции погибшего в автомобильной катастрофе старика Городца в виде драгоценностей. Многие украшения оказались уникальными. По крайней мере, так сказали Ларе Покровской специалисты, которым она их показала.

Следователь Гущин за раскрытие преступления получил повышение по службе, орден и премию от «Преференц-банка» – десять миллионов рублей, которыми он поделился с коллегами. Владимира показывали по всем телевизионным каналам, и на улицах ему стали улыбаться девушки.

Николай не получил ни повышения, ни премии – ему досталось куда большее счастье.

В здании «Преференц-банка» привели в порядок вентиляционные шахты, и шагов в пустых коридорах больше уже никто не слышал.

Дарья Дезомбре

Тайна голландских изразцов

(фрагмент романа)

Пролог

«С чего все началось?» – спрашивал он себя без конца, осторожно пробираясь узкими улочками во влажных тревожных сумерках.

В Тренте – в семьдесят пятом? С убийства того мальчика, Симона? Или все-таки в девяностые – в Испании, Португалии, на Сицилии?

А возможно, уже позже – в Нюрнберге и Берлине – в десятом?

Откуда, из какой зловонной темной дыры поднялась на поверхность та ненависть, что теперь, казалось, носилась не видимая никем, кроме него, над этими сверкающими под ласковым солнцем лазоревыми водами? А вдруг он просто старый испуганный дурак, который видит страшные знаки там, где их нет? И замечает тайную угрозу даже в этом волшебном городе, так непохожем на сухую раскаленную твердь его родины? «Родина? – усмехнулся он. – Какая родина?» У таких, как он, ее не было уже тысячу с лишним лет. Думать, что она у тебя есть просто по праву рождения, – горькое и унизительное заблуждение. И вылечат от него быстрым и жестоким способом, выгнав, как вшивую собаку, за ворота дома, который ты считал отчим.

И вот теперь, зайдя за угол покрытого сероватой плесенью палаццо и, как всегда, в восторженном ошеломлении замерев перед прекраснейшей в мире лагуной, он твердил себе: «Не мягчеть душой, не расплываться мыслью, не пытаться слиться с этим великолепием. Помнить – опасность близко».

Но, Господь Всемогущий, как хотелось слиться и – укрыться в этой сияющей красоте! О Серениссима, дивная раковина, вынесенная прозрачной бирюзовой волной на Адриатический берег! Слияние в едином месте творения Божеского и человеческого. Воды – от Бога. И камня – возведенного человеческой рукой.

Он вздохнул и вновь свернул на узкую полоску набережной, тянувшейся вдоль канала, уходящего в глубь города. Ветер стих, и, как всегда в отсутствие движения воздуха с моря, от застоявшейся воды внизу стал подниматься тяжелый запах испарений. Он поскользнулся на гнилых отбросах, едва успел ухватиться за влажную стену дома. И вдруг… Вдруг где-то высоко, над почти смыкающимися над его головой стенами домов, раздался первый удар колокола. Он вздрогнул и на секунду замер, а там, в далеком лиловеющем небе, на этот первый раскат откликнулась вторая, а потом и третья звонница. Колокольный гул плыл над городом, словно опутывая его невидимой сетью, и он внезапно почувствовал, что стал ее заложником. Мелкой мушкой, попавшей в широко расставленную паутину. Зачем, зачем он так задержался в порту? До дома было еще далеко, а темнело здесь осенью мгновенно.

Можно, – размышлял он, – взять частную лодку на Гранд-канале, но кто мог бы поручиться, что его, с мешочком голкондских камней, только что с таким трудом выторгованных прямо в порту на вернувшихся на рассвете судах, не выкинут, обобранного, в зловонный канал? – Он скривил тонкий рот. – Так же, как никто не может дать гарантию, что его не подкараулят на одной из этих тесных улочек и не выбросят опять же в ту же черную маслянистую воду. Он решился – и сделал знак рукой. Тотчас от темной стены отделилась темная же тень и беззвучно, как призрак, подплыла к маленькой пристани у горбатого мостика, на котором он стоял.

– Куда нужно синьору? – негромко произнес хриплый голос.

Он назвал адрес, сердце испуганно дрогнуло: что-то скажет? Но лодочник в ответ лишь кивнул и, схватившись длинной жилистой рукой за столбик у пристани, дал ему возможность осторожно шагнуть в качающуюся лодку.

Всю дорогу они молчали: лодочник ровными мерными движениями резал веслом кажущуюся плотной ночную воду, изредка сотрясаясь в приступе кашля, как вспугнутая птица – в крике. А пассажир кутался в плащ, задумчиво вслушиваясь в всплеск отходящей от лодки волны, в которой нервно дрожала выкатившаяся на иссиня-черное небо полная луна. «Надо уезжать, – думал он. – Пора, как бы ни хотелось остаться». Жил бы один, легко отмахнулся бы от тайных токов интуиции – мол, бабьи страхи! Но у него еще была семья. Точнее, то, что от нее осталось. И пусть его интуиция кажется иным колдовской, он-то знал: это не дар предвидения, а настоянный, как хорошее вино, в мехах страха и крови опыт. «Но куда бежать? – спрашивал он себя горько. И отвечал себе же: – Мир большой. Есть Левант, Константинополь и Польша. Выбирай – север или юг. Главное, чтобы можно было заниматься своим делом, которое кормит меня и детей».

– Приехали, – сказал баркайоло, пришвартовавшись к низкому берегу и с явной опаской глядя на то место, которое его пассажир уже пять лет считал своим домом. Мужчина в длинном плаще встал, кинул монету лодочнику и, зная, что руку ему тут не подадут, сам шагнул с качающейся лодки на скользкую, омываемую водой в лунных бликах лестницу, ведущую на набережную.

Здесь было еще тише, чем в оставшемся справа по борту ночном городе. После дневного портового многоголосья эта тишина показалась мертвой, зловещей. И, нарушая ее, он поднял руку и постучался в высокие ворота.

Шел 1548 год.

Маша

– Машенция, подъем! Завтрак готов! – услышала сквозь сон Маша и приоткрыла глаза: на высоком потолке плескались солнечные зайчики – отражение воды канала. Солнце. Сегодня светило редкое в этом городе солнце. Когда Маша была маленькая, Любочка говорила внучке, что это она, Маша, его привезла. И Маша в глубине души до сих пор в это верила: она дарила городу солнце, а он ей – ощущение счастья. Неразмытого, концентрированного воспоминания о детском беззаботном каникулярном времени. Проведенном здесь, в этой нелепой комнате с высоченными потолками, где овальная розетка лепнины почему-то уходила к правой стенке и обрывалась ровно на трети.

– Что ты хочешь? – говорила ей бабка, закуривая. – Нетипичный жилой фонд. Бог весть чьи тут были хоромы. Ясно одно: твоя комната и соседняя составляли единую, видимо, гостиную. А после, как выгнали бывших хозяев, квартиру, как старое пальто, перекраивали то так, то эдак…

Чтобы в результате получился такой нелепый расклад: посередке огромная, по советским понятиям, кухня. Слева – бабкина комната, более-менее пристойных пропорций, а справа – гостевая, она же – Машина. Длинная, как пенал, но освещенная высоким окном во всю узкую стену. Кровать стояла к окну впритык – и освещение, и настроение обитателей этой комнаты зависело от небес за окном. Выходило тройное отражение: неба в комнате, неба и солнца в зеркале воды внизу, в канале, и оттуда уже – отблеском на потолок. Это движение светотени сопровождало Машины пробуждения в Питере многие годы, убаюкивало и становилось фоном для детских бесконечных мечтаний.

Маша спустила ноги с кровати, зевнула и забрала волосы в хвост на затылке. Пора было вставать – вот уже неделя, как она приехала к бабке на Грибоедова, и неделю же не могла проснуться самостоятельно. Каждое утро Любочка будила ее из-за стенки призывом к столу. И это было чертовски приятное пробуждение. Маша принюхалась: запах бекона разлетался по родной питерской квартире – Любочка не признавала «легких» завтраков. Завтрак был ее основным приемом пищи, запивался литром кофе из большого ультрамаринового, закопченного по днищу от старости кофейника и сопровождался, плюс к яичнице, тостами. Из древнего же, советских еще времен, тостера, который бабка упрямо не выбрасывала, а раз за разом относила чинить. Новые времена коснулись лишь сыра – финского, сменившего пошехонский. И заместившего вологодское финского же масла («Чухонские молочные продукты – самые лучшие», – наставительно говорила бабка).

Маша зашла на кухню и зажмурилась от солнца, бившего в широкое трехстворчатое окно. Подле окна стоял большой круглый стол, накрытый скатертью с мережкой. Слева по стенке располагались плита и длинный разделочный стол, справа – массивный буфет с посудой и диванчик, покрытый старым пледом. То, что самая большая комната в квартире была отдана под кухню, удивляло всех гостей, измученных убогим советским метражом, и казалось бессмысленным пространственным расточительством… Но на самом деле таковым не являлось. Кухонная комната была самой радостной, в любое время года, несмотря на погоду, светлой. Там царил уют, и можно было делать кучу разных дел, и все – приятные: готовить и поедать приготовленную еду, пить вино или чай с друзьями, читать книжку на продавленном диванчике, изредка поднимаясь, чтобы достать себе песочного печенья из буфета. В этой квартире, так же как во всем петербургском бытии, наблюдалась некая демонстративная отстраненность от московского приземленного прагматизма. Здесь легче дышалось, и именно сюда, к бабке, Маша всегда приезжала зализывать раны и оглядеться, чтобы решить, что делать со своей жизнью.

Впрочем, на этот раз официальной версией был грядущий Любочкин день рождения – ей перевалило за восемьдесят, и каждый «праздник детства» она встречала в глубокой печали, сетуя на неумолимость времени и мрачно попивая из наперсточных рюмочек «Таллинский бальзам». Обострялись артроз с артритом – все эта питерская сырость! – начинало шалить сердце.

– Не обращай внимания. Твоя бабка как-то мне призналась, что переживает из-за своего возраста лет с тринадцати, – однажды заметила мать. – Сначала она сетовала, что уходит детство, потом юность, зрелость… А теперь вот – боязнь глубокой старости, хотя, поверь, нам бы с тобой такую старость!

И Маша не могла не согласиться. Любочка жила вполне себе светской жизнью. Под боком были залы филармонии, Большой и Малый, и выставочный зал в корпусе Бенуа при Русском музее. Чуть подальше – Мариинка, которую бабка по старой памяти называла Кировским, и Эрмитаж, куда она ходила со служебного входа как к себе домой. Жизнь Любочки была комфортной и простой в использовании, потому что у нее имелись ученики. Точнее – УЧЕНИКИ. Любочка, она же Любовь Алексеевна, преподавала лет сорок подряд языкознание в Герцена, он же – Педагогический университет. Языкознание учили и сдавали инязовцы, которые при выпуске распределялись, кроме как в школы, в самые разнообразные структуры, ибо иностранный без словаря в то уже далекое, не избалованное специалистами «с языком» время был достаточен для начала недурной карьеры. Бывшие студенты шли в переводчики, экскурсоводы, в служащие отелей, принимающих иностранные делегации, и на предприятия, имеющие отношения с западными партнерами… А поскольку большинству Любочкиных учеников сейчас уже стукнуло пятьдесят, они успели весьма высоко подняться по карьерной лестнице и потому без труда могли доставить удовольствие любимой преподавательнице. Чего бы той ни хотелось: билетов ли на премьеру в Мариинке или круассанов на завтрак из «Европейской», где бывший студент занимал пост управляющего. Именно оттуда через день в квартиру на Грибоедова являлся посыльный в ливрее и с картонной коробкой с вензелями «Гранд-отеля».

Сдобное великолепие из коробки вкупе с яичницей украшало сейчас стол, залитый мартовским прохладным солнцем. Форточка была приоткрыта, и кремовая штора чуть колыхалась от осторожно впущенного в кухню весеннего ветра. За столом в махровом бордовом халате сидела Любочка и разливала кофий по серьезным, большим кружкам: начиналось время завтрака, прекрасное время, определяющее весь предстоящий день. Завтрак, по мнению Любочки, не мог быть скомканным – утренней обязаловкой, банальным перекусоном перед уходом на работу. Завтрак давал запас прочности перед выходом в этот жестокий мир. После правильного завтрака проще было выдержать любые испытания, посылаемые злодейкой-судьбой.

– Выспалась? – Бабка положила кусочек сыра на тост с расплавленным маслом, запила все это большим глотком кофе и подмигнула Маше веселым, несмотря на возраст, ничуть не выцветшим ярко-голубым глазом.

– Еще как! – Маша подмигнула в ответ, соскребая со старой сковородки яичницу-глазунью и стараясь не расплескать желток. – Чем сегодня займемся? У вас есть план, мистер Фикс?

Вопрос был праздный: у Любочки всегда имелся план и даже иногда несколько. И если по официальной версии Маша приехала к бабке с целью ободрить и развлечь ее в канун дня рождения, то истина располагалась, как водится, где-то между Любочкиной напускной тоской и Машиной профессиональной потерянностью. Это Маше нужно было уехать из Москвы «прополоскать мозги балтийским ветерком», как называла это бабка. И именно Любочка развлекала Машу, а вовсе не наоборот.

– Заедем к Сонечке? Помнишь ее? – спросила бабка, щедро выкладывая в прозрачную розетку клубничное варенье.

– Эта та, у которой муж полковник?

Любочка кивнула:

– Покойный. Она еще в Меншиковском гегемонит.

«Гегемонить» на поверку означало быть хранителем дворца-музея Меншикова на Васильевском. Маша усмехнулась: как не помнить? Она вообще наизусть знала всех бабкиных подруг, много лучше, чем материнских. Сонечка, Раечка, Ирочка, Тонечка. С истинно ленинградским интонированием в речи и по-петербуржски прямыми спинками. Большинство из них пережили блокаду, но это никогда не было темой бесед. Беседы велись вокруг временных выставок в Русском: «Привезли фарфор советской эпохи, помнишь, из того, с серпами, которым бы мы и стол накрыть постеснялись!» Смены экспозиции в Эрмитаже: «Зашла по привычке во французскую секцию на третьем, и ты не поверишь, куда они перевесили Матисса!» И гастролей пианистов: «Очень, очень фактуристый мальчик, знаешь, настоящий сибиряк, из Рахманинова выжимает то, чего сам Сергей Васильич, поди, не вкладывал!» Маша, помнится, пару лет назад оказалась с Тонечкой, бывшей профессоршей консерватории, в Мариинском театре. У Тонечки тоже были свои ученики, сидящие в оркестре и организовавшие им билеты – аж в Царскую ложу. Восьмидесятилетняя Тонечка пришла в узком черном платье, с драматически подведенными глазами и сухим ртом в ярко-алой, чуть подтекающей помаде. В потертой театральной сумочке, кроме бинокля пожелтевшей слоновой кости, лежала плоская фляга с коньяком. Тонечка, ничуть не смущаясь, перед спектаклем протянула ее Маше с бабкой и, получив вежливый отказ, на протяжении всего действа регулярно к ней прикладывалась. На напудренном лице нисколько не отражалось прогрессирующее опьянение. Лишь однажды, во время сольной партии Вишневой в роли Джульетты, она повернулась к подруге и вдруг громко и четко произнесла: «Страна – говно. Но танцуют – гениально!» Маша вряд ли когда-нибудь забудет выражение лиц мелкой и средней чиновничьей публики, соседствующей с ними в Царской ложе.

– Как дела у твоих «девочек»? – поинтересовалась она, разломив круассан и в предвкушении намазывая белую мякоть маслом, а потом вареньем.

– Сонечка подрабатывает консультациями у новых русских. – Любочка хмыкнула. – Рассказывает, бедняжка, чем отличается классицизм от идиотизма.

– С результатом? – искренне посочувствовала Сонечке Маша.

Бабка пожала плечами:

– По крайней мере денежным.

Сама бабка до сих пор подрабатывала частными уроками английского и решительно отказывалась принять материальную помощь от дочери.

– А Антонина?

– Выпивает, не без этого. Но, согласись, в нашем преклонном возрасте алкоголизм уже не так страшен. А вот Раечка… – Глаза бабки загорелись тайным огнем, и Маша улыбнулась: в жизни Раечки явно происходило нечто, достойное сплетни. – Не поверишь! Завела себе любовника!

Маша замерла, а потом расхохоталась: от Раечки, кокетливой, похожей на подвядшую, точнее, подчерствевшую сдобную булочку, можно было ждать всего. Бабкина подружка опробовала на себе все инновации пластической хирургии и подбивала на это же Любочку – пока безрезультатно, но кто знает?

– Почему не поверю? И кто ж тот счастливец?

– Молодой, лет шестидесяти пяти. Своя вроде как обувная лавка.

– То есть мужчина при деле? Отлично! – Маша, как и бабка, откровенно наслаждалась завтраком. – Вдовец?

– Упаси бог! Жена жива и здорова. Ничего не подозревает, бедняжка!

– Напротив. Бедняжкой она станет, когда все узнает.

– Да… – Бабка задумалась. – Но, по крайней мере, он оригинален: не молодуху взял, а… – Бабка тщетно искала подходящий, не обидный для подруги синоним.

– А даже наоборот! – с улыбкой закончила за нее Маша.

– Так что? – Любочка собрала со стола сковородку и грязные тарелки. – Заедем? Погода хорошая, прогуляемся заодно по Петропавловке…

Маша кивнула. Она понимала: кроме естественного желания увидеть приятельницу, Любочке хотелось продемонстрировать единственную внучку, по твердому мнению бабки, умницу и красавицу. Маша была не против «смотрин» – в конце концов, мало кто на этом свете ею так неприкрыто гордился.

Маша настояла, чтобы они поймали частника – им оказался суровый мужчина южных кровей на потрепанной «Ниве». Утверждая, что все это – лишнее барство (отлично могли бы добраться и на троллейбусе!), бабка все же упросила мужчину поехать в объезд, через Троицкий мост. Вид в солнечный день на стрелку был, как всегда, прекрасен до перехваченного дыхания. Они прервали разговор на все время проезда по мосту и одновременно повернули головы, не желая упустить ни секунды из открывающейся панорамы.

– Да, – сказала бабка просто, когда они влились в поток машин на противоположной стороне. И в этом «да» было много чего намешано: и восторг перед красотой, от которой нельзя устать и к которой за восемьдесят лет невозможно привыкнуть. И обида на единственных дочку и внучку, которые предпочли Питеру «московские ухабы», как она их называла. Маша знала, что бабка долго не могла простить ее отцу, что тот умыкнул Наталью к себе в столицу. Многие годы Федор Каравай подшучивал над Любочкой и ее городом – болотистым, серым, построенным на костях, где, по его словам, невозможно жить человеку, не склонному к глубочайшей депрессии. Бабка же недобро усмехалась и говорила: «Вот и отлично, сидите сами подальше от нашего болота в своей большой деревне, в купечестве, в позолоте да безвкусице. Одно достойное место на весь город – Кремль, да и того скоро за новостройками будет не видать».

Маша в споры не вступала: было бы о чем спорить! Ей отлично дышалось и дома, и под питерскими небесами. И пусть отцу своему она не признавалась, но бабке этого и говорить было нечего: приезжая, Маша чувствовала, что вписывалась в Питер просто, будто всегда здесь жила. Что-то вроде генетической памяти или внутреннего созвучия: город соответствовал ей своей сдержанностью, отстраненностью, спрятанной от глаз досужего зеваки сокровенной жизнью. Если бы только папа прожил чуть больше, она сумела бы ему объяснить, что…

– Приехали, – прервал ее размышления частник, с визгом шин затормозив у тротуара. Маша вылезла, подала бабке руку, и они хором смерили взглядом желтый с белым фасад Меншиковского дворца.

– Как-то с особенной нежностью отношусь к Питеру восемнадцатого века, – сказала Любочка, направляясь к парадному входу. – Понимаешь почему? – И сама же себе ответила: – Его ведь и осталось-то совсем немного, и он еще не имперский, домашний какой-то, свой. Уютный.

Маша кивнула. Еще более уютным был кабинет Сонечки, Софьи Васильевны, бабкиной подружки со школьных времен. Маленькое помещение, отделанное темными дубовыми панелями, под покатой крышей и с круглым окном, выходящим на Неву. Сонечка, одетая в строгий костюм и белую блузку, встречала их уже накрытым столом: бумаги и папки отодвинуты в сторону, чашки с сине-золотой сеткой стоят в боевой готовности рядом с коробкой конфет. Расцеловавшись с Любочкой и критично оглядев Машу, Софья Васильевна благородно усадила гостей супротив окна (наслаждаться видом), а сама села к Неве спиной, разлила чай, подвинула сладкоежке Любочке конфеты. Старинные подруги слились в едином порыве: обсудили с пристрастием Тонечкину страсть к коньяку, Раечку и ее «обувщика» и мягко перешли к себе, грешным. Любочка между делом вставила, что Марья у нее звезда столичной Петровки и даже фигурировала на фото в какой-то московской газете, статью из которой Наталья ей отослала по старинке письмом, а Любочка так хорошо спрятала (чтобы, не дай бог, не потерять!), что забыла куда. Маша хмыкнула: бабка была в своем репертуаре.

Речь перешла тем временем на Сонечкиных новых клиентов – ни шиша не понимающих в архитектуре приобретенных ими памятников архитектуры, но «очень, очень милых мальчиков». Один из них, поведала Сонечка, попал в страннейшую историю, возможно, Машеньке будет интересно. Маша вежливо улыбнулась.

Итак, «очень милый мальчик» лет сорока решил побаловать себя недвижимостью рядом с царским парком в Царском же Селе. Особнячок небольшой, простенький, но все же – осьмнадцатый век, место жительства светской тусовки екатерининских времен. От времен, понятное дело, ничего уже не осталось, но мальчик решил, что он этого так не оставит – обставит дом как надо, чтоб перед гостями не стыдно. Большим плюсом мальчика можно считать тот факт, что он осознавал собственную ограниченность в вопросах интерьеров эпохи русского барокко. И решил проконсультироваться у специалиста – собственно, Софьи Васильевны. За пару дней до того, как мальчик с шиком докатил старушку на собственном «Лексусе»-кабриолете до императорского пригорода и, растрепав ей и без того негустую прическу, выслушал ее предложения и критику, и случился этот самый казус. А именно – кража. Кражей как таковой сейчас никого не удивишь, но в том-то и дело, что «милый мальчик» в дом пока не въехал и наличности или драгоценностей жены в сейф, врезанный в солидную капитальную стену барочной эпохи, еще не положил.

– Кстати, – добавила Софья Васильевна, подмигнув Любочке, – супруги у молодого человека, похоже, тоже не наблюдается.

Маша многозначительное подмигивание проигнорировала.

– И что же странного в краже? – спросила она.

– Украли только голландские изразцы, которые хозяин заказал для облицовки камина. Изразцы старинные, века XVI, но на рынке антиквариата стоят не бог весть сколько. Много меньше, к примеру, чем люстра муранского стекла, или инкрустированная мебель а-ля восемнадцатый век, или шпалеры льежских мануфактур, которые хозяин приобрел для стены в спальне.

– А сколько было изразцов? – Любочка положила в рот конфетку.

– Штук сто. Но украли только двадцать. Хозяин говорит, они были объединены одной темой, но в принципе ничего особенного. И заплатил он за них не больше, чем за остальные.

– Так в чем же проблема? – улыбнулась Маша. – Пусть закажет еще.

– Как же это, Маша? – Сонечка воззрилась на нее поверх очков с искренним недоумением. – А вор? Останется безнаказанным?

Маша усмехнулась:

– В нашем государстве, Софья Васильевна, остается безнаказанным воровство в куда более крупных масштабах. Вряд ли полиция будет сильно их искать. Мальчик ваш – явно не бедный. Легче забыть и купить новые.

Софья Васильевна покачала головой в редких белых кудельках:

– Маша, вы что, не знаете этих людей? Он ночей не спит, все голову ломает: почему? Почему именно эти и именно у него? Месть ли конкурентов каких или вор с придурью? Одним словом, спрашивал меня, не могу ли я его свести с кем-то, кто мог бы провести расследование, так сказать, частным образом. Я сначала отнекивалась: где я, а где частный сыск? А он мне вдруг как скажет эдак разочарованно: «Вы ж коренная, питерская! Неужто за всю жизнь не приобрели знакомых или знакомых знакомых в любой сфере?» И тут во мне взыграло ретивое: и правда, коренная я или…

– Пристяжная? – усмехнулась Любочка.

– Одним словом, я вспомнила, как Люба мне рассказала о твоем приезде и успехах в этих ваших сыщицких делах. Я ему ничего не обещала, конечно, но… – Софья Васильевна открыла ящик стола и перебрала стопку визиток, чтобы наконец вытащить нужную. – Вот.

Она подала Маше кусочек картона. «Ревенков Алексей», – прочла Маша тисненные золотом имя и фамилию. И протянула визитку обратно:

– Нет, Софья Васильевна. Простите, никак не смогу помочь вашему протеже. Удалилась от дел.

– Ну что ж… – Сонечка с улыбкой кивнула. – Ничего страшного. Пусть ищет кого-нибудь через Интернет. А карточку оставь себе: вдруг передумаешь?

Маша сунула визитку в карман – никому она звонить не собиралась, но обижать старушку не хотелось.

Любочка встала, обозначив конец светского визита. Уже выходя, Маша обернулась и спросила:

– Софья Васильевна, а что за тема?

Бабка подняла вопросительно бровь, но хранительница музея Машу поняла:

– Изразцов-то? Дети. Играющие дети.

Андрей

Андрей решил, что звонить Маше не будет. Все свое, не цицероновское отнюдь, красноречие он уже потратил, пытаясь доказать ей, что она не сможет заниматься ничем другим и работать нигде, кроме как сыщиком – на Петровке. Что нельзя закапывать свой талант: к чему было тратить больше половины своей сознательной жизни на то, чтобы стать уникальным специалистом, а затем похоронить эти знания где-нибудь в адвокатской конторе? Пусть в самом что ни на есть престижном тихом центре! И ладно бы дело было в деньгах! Но Андрей достаточно хорошо знал Машу, чтобы понимать: не нужны ей деньги. Не то чтобы вообще не нужны – «вообще» они нужны всем. Но не до такой степени, чтобы зарабатывать их, предавая любимую профессию. А то, что профессия была любимой, он не сомневался: в нелюбимом деле нельзя достичь таких высот, каких Маша Каравай достигла меньше чем за год работы в убойном отделе на Петровке. Другое дело, что любовь бывает разной, и мучительной в том числе. И Андрей сказал себе, что у Маши просто кризис – кризис взаимоотношений с профессией. Пройдет.

Но шли недели после того, как Маша официально «удалилась от дел» и даже «проставила поляну» отделу; Андрей бросал мрачные взгляды на ту часть стола, которую она занимала последний год, – и там по-прежнему было очень пусто.

– Я не хочу больше на это смотреть, – сказала ему Маша после того, как их энгровский маньяк попал за решетку[1]. Андрей было подумал, что речь идет о несправедливости – о Зле, порождающем Добро, и подобных сложных материях. Он со своей стороны уже давно в такие вопросы не вдавался. В конце концов, он занимается своим делом – ловит преступников. Объяснять, почему тому или иному парню надо скостить срок, поскольку он параллельно совершению преступления был честным отцом, мужем, спасал детей или стариков, – дело его адвоката. В этом прелесть работы в системе: не ты принимаешь решения этического толка. Пусть болит голова у прочих ребят, находящихся на госслужбе: судьи, прокурора, присяжных, наконец.

– Почему, почему нельзя просто хорошо делать свою работу, как в любой другой профессии? – приставал он к Маше, когда в очередной раз вывез ее к себе на дачу. Она молча выслушивала его аргументы, пока он вышагивал туда-сюда по веранде, а сама сидела, сгорбившись, на старой табуретке и все гладила, гладила башку Раневской, обалдевшего от столь долгой ласки. Но в какой-то момент Машина рука замерла, и прикрытый от блаженства глаз Раневской приоткрылся – пес почувствовал неладное.

– Дело не в профессионализме, Андрей! – начала Маша тихо, но за этим полушепотом чувствовалась набиравшая силу внутренняя истерика. – Я начала изучать маньяков, потому что хотела найти убийцу своего отца. Я изучала их в школе, читая вместо нормальных книжек только книжки по теме, потом поступила по этой же причине на юридический и писала по ним диплом. Затем, с грандиозным скандалом с матерью, устроилась на Петровку. И я нашла его… Цель была достигнута, но какой ценой?! У меня погибли… – Она на секунду замолчала, отвернулась к окну, вновь нашла ладонью голову Раневской, сглотнула. – Стало ли мне легче от этой правды? Ни капли! Стал ли мир от этого лучше? Тоже нет. Что ж, подумала я, везде есть исключения. И мы взялись за второе дело, и вот… Мы приехали посмотреть, что случилось со стариками. И что мы увидели?

– Их грузили в автобус, – мрачно сказал Андрей.

– Их грузили в автобус, как скот, который везут на убой, – тускло поправила его Маша. – Понятно, что без тех условий, которые им обеспечивал этот дом престарелых, долго они не протянут…

– Это как раз то, о чем я тебе говорю! – попытался вклиниться Андрей.

– Подожди. Представим себе, что это правда – я отлично умею ловить маньяков…

– Ничего себе, «представим»! Да ты лучшая, ты…

– А если я не хочу их ловить? – подняла на него Маша прозрачные глаза. – Мне это было интересно только из-за папы. А теперь я бы рада заняться чем-то другим. Но, видишь ли, – и тут она мрачно усмехнулась, – ничего другого я не знаю и ни в чем ничего не понимаю, кроме этих самых маньяков, от которых меня теперь тошнит! И еще. Я больше не хочу видеть изуродованные трупы. Никогда. А при нашей профессии это неизбежно. Так что, если позволишь, я все-таки сменю род занятий.

Примечания

1

Подробно об этом читайте в романе Д. Дезомбре «Портрет мертвой натурщицы», издательство «Эксмо».

Content

Eкатерина Островская
Ангелам здесь не место

Родной английский детектив

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Дарья Дезомбре Тайна голландских изразцов (фрагмент романа)

Пролог

Маша

Андрей

Примечания