Анна Гурова

Громовая жемчужина

Пролог

Горная деревушка заметена снегом по самые крыши. Искрится нетронутый снег, рассеченный резкими синими тенями, прозрачен морозный воздух. Деревья на склонах белы от инея. На далеких вершинах гор Комасон, колдовским светом мерцают ледники. В такие вечера в деревнях поплотнее закрывают зимние деревянные ставни, разводят яркий огонь в очаге, садятся к нему поближе всей семьей и так сидят допоздна, рассказывая завораживающие страшные сказки о зимней нечисти. Но — только не здесь, в Сасоримуре, где страшные сказки стали явью. В домах свет не горит, не протоптаны дорожки в глубоких сугробах. Осенние ветра давно разорвали летние бумажные ширмы, многие крыши провалились, снег лежит в домах, очаги остыли навсегда. Люди покинули деревню много лет назад, в тот проклятый день в начале осени, когда из Скорпионьей долины вернулся мертвый Кагеру, лесной чародей-мокквисин, сопровождаемый демоном в обличье черного горного волка. Кто помог им восстать из пепла, обитателям Сасоримуры было неведомо. Они просто сбежали в ужасе, оставив незапертые дома и неубранный урожай. А мертвец прошел в дом старосты — да там и обосновался.

В тот зимний вечер в глубине заброшенного дома старосты было как всегда промозгло и неуютно. Пахло старым костром, стены заиндевели, из углов веяло могильным холодом. Ветер, однако, внутрь не проникал, и тлеющие в очаге угли давали кое-какое тепло. Полумрак едва освещал масляный светильник. Мокквисин Кагеру, накинув на плечи старое ватное одеяло, сидел у очага за низким столиком, обложившись свитками и разрезными книгами, и читал древнюю рукопись, делая пометки и выписки. Сожженные пальцы уже неплохо слушались, но всё еще болели. Колдун то и дело кривился, но ни на мгновение не прекращал свою работу.

Неожиданно, не закончив фразы, он отложил кисточку, поднял голову и прислушался.

— К нам, похоже, гости, — сказал он вслух, обращаясь в темноту.

В сумраке бесшумно шевельнулась огромная тень.

— Не трудись, Тошнотник, — раздался голос на крыльце. — Не нужно меня встречать. Я сама найду дорогу.

В дом вошла юная девушка. Мотнула головой, стряхивая снег. Снежинки ледяными искрами блестели в ее черных волосах. На девушке была бедная крестьянская одежка: широкие холщовые штаны, просторная рубаха, полинялый ватник. Она была босиком, но непохоже, чтобы ее беспокоил холод. Несколько мгновений она стояла в дверях, глядя в упор на Кагеру золотистыми тигриными глазами.

— Так это правда, — прошипела она. — Ты не умер!

— Здравствуй, Мисук, — сказал Кагеру. — Рад тебя видеть. Я знал, что ты когда-нибудь вернешься. Проходи, погрейся у очага.

— Ха! Неужели ты думаешь, что я вот так подойду к тебе, мокквисин?

Оба они оставались неподвижными.

— Но ты уже пришла в мою деревню.

— Я могу уйти в любой момент. Попробуй-ка, поймай меня!

— А ты уверена, что никто не стоит сейчас у тебя за спиной?

Мисук не оглянулась, как втайне ожидал Кагеру. Она вообще не шевельнулась, только засмеялась.

— Да наверняка там уже кто-то стоит, — сказала она. — Небось, Тошнотник подбирается или какой иной бес. И что мне до того?

Очертания Мисук вдруг задрожали, поплыли, словно отражение в капле воды, лицо погрузилось в синеватую тень. Кагеру поморщился, прикрыл глаза ладонью, как от резкого света.

— Понял? Захочу — появлюсь. Захочу — исчезну!

— А, вот оно что… Стало быть, ты теперь фея.

Мисук довольно улыбнулась, снова обретая четкую форму, сизая тень отступила.

— Мой отец, горный дух с Иголки, научил меня умениям, что людям недоступны. Этому и многим другим. Он хороший учитель. В отличие от тебя.

Кагеру не обратил внимания на мелкий укол.

— Итак, ты выбрала судьбу феи, — повторил он. — Помнится, у твоей матери были на твой счет совсем другие планы…

Мисук скорчила рожу.

— Ничего я не выбирала! Это всё вы: ты и мамаша. Да, она почему-то хотела, чтобы я стала человеком. Я никогда не понимала, зачем! Что в этом хорошего — стать такой, как она? Пусть она умна, хитра и ловко наводит мороки, но все равно останется безобразной старухой. Старость, болезнь, смерть, рабство — вот удел человеческой женщины!

— Не только, — заметил Кагеру. — Если бы не твое нелепое упрямство, я бы показал тебе, чем еще отличается судьба женщины от судьбы феи.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, думая об одном и том же.

— Проходи, Мисук, не топчись в дверях, — вкрадчиво повторил Кагеру. — Ты же сама наверняка знаешь, что я сейчас слишком слаб, чтобы удержать тебя здесь силой. Иначе ни за что бы сюда не явилась, будь ты хоть сто раз фея.

Девушка пожала плечами, прошла к очагу, скинула на пол ватник.

— Ну и грязь тут, — проворчала она, устраиваясь на плетеной циновке. — Сажа какая-то везде… Фу…

— Истинное удовольствие смотреть на тебя, Мисук, — сказал Кагеру, не сводя с нее глаз. — Какую бы рвань ты на себя ни напялила, всегда грациозна… как кошка.

Мисук фыркнула.

— Именно так ты меня и одевал, когда я ходила у тебя в учениках. И все-таки, почему ты жив? — с жестоким любопытством спросила она, садясь на пятки. — Как это случилось? Я же своими глазами видела, как тебя сожгли! Или это был морок?

— Проверь, — предложил Кагеру.

Новая кожа, темная и шероховатая, туго обтягивала кости его черепа, черты лица восстановились еще не до конца, придавая колдуну пугающее сходство с засушенным трупом. Впрочем, Мисук было сложно смутить такими вещами. Поколебавшись, она придвинулась ближе и осторожно коснулась щеки колдуна.

— Чудеса, — пробормотала она, проводя пальцами по сожженной коже. — Плоть выросла заново! Ты не должен был выжить. Это чьи-то сильные чары…

Вместо ответа Кагеру расстегнул косой ворот рубашки.

— Смотри, — сказал он. — Видишь этот шрам под ключицей? Огненный демон, освободившись благодаря маленькому ублюдку Мотыльку, сначала переломал мне все кости, потом взял железную кочергу и проткнул меня насквозь. Пришпилил к опорному столбу, как стрекозу. Я был тогда еще жив. А потом дом сгорел — до углей сгорел, и я вместе с ним.

— И что было дальше? — деловито спросила Мисук.

— Я проторчал там несколько лет. Достаточно, чтобы пепелище превратилось в зеленый холм, а мой труп — в кучку почерневших костей. Затем демон вернулся…

— …и вернул тебе жизнь. Вернее, дал взаймы. В счет будущих услуг. Так?

— Хм… Хоть ты и новоиспеченная фея, но в мотивах своих сородичей-демонов, вижу, разбираешься неплохо. Конечно, в свое время огненный демон потребует плату. Но, надеюсь, это произойдет нескоро. Пока я немощен и слаб, с меня взять нечего…

— Помнится, там был еще второй… Которого выловили из ручья. Доходяга Сахемоти. Что с ним?

— Понятия не имею. Освободился и ушел.

На самом деле все было далеко не так просто. Кагеру не забыл, что именно второму богу — или демону? — пошла в жертву — или в пищу? — его жизнь. Но говорить об этом Мисук он не собирался.

Мисук покосилась на свитки и футляры с книгами.

— Интересуешься, чем я тут занят?

Кагеру протянул ей первую попавшуюся рукопись. Мисук прочитала начало — и захихикала.

— «Повесть о двух влюбленных соснах»! Развлекаешься сказками?

— Это театральные пьесы, — серьезно ответил мокквисин. — Ты, наверно, и не знаешь, что в старину на островах Кирим существовал древнейший ритуальный театр?

Мисук небрежно бросила рукопись на кучу свитков.

— Мне до театра дела нет. Хватит пустой болтовни, колдун. У меня к тебе пара вопросов.

— Я давно жду, когда ты наконец перейдешь к делу.

Девушка обняла руками колени.

— Скажи, не знаком ли ты с неким… даже и не скажу наверняка, человеком, демоном или призраком… Выглядит он как уроженец Кирима, на вид лет тридцати, синеглазый, одевается в черное, на лбу клеймо императорской тюрьмы…

— Нет, не знаком, — после долгой паузы ответил Кагеру. — Вот удивительный вопрос, не ожидал. Клейменый призрак, надо же… А что он натворил, этот «демон или человек»?

— Он преследует Мотылька, — взглянув ему в глаза, сказала Мисук.

Как ни владел собой Кагеру, а все же при звуке имени Мотылька его перекосило от ненависти.

— Преследует? С какой целью?

— Я еще сама не поняла. То ли он пытается втравить его в неприятности, то ли наоборот, защитить. А может, у него свои цели, с благом или горем Кима никак не связанные. Я, по правде сказать, собиралась спросить тебя. Я сильно подозревала, что этот призрак — один из твоих слуг. Но теперь что-то засомневалась.

— Нет, это не мой слуга. И я не посылал его убить Мотылька по одной простой причине — я собираюсь прикончить его собственноручно.

— Речь вовсе не идет об убийстве, — сказала Мисук, внимательно наблюдая за своим бывшим учителем. — Этот клейменый тип… ты не поверишь, о чем он просил нашего малыша Мотылька. Он допекает его просьбами убить некоего Рея Люпина. Рей — приятель Кима, говорят, весьма одаренный юноша, но решительно ничем не примечательный…

— Рей Люпин? — повторил Кагеру. — Смутно припоминаю. Какой-то купеческий сынок, который решил стать монахом. О нем упоминал тот бедняга-гадальщик, как там его звали…

— Кушиура, которого ты убил, — насмешливо подсказала Мисук. — Сначала, само собой, выведав последние вести о Киме — с какой целью, очевидно. Да, я многое о тебе знаю. Не так уж ты слаб, как прикидываешься. Даже твой волчий демон по-прежнему тебе служит. Предупреждаю, — глаза девушки сузились, — даже не старайся навредить Мотыльку! Я этого не оставлю!

— Конечно, с таким защитником, как ты, не сравнятся все монахи Каменной Иголки. Парню будет за чьей спиной укрыться, когда у монахов лопнет терпение и они выставят его за ворота, — презрительно ответил Кагеру. — Не пойму, зачем ты возишься с этим несчастным Мотыльком?

Мисук торжествующе улыбнулась и нанесла последний удар:

— Я намереваюсь выйти за него замуж.

Кагеру треснул ладонью по низкому столику. Глиняный светильник подпрыгнул, едва не опрокинувшись, свитки и разрезные книги посыпались во все стороны.

— Зачем тебе Мотылек?! — рявкнул он. — Он просто мальчишка и ничего больше! Если бы я воспитал его, из него, возможно, могло бы получиться что-то путное. А Вольгван Енгон вырастил из него заурядного светского бездельника. Клянусь, такому ничтожеству даже мстить — себя не уважать…

— Да, ты бы мог его выучить, — перебила его Мисук, — только ведь ты предпочел принести его в жертву! Ты бы и меня мог выучить, если бы преодолел свою гнусную натуру. Для тебя любить — значит подчинить, сломить волю, превратить в послушную куклу и никак иначе. А у Мотылька есть то, чего у тебя со всеми твоими умениями отродясь не бывало — простая человеческая жалость!

Голос Мисук оборвался. Довольно долго колдун и его бывшая ученица сидели молча. Наконец Кагеру сказал мрачно:

— Хорошо. Теперь у меня появилась еще одна причина его убить.

— Ха! Опоздал. Кима тебе не найти, он спрятан так, что его не найдут даже боги, и вовсе даже не в монастыре, а совсем в другом месте. К счастью, у него хватает сильных заступников.

— Если все они подобны тебе, — насмешливо сказал мокквисин, — то Мотылек расстанется со своей мотылиной жизнью еще до конца этого года. И я позабочусь, чтобы это расставание было нелегким.

Мисук вдруг придвинулась так близко к Кагеру, что он ощутил ее дыхание на своем лице.

— Как же! Ты превратился в ничто, сихан, — промурлыкала она, заглядывая ему прямо в глаза. — Вся твоя власть, вот она — пепел и сажа! Сидишь тут как паук и строишь козни, а сам не можешь повелевать даже собственным телом. Ты уже не тот учитель, что раньше, ты превратился в старую сморщенную ящерицу. Куда тебе до Кима! Знаю, ты желал бы задержать меня тут — так попробуй! Смотри, я совсем рядом!

В тот самый миг, когда руки колдуна были готовы схватить ее, она исчезла. И снова появилась из пустоты — на этот раз у дверей.

— Кстати, — словно бы вспомнила Мисук, натягивая поношенный ватник. — Тот синеглазый… который то ли демон, то ли призрак… он тоже сказал, что любит меня. Правда, забавно? И что даже смерть его не остановит. Но чья смерть, не уточнил. Вот тебе загадка — подумай над ней на досуге…

Мисук музыкально засмеялась, шагнула за порог — и пропала во тьме зимней ночи. Кагеру остался сидеть у столика, посреди вороха свитков. Голова у него шла кругом.

В тени возле двери, словно отсвет жаровни, блеснули две красные точки, затем из темноты появилась морда черного волка. Демон посмотрел вслед девушке и издал негромкий рык.

— Нет, Тошнотник, сегодня нам ее не догнать, — тихо сказал Кагеру. — Но ты не беспокойся. Она от нас не уйдет…

Он провел рукой по лицу, словно прогоняя сон, и принялся собирать рассыпанные свитки.

Мисук не обратила на них внимания, и зря. Сказки, легенды, пьесы… Никто не воспринимает их всерьез. А между тем именно они — самое надежное хранилище запретной памяти.

По крупицам Кагеру восстановил почти весь пантеон древнекиримских богов. Боги грома, огня, моря и луны, солнца и сева… Конечно, никаких имен — память о них была стерта имперскими чарами. Но нигде не было упоминания о том единственном боге, имя которого Кагеру знал.

Сахемоти.

…Страшнее той бури не помнили на островах Кирим. Несколько дней дул ветер с моря, пока не превратился в ураган. Ветер принес ливень, да такой, будто море встало на дыбы и набросилось на побережье. Океан превратился в адский котел, в царство смерти. И как будто мало было ветра с ливнем, началась гроза — это поздней-то осенью. Низкое серое небо почернело, в тучах вспыхивали сполохи, словно хищные глаза демонов. Глухой громовой раскат — и по дымным облакам к горизонту покатилась огненная волна…

Святилище на горе Омаэ стояло у самого моря, ступени его парадной лестницы спускались к воде. Не будь оно на вершине холма, волны бы мгновенно разорили его, но и так храму приходилось туго. Крышу давно унесло, разбросало лазурные черепицы до самого Ниэно, внешние галереи рухнули, не выдержав натиска бури, однако до нижних ярусов море и ветер пока не добрались. Грохот волн и завывание ветра сливались в один монотонный рев, каменные стены содрогались от тяжелых ударов ветра. Ветер ли это? Или это молот царя преисподних разрушает святилище мятежного бога? Пусть бывшего, но непобежденного, и сдаваться он пока не собирался.

На первом ярусе святилища, лишенном окон, буря почти не ощущалась. Ровным пламенем горели светильники. Успокаивающе поблескивали в сумраке полированные колонны из темно-золотистой сосны, смолистые балки под потолком. Пятна красного и синего в глубине алтаря; отблески огоньков на бронзовых гадательных дисках — как будто ничего не изменилось. В темноте под сводом прятались от бури ласточки. Из алтарной ниши, из-за резной решетки внимательными человеческими глазами смотрел белый дракон — одна из ипостасей Сахемоти-но ками, бога, которому поклонялись в святилище Омаэ. В когтистых лапах дракона сиял символ его власти — бахромчатая звезда. Вокруг закрытого алтаря стояли фигурки-мусуби — «одушевленные», — изображения различных низших божеств. Маленькие киримские боги — почти все они уже потеряли и власть, и имена.

Рядом с алтарем собрались жрецы. Их осталось всего пятеро — из восьмидесяти восьми. Прочие давно сбежали, спасаясь от гнева богов Небесной Иерархии и императорских войск. Жрецы сидели, опустив глаза, и каждый пытался казаться спокойным, чтобы подбодрить других. Никто не молился — молиться было поздно. Кирим захвачен. Официально объявлено — никакого государства здесь нет и не было. Вы — провинция империи; ваш властелин на земле — Великий Неименуемый, на небе — Господин Семи Звезд. Осталось только убедить в этом недобитых киримских богов. Некоторые из них отличались редким упрямством.

Снаружи так грохнуло, словно небо обрушилось на землю. Жрецы вскочили на ноги, решив, что настал их последний час. Но гром прокатился по небу и больше не повторился; кажется, и буря пошла на убыль. Неужели кончено?

И тут в пропитанном благовонием воздухе раздался сухой пронзительный треск. Светильники мигнули, пламя на миг стало синим, храм погрузился в тень. Когда огни снова вспыхнули, в дверях появилась фигура в доспехах, окруженная облаком ядовитого дыма.

Обычный человек, не жрец, не смог бы увидеть того, кто появился в храме. Бог был высок и строен, с ног до головы закован в пластинчатые латы. Шлем с устрашающими крыльями закрывал пол-лица. Пластинчатые доспехи покрывал белоснежный иней. От фигуры веяло невыносимым холодом, даже не зимним — потусторонним. В руках бог держал пылающее копье. Листовидный наконечник багровел изнутри, постепенно остывая. Бог разжал руку, — копье упало на пол, — и равнодушно посмотрел на ладонь. Кожа на ней сгорела вместе с перчаткой.

Жрецы уже стояли, согнувшись в церемониальном поклоне. Старший из них выступил и начал торжественно:

— Приветствуем тебя, о Сахемоти-но ками, Копьеносец, Хранитель, удостоивший нас посещением…

Бог снял шлем. Его лицо было в крови и копоти.

— Куда это меня занесло? — хрипло спросил он.

— Святилище на горе Омаэ близ Ниэно, что на восточном побережье, о потрясающе-стремительный.

— Оставь эти титулы, жрец! Все кончено. Быстро уходите. Сейчас здесь будут боги Небесной Иерархии. От святилища камня на камне не останется…

— Все, кто хотел уйти, уже ушли, о потрясающе-стремительный, — с достоинством сказал старший жрец. — Мы останемся с тобой до конца.

Сахемоти махнул рукой и начал сдирать со второй руки сгоревшую перчатку.

— Это бессмысленно. Я ничем не смогу вам помочь.

— А мы тебе, о великий? — спросил другой жрец.

Бог невольно усмехнулся.

— Помочь мне? Если бы за мной по пятам не гналась смерть, я бы вас вознаградил за верность. Уходите в холмы, немедленно! Впрочем, я воспользуюсь вашим предложением: один из вас пусть останется.

— Все мы будем рады умереть за тебя! — послышались взволнованные голоса.

— При чем тут смерть?

— Ты хочешь наградить…

— При чем тут награда! — резко сказал Сахемоти, вытирая копоть с лица. — Всё, что могу пообещать — полная неопределенность. Доброволец может вернуться на землю через пятьсот лет, а может вообще не вернуться. Может получить ужасное посмертие. Куда пойдет его душа теперь, когда все развалилось и Долина Высокого Неба захвачена, я даже представить не могу. Я честно скажу — мне нужно только тело.

Взгляд Сахемоти пробежал по сухопарым фигурам жрецов.

— Причем желательно покрепче и помоложе.

Жрецы быстро посовещались, и вперед шагнул один из них, худой и высокий, с правильным строгим лицом и светло-серыми глазами.

— Я самый младший, — спокойно сказал он. — Мне двадцать девять. Пусть мое тело послужит тебе во благо…

Снаружи снова грянул гром. И на этот раз святилище не выдержало натиска урагана. Ветер выбил двери, ворвался в зал и погасил светильники. Бронзовые гонги застонали сами по себе, воздух наполнился свистом и воем. Четверо жрецов еще раз поклонились и потихоньку исчезли за алтарем. В нижнем зале остались только Сахемоти и младший жрец. Сахемоти подобрал с пола копье. Оно уже почти перестало светиться, едва рдея в темноте.

— Возьми, — протянул он его жрецу. — По его лезвию ты уйдешь в Годзен…

Младший жрец принял копье, недрогнувшими руками вонзил его себе в живот и свалился под ноги Сахемоти. Небесное оружие не оставило раны. Душа ушла, тело осталось невредимым.

— …и вернешься в Земную Заводь, когда тебя призовут моим именем…

Сахемоти, не отрывая взгляда от тела жреца, быстро и беззвучно сотворил заклятия, соединяющие его дух и эту бренную плоть. Надежды на успех мало — даже в лесу Вечного Утра, даже в человеческом теле боги Небесной Иерархии быстро найдут его и убьют окончательно. Это не выход, а всего лишь лазейка, отсрочка — на год, или на день, или даже на полдня… Но мало ли что может случиться за эти полдня!

Тем временем малиновое сияние копья распространилось на всё тело жреца. Несколько мгновений оно казалось созданным из одного только света. Потом тело задрожало — и растаяло в воздухе без следа.

— Доброго пути, — прошептал Сахемоти и протянул руку к копью. Но оно, словно истратив последние остатки силы, угасло, почернело и рассыпалось в прах в его руках.

— Ага! — раздался пронзительный, режущий уши женский вопль. — Вот он где спрятался!

— Бей его! — подхватил громоподобный бас. — Бей мятежника!

Ветер бесновался в стенах храма, разоряя богатое внутреннее убранство, обрывая завесы и терзая в клочья цветочные гирлянды. Но троим вошедшим не было дела до урагана. Ветер будто обтекал их; вихри клубились вокруг, не причиняя вреда.

Один из троицы выглядел как монах: строгая одежда, бритая голова, постное лицо. Непонятно только, как в его руке оказался меч. Второй, напротив, блистал золочеными латами, словно полководец на императорском параде. На голове его красовался шлем с плюмажем, с могучих плеч ниспадал багровый плащ. Надменное широкое лицо украшала черная бородка. Третьей была обнаженная женщина, полускрытая дымным облаком. Сквозь ее угольно-черную плоть просвечивало пламя. На разрисованном магическими узорами лице горели свирепые желтые глаза. Прямо из руки вырастал многохвостый огненный хлыст.

Сахемоти выпрямился и мрачно взглянул на богов Небесной Иерархии. Надо же, какая честь — сам Хенму, имперский бог войны. И «монах» — Бессмертный Воитель — этот-то зачем? И демоническая охотница из огненной преисподней, с которой всё и началось. Поняв, что не справляется с мятежным богом одна, она поступилась гордостью и вызвала подмогу.

— Берегитесь копья Хранителя! — раздался голос «монаха».

Демоница ответила хохотом из облака дыма.

— Он безоружен, — она улыбнулась, сверкнув длинными клыками. — Копье сгорело. Что, надеялся скрыться в храме, киримец? Думал, мы тебя здесь не найдем? Вот это я люблю — травить вас по углам, как крыс!

— Долина Высокого Неба капитулировала еще вчера, — раскатистым басом заявил бог в роскошных доспехах. — Твои родственники признали поражение!

— Я и без вас это знаю, — проворчал Сахемоти.

— Тогда почему трепыхаешься? — демоница щелкнула по полу огненным хлыстом.

— Да вот хотел посмотреть, кого ты еще позовешь на помощь, охотница. Не знаю, хватит ли у вас сил, чтобы втроем расправиться с безоружным. Может, послать за Господином Семи Звезд?

Огненный хлыст в руке демоницы вспыхнул багровым пламенем, ощетинился иглами…

— Подожди, — ровным голосом сказал Бессмертный Воитель. — Где второй?

— Да, — подхватил Хенму. — Где бог грома?

— Каминари? Он упал в море.

— Это я его сшибла на лету, — гордо заявила охотница. — Слыхали, как бабахнуло?

— А мне показалось, что он бросился в море сам, — возразил Бессмертный Воитель. — Это неспроста…

Демоница зажмурила удлиненные огненные глаза и принюхалась. Из ее ноздрей вырвались язычки пламени. Бессмертный Воитель поморщился и постарался встать так, чтобы адская охотница оказалась от него как можно дальше.

— Я его не чую! — объявила она. — Существа по имени Каминари больше нет на этом свете.

Сахемоти мысленно перевел дух. Больше всего — гораздо сильнее, чем за собственную жизнь, — он боялся, что боги не поленятся и отправятся в Донную страну искать останки Каминари. Это означало бы конец всего.

— Давайте уж скорее покончим с этим мятежником, — сказал Хенму. — Что-то я устал. Подавлять бунты — такое утомительное занятие…

— Отправьте его в Надзвездную Тьму, — предложил Бессмертный Воитель. — Оттуда не возвращаются даже высшие боги.

Хенму поднял взгляд к потолку и тяжко вздохнул.

— О-хо-хо, опять тащить его наверх? Давайте лучше вышвырнем его на Обратную Сторону кратчайшим путем.

— Как это?

— Да через океан!

— Как бы он не ускользнул по дороге, — сказал Бессмертный Воитель. — Смотрите, здесь ему поклонялись как морскому дракону.

— Дайте-ка мне! — азартно воскликнула демоница. — Сейчас я лишу его возможности ускользать… куда бы то ни было!

— Подожди, охотница, надо исполнить ритуал.

Хенму протянул руку и достал из пустоты огромную алебарду. Оружие распространяло красновато-золотистое сияние. Оно озарило могучую фигуру бога войны, придавая ему торжественный и зловещий вид.

— Умри, мятежный дух, — возгласил он, обращаясь к Сахемоти. — Приговор тебе вынесен и обжалованию не подлежит. Да не будет тебе ни надежды, ни избавления! Имя твое да будет забыто во веки веков!

— И вам того же, — пожелал Сахемоти.

Сахемоти закрыл глаза и погрузился в вихрь мест и времен, стараясь отрешиться от тела и его боли. Боги могут делать с ним всё, что угодно — его нынешняя оболочка больше не имеет значения. Миры, в которых он правил… Храмы, где ему поклонялись… Все обличья, в которых он приходил к людям… Ипостаси и воплощения мелькали в его памяти и исчезали, словно брошенные в огонь свитки. Сахемоти будет жить, пока живы люди, которые его помнят. А что будет потом?..

Наконец на него обрушился удар адского хлыста: разрывающий душу и тело, ломающий кости и волю.

Боги работали быстро и грязно. Сахемоти доставил им немало беспокойства, и в другое время они занялись бы его уничтожением более вдумчиво и тщательно. Даже у обычного колдуна не так-то просто исторгнуть душу из тела, чтобы потом она не вернулась отомстить. Но сейчас было особое время. Свод небес Кирима обрушился, похоронив под собой побежденных богов. За последние месяцы в небесных битвах их погибло несчетное множество. Даже сильнейшим не дано плыть против водопада.

Комком обожженной плоти Сахемоти был брошен в бушующие волны Тайхео. Он медленно опускался на дно, в холодную темноту. Еще немного — и он станет всего лишь развоплощенным духом, выкинутым в хаос. По крайней мере, именно на это рассчитывали боги Небесной Иерархии. Сахемоти надеялся, что его дух отправится в другое место, и ждал смерти так спокойно, как позволяли обстоятельства.

Но всё изменил случай. Из темной толщи воды возник белесый силуэт огромной твари. Вани, прожорливый и безмозглый хищник, привлеченный запахом крови, кружил вокруг растерзанного бога. Сначала Сахемоти воспринял его появление равнодушно, но внезапно ему пришла в голову мысль. Вместо того, чтобы возрождаться в ненадежном человеческом теле, в непонятно каком мире — почему бы не остаться в море? Найти место, куда упал бог грома, и сторожить его. Сколько угодно, до лучших времен. Ведь рано или поздно они наступят…

Трое богов стояли на крыльце храма, наблюдая за морем. Демоница встрепенулась и потянула ноздрями соленый воздух.

— Он умер! Существа по имени Сахемоти больше нет, — удовлетворенно сказала она.

— Прекрасно. Работа закончена, уходим.

— Ага, только напоследок я доломаю этот храм. Чтобы и камней от него не осталось!

Дрогнула земля. Подземный толчок повалил каменные стены. Ураган гнул и ломал сосны на окрестных холмах.

В глубины Тайхео, прочь от берега, уплывал огромный вани.

Глава 1. Меч бессмертного

Статуя Бессмертного Воителя была главным украшением парадного храма монастыря Каменной Иголки. Терракотовая фигура в полтора человеческих роста возвышалась над молящимися, внушая им трепет и осознание собственного ничтожества. Разрисованное лицо Бессмертного Воителя щерилось устрашающей ухмылкой, глаза налились кровью, волосы от гнева поднялись дыбом. Вздумай он навестить храм, едва ли узнал бы в этой фигуре себя.

Статуя была не только раскрашена, но и одета в обычную одежду, и даже вооружена: на ее боку, поверх запылившегося парчового кафтана, виднелся меч в изукрашенных деревянных ножнах. Ножны — крикливые и аляповатые, но рукоять меча выглядела многообещающе. Один ее вид дразнил Кима, истосковавшегося по оружию.

В алтарь лазать запрещалось. Впрочем, если никто не увидит…

— Я просто посмотрю, — промурлыкал Ким, оглянулся, убедился, что в храме он один, и перешагнул через светильники. Три плоские ступени, на каждой — несколько рядов свечей, охраняющих алтарь от злых духов. И вот Ким уже возле статуи.

— Прости меня, бессмертный. Надеюсь, я не слишком тебя побеспокоил…

Ким вытащил меч из ножен. Повертел в руках, ухмыльнулся. Так он и думал: то, что издалека выглядит волшебно, вблизи — дешевка, увитая выцветшими тряпками и медными бусинами. И клинок так себе, видавший виды — тусклый, выщербленный. Ким пощелкал по лезвию, покачал меч на ладони, сделал резкий выпад.

— Я — Бессмертный Воитель! Бойтесь меня, демоны!

Еще взмах, еще выпад. Тело с удовольствием вспоминало старые уроки — то, чего Киму так не хватало в монастыре. Он прикрыл глаза и ловко заскользил между светильниками. Лезвие завертелось, засверкало, словно стрекозиное крыло. Тень юноши дробилась, повторяя его движения — в полированном дереве, в бронзе и глазури, на стенах и на потолке.

Ким вскочил на верхнюю ступеньку алтаря и застыл в картинной позе, подняв меч над головой. Он представил, что стоит на вершине Каменной Иголки. Выше него — только голубые поля, владения Господина Семи Звезд, даже облака остались где-то далеко под ногами. Еще ниже — ледники и снежные пики, лесистые отроги гор, стены и башни монастыря. Он — бессмертный Воитель. Никакое зло не укроется от его взгляда. Враги Небесной Иерархии будут повержены…

— Ким, ты что здесь делаешь?!

Ким моргнул, оступился и повалил несколько светильников. В дверях храма стоял Рей, его побратим и духовный наставник, глядя на него с изумлением.

— С ума сошел?

— Я просто хотел взглянуть на меч…

— Слезай оттуда быстро! Нет, сначала верни на место меч! Да как ты вообще посмел к нему прикоснуться!

Ким пожал плечами, убрал меч в ножны на поясе статуи и принялся расставлять поваленные светильники.

— Эта ржавая солдатская сабля — позор для Бессмертного Воина, — проворчал он. — Если уж нацепили на статую меч, так хоть достали бы клинок получше…

— Ухаживать за мечом Бессмертного Воина — не твое дело.

— Если не мое, то чье же? Можно подумать, тут кто-то кроме меня хоть немного понимает в оружии!

Рей вздохнул.

— Тебя не переспоришь. Повезло тебе, что вошел я, а не кто-нибудь еще. Я видел настоятеля — он шел как раз в нашу сторону с каким-то скитником. Если бы он застал тебя в алтаре, ты бы так легко не отделался. Самое меньшее, провел бы тут всю ночь на каменном полу, распевая каноны…

— Да уж, повезло, что мой наставник именно ты, — охотно согласился Ким. — Хотя здесь все ко мне очень добры. Разве что настоятеля я как-то побаиваюсь — но он больше похож на небожителя, чем на человека… А вот скажи, Рей: если Бессмертный Воитель — покровитель нашего монастыря, почему мы почти не упражняемся с оружием? Только эти бесполезные танцы с посохами…

— Ты видел меч? — перебил его Рей. — Держал его в руках? Не думаю, чтобы он годился для настоящего боя. Этот меч — не более чем символ. Монах тоже воин, только его враги не от мира сего. Демонов не уничтожить железом…

— Да как тебе сказать, — пробормотал Ким.

О демонах он знал побольше Рея, и не понаслышке, однако спорить не стал.

— Колдуны и ведьмы стремятся заставить бесов служить себе, — продолжал Рей. — Наша цель другая. Не внешнее могущество, а внутреннее. Обрести источник силы в себе самом и обратить его против нечисти. Говорят, иные бессмертные могли уничтожить демона, просто показавшись ему…

Стук и шарканье шагов отвлекли их от разговора. В храм рука об руку медленно вошли два старых монаха — наверно, старейшие на всей Каменной Иголке. Оба они своей худобой напоминали голодных духов, но на этом сходство между ними заканчивалось. Спина первого была идеально прямой, а походка — легкой, второй же скрючился чуть ли не до пола. Первый был бледен до прозрачности, как призрак или человек, годами не выходящий на солнце, а сморщенная кожа второго была темной, пятнистой и бородавчатой. Первый старец был укутан в просторную черную рясу, напоминавшую крылья летучей мыши, из рукавов которой выглядывали только кончики его пальцев. Одеяние скрюченного напоминало старый прохудившийся мешок, а с пояса свисало множество мешочков поменьше, источающих неаппетитные запахи. Первый был настоятелем монастыря. Второго побратимы видели впервые в жизни. Рей внимательно присмотрелся к нему и на всякий случай низко поклонился. Скрюченный старец на приветствие не ответил, только взглянул на него исподлобья и буркнул:

— Ну, и которого из этих бестолковых юнцов хотели мне показать?

Рей выпрямился, оскорбленный до глубины души. Ким отвернулся, давясь смехом. Настоятель остался невозмутимым.

— Вот брат Рей, образованный и твердый духом молодой человек. Я верю, когда-нибудь он принесет славу Каменной Иголке…

— А второй?

— Ким, послушник. Не обращайте внимания. Он в монастыре всего третий месяц…

Скрюченный старикашка тут же уставился на Кима, как хозяйка — на кусок мяса на рынке. Настоятель тихо сказал, обращаясь к Рею:

— Почтенный Чумон выразил желание выбрать себе ученика, и я решил рекомендовать тебя.

— Так это и есть тот самый скитник Чумон? — прошептал Рей, взглянув на грубого старика новыми глазами. — Я ни разу не видел его, хотя живу здесь уже больше десяти лет…

— Старец не часто жалует нас своими посещениями…

— Что ж, с виду этот мальчик вполне годен к тяжелой работе, — прокаркал старик. — Сильные руки, крепкая спина — чего еще надо? Я его беру.

Настоятель и Рей удивленно взглянули на старца. Потом настоятель догадался, в чем дело.

— Послушник Ким, ты удостоен необычайной чести, — сказал он торжественно. — Преподобный Чумон берет тебя в ученики.

Ким, ничего подобного не ожидавший, в ужасе уставился на старца.

— Но ведь мой наставник — Рей!

— Твой наставник — вот этот почтенный старец, — холодно сказал настоятель, слегка кланяясь скитнику. — С этого мгновения ты будешь жить в его скиту и делать то, что он скажет.

Ким бросил на Рея отчаянный взгляд. Тот нахмурился и отвернулся.

— Брат, что же это творится? — воскликнул Ким, когда храмовые двери закрылись за скитником и настоятелем. — Почему я должен служить этому грязному старикашке?

— Ох, помолчи, — мрачно сказал Рей. — Вечером я поговорю с настоятелем. Нас, кажется, снова перепутали. Будем на это надеяться. Не то чтобы я так уж хотел идти в ученики к преподобному Чумону, но… это просто оскорбительно!

— Это уж точно! Отдать меня какому-то золотарю! Ты заметил, как от него воняло?

— Нет, почему он выбрал тебя? Настоятель же ясно сказал, что рекомендовал меня!

— Может, старикашка подслеповат? — Ким вздохнул и добавил уныло: — Да уж, не такого я ожидал, когда собирался с тобой в монастырь…

— Чего ты ожидал? — угрюмо спросил Рей. — Что тебя встретит лично Бессмертный Воитель?

— Смейся, если хочешь — да, чего-то в этом роде. Я думал, монах — это тот же бессмертный, только пока во плоти. Такой, знаешь, важный, отрешенный от мира…

Рей язвительно усмехнулся.

— …окутанный вуалью нездешних тайн, облеченный божественной властью, знаток тайных писаний, гроза демонов…

— Вот-вот!

— Короче, наш настоятель.

— Или ты.

— Ну, спасибо.

— В общем, ты понял, чего я ожидал. А вместо этого мне подсовывают — ну, ты видел, кого. Что ты ухмыляешься?

— Ты обижен, что преподобный Чумон не похож на идеального монаха из твоих мечтаний?

— Да он вообще не похож на монаха! Знаешь, на кого он похож? На деревенского нищего! Во дворец Вольсон такого оборванца дальше кухни бы не пустили…

— А тебе придется ему прислуживать, — с деланным сочувствием заметил Рей. — Бедный княжич Енгон!

Ким надменно выпрямился.

— Разве я когда-нибудь уклонялся от своих обязанностей? «Дабы обрести способность повелевать, сначала научись выполнять приказы», — как выразился воитель Облачный Ветер. Но угождать какому-то вонючему, наглому старикашке… который даже не потрудился спросить, как меня зовут… Наверняка он нарочно отселился подальше от монастыря, чтобы не позорить его своими лохмотьями…

— Ты, наверно, не знаешь, что на долю снадобий и лекарств, которые готовит старец Чумон, приходится чуть не половина доходов монастыря?

Ким смутился, но ненадолго.

— Допустим… А мне-то что до этого? Я разве учеником в аптеку нанялся?

— Как знать. Вдруг ты не выдержишь и сбежишь отсюда? Так у тебя будет вполне уважаемое ремесло.

— Холопское занятие — смешивать разное сушеное дерьмо!

— Разве ты собираешься вернуться к своему опекуну?

Ким нахмурился и ничего не ответил. Хотя шел уже четвертый месяц, как он поступил в монастырь, он все никак не мог привыкнуть к мысли, что за ту ночь, что он проспал в пещере у горной ведьмы, для всех остальных прошло десять лет. И что Рей уже давно не тот восторженный начитанный юноша, с которым они вместе удрали из дома, а совсем другой человек. Что касается дяди Вольгвана, он наверняка давно забыл своего беглого приемыша. Кто знает, что могло случиться в мире за десять лет!

Рей, заметив, что Ким загрустил, перестал усмехаться и почти ласково сказал:

— Понимаю, братец, тебе и так непросто в монастыре, а тут еще старец… Не сдавайся! Всё это лишь вопрос времени и привычки.

— Просто ты совершенно другой человек, — проворчал Ким. — Даже странно, что нас всё еще принимают за братьев — кажется, двух более несхожих людей не найти. Ты создан для монашеской жизни, это ясно. А я…

— Однако старец Чумон выбрал именно тебя. Ты не понимаешь, какая это честь. Старцу уже больше ста лет, а он прежде всегда отказывался взять ученика, как его ни уговаривали. Честно сказать, я не понимаю причин его выбора. Если только он в самом деле нас сослепу не перепутал…

— Конечно, перепутал! Надеюсь, до старца это тоже скоро дойдет.

— Знаешь, главное, что ты здесь, на Каменной Иголке, а остальное не важно.

— Я просто брал пример с тебя.

Рей добродушно улыбнулся.

— А я думал, что ты был увлечен, так же, как я. В ту пору я искренне считал, что судьба монаха — это предел мечтаний для кого угодно.

— В ту пору? А сейчас, через десять лет, ты так не считаешь? — с любопытством спросил Ким. — Вот еще, давно хотел тебя спросить — ты добился того, чего хотел?

Рей задумался.

— Да, — сказал он, взвешивая каждое слово. — Монастырская жизнь изменила меня и, смею надеяться, к лучшему. Я узнал о таких вещах, о которых раньше и понятия не имел. Прежние цели теперь кажутся мне наивными и нелепыми.

— И бессмертие тоже? — удивился Ким. — Ведь твоя главная цель была — стать бессмертным?

— Это всё детские мечты. От бессмертия я так же далек, как и десять лет назад. А может, даже дальше.

— Тогда зачем всё это надо? — разочарованно протянул Ким.

— Вот пройдет десять лет, и поймешь, — чуть смешавшись, сказал монах. Киму, впрочем, показалось, что Рей просто не нашелся, что ответить.

Глава 2. Старец Чумон

Изнутри монастырь Каменной Иголки совсем не такой, каким он представляется мирянам. Он — как ученая книга в нарядном футляре или как спелая луковица. А больше всего похож, пожалуй, на женскую шкатулку-обманку, когда в большой шкатулке — вторая, поменьше, а во второй — третья, еще меньше, а в третьей — самая маленькая, в ней-то и лежит единственный драгоценный перстень.

Обычным паломникам, которые чувствуют себя героями-покорителями вершин, преодолев ступенчатую горную тропу, покажут только внешний двор монастыря и главный храм с лазоревыми колоннами, с многоярусной крышей под золоченой черепицей. Там вход охраняют раскрашенные демоны-стражи с огненными мечами, в алтаре, за тридцатью тремя рядами свечей, стоят верховные боги Небесной Иерархии в парчовых нарядах. Богослужения проходят там только по большим праздникам.

Если гость — монах из другого монастыря, или мирянин, прибывший по делу храма, или курьер из Небесного Города, его пустят за стену, во второй двор. Там — маленькая гостиница, кельи тех монахов, которые заняты делами хозяйства и управления, а дальше — мастерские, кладовые и прочие постройки, без которых даже в монастыре не обойтись. Дальше — второй храм. В нем нет ни лазури, ни позолоты, ни раскрашенных статуй, только темное резное дерево и полированный камень. Зато там хранятся свитки и таблички — мудрость и память Каменной Иголки, — а службы идут пять раз в день, поддерживая связь с невидимым.

Дальше, за вторую стену, не пустят уже никого из гостей. Да там, в общем, и смотреть на что. Просто маленький ухоженный сад над бездной. Оттуда ведут дорожки в скиты. Одни — шириной в шаг по скалистому гребню, другие — перекинутые через пропасть мостки, а третьи — и вовсе две натянутые веревки (по одной идти, за другую цепляться). В скиты позволено ходить только настоятелю; остальным монахам — по приглашению отшельников. Скиты-то и есть истинное средоточие Каменной Иголки, ее тайные духовные мастерские.

Есть и третья стена. Но она невидимая. Мало кто из монахов о ней знает, а ходят за нее вообще единицы. Трудно за нее попасть, а вернуться еще труднее.

Киму, впрочем, о третьей стене знать было еще не положено.

Келья, где жили Ким с наставником, — крошечный глиняный домик под черепичной крышей, — прилепилась к каменному утесу, который поднимался, словно остров, над розоватым маревом утреннего тумана. В прозрачно-голубом небе плыла огромным имперским парусником снежная вершина Иголки, снизу, из долины, тянулись к небу кроны сосен. Издалека доносился приглушенный звук гонга — в монастыре уже начиналось время утренней службы. Ким, накрывшись вытертой волчьей шкурой, крепко спал. Казалось, едва успел сомкнуть веки, как из-за двери раздался скрипучий старческий голос:

— Вы на него посмотрите — спит среди бела дня!

Ким, делая вид, что не слышит, свернулся клубочком. Отшельник выделил ему от щедрот две шкуры волков, скончавшихся от парши, наверно, еще во времена Желтого Государя. Нижняя шкура до того истерлась, что через нее кололись сосновые ветки, служившие матрасом. Каждый раз Киму казалось, что никаким силам не вытащить его из постели. Но стоило появиться маленькому старикашке с большой палкой…

— Жабы не кормлены, а он валяется! А ну-ка вставай!

По келье ядовитой волной распространилась вонь зелий. Эх, знали бы добрые люди, которые золотом платят за чудодейственные средства старого монаха, из чего он их готовит!

Преподобный Чумон напоминал Киму идолище, какие ставили на его родине у околицы, чтобы отпугивать злых духов: слегка обтесанный деревянный столб и страшная рожа наверху. Тощие кости, на которых, кажется, ни крошки мяса не осталось, прикрыты потрепанной рясой, длинная тонкая борода заплетена в косу и заправлена за пояс. На поясе полотняный мешочек, в нем кто-то шевелится, — и храни нас бессмертные! — кажется, шипит.

— Крупу вчера принес?

— Принес, — буркнул Ким, выбираясь из-под шкуры.

— Тогда ступай на ручей, к жабьему садку, — содержимое сумки явно занимало Чумона гораздо больше, чем ленивый послушник. — По дороге наловишь червей — белых, да пожирнее. Накормишь жаб, принесешь воды…

Холстяной мешочек с треском лопнул, и наружу вывалилась маленькая гадюка. Ким застыл с поднятой ногой, стараясь не дышать. Гадюка шустро проползла мимо него и спряталась в его постели.

— А ну назад! — рявкнул Чумон.

Под шкурой послышалось злобное шипение. Змея высунулась и медленно, неохотно поползла обратно.

— Быстрее, быстрее! — подбадривал ее старец. — Почти новую сумку порвала, ишь, шустрая зараза. Мальчик, потом зашьешь.

Гадюка подползла к ногам старца, покорно ожидая своей участи. Чумон поднял ее с земли за хвост. Ким наблюдал за ними, как зачарованный.

— Ну что встал? Малый Утренний Канон выучил?

— Да, — пробормотал Ким, бочком протискиваясь в дверь мимо наставника.

— Опять «своими словами»?

— Наизусть!

— Сколько от него шума, — пробормотал Чумон, утрачивая к Киму интерес.

Ким, щелкая зубами от холода, спустился с крыльца.

— Шевелись! — Чумон подбодрил послушника посохом так, что тот чуть не свалился с утеса. Повесив на шею ведерко — бамбуковое колено на ремне, — Ким полез по крутой деревянной лестнице вниз, в туман.

В лесу было в точности как в храме. Стволы сосен — призрачные колонны, туман — дым курений. Ручей — тот самый, который водопадом низвергался со скал возле тропы, — здесь, в верховьях, можно было с легкостью перепрыгнуть. Ким наспех умылся, зачерпнул воды бамбуковым коленцем и пошел дальше, поглядывая под ноги. Вскоре он нашел подходящее место, оторвал полоску дерна и занялся ловлей червяков. Чумон настаивал, что жабам полезнее теплая пища, а потому послушник должен отогревать червяков во рту. Но, к счастью, наставника рядом не было, и Ким просто зажал пойманных червей в кулаке.

Ниже по течению ручья отшельник устроил садок, где обитали огромные жабы особой ядовитой — или, по словам старца, лечебной — породы. Когда твари злились или пугались, на их спинах выступала белая ядовитая слизь. Чумон со всеми предосторожностями собирал ее костяной ложкой и хранил как величайшую драгоценность.

Жабы уже проснулись и негромко перекликались, квакая и булькая. Увидев Кима, умолкли и дружно уставились на него.

— Приятного аппетита, красотки, — он высыпал извивающихся червей во влажную грязь садка. Жабы одна за другой неспешно поскакали к пище. Ким развлекался, наблюдая, как они быстро выхватывают друг у друга лучших червей, ни на мгновение не теряя важности. Внешность тварей как всегда напомнила ему горную старицу Ямэн. Не отсюда ли она натаскала жаб, собираясь устроить Киму смотрины в Чигиле?

Надо сказать, Ким довольно часто вспоминал о горной старице. На следующий же день после поступления в монастырь он перелез через стену и отправился на поиски ведьминого логова. Но ничего не нашел. Даже старухин пруд как сквозь землю провалился. Ким повторил попытку трижды, пока его не поймал Рей. «Ты едва спасся от горной ведьмы и снова ее ищешь! — ругался побратим. — Разве ты не понимаешь, что она завлекает тебя чарами? Хочешь потерять еще десять лет жизни?»

Здешние монахи о бабке знали, но никаких отношений с ней не поддерживали. Кое-кто, — в том числе, конечно, и Рей, — считали, что старой ведьме в священной долине не место, и предлагали принять меры к ее изгнанию. Неожиданно Киму стало интересно, как относится к сомнительной соседке преподобный Чумон. Может, они и нашли бы общий язык?

— Ну что, жабы? — спросил Ким, усаживаясь на корточки возле ограды садка. — Что мне делать с моим старцем? Попытаться договориться? А как, скажите, договоришься с человеком, для которого я — пустое место? Который третий месяц зовет меня «мальчик», как будто у меня имени нет. Видели, как он ходит, уткнувшись носом в землю? Я-то поначалу думал, что его от дряхлости так согнуло, а потом дошло — он все ищет, не подвернется ли что-нибудь подходящее для снадобья. А поскольку я ему для снадобья не подхожу, то и пользы от меня никакой. Даже червей во рту греть не умею…

Жабы копошились в садке. Ким размышлял. В последнее время его все чаще посещали мысли о том, чтобы уйти из монастыря совсем. Вот только куда?

«Да и Рей за меня поручился, — думал Ким. — Если я брошу монастырь, он потеряет лицо. Нет, лучше подождать. Рано или поздно Чумон меня выгонит, и, глядишь, Рей сам предложит мне уйти. Пусть уж лучше всё пока идет своим чередом».

Была и еще одна причина, по которой Ким не особенно торопился уходить из монастыря. Он понятия не имел, что делать потом и куда податься. Наверняка его все давно забыли. Никто его не ждет, никому он не нужен. Разве что…

И мысли Кима привычной дорожкой вернулись к горной ведьме и ее дочери. В конце концов, они это устроили.

«Старуха не хочет, чтобы я сам ее искал, это ясно. Иначе она не прятала бы от меня свой пруд. Но если то, что она говорила, правда… и желтоглазка действительно в меня влюблена… Какая она красивая! А я обидел ее… — Киму вспомнилось их последнее свидание на монастырской тропе. — Кажется, это было совсем недавно. Впрочем, если старуха не соврала, и отец ее дочери — горный дух, то ей что десять лет, что десять дней, безразлично».

«Уймись, Ким! — решительно приказал он себе. — Перестань думать о девушке — ты же все-таки почти монах. Она сама тебя найдет, вот что. Если захочет».

Киму часто вспоминалась удивительная история о девушке, превращенной в кошку, которую рассказала ему старуха на обратном пути к часовне. В отличие от покойного Кагеру и его демона-волка, который кошмаром являлся Киму гораздо чаще, чем тому бы хотелось, о Мисук Ким почти забыл. В памяти осталось только смутное воспоминание о кошке, которая царапалась, как тигрица, и не боялась никого, кроме сихана, а Кагеру насмешливо хвалил ее за упрямство и строго запрещал мальчишкам-ученикам обижать ее. Да — это право он оставлял за собой.

— Если даже дочка ведьмы и есть Мисук — что с того? Ведь учитель Кагеру мертв, — вслух рассуждал Ким. — Что бы там ни говорила старуха, никто еще не возвращался обратно из Нижнего мира. По крайней мере, во плоти. А призрак… Эка важность, призрак! Здесь, на Иголке, ему до меня не добраться…

Задумавшись, Ким не заметил, что жабы перестали есть и смотрят на него так внимательно, будто в самом деле что-то понимают.

— Чего вам? — удивленно спросил он.

Жабы молча собрались кружком прямо возле его ног. Ким запоздало вспомнил, что малейшее прикосновение жабьего яда к коже грозит немедленной смертью. Самая крупная бородавчатая жаба, ковыляя, выползла вперед, надула горло и издала раскатистый утробный звук, больше всего похожий на сытое рыгание. Ким на всякий случай отскочил от садка. Вслед за первой жабой заквакали и все остальные.

— Зря стараетесь, я все равно вас не понимаю.

Ким вытер руки о штаны и понес ведро к часовне.

Личная часовня преподобного Чумона была не часовня, а одно название. На самой вершине утеса, где стояла келья, располагалась квадратная площадка на сваях. Над ней нависала хлипкая остроконечная крыша на четырех столбах. Крыша предназначалась не для людей, а для небольшого алтаря Бессмертного Целителя — покровителя лекарей, бальзамировщиков и чучельников. Шириной площадка была такова, чтобы уместиться рядом двоим, на коленях.

«Хоть бы огородили ее заборчиком, — подумал Ким, взбираясь с ведром на шее на вершину утеса. — Свалишься с края, костей не соберешь…»

Чумон был уже в часовне — сидел на полу, скрестив ноги, так спокойно, словно и не в паре шагов от бездонной пропасти.

— Что так долго возишься? — проворчал он, оборачиваясь. — Давай сюда воду. Как там жабы?

— Жрать не хотели. Я им таких червей насобирал, что пальчики оближешь. А они окружили меня — и давай квакать. Может, заболели? — с надеждой предположил Ким. — Не передохли бы!

— Что ты с ними сделал?

— Я? Да ничего особенного! Покормил…

Чумон неожиданно крепко взял Кима за запястье. Пальцы у него были как из сухого дерева. Послушал пульс, быстро заглянул юноше в глаза — словно ложкой своей костяной в нутро залез.

— Ничего, здоров, — проворчал он, отворачиваясь. — Плохо дело.

— Да что случилось-то?

Чумон пожал плечами.

— Ты разве не знаешь, что на тебе проклятие?

— Впервые слышу!

— Ну так знай. Уникальное, роскошное проклятие, с корнями в преисподних. И при этом, что интересно — не родовое, а личное…

— Так вы из-за проклятия меня взяли послушником? — с подозрением спросил Ким. — Чтобы изучать его на досуге?

— Ну не из-за талантов же твоих!

— И что мне с ним делать?

— Да ничего. Я сам все сделаю. Главное, мне не мешай.

Ким забрался в часовню и налил воды в ритуальную плошку. Старик опустил туда нитяную метелку, макнул и принялся разбрызгивать воду на все четыре стороны света.

— Читать канон? — мрачно спросил Ким, освежая в памяти длиннейшее восхваление утру, полное сложной символики, где каждое слово означало нечто совсем другое, возвышенное и тайное. Петь его полагалось на одной ноте, на выдохе — чем дольше, тем лучше.

— Солнце встает

из восточных змеиных тенет,

словно восходит

с самого дна земного.

Небо измерит — и снова

просит приюта у западных вод.

Где, наконец, стены крова?

Где шестерка драконов приют обретет?

Для тысяч вещей

Положен приход и уход…

— Дальше мысленно, — буркнул старец, принимаясь за дело. Отгоняя бесов, он кропил алтарь с деревянной фигуркой Бессмертного Целителя, пол перед ним и всё, до чего только мог дотянуться, что-то бормоча себе под нос. Киму тоже досталась ежеутренняя порция брызг. Как будто какой-нибудь бес смог бы пробраться в такое пропитанное святостью место, как монастырь Каменной Иголки!

«На себя полей», — мысленно советовал ему Ким, когда старик поворачивался к нему спиной.

— Ну, что вам подсказал святой Целитель? — ехидно спросил он, когда вода в плошке, а вместе с ней и утренняя служба, закончились.

— Насчет тебя — ничего, — отрезал старец Чумон. — Мальчик, где мой завтрак?

Пища на Каменной Иголке была строго регламентированной, но сытной и довольно разнообразной. Рис, крупу, сушеную лапшу и свежие овощи раз в несколько дней приносил Ким из хозяйственного корпуса монастыря. Но большую часть рациона, — грибы, корни, ягоды, личинки, черви, жуки и ящерицы, — добывал сам Чумон во время вылазок в окрестные горные ущелья. И заставлял Кима это готовить. А потом есть.

Зато старец умел заваривать прекрасные травяные настойки. Впрочем, может, Киму просто нравилось холодным утром греть руки о горячую чашку, вдыхая ароматный пар, словно душу растения.

— Пойдем в горы вместе, — обрадовал послушника старец Чумон, когда завтрак был приготовлен и съеден.

«Прямо не узнаю сегодня старца! — насмешливо подумал Ким. — Обратился ко мне целых четыре раза. Здоровьем моим озаботился. Неужели наконец решил взяться за мое обучение?»

— Раньше вы меня с собой никуда не звали, — сказал он вслух. — Что-то изменилось?

— Тут ведь как можно? — задумчиво сказал Чумон. — Либо запереть тебя в келье и вообще никуда не выпускать. Или, наоборот, везде таскать с собой.

Ким поклонился, демонстрируя преувеличенную благодарность.

— Кормление жаб ты худо-бедно освоил, пора тебе начинать мне помогать в более ответственных делах…

— Спасибо за честь. И что мне надо будет делать теперь? Кормить сколопендр?

— Сколопендра — существо нежное, до него черед дойдет нескоро, — строго сказал Чумон. — Приметил я во-о-н за той горой отличное, с голову мужчины, осиное гнездо. С самого лета за ним наблюдал — ждал, пока вырастет побольше. Научу тебя, как его правильно добыть, как выгнать ос…

— О боги, гнездо-то вам зачем? — с тоской спросил Ким.

— Как зачем? Осиное гнездо, высушенное и истолченное — превосходное средство от ломоты в костях, от половой слабости у мужчин и бесплодия у женщин. На такого рода снадобья большой спрос в столице…

— Гнездо — от слабости? — захохотал Ким. — Это как — сесть на него, что ли? Тогда-то слабость у кого угодно пройдет, даже у столетнего старца!

— А на обратном пути, — хладнокровно продолжал Чумон, — наберем пару мешков синей глины на компрессы.

— Наберем?

— Ты наберешь.

— Ах, спасибо, отличный урок! Сначала выгонять ос из гнезда, а потом тащить по горным тропам два мешка сырой глины!

— Надо ведь с чего-то начинать, — развел руками старик. — Чем быстрее ты освоишь осиное гнездо, тем быстрее мы перейдем к более серьезным вещам — к примеру, к ловле гадюк.

Ким мрачно взглянул на наставника, подумал-подумал — и рассмеялся.

— То-то же, — сказал Чумон, впервые за четыре месяца ему улыбнувшись.

Глава 3. Путь на вершину

Ким и старец Чумон шли через ущелье. Ручей, стиснутый гранитными берегами, звенел и булькал, стены ущелья круто уходили вверх. Каждый шаг, каждая упавшая капля будили эхо. Утренний туман уже рассеялся, но возле ручья всё равно было промозгло. Впрочем, Ким давно уже вспотел, утомившись скакать с одно скользкого камня на другой. Его ничуть не подбадривала мысль, что это только цветочки, а основные трудности впереди. Им предстоял долгий путь через перевал в соседнюю горную долину, где старик присмотрел заветное осиное гнездо.

Чумон шустро ковылял впереди, как всегда скрючившись и уткнувшись в землю. При этом скитник что-то монотонно бормотал себе под нос.

— … насекомых — сто названий; рыб и морских гадов — пятьдесят девять названий; змей, включая безногих ящериц — семнадцать названий; драконов, включая окаменевших — девять…

— Простите, учитель — а что вы такое перечисляете? — заинтересовался Ким.

— Список тварей, содержащих полезные ингредиенты для различных снадобий, который тебе надо будет выучить к завтрашнему дню. Да не как Канон Бессмертному Целителю, а дословно. Пока категориями, потом — по наименованиям.

— Так это вы мне урок проводите, что ли?

Ким мысленно обругал себя за любопытство, но было поздно.

— А как же! Запоминай дальше. Моллюски морские, что в ракушке — двадцать девять наименований. Земноводные без чешуи — семнадцать. Птицы, с ними же летучие мыши и нетопыри — девяносто пять… Домашние и дикие животные — восемьдесят шесть. Люди…

— Как — «люди»?!

— Что ты орешь? Чем человек хуже прочих тварей? В медицине мы используем волосы, ногти, пять основных жидкостей, помет…

— Тьфу!

— Эх, молодо-зелено… Помет — это дар богов!

Чтобы подчеркнуть важность затронутого вопроса, Чумон даже остановился и обернулся к послушнику, воздев палец к полоске голубого неба наверху.

— Нельзя недооценивать такую вещь, как помет! Без него, чтоб ты знал, не обходится почти ни одно лекарство. К примеру, голубиный помет — прекрасное противонарывное средство. А летучая мышь? Ее несравненные испражнения, высушенные и размельченные в порошок, считаются одним из лучших средств от потения…

— Я уж лучше попотею.

— Если хватит времени, — проигнорировав замечание, продолжал Чумон, — на обратном пути завернем в одну пещерку, и я покажу тебе, как правильно собирать свежее…

— Нет!

— Да, — старец, не слушая возражений, быстрым шагом направился дальше.

Вскоре берега сошлись, и ручей как-то незаметно нырнул под землю. Тропинка теперь вела круто вверх среди нагромождения камней, наводящего на мысли о сухом русле. Путешественники лезли, перебираясь с валуна на валун, хватаясь за пучки травы и ветки плюща. В другое время такое лазание доставило бы Киму большое удовольствие. Но не сумрачным утром, когда перед носом мелькают грязные пятки наставника. Чумон со звериной ловкостью перескакивал через трещины и безошибочно выбирал самое удобное место для очередного шага. В отличие от него, Ким то и дело ошибался и только шипел от боли и досады, когда удобный с виду камень неожиданно переворачивался или ускользал из-под ног.

— Стой! — заорал неожиданно Чумон. — Куда полез?!

Ким послушно замер, гадая, что стряслось, но старик, оказывается, обращался вовсе не к нему. Распластавшись на камне, он по плечо засунул руку в заросли плюща и выудил оттуда небольшого ежа.

— Итак, рассмотрим сию тварь, — торжественно сказал Чумон, демонстрируя ежа Киму. — Кожу и мясо применяют в качестве кровоостанавливающего и бодрящего средства…

— Чего-чего?

— Если ты устал и ранен, то нет ничего лучше ежа, чтобы обрести утраченные силы, — ну, конечно, кроме осиного гнезда. Ежатина большим успехом пользуется в войсках, как питательная добавка к вяленой конине и прекрасное средство от дизентерии. Также еж полезен при чахотке, проказе и неврастении в сочетании с другими лекарственными средствами. Обладает кровоостанавливающим действием. Мясо ежа употребляют в вареном, соленом или сушеном виде вместе с водой, в которой оный варился.

Ким с сочувствием глянул на ежонка. Тот, как будто понимая, что ему грозит, свернулся на ладони Чумона в клубок, выставил иглы и зафыркал.

— Нет, нет! — старец несколько раз легко провел пальцем по иглам в направлении роста, успокаивая зверька. — Запомни, мальчик — еж должен быть пойман и приготовлен в хорошем настроении, иначе его мясо станет ядом.

— Интересно, как его приготовить, этого ежа, чтобы он остался в хорошем настроении? — язвительно спросил Ким.

— Так в этом и есть высокое искусство зельеварения…

Ежонок увлеченно обнюхивал ладонь скитника, явно нацеливаясь опробовать ее на вкус. Чумон приподнял его, повертел, потыкал пальцем в брюшко.

— Мелковат… Ладно, пусть бежит. Ежа надо употреблять свежим, а у нас такой насущной необходимости нет.

Отпустив ежа в заросли, скитник с послушником двинулись дальше. Когда впереди замаячил просвет, Ким задал вопрос, над которым размышлял всю последнюю часть подъема.

— Учитель, вы ведь монах. Здесь, на Иголке, мясного даже по большим праздникам не едят… Как же насчет убийства живых существ на снадобья?

Чумон остановился на последнем валуне, глядя сверху вниз на послушника.

— Все живые существа когда-нибудь умрут, — сказал он. — Живое становится мертвым и снова оживает, этот круговорот происходит постоянно и не имеет конца. Сам факт смерти значения не имеет. Важно — как они умрут. И еще важнее — для чего. Важно, заметь, не столько для жертвы, сколько для убийцы. Бывает смерть во зло, а бывает и во благо… О, смотри, какой чудесный паук!

Старик вытянул перед собой руку, по которой полз мохноногий паук-крестовик, полюбовался на него и скинул его на Кима. Ким попытался увернуться, потерял равновесие и с криком сорвался с камня в поросшую ежевикой расщелину. Упругие колючие ветки смягчили падение, но Ким этого не оценил — ему показалось, что в него вцепились несколько тысяч пауков, а может, даже сколопендр.

— Лесные и горные пауки, — невозмутимо произнес старец, когда умолкли вопли и проклятия и ободранный, окровавленный Ким выбрался, наконец, из ежевики, — также употребляются как прекрасное кровоостанавливающее средство. Не могу не упомянуть об аналогичных свойствах толченого панциря черепахи, раковины устрицы и, разумеется, сушеного осиного гнезда. В данном случае могу только пожалеть, что мы слишком рано отпустили ежа. Отвар…

— Спасибо, я потерплю, — прохрипел Ким, выдергивая из себя шипы.

Каменный завал наконец закончился. Сразу за сухим руслом началась тропа, уводящая в лесистое ущелье. По обе стороны тропы вздымались лесистые горные склоны. Чумон остановился, чтобы передохнуть, жестом велел послушнику обернуться. Ким глянул назад — и даже ахнул от восхищения. Монастырь Каменной Иголки был виден как на ладони. Главный храм с многоярусной башней и окружающие его островерхие крыши казались расписными парусами волшебного корабля, плывущего по волнам редеющего розоватого тумана. Над горой всходило солнце, играя на золоченых черепицах.

Ким так загляделся, что забыл о своем наставнике. А когда оглянулся…

То, что старец Чумон совершенно не запыхался после тяжелого подъема, Кима уже не удивляло. Но такого он не ожидал даже от него! Чумон стоял на одной ноге, поджав другую к самому паху, оттопырив зад, сложив руки на спине и откинув голову назад. В этой нелепой позе он стал очень похож на цаплю, которую, по всей вероятности, и изображал.

— Отдохнем, — сказал старец, покосившись на Кима. — Встань как я.

Ким пожал плечами, поджал ногу — и немедленно упал. Вторая попытка оказалась более удачной — Ким успел в точности скопировать позу старца, прежде чем свалился.

— Пока не отдохнешь, дальше не пойдем, — заметил старец, за все это время ни разу не шелохнувшись.

— Ну почему я должен отдыхать именно в этой позе? — вспылил Ким. — Мы все утро лезем вверх и вверх, по вашей милости я упал в тот проклятый куст, теперь хочу только одного — лечь и помереть! А вам бы только надо мной издеваться…

— Ты когда-нибудь наблюдал за цаплей?

— Нет, конечно!

— Так понаблюдай. Она часами стоит на одной ноге, не уставая. Почему? Потому что она умеет управлять источником силы в своем теле. Поджимая ногу, она не дает силе вытекать снизу, а запрокинув голову — улетучиваться сверху. В такой позе ты отдохнешь в десять раз быстрее, чем валяясь на скалах и позволяя своей силе беспрепятственно вытекать из тела в пространство.

Закончив наставление, старик поменял ногу, переложил руки и добавил:

— Но поскольку источники силы тебя нисколько не волнуют, скажу проще: быстро вставай как велено, ленивый мальчишка, не то я тебя так подбодрю, что до самого осиного гнезда будешь бежать вприпрыжку, держась за бока!

Ким, поминая бесов, принял нужное положение, для устойчивости опершись локтем о ближайшее дерево. Старец же сделал вид, что этого не заметил. Сделав трижды по восемь вдохов и выдохов, Чумон выпрямился.

— Ну что, отдохнул? — спросил он.

— Кажется, да… — с удивлением ответил Ким, опуская ногу и расправляя плечи. — Как это может быть? Я же не делал ничего особенного… Это всё вы устроили, да?

— Нет, ты сам. Я слегка помог — просто чтобы показать тебе возможности твоего собственного тела и духа. Как отдохнуть за считанные мгновения. Как не испытывать усталости, прошагав целый день — или наоборот, просидев целый день в засаде на дереве. Как прогнать сон — или наоборот, мгновенно погрузиться в него. Как замедлить или вовсе остановить биение сердца…

Они снова отправились в путь. Теперь, по сравнению с каменным завалом, он казался приятной прогулкой. Тропа полого уходила вверх. В горном сосняке перекликались птицы. Солнце поднялось высоко, заливая лес золотистым светом.

— Вот и перевал, — сказал Чумон. — Еще немного осталось.

— Подождите, — сказал Ким. — То, о чем вы рассказываете — это какое-то тайное искусство?

— Никакой особенной тайны в этом нет.

— Но почему бы тогда не лечить людей этим искусством, а не вонючими зельями? Почему этому не учат… например, воинов?

— Некоторых учат, — ответил Чумон довольно сухо. — Управление источником силы — это не наука целителя. Так ты сможешь вылечить только себя. Впрочем, если ты его освоишь, считай, полдела сделано. Врач должен сам по себе стать самым совершенным инструментом для лечения. По одному взгляду на больного нутром ощутить, какого элемента ему не хватает, и сразу вспомнить, в каком из живых существ он присутствует в избытке. Тут тебе и пригодится знание о вонючих зельях. Когда ты разовьешь в себе это чувство, сможешь назвать себя истинным целителем.

— Вас послушать, это так просто…

— Не сложно, но неприятно. А порой и больно. К тебе приходит страдающий человек, и ты проживаешь его болезнь вместе с ним, — Чумон хихикнул. — Ты удивишься, на что только не пойдет целитель, чтобы избавить от боли себя.

— Я никогда не слышал о таких целителях.

— Это я так лечу. И ты… возможно, когда-нибудь.

— Но я никогда не хотел стать целителем, — с сомнением сказал Ким. — Ха, мне это даже и в голову не приходило! Я всегда думал, что стану воином…

— А монах — тот же воин, только враги у него не от сего мира, — подхватил Чумон. — Вижу, вижу, что из тебя растили воина… в отличие от твоего якобы брата Рея. Задачи воспитания воина и целителя, как ты понимаешь, противоположные. Но все может измениться в одночасье. Когда ты хоть раз сумеешь почувствовать боль другого человека как свою…

Сосновый лес становился всё светлее. И вот тропа взбежала на пригорок. Ким и Чумон оказались на краю обрыва, с которого открывался вид, кажется, на весь горный край Чирисан. Горы справа и слева, и под ногами, и близко, и вдалеке. Позади — громада Каменной иголки, с ее снежными пиками и ледниками. Впереди — словно разбушевалось зеленое море. Лесистые вершины, одна за другой, до самого горизонта.

— Здесь заканчивается территория монастыря, — сказал Чумон. — Видишь часовенку в тех кустах? Тут — невидимая граница, непроницаемая для внешнего зла. А нам с тобой путь дальше, в ту долину…

От часовенки тропа раздваивалась и уходила в разные стороны. Влево — хорошая, утоптанная, на которую и указал старец Чумон. Вправо, куда-то к самому обрыву — заросшая, едва заметная.

— А вторая тропинка куда ведет? — заинтересовался Ким.

Чумон поморщился.

— Туда, — сказал он, указывая вниз, где теснились зеленые лесистые горы с красноватыми проплешинами гранитных скал. — В Горы Цветов.

Облака ползли по самым макушкам зеленых гор, словно овечьи стада, перетекая с одной вершины на другую. Ветер вдруг принес снизу странный мелодичный стон, похожий на обрывок хорового пения. Но сколько Ким ни прислушивался, больше звук не повторился. «Показалось», — решил он.

— Вообще-то, по этой тропе можно кружным путем пройти до самого Юлима, — говорил тем временем Чумон. — Дней восемь-десять — и попадешь в обитаемые места. Но мы туда не ходим.

— Почему? — рассеянно спросил Ким, вслушиваясь в шелест ветра.

— Нельзя. Запрещено.

Ким встрепенулся.

— Как это — запрещено?

— В этих прекрасных горах, — сказал скитник, — живет… некое зло. Горы Цветов вроде как необитаемы. Деревень там нет, только птицы, кабаны да олени. Но иногда путник уходит этой тропой — и больше его никто никогда не видит.

— Почему?

— Потому что не надо туда ходить.

— Но должны же быть причины! Демоны, оборотни, людоеды… да просто хищные звери? Тигры, например?

Чумон хмыкнул.

— Единственный на весь Чирисан тигр живет у нас, на Каменной Иголке. И потом, после хищника хоть что-нибудь, да останется. Следы крови, обрывки одежды, кости… Но там не остается ничего. Человек исчезает бесследно.

Ким с удвоенным интересом уставился на лесистые вершины. Чумону этот интерес очень не понравился.

— Ладно, — сказал он, — вижу, ты не осознал. Давай я тебе кое-что покажу. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Они подобрались к самому краю обрыва и легли в колючей траве. Тропинка круто устремлялась вниз и исчезала в зарослях. Далеко внизу серебрилась и шумела текучая вода.

— Видишь ручей? За ним — полянка. Вот там, возле самых деревьев…

— Ага, вижу! Межевой столб.

— А на столбе… ты приглядись, приглядись.

Ким нахмурился.

— Кажется, там кто-то привязан. Какой-то зверь, что ли…

— Не какой-то, а мертвый. Его принесли в жертву — скорее всего, демону, охраняющему границу. Демоны любят кровь и страдания жертвы… особенно если они были долгими.

— Это всего лишь зверь, — неуверенно сказал Ким.

— А если там человек? Ребенок?

Ким пожал плечами. Расстояние было слишком велико, чтобы утверждать что-то наверняка.

— Человеческая жертва гораздо ценнее, ты должен это понимать — ведь ты родом с варварского Кирима. Да, кстати. Особенно опасны эти горы для монахов с Иголки. Обычный путник, может, еще и пройдет, а монах — никогда…

Последние слова старца Ким не расслышал. Горы Цветов вдруг показались ему живым существом, огромным мохнатым зеленым зверем с золотистыми глазами, затаившимся в облачном тумане.

— Пошли, — старец дернул его за руку, возвращая к реальности. — Осиное гнездо ждет тебя.

Ким поднялся, отряхнул колени и послушно пошел за ним. Только напоследок, не удержавшись, еще разок оглянулся.

Глава 4. В гостях у старицы Ямэн

Однажды ясным осенним утром старца Чумона пригласили в монастырь, на разговор к настоятелю. Вернулся скитник не в духе, уселся на крыльце и долго там сидел, что-то бормоча себе под нос и загибая пальцы. Ким на всякий случай старался не попадаться ему на глаза. Он уже достаточно хорошо знал своего наставника и распорядок его жизни, чтобы догадаться: у Чумона что-то не ладится.

— Хватит тут мелькать! — рявкнул Чумон, когда Ким попытался мимо него проскользнуть к лестнице, ведущей в долину. — Бездельник! Лучше бы придумал, откуда мне взять тигриные усы!

— Зачем? — опешил Ким.

— Чтобы воткнуть себе в верхнюю губу и бегать по лесу!

Скитник встал, ушел в хижину и принялся копаться в мешочках и ящичках с ингредиентами.

— Учитель, и все-таки, зачем вам усы? — осторожно спросил Ким, заглядывая в дверь. — И непременно тигриные?

— Нужно срочно приготовить средство от проказы.

— Для кого?

— Для новой наложницы юлимского губернатора. Что ты выпучил глаза? Пытаешься понять, зачем губернатор взял в наложницы прокаженную?

— Нет. Просто думаю, что губернатору скоро тоже понадобится это средство.

— Вот именно. Скорее всего, ту девицу заразили умышленно. Но вот в чем беда…

Чумон окинул задумчивым взглядом перевернутые вверх дном запасы.

— Нужны жженые тигриные усы, и ничем их не заменить.

— Откуда мы возьмем усы? Здесь и тигры-то не водятся. Может, губернатору проще было послать за снадобьем на юг?

— Ты что, не понимаешь? Пока еще удается держать это дело в тайне, но каждый день промедления подобен смерти…

Чумон почесал клочковатую бороду и неожиданно хмыкнул:

— Ладно! Хорошо хоть не тигриная желчь. Иначе губернатору пришлось бы искать себе новую наложницу… а потом и новую должность. Собирайся, Ким. Пойдем охотиться на тигра.

— Какого еще тигра? Здесь же нет других тигров, кроме духа Иголки!

— Вот он-то нам и нужен.

В сосняке пахло грибами, солнце играло на паутинках. Чумон шагал по едва заметной лесной тропке с таким беспечным видом, будто ему предстояла прогулка по монастырскому саду. Ким плелся сзади и ворчал:

— Полагаете, что дух Иголки подпустит вас к своим усам? Учитель, вы, конечно, пошутили?

— И не думал.

— Но мы даже оружия с собой не взяли!

— Оно нам не понадобится. Я охочусь на тигров голыми руками.

— Но ведь он не простой тигр! Это сверхъестественное существо в зверином обличье!

— И что? Какая разница?

— Да такая, что мы его никогда в жизни не найдем. Знаете, как горная ведьма, его жена, ловко отводит глаза и кружит по лесу? Я много раз пытался найти их логово, но все было напра…

Ким осекся под насмешливым взглядом скитника.

— Да, припоминаю. Настоятель вскользь упоминал, что по дороге в монастырь ты встретился с Ямэн. Видать, крепко она тебя околдовала, если ты так упорно ее ищешь. Не хочешь рассказать, как было дело?

— Чего там рассказывать? — буркнул Ким. — Десять лет назад мы с Реем пришли на Иголку и…

— Кстати, почему ты зовешь его братом?

— Ну, он мне не родной брат… А как вы догадались?

— Догадаться несложно. Не могут родные братья быть из разных сословий.

— Неужели так заметно?

— Конечно.

— Ха, а Рей-то надеялся всех обмануть. На самом деле мы друзья и побратимы. Мне было пятнадцать, а ему двадцать, когда мы пришли к монастырским воротам и на камне у ручья увидели тигра — теперь-то я знаю, что это был дух Иголки. На спине у него в медитации сидела горная ведьма. «Смотри! Бессмертный!» — начал орать Рей. Я решил подобраться к тигру поближе, и вышло вот что…

Ким принялся рассказывать давнюю историю, которую Рей настоятельно просил его держать от всех в строжайшей тайне. Чумон слушал, не скрывая интереса.

— Почему ты считаешь, что эти десять лет старица у тебя именно украла? — спросил он под конец. — Сдается мне, она их тебе подарила. Кстати, тебе не казалось, что после той пещеры ты как-то изменился?

— Вроде бы, нет.

— Подожди, время покажет…

Неожиданно Чумон умолк и остановился. Несколько мгновений они стояли неподвижно. Тишину нарушало только жужжание насекомых.

— Тигр? Он рядом? — прошептал Ким.

— Нет. Но он здесь проходил, — негромко ответил Чумон. — Сегодня на заре. Да видишь, вот его след.

Ким с сомнением поглядел на небольшую вмятину в земле, которая могла быть чем угодно, в том числе и тигриным следом.

— А сейчас мы посмотрим, куда он пошел дальше, — пробормотал скитник, становясь на четвереньки. — Смотри внимательно… в следующий раз будешь искать сам…

Старик прищурил глаза, крылья его носа по-звериному зашевелились. Лицо старца неуловимо изменилось: вроде бы все по-прежнему, но Киму почему-то стало неприятно и даже жутковато смотреть на него. Верхняя губа старца приподнялась и задрожала. Дыхание стало громким и хриплым, больше напоминающим негромкое рычание. Ким отвел глаза, опустил взгляд и вдруг тихо ахнул, быстро отступил на шаг. Он совершенно отчетливо увидел: ладонь Чумона, накрывшая след, превращалась в тигриную лапу. Ким моргнул, прогоняя наваждение, но лапа не исчезла. Темно-рыжая шерсть, черные кривые когти…

— Перестаньте! — вырвалось у Кима. — Не надо!

Чумон с недовольным видом обернулся и выпрямился. Когтистая лапа плавно перетекла в сморщенную ладонь. У Кима мурашки побежали по спине. Нет, это непохоже не видение!

— Что «не надо»? Как ты смеешь мне мешать!

— Вы… вы меня оборотничеству учите?

— Балда, — устало заявил Чумон, вставая на ноги. — Подражание животному не есть оборотничество. Ты осваиваешь и подчиняешь себе звериное начало, а не оно подчиняет твой разум и волю. Помнишь цаплю? У зверей есть чему поучиться. У них нет разума, но любой зверь от рождения умеет пользоваться своим внутренним источником силы лучше, чем самый опытный монах. Ты видел — точнее, не успел увидеть, — совершенное подражание животному. Кстати, тебе предстоит освоить это умение.

— А любой монах на моем месте тоже подумал бы, что вы оборотень.

— Вот поэтому я и стараюсь лишний раз в монастыре не появляться. Люди часто не понимают того, что нам кажется очевидным.

— Понятно, — кивнул Ким, глядя на старца с некоторой опаской.

Вот так шутка — прийти в монастырь, чтобы попасть в ученики к оборотню!

— Раз уж ты мне все испортил, не хочешь ли попробовать сам? — предложил Чумон. — Давай! Здесь был тигр, и это место его еще помнит. Почувствуй его, стань им!

Ким нехотя опустился на колени и положил руку в след.

— Ты даже не пытаешься! — недовольно сказал Чумон через несколько мгновений. — Ты просто не хочешь его искать!

— Да, не хочу. Учитель, давайте вернемся! Безоружными выходить против тигра — глупо и опасно…

— Как бы я прожил сто лет без твоих ценных советов! Не пойму я тебя, Ким. Ты ведь не думал о тигре, когда один и безоружный искал логово горной ведьмы, между прочим, его жены. Почему тебя так влечет к этой старухе?

— Да не к старухе, — раздраженно ответил Ким. И прикусил язык, но поздно.

Глаза скитника ехидно блеснули.

— Ах, вот оно что! Я и забыл — у старой ведьмы ведь есть дочка! Что ж, если не хочешь искать тигра — попробуй найти ее…

— Не буду я никого искать. Ищите сами.

— Значит, «сам», — угрожающе повторил Чумон. — Ну, спасибо за позволение!

Ким подумал, что старец снова попытается превратиться в тигра, и решил больше не мешать ему. Но Чумон, как всегда, поступил непредсказуемо. Он поднес ко рту ладони и испустил могучий раскатистый рев, от которого сердце Кима провалилось в желудок. Горы притихли, словно вымерли — казалось, все окрестные звери и птицы перестали дышать от ужаса.

— Теперь мы подождем. И если тигр сейчас в долине, а не ушел куда-нибудь в южный Чирисан, то он обязательно отзо…

Его слова потонули в ответном реве — он, словно эхо, вернулся сразу со всех сторон, повторяясь и усиливаясь. И тут же среди сосновых стволов пугающе близко мелькнуло ярко-рыжее тело. Поразительно, как огромный зверь ухитрялся так незаметно передвигаться, прячась за скудными можжевеловыми кустиками и желтеющей листвой подлеска.

— Похоже, хозяин Иголки уже давно следил за нами, — шепнул Чумон оторопевшему ученику, глядя, как тигр выходит перед ними на тропу. Хозяин Каменной Иголки двигался плавно и лениво. Казалось, мышцы перетекают под его полосатой шкурой. Тигр остановился перед ними шагах в десяти и уставился на старца золотыми глазами. Чумон сложил ладони у груди и церемонно ему поклонился, как равный — равному.

— Приветствую тебя, бессмертный дух, — сказал он.

В его голосе не было и намека на страх.

Ким, глядя, как постукивает по земле кончик тигриного хвоста, тоже отвесил духу Иголки поклон. Говорить ничего не стал. «Чумон это затеял, пусть сам и выкручивается», — подумал он.

— Позволь выразить почтение тебе и твоей семье, — продолжал Чумон. — Надеюсь, твоя прекрасная супруга и добродетельная дочь пребывают в добром здравии…

Тигр всё так же смотрел на скитника круглыми глазами, только подергивал хвостом. Ким начал беспокоиться. Неожиданно пришел ответ, но совсем не оттуда, откуда его ожидали.

— У добродетельной дочери все чудесно, — раздался мелодичный голос, и рядом с тигром на тропе возникла Мисук. — Она гуляла по лесу, услышала перебранку — и сразу угадала, кого здесь встретит.

— В самом деле, этот юнец бывает просто невыносимым, — приветствуя ее поклоном, сказал Чумон. — Строптив, упрям…

— Я, вообще-то, имела в виду одного склочного сварливого скитника, — возразила Мисук. — Рада вас видеть, почтенный Чумон… И тебя, Ким. Не часто вы радуете нас своими посещениями.

— То же самое мне всё время повторяют в монастыре…

От волнения Ким даже не обратил внимания, что Мисук и Чумон разговаривают так, будто знают друг друга сто лет. В то мгновение, когда фея появилась на тропинке — выскользнула из-за кустов? возникла из воздуха? — весь мир для него исчез, осталась только она. С той последней встречи у ночного костра дочка горной ведьмы явно стала еще прекраснее, чем прежде. И никаких встрепанных волос или крестьянских обносков: на этот раз она была одето тщательно и нарядно. Видно было, что готовилась принимать гостей: брови подведены, щеки нарумянены, сложная прическа украшена синими перьями зимородка. Платье из текучего шелка вышито пышными золотыми хризантемами, в руках веер, глаза насмешливые.

— Отец, преподобный Чумон… и ты, Ким, — сказала Мисук, — мама просила всех поторопиться. Еда уже на столе.

Конечно, не на столе, а на покатом травянистом берегу своего пруда ведьма Ямэн устроила на удивление роскошный обед. Ким диву давался, откуда у нее все это взялось — и столовая утварь, и скатерти, и полотенца; не то прятали в пещере, не то доставили из самого Юлима. Мяса, конечно, не было, а всё остальное — чем только богаты осенние горные леса. Множество видов грибов и ягод, пряные травы и дикий рис… И всё это — в десятках изысканных сочетаний. «Шли на охоту, а попали на семейную трапезу», — думал Ким, стараясь не особенно жадно накидываться на пищу. Он отвык от вкусной обильной еды и с удовольствием смел бы всё, до чего мог дотянуться, но его останавливал взгляд Мисук. Фея в изящной позе устроилась на траве, изображая томную аристократку, которая впервые в жизни выбралась на природу — видно было, что развлекается от души. Старица Ямэн тоже принарядилась. Причесала седые космы, заколола их зубчатым гребнем, обрядила свои мощи в тяжелое парчовое платье. Облокотившись на дремлющего тигра-супруга, она оживленно болтала с Чумоном.

— … и с каждым днем все больше и больше. В одном вашем монастыре за сотню монахов перевалило, а гости? А паломники? Зачем монахи построили подъемник? Раньше человек глянет на монастырскую тропу — и десять раз подумает, стоим ли ему сюда лезть, а теперь — сел в бадейку, и тебя тащат вверх на веревке! Скоро в долине станет мало места — и придется уходить. Мы с мужем для здешних жителей как бельмо на глазу, я-то знаю. В пропасть путник сорвался, попал под лавину — так непременно либо тигр виноват, либо ведьма заворожила. Нет, скоро выкурят нас отсюда…

— Ну, ваш супруг такого не допустит, не так ли? — возразил Чумон, задумчиво посматривая на тяжелую морду спящего тигра.

— А что он может сделать? Сожрать пару-тройку самых назойливых гостей? Вот тогда сам увидишь — за нас примутся по-настоящему. К тому же съеденный монах плохо скажется на его духовном совершенствовании.

Тигр зевнул во всю пасть и снова погрузился в сон. Чумон одобрительно посмотрел на его усы и придвинулся еще чуть-чуть ближе.

— Но монахи — это еще полбеды! — продолжала жаловаться бабка. — Гораздо хуже мерзавцы-охотники!

— Да что ты говоришь! — посочувствовал Чумон. — Негодяи!

— Когда я последний раз гоняла отсюда этих звероловов, один из них потерял список. Ты бы видел его! Все тело моего драгоценного супруга было у них поделено заранее. Мясо, потроха, само собой, а также отдельно: тигриные кости, — старуха принялась загибать пальцы, — когти, усы, глаза, хвост, печень, и даже — при девице неловко сказать что!

— Да, эта часть туши справедливо славится как великолепное укрепляющее средство, — с ученым видом покивал Чумон. — Также помогает от бесплодия и…

Смутившись, он умолк, покосился на тигра, но тот не обратил на его слова никакого внимания.

— А сколько от них беспокойства, от этих охотников! — сокрушалась бабка. — В прошлом году в долину пробралась целая шайка. Вырыли на тропе ловчую яму, прикрыли ветками… Потом туда провалились двое монахов, а кого обвинили? Конечно, меня!

Ямэн возмущенно фыркнула и принялась разливать брусничный чай.

Из-за спины Кима едва заметно повеяло духами. Его руки коснулись легкие пальцы, и тихий голос прошептал:

— Пусть себе болтают. Пошли отсюда…

Мисук увела Кима довольно далеко вверх по ручью, как будто нарочно стараясь уйти подальше от ведьминой заводи. Ким едва поспевал за ней. Выйдя на прогалину, она неожиданно она отпустила его руку и повернулась к нему лицом. Куда делась томная аристократка? Перед Кимом снова стояла прежняя неукротимая Мисук. Тигриные глаза дерзко смотрели на него в упор.

— Ну, может, поприветствуешь меня наконец? Пока ты мне и слова не сказал! Хватит вести себя, словно монах! И не вздумай говорить, что ты и есть монах!

— Скажу сразу же, как ты замолчишь, — удалось встрять Киму.

— Давай, лучше скажи что-нибудь светское. Например, что я прелестна… или что-нибудь такое.

— Ты прелестна, — серьезно повторил Ким. Мгновение подумал и продолжил цитатой из старинной любовной поэмы: — «Смотрю и глазам не верю. Разве может быть таким прелестным смертный?»

Мисук усмехнулась с довольным видом, заиграла веером.

— Ха, это уже интереснее! Не веришь своим глазам? «Но вот что слышал я — в старину фею этой реки называли Мисук. Там не она ли»?

— Ну, если хорошенько приглядеться…

— Могу поспорить, что дальше не помнишь! Ну-ка перечисли свойства феи!

Ким посмотрел на Мисук так пристально, что она невольно зарделась.

— «Как вспугнутый лебедь парит

С летящим драконом изяществом схожа,

Хризантемы осенней прекрасней она,

Сосна весенняя ей сродни».

Все истинная правда, — закончил он. — По всем признакам — не видение.

— Сам ты видение, — проворчала Мисук. — Иди сюда, давай посидим тут на берегу.

Они уселись рядом и несколько мгновений молча слушали плеск и бульканье ручья.

— Я рад тебя видеть, — тихо сказал Ким. — Часто о тебе думал. Скучал по тебе.

— Хороши речи монаха! Ладно, я тоже о тебе частенько вспоминала…

Мисук протянула руку и легко погладила его по голове.

— Ужас какой-то! Ты мне больше нравился с воинской прической. Не могу смотреть без смеха на эту щетину и твои оттопыренные уши.

Ким зажмурился.

— Сейчас замурлычу…

Мисук вдруг отодвинулась и стала очень серьезной.

— Не хотелось говорить о плохом за столом. У меня есть одна новость, которая тебя совсем не порадует, Ким, но держать тебя в неведении нечестно и опасно. Мокквисин Кагеру снова жив.

Ким растерялся. Все что угодно ожидал он услышать, только не это.

— Что ты сказала?

— Помнишь, что творилось десять лет назад, когда ты только собирался сюда? Все эти намеки, тот человек в черном, который тебя преследовал… Гибель предсказателя… Я-то сразу подумала о кознях Кагеру. Никогда не верила, что он так просто сумеет умереть. Надо вернуться на острова Кирим, решила я тогда. Найти его обгорелые кости и посмотреть на них своими глазами. Но что-то мне подказывало, что не кости я там найду…

Мисук тяжко вздохнула.

— Я очень долго собиралась с духом. Я ведь боюсь мокквисина, и не стыжусь в этом признаться — просто знаю, на что он способен. Со временем отец показал мне пути небожителей, научил внезапно исчезать и появляться. Когда я сочла, что готова, то отправилась на север Кирима. И там, в Сасоримуре, встретила его, как и опасалась — живого…

Ким побледнел.

— А Тошнотник?

— Он по-прежнему с ним. Но насчет волка не беспокойся. В отличие от хозяина, демон утратил телесную оболочку. Сейчас он всего лишь призрак.

Киму вдруг вспомнились кое-какие рассказы Ямэн.

— Правда, что сихан превратил тебя в кошку, потому что… Чтобы ты от него не сбежала? — хмуро спросил он.

— Не совсем. Я и так не могла от него сбежать, Тошнотник охранял меня строже всех вас. В кошку Кагеру меня превратил, чтобы поиздеваться.

— Но твоя мать сказала, что он влюбился в тебя…

Лицо Мисук перекосилось.

— Давай я тебе лучше сама расскажу, как обстояло дело. Кагеру был моим учителем. Настоящим — он ведь в самом деле учил меня не так как вас, своих мальчишек-рабов. Мама тревожилась из-за того, что мой отец — не человек. Она не знала, какие его свойства во мне проявятся, и хотела, чтобы Кагеру научил меня управлять собственными возможностями, предела которых никто не знал, и меньше всего — я сама…

Мисук вдруг расхохоталась.

— Обнажды мы с сиханом повздорили, и я разнесла ему полдома — сама не знаю, как это получилось. Как же он перепугался! Но виду не подал — он ведь гордый, как демон…

— Так почему он превратил тебя в кошку? — упрямо повторил Ким.

— Потому что больше всего на свете Кагеру любит власть. Иначе он не был бы мокквисином. Вместо того, чтобы учить меня, он меня изучал. Учился управлять мной сам. Конечно, неявно, исподволь. Да и управлять не надо было — поначалу я сама с восторгом делала все, что он говорил. А я так ему доверяла, во всем на него полагалась… ты не представляешь, как я восхищалась им поначалу! Пока не начала чувствовать, что теряю свободу. И как только один раз я попыталась поступить по-своему — тут я и поняла, в какие сети попала.

Мисук снова рассмеялась, на этот раз довольно злобно.

— Я его даже в чем-то понимаю. Заполучить фею, которая повинуется с восторгом и по доброй воле! Да это же мечта любого чародея! Одного Кагеру не учел — я не из таких фей. Он сумел превратить волка в преданное адское отродье, но с лесной кошкой этот трюк не прошел. Сломить волю кошки нельзя — проще ее убить. А убивать меня он не хотел. У сихана на меня были другие планы… и я не думаю, что он от них отказался. Кстати, Ким, на тебя он тоже точит зуб.

— Я догадываюсь, — с озабоченным видом проговорил Ким. Мисук игриво ущипнула его за руку.

— Эй, не бери в голову! Совсем я тебя, бедняжку, запугала? Я же не сказала тебе самого главного. Мокквисин хоть и ожил, но потерял всю свою силу. Он по-прежнему полон злобы и при этом выглядит как обгоревший трухлявый пень.

Мне даже стало его жалко… чуть-чуть. Думаю, он еще долго будет безопасен.

Глава 5. Время отдавать долги

Примерно за год до описанных выше событий мокквисин Кагеру проснулся в своем полуразрушенном доме в Сасоримуре и сразу понял — что-то изменилось.

Было сырое и туманное летнее утро, на улице моросил дождь.

«Почему так тепло?» — подумал Кагеру сквозь дрему. Легкий жар пропитывал его изнутри, огненными струйками растекался по жилам. Как будто кто-то разжег внутри маленький костер.

«Как славно! — Кагеру снова закрыл глаза, чтобы не спугнуть приятное ощущение. — Можно подумать, что я стал таким, как прежде… до смерти».

Воскрешение из мертвых, — если это можно назвать воскрешением, — растянулось на долгие годы. Тело восстанавливалось медленно и болезненно, словно не желая принимать то странное, извращенное обличье, которое придал ему своим огненным колдовством Анук. Некоторые свойства нового тела до сих пор приводили Кагеру в изумление. Оно почти не требовало пищи и очень мало — сна, зато совершенно не могло обходиться без живого пламени. Если же огня поблизости не было, тело начинало остывать, как догорающая головня. Годился только огонь костра или раскаленные угли жаровни, солнце их не заменяло.

Но самой гнусной шуткой Анука было то, что Кагеру, проводя у огня большую часть суток, все равно постоянно мерз. Дни шли за днями, складываясь в месяцы и годы, а вся жизнь мокквисина была сосредоточена возле очага, в тщетных попытках согреться. Иногда ему казалось, что он заживо попал в Преисподнюю Льда: все, что он видит день за днем — рдеющие угли или языки пламени, а все, что чувствует при этом — холод или боль.

Мокквисину вдруг привиделся Анук — толстощекий румяный подросток с блестящими глазами и злорадной улыбкой. Огненный демон нагло смотрел на своего бывшего хозяина, как будто говоря: «Никуда ты от меня не денешься!» Это видение убило всю радость утра. Кагеру мысленно выругался, открыл глаза, вылез из постели и отправился заниматься домашними делами.

Прикончив безвкусный завтрак — сухие ягоды и размоченное зерно из старых общинных запасов, — Кагеру вышел на крыльцо. Вершины гор окутывали облака, не по-летнему веяло холодом. «Что-то действительно изменилось, — с тревогой подумал мокквисин. — Почему же я не мерзну?»

Ощущение тепла всё усиливалось. Оно уже становилось неприятным. На лбу колдуна выступила испарина. «Я что, заболел? Простыл? У меня жар?» Ему самому стало смешно. Кагеру провел рукой по лицу, пытаясь разобраться в хаосе мыслей и ощущений. Что-то обязательно нужно было сделать, причем немедленно. Внезапно Кагеру со всей ясностью понял, что ему хочется сходить на пепелище своего прежнего дома.

Мысль была по меньшей мере странная. Все эти годы, пролетевшие так быстро и однообразно, Кагеру не покидал Сасоримуру, выбираясь только в самые ближайшие окрестности. До сгоревшего дома в Скорпионьей долине было почти полдня пути; и в любом случае, вряд ли у Кагеру возникло бы желание проведать место, где он провел почти три года в качестве обгорелого скелета. Но теперь вдруг эта идея, возникшая безо всяких разумных причин, показалась мокквисину очень удачной. Не тратя времени на раздумья и сборы, он прихватил с собой только топор и огниво, — чтобы не остаться без источника тепла, если загадочный жар вдруг прекратится — и вскоре уже шагал через лес в сторону своих бывших владений.

Ноги сами находили давно заросшую тропинку. Где-то в чаще лениво перекликались птицы, тускло-зеленая листва казалась подернутой патиной. Облака сбивались в хмурые тяжелые громады, дождь усиливался. Кагеру упрямо продолжал путь.

Примерно на полдороге чародей догадался, что с ним происходит. Но не остановился, и обратно не повернул. Тот, кто таким своеобразным способом призывает его в Скорпионью долину, все равно добьется своего, только вот церемониться больше не станет.

От пепелища не осталось и следа — лишь покатый зеленый холм на месте дома. Молодые деревца вытянулись так, что было сразу ясно: еще лет десять — и на месте усадьбы мокквисина встанет густой лес. Почерневший опорный столб торчал, где и прежде. Кто-то развел под ним костер. Кагеру не слишком удивился, еще издалека разглядев Анука.

Мальчик-демон сидел на корточках возле костра и что-то увлеченно поджаривал на прутике, то и дело поворачивая над огнем. Рядом с ним стоял еще кто-то, худой и высокий, в дорожном плаще и соломенной плетеной шапке. Подойдя поближе, Кагеру узнал Сахемоти.

— Глянь, он все-таки пришел!

Анук, не прекращая своего занятия, поднял голову, сверкнул глазами. За прошедшие полтора десятка лет он почти не изменился, разве что немного подрос и стал еще краше.

— Еще до полудня явился! Ты проспорил, братец, и теперь понесешь мой короб до самого перевала.

— Еще бы он не поспешил, когда ты поджариваешь его с самого утра. Неразумно, младший брат. А если бы мокквисин надорвался? Здравствуй, Кагеру! Брат еще не спалил тебе все внутренности?

Анук ухмыльнулся, поднял глиняную фигурку на длинном пруте и напоказ сунул ее в огонь. Кагеру дернулся, с трудом удержав крик — ему показалось, что его окатили кипятком. Анук довольно захохотал, снял фигурку с прута голыми руками, не боясь обжечься, и кинул в высокую траву.

— Давно не виделись, мокквисин! — приветствовал он его. — А ты совсем такой, как раньше! Присаживайся к костру — есть разговор.

Если Анук с виду остался почти прежним, то Сахемоти сильно изменился. Низвергнутый бог с двойственной сущностью человека и вани, морского чудовища, которого мокквисин когда-то приманивал колдовством на кровь Кима, больше не напоминал заморенного беспомощного доходягу. Хотя внешне Сахемоти остался тем же хрупким юношей, каждое его движение говорило о силе — спокойной, тихой, упрямой, как текущая вода. Взгляд его бесцветных глаз, сохранив потустороннюю глубину, стал быстрым и внимательным.

— Ты выглядишь даже лучше, чем мы ожидали, — доброжелательно сказал он, с головы до пят осмотрев мокквисина. — Только отощал совсем. Огонь — не лучший источник жизни для смертных, он быстро разрушает тела и почти ничего не дает взамен. Но — благодари Анука, — ты мог не иметь и этого.

— Не стану притворяться, что испытываю благодарность. Если бы моим мнением поинтересовались…

— Но на твое мнение всем наплевать, — бесцеремонно перебил его Анук. — А потому помолчи и послушай моего старшего брата.

— Значит, настала пора отдавать долги?

— Нет, просто выполнять свои обязанности. Какие долги могут быть у раба?

— Уймись, Анук, — укоризненно сказал Сахемоти. — Этак мы просто переругаемся. И ты, Кагеру, смири свою неуместную гордость. Нам троим предстоит работать вместе над сложным и опасным делом. Успех или неудача будет зависеть от каждого из нас. А потому — никакой ругани, насмешек, издевательств. Отныне наши правила — вежливость, доверие, взаимопомощь. Это касается каждого.

Последние слова сопровождались жестким взглядом в сторону Анука. Демон-подросток пожал плечами.

— Как кажешь, старший брат.

Сахемоти сдвинул соломенную шапку на затылок и сел на пригорок возле костра.

— Около восемнадцати лет назад, в этих самых горах, благодаря твоему искусству, мокквисин, и счастливому случаю я возродился в Среднем мире, — заговорил он. — Когда-то он звался Земной Заводью, но теперь это имя забыто — как и все остальные. Я обнаружил, что этот мир изменился. Кирим стал имперской провинцией, его боги забыты и уничтожены. Наши небеса пусты, в них правят чужаки, как и на земле. Все эти годы я странствовал с острова на остров, обошел весь архипелаг с севера на юг, и везде видел одно и то же — разрушенные храмы, заброшенные святилища, бывших богов, вместе с памятью необратимо утративших разум и силу и ставших мелкими бесами…

— Ради этих «откровений», — с насмешкой сказал Кагеру, — не стоило годами странствовать с острова на остров, достаточно было один раз поговорить со мной.

Анук расхохотался. Сахемоти тоже улыбнулся, но у мокквисина как-то сразу пропало желание шутить.

— Знай, мокквисин, что у меня нет никаких причин испытывать к тебе неприязнь. Наоборот, я тебе благодарен. Вольно или невольно, ты сделал мне два подарка. Во-первых — жизнь, а во-вторых — мое истинное имя. Точнее, одно из имен. Но это не важно. Имя — всего лишь кончик нитки, торчащей из клубка. Я тяну за него и разматываю, снимаю слой за слоем, постепенно открывая всё новые знания о себе и своих возможностях.

— Но разве твоя память не вернулась вместе с именем?

— Память бога устроена иначе, чем у смертных. У человека лишь одна личность, у бога их могут быть сотни. Мне пока известно о двух моих ипостасях. Одна из них, низшая — вани, морской дракон. О второй я кое-что узнал благодаря тебе и твоему ученику. Кстати, откуда ты вытащил мое тело?

— Сам не знаю.

— Врешь, — лениво бросил Анук. — И будешь за это наказан.

Кагеру только пожал плечами.

«Анук, ты глупец, — подумал он. — Какое удовольствие запугивать того, у кого нет никакой надежды на избавление? Намекни рабу, что он может заслужить свободу, и он будет смирять себя и ползать на брюхе, пока тебе не надоест. Тем приятнее потом сказать ему: „Какая свобода? Да я пошутил!“ Я бы на твоем месте так и сделал».

— Печалясь о судьбе моего мира, я не мог не задуматься и о нашей с братом участи, — продолжал тем временем Сахемоти. — Я сейчас в хорошем теле. Только ведь его все равно больше чем на полста лет не хватит. А что потом? Развоплощение, гибель? Или снова уйти в океан — до скончания времен? Конечно, я могу вернуть себе обличье вани, но это путь в никуда…

— Что ты имеешь в виду? — равнодушно спросил Кагеру.

— Имеешь ли ты понятие об источниках силы? Как чародей, ты должен в этом разбираться. К примеру, благодаря Ануку, твой источник силы сейчас — адское пламя. Однако тебе, как смертному, вполне хватает обычного костра. А вот Ануку костра будет недостаточно. Захоти он, скажем, вызвать лесной пожар, ему пришлось бы обратиться к источнику напрямую. Правда, что из этого выйдет, никто не знает. С уверенностью можно предсказать только гибель его телесной оболочки и окончательный уход из мира людей в мир ками, природных духов.

Есть и другие источники. Например, Тайхео, мировой океан. Но это опасный и коварный источник. Океан всегда был сам по себе, он старше богов Небесной Иерархии и сродни вечному хаосу Надмирной Тьмы. Океан делится силой с существами, которых сам же порождает, но подчинить его невозможно. Сила океана безгранична; почти все боги, хотя бы какой-то ипостасью связанные с морем, легко пережили падение Кирима, но во что они превратились? Любой рыбак скажет, что Тайхео — царство демонов. Добавлю — не только царство, но и тюрьма. Вне моря они бессильны. Вот что я имел в виду под словами «тупиковый путь».

— Но ведь наверняка есть и другие источники?

Кагеру, против своей воли, был заинтересован. Поговорить об истоках магии с древним киримским богом — когда-то он о таком не смел и мечтать.

— Я всегда считал, что богов, — в том виде, в котором они почитаются, — создают и уничтожают люди.

— Ты путаешь причины и следствия. Забытый бог постепенно утрачивает личность, возвращается к своему источнику и растворяется в нем. Что касается других источников — конечно, они есть. Но нам с Ануком до них не добраться. Сам Господин Времени не разберется в том, что творится сейчас на развалинах прежнего киримского миропорядка. Некоторые области мира просто исчезли, а другие намертво закрыты для нас. Любая попытка восстановить прежние возможности в лучшем случае окончится неудачей, которая мгновенно привлечет к себе внимание Небесной Иерархии, а в худшем — вселенской катастрофой. Притом, чем сильнее в прошлом был бог, тем страшнее будут последствия этой попытки. Вот почему мы с Ануком, вместо того, чтобы воцариться на небесном престоле Кирима, тихонько бродим по лесным тропинкам и никак себя не проявляем. Пока.

— Что значит «пока»? На что вы рассчитываете?

— На перемены, — объяснил Сахемоти. — Корни перемен во всех мирах — здесь, в Земной заводи. Я хочу, чтобы Кирим снова стал свободным.

Мокквисин мрачно усмехнулся:

— Я тоже. Но одного хотения мало, чтобы повернуть время вспять. Или чтобы у имперцев проснулась совесть и они ушли с островов.

— Разве в империи не случались восстания? — спросил Сахемоти.

— Ах, вот ты о чем… Да, конечно. Некоторые провинции даже обретали независимость… на короткое время. Но всё это не про наш Кирим. Восстание здесь, на островах? Население малочисленно и забито, правящий клан Касима беззаветно предан императору. Смешно. Нет, пока существует империя, твоим мечтам не сбыться, Сахемоти.

— Вот именно, — с улыбкой сказал бывший бог. — Ты ухватил самую суть. Пока существует империя.

Кагеру недоверчиво взглянул на него. Это что, шутка?

— Благодаря тебе, мокквисин, я пришел в Средний мир в облике человека, — сказал Сахемоти. — Не знаю, случай это был или судьба, но вышло удачно. В этом раскуроченном мире человеческий облик дает мне возможности, каких никогда бы не получил бог-вани. Если все получится, это будет мое последнее рождение здесь.

— А если не получиться — тоже, — встрял Анук. — Уж в Небесной Иерархии об этом позаботятся.

Маленький демон слушал своего старшего брата вполуха. Кагеру подумал, что всё это они не раз обсуждали и раньше.

— Значит, ты задумал погубить империю… Благородная цель, кто ж спорит, — сказал он вслух. — Только нелепая. Я бы с радостью послужил вам в этом деле без всякого принуждения, будь у вас хоть малейший шанс на удачу. То, что ты сказал — просто безумие. Проще сразу объявить войну Небесной Иерархии. Или подчинить себе мировой океан.

— Ты прав, действительно проще, — проговорил Сахемоти, надвинув шапку на глаза. — Но этого мало. Пока существует империя, все прочие усилия будут впустую. Империя должна быть уничтожена. И ты нам в этом поможешь, Кагеру. Что ты молчишь? Ты не веришь, что я могу добиться успеха?

— Брат, да что ты с ним возишься?! — воскликнул Анук. — Я прикажу ему — и он сделает все, что нам надо.

— Я бы предпочел, чтобы он стал нашим добровольным соучастником.

— Зачем тебе моя добрая воля? — ядовито спросил Кагеру. — Ради чего мне стараться?

— Ради Кирима и ради себя самого, — серьезно ответил бывший бог. — Анук, конечно, прав: ты и так сделаешь все, что мы скажем. Но если присоединишься к нам по доброй воле и будешь полезен, я тебя награжу.

— Я тоже, — глумливо добавил Анук. — Прямо не терпится.

Сахемоти взглянул на него с досадой. Кагеру поймал этот взгляд — и неожиданно понял: то, что он жив — заслуга вовсе не Анука. Сахемоти приказал брату возродить его для своих целей, и когда эти цели будут достигнуты, Анук с удовольствием его прикончит. Тогда как воспринимать слова Сахемоти о награде? Издевательство или… намек? Тот самый намек, которого он и не чаял дождаться от Анука?

Дождь снова усиливался, и каждая холодная капля казалась мокквисину ожогом. По его телу снова начинал разливаться постоянно мучающий его ядовитый холод. Кагеру решился.

— С восстанием ничего не выйдет, — сказал он, глядя в лицо Сахемоти. — По крайней мере, пока у власти клан Касима. О том, чтобы погубить империю, забудьте. Разве что она развалится сама. Но я даже не представляю, что для этого должно произойти. Внешних врагов у империи почти не осталось, значит — только изнутри. Заговор, покушение на императора, смена династии — все это в истории бывало, и неоднократно. Империя от этого только крепла. Кроме того, заговор такого масштаба вряд ли удастся сохранить в тайне. А как только вы о себе заявите, до вас тут же доберется Небесная Иерархия.

— А я не собираюсь ничего держать в тайне. Не будет никакого заговора. Все произойдет само, причем без нарушения закона. Наоборот, чем шире будет огласка, тем лучше. Если всё пойдет, как я планирую, империя сама организует и даже оплатит свою гибель.

Анук захихикал.

— Отлично звучит, старший брат!

— Завтра ты отправишься с нами на юг, — сказал Сахемоти. — Доберемся вместе до Асадаля. Там разделимся: мы отправимся дальше, а ты останешься в столице и какое-то время поживешь там. Постарайся заработать добрую репутацию, установить отношения с местными иерархами и книжниками. При твоей хитрости и учености это не составит труда, тем более, что с некоторыми ты наверняка состоял в переписке. Твоя цель — библиотеки. Самые лучшие и древние собрания — монастырские, княжеские…

— Что я буду там искать? — спросил Кагеру.

— Пьесу. Старинную театральную пьесу. Сюжет не важен. Но ее действие должно происходить непременно на берегу моря. И одним из действующих лиц должен быть царь-дракон…

Глава 6. Секреты Касимы

Солнце скатилось за сосновый бор, затрещали цикады. Белесые ночные мотыльки порхают, словно неуспокоенные души. На холме среди леса сияет в темноте ночи замок Ниэно, летняя резиденция князей Касима. Там, за резными галереями, за вощеной бумагой — свет, веселье. Стряхнув дневную дрему, хозяева радуются прохладе и отдыху от дурманящего зноя.

На галерее, за расписными ширмами, прошуршали шаги. Отодвинулась дверь, внутрь малого приемного зала заглянуло набеленное лицо дежурной фрейлины:

— Госпожа княгиня, там пришел ученый книжник, от настоятеля храма Небесного Балдахина…

В зале стало тихо. Молодая княгиня подняла голову, на ее губах промелькнула загадочная улыбка.

— Пусть почтенный книжник насладится пока ночной прохладой на галерее, — велела она. — Я скоро приглашу его. Вот только отпущу мужей…

Иро Касиме шел восемнадцатый год. Ее — тоненькую, зеленоглазую и черноволосую, — придворные льстецы восхваляли как одну из первых красавиц страны. По смерти княгини-матери она правила Киримом всего лишь второе лето и еще ничем особенным проявить себя не успела.

Да и как тут себя проявишь? Последние лет четыреста князья Кирима к управлению землей своих предков отношение имели весьма косвенное — все решал наместник, назначенный императором. И был ли он блестящим князем, как Вольгван Енгон, или скромным, незаметным чиновником, как его преемник, для рода Касима ничего не менялось. У прежней княгини было хоть одно развлечение — внутренние интриги, но Иро и этого не досталось. Традиционные враги и соперники рода Касима — клан Аозора — волей императора были изгнаны из столицы и теперь пребывали не то в почетной ссылке, не то в заключении на далеких южных островах. Касиме — одной из немногих — было кое-что известно о причинах этой опалы. Но она помалкивала. С Небесным Городом не шутят.

Княгиня Касима, как и ее мать, предпочитала проводить время не в столице, а в путешествиях по провинции. Главная княжеская резиденция находилась в Асадале, но Касиме больше нравилось гостить в замках. Некогда, в давние времена, киримским аристократам было предписано не строить новых укреплений, а у уже существующих замков разрушить внешние стены. (Не потому ли хитрые Аозора поселились на островах — спрятались от врагов, не нарушая закона?) Новые киримские замки были обычными загородными усадьбами: длинные одноэтажные деревянные постройки под резными крышами, утопающие в зелени. Так издавна повелось на островах: на людях — имперское, парадное, для себя — что-то местное, попроще.

Зато в семейных отношениях киримская знать крепко держалась обычаев древности. У Касимы уже было два мужа, обоих ей сосватала еще покойная мать. Теперь она подумывала взять и третьего, по своему выбору.

— Что это за книжник к тебе пришел, Иро? — добродушно улыбаясь, спросил княгиню старший муж, служивший при ее матери Левым министром. — Опять что-то затеваешь?

Касима улыбнулась с хитрым видом.

— Пока еще не знаю. Возможно.

— Ну, прощай, выдумщица.

— В первый день Голодных Духов мы вместе едем приносить жертвы предкам, — напомнила княгиня, провожая старшего мужа церемонным поклоном. — Да, имей в виду — твоя идея уйти в монахи меня просто возмутила. Даже не думай! Что я буду делать без твоих мудрых советов?

— Мне тоже уйти? — лукаво спросил второй муж.

Не занимая никакую официальную должность, он ведал всем, что касалось безопасности княгини и рода в целом.

— Ни в коем случае! — Касима состроила ему глазки. — Ночь обещает быть холодной — кто же согреет мне ложе? Ты можешь просто заткнуть уши. Или я прикажу книжнику молчать, и мы будем обмениваться записками.

По залу пронеслись смешки фрейлин. Всем было весело. На столах выставлены легкие закуски: печенья, сладости, всеми любимая пастила из водорослей, травяной и цветочный чай, сладкое сливовое вино. Поскольку прием был домашний, придворные дамы нарядились в нешитые шелковые платья нежных персиковых и сиреневых оттенков. Это шелк ткали на материке специально для киримской знати — в империи предпочитали яркие, насыщенные краски. Только платье Касимы было строго предписанных гербовых цветов — золотого, как полуденное солнце, и белого, как чистая совесть.

— Приятно посмотреть на дам в национальных уборах! Кажется, что мы вернулись в древние сказочные времена. За возрождение традиций! — провозгласил муж, поднимая чарку с вином.

Касима взглянула на него с досадой.

«Что-то уже унюхал, вы на него посмотрите! — подумала она. — Ну что ж, это как-никак его работа — всё про всех знать…»

— Что бы я ни собиралась сделать, это будет во благо родной провинции и к вящей славе императора, — сказала она, с вызовом глянув ему в глаза.

Младший муж поклонился, допил вино и поставил чарку на стол.

— Однако книжник заждался на галерее. Развлекайтесь, дамы. Увидимся, Иро.

Когда за ним закрылась дверь, Касима выждала немного и, приглушая голос, сказала:

— Благородные дамы, я рассчитываю на вашу скромность. То, что вы сейчас услышите, должно остаться в секрете. Если хоть словечко просочится, берегитесь — накажу всех!

Дамы наперебой заверили княгиню, что будут немы как рыбы.

— Тогда…

Касима заправила за ухо прядь, выпрямилась и приказала:

— Пригласите почтенного ученого.

На галерее послышались шаги, и в малый зал, чуть прихрамывая, вошел Кагеру.

На нем была просторная, до земли, серая ряса государственного культа Господина Семи Звезд. Войдя, первым делом он нашел взглядом жаровню, потом алтарь, а потом уж взглянул на княгиню и церемонно ей поклонился.

Вслед за чародеем в залу проскользнул Анук, в одежде послушника, сгибаясь под тяжестью набитого свитками короба. Подросток немедленно привлек к себе внимание всех фрейлин. «Ах, какой красивый мальчик!» — говорили их откровенно восхищенные взгляды. Пусть он скромно опускает глаза и изо всех сил делает постную мину, но взгляд у него так и вспыхивает огнем, а нежный, яркий румянец пламенеет во всю щеку. «Какая жалость, что он — ученик этого засушенного монаха», — подумали самые юные и самые опытные из дам.

Одна Касима даже не взглянула на Анука. Она с любопытством рассматривала худого, прямого как палка пожилого монаха, который — если все получится, — поможет ей прославить её княжение в веках и выделиться из безликой череды провинциальных правителей.

«Рекомендую вам преподобного Кагеру, одного из самых образованных людей архипелага и, безусловно, лучшего знатока древней истории Кирима, — вспомнились ей слова ее духовного наставника, настоятеля столичного храма Небесного Балдахина. — У него, кажется, есть именно то, что вам нужно…»

— Садитесь, преподобный Кагеру, — пригласила его за стол Касима. — Нет, не к очагу, там же жарко! Сюда, ко мне поближе…

Фрейлины поспешно освободили монаху почетное место. Ближайшая собственноручно налила ему травяного чая. Кагеру ответил вежливым, но холодным кивком, даже на нее не взглянув. Как и ни на одну из дам, среди которых не было ни одной некрасивой. Его глаза, как и положено монаху, смотрели сквозь мир обмана и иллюзий, в невидимое.

«Что ж, выглядит он достойно, — подумала княгиня. — Именно так я и представляла настоящего ученого. Но неужели ему действительно удалось найти в нашей древней истории нечто, способное удивить сам Небесный Город?»

Касима кашлянула.

— Возможно, кто-то из присутствующих еще не знает, по какому поводу мы тут собрались?

В зале воцарилась почтительная тишина.

— Как завещал Желтый Государь, государство должно строиться на принципах семейственности, — Касима, чтобы блеснуть образованностью перед ученым монахом, начала с цитаты, как это было принято в империи. — «Царство — семья, государь — мудрый отец, подданные — почтительные дети». Мудрый отец — или, в нашем случае, заботливая мать — должна заботиться о том, чтобы ее дети были сыты, одеты, довольны и благополучны. Хвала Семизвездному, в моей провинции нищих и голодных почти нет…

— Народ благоденствует под вашим мудрым правлением! — льстиво добавила одна из придворных дам.

— Это так, — согласилась княгиня. — Но нельзя забывать и о духовном голоде. И вот здесь всё не так благополучно, как хотелось бы. Киримская культура — наше больное место. По сравнению с имперской она ничто. Грубые суеверия, деревенский фольклор, вместо величественного пантеона божеств — какие-то убогие духи ручьев и деревьев, лешие и домовые. Когда я об этом думаю, мне становится стыдно, что я принадлежу к такому отсталому, неразвитому народу…

Кагеру слушал с каменным лицом.

— Но только не подумайте, что я бездействую! Я знаю, в чем мой долг правителя. К примеру, в прошлом году в окрестностях столицы было заново отстроено прекрасное пятисотлетнее здание непонятного назначения, известное в народе как «Храм Слепящего Пламени»…

— Возможно, из-за формы крыши, — подсказал кто-то.

— Далее, мы уже дважды проводили при дворе поэтические состязания, предприняв попытку вывести пятнадцатисложные пейзажные частушки на более высокий литературный уровень… Но всё это — лишь капли в море. Ах, если бы найти что-нибудь по-настоящему выдающееся, что бы заставило мир усомниться в дикости и отсталости нашей страны!

И Касима выжидающе взглянула на Кагеру.

— Прошлое Кирима подобно морю, — бесстрастным голосом заговорил «монах». — Оно кажется пустынным лишь случайному поверхностному взгляду, истинные сокровища скрыты в глубинах. Мнимая грубость и дикость киримской культуры — вздор и клевета. Я — человек, далекий от суеты. Однако, подумав, я решил ответить на просьбу вашего духовного наставника и согласился вам помочь. И не только ради того, чтобы восстановить справедливость. Скоро вы сами поймете, что нет большей радости, чем видеть, как возвращается в мир утраченная красота.

Придворные дамы даже притихли от таких возвышенных слов. Одна Касима не растерялась.

— Прекрасно сказано! Вы до тонкостей поняли мой замысел! А теперь покажите, с чем вы к нам пожаловали.

Кагеру, не оборачиваясь, окликнул послушника:

— Анук, свитки!

Подросток, сидевший на корточках у стены и с удовольствием созерцающий лицедейство Кагеру, встрепенулся и пододвинул к столу набитый свитками короб.

— Что есть театр? — заговорил Кагеру среди всеобщего молчания. — Подражание жизни, занятная история, представленная для развлечения и удовольствия публики? Да, именно таков театр в империи, как придворный, так и деревенский балаганный. Но ритуальный театр древнего Кирима — нечто гораздо большее. Под внешней развлекательной оболочкой скрываются глубина и тайна, и, не побоюсь этого слова — магия…

Придворные дамы переглянулись.

— Театр?

— Первый раз слышу о том, что на островах Кирим был какой-то театр, кроме кукольного! — выразила всеобщее мнение одна из них.

— Увы, он совершенно забыт, — согласился Кагеру. — Кукольные балаганные представления — это простонародная забава. Древний игровой театр был изысканным развлечением для знати.

Зал наполнился гулом и шепотом.

— Продолжайте, — с любопытством сказала Касима. — Значит, театр. И что в нем было такого особенного?

— Представим сцену, подобную дверям в мир богов и духов. Действо длится целый день, с утра и до вечера, сопровождаясь пением и танцами. Первая, утренняя часть всегда обманчиво медлительна и безмятежна. Она исподволь завораживает зрителя, уводя его из мира грубой обыденности в мир выдумок и видений. Второе, дневное отделение, напротив, живо и увлекательно, наполнено деяниями и страстями любви и ненависти. В третьем, вечернем, наступает время ужасов и волшебства. Тогда срывают маски, развеивают иллюзии, являют истинное лицо. Красавица может оказаться горной ведьмой, монах — злым чародеем, а романтический герой — голодным демоном…

При этих словах всем вдруг показалось, что в зале стало темнее. Мигнули светильники, повеяло холодком из углов. Касима задела случайно руку Кагеру — бр-р, холодная, как лягушка! На миг этот монах, с его бескровно-бледной кожей и странными, словно сглаженными чертами лица, с его синеватыми губами и тусклым взглядом, показался ей похожим ей вставшего из могилы мертвеца. Княгиня вздрогнула и отодвинулась. Анук, тихой мышкой сидевший за спиной Кагеру, ухмыльнулся, шепнул что-то — и наваждение сгинуло.

— … а перед самым закатом действо заканчивается, — закончил Кагеру. — Зритель уходит, словно прожив за день всю свою жизнь, очищенный встречей с истиной.

Никто не спешил нарушать тишину.

— Похоже, преподобный, вы действительно отыскали нечто стоящее, — сказала наконец Касима, улыбаясь через силу. — Если даже от ваших слов стало как-то не по себе — что же будет, когда мы увидим пьесу?

Из-за спины Кагеру донеслось сдавленное хихиканье «послушника».

— Вовсе не обязательно это будет страшная пьеса, — возразил Кагеру. — К счастью, нам есть из чего выбрать. Я принес всё, что удалось собрать во время моего последнего путешествия по стране, а так же все свитки, которые хранилось в моей личной библиотеке… — Кагеру быстро поправился, — точнее, в библиотеке моего монастыря. Извольте ознакомиться.

Он раскрыл короб и протянул княгине верхний свиток.

— Вот список пьес, разделенных на группы по темам, дабы облегчить вам выбор. Вот пьесы о героях, пьесы о призраках, пьесы о несчастных влюбленных…

— Ах, то, что надо! — оживилось сразу несколько дам.

— …о порочных монахах, о раскаявшихся разбойниках. Наконец, о богах…

— О ком, о ком? — удивленно спросила Касима, держа в руках свиток. — Каких еще богах? Разве в древнем Кириме были боги?

Кагеру странно посмотрел на нее и пояснил:

— Я имел в виду сказочные пьесы.

— Деревенский фольклор! Вот это уже любопытно! — оживилась княгиня. — Понимаете, пьесы о несчастных влюбленных, о порочных монахах… ну, это тривиально. Этого добра полно и в имперском театре. А вот наши киримские сказки — это колоритно, это и есть возрождение традиций.

— Тем более, — добавила одна из фрейлин, — наверняка ведь можно подобрать такую сказку, в которой будут и демоны, и несчастные влюбленные…

— И какие-нибудь сказочные существа из деревенского фольклора, вроде барсуков-оборотней, русалок или драконов, — сказала другая. — Мой старший муж ездил с инспекцией в край Мок и привез оттуда потешный чайный котелок, который, говорят, в новолуние прекращается в барсука…

Касима нетерпеливо махнула рукой, призывая фрейлин замолчать.

— Не галдите! Итак, мы решили, что волшебная сказка нам больше всего по нраву. Давайте теперь выберем пьесу. Преподобный, вам есть что предложить?

— Конечно. Затем я к вам и пришел. Анук!

«Послушник» быстро достал из сумки еще один свиток и с поклоном передал учителю. Увлеченная Касима непринужденно заглянула сихану через плечо. Кагеру поджал губы и отодвинулся.

— Волшебные пьесы… хм… Вот, к примеру — пятиактная пьеса о двух влюбленных соснах. Короткая, идет всего полдня. Пьеса обладает чудодейственными свойствами, притягивает удачу и здоровье…

— Какое странное суеверие!

— Правда, она не слишком увлекательна. «Сказание о двух соснах» — одна из наиболее древних пьес, а потому несколько примитивна. Почти нет действия. Однако если вас интересует именно возрождение традиций…

— Дальше.

Кагеру взял второй свиток.

— А вот пьеса из разряда «О призраках». Жутковатая история любви мертвой девушки и ее бывшего жениха. Судя по ремаркам на полях, была некогда знаменита. В провинции Мок ее до сих пор разыгрывают каждый год на ярмарках. Пьеса приурочена к дням Голодных Духов. Рекомендуется играть ее в самую жару, дабы возник приятный контраст с холодом и тьмой Нижнего мира…

— Как раз то, что нам сейчас не хватает! — фыркнула Касима. — Впрочем, нет. Мрачновато для премьеры. К тому же до дней Голодных Духов меньше месяца, мы можем не успеть. Что у вас есть еще?

— Пьеса о рыбаке, попавшем в царство морского царя-дракона и похитившем морскую царевну. Эту пьесу полагается играть на открытом воздухе, желательно в сосновой роще на берегу моря. Тут вам и любовь, и волшебные существа из народного фольклора…

— А ведь на побережье как раз есть отличная сосновая роща, — воскликнула одна из фрейлин. — И всего день пути отсюда!

— Там, кажется, какие-то развалины, — заметила другая. — Они не помешают?

Кагеру сделал вид, что вспоминает.

— А-а, вероятно, вы имеете в виду заброшенное… хм… святилище на большом холме, что в паре ри к востоку от северного тракта?

— Да, да, там еще недалеко рыбачья деревушка…

— Что ж, вот эта идея совсем неплоха, — милостиво кивнул Кагеру. — Сосновый холм у моря как нельзя лучше подойдет для пьесы о рыбаке и морской царевне. Действие будет двойное, благожелательное и увлекательное. Что скажете, госпожа княгиня?

Касима сидела, задумавшись. Идея поставить пьесу на берегу моря, под шум волн, неожиданно захватила ее. И снова залу словно заволокло туманом, а голоса отдалились. Княгине въяве представился помост под ярким шатром, актеры и музыканты, сотни зрителей вокруг него, высокие гости из империи, и в первом ряду — она, Иро Касима. «Какое чудо! — говорит наместник Неименуемого. — Я никогда в жизни не видел ничего подобного! Вы просто обязаны показать это в Сонаке!» — «Я всего лишь поддерживаю культурные традиции своего народа», — скромно говорит она…

— Итак, решено! — воскликнула она, возвращаясь из мира мечтаний в малый приемный зал. — Мы будем ставить пьесу о рыбаке и драконе! В заповедной роще будет построен театр, и не позднее начала осени…

Неожиданно княгиня прервалась и испуганно взглянула на Кагеру:

— Преподобный… Но ведь вы сами сказали — от древнего театра не осталось ничего, кроме нескольких старых свитков с пьесами! А как же костюмы, декорации? И главное, кто будет заниматься постановкой? Не хотелось бы привлекать лицедеев придворного театра. Это совсем другая традиция… и не получится никакой тайны, никакого сюрприза…

Кагеру улыбнулся.

— Госпожа, не беспокойтесь. Волей случая у меня есть то, что вам нужно. На севере провинции Мок, как я уже сказал, все еще прозябает крестьянской кукольный театр, уходящий корнями в глубокую древность. Собирая тексты пьес, я поговорил с несколькими известным актерами — разумеется, не кукловодами, а с мастерами, которые декламируют текст, — и выбрал одного, который показался мне подходящим. Он — актер высокого уровня и руководитель, на мой взгляд, самой сильной труппы на севере. Его зовут мастер Терновая Звезда. Признаюсь, его голос и искусство передавать эмоции производят впечатление…

Касима взглянула на монаха с неподдельным восхищением.

— Вы провели огромную работу! Как вас вознаградить?

— Доведите свой прекрасный замысел до конца, не бросайте его на полпути, — ответил Кагеру, склонив голову. — Иной награды мне не надо.

Подробности будущего спектакля обсуждались еще долго. Кагеру и Анук ушли от княгини, когда небо на востоке уже начало светлеть. Гости, придворные и члены семьи Касимы, зевая, расходились по своим покоям. Никто не видел, что Кагеру, переступая через порог, едва не упал от слабости. Выйдя на галерею, он неровным шагом подошел к ближайшему фонарю и протянул к нему обе руки.

— А, вот ты где! — из темноты незаметно появился Анук. — Всё прошло отлично! Здорово я пугнул этих куриц! Малость, но им хватило. Мы сумели заинтересовать княгиню театром, а дальше — уже дело Сахемоти. Эй, хватит обниматься с фонарем! Что ты делаешь, мокквисин?

Кагеру повернулся к мальчику. На щеках проступил румянец, губы порозовели, взгляд стал стеклянный и пронзительный.

— Не видишь — отцепляю фонарь, — хрипло сказал он. — Без огня я не смогу идти ночью через лес, и ты прекрасно об этом знаешь.

— Полагаешь, это меня огорчает? — улыбнулся подросток хищной недетской ухмылкой. — Шевелись, мокквисин, дорога далека. Пора к Сахемоти, с отчетом.

Кагеру вздохнул и послушно поплелся вслед за Ануком в темноту.

Глава 7. Мастер Терновая Звезда

Неподалеку от северного тракта на Асадаль, в десяти ри от замка Касимы и полутора ри от почтовой станции Репейники, на холмистом морском берегу поднимается одинокая гора Омаэ, по-древнекиримски «Дар божеству», поросшая сосновым бором. Со стороны моря, где сосны растут реже, видны остатки разрушенной постройки, уступами спускающейся к дюнам и песчаному пляжу. Эта гора считается заповедной, а почему — никто толком не знает, да и не задумывается. Здесь никто никогда не жил, рыбаки предпочитают высаживаться на берег в других местах, и даже разбойники сюда не забредают. Возможно, дело в развалинах. От них почти ничего не осталось — только если хорошенько приглядеться, тут и там под слоем песка и хвои проступают то длинные плоские камни фундамента, то выщербленные ступеньки. Должно быть, много десятков, а то и сотен лет назад на этом холме стоял замок или храм. Память не сохранила имя его хозяина. Зато любому ребенку известно, кто водится в древних руинах. Особенно по ночам.

Солнце клонилось к закату. Через пляж протянулись сизые тени, на сосновых стволах застывали капли вытопившейся смолы. С моря порывами налетал свежий соленый ветер, остужая дневной жар. Волны разбивались о рифы. Со склонов дюн змеились тонкие струйки песка, скрипели огромные древние корабельные сосны. Приморский ветер давно выдул песок из-под их могучих корней, создав норы, в каждой из которых могли бы укрыться несколько человек. Дюны были густо усыпаны сухими ветками, иглами и прошлогодними шишками. Ничего похожего на тропинку тут и в помине не было.

— Я больше не могу! — тихо простонала самая старшая из придворных дам, отклеивая подол от сосновой коры и в ужасе взирая на то, во что превратился палевый шелк.

Княгиня Касима с многочисленной свитой пробирались к побережью напрямик через сосновую рощу. Три десятка придворных дам ковыляли на высоких лакированных подставках, подобрав полы и завязав на спине длинные рукава, вязли в песке, спотыкались, потели, прилипали к смолистым стволам и пачкали о корни белоснежные носки. На лицах дам была отражена скорбь о погибающем макияже. Ветер, словно забавляясь, бросал женщинам в лицо песчинки, превращая безупречно гладкую кожу в рябой кошмар. Все они страстно завидовали мужчинам и слугам, которые наслаждались отдыхом на почтовой станции. Выехали они засветло и прибыли, как и рассчитывала Касима, на вечерней заре, но всем непосвященным молодая княгиня строго запретила даже приближаться к горе Омаэ.

— Дамы, веселее! — с наигранной бодростью воскликнула Касима, шагавшая впереди цепочки рядом с Кагеру. — Отнеситесь к трудностям пути как… как к приключению! Надеюсь, еще до полуночи мы вернемся домой! А завтра устроим поэтический турнир на тему «Путешествие среди песков и горных круч»…

— Если раньше не переломаем ноги, — процедила сквозь зубы старшая придворная дама.

— Клянусь, это первый и последний раз. Я прикажу устроить деревянные ступени с поручнями и навесом от солнца, — ободряюще улыбнулась ей Касима. — Осталось ведь совсем недолго, правда, преподобный Кагеру? Не устаю удивляться этой местности! Эти странные песчаные холмы напоминают дно древнего моря…

Касима, показывая дамам пример выдержки, храбро взобралась на высоченную дюну, влезла на плоский прямоугольный камень с углублением в центре, огляделась.

— Ага! Внизу костер и какие-то люди! Где же эти знаменитые развалины?

— Вы на них уже стоите, госпожа княгиня, — заметил Кагеру, с любопытством взглянув ей под ноги. — Если не ошибаюсь, постройка спускалась вниз террасами, постепенно расширяясь к основанию, и мы сейчас на самом верхнем ярусе. А как раз там, куда вы изволили влезть, судя по всему, был жертвенник.

Касима, отвернувшись, махала дамам.

— Сюда, сюда! Смотрите, как удобно! О, тут даже ступени! А где будет сцена?

— Вон там, на нижнем ярусе.

— Значит, здесь мы устроим зрительские места… Вы только представьте, дамы! Представление в древнем театре идет целый день. Зрители приходят и уходят, выпивают, закусывают, обмениваются впечатлениями…

— Прекрасное времяпрепровождение, — кисло согласились дамы.

— Ну что ж, а теперь пойдемте, преподобный, познакомимся с этим вашим непревзойденным мастером-лицедеем из лесного края…

Касима ловко спустилась с камня и поспешила вниз.

Ступени привели гостей на обширную прямоугольную площадку, вымощенную каменными плитами. Часть площадки загромождали крупные обломки, вероятно, давным-давно упавшие сверху, и сухие сосновые ветки. Площадку, громко перекликаясь, расчищали наемные рабочие. Рабочими руководил высокий худой человек с длинными белыми волосами. Рядом с ним стояли еще двое, о чем-то оживленно споря. У подножия холма горел костер, рядом с ним лежал перевернутый чугунный котел, однако до ужина явно было еще далеко.

— Нет и еще раз нет, — раздавался негромкий, звучный, очень спокойный голос — из тех, что способны своим спокойствием довести собеседника до белого каления. — Сосны рубить нельзя. Вот там, за дюнами, рубите сколько вам заблагорассудится, а эти оставьте в покое.

Ему отвечал раздраженный голос старшины плотников.

— Но почему? Из-за холма таскать в десять раз дольше и сложнее, а здесь все материалы под рукой…

— По-вашему, я должен играть среди пеньков? Я должен перевоплощаться в морского царя посреди лесопилки? Чтобы ни единой срубленной сосны отсюда, — беловолосый изящно повел длинным рукавом, — и во-он дотуда я не видел.

— Но таскать стволы с той стороны горы! Если зайти чуть левее, отсюда будет уже не видно вырубки…

— Да, кстати — запах тоже очень важен. Зрители должны обонять ароматы моря… древности… хвои… Но никак не смоляного вара и гнилых опилок.

— Но… Ах, ладно. Дело ваше. Отчитываться за пустой перерасход будете сами!

Старшина плотников пожал плечами и, что-то бормоча по поводу нелепых актерских капризов, отошел к костру. Его помощники тем временем уже ползали по каменной террасе, отмеряли, вбивали колышки и протягивали веревки.

— Готовят место для сцены. Мастер не теряет времени даром, — отметил Кагеру. — Госпожа княгиня, позвольте представить вам лучшего актера севера. Сейчас мастер выступает под сценическим именем Терновая Звезда.

— Зовите меня попросту Звезда, — скромно произнес Сахемоти, складывая ладони у груди и слегка кланяясь.

— Так вы и есть тот самый великий кукольник?

Касима с любопытством и недоверием разглядывала «знаменитость». Ей пришлось задрать подбородок, чтобы взглянуть ему в лицо — мастер Терновая Звезда был выше нее по крайней мере на голову.

— Я не кукольник, — ответил актер, выпрямляясь. — Кукольники управляют марионетками, а я управляю кукольниками. Я — голос и вдохновение моего театра. А также ум и кошелек. Поскольку организационные и финансовые дела труппы тоже на мне… Конечно, я всего лишь провинциальный комедиант, — добавил он и снова поклонился, как будто вспомнив о приличествующей скромности. — Я безмерно счастлив и горд, что мне выпала честь лично послужить правительнице островов Кирим!

«Что-то не чувствую я этой безмерности», — с сомнением подумала Касима, в упор разглядывая собеседника.

Внешность мастера Терновой Звезды была необыкновенной. Очень высокий и кажущийся еще выше в сандалиях на подставках-платформах, по-юношески стройный и худощавый, он держался со спокойной уверенностью человека, который ни о чем не заботится и ничего не опасается. При первом взгляде на его правильное продолговатое лицо ему можно было дать лет двадцать семь — двадцать девять. Однако судя по речам и манерам, лицедей явно был гораздо старше. Касима взглянула наметанным глазом, как лег грим, посмотрела на кожу его шеи и рук и решила, что «великому актеру» около сорока. Длинные пышные седые волосы, — вероятно, парик, — придавали ему совершенно фантастический вид. «Человек без пола и возраста, — подвела итог Касима. — Такой в самом деле может перевоплотиться во что угодно, сыграть и старика, и юношу, мужчину и женщину. А глазищи-то… ух… даже жутко…»

Глаза у Терновой Звезды тоже были не как у людей: огромные, прозрачные, цвета ртути.

Предупредительная, несколько усталая улыбка мастера контрастировала с его вычурным зловещим нарядом. Многослойное дорогое одеяние было выполнено в мрачной красно-черной гамме. По верхней накидке шел узор — нечто вроде длинных серых игл. Вероятно, они должны были символизировать ветки терна, но получилось больше похоже на колючки дикобраза. За пояс заткнут знак ремесла — большой сложенный веер.

— Прекрасное и таинственное место эта гора, — сказал он, глядя на Касиму сверху вниз. — Оно вполне соответствует духу пьесы. Вам так не кажется, княгиня?

Касима прищурила глаза. Да чем себя возомнил этот лицедей? Разговаривает с ней как с равной! И, похоже, считает, что имеет на это полное право!

— А где ваша труппа, мастер Звезда? Я вижу только плотников и поденщиков.

— Моя труппа, как обычно, разъезжает по городам и селам провинции Мок. Я не стал брать ее сюда.

— Почему?!

— Вы имеете представление о том, что мы будем здесь делать? Понимаете специфику кукольного театра?

— Нет, — надменно сказала Касима.

— Мои кукольники не годятся. Умение ловко двигать руками, передавая эмоции пальцами и запястьями, — это совсем не то, что мне надо от актеров игрового театра. Я прибыл только с парой слуг и помощников. Часть из них здесь, со мной, другие остались в городе.

— А как же ваша труппа? Вы бросили ее на произвол судьбы?

— Моя труппа будет пока выступать без меня. Конечно, ее доходность резко упадет, но я рассчитываю вернуть деньги…

— Пожалуйста, о вознаграждении не беспокойтесь, — Касима снисходительно улыбнулась.

— Вы меня не поняли, госпожа княгиня, — в точности копируя ее выражение лица, перебил Сахемоти. — Я не собираюсь торговаться. Конечно, я не сомневаюсь, что буду работать не бесплатно, и это естественно для артиста моего ранга. Но деньги для меня не главное. Я с огромным интересом приму участие в эксперименте по возрождению национального театра. Потому что, как и вы, страстно увлечен народным искусством.

«Ну надо же — одолжение мне делает! Каков наглец! Он, видно, считает, что мне без него не обойтись!»

Касима едва не рассердилась. Впрочем, мастер Звезда, несмотря на его актерскую спесь, показался ей достаточно сообразительным и компетентным человеком для отведенной ему роли.

— Что ж, я рада найти в вашем лице не просто исполнителя, но и единомышленника, — сказала она с холодной любезностью. — Постарайтесь произвести на меня благоприятное впечатление — и, возможно, я даже сделаю вас главным постановщиком моего будущего спектакля…

Сахемоти церемонно поклонился, а затем бесцеремонно засмеялся.

— Похоже, я уже взвалил на себя эти обязанности. Наш преподобный Кагеру обрисовал мне объем работ и честно сказал, что, кроме меня, организовывать всё это некому. Но организационные хлопоты меня не пугают. Дело привычное. Самое сложное — найти подходящих актеров на главные и вспомогательные роли. Всё остальное: бутафоры, костюмеры, музыканты, — это детали. Мои помощники в городе уже начали подбор музыкантов для инструментального сопровождения спектакля…

Касима удивленно подняла брови.

— У вас нет даже музыкантов? А я думала, что вы привезете своих!

— Если бы я привез своих, мне пришлось бы тащить сюда всю труппу, а почему я этого не сделал, я уже объяснил, — терпеливо повторил актер. — Ничего, местные музыканты подойдут. Я сам научу их правильно петь и танцевать. Спектакль сопровождают очень древние песни, аккомпанемент достаточно простой. Музыкальное сопровождение консервативно, оно не меняется столетиями…

— И со всем этим вы собираетесь справиться один? — с явным недоверием уточнила Касима. — И режиссура, и инженерные работы, и подбор актеров… и даже обучение песням с танцами? Это уж как-то слишком… самонадеянно.

— Не верите?

— А вы можете предоставить доказательства?

— Прямо сейчас?

Глаза Касимы блеснули:

— Вот именно. Покажите нам, мастер Звезда, на что вы способны!

Несколько мгновений Касима наслаждалась выражением замешательства на лице хвастливого актера.

— Вы подвергаете суровому испытанию мои скромные таланты.

— Я уверена, что вы справитесь, — Касима огляделась и уселась на ближайший камень. — Приступайте. Обожаю сюрпризы.

— Что там? Что? — перебивая друг друга, раздались взволнованные голоса. — О! Сейчас будет представление!

Придворные дамы оживились и принялись рассаживаться по краю террасы, придирчиво осматривая камни и корни в поисках мест почище. Сахемоти медленно обошел «сцену», в задумчивости поглядывая то под ноги, то в быстро темнеющее небо.

— Солнце вот-вот спрячется, — проворчал он. — Что можно сыграть в темноте? Впрочем, есть одна легенда… Эй! — крикнул он рабочим. — Подкиньте веток в костер и разложите быстренько еще один, с той стороны. А между кострами поставьте вот этот котел вверх дном…

— Как интересно!

— Дальше будет еще интереснее, — пообещал лицедей. — Все ли собрались? Придется немного подождать, пока будут готовы декорации и освещение. А чтобы вы не заскучали, я познакомлю вас с предысторией…

Сахемоти выдержал паузу, дожидаясь полной тишины и внимания. Затем медленно церемонно поклонился на все четыре стороны, касаясь лбом земли. Вставать он не стал, так и оставшись сидеть на пятках. Спину выпрямил, руки положил на колени. Позади него рабочие, тихо перебрасываясь словами, разводили второй костер, со скрипом волокли по песку котел.

Бледное лицо актера постепенно обрело неподвижность маски. Глаза потемнели, запали, погрузились в тень, превратились в две дыры без зрачков. Некоторые дамы помладше даже слегка оробели. Глядя на эту мертвенную маску, казалось, что ее обладатель сейчас не в этом мире, а где-то очень далеко, в безднах собственной памяти — в такой глубине, куда ни один человек без страха заглянуть не сможет.

— Прежде всех времен, когда не было еще ни земли, ни неба, а только одна безграничная гладь Тайхео и бездна звезд над ней, — громко, нараспев заговорил Сахемоти, — первая женщина и ее мужчина, священные супруги-близнецы, пришли по радуге из Надмирной Тьмы на землю, чтобы поискать себе пищи…

Зрители внимали словам легенды, почти не вдумываясь в их смысл — настолько всех поразила манера рассказа. Мастер Терновая Звезда, словно для того, чтобы сделать темные слова еще более непонятными, каким-то образом декламировал их так, будто они доносились не у него изо рта, а издалека, прямо из воздуха или из-под земли. Даже голос у него изменился, став низким и торжественным, как у жреца. От одного этого звука по спинам бежали мурашки. Одна только Касима сидела, лучась от удовольствия. Именно такой диковатой, наводящей дрожь экзотики она и ожидала от своей театральной затеи.

— …первый мужчина наугад ударил в воду своим копьем — и сразу наткнулся на нечто, похожее на огромную медузу, плавающее по воле ветра и течения, словно оборванная водоросль. То была новорожденная земля, еще мягкая и не имеющая корней. В испуге выдернул мужчина копье, и с него скатилась в волны капля крови, а за ней еще и еще. Когда эти капли остыли и сгустились, возникла твердь. Так родился архипелаг, впоследствии названный Кирим. Супруги-близнецы спустились по радуге на землю и решили там поселиться…

Неожиданно Сахемоти поменял манеру изложения и добавил обычным голосом:

— Это было вступление. У супругов-близнецов родилось множество детей, но это совсем другая история, и я поведаю ее вам как-нибудь потом. Пока же вам достаточно узнать, что старшими были близнецы: сестра — Солнце и брат — Ветер. О них-то и пойдет речь.

— А как звали первых людей? — робко спросила какая-то молоденькая дама.

— Все это было так давно, что никто не помнит их имен.

— Вы сами придумали эту историю?

— Конечно, нет. Это старинная легенда о рождении островов Кирим.

— Немного наивна и несуразна, но старинные сказки всегда глуповаты, — сказала Касима, расправляя атласные рукава. — Обязательно прикажу ее записать. Продолжайте.

Сахемоти оглянулся, не вставая с колен. Сцена была готова. Плотники отошли к нижнему краю террасы и сели на землю. По обеим сторонам террасы полыхали два высоких костра, между ними черным пузырем торчал перевернутый котел, отбрасывая одновременно две тени. Тени вздрагивали в такт пламени, словно котел был живым существом. Сахемоти плавно поднялся на ноги, вытащил из-за пояса веер и щелчком распахнул его.

Воздух вдруг стал вязким, словно грозовая туча повисла над сосновым холмом. Многим стеснило грудь, стало трудно дышать, у иных зазвенело в ушах или заныли виски. Сахемоти поднял веер, опустил голову, чтобы лицо полностью оказалось в тени, и низким гортанным речитативом заговорил-запел:

— Я — Ветер. Моя сущность — злоба и ярость. Больше всего на свете я люблю пакостить и разрушать…

Мастер вытянул перед собой руку и медленным текучим шагом двинулся по кругу, разрезая веером пространство между кострами.

— Все восемь миллионов духов, мои братья и сестры, видимые и невидимые существа, боятся и ненавидят меня за жестокие шутки. Но никто не смел и слова мне сказать, до того дня, когда я забросил дохлую лошадь с ободранной шкурой на крышу дома, где ткала моя сестра-Солнце. Она оскорбилась и закрылась в пещере, заложив вход каменной дверью. Небо и земля, и мировой океан Тайхео — всё скрылось во мраке. Наступила вечная ночь. Темнота наполнилась голосами миллионов бесов. Они множились, как летние мухи, питаясь людскими страхами.

Терновая Звезда шел плавно, словно медленно летел над землей. Он завершил круг и остановился возле котла.

— Восемь миллионов духов долго умоляли Солнце выйти. Но она даже не ответила им. Тогда они обратились ко мне. «Из-за тебя она покинула мир, — сказали они. — Попроси прощения!» Я долго отказывался, но потом мне на ум пришла отличная шутка. «Просить не буду, — сказал я. — Сестра-Солнце все равно меня не послушает. Лучше я попробую разыграть ее еще раз…»

Теперь лицо актера было обращено прямо к зрителям. Пламя костров окрасило его бледную кожу в адские багровые тона.

— «Соберите хворост и разожгите костры у входа в пещеру, — приказал я. — Принесите большой глиняный горшок. И кричите погромче!»

Сахемоти вдруг как-то незаметно оказался стоящим на днище чугунного котла. Раздался негромкий ритмичный перестук. Актер широко развел руки в стороны и начал вращаться, притопывая — сначала медленно, потом всё быстрее. Только и видно было, как развеваются полы и рукава его вычурного наряда и длинные белые пряди волос. Актер кружился все быстрее и быстрее, превращаясь в огненный вихрь, перестук деревянных подошв превратился в монотонный рокот. Касима, поначалу с любопытством ожидавшая, когда же танцор свалится с котла, сидела бледная, вцепившись обеими руками в края каменной глыбы. Ей казалось, что Терновая Звезда неподвижен, а вращается мир вокруг него. Кружились звезды в небе, кружились сосны и озаренные огнем лица зрительниц, кружились тени — каждая в свою сторону. Костры превратились в две кометы, рассекающие темноту. А Терновая Звезда все танцевал, все усложнял и ускорял ритм. Ритмичный четкий стук деревянных подставок в чугун. Хлопанье, щелканье и шелест веера. Свистящее шипение рассекающей воздух шелковой материи. Оба костра сливаются в один, и на миг на нижней террасе брошенного храма возникает видение — человек, самозабвенно танцующий в вихре пламени. Касима резко вздохнула и прижала руки ко рту.

— Это же солнце! Он танцует… солнце!

Казалось, Терновая Звезда охвачен экстазом, однако он услышал возглас княгини и тут же прекратил танец. Он легко спрыгнул с котла и, даже не пошатнувшись, как ни в чем не бывало, продолжил свой рассказ:

— От грохота моих сандалий задрожала сама темнота. Я танцевал, костры пылали, а восемь миллионов духов кричали в восторге: «Солнце! Солнце!» Наконец моя сестра не выдержала. Удивленная таким весельем во мраке, она приоткрыла каменную дверь своей пещеры и спросила:

— Что за шум?

— Мы радуемся танцу солнца! — ответили ей духи.

— Солнце — это я! — возмущенно ответила она, выглядывая из пещеры в поисках соперницы.

— Не-е-т! — ответил я ей, хватая ее за руку и вытаскивая наружу. — Солнце — это я!

Сахемоти щелкнул веером, складывая его и убирая за пояс, и торжественно закончил:

— Вот так вечная ночь была побеждена, а Солнце обмануто и навсегда возвращено в наш мир!

На террасе воцарилась тишина. Никто не шевельнулся: застывшие взгляды, приоткрытые рты, стиснутые потные кулачки… Всем казалось, что мир все еще вращается вокруг танцующего обманщика-Ветра.

— Ну что, достаточно доказательств? — спросил актер, обращаясь к княгине.

Касима не ответила. Она как завороженная неподвижно смотрела в глаза Сахемоти, в которых отражались догорающие костры.

Наконец Кагеру, с каменным лицом наблюдавший за выступлением, встал и несколько раз хлопнул в ладоши, чтобы прогнать наваждение. Напряженная тишина была нарушена. По его примеру в толпе раздались разрозненные хлопки, затем вздохи, перешептывание, шелест платьев… и вот наконец один за другим, сливаясь в хор, зазвучали восторженные возгласы.

— Нет слов! Никогда не видела ничего подобного!

— Потрясающе!

— Божественно!

— Какая необычная история! Это тоже народная легенда?

— Какой искусный танец!

Мастер Терновая Звезда, окруженный дамами, раскланивался и отнекивался.

— Дамы, это всего лишь простенький неумелый танец и забытая деревенская сказка. Прошу проявить снисходительность к моему скромному таланту…

— Вы превзошли мои ожидания, — тихо сказала ему Касима, отведя в сторону. — И даже слегка напугали. Вы не поверите, но мне показалось, что я все это уже когда-то слышала… или видела.

— Во сне? — с невинным видом предположил Сахемоти.

— Ох, не знаю. Зато теперь я наверняка не усну целую ночь, буду вспоминать…

— Таково действие истинного искусства, — улыбаясь, ответил актер.

И снова княгиня не поняла, дерзит он или просто говорит, что думает. Но теперь ее это совершенно не озаботило. Она и сама не могла сказать, чем ее так разволновало это коротенькое и, в общем-то, незамысловатое представление. Всю обратную дорогу перед ее глазами стоял Терновая Звезда, танцующий среди пламени и сам похожий на пламя, а в ушах звучал его низкий голос.

Глава 8. Приятные воспоминания ночью у моря

— Наконец-то они все отсюда убрались! — заявил Анук, сладко потягиваясь. — Я уж думал, что княгиня никогда не угомонится. Клянусь, она бы проторчала здесь всю ночь, если бы не взвыли ее служанки. Ну что, старший брат, поздравляю — ты еще далеко не всё забыл и растерял. Танец был превосходен, пение — и того лучше. А уж видение, которое ты под конец наслал на зрителей…

— Да оставь. Поразмялся, не более того.

— Не прибедняйся. Кстати, поверни осьминога со своей стороны — подгорает…

Луна посеребрила волны и прибрежные дюны. Гора Омаэ была почти невидима в темноте, нависая где-то слева скрипучей, шелестящей громадой. На расчищенной площадке — не там, где происходило представление, а ниже, прямо на песке, — тлел небольшой костер, над которым Анук жарил на острых прутиках мидии и кусочки только что пойманного осьминога.

— А когда благородные гостьи отчалили восвояси, я было испугался, что тут заночует плотник со своей вонючей артелью. Им страшно не хотелось тащиться в деревню в темноте через дюны. Пришлось рассказать им пару историй о демонах… Хвала богам, что они оказались такими трусливыми и суеверными!

— Смертным свойственно бояться бесов, — философски заметил Сахемоти. — Ибо они невежественны, бестолковы и слабосильны.

— Но именно здесь нет никаких бесов! — невнятно отвечал Анук, силясь разжевать кусок пупырчатого щупальца осьминога. — Да бесы этот холм за десять ри стороной обходят!

— Смертные-то про это не знают.

Сахемоти полулежал по другую сторону костра, удобно опираясь локтем на свернутое одеяло. Из одежды на нем оставались только свободные черные штаны. Веки Сахемоти были полуопущены, на губах играла легкая улыбка. В руках он держал тыкву-горлянку с молодым вином, к которой время от времени прикладывался. Если бы Касима увидела его теперь, то наверняка решила бы, что ее первое впечатление было верным и знаменитому актеру никак не больше двадцати пяти лет. Его роскошный черно-багровый театральный наряд висел на нижней ветке, слегка покачиваясь, словно крыло демона.

— Надо же было заказать такой дурацкий костюм! — сказал Сахемоти, с отвращением взглянув вверх. — Я в нем похож на злодея-соблазнителя из мещанского театра.

— А кто ты есть-то, как не злодей? — фыркнул Анук. — И как раз из театра.

— Я не злодей, а простофиля — потому что не надо было поручать это дело тебе, а потратить время самому и подыскать нечто менее вульгарное.

— Прекрати капризничать. Костюм роскошный. Я его выбирал как для себя, всю душу вложил!

— Можешь взять его себе и расхаживать, извергая молнии и гром.

— Ты сам придумал себе псевдоним, теперь страдай.

— Весьма удачный наряд, — заметил Кагеру, сидевший чуть поодаль. — Дамы были впечатлены. Особенно княгиня. Вам ведь это и надо было?

Никто из братьев не подал вида, что его услышал, и не повернулся в его сторону. Только взгляд Сахемоти стал чуть более задумчивым. Анук, не дождавшись от брата ответной реплики, рьяно принялся за еду. Он щедро солил золотистые куски осьминожьего мяса, с пылу, с жару кидал в рот мидии, закусывая свежими водорослями и запивая легким кисло-сладким вином с цветочным запахом.

Ветер к ночи совершенно стих. Маленькие волны с тихим плеском разбивались о берег, по морю от горизонта прямо к костру протянулась лунная дорожка. Вокруг костра вились редкие комары, в глубине бора стрекотали «сосновые жуки» — цикады.

— Скажи, старший брат, — откидываясь и поглаживая себя по животу, спросил Анук, — неужели с этой твоей театральной затеей все будет так просто, как ты врал княгине?

— Конечно, нет. Помимо обычных хлопот, нужны еще три абсолютно необходимые вещи, которых у меня нет, и откуда их взять, я даже не представляю. А без них ничего не получится. Но княгине об этом знать совершенно незачем.

— Какие три вещи?

Сахемоти посмотрел на него, прищурившись, словно прикидывал — а стоит ли говорить?

— Актер-напарник, — сказал он. — Маски по числу персонажей. И яшмовое зеркало.

— Ничего не понял. При чем тут актер? Ты же сказал, что наберешь и обучишь…

— …музыкантов. И статистов-«невидимок», которые приносят и уносят реквизит. Но я не могу одновременно играть и рыбака, и царя-дракона. Не говоря уж о морской царевне. Так что, братец, нам понадобится второй актер. Причем… хм… такого же уровня мастерства, как и я.

— Да где я тебе его найду?! — возмутился Анук.

— А кто мне будет играть морскую царевну? Может, Кагеру?

— Давай я сам сыграю. У меня и внешность подходящая.

Сахемоти рассмеялся.

— Нет, младший брат. Дело тут не во внешности. Мы оба знаем, что ты не умеешь играть. У тебя что на душе, то и на лице. Ты не актер, и смирись с этим.

Анук нахмурился, прикидывая, не оскорбиться ли.

— Ладно, допустим, — буркнул он. — Ну, с масками я еще могу понять. Правила, традиция, все такое. Но яшмовое зеркало-то тут при чем?

— Давай сменим тему, — предложил Сахемоти, незаметно поведя глазами в сторону Кагеру. Мокквисин сидел к костру боком и смотрел в другую сторону, но братья не сомневались, что он внимательно слушает. — Я выпил — и наговорил малость лишнего. А лучший способ сглазить новое дело — это разболтать о нем каждому встречному. Пусть всё идет своим чередом. В свое время я расскажу тебе и о масках, и о многом другом…

Сахемоти снял с огня унизанный мясом прутик и принялся за еду.

«Наговорил лишнего? Он? — подумал Кагеру и отвернулся от костра — главным образом, чтобы не видеть Анука. Отвратительная помесь человека и демона сожрала почти весь ужин и теперь сыто рыгала, разумеется, не предложив своему бывшему хозяину ни кусочка осьминожьего мяса. — Да Сахемоти скорее откусит себе язык, чем произнесет хоть одно слово просто так. Пусть меня заберут бесы, если я понял хоть что-нибудь. Похоже, мои мозги сгнили в Скорпионьей долине. Пьесу нашли и выбрали, согласие получили, вот уже и сцену строят, и актеров подбирают. А я так и не понял, зачем ему все это надо. Какой позор!»

Кагеру с удовольствием ушел бы подальше от осточертевших братьев, да и от этих насыщенных древними чарами развалин, в которых кто угодно, кроме тупоумных князей Касима, распознал бы святилище морского божества, — ушел бы, чтобы отдохнуть душой и поразмыслить в одиночестве. Но одна мысль о том, чтобы удалиться от открытого огня, да еще и ночью, леденила кровь в его жилах.

Несколько мгновений трое молча сидели у костра, слушая, как шипит капающий на раскаленные угли жир.

— А кстати, ты слыхал, брат? — с воодушевлением заговорил Анук. — Эта зеленоглазая красотка-княгиня сказала давеча, что восстановили мой храм Слепящего Пламени под Асадалем!

Сахемоти ответил не сразу. Его прозрачные глаза, не мигая, смотрели в стрекочущую темноту соснового леса, словно видели там нечто недоступное человечьему взору.

— Помнишь, каким было это святилище полтысячи лет назад? — мечтательно произнес он. — Храм — пятьдесят локтей в ширину, тридцать в высоту, восемь ярусов крыши, и каждый поддерживают лакированные колонны. Какие были праздники, какие толпы паломников! Дым курильниц, бой барабанов и звон гонгов, цветы, шествия…

— …а помнишь, как ты тут явился на праздник Умиротворения Моря в облике белого дракона? Народ не мог успокоиться много месяцев…

Сахемоти нахмурился.

— Нет, — мрачно сказал он. — Не помню. Странно, Анук, я слушаю тебя, и мне кажется, что ты рассказываешь какие-то легенды, которые ко мне не имеют никакого отношения.

— Я — житель Земной Заводи, — пожал плечами Анук. — В Долине Высокого Неба не бывал, рассказываю то, что видел своими глазами… А прекрасную Аори ты не забыл?

— Это еще кто?

— Верховная жрица. Между прочим, твоя. Служила в этом самом святилище.

Сахемоти поднял глаза к усыпанному звездами небу.

— Тоже не помню, — сказал он после долгой паузы. — И что прекрасная Аори?..

— Редкостная была красавица, даже по тем благословенным временам. Кстати, наша княгиня на нее немного похожа. Однажды Аори куда-то внезапно и таинственно исчезла. Ты сам искал ее, но так и не нашел. Ух ты и злился…

Сахемоти рассмеялся, догадавшись, куда клонит огненный демон.

— Это ты ее украл?

— Не украл, а честно предложил ей бессмертие, — невозмутимо заявил Анук. — И неземное блаженство.

— И где она теперь?

— В аду, я полагаю. Она осмелилась отказаться от моего предложения и предпочла убежать с тем аристократишкой, поэтом, как его…

— И ты это так оставил? — скептически спросил Сахемоти. — Не верю.

Анук захихикал, вспоминая.

— Конечно, нет. Они не далеко убежали. Заблудились и заночевали посреди поля, в каком-то ветхом сарае. Кавалер запер в нем красавицу, а сам всю ночь провел у дверей на страже, с обнаженным мечом. То-то рифмоплету утром был сюрприз, когда он открыл дверь и никого там не обнаружил, кроме кучки окровавленных тряпок!

— Фи, братишка.

— Это не я. Стал бы я мараться. Это всё голодные духи. То место было проклято… и надо же было им, бедолагам, угодить именно туда. Что за бес их попутал!

Вид у Анука при этом был страшно лицемерный. Сахемоти ухмыльнулся.

— Как ты еще молод, брат, что тебя забавляют подобные вещи! Говоришь, похожа на княгиню Касиму… Она, случайно, не ее прапрабабка?

Анук задумался.

— Верховная жрица, само собой, была из правящей семьи. Кто у нас тут правил пять веков назад… Хм, вполне возможно. Даже вполне вероятно… Забавное совпадение!

— Ты хоть понимаешь, брат, насколько важно и неслучайно это совпадение? — серьезно спросил Сахемоти.

— Я не вникал, — беспечно сказал Анук. — Ты у нас старший, тебе и решать, а мне просто не хочется забивать голову. Как скажешь, так и сделаю.

Сахемоти покачал головой.

— Из-за того, что ты носишь тело мальчишки, ты начинаешь вести себя, как ребенок. Неужели ты, повелитель огня, хочешь, чтобы я относился к тебе как к несмышленому младенцу?

Анук хлопнул себя по ляжке.

— Мне нравится это тело. Молодое, здоровое, красивое. И, что также приятно, я нравлюсь ему! Подтверди, мальчик!

И ответил сам себе, тем же голосом, но чуть изменив интонацию:

— О да! Я абсолютно счастлив! Носить в себе милостивого, могущественного бога, который щедро делится своей силой и бессмертием, словно с равным, — кто пожелает иной судьбы!

— Счастье или несчастье твоего нынешнего тела, брат, не имеет никакого значения, — холодно сказал Сахемоти.

— Мда? А Кагеру так не думает. Верно, мокквисин?

Кагеру, погруженный в свои мысли, вздрогнул и, не удержавшись, бросил на подростка ненавидящий взгляд. Анук перехватил его, и на его лице промелькнуло злорадство.

— Эй, мокквисин! Смотри, костер вот-вот погаснет. Пойди-ка набери сухих веток, да побольше.

Кагеру молча встал и ушел в темноту.

— Подальше, подальше! — крикнул ему вслед Анук, хохоча. — За холм!

— И как тебе не надоест над ним издеваться? — укоризненно сказал Сахемоти. — Ведь знаешь, как он страдает, удаляясь от огня. Еще заболеет, и кто будет его лечить — ведь не ты? Оставь его в покое.

— Никогда! Ха, это только начало! Жду, не дождусь, когда он перестанет быть тебе нужен…

— Мелочная злопамятность — это человеческое чувство. Похоже, твое новое тело на тебя плохо влияет, — пошутил Сахемоти. — Кто мстит мокквисину — мой брат или юный ученик колдуна?

Добродушная шутка старшего брата неожиданно разозлила Анука. «Сколько можно меня поучать, словно я и вправду мальчишка! А я ведь ему равен, мы оба — боги! Точнее, были ими когда-то…» Через мгновение он сам удивился своей злости. В последние месяцы огненному демону порой казалось, что внутри него завелся противный внутренний голосок, словно червяк-древоточец в живом стволе. Голосок подсказывал ему глупые, мелочно-злобные, завистливые и мстительные мысли, и бывший бог все чаще не успевал отделить их от собственных. «Что за ерунда насчет равенства? Не знаешь, так молчи! Мне ли не знать, из каких источников Сахемоти некогда черпал свою силу, сколь велико было его могущество по сравнению с моим ограниченным огненным даром!»

«Вот именно — было», — успел пропищать невидимый червяк.

Анук ужаснулся своим мыслям.

— Ты как всегда прав, старший брат, — сказал он вслух, чувствуя раскаяние и стыд. — Эй, мокквисин! Иди сюда, хватит шарить в темноте! Костер вовсе не догорает!

Вскоре беззвучно появился Кагеру с охапкой веток, сел на свое место, подбросил ветку в огонь. Смолистые ветки ярко вспыхнули, хвоя запылала огненными метелками. Сахемоти зевнул.

— Пойдем спать, Анук. Время давно за полночь. А то утром сюда рано явятся плотники и начнут стучать топорами…

Глава 9. Полет в преисподнюю

Братья-боги еще посидели у костра, лениво перебрасываясь репликами, а потом отправились устраиваться на ночь. Анук еще засветло натаскал сухих водорослей под корни самый большой сосны, по сторонам повесил циновки от ветра и превратил нору в удобный летний шалаш. Кагеру, как всегда, остался дежурить у костра. Мокквисин мог часами сидеть, подкладывая в костер мелкие щепки и смотреть в огонь.

Луна поднималась все выше. С воды потянуло холодом. Цикады одна за другой умолкали. С холма прилетела ошалевшая ночная бабочка, заплясала над костром. Вспыхнули золотом белые крылья, словно цветок, подхваченный вихрем, и исчезли в пламени. Кагеру наблюдал за ней в полудреме. На миг ему почудилось, что это не бабочка, а стрекоза… Стрекоза? Ночью?

Кагеру мигнул. Откуда-то из прошлого явилось невероятно далекое воспоминание. Золотистая драконова стрекоза с радужными крыльями сидит на листе осоки — жвалы так и ходят из стороны в сторону, а маленький черноволосый мальчик не сводит с нее глаз, медленно занося над ней соломенную шляпу…

— …никогда не убивай стрекоз, Кагеру!

— Почему, мама?

— Есть поверье, что стрекоза уведет тебя в Донный мир.

— Как это — в Донный мир?

— Представь, что ты пошел играть в тростники Микавы и заблудился… навсегда.

— Как это — навсегда?

— Тем, кто попал в темную Страну Корней, где правит Праматерь, никогда не найти дороги назад. Кроме того, стрекоза — наш предок.

— О! Правда?!

— Взгляни на фамильный герб на моей черной парадной накидке. Когда ты станешь взрослым, ты тоже сможешь носить этот герб, чтобы стать таким же прекрасным, быстрым и безжалостным к своим врагам, как золотая стрекоза…

«Нет. Довольно!»

Кагеру крепко зажмурился и снова распахнул глаза, стараясь видеть только то, что существовало на самом деле — догорающие ветки, рдеющие угли костра.

«Того мальчика больше нет. Как нет и мокквисина, который охотился на древних демонов и богов, словно на лесных зверей. Я стал подобен собственной тени. Когда-то я был одним из самых могущественных людей Кирима. Пусть об этом мало кто знал — мне не нужна была огласка. Но теперь я потерял власть даже над собой. Это восстановленное магией тело дано мне под залог абсолютного повиновения. Да и тело, словно в насмешку — слабое, ущербное…».

Первые годы после воскрешения Кагеру были наполнены исключительно болью. А когда отступила боль, пришли холод и страх. Мокквисин, прежде никогда и ничего не боявшийся, содрогался при мысли о муках Преисподней Льда — одной из трех адских областей, посмертное путешествие в которую пообещал ему устроить Анук. Ледяной ад в ужасающих подробностях часто являлся ему в ночных кошмарах. Мысль о нем лишала Кагеру даже возможности самоубийства — он не хотел оказаться там раньше времени. Иногда ему казалось, что он уже там.

Неутолимая боль и страх адских мук капля за каплей подтачивали волю Кагеру и портили его нрав. Он стал раздражительным и сварливым, любая мелочь выводила его из себя. Мокквисин порой огрызался даже на Сахемоти. Он стал злопамятным, чего за ним раньше не водилось. Кагеру понимал, что это — признаки слабости. Раньше ничто внешнее его не беспокоило. Он спокойно и уверенно шел к своей цели, походя устраняя препятствия. Теперь у него отняли всё, а худшее ждало впереди. Скорее всего, — если не был пустышкой намек о награде, — вместе с завершением планов Сахемоти закончится и его вторая жизнь.

Что же затевает акулий бог? Зачем ему театр?

Кагеру прикрыл глаза и начал вспоминать, как мир медленно кружился вокруг танцующего Сахемоти под стук деревянных сандалий по дну котла, хлопанье и щелканье веера, а его мерный речитатив уводил души зрителей в тот мир, где киримские боги еще имели имена.

«Знание прошлого — пожалуй, единственный козырь Сахемоти, — размышлял Кагеру. — Если вдуматься, он в точно таком же положении, как и я. Показывать иллюзии, пугать и впечатлять — это всё, что ему сейчас по силам. А огненный демон в состоянии разве что поджечь сарай. Чего бы я хотел на месте Сахемоти? Это очевидно — вернуть себе хотя бы часть былых возможностей…»

Из темноты выпорхнула еще одна крупная ночная бабочка — и сразу же ринулась в костер. Долю мгновения было видно, как бьются в пламени ее пылающие крылья. Кагеру вспомнилось вечернее представление. Вот танцует Сахемоти — кажется, прямо в центре костра, — улыбается, взмахивая веером. Нет, он не похож горящую бабочку. Он — словно дух, пляшущий над равниной, где жгут погребальные костры.

Дух, живущий в огне…

Давно забытое лицо матери смотрит сквозь пламя — прямо из преисподней.

«Иди сюда, сынок!»

Глубоко вздохнув, Кагеру замедлил биение сердца, дождался появления очередной бабочки и соединил с ней сознание. В следующий миг она порхнула в пламя…

Тепло! Наконец-то по-настоящему тепло! Мокквисина охватило чувство блаженства. Через мгновение тепло превратилось в обжигающий, невыносимый жар. Потом стало темно.

Кагеру падал сквозь непроглядный мрак. Он даже не мог сказать, жарко здесь или холодно, движется он или стоит на месте. Он подумал, что ему следовало бы испугаться. Но почему-то не испытывал страха…

— Итак, из трех преисподних — адского пламени, смертельного холода и бездонной грязи, — ты добровольно выбрал адский огонь.

Негромкий, смутно знакомый голос, казалось, раздался со всех сторон сразу. Возможно, он звучал прямо в голове Кагеру. Кто-нибудь из стражей преисподней?

— Чего ты хочешь? — требовательно спросил Голос.

— Я хочу найти источник силы.

— Здесь, в преисподней?

— А где же еще? Разве не здесь рождается огонь, на котором теперь держится моя жизнь?

Невидимый страж в темноте молчал, очевидно, обдумывая слова Кагеру.

— Прежде чем возродиться в пламени, сначала надо стать пеплом. В общем-то, это путь не для человека…

— Но ведь были и исключения?

— Были, — признал Голос. — Человек способен пролезть куда угодно — особенно туда, куда ему не надо. Это не очень хорошая идея, мокквисин. Огонь — чуждый источник для смертного, он быстро разрушает его. Я понимаю твое желание найти корень силы и освободиться. Но эта попытка может плохо для тебя закончиться.

— А у меня есть выбор? — горько ответил Кагеру. — Мне терять нечего.

Впереди показалось слабое красноватое свечение.

— Ты в этом уверен? — В голосе прозвучала ирония. — Смотри, не убедись в обратном, когда станет поздно…

Свечение усиливалось, дробилось на точки. На миг Кагеру показалось, что впереди долина, полная костров, словно там остановилось на ночь огромное войско.

— Хочешь, я расскажу тебе продолжение истории о супругах-близнецах, которые пришли по радуге на земли Кирима?

Кагеру наконец понял, почему голос показался ему таким знакомым — это был голос Сахемоти. Как бывший бог умудрился перехватить его дух на пути к огненной преисподней? Что ж, пусть попробует его остановить — если сумеет!

— Не сейчас, — с раздражением ответил мокквисин. — Я занят.

— А я все-таки расскажу. Праматерь, имя которой запрещено произносить, родила восемь миллионов детей, но все они умерли один за другим. В горе и тоске она отправилась вслед за душами в Нижний Мир, чтобы вернуть их…

Свечение все приближалось. Огненные точки вспыхивали, мерцали и переливались. Их было несчетное числво. Кагеру подумал, что это больше похоже не на отдыхающее войско, а на долину, где извергаются сразу тысячи вулканов, растекаясь паутиной лавовых потоков. Над пульсирующими огнями поднимались смрадные испарения. Вот он, огненный ад…

— …и владыка преисподней внял ее просьбе, — продолжал нашептывать в ухо Сахемоти. — «Тебе по силам превратить смерть своих детей в жизнь, — сказал он. — Но для этого тебе надо вкусить мяса из адской печки».

«Ради детей я готова на что угодно, — ответила она. — Мне нечего терять…»

Огненная долина впереди начала обретать странную форму. Недоброе предчувствие охватило Кагеру…

И тут он понял, что ожидает его впереди. Среди мрака и багрового пламени простерлась огромная, обнаженная женская фигура. Женщина разлагалась прямо на глазах. Смрад, поднимавшийся над источниками пламени, был запахом тления. В ее плоти, словно в перепаханной земле, вспыхивали тысячи багровых огоньков, как рдеющие угли, раскиданные по чернозему. Ее руки и ноги содрогались, словно она пыталась встать, но не могла. Взлохмаченные волосы великанши шевелились, как живые, лицо кривилось в беззвучном крике. Бесчисленные огни оказались пожирающими ее тело огненными червями…

— Праматерь отведала из адской печки и умерла, — раздался голос Сахемоти. — Только после этого из могильных червей, что съели ее плоть, восемь миллионов богов родились для жизни заново. Она вечно умирает, чтобы ее дети — все мы — могли жить. Вот что значит для смертного — пройти через смерть по пути огня. Ты по прежнему считаешь, что тебе нечего терять?

Отвращение и ужас Кагеру были так велики, что он, не отвечая, изо всех сил рванулся назад… и с размаху треснулся затылком о сосновый ствол. В глазах вспыхнуло пламя ярче адского. Когда зрение вернулось к Кагеру, он обнаружил, что сидит у костра на своем месте. Костер уже почти прогорел и превратился в кучку тлеющих углей. По другую сторону кострища неподвижно сидел Сахемоти.

— Кстати, — добавил он, — когда первый мужчина, ее муж, увидел, во что она превратилась, он поступил точно так же, как ты, — в ужасе сбежал. Ему еще предстоит за это заплатить.

Кагеру промолчал, растирая ноющий затылок.

— Ты можешь попытаться стать богом, если захочешь. Но, чтобы родился бог, должен умереть человек. Эта женщина не побоялась умереть ради своих детей. Теперь она — соправительница огненной преисподней. Путь огня — жестокий, но быстрый способ подняться наверх.

— Я уже один раз умирал, — буркнул Кагеру.

— Уточнение — тебя убили. Бог умирает и воскресает исключительно по собственной воле.

— Я не хочу больше умирать. Хватит.

— А иначе никак.

Кагеру сложил руки на коленях и опустил голову. Нет, от Сахемоти нечего ждать помощи. Его безжалостное спокойствие подобно тысячелетним скалам, о которые год за годом разбиваются в бурю беспомощные рыбачьи лодки. Этот бог не испытывает к Кагеру ни ненависти, ни приязни. Мокквисин для него — пустое место, кукла, необходимый инструмент, который выбросят после того, как будет сделана работа. Этого момента с нетерпением ожидает Анук, с его двойственной сущностью. Недобрый подросток, бывший ученик, которого Кагеру использовал как вместилище для пойманного огненного демона, и тот самый огненный демон — неумная, жестокая, вспыльчивая, обожающая насилие тварь. Теперь обе эти сущности живут в ладу и согласии в одном теле и ненавидят мокквисина страшной ненавистью. Кагеру рядом с этими богами — ничто.

— В принципе, пока я тобой доволен, — добродушно сказал Сахемоти, словно прочитав его мысли. — Свою роль у княгини ты отыграл отлично. Помнишь, я обещал тебе награду?

— Легкую смерть? — мрачно спросил Кагеру. — Огненный ад вместо ледяного?

Сахемоти рассмеялся.

— Запомни одну вещь, Кагеру — я никогда не бросаю тех, кто мне верно служит. Мы можем потерпеть неудачу и погибнуть, но и возвысимся мы тоже вместе. Спокойной ночи.

Бывший бог встал и ушел в шалаш. Кагеру остался у костра с одной мыслью: «Лучше бы я умер десять лет назад!»

«Нет ничего хуже моего жалкого существования! — растравлял он себя. — Это хуже той боли, которая не оставляла меня ни днем, ни ночью, год за годом, которая пропитала все мое существо, стала частью меня самого, которая только сейчас начинает понемногу отступать… Самое важное в мире — это сила. И нет ничего позорнее, чем ее потерять! Нет… достаточно. Как был бы рад этот гаденыш Анук, прочитай он мои мысли! — Кагеру заставил себя успокоиться. — Всё-таки, кое-что у меня отнять невозможно — мои знания. В них — залог избавления. Я буду пытаться снова и снова. Сахемоти преподал мне хороший урок. Если хочешь победить — иди прямо навстречу смерти, до последнего предела и еще дальше. И ни на кого не рассчитывай, кроме себя…»

Кагеру поднял голову и посмотрел на шалаш в корнях сосны, где спали его ненавистные хозяева.

«Если когда-нибудь освобожусь — больше никаких игр с богами. Тебе тоже будет награда, Сахемоти, и тебе, Анук. Больше никаких попыток подчинить вас и использовать ради возрождения Кирима. Только полное уничтожение!»

Убедившись, что шторки в шалаше плотно задернуты, Кагеру протянул руку к углям. Над углями поднялось облачко серого пепла. Облачко сгустилось, потемнело и вскоре превратилось в очертания волчьей головы. Зрачки волка вспыхнули багровыми точками, взгляды демона и мокквисина встретились.

— Тошнотник, — прошептал Кагеру, проводя рукой по его призрачной шерсти. — Когда-нибудь всё обязательно изменится, и тогда те, кого я ненавижу, пожалеют о том, что появились на свет…

Рука прошла сквозь пустоту, но на ладони остался след золы.

Глава 10. О том, как в долину Каменной Иголки проникло зло

Началось всё со снов. Сначала одному монаху, потом второму, третьему приснился один и тот же кошмар. Как будто они идут по дремучему лесу, и тут навстречу им выходит волк. Жуткий, словно из преисподней — огромный, черный, глаза так и горят. Подкрадывается, роняя слюну из оскаленной пасти, принюхивается…

Казалось бы, подумаешь, кошмар. Проснулся в холодном поту, помолился Бессмертному Воителю о защите от демонов — и спи себе дальше. Но не получалось. Монахам, увидевшим во сне чудовище, не спалось и не елось. Даже во время медитации они вздрагивали и озирались при каждом шорохе.

С каждым днем таких монахов становилось всё больше. Внешне ничего не изменилось. Всё тот же неспешный распорядок, труды с рассвета до заката… а по ночам, в снах — снова и снова черный волк. Проходили дни, в монастыре поселилась тревога. Даже те, кому посчастливилось спать без сновидений, чувствовали неладное. Монахи, которым приходилось по хозяйственным делам ходить через долину, старались не покидать стены монастыря после заката. Наконец, нечто ощутил и престарелый настоятель, духом на три четверти пребывающий в Верхнем мире.

— Я чую зло, — сказал он Рею, с которым полюбил советоваться, ценя его холодную голову и разумные советы. — Зло подбирается к Иголке. Пока оно только присматривается, бродит кругами… но, боюсь, скоро нас всех ждут тяжкие испытания.

— Козни горной ведьмы! — предположил Рей.

— Нет… нечто гораздо худшее.

— Но монастырь под личной защитой Бессмертного Воителя, — сказал Рей, переглядываясь с настоятелем. — Она непреодолима. Вы сами так сказали, учитель…

Пару лет назад Рей удостоился посвящения в одну из главных тайн монастыря и до сих пор не знал, что об этом думать. Его смущали тайны, которые нельзя объяснить логически.

— Да, это так. Однако на долину, лес и монастырскую тропу защита не распространяется, — сказал настоятель.

В тот же вечер он прочитал братии наставление о борьбе с пустыми страхами и бесовскими наваждениями. В конце он призвал их на всякий случай не выходить за ограду по одному и не бродить по лесу после заката. Само собой, после этой проповеди беспокойство только усилилось.

И все же одно дело бояться неизвестно чего, в душе надеясь, что страхи иллюзорны. И совсем другое, когда страхи подтверждаются самым реальным образом.

Как-то раз группа монахов возвращалась в монастырь из Юлима по горной тропе. Несли ручную кладь, которую не доверили подъемнику — шесть ящиков с дорогими фарфоровыми подсвечниками для украшения парадного храма. Монахи успешно миновали вырубленные в скале ступени, и только было углубились в лес, как шедший впереди монах заметил в кустах возле тропы темную тень.

Братьев было больше дюжины, и все они были вооружены окованными железом посохами; к тому же настоятель подобрал для ответственного дела самых стойких, не страдающих кошмарными снами. Да и до заката было еще далеко. Поэтому носильщики не разбежались с воплями «Спасайся, кто может!», а решили взглянуть, кто там затаился в зарослях. «Если тигр, — предположил самый отважный, забираясь в кусты с посохом наизготовку, — так мы его почтительно приветствуем и пройдем спокойно…»

Если бы это был тигр! Прямо на монахов смотрел волк. Огромный, чуть ли не вдвое больше обычного, черный как сажа, глаза — как раскаленные уголья. Чудовище выбралось из кустов, поочередно обнюхало парализованных ужасом монахов, фыркнуло и негромко прорычало человеческим голосом:

— Что встали? Не вас жду. Вон отсюда.

Тут уж они очнулись и с воплями кинулись в сторону монастыря, побросав на дороге ящики с драгоценным грузом. На следующий день вернулись подобрать — все растерзано, расколочено, белые черепки раскиданы по дороге до самой приграничной часовни.

Что же это было? Монахи-носильщики в один голос твердили — демон. Здравомыслящие, во главе с Реем, в их словах сомневались. У страха ведь глаза велики. Должно быть, в долину Иголки пробрался волк с низовий, решил Рей и сделал из этого нелогичный вывод: «А виновата во всем наверняка горная ведьма!» Но мало кто его слушал. Впервые с самого основания монастырь Каменной Иголки оказался в осаде — потому что уже никто из монахов не осмеливался соваться за ограду, даже и днем. Все сообщение с внешним миром велось через подъемник.

Старца Чумона об опасности предупредить как-то забыли. Впрочем, за отшельников настоятель не беспокоился — почти все скиты располагались на таких кручах, что забраться туда смогла бы разве что белка. Поэтому, пока весь монастырь трепетал в ужасе, Чумон и Ким жили как раньше, то лазая по окрестным горам в поисках ингредиентов для снадобий, то перерабатывая добытое в неаппетитные настойки и пилюли. Они-то и оказались следующими, кто наткнулся в лесу на адскую тварь.

Случилось это пасмурным ветреным днем, когда даже снежная шапка Иголки казалась угрюмо-серой. Чумон с послушником возвращались из соседней долины — той самой, где Ким учился добывать осиное гнездо. На плечах у них лежала жердь, на которой покачивалась плотно закрытая корзина с муравейником.

Внезапно старик прервался и остановился.

— Тихо, — сказал он, снимая с плеча жердь.

— Что случилось? — спросил Ким.

— Какой странный запах…

Ким принюхался. В самом деле тянуло чем-то знакомым: соленым, терпко-гнилостным…

— Ничего странного. Самый обычный запах моря.

— Вот именно…

Старик поставил корзину и пригнулся почти к самой земле, сосредоточенно втягивая носом сырой воздух. А глаза его, и так маленькие, черепашьи, целиком исчезли под морщинистыми веками. Киму стало тревожно, непонятно почему.

Вдруг Чумон выпрямился во весь рост и сказал изменившимся голосом:

— Пошли-ка отсюда.

— А муравейник? — удивился Ким, видя, что старик прошел мимо корзины, как будто напрочь о ней забыл. Чумон, не отрываясь, смотрел куда-то в чащу. Ким с невольным удивлением заметил, что вечно скрюченный наставник, выпрямившись, оказался на голову выше его. Высокий и тощий, с хмурым, напряженным лицом, он как никогда напоминал столб-страж, что ставят на околице для защиты от квисинов.

— Что случилось?

Но Чумон на него и не взглянул.

— Убирайся отсюда, — повелительно произнес он. Его взгляд был устремлен в сторону леса, на что-то такое, что Ким не видел.

— Убирайтесь оба обратно к тому, кто вас послал!

— Да кто там?!

Уходить было совсем уж неприятно. Лес шумел, кроны трепетали под порывами ветра, и Киму казалось, — нет, он знал, — что кто-то смотрит ему в спину жадным хищным взглядом, и только присутствие старика мешает ему напасть. Много раз он пожалел, что у него с собой нет ножа. У Чумона были и нож, и посох, но он к ним даже не прикоснулся. Только положил руку на плечо послушнику, да так и не снимал до самой часовни.

— Кто там был? — спросил Ким, когда они миновали границу монастыря.

— Хотел бы я и сам узнать, кто…

Киму показалось, что старец недоговаривает.

Вернувшись в скит, Чумон тут же засобирался к настоятелю. Кима с собой не взял.

— Сиди в скиту и вниз не суйся, — сказал он. — Если тебе жизнь дорога. До темноты я обязательно вернусь.

Так и вышло, что не настоятель предупредил старца о волке, а наоборот. Настоятель пригласил старца, а заодно и Рея, в монастырский сад, чтобы обсудить общую беду. Накрапывал дождь, горные пики скрылись в тучах, и даже цветущие лекарственные травы в саду казались серыми.

— Почтенный Чумон сегодня встретил волка в соседней долине, — сказал настоятель. — Похоже, адская тварь ищет обходные пути в монастырь.

— Может, он просто перебрался в новое место? — предположил Рей. — Хищному зверю надо чем-то питаться…

— Если ты о том, что он равно или поздно уйдет сам — не рассчитывай, — возразил Чумон. — Это существо никуда не уйдет, пока не добьется своего.

— Существо?

— Это не простой волк. Не знаю, волк ли вообще.

— Демон?

— Не уверен. Сегодня утром он сидел в засаде у самой тропы. Я велел ему убираться, но он так и не ушел. Не напал, но крался за нами до самой границы. Обычный демон не посмел бы противиться моему слову…

— И что вы об это думаете?

— Я опасаюсь, что в нашу долину проник оборотень.

Настоятель тяжко вздохнул.

— Вот ведь напасть на наши головы! Теперь почти всем в снах является это красноглазое чудовище…

— Не в снах дело, а в позорном страхе, — резко сказал Рей. — Волк, — или кто он там, — держит монастырь в самой настоящей осаде. Если раньше он просто бродил по лесу, то теперь он целенаправленно караулит тропы. Никому не дает ни войти, ни выйти. Брат, отвечающий за подъемник, уже приготовил в нише место для новых черепов — говорит, веревка наверняка оборвется раньше срока…

— Что ты предлагаешь?

— Ударить первыми! Нельзя сидеть и подыхать от голода и страха! Неужели наш монастырь — древнейший и славнейший в империи — так просто уступит какому-то паршивому оборотню?! Чтобы заслужить почет и славу, нужны усилия многих поколений, но чтобы утратить их, достаточно один раз повести себя недостойно!

Рей говорил с таким жаром, что настоятель заколебался.

— Думаешь, надо устроить облаву?

— Да! Бить надо в корень. Наверняка дело в ведьме, вот и преподобный Чумон так считает!

— Я не…

— Она всегда была пятном, оскверняющим чистоту и святость долины Каменной Иголки! Зло, как известно, притягивает зло…

— Не пори чепуху, старуха ни при чем, — перебил Чумон. — Я предлагаю подождать. Непохоже, что этот волк добивается погибели всего монастыря. Хоть он перепугал до смерти всю братию, однако пока еще никого не загрыз. Он следит, подсматривает и подслушивает… как будто чего-то ждет. Или кого-то. И не пытайтесь на него охотиться — он вам не по зубам!

Настоятель нахмурился.

— А вы что предлагаете, почтенный Чумон?

— Надо подождать еще немного. Понять, что ему нужно…

— А пока мы будем «стараться его понять», братия разбежится или перемрет от голода, и от монастыря останутся только голые стены, покрытые несмываемым позором! — возразил Рей. — Допустим, нам с вами, почтенный Чумон, демоны и оборотни не страшны, но другие братья еще не продвинулись на пути Неба и Земли настолько далеко. До меня доходят слухи, что самые слабые из них уже подумывают о побеге и переходе в другие монастыри — может, не такие знаменитые, но более спокойные…

— Насчет таких слухов мне ничего не известно, — с тревогой пробормотал настоятель. — Пожалуй, настало время узнать вам, почтенный Чумон, и тебе, Рей, что сегодня ночью я беседовал с Бессмертным Воителем, небесным защитником нашего монастыря…

Чумон почтительно склонил голову. Рей — тоже, умело скрыв насмешку в глазах.

— По моей просьбе Бессмертный Воитель послал запрос во все три преисподние. С полной достоверностью могу сказать — из Нижнего мира к нам никого не присылали. Владыки преисподних официально заявили, что они блюдут равновесие хэ и к нашим бедам непричастны.

Только Чумон понял истинный смысл этих слов. Худо, если волка заслал неведомый чародей. Но стократ страшнее, если он явился с Гор Цветов.

Рей понял слова настоятеля по-своему.

— Вот видите! За нами сила Небесной Иерархии! Ничто не способно ей противостоять! А вы говорить — какой-то там оборотень…

— Есть на свете и другие силы, — заметил настоятель. — Такие, о которых Небесная Иерархия ничего не знает.

— И такие, которых она предпочитает не замечать, — добавил Чумон, переглядываясь с настоятелем.

Рей с мрачным видом промолчал.

«Они оба кощунствуют! — подумал он. — Нерешительные, выжившие из ума старцы! И от них зависит моя жизнь и судьбы всего моего монастыря! Нет, я должен настоять на своем, иначе Иголке конец. Вся беда в том, что настоятелю слишком долго не находилось достойной замены… Но к этому вопросу мы вернемся потом, когда оборотень будет уничтожен…»

Холодный ветер дул над цветниками, обрывая первые бутоны, словно довершал картину упадка и разорения.

«Зря я потащился сегодня к настоятелю, — думал Чумон, возвращаясь на закате в скит. — Может, и до облавы бы не дошло. Хотел же предложить им подождать, пока с волком разберется хозяин Иголки… Но, оказывается, зверя видят здесь уже давно, а тигр почему-то не хочет его трогать. Боится?»

Чумон подумал о семействе старой ведьмы, и вдруг ему стало тревожно за них. Уже давно они не давали о себе знать и не приглашали их с Кимом в гости. Как они там, в сыром лесу, вне защиты зачарованных монастырских стен? Не ошибался ли он, собираясь выждать? Может быть, всё наоборот — он теряет время?

В келье горел слабый огонек масляного светильника, но Ким не вышел встретить своего наставника. У скитника стало холодно в животе. Неужели мальчишка нарушил запрет и пошел в долину, к своей маленькой фее? С него станется! Почти бегом он одолел последние ступени, заглянул в келью. Тревога отпустила — Ким крепко спал, накрывшись шкурой. «Счастливчик», — подумал Чумон и вышел на крыльцо. Несколько мгновений он стоял на пороге и смотрел, как сквозь сизые тучи пробиваются последние отблески заходящего солнца. Вершины Иголки коснулся багровый луч, и тут же все утонуло в сумраке наступающей ночи. Где-то вдалеке мерцали огни главного храма, а между ними и утесом, где стоял скит — ветер, сырой мрак, шорох сосновых крон… Чумон знал, что волк там, внизу. Он затаился и чего-то ждет. Чего именно?

У скитника была одно предположение, и он собирался его проверить.

Бросив для надежности в лицо Киму щепоть порошка сонного зелья, Чумон спустился с утеса и отправился в лес.

Глава 11. Ямайна

Вода булькала в лужах, шелестел дождь, где-то над горами ворчал гром. Скитник вышел к пограничной часовне у обрыва и остановился, прислушиваясь. В лесу царила кромешная тьма — впрочем, старцу она была даже на руку. В последние несколько десятилетий глаза только мешали ему воспринимать мир таким, каковна самом деле. Не отвлекаясь на зрительные образы, старец быстро нашел в пространстве невидимую линию, за которой заканчивалась территория монастыря. Перейдя ее, Чумон сразу же ощутил присутствие зверя. Волк был далеко — лежал в засаде возле главных монастырских ворот.

«Чтоб ему было не караулить с этой стороны долины? — с досадой подумал скитник. — Придется полночи мокнуть, покуда он сюда добежит».

Чумон нарочно не сказал настоятелю и Рею всей правды. Он уже примерно представлял, с кем предстоит иметь дело. Никакой это не оборотень, а настоящий, живой волк, одержимый демоном. Чумону было прекрасно известно, что нечисть никогда не вселится в животное сама. Демона подсадил в волка чародей; он же и послал его сюда. Ни один демон, будучи в своем уме, по доброй воле не сунулся бы в долину Каменной Иголки — одно из немногих мест во всей империи, напрямую открытых Верхнему миру.

Чумона очень интересовала личность этого чародея. На каком основании он решил, что способен бросить вызов монастырю Каменной Иголки, а то и самой Небесной Иерархии? Что это — невероятная наглость или реальная сила? В чем ее источник? И, конечно, самое важное: чего добивается чародей? На этот счет у Чумона тоже имелось предположение. Он был почти уверен, что появление волка напрямую связано с проклятием Кима.

Вскоре скитник добрался до того места, где накануне почувствовал запах моря. Закрыл глаза, принюхался. Земля и кусты еще хранили почти неуловимые следы волка. Здесь шерстинка, прилипшая к стволу, там капля слюны, и, конечно, отпечатки лап в раскисшем дерне. Ни один охотник не нашел бы эти следы поздним вечером, в проливной дождь; не заметил бы и странной пустоты этого пропитанного страхом места, куда не спешили возвращаться разбежавшиеся мелкие лесные обитатели. Чумон забрался в кусты можжевельника, где прятался волк, выбрал самый четкий след и положил в него руку. «Ну, иди сюда!» — подумал он, запрокинул голову и начал звать.

Монахи, собиравшиеся отходить ко сну, в страхе забормотали молитвы в своих кельях, когда над темными горами понесся волчий вой. Но ужас их удвоился, когда прямо за монастырскими воротами раздался ответный вызов. «Храни нас Бессмертный Воитель! Волков стало двое!»

Волк явился гораздо быстрее, чем ожидал скитник. Видимо, демонический подсельник придавал зверю особые силы. В сырой тьме двумя угольками вспыхнули красные точки-глаза. Волк выскочил на тропу и резко остановился, с хрипом втягивая воздух.

«Ищет противника, — отметил Чумон. — Какая громадная зверюга, однако! Где же такие водятся?»

Чумон не был бы одним из лучших знатоков живых существ Среднего мира, если бы не распознал породу хищника. Перед ним стоял ямайна, киримский горный волк. Эти редкие и опасные звери водились только на лесистом севере островной провинции, в дикой, почти необитаемой глуши. Киримский волк был насквозь пропитан древней, незнакомой старику магией; она даже видоизменила его тело, сделав выше и мощнее. В глубине его сознания угадывалась чужая воля, как и ожидал Чумон. Но демон, как и волк, старика не видел. Чумон был неуязвим и невидим для бесов, если только не показывался им сам. А если все же показывался, то бес обычно удирал без оглядки — если, конечно, успевал. Но сейчас старика интересовал не демон, а одержимый им волк. «Молодой самец. Очень крупный, даже для ямайны. Итак, мы услышали вызов, оскорбились и прибежали драться…»

Киримский волк внезапно вздыбился, его голова пригнулась в земле, губы приподнялась над клыками, а из пасти вырвалось рычание. Прямо перед ним из пустоты возник такой же черный волк, как и он сам — но еще крупнее, матерый, с мощной грудью, тяжелыми челюстями и седой гривой.

Демон тоже увидел противника, но тот его ничуть не обеспокоил. Демон знал, что теперь начнется обычный дележ охотничьих угодий, и привычно ушел из сознания волка. Выяснять отношения с сородичами бес предоставлял звериной части своей личности. Этого-то Чумон и хотел.

Черные волки застыли на тропе, принюхиваясь друг к другу. Потом из пасти более молодого донеслось едва слышное рычание.

«Я первый сюда пришел!» — сообщил он, как бы невзначай показывая клыки.

«Правда, что ли?» — старший волк ответил молчанием и прямым взглядом в глаза.

«Проваливай, старик, — шерсть на загривке молодого волка не опускалась, рычание стало чуть громче. — Смотри, пожалеешь».

Угрозы молодого волка не несли в себе настоящей ярости и желания немедленно решить вопрос главенства поединком. Они были ритуальными. Волк не столько угрожал, сколько показывал свои боевые качества, в то же время незаметно оценивая противника.

«Похоже, этот волк родился в лесу и знаком с правилами стаи, — с удовольствием отметил Чумон. — Очень хорошо. Если бы он был воспитан колдуном со щенячьего возраста, было бы гораздо хуже. Молодой волк вполне, — и не без оснований, — уверен в своих силах, но сейчас явно растерян. Старшие волки его наверняка не раз били, он привык их уважать…»

Несколько мгновений они неподвижно стояли друг напротив друга. Чумон видел, что напряжение молодого волка растет, и решил не перегибать палку. Он прикрыл клыки и опустил шерсть на загривке.

«Можешь остаться, — говорила его поза. — Здесь достаточно места для охоты на двоих. Разойдемся миром».

Молодой волк заколебался. Чумон видел, что тот готов отступить, поскольку так подсказывали его инстинкты, а иного приказа от демона не поступало. Но в планы скитника это не входило.

«Эй, кто у тебя внутри? — он издал тихое, недовольное ворчание. — Еще один? Второй пусть уйдет».

«Не твое дело!»

Старый волк оскалился.

«Он враг! Выгони его! Тебя я не трону».

Черный волк ответил не сразу. Он опустил хвост и морду, и через мгновение Чумон услышал неуверенное:

«Я не могу».

«Можешь! — подбодрил его Чумон. — Ты ведь, волчок, сам его в себя пустил. У тебя есть своя воля, как у любого живого существа».

Ямайна вдруг зарычал.

«Не лезь ко мне!»

«Это говоришь не ты, а он. Ты чувствуешь, что ты и он — не одно? Ведь так?»

«Он должен быть там. Это правильно. Я привык».

«К такому не привыкнуть».

Седой волк уселся, почесал лапой ухо.

«Право же, я удивляюсь. Ты — сильный молодой волк. Ты не хочешь делить охотничьи угодья даже со мной, с твоим старшим родичем. Как же ты столько лет терпишь адского подсельника?»

Рычание ямайны не умолкало. Чумон спокойно продолжал уговоры.

«Ты ведь не первый попавшийся волк. Киримский чернокнижник, твой хозяин, наверняка долго подыскивал для своего демона подходящее вместилище. Давай я тебе помогу от него избавиться! Ты помнишь, как бес поселился в тебе?»

Рычание утихло. Волк сел, а затем и лег, глядя на него исподлобья. Чумон мысленно поздравил себя с успехом.

«Вспомни, как ты был свободным. То время, когда беса еще не было.

Вспомни горы северного Кирима, откуда ты родом…»

Легчайшим усилием Чумон соединил свое сознание с сознанием ямайны, и в его разум тут же хлынули картины прошлого. Он видел непроходимые дебри, покрывающие безлюдные отроги хребта Комасон, видел волчицу и черных щенят, добивающих свою первую добычу — принесенного матерью полудохлого зайца…

«Это твоя волчица и щенки?»

«Нет, у меня не было своей волчицы».

«Да ты сам еще щенок!» — поразился Чумон.

Теперь он видел перед собой того ямайну, каким он был прежде, до появления демона — не ужасающее порождение ада, а годовалый волк-переярок, необычно крупный и задиристый, предпочитавший сну и отдыху хорошую драку, а драке — возможность побегать по горам и увидеть то, что до него никто не видел. Волчок знал, что когда вырастет и войдет в полную силу — точнее, если ему дадут вырасти, — то будет вожаком, потому что никто не сможет одолеть его. Потому его и прогнали — за дерзость и неуступчивость. Но он ничего не забыл и собирался вернуться и вернуть свое.

«Наш вожак был сильный, но я вырасту и стану сильнее. Я знаю — придет время, когда я стану главным, а он — просто скулящим стариком, недостойным даже того, чтобы перегрызть ему глотку!»

«Ах, какой молодец, какой умник! — подбодрил его Чумон. — И что случилось потом — когда ты бегал один по горам? Ты кого-то встретил?»

Снова сознание скитника наполнилось образами и видениями. Он видел черного волчонка — как тот, голодный, пытался поймать белку. Белка дразнилась, взлетала по стволу, стрекотала, махала перед носом пушистым хвостиком, но он знал, что поймает ее. Он выбрал место, где она умрет, и потихоньку гнал ее туда… и вдруг увидел под деревьями яркую звезду. Ветви сплетались над ней в шатер, в листьях прятались мелкие прозрачные твари, лесные ками. Огонь, пожирающий сухие сучья и шишки, притягивал их, зачаровывая, словно мотыльков. У огня сидело несуразное, ни на что не похожее существо, которое волчок никогда прежде не видел. Человек.

«Так! — подхватил Чумон. — И что было дальше?»

Первым желанием волка было удрать в лес, но потом его разобрало любопытство. Он подполз поближе и принялся следить за странным зверем. Опасен ли он? Или это новая пища? Беспечная, непуганая добыча или хищник, уверенный в своих силах? Стоит ли на него напасть сейчас, или выждать, когда он уснет? Неожиданно волк увидел, что человек смотрит в его сторону, и понял, что как-то себя выдал. Он приподнялся, высунулся из-за корней, за которыми прятался, и угрожающе зарычал. Но не почувствовал запаха страха. Человек рассмеялся.

— Иди сюда! — приказал он.

Волчок рявкнул в ответ, пятясь в заросли.

— Иди, не пожалеешь, — повторил человек, и послал волку видение: мясо. Свежее парное мясо, на котором еще не запеклась кровь, и они едят его вместе…

Волк-демон невольно облизнулся, вспоминая сладостное зрелище.

«А потом?»— поторопил его Чумон.

Потом человек лег спать. А волчок лежал поодаль и смотрел на него до самого утра, раздумывая — не стоит ли наброситься и загрызть? — а в душе уже знал, что не тронет его. Утром они вместе пошли дальше вместе. Первые дни ямайна крался следом. Человек звал его к костру и предлагал пищу — волк отказывался. Однажды он пришел сам и принес белку — ту самую, дерзкую, — и положил возле спящего. Когда человек проснулся, они ее разорвали пополам и съели вместе.

Следующую ночь они спали бок о бок…

Ямайна зевнул. Чумон, вместо того, чтобы радоваться успеху, почувствовал смутное беспокойство. Всё шло гладко. Слишком гладко…

… а когда проснулись, человек положил волку ладонь за загривок и пристально посмотрел в глаза. Ямайна приподнял губу и заворчал — поскольку это был жест вызова, — но потом понял. Его принимали в племя, где человек был старшим.

— Слушай меня, — сказал человек. — Отныне мы будем охотиться вместе!

«Теперь ты понял? Вот он, чародей! Он заморочил тебя видениями, подчинил себе, а потом посадил в тебя беса. Прикажи бесу выйти — и станешь свободен!»

— Как просто. «Прикажи — и станешь свободен»!

Чумон только что слышал этот голос — в своем видении, — а теперь он прозвучал рядом с ним. Из леса вышел человек.

В первый миг скитник не поверил своим глазам. Откуда взялся этот бледный тип? Почему он его не увидел и не почувствовал?! Он, который может найти и позвать волка дождливой ночью за несколько ри, не заметил человека, прятавшегося в пяти шагах? Может, это призрак? Нет, перед ним определенно стоял живой человек. Невысокий, худой киримец средних лет, одетый во что-то темное от шеи до пят. Лоб охватывала повязка. Запавшие щеки, узкие губы кривятся в усмешке, взгляд наглый и бесстрашный. Чумон забыл о демоне. Вот он, перед ним — настоящий противник.

— Зачем ты позвал моего волка, старик? — осведомился киримец. — Ищешь смерти?

— Ты посмел привести демона на священную гору! Ты знаешь, что тебя ждет?

— Никакой паршивый бессмертный не прикоснется ни к моему волку, ни ко мне.

— Демон отправится в свой ад, волк освободится, а ты немедленно покинешь эту гору!

Чародей перестал весело улыбаться.

— «Освободится»? Ты ничего не понимаешь, бессмертный. Я не обманывал волка и не подселял к нему демона ни тайком, ни силой. Я поделился с ним пищей и предложил ему помощь и защиту, получив в ответ абсолютную преданность. В чем ты сейчас и убедишься…

— Именем Бессмертного Целителя, изыди, бес! — приказал Чумон, своей волей вышвыривая демона из души волка.

Изначально он хотел, чтобы волк изгнал демона сам. Это позволило бы ямайне с легкостью избавиться от власти чародея и колоссально продвинуться по пути Неба и Земли — возможно, первым из зверей достигнуть святости. Ну что ж, раз не получается так — придется обойтись самым обычным очищением. Заслуги волка в этом не будет, он станет простым лесным зверем. Завтра на заре монахи загонят его и убьют. Это лучше, чем ничего. А потом дойдет очередь и до его хозяина…

Но чародей не стал дожидаться, пока Чумон завершит изгнание. Он приложил ладони ко лбу и что-то зашептал по-киримски. В сыром сумраке повеяло теплым ветром, сильно запахло морем. Киримец поднял голову, отнял ладони — и Чумон отшатнулся, словно чародей взглядом отшвырнул его назад. Что-то случилось с его глазами: казалось, сквозь них на скитника смотрит некая древняя могучая сила, не имеющая никакого отношения к миру людей. Ни с чем подобным он никогда не сталкивался. Сила рвалась наружу, наливалась перламутровым свечением; через мгновение блеск стал нестерпимым, и перед глазами Чумона вспыхнула бахромчатая звезда.

Скитник ослеп и оглох. Ему показалось, что его выбросило из Среднего мира в некую сверкающую пустоту, где не было ни верха, ни низа, а только это проклятое радужное сияние. Чумон попытался обратиться к другим бессмертным, к Небесной Иерархии — они его не слышали. Он был отрезан.

«Киму с ним не справиться! — успел подумать он. — Надо предупредить Кима!»

— Это и называется застать врасплох, — удовлетворенно сказал чародей, — Тошнотник, этот лживый старик предлагает тебе предать меня. Ты ведь знаешь, что делать?

Даже не вздыбившись, волк молниеносно метнулся вперед, и его челюсти сомкнулись на горле скитника.

Глава 12. Охота на Кима

Когда над долиной Каменной Иголки взошло солнце и ночная тьма отступила, монахам предстало ужасное зрелище. На дороге перед главными воротами монастыря лежал преподобный Чумон — в луже крови, растерзанный. Его немедленно перенесли в монастырь, созвали лучших целителей, но хлопотать было уже поздно — скитник был мертв. Над долиной понеслись вибрирующие удары большого гонга, созывая всех ее обитателей в главный храм.

Известие о смерти Чумона распространилось со скоростью ветра. Впервые за последнее столетие собралось столько человек, что их едва смог вместить внутренний двор. Из самых отдаленных скитов прибывали отшельники, годами не нарушавшие своего уединения. Самые почтенные и уважаемые монахи выглядели растерянными и потрясенными. Наблюдая это столпотворение, многие монахи начинали понимать, насколько высок был авторитет целителя Чумона. Кто-то обронил: «бессмертный», — и это высший титул, какой мог заслужить монах, стали повторять все, один за другим. Когда тело Чумона будет сожжено, это звание будет вырезано его на поминальной табличке. Даже после своей гибели, как и при жизни, Чумон послужит славе Каменной Иголки.

Как только тело скитника было передано для подготовки к сожжению, во внутреннем храме началась заупокойная служба. Она будет идти сорок дней, не прекращаясь ни днем, ни ночью, пока душа убитого витает между мирами, преследуемая демонами. Сам настоятель начал читать душе своего друга Чумона тайную священную книгу «Путеводитель по трем мирам», которая должна была помочь смятенному духу убитого обрести покой и указать ему направление, чтобы козни демонов не сбили его с правильной дороги в Верхний мир.

Весь устоявшийся распорядок жизни в монастыре полетел кувырком. Монахи праздно толпились у внутреннего храма и тихо разговаривали, обсуждая свалившееся на них несчастье. Говорили о том, что уже много десятков лет никто из скитников не умирал насильственной смертью, и это позор и бесчестье для монастыря; что случилось именно то, чего и боялся настоятель — старец Чумон скончался, не оставив преемника, и теперь слава целителей Иголки сойдет на нет, а огромные доходы монастыря от торговли снадобьями сократятся во много раз; третьи украдкой шептали, что сокращение доходов не имеет никакого значения, поскольку монастырю все равно вот-вот придет конец.

— Это только первая жертва волка, — летел над толпой шепот. — Скоро будут и другие. Нас всех ждет гибель, если мы останемся здесь…

Когда эти разговоры дошли до Рея, он смекнул, что потрясение скоро пройдет, а страх перед оборотнем удесятерится. Он тут же объявил, что смерть Чумона ничего не меняет и облава на волка состоится немедленно.

В суматохе подготовки Рей вдруг вспомнил о Киме. Он мельком видел в толпе его бледное расстроенное лицо, но Ким не подошел к нему и не потребовал взять с собой на охоту, как можно было бы ожидать, а вместо этого куда-то исчез. Рею это показалось странным и даже подозрительным.

— Где Ким? — спросил он нескольких монахов. Наконец ему ответили, что вроде как видели его в храме.

Рей удивился. Он ожидал найти Кима где угодно, только не там. Будь на его месте кто-нибудь другой, его поведение можно было бы естественным: что еще делать послушнику, у которого только что убили наставника, как не заботиться о о благе его души? Но Рей помнил, что Ким, вроде бы, терпеть не мог старца…

Во внутреннем храме, где шла заупокойная служба, Кима не оказалось. Рей не поленился заглянуть в парадный храм, где и нашел своего побратима. Ким сидел на коленях перед алтарем Восьми Бессмертных. Его глаза были закрыты, губы плотно сжаты. Он казался полностью погруженным в медитацию. Кроме него, в храме больше никого не было. Рей постоял в дверях, посмотрел на него — да и ушел.

Когда за Реем закрылись двери, Ким сразу открыл глаза. В его взгляде не было молитвенного порыва — только горечь и ярость.

Он уже принял решение. Он должен пойти и убить этого зверя, кем бы он ни был — оборотнем или самим царем преисподней. Один, не спрашивая ничьих разрешений. Это его долг перед старцем.

Киму хотелось выть и причитать. Он уже давно забыл, что такое потерять человека, к которому привязался всем сердцем.

Долина Иголки опустела! Что-то в ней умерло вместе с Чумоном! Кто будет кормить жаб по утрам? С кем он будет лазать по горам?

Зачем скитник пошел ночью в лес, один, без оружия? О чем он думал, на что рассчитывал, глупый старик? Неужели он так высоко о себе возомнил, что решил убить волка голыми руками?!

Больше всего Кима терзало ощущение собственной беспомощности.

«Даже если я найду и убью того волка — разве это вернет учителя? Разве это утешит его душу, где бы она сейчас ни была? Но как смог какой-то волк убить его? Чумон мог заговорить любого зверя, у него не было врагов среди животных…»

Внезапно Киму показалось, что он понял. Да Чумон вообще не собирался убивать волка! Вот почему он пошел в лес один! Он считал, что может договориться даже с оборотнем…

Кима охватили сомнения.

«Уверен, Чумон знал о волке гораздо больше, чем все монахи Иголки, вместе взятые. Затеял нечто такое, что мог сделать только он один… и не рассчитал. Справлюсь ли я там, где он потерпел неудачу?»

Но тут перед глазами Кима снова встало окровавленное тело наставника, и все его сомнения мгновенно исчезли. Осталась только холодная пустота в душе. Справится он или нет — какая разница! Он отомстит… или умрет.

Он встал, перешагнул через три ряда горящих свечей и поднялся в алтарь.

— Надеюсь, Бессмертный Воитель, ты меня поймешь и простишь, — сказал он, вытаскивая меч в ножнах из-за пояса у статуи.

Меч бессмертного Воителя! Громко звучит — а на самом деле обычная армейская железяка. Ничего, чтобы убить волка — сгодится в самый раз. Все равно другого оружия в монастыре нет.

Ким сунул меч за пояс и вышел из храма.

В тот же миг Рею, который вел монахов через лес, едва ли не первые в жизни явилось нечто вроде видения. В ушах у него зазвенело, и голос Чумона прошептал прямо у него под черепом:

«Спеши назад! Останови Кима! Верните меч бессмертного на место! Скорее, пока не поздно!»

Рей растерялся, но только на миг. Потом он решительно тряхнул головой: «Тьфу на вас, бесовские мороки!» — и крикнул монахам:

— Вперед! Логово ведьмы уже близко!

В тот же миг Тошнотник, который крался по следам охотников-монахов, потешаясь над ними, остановился и поднял уши. Захвативший его душу демон получил явственный сигнал: божественная защита монастыря исчезла! Волк, не медля, развернулся и огромными скачками бросился назад, к монастырю.

Возможно, монастырские ворота и выдержали бы натиск демона — по крайней мере, задержали бы его, — если бы кто-нибудь догадался закрыть их на засов. Но никто не ожидал от волка такой наглости, как попытка прорваться внутрь. Демон-волк с легкостью вынес калитку и влетел за ворота. Через мгновение внешний двор огласился воплями и топотом. Часть монахов, успевшая запереться во внутреннем дворе, бестолково суетилась, самые сообразительные укрылись в храме, рассчитывая, что туда-то оборотень точно не войдет. Вскоре во дворе установилась жуткая тишина, нарушаемая только хриплым дыханием разгоряченного зверя.

Затем на ступенях храма появилась группа пожилых монахов во главе с настоятелем. Каждый из них нес старинный свиток, содержащий канон одному из Восьми Бессмертных. Монахи спустились с крыльца и отважно направились прямо к оборотню. Лица у всех были спокойны, а если у некоторых дрожали руки, то, возможно, причиной тому была их старость, а не страх.

— Убирайся из священных стен, дерзкое порождение тьмы! — не скрывая гнева, приказал настоятель. — Этот монастырь под личной защитой Небесного Воителя! И не далее как вчера твои хозяева, владыки преисподней, сказали, что блюдут равновесие. Ты нарушил закон, и Небесная Иерархия от тебя отвернется! А если тебя не страшит наказание, познай силу священного слова…

Договорить ему не удалось. Черная волчья туша взметнулась в воздух и обрушилась прямо в середину группы монахов, расшвыряв их по двору. Через миг те из них, кто мог передвигаться, со стонами уползали обратно к крыльцу. Волк наступил лапой на грудь распростертого на камнях настоятеля и прорычал:

— Где Ким?

Настоятель ничего ему не ответил — волк сбил его с ног ударом такой силы, что хватило бы на десятерых. Под затылком старца растекалась лужица крови, глаза неподвижно смотрели в небо.

— Я не уйду отсюда, пока он не выйдет!

— Я здесь! — раздался голос — но не из-за дверей храма, а откуда-то сверху.

Волк обернулся, и его глаза загорелись кровавым огнем. На внутренней стене стоял Ким, бледный и сосредоточенный, держа в руке меч бессмертного.

— Оставь в покое стариков, я здесь, — повторил он. — Что тебе от меня надо, оборотень?

— А, гаденыш! Я же обещал, что найду тебя и съем!

Ким только моргнул, не в силах ответить ни слова. Меч едва не выпал у него из руки. Его детские кошмары и сны обернулись явью, превосходящей всякие выдумки. Он догадался, кто перед ним. Тошнотник вернулся из царства мертвых! Он по-прежнему считает Кима виновным в своей гибели и жаждет мести!

Но ведь Мисук сказала, что волк остался бессильным призраком? Однако это чудовище на призрака совсем не похоже…

Только что Ким собирался спрыгнуть во двор и сразиться с оборотнем в открытом бою — и будь что будет. Но теперь он чувствовал, что просто не сможет этого сделать. А огромный волк уже подкрадывался к нему, готовясь к броску. Монахи, не успевшие укрыться в храме, глядели на волка так, словно видели свою смерть. Ким знал, что им ничто не грозит: Тошнотник искал только его. А еще он знал, что деревянная калитка, ведущая во внутренний двор, не выдержит и пары хороших ударов. Он попался в ловушку. Другого выхода из монастыря нет. Разве что подвесной мост в монастырском саду.

Кима замутило от одной мысли о нем. Еще миг он балансировал на стене, потом спрыгнул внутрь и побежал через двор к монастырскому саду.

Сад был пуст, растения поникли от дождя. Каменная Иголка полностью скрылась в косматой туче, грозящей дождем, а может, даже грозой. Порывистый ветер свистел и завывал. «О боги… — подумал Ким, глядя, как раскачиваются и поскрипывают тросы. — Ни разу не видел, чтобы по этому мосту ходили при таком ветре!» Но другого выхода не было, и времени на раздумья тоже. Ким оглянулся, сунул меч за пояс и, вцепившись в канаты обеими руками, вступил на хлипкий настил. Ветер засвистел у него в ушах вдвое громче. Лес далеко внизу полностью скрылся в дымке тумана, да оно и к лучшему.

Ким одолел уже больше половины пути, когда позади раздалось рычание. Ким обернулся и встретился взглядом с Тошнотником. Адский волк стоял на краю пропасти и глядел на него, приоткрыв пасть.

— Ну что, съел? — крикнул ему Ким.

Никакому волку, будь он хоть трижды демоном, по подвесному мосту не пройти даже в безветренную погоду. Однако Тошнотник так не считал. Он потрогал лапой настил, рыкнул с отвращением, лег на брюхо и пополз.

— Ах, вот ты как! Ну и прекрасно! — воскликнул Ким и бросился вперед, позабыв о страхе высоты. В несколько прыжков он оказался на другой стороне, выхватил из-за пояса меч и ударил по одному из канатов, на которых держался мост. Тошнотник, успевший проползти шагов десять, шарахнулся назад. Ким рубанул канат второй раз, страшно досадуя на тупую железяку. «Если бы Рей не помешал мне тогда наточить его, — подумал он, третьим ударом рассекая канат, — Тошнотник уже летел бы прямиком в преисподнюю!»

Наконец мост криво повис на одном канате. Тошнотник, за миг до того добравшийся до твердой земли, испустил вой ярости. Попытка сбросить его в пропасть не удалась, но и добыча от него ускользнула!

— Давай, иди сюда! — заорал Ким, приплясывая на месте. — Вот он я — видишь, как близко! Только сунься сюда, адское отродье, и я уж научу тебя летать!

Вой умолк. Тошнотник, не тратя времени на напрасные попытки, ускакал куда-то в сторону храма. «Побежал в обход, — подумал Ким, переводя дыхание. — А мне теперь что делать? Куда деваться?»

Его азарт постепенно проходил, и его место занимал давний детский страх. Назад в монастырь ему не вернуться — он только что лишил себя этой возможности, перерубив мост. Значит, в скиты? И что ему там делать — сидеть и помирать от голода? «Надо уходить из монастыря, — подумал вдруг Ким. — Я один во всем этом виноват. Это из-за меня явился волк, из-за меня погиб учитель Чумон. Тошнотник никогда не оставит меня в покое. Если я уйду с Иголки, он уйдет за мной. Когда мы снова встретимся — тогда я и разберусь с ним, один на один. И тогда, если останусь жив, вернусь обратно, отдам настоятелю меч бессмертного и попрошу прощения».

Ким сунул меч за пояс и быстро зашагал к скитам. Теперь его путь лежал прочь из Долины Иголки. Единственный оставшийся ему путь — через Горы Цветов.

Глава 13. Запретная тропа

Солнце опустилось за горы, и сосновый лес постепенно превращался в скопище теней. Ким шагал быстро, посматривая по сторонам и прислушиваясь. Его правая ладонь уже привычно лежала на рукояти меча.

«Почему эту местность прозвали Горы Цветов? — рассеянно думал он, пинками сбрасывая с дороги рыжие шишки. — Я тут уже второй день, а ни одного цветка не встретил. Сосны, скалы, можжевельник, ежевика, да в низинах какие-то пакостные кусты с листьями, как лезвия ножей…» Хвала богам, тропа, вроде бы, вела в нужном направлении. Заросла она так, что время от времени Киму казалось, будто он где-то сбился с пути и давно уже идет напрямик через лес. Если верить словам Чумона, следуя этой тропе, дней за десять можно выйти в окрестности Юлима.

Горы в самом деле были нехорошие. В первый день Киму было не до предчувствий — лишь бы убраться подальше от монастыря. А на следующий, после полудня, почувствовал — за ним следят. Причем не Тошнотник. Точнее, не только он.

«В этих горах скрыто зло, — вспоминались ему слова Чумона. — Иногда путник уходит этой тропой… и пропадает навсегда…»

«Но ведь не все путники пропадали в этих горах, а только некоторые! — утешал себя Ким. — Почему я должен обязательно попасть в их число?»

Перед самым закатом тропа вывела Кима на перевал. Неожиданно перед ним открылся простор — малиновое небо, мягкие изумрудные волны гор, долина в синеватой дымке. Благостный, умиротворяющий вечерний вид. Далеко-далеко поднималась к небу одинокая струйка дыма — должно быть, где-то охотники устраивались на ночлег. Теплый ветер принес отзвук хорового пения.

Ким прислушался — нет, на этот раз точно не показалось! Но только было потеплело у него на душе, как позади, в темной долине, раздался ужасный волчий вой.

— Тошнотник! — с ненавистью прошипел Ким, сжимая рукоять меча.

Адский волк догнал его еще накануне. После неудачной попытки напасть волк преследовал его, словно раненого лося. Конечно, молодой, здоровый, вооруженный воин мог бы убить волка достаточно легко. Ким знал — Тошнотник выжидает момент, чтобы застать его врасплох, когда у него в руке не будет меча.

«А все-таки он довольно сильно от меня отстал, — подумал Ким, ускоряя шаг. — Неужели потерял след? Нет, быть не может! Скорее всего, он вернется, когда я усну. Хоть бы здешние бесы — или людоеды, или кто здесь еще нападает на одиноких путников, — встретили его и задали ему жару!»

Вскоре Ким нашел то, что высматривал уже давно: кряжистую, раскидистую сосну, одиноко растущую на пригорке. Дерево вполне подходило для не очень удобной, зато безопасной ночевки.

«Надеюсь, Тошнотник, даже будучи демоном, все же привязан к своему волчьему облику и не научился летать или лазать по деревьям», — подумал Ким, с трудом карабкаясь наверх по липкому стволу. За день он устал так, что даже есть не хотелось. «Оно и к лучшему, — подумал он, — все равно никакой еды нет». Ягоды еще не созрели. Один раз Ким увидел на пне выводок тонконогих желтых грибов. Вспомнив уроки Чумона, он опознал их как съедобные и съел сырыми. Не первый раз Ким пожалел, что, в спешке покидая монастырь, не догадался забежать в скит и прихватить каких-нибудь припасов в дорогу или хотя бы огниво. Даже ножа у него не было. Только меч Бессмертного, тупая старая полоска стали — его единственная надежда на спасение.

Ким выбрал подходящую развилку, втиснулся в нее, чтобы уж точно не свалиться на землю во сне, и для надежности крепко привязался поясом к стволу. Всю прошлую ночь волк выл, не давая ему спать. Ким ожидал того же и теперь. Но либо он слишком устал, либо Тошнотник так и не появился.

Ночь прошла спокойно.

Следующим утром Кима разбудил холод. Юноша с трудом разлепил глаза, чувствуя себя еще более уставшим, чем накануне вечером. Его бил озноб, всё тело болело. С содроганием представив себе, что с ним будет завтра, Ким сполз с дерева. Зверски хотелось есть. Вспомнив очередной урок Чумона, он оборвал с сосны смолистую веточку и принялся злобно жевать хвою. Что-то в ней содержалось полезное — то ли от отравлений, то ли от геморроя…

«Еще пара-тройка таких ночевок — и я сдохну сам, без помощи Тошнотника. Недосыпание и голод меня доконают. Ежа поймать, что ли? Чумон рассказывал, что ежатина бодрит…»

Но ежей в окрестностях сосны не наблюдалось. Ким начал вспоминать категории живых существ, но, как назло, в голову лезли только сравнительные таблицы полезных свойств разнообразного помета.

«О! Дождевые черви — отличное средство от усталости. Нет, я не смогу…»

Ким выдрал несколько пучков травы, прежде чем нашел искомое. Призвав на помощь духи предков, он зажмурился, сунул извивающегося червяка в рот и решительно сжевал. На вкус червь был совсем не так уж плох. Воодушевленный, Ким решил поискать еще парочку… как вдруг снова почувствовал: в воздухе разлито невидимое нечто. И что самое странное, Киму оно было вроде как знакомо. Его охватил беспричинный душевный подъем, и в тоже время сильная тревога. «Сегодня что-то непременно случится. Нет. Что-то уже происходит».

За спиной раздался тихий шорох. Ким обернулся — и увидел, как из кустов вылезает Тошнотник.

— Я тебя давно услышал, — громко сказал Ким, выхватывая меч. — Ты шуршал в кустах, как старая корова. Давай, нападай, и покончим с этим.

Тошнотник сел на хвост, отвернулся и принялся сосредоточенно чесать лапой за ухом. Потом сладко зевнул, как бы невзначай показывая полную зубов пасть. Ким не поддался на эти типично собачьи уловки, призванные усыпить бдительность противника. Он взмахнул мечом и сделал шаг вперед — волка как ветром сдуло. Ким, посмеиваясь, убрал меч в ножны.

Еще вчера он заметил, что волк смертельно боится его ржавого клинка. Стоило Киму обнажить оружие, как Тошнотник тут же скрывался в ближайших зарослях и долго не подходил близко. Странно, раньше он не был таким трусливым. «Но сколько это продлится? — с тревогой подумал Ким. — Позавчера я мог бы его убить, если бы так позорно не перепугался вначале. И вчера — если бы, вместо того, чтобы бежать сломя голову через лес, дождался бы его возле скита. А сегодня я не выспался, два дня почти ничего не ел. Меня шатает, рука нетвердо держит меч… Еще вчера Тошнотник не посмел бы так нахально сидеть в десяти локтях от вооруженного человека…»

Он подумал, что Тошнотник наверняка сделает очередную попытку застать его врасплох ближе к вечеру, а может, даже после полудня. Надо быть настороже…

Ким еще пожевал хвою, съел какую-то крупную личинку, напился из ближайшего ручья и пошел дальше.

Время близилось к полудню, когда тропинка вывела Кима на прогалину. Слева журчал широкий мелкий ручей, справа сосны расступились, образовав обширную поляну. «Ага! — оживился Ким. — А трава-то на ней вытоптана!» В следующий миг он услышал жужжание мух и почувствовал запах крови.

У края поляны стоял раскрашенный столб, увенчанный резной харей местного божества. Пограничный страж, призванный отпугивать чуждую нечисть — такой же, какой Чумон когда-то давно показывал ему с обрыва. В диких провинциях столбы-стражи были частым явлением и даже насущной необходимостью. Но этот отличался от всех, какие когда-либо видел Ким. К столбу на уровне человеческого роста был привязан мертвый лесной кот. Он был утыкан стрелами так густо, что напоминал игольницу. Столб почернел от крови. Часть крови стекла в плоскую каменную чашу жертвенника у подножия «стража» и запеклась там. Клыкастая харя демона наверху столба, дико скосив глаза и оскалившись, глядела вниз с таким алчным выражением, словно с удовольствием выпила бы кровь еще из десятка-другого жертвенных зверей. В чашке с запекшейся кровью плавал золотистый осенний цветок — точно такой же, какими украшала прическу Мисук.

Некоторое время Ким, скривившись, рассматривал жертвенник. Ничего особенного в убийстве кота он не находил, но скармливание животного этому отвратительному бесу почему-то вызвало у него внутренний протест. В детстве его односельчане тоже иногда приносили в жертву квисинам живых существ, но никогда их перед этим не мучили. Ким с отвращением подумал, что этому бесу, должно быть, пошла в пищу не только кровь кота, но и его предсмертные страдания.

— Чтоб ты подавился! — громко сказал Ким, глядя в косые зенки беса.

Чем бы еще насолить мерзкому стражу? Ким вытащил меч и начал перепиливать кожаные ремешки, которыми была привязана к столбу тушка кота. Тупая железка скользила и не резала. Ким рассердился, замахнулся и ударил в полную силу. Ремешки лопнули, утыканная стрелами тушка упала на землю, а клинок глубоко увяз в древесине. Ким, бормоча проклятия, дернул раз, второй — меч не поддавался. И тут сзади повеяло гниющими водорослями.

«О нет! Только не сейчас!»

Ким изо всех сил рванул на себя меч. В тот же миг, затылком ощутив движение воздуха, он отскочил в сторону. Мягко перекатившись через плечо, он вскочил на ноги. На то место, где он только что стоял, приземлился Тошнотник. Меч со звоном упал на каменную чашу и покатился по земле.

Безоружен! Ким бросился к мечу, но Тошнотник встал, рыча, между ним и столбом. Вздыбившись, он пригнулся к земле и приоткрыл пасть, наслаждаясь беспомощностью жертвы. Ким тоже наклонился, упираясь ногами в землю. Без оружия против волка у него не было никаких шансов. «Одну руку придется отдать, — быстро просчитывал он холодной головой — на страх времени не осталось. — Левую — в пасть, поглубже, вбить по самое горло. Правой — выдавить глаза. И все это — очень быстро… если удастся. Второй попытки не будет…»

Вдруг Тошнотник заговорил.

Ким знал, что волк иногда, — в особых случаях, — может говорить. Но Тошнотник, как это ни удивительно, заговорил не с ним.

— Я гнал его три дня. Это моя добыча!

Шерсть на загривке волка была всё так же вздыблена, рычание разносилось по лесу, словно гром, но…

«Хвост поджат, глаза бегают! Он боится! — с изумлением понял Ким. — Не меня же? А кого?»

— Ладно, я поделюсь, — сказал Тошнотник.

«Он кому-то отвечает», — догадался Ким.

Вскоре это почувствовал и он сам. Воздух буквально вибрировал от магии. В ушах нарастал не то звон, не то смех. Металлический, режущий, писклявый и кровожадный смех десятков мелких, хищных и очень голодных тварей. В мозгу Кима вдруг словно бы прорвалась плотина, и потоком полились слова.

«Это не твоя охотничья территория, демон. Хочешь жить — проваливай!»

— Мой хозяин — великий чародей! Он вас свяжет и заточит…

«Ха-ха! Тащи его сюда, твоего колдуна. Мы им тоже закусим».

— Хозяин! Хозяин!

«Ну, где же он? Что-то не спешит, а?»

Тошнотник не выдержал. Он сорвался с места и на полусогнутых лапах, поджимая хвост, скрылся среди сосен.

Ким несколько мгновений стоял неподвижно. Потом прыгнул вперед и схватил лежащий на траве меч.

— Смотрите, монах взял меч, — раздался юный голос поблизости. — Похоже, он умеет им пользоваться.

— Какая разница! — пренебрежительно ответил другой голосок.

— Так даже интереснее, — донесся третий, совсем детский.

Ким завертел головой, высматривая новую опасность. И вдруг опустил оружие.

Из-за деревьев, бесшумно, словно духи, на поляну один за другим выступили небесные отроки.

Глава 14. Пятое Предписание

«Небесных отроков» было трое.

Мальчики-подростки, с виду чуть младше Кима. Самый маленький, вероятно, лет двенадцати, был ему по плечо; старший, наоборот, на голову выше. Точнее возраст отроков определить было невозможно — их лица густо покрывал яркий грим. Киму даже показалось сначала, что они в масках. У всех трех были воинские прически, щегольские, отороченные мехом, очень дорогие кафтаны, шитые золотом штаны, сапоги из тисненой замши. Ким, воспитанный в княжеской семье, мог оценить эту роскошь. Самый высокий мальчик был одет в белое и золотое, средний — в синее и коричневое, маленький — в черно-багровое. Каждый из них своим видом не посрамил бы Небесный Город. Но что они делали здесь, на окраине империи, в диких горах Чирисан?

И еще — мальчики были вооружены. Старший опирался на длинный упругий посох с кистями и заостренным оголовком — точно с таким же Ким тренировался в доме дяди. У второго из-за спины выглядывала рукоять меча. Малыш стоял, вроде бы, с пустыми руками, но что-то подсказывало Киму, что видимость обманчива.

— Вы кто? — спросил он, стараясь говорить громко и уверенно. — Что вам от меня нужно?

Никто из мальчиков не ответил и даже не подал вида, что услышал вопрос.

Ким покраснел и шагнул вперед. Мальчики тут же расступились красивым танцевальным движением. Старший остался стоять неподвижно, всё так же держа в руке посох. Младшие почти одинаковыми жестами подняли правые руки — каждый коснулся рукой затылка.

— Не бойтесь, я вас не трону. Я просто хочу пройти через Горы Цветов…

На раскрашенных лицах появились усмешки. Небесные отроки обменялись веселыми взглядами.

— Вы слышали этого монаха? «Он нас не тронет»! Хи-хи-хи!

— «Он просто хочет пройти»! Ха-ха-ха!

На Кима по-прежнему никто не глядел. Он с удивлением отметил, что мальчики говорят не на местном горном диалекте, а на чистейшем столичном языке, который считался образцом литературного языка империи. Впрочем, на каком же еще языке беседовать небесным отрокам?

Между тем подростки незаметно рассредоточились по поляне, окружая Кима. По знаку старшего мальчик в синем и коричневом шагнул вперед и вытянул из-за спины прямой обоюдоострый меч. Ким, не думая, повернулся так, чтобы за его спиной оставался ручей. Удивление в его душе постепенно сменялось гневом. Он устал, не выспался — до игр ли ему сейчас? Откуда они свалились на его голову, эти нахальные разодетые мальчишки, которые смеют над ним издеваться? Нет, они уж точно не небесные отроки! Разбойники, что ли?

— Эй, парни, денег у меня нет, — предупредил их Ким на всякий случай. — Вам с меня ничего не взять, кроме этого старого меча. Я простой послушник…

— Вот и хорошо! — выкрикнул малыш. — Давненько нам монахи не попадались!

— Больно нам нужны твои медяки, бродяга, — презрительно сказал мечник.

— Какой же грех ты совершил, послушник, что тебя преследует такой сильный демон? — насмешливо спросил мальчик с шестом.

— Не ваше дело, — с вызовом сказал Ким. — Что вам до моих грехов? Я же не спрашиваю о ваших!

— Грех — это ложное понятие, выдуманное вами, монахами, чтобы держать людей в страхе и повиновении, — важно ответил старший мальчик. — Дети ветра и луны безгрешны, как и всё в этом мире. Нет греха и праведности — есть лишь чистота и скверна, а скверна лучше всего смывается кровью. Но хватит болтать. Мы пришли сюда не для этого. Эй, Лиу! Как там демон-волк? Удрал?

— Удирает во все лопатки, — отозвался смеющийся голос из кроны сосны, в тени которой стоял жертвенный столб. — Словно ему яйца подпалили!

«Так, еще и четвертый!» — отметил Ким.

— Придержи-ка язык! Господин вонхва много раз запрещал тебе ругаться. Хамские выражения оскорбляют благородного воина…

— Приношу смиренные извинения, — церемонно ответил невидимый мальчик с дерева. Одновременно что-то просвистело в воздухе. Малыш в багровом подскочил и заорал:

— Ах ты черепашье дерьмо, тритон вонючий! Я тебе покажу как кидаться!

— Прекратили баловство! — прикрикнул старший мальчик. — Где дисциплина, братья? Скажу господину вонхва, чтобы наказал вас обоих. Лиу, если демон вздумает вернуться, отпугни его, подержи на расстоянии, чтобы не помешал.

— Понял, — ответил голос с дерева. — Только чур пусть и на мою долю что-нибудь останется.

— Не беспокойся. Братья, мы начинаем.

Ким, хмурясь, переводил взгляд с одного на другого. Что это они тут собрались начинать? Чему не должен помешать Тошнотник?

Через мгновение ему всё стало ясно: мальчики, не тратя время на предупреждения, напали на него со всех сторон сразу.

Первый удар нанес мальчик с мечом. Ким парировал, моля предков только о том, чтобы старая железяка не переломилась в самый неподходящий момент. Вскоре удары сыпались на него градом. Воздух наполнился блеском клинков, звоном и визгом стали. Тело Кима почти сразу вспомнило давние уроки. Первый выпал он отразил с трудом, второй — вполне уверенно, от третьего с легкостью уклонился. Нескольких мгновений хватило ему, чтобы оценить противника… и по-настоящему изумиться. Маленький разбойник фехтовал так, как учили самого Кима в доме его дяди. Тот же стиль, та же техника, как будто их обучал один мастер меча. Уровень был неплохой, однако до мастерства Кима не дотягивал. Мальчишка двигался очень быстро, но его движения были достаточно небрежными. Ким воспрянул духом. Пусть он давненько не тренировался, зато опытнее, старше и сильнее, и клинок у него хоть и тупой, но длиннее почти на ладонь…

В азарте поединка Ким совсем забыл о малыше в багровом кафтане, и это его чуть не погубило. Маленький выродок, который стоял и во все глаза следил за сражением, сунув палец в рот, внезапно издал пронзительный визг и налетел на него со спины. В руках у мальчишки сверкнули два тонких кинжала, каждый из которых напоминал маленькие вилы. Ким едва успел увернуться. Его никогда не учили обращаться с таким оружием. Он знал, что трезубый кинжал иногда использовали вместо щита, чтобы блокировать и ломать вражеские мечи — но два сразу, для нападения?.. Мальчишка, видно, тоже не очень хорошо ими владел. Он попытался с налету поймать в зубцы меч врага, но Ким без труда отогнал его на безопасное расстояние, продолжая отбивать атаки мечника.

Малыш разозлился. Глаза его засверкали, он зашипел, как дикий кот, отступил… и испустил утробное завывание, переходящее в мяуканье, а затем поднявшееся до терзающего уши писка. Человеческое горло определенно не могло порождать подобные звуки. Мальчишка открывал рот, но звуки доносились как будто из-за его плеча. При других обстоятельствах эти невероятные вопли, подобающие скорее гуляющей кошке, чем человеку, могли бы только насмешить. Но теперь это шипение, переливчатое завывание и неожиданный визг стали как глоток ядовитого зелья. В глазах у Кима помутилось, в ушах раздалось гудение тысячи ос, по спине и рукам пробежала волна горького холода…

Он промедлил только миг, но этого хватило. В воздухе мелькнул трезубый кинжал и ударил его в ключицу. От резкой боли Ким пропустил удар мечника, и левую руку тут же ожгло, словно ударом плетки. Ким отскочил назад, потерял равновесие и свалился в ручей, полностью уверенный, что встать ему не позволят. Однако маленькие разбойники немедленно остановились. Все трое тяжело дышали. Глаза у мальчишек так и горели.

Мечник вытер кровь с клинка об атласные штаны и гордо взглянул на подростка с посохом, ожидая похвалы. Малыш, сердито фыркая, подобрал с земли кинжал и сунул его куда-то за спину. Он явно надеялся, что уложит «монаха» одним броском.

Старший мальчик так и стоял в стороне, со скучающим видом, словно ничего особенного не произошло.

— Братья, в чем дело? — произнес он, явно подражая кому-то из старших. — Я вас сегодня прямо не узнаю! Как вы думаете, чего хотел господин вонхва, когда приказал вам поменяться оружием? Уж наверняка не того, Сеннай, чтобы ты ушел в глухую оборону, пропустив все удобные возможности для атаки…

— Но я зацепил его! — возмутился мальчик с мечом. — Смотри, вот кровь!

— …и уж не того, Мик, чтобы ты швырял кинжалы, предназначенные только для блокировки…

— Швырять можно любое оружие, — надменно возразил малыш. — Хоть алебарду. Мне скучно просто блокировать. И мне не нравятся эти кинжалы. Они слишком легкие. Этот кинжал даже не смог пробить кость!

— Я запрещаю тебе бросать кинжалы! Нападать ты уже научился, теперь учись обороняться. У каждого оружия свой характер, и вы должны уметь его почувствовать. Господин вонхва хотел, чтобы вы ушли от своего привычного стиля…

«Учебный бой! — вскипел от ярости Ким. — Значит, эти выродки на мне тренируются! Ну, я им сейчас устрою…»

Он пока не чувствовал боли, хотя его одежда быстро пропитывалась кровью: боль, слабость и все остальное придет вскоре, когда пройдет шок. Понимая, что времени у него немного, Ким напал сам. С хриплым боевым кличем он в туче брызг выскочил из ручья и набросился на самое слабое звено — мечника. Мальчишка с кинжалами снова налетел на него с нечеловеческим воем, но Ким был к этому готов. Ударом ноги он отшвырнул его в ручей, выбил меч у Сенная, повалил его на землю и приставил к горлу свой меч.

— Это была твоя последняя тренировка, — прошипел он.

Вдруг что-то с силой ударило его в спину под лопатку. Ким упал на землю и остался лежать, даже не пытаясь подняться. В глазах у него начинало темнеть, словно на лес нежданно спустились сумерки. Из сумерек навстречу ему двигалось какое-то белое пятно. Когда оно приблизилось, Ким опознал ноги в шикарных сапожках из белоснежной замши, слегка выпачканных в земле. Потом владелец сапог, — это был старший мальчик, — наклонился и приподнял его за плечо, как куклу.

— И зачем ты это сделал? — с раздражением сказал он. — Кому я двадцать раз повторил — кинжалы не бросать!

— У нас в Аукане принято добивать врага, — кровожадно заявил малыш, присаживаясь рядом на корточки. С его багрового кафтана текла грязная вода. — А теперь я вырежу его сердце и печень и съем сырыми, чтобы нас не беспокоил его мстящий дух!

— Сейчас я вырежу тебе твой глупый язык!

— Этот монах неплохо бился, — примиряющее произнес мальчик в синем и коричневом. — Не хуже меня!

— Да уж, — съязвил малыш. — Хуже просто невозможно. Эй, не щипаться!

— Хм, даже и не скажешь, что он монах. Ты заметил, Дон? Он сражался как благородный воин. Братья, вы только не смейтесь, но мне показалось, что мы с ним учились фехтованию у одного мастера меча…

— Ну вот! Опять мне ничего не оставили! — раздался обиженный вопль с дерева. — Дайте я хоть стрельну в него разок!

Мальчики дружно расхохотались.

— Разве ты забыл, что сказал господин вонхва? — с напускной строгостью сказал подросток с посохом. — «Делайте с монахом что хотите, но до урока целительства он должен дожить».

— А что я скажу ему вечером? Что опять сидел на ветке и смотрел, да?

— Ну, если ты так настаиваешь…

Ким почувствовал, как его подхватывают с земли и куда-то тащат. Через несколько мгновений он уже висел, привязанный к столбу-стражу, на месте дикого кота. В воздухе мелькнули чьи-то ноги, и с ближайшего дерева спрыгнул еще один «небесный отрок». Его алый кафтан был расшит золотом, в руках он держал лук.

— От ручья, — предложил мальчик с посохом.

— Какая разница! — ответил «золотой», натянул тетиву, и не целясь, выпустил стрелу.

Полянка вдруг взорвалась ослепительным многоцветным фейерверком, вспышкой ужасной боли. Киму показалось, что вспыхнул сам мозг, а в правый глаз вонзилось пылающее копье.

— Лиу, ты совсем рехнулся?!

— Быстро доставай стрелу! Он же сейчас умрет!

Испуганные крики доносились словно издалека, и уже не имели никакого значения. Кажется, Кима сняли со столба, вроде бы пытались что-то сделать с глазом… ему было уже все равно. Фейерверк сменился непроглядной темнотой, и боль прекратилась.

Глава 15. Исцели себя сам

…Киму чудится, что он — ком полужидкой глины, и кто-то мнет его, вытягивает, раскатывает на доске деревянной скалкой, заглаживает трещины. Где много — уберет, где мало — добавит. Киму хорошо и уютно. Оказывается, быть раскатанным в толстый серый блин — совсем не больно, а смятым во влажный ком — даже приятно.

Издалека доносится тихий речитатив. Кто-то поет, почти приговаривает, тянет на одной ноте полузнакомые слова:

«…есть Небо, а есть Земля, а между ними пустота, подобная кузнечным мехам — вроде и нет ничего, а не устранишь, и чем сильнее давишь, тем больше становится…»

«Что это за канон? Я в монастыре?» Ким открывает глаза — перед ними колышутся яркие, веселые радужные полосы. Закрывает глаза — и перед ними снова танцуют пестрые ленты, радуют глаз чистыми красками.

«Или лепят из глины кувшин — вот донце, вот стенки, а между ними пустое место — не устранишь, и вся польза от кувшина — в ней, внутренней пустоте…»

«При чем тут внутренняя пустота? Разве я кувшин?»

Разноцветные полосы вдруг заводят хоровод, все быстрее и быстрее. Ким чувствует: это не мир завертелся вокруг него, а сам он кружится, прилепленный донышком к гончарному кругу. Руки мастера едва касаются его края, поскрипывает приводной ремень. Пахнет болотной водой и сырой глиной.

— Сосредоточья на центре. Чуть сильнее надавишь, и стенка будет слишком тонкой. Чуть слабее, и равновесие нарушится. И станешь снова бесформенным куском серой глины, сомнут тебя и бросят под ноги… И только боги знают, когда снова кто-то заинтересуется тобой, подберет с земли, отмоет от сора и положит на круг… Так что старайся. Будь очень аккуратен.

Теперь Киму кажется, что это он сам лепит на круге кувшин, осторожно обнимает его двумя руками. Глина растекается между пальцами.

— Не нажимай! Никакой спешки! Но и останавливаться тоже нельзя. Быстрее или медленнее, итог один — преждевременная гибель. Нет ничего слабее и податливее человеческой плоти… Что ты уставился на круг?! Подними глаза! Пусть руки работают сами. Они лучше знают, как надо!

Горшок растет. Безо всяких усилий Ким придерживает его, едва касаясь ладонями, и он кружится, тянется вверх, как молодое деревце. Сила вращения наполняет и раскрывает его изнутри, а руки удерживают форму.

— Ты совсем молод и полон жизненной силы. Надо просто удержать ее, не дать вытечь из ран. Сначала удержать, потом направить, и твое тело само исцелит себя. Ты же монах — неужели тебя этому не учили? Не верю… Обратите внимание, мальчики, я почти не вкладываю собственных усилий — раненый всё делает сам. Одного я не пойму: почему никто из вас не сумел проделать в лесу то же самое?

Разноцветное пространство наполнилось ропотом смущенных оправданий.

Ким поморгал глазами, но ничего не изменилось.

Пятна понемногу сливались в один изумрудно-розовый, колышущийся туман. Размытые пятна, мелодичные звуки, теплые нежные прикосновения. Цвет, запах, звук смешались и выражаются друг через друга. Цвет пахнет, каждый звук осязаем. Ким вздыхает и расслабляется, впадая в дрему. «Что это за мир? Он совсем чужой, тут всё по-другому… но, о боги, как мне здесь хорошо! Вот бы не подумал, что поющие разноцветные зигзаги могут так успокаивать…»

— Ага. Действие волшебных грибов начинает проходить, — раздался голос, на этот раз — прямо над его головой. — Раненый открыл глаза… но он все еще не вполне осознает себя. Обратите внимание на характерную бессмысленную улыбку…

Ким, блаженно улыбаясь, снова погружается в мир грез. Он не понимает, кто это говорит — вон то салатное облако или эта золотая пыльца. Да ему, в общем-то, все равно.

— Раны закрыты, ткани соединились, ток крови восстановлен… Нет, мы еще не закончили. Осталось самое главное. Горшок цел, но непрочен, а пока он непрочен, он бесполезен. Его надо еще обжечь, иначе он разрушится после первого же употребления. Что нам нужно? Укрепляющее пламя. Ну, кто хочет попробовать? Давай-ка ты, Лиу, — опозорился, исправляй…

Внезапно всю сущность Кима охватило пламя. Кровь вскипела в жилах. Сухое, чистое, жестокое пламя. Затем — горячая волна боли…

Ким закричал, попытался выскочить из огня, но его подхватили за плечи и бросили обратно. Пламя схлынуло, боль отступила, цветные пятна поблекли и угасли.

Ким очумело посмотрел по сторонам и обнаружил, что лежит на кровати в просторной чистой комнате со стенами из переплетенных прутьев. Рядом с ним на низком прямоугольном столике, потрескивая, горит светильник, углы комнаты тонут в темноте. Вокруг его ложа сидят давешние «небесные отроки» — уже без раскраски, с чисто вымытыми взволнованными лицами, — и какой-то немолодой мужчина с гладко выбритым подбородком, в строгом синем кафтане. Целитель? Наставник?

При виде мальчиков Ким тут же вспомнил, чем закончился его неудачный бой, — «Он выстрелил мне в глаз!» — и схватился за лицо. Но, наверно, все же этот Лиу промахнулся — оба глаза видели одинаково. Кожа вокруг левого припухла и болела, но не больше, чем после обычного синяка. Морщась, Ким коснулся ключицы и нашел небольшую неровность на коже, словно от старого шрама. Осмотр раненой руки показал, что никаких следов ранения там нет вообще.

— Очнулся!

Кто-то сунул ему в руки бамбуковое коленце с водой. Ким жадно напился.

Мальчишки загалдели.

— Скажи что-нибудь!

— Пошевели правой рукой!

— Посмотри на меня правым глазом!

Мужчина в синем кафтане унял их, молча подняв руку. Его властные манеры и прямая спина плохо сочетались со скромным, почти монашеским нарядом. Киму стало неуютно под пристальным взглядом его маленьких черных глаз. Он подумал, что этот человек похож не на целителя, а уж скорее на чиновника, инспектора или судью.

— Сегодня днем вы меня опозорили, дети Луны, — заговорил целитель, не меняя застывшего выражения лица. — Что за достижение — вчетвером изувечить беглого монаха? Разве вы забыли Пятое предписание? Дон?

— «В убиении или оставлении в живых есть выбор», — процитировал старший подросток — высокий, худой и длиннорукий, со строгим бледным лицом обитателя северных провинций.

— Ха, кто ж его убил-то? Так, малость позабавились, — весело сказал красивый мальчик лет пятнадцати. Ким узнал его голос — именно этот красавчик в него стрелял.

— Он умирал, когда вы притащили его ко мне, скуля и взывая о помощи! — резко ответил целитель. — Вы ничего не сумели сделать, даже вчетвером, а все почему? Потому что увлеклись. Не думали, калеча монаха, как будете исправлять дело собственных рук. Несмотря на то, что каждый из вас днем и ночью должен помнить о Шестом предписании. Мик?

— «Сын ветра и луны должен уметь исцелить любую из нанесенных им ран», — без запинки отбарабанил малыш.

Плоский нос, выпуклый лоб и узкие глаза придавали ему сходство с черепашкой, а смуглый желтоватый оттенок кожи указывал на южное происхождение.

Мужчина кивнул.

— Неплохо, чтобы вы держали в уме эти правила не только до и после, но и во время боя. А теперь помолчите. Я должен удостовериться, что восстановление целостности прошло успешно.

Он взял запястье Кима, прикрыл глаза и замер. Ким, все еще под действием волшебных грибов, удивительно легко поймал импульсы той силы, которую его учил распознавать и использовать старец Чумон. По всему телу веером расходились едва уловимые волны, отличаясь одна от другой цветом и звучанием. Каждая следующая волна силы проникала глубже, чем предыдущая, омывая такие области его тела, о которых он и не догадывался. Все вместе они сплетались в замысловатый узор — так плетут по спирали тряпичный коврик, в котором разноцветные лоскутки к концу неожиданно создают цельную картинку. «Что он делает? — удивился Ким. — Словно бросает камни в колодец, а потом слушает эхо…»

Целитель открыл глаза, провел раненому рукой по голове, от темени к затылку, зачем-то щелкнул по лбу и только после этого спросил:

— Как ты себя чувствуешь, мальчик?

— В целом неплохо, спасибо, — кашлянув, ответил Ким. — Только вот в спине, под лопаткой, что-то колет.

— Мик, это твоя рана. Ну-ка, глянь!

Младший мальчишка скользнул поближе, провел рукой над раной и сморщился, словно на занозу напоролся.

— Там железо! Осколок или…

Он метнулся куда-то в глубь комнаты.

— Я осмотрел лезвия — это не мое! — раздался его голос. — Учитель, вы туда что-то нарочно подложили!

Пожилой целитель усмехнулся одними губами. Красавчик-лучник Лиу сказал с фальшивым сочувствием:

— Ничего не поделаешь, брат. Доставай.

— Это нечестно! Перевернись на живот, монах, и не дергайся, — мрачно буркнул малыш Киму, шумно вздохнул и… засунул руку ему в спину. Ким не выскочил из кровати только потому, что решил — ему кажется. Он не чувствовал ни малейшей боли. Малыш, сморщив нос, шарил руками у него во внутренностях, словно у себя за пазухой. В воздухе распространился кисловатый запах крови. Только тогда Ким поверил, что все происходит наяву.

— Нашел! — объявил Мик и вытащил из-под кожи… бамбуковую щепку. Ким охнул, схватился за спину и обнаружил, что никакой раны там нет. Только грубая бороздка от шрама. Колотье под лопаткой прекратилось.

Малыш Мик с преувеличенным поклоном протянул щепку наставнику.

— Не так-то просто было найти эту фитюльку, — капризно сказал он.

— Учитель, в следующий раз я положу туда шило, — хихикая, произнес Лиу.

— Так это твоя работа! — заорал Мик, вскакивая. — Ну я тебе сейчас устрою!

Лиу, хохоча, как бес, вылетел на улицу, малыш погнался за ним.

«Судья», казалось, даже не взглянул в их сторону. Он бесцеремонно рассматривал Кима.

— Раз ты пришел в себя, монах, — заговорил он, — поведай нам, за каким бесом тебя понесло в Горы Цветов?

Глава 16. Дети ветра и луны

— Может, для начала представитесь сами? — предложил Ким, которому не очень-то понравился тон целителя. — Я пока еще не узнал, куда и к кому угодил. Я слышал, что в южном Чирисане гостей принимают вежливее…

— Гостей? — целитель поднял брови. — Ты здесь никто. Даже хуже, чем никто. Ты — нарушитель границы.

— Он монах с Иголки, — добавил Дон. — Что тут еще добавишь?

— Ничего. Ты жив только потому, что тебе оказали милость, взяв в качестве живого пособия для пары практических занятий. Дерзость тебе только навредит. И не надейся на своих святых братьев. Никто не придет сюда за тобой, мальчик.

— А что, имперские законы здесь не действуют?

— Нет. Здесь действуют Восемь Предписаний, — хладнокровно ответил цедитель.

Ким быстро огляделся. До двери было всего шагов пять, но вот позволят ли ему их сделать…

— Так что отвечай на вопросы. Почему ты оказался в Горах Цветов?

Ким решил, что запираться бессмысленно.

— Да, я из монастыря Каменной Иголки, — подтвердил он, чтобы не отрицать очевидного. — Я послушник. Точнее, был послушником.

— Не трать зря мое время. По твоей одежде и бритой голове понятно, что ты с Иголки. Я спросил: как ты оказался в наших горах?

— Я просто хотел пройти окружным путем до Юлима. Старец Чумон сказал, что по этой тропе можно дойти за десять дней. Откуда мне было знать, что здесь не любят монахов?

— Дело не в любви, — фыркнул «судья». — Монахи сюда не ходят. А мы не ходим к ним. У нас с ними договор. И проведена четкая граница, за которой договор перестает действовать. Неужели твой старец тебя не предупредил? Не верю!

— Ну да… он как-то раз намекнул, что Горы Цветов опасны, но ничего не объяснил толком, и честно говоря, я выкинул это из головы.

«Судья» презрительно усмехнулся.

— Похоже, паршивый был из тебя монах. Тебя что, выгнали?

— Нет! — возмутился Ким.

— Значит, сам сбежал?

— Да как вы можете такое предполагать?! Я… То есть… В общем, не все так просто, — смешался Ким. Рассказывать посторонним о бедах монастыря ему не хотелось. — Я ушел, потому что должен был уйти, вот! Монахи были ко мне очень добры, они заботились обо мне, и я решил тоже отплатить им добром. Но если бы я не ушел тайком, они бы меня не отпустили, потому что это закон — братство одолевает невзгоды сообща. Но эта беда была моя. Лично моя! Поэтому я и ушел — потому что не хотел навлекать несчастье на невинных людей…

— Дело в том демоне-волке? Родовое проклятие?

— Да, — вздыхая, сказал Ким. — Что-то вроде того.

— Какого же ты рода?

— Я… сирота.

— Значит, сирота. Допустим. Расскажи-ка нам о демоне, — мужчина подумал и добавил: — Что считаешь нужным.

Ким рассказал. Двое оставшихся в комнате мальчиков внимательно слушали. С улицы доносились вопли малыша и хохот Лиу. Когда Ким закончил, целитель перевел взгляд на мальчиков и сказал им с улыбкой:

— Похоже, вам сегодня крупно повезло. В скором времени нас ждет еще одна увлекательная и полезная охота.

— Ловля демона? Ура!

— Он, наверно, вернулся к хозяину, — предположил старший мальчик.

— А вот и нет! — торжествующе объявил мечник, Сеннай.

Без раскраски он выглядел как самый обычный подросток из столицы, а его лицо почему-то показалось Киму смутно знакомым.

— Демон, пущенный по следу, никогда не отстанет, потому что не знает усталости и время для него незначимо. Он будет преследовать свою жертву до конца…

— Это точно, — содрогнулся Ким, вспомнив, как Тошнотник напал на него, безоружного, возле пограничного стража. И впервые подумал, что кровожадные мальчишки на самом деле спасли его от волка. Если бы не их «тренировка», скорее всего, он был бы уже мертв.

— …и будет бродить вокруг да около, выжидать удобного момента, — радостно говорил мальчик. — А мы уж его встретим…

— Кстати, — в дверь просунулась голова Лиу, — это непростой демон. Мои боевые духи подсказывают мне, что он родом из преисподней для Неправедных судей и Тех, кто сомневался, что император заботится о народе. Что он очень давно бродит по Среднему миру и на его счету немало злодеяний.

— Чур, это будет мой демон! — встрял малыш Мик, вбегая в комнату.

— Кто его поймает, того и будет, — возразил мечник.

— Разумеется, это буду я!

— Предлагаю в знак вассальной преданности сразу отдать демона самому родовитому, — предложил мальчик с луком. — То есть мне!

Ким слушал, как мальчики азартно делят неубитого Тошнотника, и недоверчиво переводил взгляд с одного на другого. Они что, серьезно?

— Похоже, все-таки придется объяснить тебе, куда ты так неудачно забрел, — сказал целитель. — Просто чтобы ты вел себя поскромнее. Да, у нас нет вражды с монастырем. Некоторые называют это мужским и женским хэ, но это не совсем точное определение. Дуализм двух хэ гораздо сложнее. Монахи Каменной Иголки называют наш путь черным, вкладывая в это слово негативный смысл. А мы говорим — почему бы нет? Черный — прекрасный цвет. Это цвет магии и власти.

— Чей — ваш? Кто вы такие?

— Те, кто следует Пути Ветра и Луны и правилам Восьми предписаний. Здесь, в Горах Цветов, расположена одна из самых древних и лучших в империи тренировочных баз. Эти мальчики — будущие хвараны.

— Хвараны?! — у Кима словно открылись глаза. — Боги, как же я раньше не догадался!

Конечно, Ким много раз слышал о хваранах — элитной юношеской гвардии императора, — и их знаменитых, таинственных тренировочных лагерях, куда мечтал попасть каждый знатный мальчик империи. Хвараном был Сайхун, любимый сводный брат Кима, и сам он страстно желал пойти по его стопам. Но князь Вольгван давным-давно объяснил Киму, что безродный приемыш не может даже мечтать о такой чести. Но вот — судьба распорядилась так, что он все же угодил в лагерь хваранов… правда, в качестве ходячего пособия по медицине. «Хорошо хоть не по некромантии. Про колдовство хваранов болтают всякое…»

— Я — пожизненный руководитель этого лагеря, назначенный лично Неименуемым, — продолжал целитель. — Ранг «государственного святого» дает мне полную власть над жизнью подопечных — разумеется, на время их обучения. От своего имени и рода я отказался, вступив в должность, и подчиняюсь напрямую императору. Ученики могут называть меня «господин вонхва». Это древнее звание, означающее «хозяин цветов».

Он перевел взгляд на мальчиков.

— Назовите-ка ваши полные имена, «цветочки», — приказал он. — Чтобы наш гость не особо важничал.

— Я — Дон Гван Парамун, — с достоинством сказал старший подросток.

— Я — Мик Нгаукх Аукан, — заявил смуглый малыш.

«Ого!» — подумал Ким.

Оба этих родовых имени были ему хорошо известны. Парамуны были самым богатым и знатным семейством на севере империи. Ауканы правили югом.

— Я — Лиу Ирран, — лениво сообщил красавчик.

— Врешь! — выпалил Ким.

Все засмеялись.

Фамилия «Ирран» была единственной в империи, которая не передавалась по наследству, а даровалась особым указом Небесного города. Она означала не просто принадлежность к правящему роду империи, Солнечной династии. Если ребенок получал это имя, а не имя рода своей матери, значит, он был включен в список наследников престола. Веселый лучник оказался сыном императора!

Но настоящий сюрприз ожидал Кима под конец.

— Я — Сеннай Ёнгон, — представился маленький мечник.

— Из тех самых Енгонов? — воскликнул Ким, подскакивая на кровати. — Из Лунной династии?!

— Да, — гордо сказал мальчик.

— Чей ты сын?

Сеннай назвал имя. Ким его вспомнил — это был один из старших сыновей дяди Ильчена, того самого генерала, который когда-то готовил его к экзамену на должность.

— А ты знаешь Сайхуна?

— Сайхун — мой двоюродный дядя. Он служит на юге…

— А князь Вольгван? Он жив?

— Конечно, — удивленно сказал Сеннай. — Мой уважаемый двоюродный дед — глава рода, да проживет он тысячу лет. А почему ты спрашиваешь? И откуда ты так хорошо знаешь род Енгон?

Все это время наставник-вонхва наблюдал за ними, посмеиваясь.

— Почему бы ему и не знать? Ну что, наговорились, родственнички?

— Что?! — вразнобой завопили мальчики. — Почему «родственники?»

— Вы ошибаетесь, учитель, — возразил Сеннай. — Я этого монаха впервые вижу!

Ким молчал, не зная, что сказать…

— Действительно, тут мудрено ошибиться, — довольно ядовито сказал вонхва. — Особенно мне, который ежегодно бывает в Небесном Городе и знает всю нашу знать в лицо. Конечно, нет ничего особенного в маленьком послушнике, у которого замашки юного князя, и который разговаривает как житель столицы. Совершенно обычное дело, Сеннай, что вы с ним похожи как братья, и что он едва не одолел тебя в бою, вооруженный одним старым мечом. Разве ты забыл свои слова, что он фехтует так, как будто вас учил один мастер меча? Полагаю, именно так оно и было, — он повернулся к Киму и сказал, ухмыляясь:

— Добро пожаловать в горы Цветов, сын Вольгвана Енгона.

Ким побледнел. Сеннай, наоборот, покраснел и воскликнул:

— У моего деда не было такого сына! Разве что незаконный…

— Думаю, я могу объяснить, — сказал вонхва. — В прошлом году, когда ты уже учился здесь, после известных событий на островах Кирим князь Енгон перевез в Сонак уцелевших детей от брака с киримской княжной из клана Касима. А в нашем госте есть явная примесь киримской крови — взгляните хоть на его вытаращенные голубые глаза… Я, правда, не слыхал, чтобы кого-то из детей Вольгвана отдали учиться в монастырь Иголки. Ну да я не всеведущ…

Ким промолчал. У него не поворачивался язык сказать «хозяину цветов», что все его гладкое умозаключение неверно.

Сеннай несколько мгновений хлопал глазами, а потом сложил руки перед грудью и низко поклонился Киму — как старшему брату.

Глава 17. Божество в поисках памяти

Сахемоти сидел на верхушке поросшей травой, подмытой морем дюны и смотрел, как волны набегают на песок и уползают, оставляя за собой пенные разводы. Издалека доносились стук топора, визг пилы и голоса плотников. Спина Сахемоти была идеально прямой, ноги удобно скрещены, руки расслабленно лежали на коленях. В его полузакрытых глазах отражались лиловые облака. Он был здесь и одновременно нигде; тело само подсказало ему, что и как надо делать. Откуда же оно взялось, это тело? Сахемоти не помнил. Он, так много знающий о прошлом трех миров, очень мало знал о своих собственных возможностях.

«Я — Сахемоти, — медленно текли его мысли. — Дракон-вани, акулий бог? Да — но не только. Копьеносец, хранитель равновесия? Это лишь слова. Только две грани, и не самые главные. Хранитель… Долина Высокого Неба… Нет, попробуем по-другому. Долой личины. Я не бог-вани… я не копьеносец… я — не Сахемоти. Я что-то иное. Что же?»

Длинная волна пришла и ушла, оставив пенный шлейф. Когда последние клочья пены с шипением впитались в холодный песок, мысли покинули сознание Сахемоти, а дыхание стало едва уловимым. Только глухой стук сердца нарушал внутреннюю тишину. Сахемоти приказал сердцу биться как можно тише и медленнее. Тело повиновалось превосходно. Это было тренированное тело аскета, и откуда бы ни вытащил его Кагеру своим колдовством, бывший бог собирался воспользоваться им в полной мере.

Сейчас Сахемоти начинал охоту за своей памятью. Он собирал знание о себе по крупицам, разыскивая и улавливая обрывки видений в темноте прошлого. Воспоминания бога не таковы, как у обычного человека. Сахемоти не знал, где хранится его память и что она скрывает. Память возвращалась осколками, яркими и малопонятными образами, и порой он даже не мог сказать, его ли это видения или чужие. Это было похоже на ловлю рыбы в мутной воде, или на блуждание с завязанными глазами, или на ночной полет в неизвестность. Ветер шелестел в сухой траве. Что он принесет на этот раз?

Казалось, он просидел так вечность, вслушиваясь в шум ветра и рокот волн, пока не почувствовал, что существо по имени Сахемоти растаяло без остатка. И почти сразу пришло видение.

Огромные сосны уходят прямо в облака, позолоченные восходящим солнцем. Растут, свободно раскинув ветки, не мешая друг другу. Каждая сосна — как золотая колонна в храме, и сама — как башня. Медовая кора, малахитовые иглы. Землю ярко-зеленым ковром покрывает мох, густо усыпанный сдвоенными сухими иглами. Крупные шишки лежат повсюду так, как их сбросил ветер — многолетние россыпи черных шариков под рыжими стволами. Ветер не шевелит ни единой веткой — здесь царит величественное молчание, торжественная тишина. Лес Годзен — место, где рождается утро. Ни один смертный никогда не найдет его, обойди он хоть всю вселенную от края до края. Душа Сахемоти наполняется радостью. Он чувствует приближение высшего божества…

«Эй, проваливай, Копьеносец!» — раздается сердитый женский голос среди стволов.

— Почему? — спрашивает Сахемоти. — Кто мне приказывает?

«Морскому богу не место в Небесной Заводи! Брат, я вообще не понимаю, как он сюда попал! Иди сюда и выгони его, пока он не привлек внимание…»

Видение тускнеет и расплывается. Ветер летит дальше. Чтобы подстегнуть его, Сахемоти совсем останавливает сердце. Это опасно — он не знает, насколько хватит прочности тела и успеет ли он запустить сердце снова, — но жажда новых воспоминаний сильнее.

«Так… по крайней мере, меня там знают. И где место морскому богу? Ладно…»

Ветер меняет направление. Теперь он дует в сторону океана. Сахемоти обращается к самым свежим воспоминаниям — цепочке рифовых островов у далекого южного побережья, — и вскоре его посещает второе видение.

Запах водорослей, блестящие пятна морской соли на скалах. Острые камни под водой, мертвые серые кораллы, рябь света и колыхание волн наверху. Дно здесь похоже на гористую пустыню, сплошь каньоны и хребты, утесы и пещеры. Медленно понижаясь, оно уводит в глубину. И вдруг обрыв — роскошная живая стена, многоцветный каменный лес. Розовые, сиреневые, лимонные ветви, то неподвижные и хрупкие, то скользкие и податливые; прозрачные медузы и устрашающе колючие ежи, стаи рыб — голубых, алых, желтых, черных, зеленых… Из темных гротов выглядывают неподвижные глаза хищников — серых и крапчатых, как придонная часть рифа. На дне, в синей мути, распластались в засаде плоские морские коты с ядовитыми хвостами. Волнистая, розовая с белым щель в скале вдруг открывается, словно челюсти, и тут же смыкается, превращаясь в дивный морской цветок. Смерть здесь тоже красива, она сбрасывает маску только в тот миг, когда жертва уже схвачена. Пятна размытого света трепещут на окаменевших ветвях, и кажется, что они шевелятся под ветром. Вдали, в густой голубизне открытого моря, движутся узкие тени — акулы.

Вдруг пурпурный ветвистый нарост прямо под ним начинает шевелиться. Текуче перебирая многочисленными щупальцами, со дна всплывает огромный спрут. Неподвижный взгляд подводной твари устремлен прямо на него. «Не собирается ли он напасть? Уж не принял ли он меня за утопленника или ныряльщика? Нет, чепуха. Он не может меня видеть…»

— Это ты, царь-дракон? — спрашивает спрут, зависая над рифом…

По воде пробежала рябь, и бывшего бога посетило третье видение. Посреди океана, в глубине мор, перед Сахемоти предстала женщина, страшная и обольстительная одновременно. Хищница из каменного леса, сбросившая маску. Кровь на руках и губах, цветы в черных волосах, многоцветное одеяние: сочный матовый красный, сине-зеленые переливы, черный блеск. Косы, словно щупальца, руки, словно змеи. Сахемоти мог поклясться, что уже встречал ее прежде, но как ни старался, не мог вспомнить ее имя…

Видение вдруг засмеялось.

— А я сразу и не узнала тебя без тела, — сказало оно глубоким мелодичным голосом. — Какое приятное зрелище! Неужели мои надежды сбылись, и ты наконец развоплотился?

«Что-то не похоже на видение», — отметил Сахемоти.

— Что ж — раз ты теперь призрак, тогда уходи! Бестелесному не место в пучине Тайхео. Теперь морем правлю я!

Сахемоти улыбнулся.

— Вот как! И отсюда гонят! Стоит только отлучиться на десяток-другой лет, как кто-то уже претендует на власть. И куда ты предлагаешь мне уйти, красавица?

— Куда хочешь. Отправляйся в Небесную заводь, если брат с сестрой тебя туда пустят…

«Брат с сестрой? Небесная Заводь?»

Толща воды вдруг колыхнулась, словно по поверхности прокатилась большая волна.

— Ага, вот вы где спрятались, мастер Звезда! — послышался далекий голос княгини Касимы.

Откуда-то снизу донесся глухой удар. Вслед за ним пришла тупая боль в груди. Глухой звук удара, потом тишина, потом снова удар и снова боль. «Сердце! — вспомнил Сахемоти. — Я же остановил его!» Его сознание медленно возвращалось в тело. Он уже ощущал онемевшие суставы, но в глазах все еще было зелено от морской воды.

— Мастер Звезда! — теперь голос Касимы раздался ближе. — Простите, что побеспокоила… Что с вами?

Удары сердца учащались и выравнивались. Сахемоти чувствовал себя так, как будто вынырнул с огромной глубины. Он осторожно вдохнул и не без труда сфокусировал взгляд. Первым, что он увидел, было озабоченное лицо княгини Касимы. Ветер растрепал ее прическу и разрумянил щеки, на лицо свешивались черные прядки.

— Вы слышите меня, мастер? Вы нездоровы?

— Теперь здоров, — медленно сказал Сахемоти, выравнивая дыхание. — Только немного оскорблен и совсем чуть-чуть рассержен. Подумать только, даже на развалинах мироздания все поделено! Хотел бы я знать, где скрывалась эта красотка, когда я правил океаном… Простите, госпожа княгиня. Я… сочиняю пьесу.

Княгиня взглянула на него с подозрением. Но от «великого актера» не пахло ни вином, ни пьяной травкой.

— Мне показалось, вы даже посинели. Вы не видели меня и не слышали, и, кажется, не дышали…

— Всё так и было. Пожалуй, я должен поблагодарить вас за то, что вы меня так бесцеремонно окликнули.

Касима с удивлением взглянула на лицедея. Что за ахинею он несет? Но на этот раз ее почему-то не покоробила его дерзость. — Вы хотели со мной поговорить? — спросил Сахемоти, расплетая ноги и разминая кисти рук. — Теперь я готов.

— Ах, да…

Княгиня откинула с лица волосы и уселась на сухую траву рядом с бывшим богом. На ней был костюм для верховой езды, какой носят в империи знатные мальчики — широкие кожаные штаны, расшитая бисером курточка и сапоги с высокими каблуками; длинные волосы завязаны на затылке в тугой конский хвост.

— Хорошо здесь у вас, — заговорила она, потягиваясь. — Вот вы давеча спросили меня, нравится ли мне эта гора. Еще как нравится. Меня сюда прямо тянет, особенно после вашего волшебного танца между кострами. Но иногда мне думается, что лучше бы перенести нашу театральную затею в какое-нибудь другое место.

Сахемоти поглядел на нее с беспокойством.

— В чем дело? Вы передумали? Разонравилась идея с театром?

— Конечно, нет! Вы удивитесь, мастер Звезда, но мне кажется, что я в жизни не затевала ничего более важного.

— Поверьте, княгиня, уж мне-то это ощущение знакомо.

— Нет, вы не понимаете. Вы — актер, это просто ваша работа. А меня… только не смейтесь, — княгиня оглянулась и сказала вполголоса, — посещают предчувствия. Недобрые предчувствия. И видения. Всякий раз, как побываю здесь, на побережье. Вас не мучают видения, мастер Звезда?

— Хм-м…

— Так я и знала, что вы не поймете! Вот и мужья мне не верят, младший совсем задразнил. А я уже не знаю, что делать. Как ни засну — сразу одно и то же. Будто стою я здесь на берегу, на море отлив, мертвая тишина, даже чаек не слышно, а небо там, на горизонте, всё темнеет и темнеет. И вот смотрю я на это небо, а внутри меня как будто голос кричит: «Убегай! Спасайся!»

Княгиня содрогнулась и посмотрела в сторону моря, как будто ожидая увидеть на горизонте темную тучу. Она не заметила, как нахмурился мастер Звезда.

— Иногда мне хочется прекратить всю нашу театральную затею, потому что эти страхи определенно связаны с ней. Я спросила совета у старшего мужа, а он предложил пригласить с десяток жрецов из храма Небесного Балдахина и устроить здесь, на горе Омаэ, обряд очищения… а лучше перенести театр в другое место.

Касима умолкла и выжидающе взглянула на актера.

— Если вы прикажете остановить подготовку или приведете сюда жрецов, — хладнокровно сказал Сахемоти, — вы никогда не узнаете, кто из богов насылает эти видения и с какой целью. Я верю вам, и смеяться тут не над чем. Правители всегда были ближе к богам, чем простые смертные. Всякая власть — божественная тайна. В империи лишь две династии — Солнечная и Лунная — созданы богами для того, чтобы править Средним миром, и из обеих линий выходили равно как правители, так и вещие чародеи…

— Но мы-то не в империи! Мне было бы очень лестно, если бы род Касима был богами предназначен править архипелагом. Но ведь это не так. Мы просто наместники, имперские боги нами гнушаются. Вот послушайте, какую мудрую вещь сказал мне давеча преподобный Кагеру…

Касима продекламировала:

— «Цивилизованный народ с высоким уровнем культуры отличается от варварских племен наличием развитой системы богопочитания». Развитой системы! А у нас даже собственного эпоса нет. Одни только глупые деревенские суеверия. Это одна из главных причин, почему я затеяла всю эту возню с театром…

Сахемоти усмехнулся.

— Нет собственных богов? А как же безымянные? По всему Кириму еще стоят развалины их храмов…

— Ах, не знаю я, что это за развалины. Должны же были остаться хоть какие-то имена. Но их нет! Даже в вашей сказке про солнце и ветер. Вчера я перебирала в уме все известные древние легенды, пытаясь вспомнить хоть одно имя — бесполезно, только голова разболелась.

— Разрешите дать вам совет? Постарайтесь больше не приезжать на эту гору без крайней необходимости. Если снова начнут беспокоить видения, не давайте им сбить вас с толку… а пройдите обряд очищения, как вам посоветовал старший муж.

— А если обряд не поможет?

— Тогда — делать нечего, — приезжайте сюда снова. Будем вместе обсуждать ваши видения и предчувствия.

Касима рассмеялась и взглянула на лицедея гораздо благосклоннее, чем в начале беседы.

— Может, сразу начать с последнего совета? — игриво спросила она, поднимаясь с травы. — Мне очень полегчало после нашего разговора, мастер Звезда. Признаюсь, ваши манеры, — вернее, их отсутствие — не очень мне по нраву, но теперь я вижу, что под бесцеремонностью скрыто доброе сердце, способное чувствовать и сопереживать. Пожалуй, мы с вами сумеем подружиться.

— Это честь для меня, — церемонно ответил Сахемоти, тоже поднимаясь и кланяясь.

Они вместе дошли до площадки у подножия горы, где кипела стройка, а княгиню ожидала ее свита, и там простились, довольные друг другом, хоть и по разным причинам. Сахемоти думал о том, что по пустяковой причине едва не сорвалась вся его затея. Касима же мысленно перебирала предлоги для очередного визита на гору.

— А ведь с нашей пьесой та же история, что и с безымянными богами, — задумчиво сказала она, расставаясь с Сахемоти. — Имя рыбака известно. А имя морского бога — нет. И принцессы тоже. Попросту Морская дева…

Поздно ночью, когда княжеский кортеж прибыл в замок Ниэно и смертельно уставшая Касима наконец упала в постель, Ринго, ее младший муж, вдруг сказал:

— Знаешь, Иро… Только не сердись. Пока вы ездили на побережье, я приказал собрать сведения о твоем лицедее, Терновой Звезде.

— Что? — Касима резко подняла голову с его плеча. — Каком еще лицедее?

— О том самом, который организует для тебя театр в старинном духе на горе Омаэ.

— Проклятие! Все-таки кто-то проболтался! Так и знала — никакой секрет нельзя доверить…

— Ты же знаешь, что секреты — это моя специальность… Так вот, о лицедее. Иро, это не человек, а призрак.

— Что?!

— Я имею в виду, он возник словно из воздуха. Словно барсук из чугунного котелка. Никто не слышал ни о нем, ни о его труппе. А преподобный Кагеру, кажется, назвал его «самым известным актером севера».

— Он говорил с чужих слов. Все лицедеи перехваливают себя и безудержно хвастаются, — сонно сказала Касима, заворачиваясь в одеяло.

— Нет, ты не поняла, — не унимался Ринго. — Такого театра вообще нет. И не существует кукольника по имени Терновая Звезда. Кстати, очень подозрительное прозвище.

— Почему?

— «Терновая звезда» — это океанский моллюск с южного побережья Тайхео. Такой черно-пурпурный, игольчатый, с пятью щупальцами. В горных реках Лесного Предела, как ты догадываешься, он не водится.

— Послушай, милый, — сердито отозвалась княгиня. — Я бы тебя послушала, если бы не увидела своими глазами танец мастера Звезды. Он — гениальный актер!

— Угу, — проворчал муж. — Многие мошенники — гениальные актеры.

— Ты и в собственной спальне скоро будешь ловить врагов дома Касима! Что я тебе, торговка на базаре, у которой хотят выманить связку монет? Как меня может обмануть какой-то провинциальный комедиант?!

Касима отвернулась, накрывшись одеялом с головой, давая понять, что собирается уснуть. Однако упрямый супруг, вместо того, чтобы умолкнуть, пробормотал, как бы про себя:

— Вот и я думаю — как?

Касима чуть не вспылила, но в последний момент сдержалась. Гнев по пустякам недостоин главы семьи, а уж тем более, хозяйки провинции. Она глубоко вздохнула, изгоняя раздражение, и медленно повторила про себя мудрые слова матери, которые всегда помогали ей проявить терпение в семейных и придворных неурядицах:

«Мужчина — это ребенок, который никогда не станет взрослым. Таким уж его создали боги. В детстве он играет в солдатиков и в войну, а когда вырастает, ничего не меняется — только игрушки становятся больше и опаснее. Ни один мужчина не видит великих основ жизни, не способен отличить главное от второстепенного, вечное от преходящего. Будь снисходительна к мужчинам, не требуй от них невозможного. Обязательно показывай своим мужьям, как ты ценишь их старания преуспеть в своих занятиях, иначе они расстроятся и могут сделать что-нибудь неприятную глупость — назло или просто с досады. Мудрая женщина не будет вмешиваться в игры ребенка…»

Поэтому, вместо того, чтобы обрушиться на мужа с руганью, Касима обняла его и промурлыкала ласково:

— Что бы я делала без твоей поддержки! Пожалуйста, милый, оставь в покое мой любительский театр! Раз уж ты всё выведал, так давай сохраним секрет вместе — пусть он останется тайной хоть для кого-то! Актера мне привел преподобный Кагеру, человек проницательный, уважаемый, достойный доверия — мне его рекомендовал сам настоятель монастыря Семи Звезд в Асадале…

— Опытному жулику монаха обмануть труд невелик, — проворчал Ринго едва слышно, чтобы не услышала Касима. А про себя подумал: «Сколько лет прошло, а поневоле пожалеешь, что нет больше принца Имори. Вот кто всё про всех знал. Что самое обидное, и прикончили-то его напрасно — архивами нам все равно воспользоваться не удалось… Ну ничего, время у меня есть. Рано или поздно этот тип, Терновая Звезда, себя выдаст. И тогда Иро поймет, кто из нас был прав…»

Глава 18. Хозяйка приливов

С самого утра с океаном происходило что-то непонятное. С криками носились стаи чаек, словно под волнами мигрировали огромные косяки рыбы. В отлив вода ушла дальше, чем обычно, оставив на песке шевелящееся месиво из водорослей, крабов и медуз. Артельщики отправились вдоль линии прибоя насобирать мидий на обед, но вскоре с криками прибежали обратно:

— Сюда плывут вани! — орали они. — Вон там их целая стая!

— Да какие же это вани, — фыркнул Анук, вглядевшись в темные силуэты, выпрыгивающие из воды на горизонте. — Самые обычные морские собаки. Они умны и любопытны, но обычно людей сторонятся…

Стая морских собак подплыла почти к самому берегу. Морские твари, похожие на серых крутолобых рыб, долго играли в бухте, оглашая побережье пронзительными криками.

— Правда, странно, брат? — обратился Анук к Сахемоти. — Почему их сюда занесло? Лето выдалось жаркое, но все равно им в этих краях слишком холодно…

Сахемоти пожал плечами. Он один не казался удивленным, вел себя как обычно и вообще не смотрел в сторону моря.

К вечеру на море установилось полное безветрие. Морские собаки уплыли, разлетелись стаи чаек. Никто поначалу не обратил внимания на необычно высокий прилив. Вода с тихим вкрадчивым упорством наползала на берег. Незаметно, пядь за пядью, она накрыла полосу пляжа, добралась до прибрежных дюн, подмочила корни сосен, где устроил шалаш Анук. Плотники дважды перетаскивали вещи, с немым изумлением наблюдая, как вода неторопливо и бесшумно подкрадывается к недостроенной сцене. Казалось, еще немного — и все их труды пойдут прахом. Но, не добравшись десятка шагов до нижней каменной террасы, прилив наконец остановился. А вскоре вода начала понемногу отступать.

Уже протянулись длинные вечерние тени, но никто не торопился покинуть сосновую гору. Артельщики, затаив дыхание, следили за причудами океана.

— Море сошло с ума! — шептались между собой они, вспоминая рыбачьи байки о клювоголовых морских демонах, которые вылезают на берег по ночам и задорого покупают души рыбаков. Смелый и отчаянный, посвященный в тайну (а знают ее все жители побережья от мала до велика) поступит так: серебро возьмет и низко поклонится демону, желая ему здравствовать до скончания века и всячески его, мерзкого, восхваляя. Туповатый морской демон поклонится в ответ — и его мозги вытекут на песок, как суп из котелка. После этого забирай серебро и спокойно иди домой.

Тайна же такова: на темени у морского демона нет кости, просто дырка, и там плещется мозг, как студень в крынке.

А если демон окажется невежей и не поклонится, надо бросить в него самый обычный зеленый огурец, которого вся морская нечисть почему-то смертельно боится…

Пока предвкушали появление демонов, вода незаметно ушла с дюн, оставив на песке клочья водорослей. И тело мертвой девушки.

Работники, напуганные собственными байками, подошли к ней не сразу. Вдруг русалка? Подпустит поближе, схватит и утянет в море. Но нет, самая обычная утопленница. Молоденькая девушка, из тех, что ныряют за ракушками-жемчужницами в море на двадцать локтей и проводят под водой столько времени, что сердце может сделать двести ударов. Губы бледные, кожа гладкая и сероватая, как у морской собаки, длинные спутанные волосы — словно огромный пучок водорослей. Из одежды на утопленнице был только передник-сумка с глубокими карманами для жемчужин и для кривого рабочего ножа, которым открывают раковины.

— А девка-то ничего была, — заметил кто-то.

— Надо бы в сумке пошарить…

Ныряльщица вдруг пошевелилась. Приподняла голову, обвела всех мутных взглядом, закашлялась. Изо рта полилась вода. Плотники испуганно отпрянули в стороны — ведь только что не дышала, валялась дохлой рыбиной! — но тут утопленница без сил уронила голову на песок и жалобно-жалобно простонала:

— Помогите…

Вскоре девушка уже сидела у костра, по уши закутанная в одеяло. В руки ей сунули тыкву с крепким рисовым самогоном. Гостья растерянно поглядывала по сторонам, отхлебывала жгучую жидкость. Рабочие приступили было к ней с расспросами, но ныряльщица отмалчивалась, только крепче стягивала края одеяла и опускала голову.

— Ты откуда взялась, красотка? — спросил ее Анук, заглядывая ей прямо в лицо.

Девица поглядела на него мутными голубыми глазами.

— Из моря.

Парни покатились от хохота.

— Гляньте, господин актер, какую русалку выловили, — сообщил старшина плотников Сахемоти. — Совсем полоумная девка. Ничего не соображает. Ни имени, ни рода…

— Морские бесы у нее душу забрали, — предположил кто-то. — За жемчуг продала.

— Ну и где он, этот жемчуг?

Сахемоти поднял руку, прекращая перебранку, и наклонился, рассматривая спасенную ныряльщицу.

— Как твое имя, дева?

— Мое имя? — девица улыбнулась. — Какая разница, как тебя зовут, если звать некому?

Никто не заметил, что прозрачные глаза Сахемоти вдруг сузились, как у кота. Взяв ныряльщицу за волосы на затылке, он приподнял ее лицо, стараясь поймать взгляд. Девушка не сопротивлялась. Ее полудетское личико хранило выражение полного равнодушия, только уголки губ приподнялись в вежливой улыбке. «Вылитая маска Безупречной Красавицы, — невольно подумалось Сахемоти. — Полуулыбка, которая отражает все, что угодно, и в то же время ничего — понимай, как хочешь».

— Что же с тобой случилось, девушка без имени?

— Мою лодку унесло от берега течением, которого прежде не было, — ныряльщица наморщила лоб, припоминая. — Отлив не дал вернуться. Потом большая волна перевернула лодку…

— Неужели ты сама доплыла до берега? — с любопытством спросил старшина.

— Меня принесла морская собака. Я испугалась, но она тащила меня и топила, пока не бросила у отмели. Дальше мне помог прилив, — ныряльщица обвела взглядом мужчин и добавила глухим голосом: — В море нынче неладно. Не завидую тем, кто выйдет вечером на лов.

— Почему неладно? — спросил Анук.

Девушка косо посмотрела на него.

— Морская хозяйка гневается. Неужели не боитесь?

— Что еще за хозяйка? — Анук повернулся к Сахемоти, насмешливо подмигнул. — О царе-драконе мы все слышали, а про хозяйку ничего не знаем!

— Верно, — раздались голоса плотников. — Царя-дракона знаем, морских бесов встречали, а про хозяйку не слыхали. Что-то ты снова бредишь, девка!

— Услышите еще, — пообещала девица и снова по самые брови завернулась в одеяло. — Вот взойдет луна…

Сахемоти беспечно дремал в шалаше, пока берег не расчертили бледные полосы лунного света. Тогда он проснулся, накинул плащ и выбрался наружу. В темноте сосновой рощи пахло дымом и свежими сосновыми стружками. У дотлевающего костра, ссутулившись, дремал Кагеру. Рядом чернели угловатые очертания незаконченных подмостков. Проходя мимо них, Сахемоти мельком заглянул под помост, где устроилась на ночь спасенная ныряльщица. Закуток под сценой пустовал. Сахемоти не очень удивился. Плотники, которые перед самым закатом ушли в деревню, настойчиво звали ее с собой, пугая морскими демонами, но девица отказалась. Без объяснений…

Море слабо светилось, с шипением накатываясь на берег, небо было полно звезд. Бывший бог спустился на пляж и медленно пошел вдоль моря по песку.

— Эй, безымянный, я здесь, — раздался вскоре голос у него за спиной.

Девушка из моря устроилась на верхушке той самой дюны, где Сахемоти незадолго до того ловил воспоминания.

— Иди сюда, не бойся.

Голос у нее был хрипловатый, словно она простудилась в море или надорвала горло криками о помощи.

— Разве ты меня не видишь в темноте? — насмешливо поинтересовалась она. — Почему шаришь, словно слепой? Где ты потерял глаза, безымянный?

Сахемоти, не отвечая, взобрался на дюну и уселся рядом с ныряльщицей. В лунном свете ее лицо казалось белой рисовой маской, а глаза — двумя черными прорезями в ней. Она сидела, поджав ноги, и жевала травинку. От ныряльщицы пахло гниющими водорослями и веяло холодом, как от камня.

— Не ожидал меня встретить? — игриво спросила она. — Ты не представляешь, как мне захотелось увидеть тебя снова.

— Что ж, я польщен, — сказал Сахемоти, с трудом удержавшись, чтобы не спросить: «а разве мы раньше виделись?»

— Будешь еще больше польщен, когда узнаешь, каких трудов мне стоило разыскать этот холм. Едва вспомнила, где было твое главное святилище. Не люблю север, хотя тут меня боятся еще больше, чем на юге, — если это возможно, — хихикнув, уточнила она. — Боятся самого страха, я полагаю, ибо я здесь бываю нечасто. Выдумывают небылицы и сами себя запугивают. Ты ведь, конечно, узнал меня?

— Конечно, — соврал Сахемоти.

— Долгий путь в темном, чужом море, — голос девицы стал фальшиво-жалобным. — Так далеко от родных мест. Холодные волны, незнакомые течения. Еле-еле удалось добраться до берега в этом теле. Не помоги мне морские собаки, точно унесло бы обратно. До чего же неудобное обличье! Недолговечное, ненадежное, уязвимое, гораздо менее красивое, чем тело акулы или мурены… или вани…

«Да кто же она такая?» Никогда еще Сахемоти не было так досадно за свою утраченную память. Он вызвал в уме образ хищницы-спрута из видений. Ее посланница? Она сама? Он знал ее раньше, это определенно. Возможно, даже близко знал. Только она об этом помнит, а он нет.

«Но она тоже ни разу не назвала меня по имени».

— До меня доходили слухи, что тебя поймал какой-то чародей с севера. Ты сейчас в его теле?

— Нет, — усмехнулся Сахемоти. — Это мое собственное тело. Когда-то мы все имели человеческий облик и считали его наилучшим для общения с людьми. Ты не забыла?

— Люди создают себе кумиров по собственному подобию, — отмахнулась девушка. — А не наоборот. Построй ты хоть десяток храмов самому себе, почитать тебя от этого не станут.

— Мы не храм здесь строим.

— А что? Раньше был храм, каменный, пятиярусный, теперь — деревянный одноэтажный сарайчик — подстать твоему новому телу…

Сахемоти не ответил. Он подумал, что эта манера разговора, когда за каждым словом прячется колючка, ему тоже знакома. Похоже, перед ним одна из бывших киримских богинь. Но кому из безымянных хватило бы наглости заявить права на его море?

— Эй, не дуйся на меня, — ныряльщица подвинулась ближе, просунула под локоть Сахемоти ледяную руку. — Зачем нам ссориться? Сам подумай, разве нам есть что делить? Ты теперь носишь это замечательное сухопутное тело, которое в море через два дня превратится в несвежий рыбий корм. Если хочешь поселиться на своей любимое горе — давай, разве я против? Можешь даже восстановить свое бывшее святилище. Хотя мне кажется, что это не очень хорошая идея. Самому себе воздвигнуть святилище — это глупо и бесполезно, и даже как-то смешно. Тебя всё равно никто не помнит. И не вспомнит, как бы ты ни старался. Даже если будешь на каждом углу кричать: «Я морской владыка! Я царь-дракон!», тебя в лучшем случае отведут к ближайшему жрецу Семизвездного, чтобы он изгнал из тебя беса, — ныряльщица захихикала. — Хотелось бы мне посмотреть на это зрелище!

Сахемоти поддержал ее смех.

— Нет, я не строю себе новое святилище, — повторил он. — Это всего лишь театральные подмостки. Здешняя княгиня пожелала поставить в этой роще пьесу о рыбаке и морском царе…

— С твоей подачи, не сомневаюсь, — добавила морская девица. — Царь-дракон играет самого себя! Какая прелесть!

Внезапно она перестала хохотать и сурово спросила:

— Зачем тебе это надо?

— Многие задаются этим же вопросом.

Безымянная нахмурилась.

— Надо же, какой скрытный! Морскому ежу ясно — ты что-то затеваешь. Впрочем, я тоже не собираюсь отчитываться перед тобой, как я буду править в Тайхео. Нам ведь нечего делить? — вкрадчиво повторила она. — Мне — океан, а тебе — эта горка. Мы будем добрыми соседями…

— Будем ходить друг к другу в гости по праздникам?

— Вот-вот! И даже более того…

Сахемоти почувствовал, как холодные пальчики пробираются к нему под плащ и нежно касаются его тела.

— Недавно я увидела сон, — промурлыкала безымянная ему в ухо. — Мне снилось, что вернулись древние времена. У меня было имя, власть и красота, способная свести с ума любого из богов Небесной заводи. Но мне был нужен только один из них… И мне кажется, это был ты…

— Нужен? А мне показалось, что ты посоветовала мне убираться…

— Это была просто забота о тебе! Разве не лучше тебе будет в долине Высокого Неба, с твоими ближайшими родственниками…

У Сахемоти даже голова заболела, так он был близок к тому, чтобы вспомнить.

— Нам ли с тобой не знать, кому на самом деле принадлежит Тайхео… Океан всегда был моим… пока не появился ты.

— Когда?! Когда я появился?

— Перед самой войной.

— И что я делал?

— Ну… Ты приходил несколько раз. Любезничал со мной… Болтал что-то насчет обратной стороны… Сначала спрашивал позволения, чтобы добраться через мои владения до глубокого моря… Потом перестал… А после войны взял и нагло вселился в мою вотчину, приняв облик безмозглого кровожадного вани…

Пальцы ныряльщицы бродили по спине Сахемоти. Она запустила руку в его волосы и потянула за собой в сухую траву.

— Я никогда не верила, что ты в самом деле утратил разум и память… Думаю, ты что-то искал… а может, сторожил… Многие годы я невидимкой следила за тобой, царь-дракон…

— Где же ты пряталась? — спросил Сахемоти.

— О, повсюду… Меня прятало море… Я много раз хотела напомнить о себе, но ты был слишком страшен… а всем известно, что в океане есть место только для одного царя…

Губы ныряльщицы пахли сырой рыбой, язык был холодный и скользкий. «Как несвежая устрица», — подумал Сахемоти. И наконец понял, что не так с этой безымянной.

— Скажи-ка мне, милая, — спросил он, отодвинув от себя девицу, — где ты раздобыла это тело?

— Утопила тут одну, — проворковала она, снова протягивая к нему руки. — Правда, очень миленькое?

Сахемоти с трудом удержался, чтобы пинком не отшвырнуть бывшую богиню от себя подальше.

— Ты хоть понимаешь, что натворила?! Или слово «скверна» для тебя больше ничего не значит? Иных богов заточали в мертвую плоть для наказания, но добровольно… Невообразимо! Разве мы демоны, чтобы вселяться в падаль?

— Вот только не надо насчет падали! Тело наисвежайшее! Я утопила эту девку перед самым закатом. Да она еще теплая была, когда морские собаки притащили ее на мелководье. А как мне еще с тобой пообщаться?

Сахемоти оттолкнул ее и встал.

— Каждому из нас, безымянных, пришлось чем-то поступиться, чтобы выжить. Но есть предел, уйдя за который, ты никогда не станешь таким, как прежде. Ты его перешла. Боюсь, что ты бесповоротно стала демоном, если даже не понимаешь: нет ничего омерзительнее, чем бог Небесной Заводи, одетый в воняющий труп!

— Согласна. Когда тело начнет гнить, я поменяю его на другое. Не беспокойся, у меня богатый выбор…

— Демоны Нижнего мира помутили твой разум, — сказал Сахемоти, не скрывая отвращения. — Ты осквернена и проклята. Убирайся и не оскверняй меня своими прикосновениями.

— А сам-то?! — завопила бывшая богиня, вскочив на ноги. — В чье тело вырядился, а?

— В свое собственное. Никогда трупоедом не был. Всегда предпочитал живую кровь.

— Тоже мне, блюститель морали! Может, покажешь мне свой настоящий облик?

— Лучше не проси. Тебе не понравится.

— Ну надо же, «не вернуться в Небесную Заводь»! Ха, я и не собираюсь! Мне и в море неплохо! Ради тебя я отыскала это отличное тело… Снизошла к твоему нынешнему убожеству…

— Лучше бы ты осталась спрутом.

— Что значит «осталась»?! Я — богиня, я принимаю любое обличье. Ты притворяешься человеком, а я…

— А ты не притворяешься. Ты и есть спрут. Или мурена, или камбала, или морская губка. Я-то говорил с тобой как с равной…

Пренебрежение, которое Сахемоти не счел нужным скрывать, окончательно взбесило ныряльщицу.

— Ах, тебе не нравится мое тело? — прошипела она. — Ты хочешь, чтобы все было без обмана? Ладно, ты сам напросился…

Если бы в тот миг на побережье очутился случайный прохожий, он не заметил бы ничего особенного. Только что парочка ссорилась, бросаясь оскорблениями, и вдруг девица умолкла и прыгнула на мужчину, словно собираясь задушить его в объятиях. Однако взору чародея открылось нечто совершенно иное.

Кагеру прижался к корню, за которым прятался, и затаил дыхание, когда увидел Сахемоти в щупальцах огромного спрута. В одно мгновение бывший бог был спутан по рукам и ногам. Толстое щупальце обвилось вокруг его шеи, прямо перед его лицом возник крючковатый клюв морской твари, и голос безымянной прошипел:

— Сначала тебя задушу… потом подниму прилив и съем твоих слуг… а обломки этого деревянного балагана волны унесут в глубокое море. Если сюда вернется мужичье, съем и их тоже… И побережье снова станет тихим и спокойным, как и положено кладбищу… навсегда…

Сахемоти стоял спокойно, не стараясь вырваться. Он как будто и не замечал щупалец, опутавших его тело.

— Демоница, одумайся, пока не поздно. Я не люблю насилие, но все же не забывай, что я был акульим царем.

— Да какое мне дело, кем ты был? Я — царица Тайхео. Я считаю луны и управляю приливами. Я могу утопить кого угодно. Все рыбаки боятся меня. В облике тысяч морских бесов я подкарауливаю их в море и забираю их жизни…

— Держать в страхе побережье не значит править океаном…

Нежданная радость вдруг наполнила сердце Сахемоти. Его рискованные поиски памяти оказались не напрасными — кажется, он вырвал у прошлого еще одно имя.

— Ты не царица Тайхео, самозванка, — сказал он. — Глубокие области океана тебе не подвластны, сколько бы ты ни хвалилась. Ты боишься их. Побережье, шельф, рифы — вот твои охотничьи угодья. Давно не виделись, Цукиеми.

— Кто?

В шипящем голосе послышалась растерянность, хватка щупальцев чуть ослабла…

— Цукиеми, Считающая Луны. Когда-то это имя было твоим. Но рыбаки суеверны, они живут слишком близко к смерти. На месте забытого бога они создадут целый выводок страшных и нелепых демонов. Таких, как ты.

Круглые глаза спрута наполнились ненавистью.

— Что с того? Мы все стали демонами. Или умерли. Другого выбора нет. Спасибо за имя, ничтожество…

Щупальце сдавило шею Сахемоти, словно железная петля. Казалось, еще миг, — и будет сломана шея. Но ничего подобного — Сахемоти всё так же стоял и улыбался. Морская демоница с удивлением и тревогой ощутила, что нежная человеческая плоть жертвы стала твердой как камень и начала расти, раздуваясь изнутри. В кожу спрута впились острые роговые выступы. Она хотела бросить жертву, но было уже поздно. Глаза Сахемоти загорелись в темноте ярко-желтым огнем, зрачки превратились в вертикальные щели.

— Говоришь, «безмозглый» и «кровожадный»? — спросил он, завершая превращение. — С чего ты решила, что я отрекся от власти над Тайхео?

И на это раз случайный свидетель не заметил бы ничего особенного — только то, что мужчина оторвал от себя навязчивую девушку и встряхнул, словно желая привести в чувство. Но Анук, затаившийся в траве на соседней дюне, зашелся беззвучным смехом. Он представил себе ощущения демоницы, когда вместо хлипкого человечьего тела она обнаружила в своих объятиях самого страшного обитателя Тайхео — вани, морского дракона.

Что могут сделать гибкие щупальца против ороговевшей чешуи? Что клюв против пасти, полной острых зубов длиной с ладонь? Несколько стремительных движений — и откушенные щупальца одно за другим, извиваясь, упали на землю. Вани перехватил окровавленную голову спрута, встряхнул, подбросил и снова поймал, разрывая ее на куски. Незримое пространство накрыла волна кровавого тумана, пропитанного ужасом жертвы и наслаждением убийцы. Кагеру не успел закрыться — и волна настигла его, едва не лишив разума. Мокквисин зажал ладонями глаза и уши и начал повторять про себя первую попавшуюся молитву, изгоняя из сознания ужасные видения пиршества бога-дракона.

Наконец он сумел вернуть себе обычное зрение. На побережье почти ничего не изменилось. Только мужчина теперь держал девицу за шкирку, а та вырывалась и вопила:

— Не тряси меня! Не трогай! Убери руки, чудовище!

— А не свернуть мне ли тебе шею? Как думаешь, понравится тебе ходить затылком вперед?

— Не надо! Прости! Я буду тебе служить! Сделаю все, что прикажешь!

Сахемоти отпихнул девицу.

— Просят не так.

Ныряльщица ударилась в слезы.

— Прости, я не могу тебе поклониться! У меня в темени дырка! Если я тебе поклонюсь, мой мозг вытечет на песок!

— Вот что делают с богами суеверия рыбаков! — расхохотался Сахемоти. — А как насчет зеленых огурцов?

Девица всхлипнула.

— Я их смертельно боюсь. Пожалуйста, позволь мне уйти! Я больше никогда не побеспокою тебя! Ты обо мне даже не услышишь!

— Меня это не устраивает… Погоди, куда это ты собралась? Разве я тебя отпускал? Кстати, в начале нашей беседы ты мне что-то предлагала… Что-то насчет добрососедских отношений и более того…

— Но я не думала… Ай! Отпусти, не надо! Мой мозг сейчас вытечет!

— А мне-то что? Невелика потеря…

Луна незаметно уплыла за сосновый холм, побережье окутала тьма. Сочтя, что видел достаточно, вернулся на свой пост у костра Кагеру. Почти до рассвета он мысленно перебирал источники по древнему Кириму, выуживая из них все упоминания о богине Считающей Луны, и раздумывал, как ее появление может быть связано с планами Сахемоти. Еще он размышлял об ипостаси Сахемоти, которая открылась ему этой ночью. «Все-таки хорошо, что он держит морское чудовище глубоко внутри себя и нечасто его выпускает. Я бы на его месте…»

В отличие от мокквисина, Анук не торопился уходить с дюны. Божественную половину его существа переполняло восхищение Сахемоти («Старший брат — сила! Никогда в нем не сомневался! Эх, как он этого спрута!.. на части!..»), а человеческая половина подсматривала за мужчиной и женщиной и получала низменное удовольствие от этого.

А в кроне сосны, растущей на самом берегу моря, притаился еще один свидетель. Он держал в поле зрения всех — и колдуна у костра, и мальчишку в дюнах, — но только Сахемоти и Цукиеми интересовали его по-настоящему. В глазах свидетеля не было ни страха, ни удивления, ни праздного любопытства, а только пристальное, ничего не упускающее внимание.

Глава 19. Соглядатай

Строительство театра близилось к концу. Среди сосен, как по волшебству, из беспорядочного вороха досок и реек вырастала изящная постройка из золотистого дерева. Вскоре после появления Цукиеми старшина плотников объявил, что осталось только настелить крышу над подмостками и убрать мусор.

— Не надо крышу, — сказал Сахемоти, внимательно осматривая сооружение. — Привезите побольше тростниковых циновок и закрепите над задником сцены, чтобы солнце не било в глаза актерам — и достаточно.

— Но если пойдет дождь…

— Не пойдет. Готовы крепления для ширм в зеркальной каморке?

Высокая прямоугольная сцена была открыта взглядам с трех сторон. Деревянный настил сцены был тщательно отполирован; снизу под досками на туго натянутых веревках рядами были подвешены десятки больших глиняных горшков-резонаторов. Боковые стороны сцены предполагалось прикрыть соломенными щитами или задрапировать узорчатой тканью. Древний театр обходился без декораций — Сахемоти только приказал расписать задник бушующими волнами, да перед самой премьерой обвить столбы навеса сосновыми ветками. Вдоль задника был устроен низкий помост для музыкантов и хористов. Всё в театре было простым и хрупким, без каких-то особых ухищрений. Единственным местом, о котором Сахемоти особо позаботился, была комнатушка позади сцены, соединенная с ней крытой подвесной галереей.

— Это зеркальная каморка — сердце древнего театра, — рассказывал он княгине Касиме, нагрянувшей с очередной проверкой. — Здесь актеры облачаются в костюм и готовятся к выходу. А зеркальной она зовется потому, что в ней нет ничего, кроме большого круглого зеркала. Надев маску, актер садится в тишине перед этим зеркалом. Если он всё делает правильно, маска как бы оживает и, в идеале, становится более выразительной, чем лицо. Вживание в маску — очень тонкий ритуал, поэтому зеркальная каморка должна быть надежно спрятана от чужих глаз…

Княгиня слушала невнимательно. Она была не в духе. Возможно, виной тому было нежелание Сахемоти говорить с ней о чем-то, кроме театра: как ни старалась Касима вернуться к теме предчувствий и снов, мастер Терновая Звезда упорно сводил разговор на особенности освещения и устройства зрительских мест. А может, всё дело было в голубоглазой рыбачке с длинными волосами цвета сухого тростника, которая вертелась возле сцены, отвлекая от работы плотников. Парни перебрасывались с ней шутками, явно заигрывая, но от Касимы не укрылось, что девица не сводит преданного взгляда с актера.

Княгиня отбыла в летний замок гораздо раньше, чем собиралась, сердитая и задумчивая. Вместе с ней уехал Кагеру. Он собирался наведаться в Асадаль, чтобы привезти заказанный реквизит и нанять музыкантов и статистов. Сахемоти проводил их до вершины Омаэ и сбежал вниз с холма, с удовольствием избавляясь по пути от своей пышной «игольчатой» мантии. Внизу его перехватил Анук.

— Наконец убралась эта княгиня! Что ей тут, медом намазано? — с раздражением спросил он. — Шастает почти каждый день, только работе мешает. Удивляюсь, как у тебя хватает терпения…

— Как будто ты сам не понимаешь, брат, — серьезно ответил Сахемоти. — Ее сюда тянет. Если хочешь, это голос крови…

— Крови? — осклабился Анук. — Или твой? Ох недаром она похожа на прекрасную Аори…

— Отстань со своими бреднями, пожалуйста. Мне сейчас надо кое с кем поговорить.

— Ах, да. Ты нынче нарасхват. Окружен поклонницами, как настоящий знаменитый актер. Тебя поджидает морская упыриха, — Анук кивнул в сторону кучи реек, на которой тихонько сидела Цукиеми, поглядывая в сторону братьев. — Почему ты не прогнал ее обратно в море? Зачем она здесь болтается?

— Она завтра уйдет сама. Когда начнет портиться ее… одеяние.

Анук скорчил гримасу отвращения.

— Ходячая скверна! И как у тебя хватило духу к ней прикоснуться! Как вспомню мокквисина и его клетку… ух…

— Цукиеми не виновата, — задумчиво ответил Сахемоти. — Она просто боролась за выживание. Когда-то она была одним из высших морских божеств, но с тех пор многое изменилось. После падения Кирима она ушла в море и расплатилась за жизнь утратой человеческого облика. Зато она может принять вид любого морского существа и оставаться в нем сколько захочет. Думаю, именно это помогло ей оставаться незамеченной столько столетий. Но чтобы общаться с людьми на их языке, ей приходится одеваться в труп. Пусть Цукиеми малость поглупела, общаясь с одними рыбами, пусть безвозвратно выродилась в морского демона — она все равно может нам очень пригодиться…

— Была богиня, а стала упыриха с дырой в макушке. Теперь она льстит и заискивает, а еще вчера хотела сломать тебе шею. Лично я ей не доверяю, — подвел итог Анук. — Братец, посмотри — сцена завтра будет готова. Кагеру уехал за музыкантами. Когда же мы начнем репетиции?

— Когда у меня будет второй актер.

— А откуда он возьмется, если мы его не ищем?

— Не беспокойся. Он появится сам.

— А! — оживился Анук. — Так ты все-таки кого-то пригласил!

— Скажем так — оповестил всех желающих…

— Когда только успел… Но у нас мало времени! Меньше месяца!

— Значит, возьмем того, кто откликнется первым.

Отделавшись от младшего брата и решив несколько мелких вопросов по устройству сцены, Сахемоти наконец ушел с террасы и подозвал к себе Цукиеми, которая терпеливо дожидалась, пока он обратит на нее внимание. На девице была вышитая рубаха до колен и штаны на завязках — наряд местной рыбачки (его принес из деревни староста плотников по просьбе Сахемоти). Расчесанные соломенные волосы легким облаком спадали до пояса. Губы и щеки Цукиеми подкрасила чем-то розовым, и для двухдневного трупа, одержимого демоном, выглядела более чем прилично.

— Что случилось? — тихо спросил Сахемоти.

— Мне надо с тобой поговорить, царь-дракон, — прошептала она, опустив глаза. — Наедине. Подальше от мужичья.

— Есть новости?

— Да.

Сахемоти обнял ее за плечи и повел к берегу. Поднимаясь на дюну, он оглянулся — плотники занимались своими делами, некоторые проводили их взглядом, обмениваясь понимающими завистливыми ухмылками.

— Сюда, — Сахемоти выбрал самую высокую дюну, с которой хорошо просматривались берег и нижняя терраса, опустился на теплый песок и сделал знак девице устроиться рядом. — Выкладывай.

— Я всё утро болтала с твоими работниками. Ну, знаешь, эти байки о демонах и духах, сплетни, слухи о чудесах, не происходило ли на побережье чего-нибудь необычного — всё, как ты велел…

— И?

Цукиеми потупилась с таким видом, что будь на ее месте живая девица — точно бы покраснела.

— В общем, есть в артели один парень. Зовут его Везунчик.

— Везунчик? Не припоминаю.

— Ничего удивительного. Он абсолютно невзрачный с виду, маленький, рыжий, в веснушках. Тем не менее, — Цукиеми улыбнулась, — тут его любят. Плотники считают, что он приносит им удачу. Он веселый и приветливый, знает множество смешных историй. Он охотнее других болтал со мной. Когда я отходила, провожал меня взглядом, все время косился в мою сторону… Вот я и подумала — если я ему так нравлюсь, то почему бы не…

— Решила его соблазнить? — хмыкнул Сахемоти.

— «Соблазнить», — Цукиеми сморщила нос. — Тут полторы дюжины мужиков, и все на меня таращатся, роняя слюну. Только подмигни — и они уже побежали…

— Неужели Везунчик не прибежал?

— Нет, — печально сказала Цукиеми.

Бывший бог рассмеялся.

— И вправду, загадка.

— Он, похоже, догадался, кто я такая.

Сахемоти сразу перестал смеяться. Он внимательно оглядел демоницу.

— Исключено. Еще денек это тело послужит, к тому же утром я подстраховал его иллюзией. Потом тебе надо уходить отсюда и что-то придумывать. Но пока ты выглядишь прекрасно, никто не придерется…

— А Везунчик догадался, — упрямо повторила Цукиеми. — Пока мы смеялись и шутили, все шло хорошо, но прикасаться ко мне он не захотел.

— Он испугался? Разболтал остальным?

— Да ничего подобного! Он ведет себя как обычно. Просто когда я захотела его обнять, он шарахнулся в сторону, и лицо у него стало такое же, как у тебя… той ночью.

Сахемоти, опустив голову, рассеянно разглаживал ладонью песок.

— Говоришь, этот Везунчик знает, кто ты, и при этом не испугался, и никому ничего не сказал… Не думаю, что он знает. Скорее, всего, ему что-то смутно померещилось, и теперь он сомневается. Присматривается к тебе, прикидывает — а может ли такое быть? Это трупные пятна или тень от ресниц? Потому он и молчит — боится, что его поднимут на смех. Да, в конце концов, ему могло просто не понравится, как от тебя пахнет…

Цукиеми сверкнула глазами.

— Издеваешься?

— Как можно, — Сахемоти приподнялся, собираясь встать. — Ты очень наблюдательна, морская дева. К сожалению, среди людей тоже попадаются остроглазые…

Цукиеми задержала его.

— Ты ничего не понял, царь-дракон! Неужели я стала бы беспокоить тебя из-за какого-то глазастого подмастерья? Мне кажется, Везунчик — не человек.

Сахемоти опустился обратно на песок.

— Поясни-ка.

— Ну… я не уверена… Парнишка кажется простым и незамысловатым, как пустая ракушка, но… понимаешь, мне это знакомо. Я не хвастаю, но мало кто в море сравнится со мной в искусстве превращения. Когда я принимаю облик мурены, я становлюсь муреной, и ни один колдун меня не распознает. В этом и есть сила — раствориться в среде, стать неотличимой от настоящей. И время от времени, но не часто, менять обличье. Чем точнее подобие, тем больше шансов выжить. Если бы существовал такой безымянный, который полностью уподобится человеку — даже в незримом мире, чтобы его не могли обнаружить имперские боги, — он стал бы… неуязвимым.

— Не суди по себе, Цукиеми, — покачал головой Сахемоти. — Мировой океан сродни Камак Нара, надзвездной тьме, из которой вышли все боги Кирима, а потому морские божества долговечнее и сильнее, чем боги Земной заводи. Мы не так зависим от жертвоприношений и человеческой памяти. Но как бы выжил забытый бог в мире людей? В чем источник его силы? Человеческое тело, даже живое — ненадежное и кратковременное вместилище… впрочем, тебе не надо это объяснять. Везунчик — безымянный бог? Это просто смешно.

Сахемоти не стал договаривать, но ему пришел на ум еще один вариант, правдоподобный и крайне неприятный. Если Цукиеми все же не ошиблась насчет нечеловеческой природы Везунчика, то этот слишком наблюдательный парнишка вполне может оказаться шпионом имперских богов Небесной Иерархии.

Цукиеми, кашлянув, прервала его раздумья.

— Царь-дракон… Если я тебе больше не нужна, можно я уйду обратно в море? Пожалуйста… Мне плохо тут на берегу…

— Ты мне еще пригодишься. Впрочем, ладно. Сейчас можешь уйти.

Сахемоти поцеловал ее в лоб, отпуская.

— Пусть море тебя очистит, если сможет, Цукиеми. Придешь, когда я тебя позову. Или приходи без зова, если случится что-то срочное.

— Я вернусь, как только подвернется подходящее тело…

Цукиеми низко поклонилась и побежала к морю. Она вошла в волны, скинула рубашку, рыбкой нырнула — и больше над водой не показывалась.

Сахемоти вернулся обратно к подножию холма, улегся на своем любимом месте в корнях кряжистой сосны и довольно долго праздно там валялся, провожая взглядом облака. Потом подозвал Анука и что-то ему зашептал. Подросток выслушал с озадаченным видом, почесал в затылке, неуверенно кивнул. Сахемоти хлопнул его по плечу, поднялся со своего колючего ложа, и, не обращая внимания на удивление и смешки плотников, братья принялись за работу.

К закату сцена и площадка перед ней преобразились. Анук приволок с морского берега целый мешок ракушек, гальки, крабьих панцирей и прочей шелухи и разложил весь это хлам на сцене и на камнях святилища в загадочном порядке, указанном ему Сахемоти. От края каменной террасы Анук прокопал две неглубокие канавки до ближайшей одинокой сосны. Затем он состругал с дерева большой кусок коры и огородил сосну хлипкой изгородью из прутьев и веревок. В довершение всего по краю сцены и вдоль канавки Анук расставил несколько десятков крошечных свечек.

— Зажжем как стемнеет, — сказал он, любуясь на дело своих рук. — Будет не хуже, чем в день Голодных духов.

— А зачем вам это всё надобно, уважаемый мастер Терновая Звезда? — выразил всеобщее любопытство старшина плотников.

— Почтить духов горы Омаэ, — объяснил Сахемоти. — Начали стройку без их благословения, так надо хоть окончание отметить.

— Вот оно что, — старшина плотник с уважением глянул на комедианта. — Доброе дело!

— Сразу видно понимающего человека, — добавил его помощник. — Другой бы пригласил жреца Семизвездного, наших ками обижать. Не понимают они, что жрец придет и уйдет, а ками останутся…

— И монаха вашего, который тут всё вертится, правильно отослали, — крикнул еще кто-то. — Не место ему тут, на этой горе.

— Верно! От него только порча и вредность! — вразнобой поддержали остальные. — Отвратный монах! И братца своего от него заберите, он его плохому научит…

Мельком подивившись непопулярности Кагеру, Сахемоти собрал плотников для расчета. Он не жалел похвал, и все они были заслуженными — театр в самом деле вышел просто загляденье. Старшина, расчувствовавшись, произнес ответную речь:

— Поначалу-то, я прямо скажем, подумал даже, что госпожа княгиня на меня сердита, что сюда направила. Я ведь усадьбы и дворцы строю, а тут велели смастерить какой-то балаган-однодневку, да еще и на проклятой горе. Но нынче… Оно, конечно, нехорошо себя хвалить, но смотрю на эту сцену, и мерещится — построил княжеский дворец. Даже как-то захотелось прийти поглядеть на представление. Жаль, что оно только для благородных. Разве что на соседних холмах мест хватит…

— Как «мест хватит»?

— А вы не знаете? Народ из окрестных деревень наслышан, и даже из столицы многие собираются поглядеть, хоть одним глазком, с холмов… сотни, не то тысячи явятся… Однако ночь уже близко, пора и честь знать. Почтите ками, уважаемый мастер, квисинам жертву принесите, да и за нас словечко замолвите. Глядишь, и гора эта после вас больше не будет проклятой. Завтра придем пораньше, уберем и сожжем мусор, а там и рассчитаться можно…

— Словечко замолвим, — пообещал ему Сахемоти. — Да будет благословен ваш труд во славу истинных хозяев этого святого места!

— Ну а теперь-то, — воскликнул Анук, когда плотники ушли, — ты расскажешь, зачем заставил меня обвешать сцену всякой пакостью? Ну сцена ладно, а сосна при чем?!

— А сам не понял? — укоризненно спросил Сахемоти. — Братец, ну ты же имеешь к местным духам самое прямое отношение…

— Зато эта морская тухлятина не имеет никакого отношения ко мне! Клянусь, если не немедленно не расскажешь, я больше не стану тебе помогать.

Сахемоти пожал плечами.

— Ладно, спрашивай.

— Зачем ты велел мне огородить эту сосну?

— Собираюсь засушить ее и вывернуть наизнанку.

Анук онемел от изумления.

— Ты получил ответ, — усмехаясь, сказал Сахемоти. — Так иди и закончи работу — зажги свечи. Где кресало?

— Обижаешь, брат.

Анук наклонился, сложил ладони у рта, дунул — и свечи одна за другой загорелись от его дыхания, словно огненная змейка обогнула сосну и вернулась обратно, к его ногам.

Когда стемнело, костер разводить не стали. Сумрак слегка разгоняло только мерцание цепочки горящих свечей. Словно стая светлячков прилетела к подножию холма и расположилась на земле извилистой линией, изогнутой в форме замысловатой петли. Кольцо огоньков охватывало сосну и, не смыкаясь, двумя линиями уходило к сцене. Темнота пахла водорослями и свежей сосновой смолой. Сахемоти вошел в светящийся круг, приблизился к сосне и опустился на колени. Его взгляд остановился на светлом пятне — том месте, где Анук срезал кусок коры. «Прости, что вынужден так поступить с тобой, — мысленно сказал он дереву, глядя, как оно плачет смолой, затягивая рану. — Но, боюсь, это только начало».

Сахемоти низко склонился, коснувшись лбом сложенных перед собой рук, и зашептал заклинание на мертвом языке комма, предшественнике древнекиримского. В доисторические времена, когда острова Кирим носили другое имя и не было там еще ни городов, ни дорог, а только одни бесконечные леса, полные звериных богов, это заклинание было известно каждому охотнику и лесорубу. Сахемоти просил у сосны прощения за то, что собирался с ней сделать, уговаривал ее не держать на него зла и не мстить ему и обещал устроить ей скорое новое рождение в вечных лесах Небесной Заводи. Анук сидел на корточках по соседству, за линией огоньков, и внимательно слушал. «Странный у меня братец, — думал он. — Демона или смертного ему убить — что комара прихлопнуть, а перед деревом распинается».

«Цукиеми все-таки умница, — думал тем временем Сахемоти, пока его губы шептали слова молитвы. — Этот так называемый Везунчик действительно не человек. Подумать только, если бы не ее наблюдательность, я и внимания бы на него не обратил…»

Сахемоти вспомнил, как, будто любуясь облаками, попытался нащупать в невидимом срезе мира внутреннюю сущность этого парня и обнаружил… пустое место.

«Я смотрел и не видел, словно внезапно ослеп… Очень плохо. Как же это у него получается? Непроницаемая маска? А что под ней? Интересно, как он узнал обо мне? Увидел танец Отражения Солнца — и догадался? Нет — он нанялся в артель гораздо раньше, еще в Асадале. Когда возрождение старинного театра еще обсуждалось, а Кагеру только-только начал подыскивать подсобных рабочих и музыкантов… Мог ли этот невидимка случайно увидеть меня и распознать в новом теле? Маловероятно… если только ему не подсказали».

Мысли Сахемоти обратились к Кагеру. Мог ли мокквисин предать его?

«Если ему хоть сколько-нибудь дорога жизнь — не мог. Он ведь знает, что́ с ним сделают в случае неповиновения. Хотя… после его полета в огненный ад нельзя быть уверенным ни в чем. Ни один бог не решился бы на такое безумство. А этот колдун, похоже, решил, что ему терять нечего. Ну, если только это он нас выдал, скоро он поймет, как заблуждается…»

Сахемоти подумалось, что он зря и невовремя отослал Кагеру в столицу. Опытный чародей, знаток безымянных богов, был бы сейчас очень кстати…

«В обычных маскирующих заклинаниях есть одна неудобная, но в нашем случае полезная сторона — они работают в обе стороны. Я не могу разглядеть невидимку, но и он не видит меня. Все равно, что надвинуть на лицо шапку. Чтобы кого-то увидеть, ему надо раскрыться самому. Правда, этот парень опознал Цукиеми… Впрочем, для этого хватило бы обычных мозгов…»

По тыльной стороне ладони Сахемоти пробежал муравей. Где-то рядом сопел Анук, терпеливо дожидаясь начала ритуала.

«Допустим, мне удастся его спровоцировать — и он раскроется… Не исключено, что мне вовсе не понравится то, что я увижу. Возможно, я пойму, что мне с этим попросту не справиться. А если он все-таки шпион? Есть старый верный способ в этом убедиться. Но его оставим на крайний случай…»

Сахемоти договорил последние слова заклинания, выпрямил спину и взглянул наверх. Ровный сосновый ствол уходил в шелестящую темноту.

— Эй, Везунчик! — позвал он. — Спускайся! Я же знаю, что ты там!

Глава 20. А тем временем Кагеру…

Княжий град Асадаль справедливо славился как один из прекраснейших городов империи. Всякий, кто смотрел на него со стороны порта, согласился бы с этим. Холмы в зеленом бархате садов, увенчанные многоярусными храмами; сотни кораблей у причалов, похожие на огромных бабочек и стрекоз, нарядные люди, гуляющие по набережным, купцы и моряки со всего мира. Спросят: а как же городские стены, форты, сторожевые башни, без которых не обходился ни один сколько-нибудь крупный город на материке? Они давно снесены по приказу императора. Столица Кирима встречает гостей, широко распахнув двери, словно прекрасная гостеприимная хозяйка, с легкой улыбкой на лице, означающей всё что угодно.

С изнанки Асадаль грязнее и непригляднее, словно штопаное домашнее платье. Местные жители, прибывающие в столицу из долинного Нана и из северных префектур, должны миновать городское кладбище, трущобы, скотобойни, разнообразные государственные и частные мастерские, бесконечные ряды однообразных складов, неказистые пригороды, и только потом они доберутся до Северной таможенной заставы. Заплатив въездную пошлину, они попадут, наконец, в кварталы, напоминающие тот Асадаль, который когда-то так поразил маленького Мотылька. Сразу за заставой красочной стеной теснятся гостиницы разного ранга, таверны и чайные домики для приезжих и местных любителей гульнуть. Приличные горожане стараются не селиться в этом районе, если не заставит крайняя нужда.

Чайный домик «У Прекрасной Азалии» имел репутацию одного из самых захудалых притонов квартала у Северной заставы. Его хозяйка, эта самая Прекрасная Азалия, склочная неопрятная старуха, хвалилась, что в молодости была знаменитой кисэн и, словно княжеская дочь, даже не знала, как выглядят деньги. К старости от ее баснословной красоты не осталось и следа, а денег она по-прежнему почти не видела, правда, по другой причине — ее посетители предпочитали столоваться в долг или расплачиваться краденым. Прекрасную Азалию это устраивало. Она давала приют ворам, занималась сводничеством и собирала сплетни для всех, кто ей платил. Старуха настолько привыкла, что в ее чайный домик приходят за чем угодно, кроме чая, что даже не удивилась, когда ее порог переступил мужчина в сером одеянии монаха.

«Этого вора я не знаю, — подумала она, кланяясь гостю и стараясь разглядеть его лицо, спрятанное под низко надвинутой соломенной шляпой. — Чем со мной сегодня расплатятся за кров и стол? Не храмовой ли утварью?»

— Мир сему дому, хозяйка, — раздался хрипловатый голос из-под шляпы. — Славный домишко. Тихий, уединенный. А можно ли получить в этом гадюшнике чистую комнату с жаровней и ужин не из человечины?

Старуха угодливо захихикала, обшаривая взглядом гостя, который, к слову, и не подумал снять шляпу — видно, знал, куда пришел.

«Ишь ты, не вор, — подумала она, глянув на его руки. — Неужели и впрямь монах? Не иначе как назначил свидание какой-нибудь шлюхе и думает, что здесь сможет развлечься без помех».

— Всё, что пожелает преподобный, — зачастила она, ощерив в улыбке черные зубы. — Есть прекрасная комната с жаровней, пять сортов зеленого чая и бобовая паста с грибами на ужин…

Монах хмыкнул под шляпой.

— Бобовую пасту скорми псам, — сказал он. — У меня сегодня будут важные гости. Придут поздно, ближе к полуночи.

— Приготовить стол?

— Да уж лучше не надо, — монах окинул брезгливым взглядом сумрачное помещение с паутиной по углам и сунул старухе связку медных монет. — На соседней улице я вроде как видел приличную таверну, притащи оттуда доброй еды. Только смотри мне, старуха — никакой бобовой пасты! Жареное мясо, да побольше, и рисовый самогон, да покрепче.

«Ого, монах настроен решительно. Похоже, ночка будет веселая», — отметила Прекрасная Азалия.

— На сколько гостей покупать припасы?

Почему-то этот простой вопрос заставил монаха замешкаться с ответом.

— Купи на все деньги, — решил он наконец. — Я пока и сам не знаю.

К закату все было готово: единственная гостевая комната подметена, настелены свежие циновки, накрыт стол. Монах с невозмутимым видом уселся на лучшее место и так близко пододвинул к себе жаровню, что, казалось, вот-вот подожжет себе рукава. Раздираемая любопытством Прекрасная Азалия хлопотала вокруг стола, стараясь втянуть монаха в разговор и мимоходом заглянуть ему под шляпу.

Если бы она не так суетилась, то наверняка заметила бы, что на улице творится неладное. Обычно жизнь в квартале у Северной заставы бурлит до поздней ночи, а нынче улицы подозрительно рано опустели, только болтались, залив глаза, самые горькие пьяницы. В окрестных домах капризничали дети, собаки скулили и просились под крышу. Из-под крыльца чайного домика Прекрасной Азалии вылез домовой квисин, похожий на тощую лопоухую крысу, и удрал в сторону городских ворот, испуганно озираясь. Даже цикады умолкли. Незадолго до полуночи вокруг чайного домика воцарилась тяжелая тишина.

— Что ж вы шляпу-то не снимете, преподобный? — не умолкая, болтала старуха. — Думаете, я такая любопытная? Нет, мне совсем не интересно, только о вашем удобстве и забочусь. Посетитель, так сказать, всегда прав. У меня в доме гость может быть спокоен за свою репутацию. Даже святому человеку порой надо немного развеяться, уж кому, как не мне, это понимать. Говорила ли я вам, преподобный, что в юности я была известнейшей…

Болтовню старухи внезапно прервали. Долгий заунывный вой долетел откуда-то со стороны ворот и постепенно затих вдалеке.

— Храни нас Семизвездный! — старуха побледнела. — Это еще что за напасть?

— Пес где-то воет, — равнодушно отозвался монах.

— Люди говорят, если в небо воет, то к пожару. А если в землю — то к смерти. Тьфу, тьфу, нечисть… Ой, опять!

Вой донесся снова, на этот раз ближе. Многоголосый, наводящий жуть. Снаружи послышался звук шагов, и в дверь поскреблись.

— А вот и гости. Слышишь, хозяйка?

Совсем недавно старуха лопалась от любопытства, а теперь ей почему-то совсем расхотелось открывать. «Надо было сразу выставить этого монаха», — с раскаянием подумала она.

— Мне что, самому открывать? — недовольно спросил монах.

— Сейчас, уже иду….

С замирающим сердцем Прекрасная Азалия отворила дверь, сама не зная, кого увидит, но заранее страшась, — и попятилась, не находя слов от изумления. Перед ней стояла женщина в великолепном одеянии из алого и черного шелка. Полы и рукава платья были так пышны, что едва проходили в дверь, а вычурная, украшенная гребнями, шпильками и подвесками прическа доставала до потолка. Лицо женщины было скрыто за расписным веером. Рисунок на веере, как и вызывающе яркая расцветка платья, ясно указывали на статус гостьи.

«Это же кисэн высшего ранга! — поняла потрясенная старуха. — Вот так монах! И откуда у него такие деньжищи? Храмовую казну разграбил, что ли?»

— Неужели я первая? — раздался из-за веера медовый певучий голос. — А, нет, кто-то меня опередил…

Роскошная кисэн, потеснив бормочущую приветствия старуху, проплыла в гостевую комнату. Снова раздался стук в дверь. Прекрасная Азалия помчалась открывать.

Третьим гостем оказался монах в точно такой же шляпе и рясе монастыря Семи Звезд — плечистый, воняющий мокрой шерстью, похожий на переодетого разбойника.

— Гляжу, меня опередили, — буркнул он, врываясь в чайный домик. — Надеюсь, сожрали еще не всё. Гр-р, проголодался!

Не успела Прекрасная Азалия и рта раскрыть, как в дверях показалась еще одна разодетая красавица. Она была меньше ростом и изящнее первой, и волосы у нее были темно-рыжие.

— Ага, вот и наши собираются! — прощебетала она, пряча лицо за веером. — Ух, повеселимся! Не запирайте, тетушка, я видела у калитки еще троих…

«Да у монахов Семизвездного сегодня просто праздник какой-то!» — подумала хозяйка, снова устремляясь к двери.

Через мгновение в домике толпилось уже шестеро гостей. Прекрасная Азалия уж и забыла, когда в последний раз принимала столько посетителей сразу. К странному обществу присоединились два худых молчаливых монаха в надвинутых до подбородка соломенных шляпах и две смешливые кисэн, хихикающие за неизменными веерами. Вся компания, толкаясь и вполголоса переговариваясь, словно это были старые знакомые, направилась в гостевую комнату. Азалия сунулась было вслед за ними, но на ее пути встал громила в рясе.

— А ты ступай себе, мамаша, пока отпускают, — и с этими словами бесцеремонно вытолкал ее за дверь.

«Вот ведь распутные твари! Подумать только, и на это безобразие идут наши пожертвования! — в праведном гневе подумала старуха (в жизни не отдавшая на храм ни медяка). — Ишь, „отдыхай!“ Как бы не так! Чтоб мне провалиться, если я не увижу ваши гнусные лицемерные хари и не прослежу, что за разврат вы там чините!»

Прекрасная Азалия выскользнула на улицу, обогнула дом и подкралась к гостевой комнате со стороны двора. На вощеной бумаге двигались тени, изнутри доносилась застольная болтовня кисэн, которую время от времени заглушало рыкание громилы. Вытащив из прически шпильку, старуха проковыряла крошечную дырочку в оконной бумаге и прижалась к ней глазом. Однако, вот неудача — ничего не увидела, кроме спины рыжей кисэн, точнее, ее изящного затылка, подчеркнутого волнистой линией воротника. Старуха принялась орудовать шпилькой, чтобы расширить отверстие. Неожиданно ей померещилось, что на затылке у кисэн появились круглые желтые глаза и эти глаза смотрят на нее в упор. «Что за глупости!» — одернула себя старуха, глядя, как кисэн, не оборачиваясь, поднимает руку и звонко щелкает пальцами. В тот же миг свет погас в глазах Прекрасной Азалии. Не издав ни звука, она тряпичным кулем свалилась на землю.

— До чего же назойливая старуха, — кисэн наконец опустила веер, открыв на всеобщее обозрение мохнатую лисью мордочку. — Но стол накрыла на удивление неплохой… Так о чем ты там, братец? О какой-то дыре?

— Я сказал: «Ну и дыра этот Асадаль!» — монах-громила сбросил шляпу, клацнул желтоватыми медвежьими клыками. — А похвальбы-то! «Жемчужина восточных островов! Второй Сонак»! Тьфу, помойка-помойкой. Домишки жалкие, улицы кривые…

— Ты просто прибыл в город не с той стороны. Северная застава…

— При чем тут северная застава? Я вылез из колодца в соседнем дворе. Местные жители, скажу вам, чего только не набросали в этот колодец! Кому бы понравилось, только оказавшись в незнакомой стране, тут же напороться на распухший труп с удавкой на шее?

— Где труп? — встрепенулась кисэн-хохотушка с мордочкой куницы.

— Да, где? — облизнулась вторая.

— Э нет, я первая спросила! Свежий или подтухший?

Гости убирали за пояс веера, развязывали и снимали шляпы. У семи из них на месте лиц скалились звериные морды.

Восьмым был Кагеру.

— …я не была на островах Кирим уже лет триста, а вы?

— Что здесь делать-то, сестрица? Скучное место, провинциальное. Множество мелкой трусливой нечисти, а крупной нет совсем. Деревня и есть деревня.

— Уж скорее кладбище. Неужели никто кроме меня не участвовал в той войне? Помнится, драка была страшная…

— …часто ли бываю в Сонаке? Да каждый год! Последний раз был в прошлом году, когда меня послали искусить одного зазнавшегося подвижника из храма Маго…

— Не искусить, а попросту напугать до смерти! Ха! А помнишь…

Демоны хохотали, делились воспоминаниями и впечатлениями, не забывая налегать на мясо и самогон. Все быстро захмелели, разговоры становились всё громче и бессвязнее, шутки глупее и непристойнее. Кисэн строили глазки монахам, намекая, что флиртом дело не ограничится. Один Кагеру не участвовал в разговоре, ничего не ел и не пил.

— Эй, монах, что загрустил? Выпей со мной! — тощий демон с волчьей мордой пихнул ему в руки чарку.

— Не хочу.

Все как будто только этого и ждали. Болтовня прекратилась как по волшебству, и семь пар желтых глаз уставились на мокквисина. У Кагеру пробежали мурашки по спине, хотя он считал, что ему, ушедшему за грань жизни и смерти, бояться уже нечего.

— Высокопоставленный демон имперской преисподней угостил тебя рисовым самогоном, — прорычал громила с огромными клыками, — а ты, ничтожный, ответил: «Не хочу»? Кем ты себя считаешь, смертный?

«Чародеем, который ловил таких, как ты, в тушечницы», — подумал Кагеру. Однако вслух ничего не сказал, потому что давно уже не был тем колдуном, да и злить демонов не собирался. К чему сердить тех, кому собираешься предложить сделку? Кагеру через силу ответил демону дружелюбной улыбкой и сказал, как ни в чем не бывало:

— Время уже позднее. Если гости насытились, может, перейдем к делу?

Глаза клыкастого демона налились кровью, однако его опередила кисэн, пришедшая первой. Ее миндалевидные зеленые глаза украшали хищную морду черной пантеры.

— По-моему, наш смертный друг слишком много на себя берет. Он забыл, что мы договаривались о встрече вовсе не с ним.

— Верно! — поддержали ее сразу несколько голосов. — Где Неправедный Судья, наш собрат? Почему он не явился?

— Семь — нехорошее число. Несчастливое, — нравоучительно заметил демон с вытянутой мордой волка. — Всемером начинать дела нельзя. А ввосьмером — если считать и монаха — и того хуже…

— Вы невнимательны, уважаемые. Нас девятеро.

Кагеру протянул руку к жаровне и опустил туда ладонь, почти касаясь углей. Его губы быстро зашевелились, произнося заклинание призывания. Вскоре под его ладонью сгустилась темнота, и из очага высунулась призрачная голова Тошнотника. В полной тишине волк выбрался из жаровни и улегся рядом с хозяином.

— Скажи им пару слов, Тошнотник.

— Я позвал вас, братья, и вы пришли, — раскатисто прорычал волк. — Теперь вместо меня будет говорить мой хозяин.

Тошнотник уронил голову на пол и закрыл глаза. Он был неразговорчив. Смущенные демоны начали перешептываться.

— Что ж, теперь весь зверинец в сборе, — сказал тощий монах с волчьей головой. — Смертный, мы тебя внимательно слушаем.

Кагеру протянул было руку, чтобы привычно погладить Тошнотника, усмехнулся и сложил ладони на коленях.

— Вы знаете, зачем я созвал вас сюда, в этот забытый богами Асадаль?

— Выпить и закусить! — предположил клыкастый.

— И повеселиться! — подхватили кисэн-хохотушки.

— Всё это так. А еще?

Один из демонов-монахов лениво бросил:

— Он намекает на ту дурацкую историю с какими-то местными божками.

— Да-да, которые строят театр на побережье, — кивнула кисэн-пантера. — Я бы задержалась тут и посмотрела, что у них получится, а вы, ребята?

— Нет уж! Театр? Это же смертельно скучно! То ли дело бои сколопендр с гадюками…

— По-моему, мы зря тащились в такую даль…

Кагеру приказал себе успокоиться и мягко сказал:

— Я вас вообще-то не на премьеру пригласил, уважаемые бесы. Театр — это только прикрытие. Два бывших киримских бога — морское божество Сахемоти и огненный демон, имени которого я не знаю, — собираются под видом представления провести какой-то ритуал.

— Какой-такой ритуал?

— Могу только предполагать. Вероятно, они хотят каким-то образом вернуть себе часть прежних возможностей. Пока не поздно, их надо остановить. Сейчас они оба заключены в смертные тела, времени у них немного, и потому они действуют очень быстро…

— Не ты ли и одарил их телами, колдун? — хмыкнула кисэн-пантера. — А теперь предлагаешь нам это расхлебывать? Почему мы вообще должны заниматься этим делом?

— К тому же этот бывший божок, как его там, формально ничего не нарушает, — сказал со скучающим видом демон-волк. — Он просто ставит пьесу, выполняя каприз местной княгини. Да, в конце концов, пусть себе трепыхается. Его имя забыто…

— Но я его знаю, — заметил Кагеру, и нарвался на презрительный ответ:

— Ты его раб. В твоих устах оно не имеет силы.

— Не пойму, в чем сложности, — заявила кисэн-лисица, обмахиваясь веером. — Через несколько десятков лет земное тело этого божка умрет, и он снова вернется в океан.

«Несколько десятков лет» Кагеру не устраивали. Он подозревал, что у него нет и нескольких месяцев.

— Неужели имперцы до того заплыли жиром, что не почешутся, даже если их ткнуть носом прямо в заговор? — сквозь зубы процедил он.

— Да ты, червяк, никак принимаешь нас за лакеев Небесной Иерархии? Ты хоть осознаешь, с кем связался?!

— Вполне, — холодно ответил Кагеру.

О реальном статусе этих демонов в Нижнем мире мокквисину заранее сообщил Тошнотник. Кагеру прекрасно знал, что они отнюдь не адские сановники и даже не чиновники подземной канцелярии, а бродячие по мирам воздаяния наемники для выполнения разных грязных поручений в Среднем мире. Именно таких бесов Кагеру и просил его подобрать для своего плана.

Идея обратиться за помощью к врагам возникла у Кагеру давно, но он долго не мог пересилить свое отвращение к имперцам. Наконец желание освободиться победило принципы. Немаловажную роль сыграло и то, что Сахемоти с Ануком не подозревали, что мокквисина не бросил его демон-волк. Тошнотник же не просто вернулся к хозяину, но еще и привел за собой целый хвост бывших адских сослуживцев.

— Я прошу вас не об услуге, и уж тем более не о милости, — сказал Кагеру. — Если боги Небесной Иерархии прищемят хвост Сахемоти, мне от этого никакой выгоды нет. Но если братья-заговорщики вдруг бесследно исчезнут — выиграете и я, и вы…

— О последнем пункте поподробнее, — хищно мурлыкнула кисэн-пантера.

— Да, плата! — демоны оживились. — Самое интересное — чем будешь расплачиваться за услугу?

— Как водится, собой, — Кагеру любезно улыбнулся. — Забирайте мою душу в огненный ад. С телом делайте что хотите.

От такого щедрого предложения демоны-наемники даже притихли.

— О! — восхищенно выдохнула бесовка-лисица. — Первый раз вижу смертного, который сам рвался бы в преисподнюю!

— Чую, темнишь, чародей, — прорычал клыкастый громила. — Вроде, поначалу ты не выглядел полным идиотом… Но предложение мне нравится.

— М-м-м, душа колдуна!

— Свежее мясо!

— И по доброй воле!

Желтые глаза разгорелись, пасти приоткрылись и наполнились слюной. Демоны уставились на Кагеру так, словно он уже превратился в основное украшение застолья.

«Только убейте поганца Анука и загоните в море Сахемоти, — подумал мокквисин, — Дайте только мне освободиться, и я покажу вам, адские отродья, кто станет главным блюдом на моем праздничном пиру».

— По рукам, — сказал он. — С морским богом делайте что хотите. Меня равно устроит, если он развоплотится или вернется в океан рыбой. Но мальчишка, огненный демон, должен быть уничтожен полностью и безвозвратно. Выполните свою часть договора — и я ваш.

Глава 21. Шпион на сосне

— Как ты меня увидел? — раздался из темной кроны смеющийся молодой голос.

Анук подскочил, словно его ужалил муравей.

Сахемоти остался стоять на коленях.

— Я был уверен, что ты влезешь на эту сосну, Везунчик, — сказал он, глядя вверх, в темноту. — Я нарочно велел брату окопать ее и украсить цветными веревочками, чтобы ты случайно не перепутал дерево, а мне не пришлось тебя долго искать. Кроме того, это ближайшая сосна к сцене. С остальных толком не разглядеть ритуал. Можно было бы, конечно, спрятаться под сценой, но вдруг я решил бы проверить? А на сосну я бы точно не полез.

Наверху хмыкнули:

— Что-то мне подсказывает, что ты и теперь на нее не полезешь.

— Да кто там? — сердито спросил Анук. — Что еще за Везунчик?

— Самый любознательный и глазастый из наших рабочих, — объяснил брату Сахемоти. — Скорее всего, шпион Небесной Иерархии.

— Шпион? Вот чепуха-то! Я простой помощник плотника!

— Ты такой же плотник, как я актер.

— Ха! Несколько сотен человек, в том числе княгиня и весь ее двор, без ума от твоей игры, пения и танца. Если ты не знаменитый актер, то очень ловко им притворяешься.

— Слезай-ка вниз, «простой помощник плотника» — познакомимся.

— А расскажешь, зачем разукрасил сцену ракушками и свечами? — дерзко поинтересовался шпион, и не думая спускаться. — Я прямо лопаюсь от любопытства.

— Уж конечно, иначе бы ты сюда не полез.

— Брат, да что ты с ним рассусоливаешь?! — воскликнул Анук. — Давай стряхнем его оттуда, привяжем к сосне и побеседуем начистоту! Хочешь, возьму допрос на себя? Я давно не упражнялся…

— Не спеши. Поначалу его надо оттуда достать.

— Вот именно, — поддакнули сверху.

— Легко! Могу поджечь сосну. Да, в конце концов, просто залезу туда и скину его!

Вместо ответа сверху прилетела с силой пущенная шишка. Бросок оказался удачным — Анук с ругательством схватился за ушибленную голову.

— Сказал же, подожди!

Сахемоти едва успел перехватить младшего брата, который вспыхнул от бешенства и кинулся к сосне, забыв о веревочной ограде.

— Разве забыл, какой мы собираемся проводить ритуал?

Анук нахмурился было… и вдруг успокоился. На его лице проступила ядовитая ухмылка.

— Разумеется, старший брат, — сказал он с преувеличенной покорностью, отступая и снова садясь на корточки. — Я не посмею тебе мешать. Только вот на избранном тобой для ритуала древе сидит этот выродок. Не помешает ли он?

— С его участием ритуал пройдет даже успешнее, — серьезно ответил Сахемоти. — Везунчик удовлетворит свое любопытство…

— …а уж местные квисины-то как будут довольны! — злорадно подхватил Анук.

Наверху зашуршало, посыпались сухие иглы и мелкие ветки, и невидимый Везунчик с легким беспокойством спросил:

— Что за ритуал-то? Может, сначала вкратце расскажете?

— К чему рассказывать, — ответил Сахемоти, концентрируясь на белом пятне срезанной коры, — если можно все увидеть своими глазами?

— Или даже принять участие… — съязвил Анук.

Взгляд Сахемоти погрузился в истекающую смолой древесину, словно нож знахаря в больное тело. Он кожей почувствовал, как дрогнуло дерево, сопротивляясь вторжению, но теперь это заботило его не больше, чем чернокнижника — хватающая его за руки жертва. Бесстрастное сознание бывшего бога пронизывало плоть дерева, отыскивая видимые ему одному линии и знаки и выуживая их на поверхность.

Из-под краев среза выступили капли прозрачной смолы. Вскоре белеющий в сумраке срез водянисто заблестел и в середине проступил сложный графический символ. На Старшей речи он читался как «отражение». На ощупь знак был влажным и холодным, как и положено куску зеленоватого льда. Огоньки свечей мигали в зеркальной поверхности льдинки, как звезды в море.

Высоко над горой задул холодный ветер. Зашумели и заскрипели сосны, заплясали огни свечей. На песок упало еще несколько шишек, но на сей раз Везунчик был ни при чем.

— Что-то похолодало, — послышалось сверху. — Руки мерзнут. Наколдуй ветерок потеплее, что ли?

Сахемоти даже головы не поднял. Он беззвучно шевелили губами, не отводя глаз от среза. Водянистый блеск знака угасал, его поверхность покрывалась сеткой морозных узоров. Что-то холодное и легкое с тихим шорохом посыпалось с неба. Анук провел рукой по макушке, отряхивая волосы, и обнаружил, что это вовсе не снег, как он сперва решил, а сухие сосновые иглы. С каждым мгновением иглопад все усиливался. Иглы сыпались дождем, укрывая голову и плечи Сахемоти серой колючей накидкой. Шорох становился громче, к нему добавилось постукивание и треск. Упала ветка, другая, сначала маленькие, потом побольше. Со звонким хрустом от ствола отскакивали пласты сухой коры…

— Ты что делаешь? Загубишь такое хорошее дерево!

Теперь в голосе Везунчика отчетливо прозвучала тревога.

— Ты просто выражаешь возмущение или желаешь получить ответ?

— А сам-то как думаешь?!

— То есть, любопытство все еще преобладает над страхом. Хорошо… объясни ему, Анук.

Анук фыркнул и торжественно объявил:

— Мастер Терновая Звезда, знаменитый актер, великий чародей и мой старший братец, намеревается засушить это дерево и вывернуть его наизнанку. Угадай, шпион, где ты окажешься, если не слезешь?

Наверху молчали.

Анук злобно засмеялся, потирая ушибленную макушку.

— Небось надеялся, тебя просто заморозят до смерти? Нет, так просто от нас не отделаешься! Тебя тоже вывернет, вместе с сосной. А все шишки с этого избранного древа набьются тебе в кишки и застрянут там на веки вечные, после чего ты отправишься верхом на этой сосне прямиком в Нижний мир. Имперский шпион с шишками священной сосны в заднице — отличная растопка для адского огня…

— Да, огонек бы не помешал, — отозвался Везунчик. — Тут немного прохладно.

— Брат, он нам не верит.

— Подожди, — отмахнулся Сахемоти. — Не мешай. Сейчас поверит…

Несколько мгновений возле сосны было тихо, только шуршали опадающие иглы. Вдруг Анук ахнул и быстро отполз в сторону.

— Тень! — ткнул он пальцем в сторону сцены. — Сюда ползет!

Неспешно заполняя коридор между свечками, из-под сцены толчками вытекало нечто кромешно-черное. Странная субстанция напоминала смолу, над ней курился не то дымок, не то туман, но при этом от нее веяло зимним холодом. Дымный черный ручей вскоре достиг сосны и затопил все пространство, огороженное веревочным заборчиком. Свечи мигали и дрожали, словно собираясь вот-вот погаснуть, однако темнота не выходила за установленные Сахемоти пределы. Бывший бог поднялся с колен и теперь стоял по щиколотку в сотворенном им маленьком дымном омуте.

— Не бойся, Анук. Тебе тень не опасна. Разве я просто так велел огородить сосну этим заборчиком? А меня тень не видит. Зато эта сосна сейчас как пылающий факел во тьме Нижних миров. Как маяк, который виден из тысячи преисподних. Как кусок окровавленного мяса среди тысячи акул…

— Ты блефуешь, — раздался сверху самоуверенный голос Везунчика. — Такого обряда нет.

— Если ты о нем не знаешь, это еще не означает, что его нет… Посмотри, Анук, это любопытно: тень обнаружила сосну и начинает ее пожирать.

Дымная чернота стеклась к подножию сосны, густая, словно смоляной вар, обволокла ее и начала подниматься вверх — пядь за пядью.

— Что будет, когда темнота накроет сосну целиком? — спросил Анук.

— Дерево будет поглощено, переварено и …хм… выйдет с другой стороны в вывернутом виде — но уже не в этом мире.

— А, парень? Слышал? Как тебе такие перспективы?

Везунчик ответил не сразу — видно, перспективы его впечатлили. Между тем тень поднялась уже выше человеческого роста. Там, где она прошла, от дерева остался только непроглядно-черный силуэт темнее неба.

— Ты б спустился, — не выдержал Анук. — На что ты надеешься?

Чернота поднималась по стволу. Она уже достигла нижних ветвей. Сахемоти молча наблюдал. Везунчик тихо сидел наверху.

— Слушай, Терновая Звезда, или как тебя там, — наконец сказал он. — Зачем тебе это надо? Я имею в виду — если бы на дереве не было меня? Какая связь между выворачиванием сосны наизнанку и постройкой театра? Я не вижу никакого смысла…

Сахемоти закатил глаза:

— Ну почему никто не верит, что это действительно театр? Почему все считают, что я строю его для прикрытия? Анук, смотри, и этот имперский шпион туда же!

— Я не имперский шпион!

— А кто?

— Скажи, зачем ты строишь этот идиотский театр, и я сразу отвечу.

— Вот смелая сволочь! — восхитился Анук.

«И любопытная к тому же, — отметил Сахемоти. — Смерть на пятки наступает, а ему все неймется. Или у него в запасе есть какие-то фокусы? Так пора уже начинать их показывать!»

Сахемоти надоело препираться с упрямым лазутчиком. К тому же, он порядком устал, вызывая тень.

— Поздно слезать, дружок, — сказал он ласково и вышел из круга, перешагнув через заборчик. — Слишком долго ты раздумывал. Если ты сумел распознать морского демона под иллюзией, так сумеешь и разглядеть, что сейчас творится под нами в Нижнем мире. Теперь спасайся сам, если можешь.

Тень пожрала уже весь ствол, превратив его в колонну потустороннего мрака. Добралась ли она до тех ветвей, где сидел Везунчик, было неясно.

— Вот пропасть бушующего пламени, ее глубина неизмерима, а ужас невообразим смертному, — начал декламировать Сахемоти низким вибрирующим голосом. — Вот каменная плита, подобная тонкой корке, что уберегает Средний мир от ярости огненной преисподней. Вот лес, подобный легчайшей плесени на этой каменной корке. А вот сосна, которую уже почти пожрала тень Нижнего мира. Смотри, как устремляются к ней адские духи! Смотри, как истончается каменная плита!

Словно в подтверждение, от сосны отвалился еще кусок коры. Анук бросил на брата вопрошающий взгляд.

— Зря стараешься, — отозвался Везунчик. — На меня твои песни не действуют. Я вообще не поддаюсь иллюзиям. Не вижу я никакой адской бездны.

Сахемоти замолчал. По его лбу ползла капля пота.

Сосны больше не было — чернота поглотила ее целиком. Дерево, от корней до кроны, превратилось в дымную тень с нечеткими очертаниями. Сердцевина ствола, постепенно разгораясь, начинала наливаться алым пламенем.

— Прощай, шпион, — сказал Анук, на всякий случай отступая подальше от дерева.

— Погоди прощаться, — раздался голос откуда-то из глубин дымной тени. — Оглянитесь, ребята. Это, случайно, не те адские духи, которых ты, колдун, упомянул в песне?

Анук резко обернулся. Из темноты, окружавшей сцену, на него смотрели семь пар горящих желтых глаз.

Глава 22. Битва

Один за другим в ночном мраке проступали черные силуэты. Они приближались плавно и бесшумно, настолько сливаясь с темнотой, что их было бы не разглядеть, если бы не хищные горящие глаза. В какую бы сторону ни поворачивался Анук, везде он натыкался на чей-то пристальный взгляд.

— Брат, ты это видишь?!

— Не двигайся. Они нас окружают…

Красноватое свечение в сердцевине сосны всё усиливалось. Оно пропитало дерево от корней до самого верха, проникло в каждую ветку. Так выглядят деревья во время пожара, за мгновение до того, как рассыпаться и превратиться в ворох пылающих углей. Вскоре вся сосна налилась тусклым багровым светом, бросая отблеск на поляну. Незваные гости вышли из-под покрова тени. Лесные звери — все как один угольно-черные, с горящими глазами. Огромный черный медведь. Два мохнатых горных волка. Пантера. Росомаха…

— Это демоны, — прошептал Анук.

— Ясно, что не бродячий зверинец. Не просто демоны, а нечто гораздо худшее, — отозвался Сахемоти. — Это имперские демоны.

— Проклятие! Нас выследили!

— Точно.

Сахемоти вытер пот со лба.

— Ну почему именно сегодня ночью? Сколько сил отняла у меня эта сосна…

Черные хищники не торопились. Они держались у самой границы света и тени, круг за кругом обходя дерево. В багровом свечении сосны поблескивали грозные клыки — волчьи, медвежьи. Жуткая пасть пантеры… Оскал росомахи…

Братья прижались друг к другу спинами. Анук выругался, сжимая кулаки.

— Откуда здесь взялись имперские демоны? Это что, твое колдовство заработало? Ты не мог их случайно накликать, выворачивая сосну?

— Нет. Я не колдовал.

— Как?!

— В прежние времена я вывернул бы эту сосну наизнанку быстрее, чем ты — зимний носок. Но сейчас у меня почти нет власти в Среднем мире. Только видения, иллюзии… И кое-что в тонком…

— Тогда зачем все это?!

— Проверка. Провокация. Будь Везунчик безымянным богом, он выдал бы себя с потрохами.

— Так, может, он их и призвал?

— Не думаю. Кто бы он ни был, он не умеет колдовать. Совсем. У этого парня абсолютная невосприимчивость к магии. Я попытался внушить ему видение огненного ада, но он его даже не смог увидеть. Потому и не слез. Он не может разглядеть ничего, кроме ракушек, тряпочек и свечек. Представляю, какими дурацкими ему казались наши угрозы…

— Говорил же я, надо было просто поджечь дерево, — прошипел Анук. — Что замолчал, сволочь? Подслушиваешь?

— А как же! — бодро отозвался сверху Везунчик. — Вы будете сосну-то выворачивать?

— Погоди, разберемся с твоими дружками из ада, и тогда ты за все отве…

Внезапно темнота наполнилась многоголосым рычанием. Медведь вскинулся на дыбы, пантера припала к земле…

— Анук! — закричал Сахемоти. В тот же самый миг у него за спиной раздался хриплый выкрик огненного демона, похожий на длинный свистящий выдох:

— Х-хи-и-и-кару-у-у!

Анук выбросил перед собой руки. Между ладонями сверкнула длинная алая искра, стремительно свилась в клубок и взорвалась с грохотом и дымом. Сила взрыва была такова, что демонов разбросало во все стороны. Волки, кувыркаясь, с воем отлетели в темноту, пантеру забросило на сцену, медведь тяжело плюхнулся на задницу. Анук тоже не устоял и упал навзничь, однако его успел поймать Сахемоти. Схватив брата под мышки, он быстро затащил его в круг. Заборчик снесло, почти все свечи погасли.

— Анук, сделай стену! — выкрикнул Сахемоти, нашаривая втоптанные в песок свечи. — Сейчас они вернутся!

Словно в ответ на его слова, справа раздалось рычание, перерастающее в свирепый рев, и в воздух взметнулась длинная черная тень. Казалось, еще миг, и она обрушится на Анука. Но вдруг языки пламени уцелевших свечей ярко вспыхнули и вытянулись вверх огненными прутьями. Они отбросили демона, словно прутья клетки. Пантера взвизгнула, рухнула вниз и быстро отползла подальше от круга свечей. Ее шкура в тех местах, которые соприкоснулись с огненными прутьями, дымилась и кровоточила.

— Молодец, — бросил Сахемоти, отряхивая погасшие свечки от песка и расставляя их заново.

Анук не ответил — он сидел, опираясь спиной о сосну, и тяжело дышал, прикрыв глаза. Казалось бы, теперь ему и дела нет до сосны, что светилась ровным багровым огнем, как хорошо прогоревший уголь. Языки свечей вытянулись к небу, словно раскаленные струны. Звери-демоны больше не осмеливались к ним прикасаться и бродили, как волки вокруг запертых в загоне овец.

— Я что-то не понял, — донесся сверху голос Везунчика. — Почему их сдерживает твой огонь? Разве они не от того же корня?

— Нет, это другой огонь, — ответил за брата Сахемоти. — Так сказать, из другой преисподней. А ты и в видах адского огня разбираешься, помощник плотника?

— С кем поведешься…

Полыхнула вспышка, отвратительно запахло паленой шерстью. Из темноты донесся удаляющийся обиженный рев. Анук опустил руку и посмотрел на Сахемоти. В его глазах плескалось пламя.

— Попытались прорваться, дурачье, — объяснил он. — Ах, старший брат, как же я давно мечтал устроить что-нибудь подобное! Если бы ты знал, как мне этого не хватало! Знаешь, мне снились сны, когда я сидел в клетке… Небо — надмирная тьма. Со всех сторон — только бездна. Звезды как огромные сгустки огня. Вспышки, сполохи, беззвучные взрывы… Так красиво и так страшно… Я был как пьяный и веселился как дитя. Одним взглядом я выжигал целые миры…

— Не трать силы впустую, — сказал Сахемоти. — В этом теле каждое твое обращение к источнику огня отнимает десять лет жизни.

Анук мрачно покосился на него.

— Знаю. Но что делать, ведь ты мне не помогаешь. Все твои силы ушли на эту показуху с сосной…

— Не все. — Сахемоти указал в ту сторону, где шумел прибой. — Вот он, мой источник. Мне бы только добраться до воды…

Анук задумался.

— Прорыв-то сделать можно. А дальше что? Ты уйдешь в море, а я куда денусь?

— Поэтому я и попросил тебя приберечь силы. Нам надо продержаться здесь до утра. Ни один демон, будь он хоть трижды имперский, не способен вынести свет восходящего солнца…

Свечение сосны стало таким ярким, что можно было рассмотреть мельчайший узор на ее прозрачно-пылающей коре. Теперь было видно, как на опушке вылизывает обожженный бок пантера, как на краю сцены, словно резное украшение, застыл столбиком изящный черный зверек — не то ласка, не то куница.

«Всё не так плохо, — подумал Сахемоти. — Внезапное нападение не удалось. До утра продержимся. И все-таки — откуда здесь взялись эти демоны? Вернее — кто нас выдал?»

— Добрый вечер, мастер Терновая Звезда! — раздался знакомый голосок.

На сцене стояла княгиня Касима в своем любимом костюме для верховой езды. В свете сосны оно переливалось всеми оттенками красного, от бледно-розового до черно-багрового. Княгиня была одна, без свиты. Губы кривились в ехидной усмешке.

— С твоего позволения, я отброшу сценический псевдоним и буду звать тебя просто Сахемоти.

Княгиня легко соскочила с настила на песок.

— Оборотень-вани и огненный демон! Низвергнутые боги, которые все никак не могут успокоиться. Надеялись одурачить меня? — в голосе Касимы зазвучал гнев. — Думали, я так наивна, что не смогу отличить театральное представление от противозаконного магического ритуала? Ловко вы устроились — на моей земле, да еще и за мой счет!

— Это ты нас выдала? — выпалил Анук. — Продажная имперская шлюха!

Княгиня картинно раскланялась.

— Зато, в отличие от вас, не изменница. Дом Касима всегда был лоялен императору.

— Хватит обмениваться любезностями. Чего ты хочешь… княгиня? — спросил Сахемоти.

— Я предлагаю вам прекратить сопротивление. Вы же сами понимаете, что обречены. Ваша затея потерпела полный крах…

— На каких условиях?

— Ваши тела будут уничтожены. Ты, Сахемоти, вернешься в море и станешь рыбой, как раньше. Огненного демона мы заберем с собой. Если же станете упрямиться, то вас прикончат прямо здесь… полностью и навсегда. Но…

Княгиня приблизилась почти вплотную к горящим струнам. Ее знаменитые зеленые глаза, не мигая, смотрели на огненного демона.

— … возможен и другой вариант.

Анук отшатнулся, растерянно хлопая глазами.

— Ты о чем? — пробормотал он.

— Мальчик, ты понравился мне с самого начала. С той ночи, когда вы с монахом принесли рукописи в мой летний дворец. Придворные дамы наперебой пытались привлечь твое внимание, но я-то видела, что ты смотрел только на меня…

Лицо Касимы было так близко от Анука, что он мог бы коснуться его, если бы не огненные прутья.

— Я ведь напоминаю тебе кого-то, верно? Жрицу, которую ты когда-то любил? Я не так уж сильно от нее отличаюсь… Пойдем со мной, и я позволю тебе остаться в своем теле, сколько сам захочешь…

— А мне что делать? — поинтересовался Сахемоти.

— Ступай в море. Утони там сам. Демоны проследят.

Сахемоти усмехнулся и только хотел что-то сказать, как Анук вдруг всхлипнул и закрыл лицо ладонями.

— Я не хочу умирать, — сказал он капризно. — Вам-то хорошо, вы бессмертные боги. Одно тело погибнет, другое подвернется. А у меня, кроме этого тела, ничего нет. А оно красивое… и она тоже говорит… и глаза у нее ласковые…

— Нет, — возразил он себе тем же голосом, но другим тоном. — Разве ты не видишь, что она врет?

— Подумаешь? А вдруг нет? Ты хранишь память о тысячах женщин, а я еще не познал ни одной. И при этом вынужден делить твои воспоминания — думаешь, это легко?

Сахемоти кашлянул.

— Извините, ребята, что прерываю вашу беседу. Хоори, Слепящее Пламя, заставь наконец свое тело заткнуться и протри глаза. Настоящая княгиня не смогла бы произнести мое истинное имя.

— Не верь ему, — прошипела Касима. Ее потрясающие изумрудные глаза все еще пытались зачаровать Анука, но лицо стремительно зарастало коротким сероватым мехом, по бокам прорастали острые уши, а соблазнительная белозубая улыбка превращалась в мелкие острые лисьи клыки…

— А ведь и точно — демон, — задумчиво протянул Анук и вдруг молниеносно просунул руку между тонкими языками пламени, схватил лже-Касиму за руку и втянул в огненное кольцо.

Шерсть лисицы вспыхнула, как сухой хворост, раздался ужасный, полный боли женский вопль… и через мгновение от демона-лисицы осталась только кучка черного пепла на песке. Анук вытер руку о штаны, гордо взглянул на брата, и вдруг его лицо побелело, а глаза закатились. Сахемоти подхватил его и осторожно усадил его на землю, с тревогой заметив, как потускнели и истончились огненные стены их убежища.

— Одна готова, — слабым голосом сообщил Анук, открывая глаза. — Мне уже лучше… что-то голова закружилась…

— Брат, ты молодец, — серьезно ответил Сахемоти. — Но мы всё равно пропали. И даже не потому, что твоих сил едва хватило на одного демона из семи. Свечи вот-вот догорят, а запасных у нас нет.

— Ага, я тоже собирался обратить ваше внимание на свечи, — донесся голос Везунчика. — Думаю, до утра вам тут без помощи не продержаться. Поспорим?

— Проваливай, — рявкнул Анук.

— Тут и спорить нечего.

Сахемоти обернулся к огненному демону:

— Брат, пора подумать о прорыве к морю. Лучше бы нам разделиться.

— Бросить меня хочешь? А сам — смыться?!

— Да об этом и речи нет! Но, похоже, нет другого выхода… Поодиночке у нас хорошие шансы…

— Ну давайте, поспорим! — не отставал Везунчик. — Если выиграю я, то вы расскажете мне всю правду о вашем ритуальном театре… или театральном ритуале. А если вы, тогда… ну назначьте сами, что хотите.

— Я тебя правильно понял? — спросил вдруг Сахемоти. — Ты решил выступить на нашей стороне?

Анук взглянул наверх с презрением.

— Сиди уж! Чтобы совладать с демонами, нужен сильный колдун, а не подручный плотника.

— Как знать… Ну так что, спорим?

— Ну давай, — согласился Сахемоти. — Поспорим. Если ты убьешь этих демонов, то я рассказываю тебе всю правду о театре. А если нет — тогда ты рассказываешь всю правду о себе.

— Хотя в этом случае ни рассказывать, ни слушать будет, скорее всего, некому, — съязвил Анук.

Наверху послышалось громкое шуршание, посыпались куски коры и мелкие ветки, и, обняв ствол руками и ногами, Везунчик съехал вниз на землю.

— Всё пузо ободрал! — весело сообщил он, отряхиваясь.

У предполагаемого шпиона Небесной Иерархии оказались раскосые светлые глаза, нос уточкой, высокие скулы и лохматые светло-рыжие волосы, напоминающие разворошенное воронье гнездо. Невысокий и тощий, одетый в бедную крестьянскую одежду, он ухмылялся братьям-богам так приветливо, словно они и не собирались отправить его в вывернутом виде в Нижний мир. Он протянул Сахемоти руку, как равный.

— Договорились, Везунчик?

— Что ж, по рукам… хе-хе… Сахемоти.

И Везунчик вышел за круг свечек.

Дальше все происходило стремительно. Демоны были адски быстры, но Везунчик уходил от их бросков и ударов с неуловимой глазом скоростью. Анук, впрочем, потом утверждал, что Везунчик вовсе не уворачивался, а просто стоял на месте. Две черные волчьи тени бросились на него с двух сторон одновременно. Лязгнули зубы, кто-то хрипло взвизгнул, и волки, столкнувшись в воздухе, врезались в огненную стену. Анук, не раздумывая, добил их своей молнией. Не успела еще угаснуть вспышка, а новые кучки пепла — просыпаться на землю, как из темноты взлетела еще одна тень. Ни единый смертный не смог бы опередить бросок пантеры — в отличие от демона. Черный медведь с недовольным ревом сбил ее на лету ударом лапы и набросился на Везунчика сам.

— Брат, это чудо! — вырвалось у Анука. — Они падают сами, клянусь! Он не колдует! Он… вообще ничего не делает!

Пантера, извернувшись в воздухе, пружинисто упала на лапу и тут же снова бросилась — на этот раз на медведя, — и отвесила ему когтистой лапой увесистую пощечину. Медведь заревел, становясь на дыбы…

— Ах чтоб тебя, паршивая тварь! — вскрикнул вдруг Везунчик, подскакивая на месте. — Я тебе покажу кусаться!

Демон-куница, о которой все забыли, подобралась и тяпнула Везунчика за ногу. Он пнул ее, пытаясь освободиться, но добился только того, что о нем вспомнили медведь и пантера. Стряхивая со штанины куницу, он потерял равновесие и свалился за землю. Пантера прыгнула на него, как воплощенная смерть. Медведь набросился едва ли не быстрее нее…

Внезапно над поляной пронесся оглушительный треск, и через мгновение демонов накрыла рухнувшая сосна. Багровое свечение ствола мигнуло и угасло, как будто кто-то задул огромную свечку. Обряд выворачивания наизнанку завершился.

Братья-боги молча смотрели, как теряют форму раздавленные, пронзенные ветвями демоны, как гаснут ядовито-желтые глаза, как звериные тела распадаются в пепел и впитываются в песок.

— Сказано же, — глухо прорычал демон-медведь, насаженный на острый сук, словно муха на рыболовный крючок. — Сказано… что семь… несчастливое число…

Через мгновение от него не осталось ничего, кроме изрядной кучи черного пепла. Посреди кучи обнаружился придавленный медведем Везунчик — весь в грязи, бездыханный.

— А ведь он выиграл спор! — сказала Анук, с уважением глянув на рыжего шпиона. — Победил демонов, но и сам погиб…

— Нет, не погиб. Он крепко получил по голове, но ничего, оклемается.

— Почему ты так думаешь?

— С ним не может случиться ничего плохого. Я вспомнил, кто это такой. Это Херуки-но ками, бог удачи.

Глава 23. Ким в лагере хваранов

По небу бежали облака, задевая лесистые макушки гор. Монотонно шумели кроны. Во влажном воздухе разлилась тяжесть. Должно быть, ночью будет гроза.

На большой поляне перед домом вонхва шел учебный бой: пыхтение, топот, воинственные выкрики, лязг и звон железа. Мальчики упражнялись только с настоящим оружием — такова была здешняя традиция. Вонхва похаживал поблизости, сбивая стеком верхушки цветущих трав, и, казалось, почти не смотрел на учеников. Клинки в их руках были неудобно развернуты лезвием вниз — это называлось обратным хватом, которым, по словам вонхва, должен был овладеть любой будущий хваран.

— Таким приемам домашние учителя вас не научат, — сказал он, отметая недовольное ворчание учеников. — А они вам весьма пригодятся, когда вы попадете на службу в Небесный город. Нет ничего лучше для боя в тесных коридорах дворца, чем тактика обратного хвата. Разве что искусство быстрого выхватывания меча и молниеносного удара, но этому вам еще предстоит научиться…

Пока вонхва объяснял и показывал, как держать меч, Ким старательно запоминал, не упуская ни единой мелочи. Он уже знал, чем это закончится. Закончив с теорией, вонхва поставит всех в пары, и там кто-нибудь из мальчиков будет гонять его до тех пор, пока он не освоит прием или не упадет от усталости. И хорошо еще, если удастся отделаться парой синяков и порезов. Сеннай как-то показал ему толстый кольцевой рубец на запястье и сказал, что в начале обучения Лиу нечаянно отрубил ему руку. Впрочем потом, следуя Шестому предписанию, он сам же и прирастил ее обратно. «Было так много крови, что я даже немножко испугался», — простодушно признался Сеннай.

Киму повезло — в первую пару ему поставили малыша Мика Аукана. Мечный бой был слабым местом южанина. Не особо напрягаясь, Ким щеголял красивыми атаками по всем правилам фехтовального искусства, заставляя малыша отскакивать и вертеться, шипя от злости, и пропускать один удар за другим. Вот меч коснулся его предплечья, вот хлопнул по шее… Будь на месте Кима другой ученик, южанин уже весь покрылся бы порезами, но Ким все еще не нарастил на сердце крепкий черепаший панцирь и в последний момент либо останавливал клинок, либо поворачивал его плоской стороной.

Увидев в очередной раз лезвие, застывшее напротив его носа, Мик побагровел от бешенства и что-то провыл на своем родном наречии. Воздух над его головой завибрировал, и через мгновение над головой Мика, словно капюшон кобры, выступили из пустоты его боевые духи. Со стороны это выглядело так, будто над головой и плечами мальчика возник нимб из огромных черно-красных шевелящихся сколопендр. Словно за его спиной распахнулся жуткий веер, мгновенно превратив маленького бойца в отвратительного демона.

Обычный человек не увидел бы их — даже если и смог бы, то попросту не успел. Время на поляне словно ускорилось вдвое. Движения Мика стали точными и сверхъестественно быстрыми. Ким, не раздумывая, отскочил назад и кинулся наутек в ближайшие кусты. Он знал, что с адскими тварями из джунглей Лесного Аукана ему не справиться. А собственными боевыми духами он пока еще не обзавелся.

Сколопендры одновременно качнулись вперед, как подхваченные волной водоросли, готовясь преследовать врага. Но вонхва, только что рассеянно смотревший себе под ноги, вдруг оказался возле Мика и с размаху хлестнул его бамбуковым стеком по лицу. Малыш споткнулся, вскрикнул и схватился за щеку, сколопендры растаяли в воздухе. Учитель молча указал стеком на трухлявый ствол у края поляны.

— Обуздать духов иной раз сложнее, чем призвать, — сухо сказал он. — Посиди, успокойся. Заодно исцелишься.

Мик злобно фыркнул, однако сказал:

— Простите, учитель.

Повернувшись к кустам, из которых осторожно высунулся Ким, он неожиданно поклонился и ему.

— Прости, брат. Я думал, ты надо мной издеваешься.

Вонхва нахмурился. Извинение перед Кимом, по его мнению, было лишним.

— Зачем ты останавливаешь меч? — переключился он на Кима. — В бою ты тоже будешь поворачивать его плоской стороной? Думаешь, мы здесь занимаемся танцами? Твоя рука должна привыкнуть разить в полную силу!

Мик отправился на указанное место, сел на колоду и сложил руки на коленях. Несколько глубоких вздохов, и лицо подростка разгладилось, выражение одержимости сменилось покоем, алая полоса от удара начала бледнеть на глазах. Когда она пропала полностью, Мик как ни в чем не бывало вскочил со ствола, а вонхва объявил:

— Меняемся!

Ким стоял на краю поляны, успокаивая дыхание. По спине стекал пот, сердце колотилось. «Только не Лиу!» — мысленно взмолился он. Бешеный Мик пугал, но Лиу, с его искусными и жестокими атаками, мог и серьезно ранить. И то, что потом он был обязан залечить все нанесенные раны, как-то не успокаивало…

— Ким и Дон, Лиу и Сеннай. Сеннай, активнее веди бой! Лиу, не калечить!

Ким вздохнул с облегчением и почти радостно отвесил Дону ритуальный поклон. Дон гордится своей выдержкой, он ни единого лишнего движения не сделает, не взвесив его целесообразность. Иногда Дон Гван напоминал Киму его побратима Рея, — каким тот был в молодости — только без его всесторонней образованности. Дон ко всему относился крайне серьезно и ответственно. К обучению, к своим обязанностям старшего, к чародейству… Это ему и мешало. Из всех детей Ветра и Луны у него были самые слабые способности к магии. Даже боевые духи у него напоминали прозрачные, почти невидимые тонкие сети. Когда он не без труда призывал их, казалось, что солнце уходит в облака и на мир опускается серая хмарь. Добродушный Сеннай, и тот с легкостью рвал эти невидимые сети. Но против простых смертных это работало.

Вот и Ким вскоре почувствовал, что его как будто опутывает тончайшей липкой паутиной. «Нет уж», — подумал он и, преодолевая слабость, сделал выпад, целясь Дону прямо в лицо. Конечно, он не стал бы его ранить (еще чего, лечить потом!), но противник-то этого не знал. Дон отшатнулся назад, невидимая колдовская паутина словно лопнула. Ким тут же прыгнул вперед и приставил лезвие к его шее.

— Ты убит!

— Еще раз! — потребовал Дон, хмурясь.

Ким отступил, вставая в стойку, и раскланялся. Истинный хваран всегда вежлив с противником. После боя он непременно поклонится трупу врага и поблагодарит его душу за доставленное удовольствие. Горделиво оглянулся назад — смотрит ли учитель, — и тут же услышал детский голос:

— Старшие братья… простите, ужин готов!

У края поляны стоял оруженосец-нандо, одетый в цвета Ёнгон, и с восхищением таращился на поединок Лиу и Сенная. Нандо не умели вызывать духов, но их учили их видеть. Ведь в бою вместе с хвараном сражается его дружина. Духов и богов призывает только командир, но духи должны знать его свиту, а свита не должна их пугаться.

Дремавший на кочке вонхва встрепенулся и объявил, что тренировка закончена.

Тайный учебный лагерь хваранов располагался в длинной узкой долине, заросшей редким сосновым бором. Хлипкие деревянные постройки ярусами взбирались на склоны гор. Кима здесь многое удивляло. К примеру, как такой большой лагерь мог годами оставаться тайным. И зачем он вообще нужен, весь этот лагерь? Неужели все затеяно ради каких-то четырех мальчишек?

Да, будущих хваранов здесь в самом деле обучалось всего четверо. Однако это были далеко не все обитатели долины. С порога просторного дома вонхва, где в отдельном крыле жили мальчики, каждый вечер виднелись десятки огней, и слышались звуки хоровых ритуальных песен. Там, внизу под горой, раскинулся лагерь нандо: длинные дома-бараки под легкими крышами из коры, с плетеными стенами для защиты от ветра.

Вместе с каждым из хваранов воспитывался и его личный отряд. За Кимом тоже закрепили нескольких мальчишек из дома Ёнгон. Они совершенно не помнили его, — десять лет назад им было по три-четыре года, — но приказ приняли без рассуждений. Все они были выходцами из семей потомственных вассалов Ёнгонов, и каждый считал, что удостоился огромной чести быть выбранным в свиту хварана. У нандо были свои наставники и слуги. А еще там постоянно жили повара, уборщики, дровосеки… словом, всего в Горах Цветов постоянно или временно обитало более двухсот человек.

Из лагеря оруженосцев, огибая усадьбу вонхва, вела широкая тропа. Она взбиралась в гору и приводила к воротам небольшого деревянного храма. Храм разочаровал Кима — он ожидал увидеть там нечто необыкновенное, но там всё было в точности так же, как в монастыре Иголки. Все те же раскрашенные статуи богов Небесной Иерархии. В храме всегда было чисто, горели ряды свечей, на алтарях лежали свежие цветы. Вот только монахов там не было ни одного. За храмом ухаживали нандо, они же приносили богам жертвы под руководством своих наставников. Хвараны никогда туда не ходили. Только основательный Дон иногда заглядывал — сжечь молитвенную палочку да проверить, все ли в порядке.

За храмом, на границе леса, стояли ворота. Просто деревянная арка, полированная, черная, без всякой изгороди — на островах Кирим такая звалась бы торием. За воротами сразу начинался густой лес. Ходить за эти ворота вонхва в первый же день строго-настрого запретил. Насчет того, что скрывается в лесу за воротами, среди мальчиков ходили разные слухи и домыслы. Если смотреть издалека, можно было рассмотреть на лысой вершине горы высокий деревянный частокол. Но что там, за ним?

Стол в трапезной в доме вонхва был уже накрыт. Хвараны готовили себе еду только в лесных походах, обычно ее приносили из лагеря нандо. Умытые, переодевшиеся в чистое мальчики расселись вокруг стола и поедали пищу глазами, ожидая, пока первый кусок возьмет вонхва.

Над столом в нише висел развернутый свиток, содержащий «Пять Предписаний для повседневной жизни». Остальные считались тайными, их полагалось заучивать наизусть, а записывать запрещалось. Четыре из пяти Предписаний выглядели традиционными добродетелями:

«Верностью служи правителю»

«Сыновней преданностью служи родителям»

«Доверием обретай друзей»

«В бою нет отступления».

А последнее звучало несколько странно, особенно для воина: «В убиении или оставлении в живых есть выбор».

Ким подозревал, что всё не так просто и эти банальные нравственные истины — всего лишь покров для чего-то тайного.

Наконец вонхва протянул руку и взял с блюда рисовый хлебец… и четверо изголодавшихся молча, сдерживая жадность, накинулись на еду.

Ким жил в лагере хваранов уже почти месяц и всё еще не составил о нем какого-то определенного мнения. Уж слишком здесь всё отличалось от монастыря. Это был, так сказать, монастырь навыворот. Всё, что на Каменной Иголке считалось правильным, здесь не имело никакого значения, и наоборот. Вот, например, вчерашнее упражнение. Всю жизнь Киму внушали, что нет ничего хуже, чем убийство беспомощного существа. А вонхва поставил посреди поляны безоружного Сенная, дал Киму лук и стрелы, и сказал: «Убей его!» Да как же это — «убей»? Ким долго собирался с духом, чтобы поднять оружие на родного племянника, даром что тот кричал: «Давай, не тяни! Спорим, что промахнешься?» Но самое удивительное, что Ким и в самом деле так ни разу в него и не попал! Братья только что по земле не валялись от хохота. А Сеннай потом признался, хихикая, что отводил ему глаза, в этом упражнение и состояло.

Было также много других увлекательных занятий. Несколько раз подростки уходили в лес и целый день бродили по горам. Вонхва рассказывал о полезных свойствах и ядах, которые содержатся во многих растениях и животных. Это было очень похоже на уроки с Чумоном, и у Кима невольно сжималось горло, и слезы наворачивались на глаза, когда он вспоминал своего старца.

Как-то на привале вонхва вызвал из леса толстого горного перепела. Он подлетел и сел к Лиу на плечо, как одурманенный. Лиу свернул ему шею, а потом они обмазали птицу глиной, испекли в углях и съели.

Ким вспомнил про расстрелянного дикого кота и рассказал о нем вонхва. Оказалось, что хвараны приносят жертву стражам границ каждое полнолуние. «В тот раз был кот, — сказал наставник. — В другой — белка или рысь. Важно не само убийство. Все существа когда-то умрут. Смерть или жизнь — просто разные состояния силы. Важно — как умрут. И еще важнее — для чего. Духи любят кровь. Смерть кота послужила пищей стражу. Зато, как только демон-волк пересек границу наших владений, я тут же получил знак от стража и выслал мальчиков к тебе навстречу…»

Вонхва выпрямился, вытер руки полотенцем. Сидевшие у крыльца нандо тут же унесли опустевшие блюда и принесли чайник. В отличие от монастыря Иголки, где наставления приходилось выслушивать, часами сидя на каменном полу, вонхва предпочитал общаться с учениками за чаем. Это напоминало послеобеденную беседу с мудрым отцом.

— Сегодняшний учебный бой еще раз показал общее ваше слабое место, — сказал вонхва, и на нем сосредоточились четыре пары глаз. — Мы поговорим о том, чего вам всем не хватает — о внутреннем покое. Каждый из вас должен обрести «дух, подобный луне». Что это такое? Представим ясную ночь полнолуния. Лунное сияние освещает всё, не давая врагам ни шанса. Но стоит появиться тучам, как свет луны тускнеет и всё погружается во тьму. Так и воин, — взгляд вонхва остановился на покрасневшем Мике, — как только он поддастся чувству ярости, — взгляд переместился на нахальную физиономию Лиу, — либо страха, — Ким опустил взгляд, — либо рассеянности, вызванной неуместной задумчивостью, — Дон сделал вид, что смотрит в чашку, — такой воин сразу утратит и зрение, и слух, и способность верно оценивать то, что видит. Потеряв хладнокровие, он окажется во тьме. И начинает делать лишние, суетливые, ненужные движения, свойственные слепому. Что мы сегодня и наблюдали.

Вонхва помолчал, созерцая опущенные головы учеников и покрасневшие кончики их ушей, и наконец смилостивился:

— Идите, отдыхайте.

После ужина ученики были вольны делать что угодно до самого заката. Когда солнце уходило за вершины гор, в лагере нандо разводили костры и наступало время пения. Пели обязательно, каждый вечер, и хором, и по отдельности. Простонародные песни, воинские гимны, каноны богам, и широко известные, и необычные, которым их обучал вонхва. Эти уроки нравились Киму, пожалуй, больше всего. У него оказался сильный красивый голос, он быстро запоминал слова и мелодию и вскоре стал запевалой.

Казалось, вонхва этим очень доволен. Как-то после ужина он надолго задержал мальчиков, рассказывая удивительные и малопонятные вещи о великом значении песен в хваранской магии. «Есть звуки-ростки, лежащие в основе мироздания, — говорил он. — Всё в зримом и незримом мире имеет свой звук-росток. Составляя из них мелодии, можно изменять ритм бытия. Вы поете, и в этот миг человеческое действо совпадает с божественным. Так слово превращается в действие. Так можно выпеть проклятие или благословение, призвать духов, отдать приказ, которому невозможно сопротивляться, или поразить врага одним боевым кличем!»

Ким поглядел в небо, — солнце стояло еще высоко, — и пошел в лес. Он был не в духе. Вонхва укорил его за трусость, но Ким не заслужил этого упрека. Выступать в поединке против одержимого мог только безумец. Или другой одержимый.

Вскоре он набрел на поросший вереском обрыв и еще издалека увидел Сенная. Тот валялся в траве на животе, болтая в воздухе ногами. Подойдя поближе, Ким увидел, что его младший родственник увлеченно следит за красным пятнистым жучком, упорно ползущим вверх по длинной травинке. Ким плюхнулся рядом. Сеннай Ёнгон нравился ему сильнее других детей Ветра и Луны. Наверно, потому, что больше других походил на обычного мальчика.

— Ты чего здесь один? — спросил он.

— Да вот, что-то вдруг домой захотелось, — доверчиво сказал Сеннай, переворачиваясь на бок. Красный жук воспользовался случаем и удрал в вереск. — А ты не скучаешь по родителям?

— Ну… бывает иногда.

— А братья не скучают. Им-то хорошо, они вообще своих родителей почти не знают.

— Почему это?

— Так они все вместе выросли при дворе, в Небесном городе. Лиу и отца-то, небось, ни разу не видел. Шутка ли — сам великий Неименуемый…

— Какой Лиу боец! — завистливо сказал Ким. — Меня бы так учили! И всегда с шуточками…

— Ага, только от его шуток потом все вокруг плачут, — скривился Сеннай. — Лиу жестокий и скрытный. Никогда не знаешь, что у него на уме.

— А Мик? — с любопытством спросил Ким.

— Мик — хороший.

— Но у него такие жуткие д́ухи…

— Они наследственные. Нас с ним привезли сюда вместе, и он еще по дороге вызывал их. Точнее, они сами приходили, а он пытался их прогнать. Его даже учить не пришлось. Учитель говорил, что если бы Мика не стали учить на хварана, он обязательно стал бы могущественным шаманом. Но его родителям, понятное дело, не хотелось, чтобы наследник Аукана…

— А ты?

— Что я?

— Ты тоже умел все это сразу?.. Ну, отводить глаза…

— Это мне духи помогли, — беспечно сказал Сеннай, кусая травинку. — Когда научишься призывать духов, они тебя тоже чему-нибудь научат. Можно приказывать взглядом, можно голосом…

— А когда я научусь? — спросил Ким, навострив уши. Этот вопрос его давно уже беспокоил. Ответа же на него никто ему дать не мог. Вот и Сеннай взглянул на него удивленно и ответил:

— Духи сами придут.

— Как?

— Ну… например, вот так.

Сеннай уселся в траве, поджав ноги, и прикрыл глаза. Ветер пробежал по кронам сосен, зашелестел вереск. Расступилась трава, и из нее выполз жук — тот самый, красный в черных пятнышках, только размером с человеческую голову и полупрозрачный. Ким, затаив дыхание, смотрел, как колдовской жук проползает мимо него, взбирается на колени к Сеннаю и исчезает, не то пройдя сквозь него, не то войдя к нему в живот. Сеннай свел ладони над пупком, поднял веки и улыбнулся.

— Вот так дух ко мне и пришел.

— Где он сейчас? В тебе?

— Ага.

Ким нахмурился. Ему вспомнились сколопендры Мика и невидимые шершни брата — Сайхуна.

— Так, погоди — но это же не боевой дух!

— Да, это просто дух. Чтобы вызвать боевого, надо… — Сеннай задумался, — хорошенько разозлиться. Захотеть кому-нибудь причинить боль. Унизить. Отомстить. Убить. Да — убить лучше всего. Но беда в том, что мне никого не хочется убивать. Учитель ругает меня за это. Он говорит — что мне с вами делать? Мик не может успокоиться, а ты не можешь разозлиться.

Сеннай весело рассмеялся и выдохнул из себя духа-жука. Тот, словно мыльный пузырь, вырос у него на губах и упал в сложенные лодочкой ладони. Мальчик выпустил его в траву. Жук съежился до природных размеров и зарылся в мох.

— Почему меня этому не учат?! — возмущенно спросил Ким.

— Тебя ничему не будут учить, пока ты не научишься призывать духов. Сам, понимаешь?

Ким помрачнел. Ему, в сущности, нравилась жизнь в горах Цветов. И занятия, и Сеннай, и ненавязчивый всезнающий вонхва, а особенно та свобода, которой они пользовались — и прогулки по лесу, и пение по вечерам… Но, оказывается, пока он не научится приказывать духам — он здесь никто.

— Есть еще способы, — сказал Сеннай. — Духа можно приманить на кровь.

— На чью?

— На свою, конечно.

— Что-то мне это не нравится, — проворчал Ким. — А еще способ?

— Ну, этот тебе совсем не понравится.

Сеннай оглянулся по сторонам, словно опасаясь чужих ушей, и прошептал:

— Надо войти в ворота, что за храмом, подняться на гору… и позвать.

Оба они одновременно посмотрели на лысую верхушку одинокой горы. Частокол далеко наверху в свете заходящего солнца казался черным.

— Четырежды в год хвараны — те, кого сочтет готовыми вонхва, — в полночь поднимаются на эту гору и встречаются там с духами и богами.

— Это что-то вроде экзамена?

— Вроде того. Говорят, это очень тяжелое испытание. Надо обладать огромной силой и смелостью, чтобы духи тебя не сожрали. Но если ты выстоишь, они тебе покорятся…

Тем временем край солнца коснулся гор, и долина погрузилась во мрак. Из сумрака донеслось отдаленное пение. Сеннай вскочил на ноги.

— Слышишь? Побежали!

— Иди-иди, я догоню…

Сеннай спрыгнул с обрыва и в туче песка и хвоинок съехал вниз. Ким не торопился. Убедившись, что племянник ушел, он достал из ножен, закрепленных за спиной, старый меч с Каменной Иголки.

У всех мальчиков было личное оружие, с которым они никогда не расставались. Ким не отказался бы заполучить меч получше, а старую железяку пытался отдать наставнику, но вонхва почему-то решительно отверг дар. «Куда я его дену? Лучше уж носи его при себе», — сказал он, вроде бы даже испугавшись. Впрочем, несмотря на неказистый вид, меч оказался не таким уж плохим. Ким критически осмотрел выщербленное лезвие и резким движением порезал себе ладонь.

— Ну, — оглянулся он, окропляя кровью землю. — Где вы? Я вас жду! Духи, сюда! Смотрите — свежая кровушка!

Однако жертва оказалась напрасной. Никто не пришел. Ким, чертыхаясь, отрезал края пояса и туго перевязал руку.

— Так я и думал, что ничего не выйдет, — пробормотал он, спускаясь с обрыва в долину. — Но у меня еще остался третий способ…

Глава 24. Там, за частоколом

Ким стоял перед воротами, глядя в темноту леса. Позади остались огни лагеря. Теперь путь юноши освещала только луна, что время от времени проглядывала сквозь рваные тучи. С неба капало, лес шелестел и поскрипывал. Над соседней долиной проползала гроза: вдалеке погромыхивал гром, изредка вершины гор озаряли вспышки молний. В эти мгновения можно было рассмотреть, как над головой зловеще блестит полированное дерево тория.

Когда Ким оказался в одиночестве у ворот, решимости у него сильно поубавилось. Кто ждет его в этом темном и сыром лесу? Какие духи выйдут его встретить?

«Вот зайду за ворота, и навстречу загорятся в темноте красные глаза Тошнотника…»

Кима внезапно захлестнули сомнения. Нужны ли они ему вообще, эти боевые духи? Как-то раньше справлялся и без них! Он вспоминал всё, что узнал за время своего недолгого пока пребывания в Долине Цветов, а узнал он много всякого, и кое-что его сильно смущало. Чему здесь учат на самом деле? Кому поклоняются, кому приносят кровавые жертвы? «В этих прекрасных горах скрыто зло…» — снова прозвучал в его голове голос старца Чумона. А затем слова вонхва: «Монахи называют наш путь черным. Почему бы и нет? Черный — прекрасный цвет…»

Замученный кот… Бешеные глаза маленького Мика…

Кима даже посетила шальная мысль: «А что если удрать отсюда подобру-поздорову и вернуться в монастырь?» Он тряхнул головой. «Всё это от пустого страха! Если верить братьям, эта долина прямо-таки кишит духами и демонами. Почему же я еще ни одного не видел?»

Ким вошел под арку. Сердце его колотилось. Чудилось — сделает шаг, и обратного пути нет. Рука сама потянулась к мечу, нащупала рукоять, страх отступил.

«Мало ли что выдумают братья! Никого там нет. Я просто проверю…»

Почти сразу за аркой начинался лес. Ким шагал вперед, обходя сосны. В самом деле, за воротами было куда менее страшно, чем перед ними. Но не успел он пройти и десятка шагов, как застыл как вкопанный. Рядом с деревом прямо перед ним кто-то стоял. Неподвижно, но не особенно скрываясь. В проблеске молнии мелькнула худая фигура в темной одежде, бледное аскетическое лицо… Какое-то мгновение Ким был совершенно уверен, что видит учителя Кагеру. Мокквисин — точнее, его призрак, — явился-таки по его душу!

— Брось меч! — прозвучал гулкий приказ в темноте.

Такого голоса Ким никогда в жизни не слышал. Он был как встречный удар. Словно он, падая, уперся клинком меча в каменную стену. Этого приказа нельзя было ослушаться. Пальцы Кима разжались сами собой, и оружие выскользнуло из его руки.

Призрак вышел навстречу. Ким присмотрелся повнимательнее, охнул и поклонился.

— Господин вонхва!

— Подними свой клинок, — сказал наставник уже обычным голосом, в котором явственно звучало отвращение. — И убери подальше с глаз моих. Ему тут не место.

Ким поспешно подобрал меч. Ему было совестно — и перед вонхва, и перед собой. Куда девался бесстрашный воитель, готовый встретиться с демонами? Просто мальчишка, пойманный на шалости…

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросил вонхва. — Любопытство одолело? Побился об заклад с Лиу?

Ким гордо выпрямился:

— Я пришел, чтобы встретиться с духами и подчинить их себе!

— Но почему именно сюда?

— Сеннай сказал…

Вонхва испустил глубокий вздох. Киму так и представились поколения любопытных учеников, которых наставник год за годом отваживает от этой горы, а они всё лезут и лезут.

— Ты действительно хочешь встретиться с духами? — неожиданно спросил вонхва, когда Ким уже готовился потихоньку убраться обратно в лагерь. — Ну что ж, пошли.

И они пошли наверх, в кромешной темноте. Вонхва, не глядя под ноги, шагал по невидимой тропке среди мокрых черных стволов. Ким спешил за ним. Меч он убрал в ножны, но оставался настороже — мало ли что. Вокруг булькало и шелестело, однако никаких духов Ким не видел и не ощущал. Почему же тогда чем дальше, тем ему становилось всё страшнее и страшнее?

«Может, повернем обратно?» — чуть не сорвалось у него с языка, но вместо этого Ким спросил:

— Как вы это сделали с голосом? Почему я не мог противиться приказу? Это благодаря вашим духам?

— Нет, — сухо ответил вонхва. — Это искусство, которое за год не освоишь. Далеко не все хваранские умения даются духами. Наоборот — чем меньше в своем мастерстве зависишь от их помощи, тем лучше.

— Почему?

— Разве это не очевидно?

Дальше они поднимались в тишине. Дождь шелестел в траве, постепенно усиливаясь. За горами ворчал гром, бледно вспыхивали молнии в тучах. Но вот Киму в лицо ударил сильный свежий ветер. Лес кончился. Они стояли на голой верхушке горы. Черно-сизые тучи летели прямо над ними совсем низко: казалось, протяни руку — и достанешь. Травинки трепетали и бились на ветру.

На верхушке стояла крепость — круг, огороженный высоким частоколом из толстых необтесанных бревен. Ни окон, ни крыши у него не было. Провал в стенке частокола чернел, как распахнутая пасть голодного чудовища. При виде этого проема у Кима поднялись дыбом волосы на затылке.

— Ну, иди, — вонхва подтолкнул его вперед. — Эй, нет! Меч оста…

Его слова заглушил треск такой силы, словно небо порвалось пополам. Ветвистая молния на миг высветила острозубый силуэт частокола. Потом стало сверхъестественно тихо. Как будто каждая капля дождя затаилась, и сам ветер замер в ожидании — что будет?

В темноте и тишине Ким сделал несколько шагов, и только тогда заметил, что его клинок светится отраженным светом луны, хотя никакой луны на небе не было. Свечение разгоралось, охватывая правую руку. Вот по лезвию, как будто внутри металла, пробежала голубая искра, за ней вторая. Ким залюбовался текучими искрами; затем взмахнул мечом, как будто стряхивая с него кровь, и целый рой огоньков рассыпался по песку.

Страх пропал. Ким почему-то рассмеялся. Ему почудилось, будто меч прирос к руке, стал с ней единым целым. Внезапно он ощутил в себе невероятную силу — такую, что мог бы одним желанием уничтожить частокол вместе с горой, на которой он стоял. Клинок же превратился в самую быструю и самую смертоносную его мысль. Ким остановился. Частокол и то зловещее, что поджидало за ним, больше не казались ему ни страшными, ни угрожающими.

— Выходите, духи! — повелительно произнес он, указывая клинком на проем в частоколе. — Выходите и повинуйтесь!

Никто, конечно, не отозвался. Ким обозлился.

— Трусы! Выходите!

Что-то коснулось его руки. Он оглянулся и увидел вонхва.

— …меч… — донеслось до него как будто издалека.

Ким пожал плечами и вложил меч в ножны. Лунное свечение клинка угасло, и тут же всё стало как раньше. Вернулись звуки: свист ветра, далекий гром, шелест дождя.

— Сказал же — с оружием в частокол заходить нельзя! — раздраженно повторил вонхва. Ким удивленно взглянул на него — ему показалось, что, несмотря на недовольный тон, учитель тоже напуган.

— Хорошо, не буду, — покорно сказал Ким. — Я вообще туда не пойду. Эти духи… похоже, они меня испугались. Может быть, в следующий раз придут другие, посмелее?

Вонхва усмехнулся в темноте.

— Не тебя они боятся. Вот когда войдешь туда безоружным, и духи попрячутся от тебя — тогда можешь собой восхищаться, а пока гордиться нечем. Пошли отсюда.

Обратно идти было легче. Гроза прошла стороной и уходила всё дальше, к далекому морю. Моросил мелкий дождик. Когда жутковатый частокол скрылся из виду среди деревьев, Ким задал вопрос, который давно его мучил:

— Если бы я был не Енгон, вы бы меня убили? Как и других путников?

— Кто тебе сказал, что мы их убиваем? Обычно просто отводим глаза и пропускаем — если, конечно, это не монахи. Но и монаху найдется здесь дело. Работников всегда не хватает, особенно на уборке лагеря…

— То есть, когда братья привязали меня к столбу и начали стрелять…

— Обычное упражнение. А ты что подумал?

Ким ничего не ответил, но на душе у него полегчало.

— Почему же вы сразу не отправили меня к слугам?

— Потому что я рассчитываю сделать тебя хвараном.

Впервые вонхва высказался так определенно. Ким затаил дыхание.

— Но… вы же видели — я не умею вызывать духов!

— Это не так уж важно.

Ким остановился, взволнованно запустил руку в отрастающие волосы.

— Тогда у меня есть вопросы.

Вонхва также остановился и, не обращая внимания на дождь, сказал, словно они были на уроке:

— Задавай.

— Чему здесь учат на самом деле? Раскрашивать лица? Призывать демонов? Сбивать противника с толку во время боя с помощью нечестных колдовских приемов? Исцелять с помощью волшебных грибов и песен?

— Иными словами — боевой магии, — подвел итог вонхва. — Всё это вместе и называется Путь Ветра и Луны. Видишь, ты и сам все понял.

— Ага!

Ким обдумывал ответ. Боевая магия — это ему понравилось.

— Неужели у всех получается? Ведь способность к ворожбе встречается редко, тем более — в княжеских семьях!

— Не так редко, как ты думаешь. И потом, таких детей отбирают заранее. Следят за ними годами… Некоторых, таких, как Мик, даже не надо учить. В среднем обучение занимает от года до трех. Мы начинаем с простого — пение особых песен, призвание мелких демонов, путешествия в мир духов, сначала с помощью специальных снадобий, а потом и без них, — и наконец происходит встреча с богами.

— Как это?!

— Когда тебе самому, по своей воле, удастся призвать нужное божество и принудить его сделать то, что ты хочешь, тогда обучение считается законченным.

Ким был поражен. Ему сразу вспомнился монастырь. Никогда там не отзывались о богах в таком фамильярном тоне. Только почтительные обращения и просьбы — никаких «призвать», и уж тем более «принудить».

— Так вот почему у вас вражда с монахами!

— Никакой вражды нет, — возразил вонхва. — Как ты не понимаешь! Это гармония двух хэ. Думаешь, мы случайно устроили лагерь под самым боком у Каменной Иголки? Чем больше святость монастыря, тем сильнее и наша магия. Мы просто движемся в разные стороны, уравновешивая друг друга. Путь Неба и Земли ведет прочь от земного, внутрь, а затем и вне себя. Искусство хваранов — это путь силы и власти. А также — способ сотрудничества с богами. Он лучше всего подходит для земных властителей, коими станут эти мальчики, да и ты тоже. Посмотри: у нас здесь сын самый знатной семьи юга, самой знатной семьи севера, наследник императора и ребенок из дома Ёнгонов…

— Здесь их нарочно собрали?

— Разумеется. Этим детям предстоит править империей. Хвараны — братство, и они должны быть близки, как братья. Когда они вырастут, каждый их них возьмет в жены сестру другого. Так поддерживаются мир и равновесие в веках…

— Поэтому Мик и Дон выросли в Небесном Городе?

— Был когда-то древний обычай — брать детей из вассальных кланов и воспитывать их в семье правителя, чтобы обеспечить безопасность.

— Как это?

— Они были заложниками. А теперь это прекрасная традиция, которая укрепляет единство между разными областями.

Вонхва умолк, ожидая вопросов, но поскольку Ким молчал, переваривая услышанное, он добавил:

— Очень хорошо, что твоя мать с Кирима. Сейчас это всего лишь полудикий архипелаг, откуда вывозят строевой лес, но когда-то всё было совсем иначе. У окраинных варварских народов встречаются удивительно полезные боги. Если тебе удастся призвать кого-нибудь из них…

— Но на Кириме не было богов.

— Быть того не может. Их, наверно, просто забыли. Боги, как и люди, меняются, стареют и умирают… но чаще перерождаются в нечто иное. Мы здесь не любим связываться с богами Небесной Иерархии…

— Почему?

— Никому не нравится бюрократия. Тратишь силы, заключая договор с кем-нибудь из них, а потом оказывается, что тебе придется иметь дело не с одним богом, а с целой организацией. Верхний и Нижний миры расхватаны ими на делянки, и каждый втайне зарится на чужую. В отличие от них, древние боги варваров включали в себя всё. Каждый из них обладал не одной, а множеством ипостасей. В одном обличии он был милосердным заступником, а в другом плясал на трупах врагов в ожерелье из черепов. Спроси Мика, пусть он расскажет тебе об ауканских Хозяевах Леса. Особенно мне нравился Святой Отшельник с молитвенным шнурком, свитым из человеческих кишок, который был так добродетелен, что питался только мясом праведников… А что там было у вас на островах? Да наверняка примерно то же самое…

— Какой же это бог, если он может быть одновременно и злым, и добрым? — удивленно спросил Ким.

— Вероятно, это был бы довольно симпатичный бог. Благой и порочный, непредсказуемый, свободный. Почти человек. Будь я хвараном, я мечтал бы о таком помощнике.

— Так вы правда считаете, что я смогу стать хвараном? Несмотря на то, что духи шарахаются от меня, словно я один из Восьми Бессмертных?

Вонхва расхохотался.

— Станешь ты хвараном или нет, будет ясно только после испытания. Моя работа — подготовить вас к нему. Поверь, ты очень подходишь. У Ёнгонов магия в крови. Лунная и Солнечная династии равно любимы богами. Солнечная правит Средним миром, а Лунная словно создана для того, чтобы из нее выходили великие чародеи. Мне кажется — ты будешь лучшим хвараном из всех пяти.

Ким поклонился, польщенный. Предупреждение Чумона, жертвенные звери, зловещий частокол с его черной пастью на лысой вершине горы — всё это вмиг вылетело у него из головы.

Глава 25. Драконья маска

Тропа снова повернула, петляя в зарослях, и неожиданно вывела к обрыву. Кроны сосен внизу, за ними — чистейшая морская синева до самого края неба. Так высоко, что почти не слышен гул прибоя, только кружевная лента пены обвивает прибрежные скалы.

Сахемоти сдвинул на затылок соломенную шапку, подставил лицо солнечным лучам и зажмурился. Порывистый ветер трепал края его одежды, но солнце пригревало нежно, клоня в сон.

— Какая тишина, — проговорил он, не открывая глаз. — Спокойная неспешность мироздания, которое никуда не торопится и всегда поспевает вовремя. С тех пор, как лет пятьсот назад я проходил по этой тропе, море и острова ничуть не изменились. Это так утешает. Давай посидим тут немного, Везунчик? Отдохнем от человеческого муравейника, в который по милости Кагеру превратился постоялый двор в Репейниках… Опять ты куришь пьяную травку? Просил же — при мне не надо!

— Прости, — Везунчик, он же бог удачи Херуки, отодвинулся на пару шагов, но трубку погасить и не подумал. — Без нее я свалюсь здесь и больше не встану. Привал?

Путешественники отошли к обочине и уселись на колоду, положенную тут неведомо кем для отдохновения путников, только что одолевших долгий подъем. В зарослях ежевики попискивали воробьи, звенели кузнечики, пахла нагретая солнцем пыль. К ней примешивался сладковатый аромат дыма из трубки Везунчика.

Оба безымянных бога были одеты как обычные, ничем не примечательные путники — соломенные шапки, плащи, удобные сандалии, дорожные посохи. Сахемоти спрятал длинные седые волосы под повязкой, и теперь своим бледным лицом и сдержанными манерами напоминал странствующего писца или лекаря. Херуки, в своей одежде подручного плотника, с нечесаными светло-рыжими космами и затуманенными пьяной травкой глазами выглядел в точности тем, кем и являлся, то есть нерадивым беглым подмастерьем. За спинами у обоих висели лыковые короба с припасами. Сахемоти обращался со своим коробом так осторожно, словно тот был набит фарфором по самую крышку, вызывая неуемное любопытство Везунчика.

— Даже не думал, что Кагеру привезет из Асадаля столько народу, — продолжал Сахемоти. — Времени он в столице не терял, это точно. Вчера в Репейники прибыл целый караван. Все эти музыканты — барабанщики, флейтисты, мастера игры на котте, со своими слугами и учениками, — а еще танцоры, статисты, декораторы, носильщики… Как они там разместятся, ума не приложу. Все-таки до чего приятно, что есть на кого свалить все эти организационные хлопоты, а самому втихомолку удрать.

— Удрать — это мы завсегда, — ухмыльнулся Херуки, медленно выдыхая сладковатый дым. — Только зачем? В Репейниках сейчас весело. Одно удовольствие наблюдать за музыкантами — как они важничают и надуваются друг перед другом, а сами пытаются скрыть страх — вдруг их игра тебе не понравится и придется с позором отправляться восвояси? Текучий мир смертных не менее приятен, чем твое море и скалы, и при этом гораздо разнообразнее, ведь он обновляется ежечасно. Что ни день, то новые лица, свежие новости и сплетни из столицы. Кстати, слышал главную новость о пожаре у Северной заставы? Чайный домик сгорел на уголья вместе с хозяйкой. И что интересно, на соседние дома ни искры не перекинулось. Говорят, хозяйка его была ведьма и сводня…

— А ты знаешь, Везунчик, что пьяная травка, которую ты все время куришь, медленно убивает в тебе божественное начало? Даже у смертных она пагубно влияет на внутреннее зрение, что уж говорить о тебе? Она способна навсегда закрыть твоему духу доступ в иные слои мира…

Херуки посмотрел на него хитрыми глазами.

— Да, знаю.

— Но зачем тогда…

— Такому слабенькому богу, как я, в иных слоях мира слишком страшно. Здесь, в Среднем мире, — Херуки обвел черенком трубки вид на море и острова, — как-то безопаснее. Да и приятнее. Вот уже пятьсот лет я странствую по землям империи, и представь, Средний мир мне до сих пор не надоел. Даже напротив — полюбился…

— И за все эти столетия тебя никто не распознал?

— Никто. Пока я курю эту славную травку, я невидимка.

— Это то, что ты получаешь взамен истинного зрения и своей высшей природы. Кури ее от меня подальше.

Херуки пожал плечами, пересел на дальний конец колоды, отвернулся и выпустил облачко дыма. Сахемоти, хмурясь, смотрел ему в спину.

— Ладно. Каждый уцелевший безымянный выкручивается как умеет. Цукиеми выродилась в морскую нечисть. А ты — в простого смертного.

— Почему это «выродился»? — возмутился Херуки. — Что за высокомерие? Я не считаю, что люди чем-то хуже богов. Известны случаи, когда смертные становились богами — так почему бы богу не побыть человеком?

— Человеком, который пятьсот лет бродит по Среднему миру? В чем твой источник силы, Везунчик? Не в этом же вонючем зелье!

Херуки захихикал и закашлялся, подавившись дымом.

— Неужели ты правда думаешь, что я тебе скажу?

— Ты должен. Разве ты не проиграл?

— Я его выиграл! А ты обманул меня! По условиям спора не я, а ты должен был открыть правду…

— Спор проиграл ты.

— Почему?! Разве я не одолел демонов?

— Нет. Ты убил шестерых. А их было семеро.

Херуки смутился.

— Ты, может, и удачливый, но невнимательный, — посмеиваясь, сказал Сахемоти. — Там была росомаха, она под шумок сбежала. И это очень скверно, потому что она видела в деле и тебя, и Анука. Я, к счастью, выступить не успел.

— И что теперь? Всё пропало?

— Отнюдь нет. Обратил ли ты внимание, Везунчик, что демоны на меня даже не глядели? Они пришли за Ануком. Кроме того, они не предъявляли официального обвинения и даже не обмолвились о театре — маскарад с княгиней не в счет. Ни один из них так и не объявил, как положено в таких случаях, кто из небесных или адских иерархов его послал. Полагаю, демоны действовали как чьи-то наемники. Подозреваю, что это личные дела Анука, хоть он и клянется, что разделался со всеми своими врагами столетия назад… Ты докурил свою мерзость? Тогда поднимайся, надевай шляпу и пошли.

Сахемоти поднялся на ноги и аккуратно повесил на плечо маленький легкий короб. Внутри что-то таинственно зашуршало.

— Далеко ли еще до Хиллы?

— К завтрашнему полудню придем, — проворчал Везунчик, выколачивая трубку. — И зачем, скажи на милость, тебе сдалась эта Хилла? Почему из всех Деревень Искусников тебе нужна именно она?

— Вот та самая деревня, куда ты просил тебя привести.

Херуки показал посохом на россыпь двускатных соломенных крыш, окруженных свежей зеленью садов. Путешественники стояли на невысоком холме, возле межевого столба. Дальше дорога спускалась в росистую долину, еще окутанную розовой рассветной дымкой. Где-то мычали коровы, скрипел ворот колодца. Легкий ветерок донес до путешественников запахи свежей стружки и застывающего лака.

С незапамятной древности вокруг столицы Кирима кольцом выстроились знаменитые Деревни Искусников. Всего их было пять. Каждая деревня славилась своим тайным промыслом, в котором ей не было равных во всей империи. В первой из поколения в поколение передавался секрет изготовления лучших в мире точильных камней. Во второй ткали узорчатую ткань в удивительном стиле «тысячеосенний рисовый росток». В третьей столетиями плели непревзойденные верши для рыбы. В четвертой лепили забавные глиняные фигурки — их называли «мусуби» и считали амулетами на счастье.

Последняя, пятая, звалась Хилла.

— Забредал я сюда лет триста назад, — продолжал Херуки. — Прославленная Хилла, где испокон веков живут лучшие в империи резчики по дереву. Родина знаменитой расписной деревянной посуды. Зачем же тебе все-таки сюда надо?

Сахемоти, по обыкновению, не ответил. Он внимательно изучал деревню, глядя вдаль из-под сложенной козырьком ладони.

— Подумать только, этому поселению больше пятисот лет. Замки, города, целые царства погибли. А промысловая деревенька все живет, и ничего ей не делается.

— Да, она почти не изменилась, — кивнул Херуки. — Здешний народ удивительно привержен традициям. Мне иногда кажется, что время здесь заблудилось и бродит кругами в этом уютном розовом тумане…

Вблизи Хилла оказалась совсем непохожей на обычную деревню. Просторные дома, приподнятые над землей на сваях, напоминали городские усадьбы; улицы были чистые, словно в лучших кварталах Асадаля. Ничего удивительного — каждый мастер старался перещеголять соседа и пустить пыль в глаза столичным скупщикам-оптовикам. В Хилле не было рынка. Каждый резчик продавал свои изделия сам. Возле заборов на подставках, специальных многоярусных стойках, а то и просто на траве рядами были выставлены кувшины, чаны, кадушки, миски, коробки, лари, складные столики, гребни, резные игрушки… Здесь не жалели ярких красок — сочной красной, сияющей зеленой, небесно-синей, кромешно-черной. Лакированная утварь сияла на солнце так, что на нее больно было смотреть. Точно такие же изделия, только еще не готовые, рядами стояли во дворах — на просушку. Из каждого дома доносилось жужжание токарного станка, или звонкие удары топора, раскалывающего плашки заготовок, или густое и липкое бульканье лака в котлах. Запах свежего дерева мешался с причудливой вонью минеральных и растительных красок.

— Взгляни на эти узоры, — вполголоса заметил Сахемоти, проходя мимо очередной усадьбы-мастерской. — Каждый из них — сложный магический символ. Недействующий и нечитаемый, разумеется. Столетие за столетием здешние мастера воспроизводят их, не понимая смысла. Вот, к примеру, расписной ларец просит благословения богов, которые давно ушли из этого мира… Хотя о чем я — ведь ты, как и любой смертный, не можешь их прочитать. Издержки пьяной травки, а?

— Прочитать не могу, — буркнул Херуки. — Зато вижу, что мастер, который расписывал ларь, думал только о деньгах, которые за него получит. Он работал не сердцем и даже не головой, а одними привычными руками. Даже если б он понимал значения узора, благословения богов он все равно бы не дождался.

Сахемоти кивнул с довольным видом.

— Вот для этого я тебя с собой и взял. Раз ты так хорошо читаешь в душах смертных, то мне понадобится твоя помощь. Найди мне здесь лучшего из мастеров. Такого, у которого есть не только голова и руки, но и душа… такого, у которого ожил бы магический узор, даже если бы он не понимал его смысла.

Херуки пристально посмотрел на него.

— А ты знаешь, что будет дальше с тем человеком, у которого узор оживет? Или тебя это не интересует?

— Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно. Я выразился аллегорически. Найди мне лучшего мастера. Вот, к примеру, этот…

Бывшие боги медленно пошли вдоль улицы. Дом следовал за домом, и возле каждого красовались выставленные на продажу образцы изделий. Херуки поначалу выбирал неохотно, но вскоре увлекся и вошел во вкус. Иногда ему хватало одного поверхностного взгляда, иногда он останавливался и долго вертел утварь в руках.

— Здесь рисунок точен, но краски так тусклы, как будто их смешивали осенним вечером… А в этом расписном бочонке чувствуется нетерпение — вон, линии так и пляшут, словно хотят убежать с крышки в ближайший кабак… Ого, сколько посуды у этих ворот! Да только ее резали и расписывали подмастерья, а хозяин лишь ставил подпись. Если так будут поступать все, славе Хиллы быстро придет конец. А вот тут… о, взгляни, Сахемоти! Вот то, что нам надо. Твердая рука, сильные линии и живые цвета…

— …и что ни узор, то отступление от канона, — добавил Сахемоти. — Не знаю, к добру это или к худу. Что ж, давай зайдем.

Мастер оказался старше, чем они предполагали. Почти старик, худой и малорослый, с суровым морщинистым лицом и внимательными глазами. Волосы он на крестьянский манер остриг кружком, зато усы отпустил до самой груди. Руки и одежда мастера были густо покрыты застарелыми и свежими пятнами краски, и даже усам досталось — один был красный, другой зеленый. Звали его громким именем Крапчатый Карась Восемнадцатый. Покупателей он встретил довольно равнодушно.

— Я в розницу не торгую, — сказал он, выходя на крыльцо. — Эта посуда, что у изгороди развешана, уже продана оптовику. Ежели хотите, можете оставить заказ.

— Именно за этим мы и пришли.

— Тогда заходите.

Две трети обширного дома занимала мастерская. Повсюду неустойчивыми башнями громоздились золотистые заготовки, на полу хрустела стружка. Сахемоти прошел к верстаку, снял с плеча короб и достал оттуда нечто плоское, тщательно упакованное в много слоев бумаги и ветоши. Развернув бумагу, он выложил на столешницу деревянную маску.

Маска изображала лицо прекрасной девушки. Белый, с тонким розоватым отливом лак покрылся густой сеткой трещинок, но очертания высокого лба и по-детски округлых щек были так мягки и изящны, что захватывало дух. Пухлые губки маски были раздвинуты в полуулыбке, которая могла означать всё что угодно. В миндалевидных глазницах пряталась темнота.

— Ух ты! — выпалил Херуки, нагибаясь над столом. — Да ведь это маска Безупречной Красавицы!

— Настоящая древнекиримская работа! — хрипло воскликнул Крапчатый Карась, отпихивая Везунчика. — Где вы ее украли?

— Еще чего, «украли»! Она принадлежит хозяину театра, в котором мы служим.

— А, так это тот балаган на про́клятой горе у Репейников, о котором болтают все подряд?

Сахемоти кивнул.

— Наш хозяин желает, чтобы вы изготовили еще три маски по образцу этой.

Мастер благоговейно взял маску красавицы и поднес ее к свету.

— «Хозяин желает», — передразнил он. — Вы хоть знаете, неучи, что таких масок во всём Кириме осталось не больше десятка? Что за такую маску знающий человек повозку серебра отдаст? А вы для балагана ее приспособить хотите! Шедевр древности — зевакам на потеху!

— Думается мне, в древности его и использовали для балаганных представлений.

— Болтаете то, что и сами не понимаете, — проворчал мастер, самозабвенно любуясь маской. — Вся эта мода на старину — самое что ни на есть кощунство. Прежде люди были другие, богам угождали, а нынче лишь бы развлекаться. Вот маска эта, небось, храм украшала, а вы ее в балаган. Тьфу!

— Так вы отказываетесь от заказа?

— Нет, с чего вы взяли!

— В таком случае, слушайте: нам нужны еще три маски, выполненные в том же стиле. Юноша, старик и морской царь-дракон. Юноша — рыбак, простолюдин. Старик — что-то вроде обычного отшельника. Дракон… ну, должен выглядеть как обычный дракон.

— Хех, «обычный», ну вы и пошутили. Сроки какие?

— Как можно скорее. Желательно сделать маски сегодня, самое позднее — завтра. Мы торопимся.

— Да вы издеваетесь! Три резные расписные маски в натуральную величину за день?!

— Ой, да видел я, как работают здешние мастера! — не выдержал Везунчик. — Столичным купцам цену набивай! В технике «не отрывая кисти» роспись занимает столько времени, сколько требуется, чтобы чихнуть и сказать «на здоровьичко». А резьба…

— Мы же не просим вас сделать такую же маску, — подхватил Сахемоти. — Попроще, погрубее; главное — чтобы издалека смотрелось хорошо. Лакировать не обязательно. Мы же понимаем, что ваш профиль — крынки да бочонки…

Крапчатый Карась надменно выпрямился.

— Старца и рыбака я вам хоть сейчас вырежу. С морским царем же будет посложнее. Откуда мне знать, как выглядит дракон?

— Вы уж постарайтесь, — вкрадчиво сказал Сахемоти. — Кто, как не вы, способен изобразить невиданное? Думаете, почему мы обратились именно к вам?

— Да уж ясно почему, — довольно ухмыльнулся мастер. — Я один в Хилле режу и расписываю по-своему, прочие только вторят канонам. Попробовать можно, почему нет. Но такая срочная работа обойдется вам недешево…

— Цену назначайте сами, — небрежно сказал Сахемоти.

— Кхм, — только и выдавил Крапчатый Карась. На дне его глаз загорелся огонек алчности. Херуки покосился на Сахемоти и сокрушенно вздохнул.

Под вечер, когда Сахемоти и Херуки вернулись в дом Крапчатого Карася, две маски были уже готовы. Личины старца и юноши сохли у южной стенки. Рядом топтался Крапчатый Карась, еще более мрачный и нелюбезный, чем утром.

— Прекрасно, — Сахемоти взял в руки маску юноши. — Именно то, что надо. Конопатый парнишка-рыбак, простодушный, но не без коварства. Кого-то он мне напоминает, а, Везунчик? Старец тоже вполне достойный…

— Краска будет сохнуть до завтра, — буркнул Карась. — Потом надобно отлакировать, а это дело небыстрое. Возвращайтесь через три-четыре дня… с деньгами.

— Ладно, время стерпит, пришлем кого-нибудь. А где царь-дракон?

— Еще не доделал. Не вижу я его пока, не представляю. Может, к завтрашнему утру что-нибудь намалюю.

Сахемоти и Херуки переглянулись.

— Ну и куда нам податься, на ночь глядя?

— Хотите, можете заночевать у меня, — предложил Карась. — Я всё равно буду работать ночью в мастерской.

Приглашение было принято. Карась предоставил гостям всю жилую половину дома, а сам зажег светильник и удалился в мастерскую.

Неожиданная любезность мастера насторожила Херуки. До поздней ночи к нему не шел сон. Вся Хилла уже давно спала, а бывший бог удачи всё вертелся под одеялом на тростниковой циновке, вслушиваясь в шорох и шаги за стенкой, принюхиваясь и всматриваясь в темноту.

— Эй, Сахемоти, — наконец, не выдержав, прошептал он, пихнув в бок спящего соседа. — Я все думаю о Карасе. Он, кстати, тоже не спит.

— Да, знаю, — неожиданно внятно ответил Сахемоти. — Должно быть, работает над маской дракона?

— Нет. Он наварил яда. Мне знаком его запах. Очень хороший яд. Здешние лаковары в минералах разбираются. Если этот яд налить в ухо спящему, он выест весь мозг, а снаружи будет совсем незаметно. Яд уже готов, и теперь Крапчатый Карась собирается с духом.

— Что же его подвигло на такое страшное дело? — спросил Сахемоти, словно бы и не удивленный новостью. — Благородное стремление уберечь шедевр от кощунства или банальная алчность?

— Карась и сам не понимает. То раздумывает, кому будет продавать маску, то благочестиво прикидывает, какую часть полученных за нее денег отдать на храм какого-нибудь безымянного. А может, и себе оставит. Слишком сильное искушение помутило его разум. Бедняга! Угораздило же его напороться на таких, как мы…

— Ну, допустим, яд ты учуял. А мысли? Только не говори, что прочитал.

— Ох, да чего там читать, и так всё ясно. Просто я хорошо разбираюсь в смертных… Ага, он решился! Тс-с, молчи! Он идет сюда! Что будем делать?

Сахемоти, не вставая, что-то прошептал по-древнекиримски. Шаги за стеной смолкли, раздался глубокий вздох, вслед за ним — сладкий зевок, звук падающего тела и наконец мирное похрапывание.

— Ты его усыпил?

Сахемоти, холодно улыбаясь в темноте, продолжал тем же почти беззвучным шепотом плести наговор. Похрапывание оборвалось. Спящий тревожно пошевелился, охнул, что-то неразборчиво забормотал во сне, потом застонал — сначала тихо, потом громче, — и вдруг из мастерской донесся ужасный крик. Хруст разрываемой оконной бумаги сменился треском перегородок, а затем все потонуло в оглушительном грохоте поваленных полок с заготовками. Херуки вскочил на ноги.

— Что это?! Что там случилось?

— Ничего особенного. Небольшое наказание.

Суматоха в мастерской прекратилась нескоро. Но вот наконец грохот затих, всхлипывание и сопение умолкло, и в дом вернулась тишина.

— Спокойной ночи, Везунчик, — пожелал Сахемоти, заворачиваясь в одеяло.

Херуки, ничего не ответив, встал и через разгромленную мастерскую вышел во двор.

Крапчатый Карась обнаружился на крыльце. Он сидел, съежившись, и жадно хлебал воду из ковша.

— Что, не спится? — спросил его Херуки, присаживаясь рядом.

Мастер вздрогнул так, что вода выплеснулась из ковша ему на штаны.

— Вот и мне не спится, — как ни в чем не бывало продолжал Херуки. — Приятель мой уснул, а ты устроил такой тарарам, что весь сон прогнал. Кошмар приснился, да?

— Я вроде как на корабле по морю плыл, — заговорил Карась глухим, дрожащим голосом, как будто сон отпустил его еще не полностью. — Вдруг заштормило. Волны как горы, так и кидают корабль, то вверх, то и вниз, вот-вот потонем. И тут глядь — дракон! То нырнет, то выскочит, как будто ему до корабля и дела нет. Волны всё злее, а дракон играет, веселится. В лапах у него пылающий мяч, вроде солнца в огненной бороде. И он этот мяч то подкинет, то поймает. Весело ему, дракону, а море вокруг него бурлит, и корабль гибнет… И вот упал я в волны, и дракон меня увидел… Фух, как вспомню драконий взгляд, так нутро леденеет…

Крапчатый Карась снова вздрогнул. Херуки слушал с любопытством.

— Надо же… Не каждому такое привидится. Как дракон-то выглядел?

— Огромный, белый, чешуя словно лак блестит. Морда ужаснейшая, зубастая, врагу такую увидеть не пожелаю. А взгляд у него человеческий. Словно из-под личины глядит…

Поговорив последние слова, Карась вдруг задумался. И, кажется, перестал дрожать.

— Эх, повезло тебе! — с завистью сказал Херуки.

— Ничего себе повезло!

— Конечно, повезло. Дракона собственными глазами увидел и в живых остался. Встреть ты его в море на самом деле… Эй, ты куда?

— Работать, — донеслось со стороны мастерской. — Резать маску.

Следующим утром, на заре, когда сады и усадьбы Хиллы еще дремали в розовом тумане, Сахемоти и Херуки уже шагали по безлюдной дороге в сторону побережья. В коробе Сахемоти, завернутые в тонкую рисовую бумагу, лежали три маски. Старинная «Безупречная Красавица», «Старец» и «Юноша». Четвертую маску — «Царя-Дракона» — Везунчик осторожно нес в руках, стараясь не смазать не просохшую еще краску. Время от времени он бросал взгляд на Царя-Дракона и мысленно сочувствовал Карасю, которому довелось увидеть такое чудовище, пусть даже во сне. Законченную маску Сахемоти обнаружил утром на верстаке. Рядом, уронив голову на руки, крепко спал мастер — судя по его безмятежному лицу, на этот раз без кошмаров. Бывшие боги оставили ему плату, забрали маски и тихонько ушли.

— Театр построен, — произнес Херуки, когда Хилла скрылась за холмом. — Музыканты и статисты прибыли, костюмы доставлены. Вот мы и маски раздобыли. Что дальше?

— Репетиции. Потом премьера.

— И все-таки, зачем вам это надо?

— А если я тебе отвечу — ты признаешься, в чем твой настоящий источник силы?

— Хм… спасибо, не надо. Лучше я попробую догадаться сам.

— Знаешь, я тоже. И я, пожалуй, найду ответ раньше тебя. Когда ты ночью пошел утешать Карася, прекрасно зная, что он перед этим собирался тебя убить…

— Я не собирался его утешать! Ты его до полусмерти напугал, послав ему этот сон с драконом. А я помог ему от страха избавиться. Он выпустил его из себя — и создал шедевр! Согласись, маски Старика и Юноши ничем не примечательны, зато Царь-дракон вышел ничуть не хуже Безупречной Красавицы.

— Не лукавь перед самим собой — ты его просто пожалел, — сказал Сахемоти. — Помог ему забыть об алчности, пробудил лучшее в душе. Эта маска — твоя заслуга, не его. Ты принес ему удачу.

— Но вырезал-то он ее сам! Смертные сильны и слабы одновременно. Много им не надо — только чуть-чуть поддержать в нужный миг. Это и есть удача.

— Чтобы почувствовать этот нужный миг, надо очень хорошо знать смертных. А чтобы, узнав их поближе, желать им блага, надо их по-настоящему любить.

— Но они заслуживают блага!

Сахемоти вспомнил слова Цукиеми: «Невзрачный, самый обычный парнишка, но в артели его любят…» — и сказал торжествующе:

— Вот он, твой источник, Херуки. Ты живешь за счет человеческой любви.

— Ну и что? — Херуки с вызовом вскинул голову. — Ты против?

— Нет, отчего же. Это довольно необычно. Большинство богов находят источник силы в человеческом страхе. Но подумай вот о чем. Сейчас тебя привечают просто как славного парня — а насколько больше любили бы как бога! Совершенно новый культ, — мечтательно проговорил Сахемоти. — Культ, основанный не на страхе, а на любви! Просто любите вашего бога, и он дарует вам удачу, счастье и вообще всё, что пожелаете…

Херуки нахмурился и отвернулся.

— Не буду врать, что я об этом не мечтал, — сказал он, глядя себе под ноги. — Ты намекаешь, что можешь мне это дать, если я поддержу тебя в твоих замыслах?

— Не намекаю, а говорю прямо.

— Я тебе не верю, — страдальчески сказал Херуки. — Такие вещи нельзя получить в дар. Может быть, заслужить…

— Вот и послужи мне. А за наградой дело не станет.

Херуки долго шел молча, обдумывая предложение бога-дракона. Оно не было для него неожиданным. Уже давно, едва прослышав о театре в священной роще и нанявшись из любопытства в плотничью артель, он предчувствовал, что его судьба связана с судьбой Сахемоти. Теперь настал момент сделать выбор. Можно уйти — и еще пятьсот лет бродить по дорогам Среднего мира, покуривая пьяную травку. А можно рискнуть.

Херуки тряхнул головой, прогоняя сомнения, и весело сказал:

— Видно, ты мне так и не расскажешь, зачем тебе этот театр! Придется остаться и понаблюдать самому.

— Не понаблюдать, а поучаствовать. Мне нужен актер-напарник. Думаю, бог, который пятьсот лет успешно притворялся человеком, легко сможет вжиться в любую роль.

— А как ты объяснишь мое превращение из подмастерья в актера-напарника?

— Ну… представим тебя как актера-конкурента, проникшего в артель, чтобы подсмотреть секреты моего мастерства. А я, предположим, тебя распознал и перекупил…

Херуки засмеялся.

— Всё так и было! Что ж… пожалуй, я не против поучаствовать в твоей затее.

«Еще бы ты был против, — подумал Сахемоти. — Теперь, когда со мной бог удачи, ничто не должно помешать спектаклю. У меня есть театр, есть маски, есть второй актер. Осталось самое последнее и самое важное…»

Глава 26. Яшмовое зеркало

Главным и единственным украшением рабочего кабинета Ринго, младшего мужа княгини и невидимого защитника интересов рода Касима, была расписная ширма шириной в целую стену и высотой до самых потолочных балок. На золоченом фоне неба, среди перламутровых облаков, вздымались снежные вершины гор. На самой высокой зеленела сосна, символ долголетия. А в ветвях сосны сидел ястреб — когтистая серовато-бурая птица с крючковатым клювом и немигающим взглядом желтых глаз. Великолепие золотистого неба и серебряных гор ничуть не смущало невзрачного хищника. Спокойный, неподвижный, он был готов в любой миг сорваться с вершин и камнем упасть из-за облаков на жертву.

Ринго сидел на возвышении непосредственно под ястребом и глядел на посетителей поверх заваленного свитками стола таким же невыразительным взглядом, помогая им проводить нужные параллели и делать правильные выводы. Грязная старуха, припавшая к полу, казалась ощипанной курицей, на которую с неба пала тень ястребиных крыльев.

— Столица полна чудес и странных событий, — вполголоса говорил Ринго, не глядя на старуху. — По городу ходят удивительные слухи. Какие-то оборотни, демоны, нечистая сила. Упорно болтают о том, что на днях в одном из чайных домов состоялась грандиозная оргия с участием монахов Семизвездного и продажных девиц из квартала Мимолетных Развлечений.

Ринго хмыкнул. Старуха угодливо захихикала, но хихиканье сразу же перешло в басовитый хриплый кашель.

— Этот слух распространился так широко, что настоятелю пришлось официально заявить, что никто из братии в ту ночь не покидал стены монастыря. А что той же ночью сгорел чайный домик у Северной заставы, то это, дескать, случайное совпадение. Тот еще притон был этот чайный домик, откровенно говоря. Соседи утверждают, что он вспыхнул, как стог сена, в который попала молния, и если кто и был в доме, так уж точно выскочить бы не успел…

— Так ведь не было меня в доме-то, господин Ринго, — жалобно просипела Прекрасная Азалия. — Я под утро в канаве очнулась. То ли кто-то пожалел старуху, то ли сама в беспамятстве отползла… Открыла глаза, а вокруг уж рассвело. Глядь — от дома одни головешки остались. Осталась я, горемычная, под старость нищей побродяжкой…

Старуха снова надсадно закашлялась.

— Угорела я, дыма надышалась — вон, аж голос пропал! Говорить больно, в глазах темно, а вы меня мучаете. Уже четвертый раз ведь вам рассказываю, как все было, а вы как будто и не слушаете…

— Четверо монахов и четверо кисэн гульнули так, что ненароком сожгли дом свиданий. Вот как это выглядит на первый взгляд. Смех, да и только. Жаль, что от восьми гостей ни одного трупа на пепелище не нашли. Хоть бы завалящий черепок остался.

— Я ж сказала, что это были бесы, — пискнула старуха. — Не верите, что ль? Не забыли про глаза-то на затылке? Желтые, звериные? Она, стерва, пальцами щелк — и я…

— Не забыл, — Ринго наконец опустил взгляд на сводню. — Доказано, что все монахи Семизвездного были ночью в монастыре. Проверены учетные книги в квартале кисэн, где все вызовы расписаны на месяцы вперед. Никто из них не мог быть той ночью в твоем притоне. Тут поневоле задумаешься о нечистой силе. Но нечистая сила по моему ведомству не проходит. Так что вернемся еще раз к первому монаху — тому, который с тобой расплачивался. Во всяком случае, деньги были настоящие…

Прекрасная Азалия, не удержавшись, бросила на Ринго злобный взгляд. Связка монет, которой Кагеру с ней расплатился, проходила по делу вещественным доказательством, и получить ее назад старуха даже не надеялась.

— Я уже говорила, что он был в шапке, и его лица я не видела.

— Постарайся, Азалия. Иные детали говорят о человеке больше, чем лицо. За что мы, в конце концов, столько лет тебе платим?

— Ох… Ну монах — и монах…

— Не ряженый?

— Вы уже три раза спрашивали. Я поначалу решила, что ряженый, но теперь думаю, нет. Натуру не подделаешь. В отличие от тех, — ну, бесов, — это был настоящий. Не местный, пришел издалека, и сразу ко мне — сандалии стоптаны, ряса в пыли. Ряса самая обычная, порядком заношенная. Должно быть, из странствующих…

— Говорил как? С акцентом какой провинции?

— Как северянин. Но знаете, такой, который много лет в столице прожил… Вот, еще вспомнила! — воскликнула Прекрасна Азалия и тут же схватилась за горло, подавившись кашлем. — Голос! Я еще тогда подумала — нарочно он шепчет, что ли? А теперь дошло — горло у него болело. Вот как у меня сейчас. Дыма горячего на пожаре надышалась, да и…

Старухин голос сорвался на сип, и она снова принялась кашлять и растирать шею. Ринго смотрел на нее, хмурясь. Он уже слышал такой голос и видел такой жест.

Преподобный Кагеру.

«Я-то всё думал, чем он болен! Значит, он тоже побывал в огне и сильно обгорел. Очень давно, много лет назад. Всё зажило, изгладились даже шрамы, возможно, не без помощи магии, но привычка осталась. Привычка говорить тихо, оберегая горло, ходить так, словно каждое движение причиняет боль, морщиться от резких движений…»

Аскет, книгочей, знаток старины Кагеру, с его постным лицом и мудреными речами — чародей, заклинатель демонов? Просто в голове не укладывалось. Другое дело — его протеже, этот крайне подозрительный мастер Терновая Звезда. Человек без прошлого, актер несуществующей труппы. Ринго давно уже собирался заняться им вплотную, но мешала княгиня, которую этот проходимец с присущим ему коварством успел очаровать. К тому же лицедея защищала безупречная репутация Кагеру. Но теперь, когда монах сам угодил под подозрение…

Ринго мысленно перебрал факты. Из одного косвенного свидетельства старухи не составишь обвинения. Но это уже повод начать расследование. Задержать Кагеру. Устроить очную ставку с Прекрасной Азалией. А там дойдет очередь и до мастера Терновой Звезды…

Ринго представил себе надменную бледную физиономию «знаменитого актера» — и в первый раз этот образ не вызвал у него приступа ревности. Ему стало так легко и радостно, словно с души свалилась целая гора.

«Тогда Иро наконец поймет, с кем связалась, и перестанет безо всякой надобности торчать целыми днями на побережье, а по ночам вздыхать и отодвигаться от меня на дальний край постели. И снова всё станет как раньше. А проклятому театру придет конец…»

— Пригнитесь, мастер Звезда. Осторожно, здесь ступеньки…

Сахемоти послушно пригнулся, но все равно задел макушкой о шероховатый каменный свод. Пространство вокруг складывалось из шороха шагов, шелеста одежды, запаха пыли и кисло-сладких цветочных духов Касимы, ощущения ее пальцев на запястье. Ладони княгини были влажными от волнения, но, в отличие от своего спутника, быстро шагая в темноте, она ни разу не споткнулась.

— Княгиня, здесь темновато. — Сахемоти в очередной раз зацепил головой потолок. — Может, все-таки стоит вернуться за фонарем?

— Входить в княжескую сокровищницу с огнем запрещено. Не беспокойтесь, фонарь не понадобится. Теперь направо…

Вскоре впереди замаячил бледный, рассеянный свет. Они вышли в узкий, пыльный коридор, прорубленный в скале. Свет сочился откуда-то сверху, но сами световые колодцы были искусно спрятаны. В воздухе, несмотря на пыльную муть, ощущалось дыхание лета.

— Освещение и вентиляция, — отметил Сахемоти. — Отлично сделано. Кто проектировал ваш замок, княгиня? Эти ходы выглядят довольно старыми.

— Они и есть очень старые. Думаю, они были здесь еще прежде замка. Но ими пользуются и сегодня. Здешние подземелья очень удобны. Замок деревянный, он уже несколько раз сгорал дотла, и его строили заново…

— В таком подземелье удобно отсиживаться во время штурма.

— О чем вы, какой штурм? На верхних ярусах — кладовые, ледники, хозяйственные службы, а здесь, в самом сердце горы — княжеская сокровищница.

— Удивительно, как легко вы меня сюда провели.

— О, ничего особенного. Я могу провести сюда кого угодно. А вот когда мы найдем там ваше яшмовое зеркало и захотим его вынести — тогда начнется бумажная волокита… Я, как вы понимаете, не могу распоряжаться им самовольно. Сокровищница со всем ее содержимым — достояние клана…

Они шли тесным коридором, то и дело сворачивая и спускаясь на несколько ступенек вниз. Свет то меркнул, то становился ярче. Когда глаза Сахемоти привыкли к сумраку, он заметил, что стены покрыты росписями. На сине-зеленом фоне извивались спруты, играли рыбы, колыхались водоросли; корчили страшные рожи клювоголовые демоны, призывно улыбались русалки. В зыбком отраженном свете волны казались подвижными, а морские твари — живыми.

— Мы спустились под землю и перенеслись в Тайхео, — улыбаясь, сказал Сахемоти.

Росписи ему нравились.

— Погодите, вон там и берег виднеется.

Касима снова взяла Сахемоти за руку.

— Когда мать-княгиня приводила меня сюда ребенком, в этом месте я всегда закрывала глаза и проходила внутрь зажмурившись, — сказала она со смущенной улыбкой. — Однажды она это заметила, выругала меня и заставила саму открыть эти двери. Это был самый страшный миг в моей жизни…

Коридор закончился темным тупиком. Из сумрака, который не могли развеять слабые лучи света, на пришельцев смотрели огромные ярко-желтые глаза с вертикальными зрачками. Пальцы княгини стиснули руку Сахемоти.

— Страж сокровищницы. В детстве мне казалось, что он вот-вот бросится на меня…

Сахемоти с интересом рассматривал росписи. Морские мотивы сменились горами. Два высоких черных холма — по обе стороны двери, — и над каждым восходит полная луна. Но ярче лун светились глаза дракона-вани, оскаленная морда которого украшала дверь в княжескую сокровищницу. Сахемоти, усмехнувшись, подумал, что он сам бы испугался, наткнись в темноте без предупреждения на такую дверь.

Мысли Касимы были, между тем, далеки и от вани, стража дверей, и от сокровища, которое он охранял. Она стояла, прижавшись плечом к локтю Сахемоти, и ей казалось, что она может простоять так вечно.

«Что же это? В первый раз в жизни я робею перед мужчиной! Всё должно быть наоборот! Кто я, а кто — он… Но всё же есть в нем нечто, вызывающее почтение… Странное, противоестественное желание не приказывать, а смиренно просить…»

Замка́ на двери не было. Вместо него зеленела княжеская печать. Касима отпустила руку своего спутника и подтолкнула его вперед.

— Откройте эту дверь, мастер Звезда. Дракон тут ни при чем — боюсь, у меня просто не хватит сил сдвинуть ее с места.

— А то, что дверь опечатана — это ничего?

— Ах, не беспокойтесь. Это моя собственная печать. Поставлю новую.

Дверь тяжело пошла вбок, словно крышка древнего сундука. Печать с хрустом переломилась на две половинки. Касима и Сахемоти вошли внутрь.

Сокровищница была не так уж мала, но казалась тесной из-за загромоздивших ее ларей и сундуков. Они стояли в глубоких нишах, на помостах вдоль стен и просто на полу. И лица… Казалось, что низкая зала полна народу. Здесь не было театральных масок, но куда ни глянь, отовсюду смотрели лазуритовые, яшмовые, агатовые глаза драгоценных бронзовых статуэток. Со стен и потолка на вошедших смотрели мужчины, женщины, звери и удивительные небывалые существа. Всё пространство стен, не занятое их фигурами, было сплошь испещрено символами древнекиримского алфавита.

Прямо напротив двери на стене были нарисованы три фигуры в старинных многоцветных одеяниях, с буйными длинными волосами. Высокая, царственная женщина в центре держала в руках золотое зеркало. Справа мужчина со свирепым уродливым лицом заносил меч, словно для атаки. Слева стоял беловолосый копьеносец, чье безмятежное лицо контрастировало с угрожающей позой. Сахемоти взглянул на троицу, и его бросило в жар. «Сестра-Солнце. Брат-Ветер. И первое реальное свидетельство, что я — не моя же собственная выдумка… Ну, здравствуйте… родственники».

Сахемоти склонил голову перед росписью, как перед алтарем. Касима хмуро поглядывала на него сбоку.

«Разве он красив? Ничуть! Он и на мужчину-то не похож. Эти седые космы, повисшие вдоль лица, придают ему сходство с горной ведьмой. А глаза, бесцветные и неподвижные, как зимние озера… Долговязый, тощий, руки паучьи… правда, не скажешь, что он неловок, — Касима с замиранием сердца вспомнила танец между двух костров. — Не мужчина и не женщина, не старый и не молодой… Неужели ему всё равно, как он выглядит в глазах людей? Вот именно — всё равно, — поняла вдруг она. — Ему не нужны внешние признаки мужественности — мастер Терновая Звезда может позволить себе быть каким хочет. Наверно, это и есть самое привлекательное в мужчине. Сила и тайна — вот они, корни власти…»

— Где же зеркало? — спросил Сахемоти, поворачиваясь к ней.

Касима вздохнула, прошла в глубину зала, осмотрелась, наклонилась — и с трудом вытащила из ниши объемистый сверток. Сахемоти поспешил к ней. Вместе они развернули ткань. Шелк на сгибах был твердый, как кожа.

Перед ними лежал диск из полированной рыжей яшмы с золотыми искрами, скользкий и тяжелый. По краю диска были вырезаны необычные символы, похожие на многоногих раздавленных жуков. Полированная поверхность вбирала свет и превращала его в скопление бликов и теней.

— Оно?

— Кажется, да. Я ведь только слышал о нем…

Сахемоти осторожно провел пальцами по полированной поверхности, по шершавому краю.

— Здесь знаки языка, которым никогда не пользовались в этом мире…

— Такого каменного зеркала больше нет ни у одного рода, — с гордостью сказала Касима. — Скорее всего, на островах Кирим оно единственное. Разве что в каком-нибудь монастыре… или в императорской сокровищнице…

— Если это то зеркало, которое я ищу, то второго такого нет нигде в Среднем мире, — пробормотал Сахемоти. — Взгляните, княгиня.

Он взял диск и медленно повернул его против света. Касима с удивлением поняла, что зеркало меняет цвет в зависимости от угла наклона. Только что оно было блестяще-золотистым; потом приобрело цвет и прозрачность темного гречишного меда; в камне словно проросли моховые прожилки; проступили красные кровеносные сосуды; вспыхнули золотые искры…

— Это священная яшма, — тихо сказал Сахемоти. — Ее волокна содержат в себе все элементы видимого и невидимого мира. Видите, ее структура напоминает клубок ниток. Потяни за любую — что вытянешь, неизвестно…

Сахемоти поставил зеркало на край ближайшего ларя и опустился перед ним на колени.

— Неужели такое зеркало было в каждом древнем театре? — недоверчиво спросила Касима.

— Театр был всего один, при дворе правителя. Зеркало передавалось по наследству, из поколения в поколение… но однажды линия была прервана. Я очень надеялся, что князья Касима сохранили зеркало, хотя бы просто как памятник старины или семейную реликвию. И может быть, к лучшему, что они забыли о его предназначении.

— А в чем его предназначение?

— Я уже говорил. Зеркало — сердце театра, источник превращений. Оно изменяет того, кто в него смотрит. Вытаскивает на свет его сущность. Если в него смотрит актер в маске, оно оживляет маску… Так говорят предания, — уточнил Сахемоти.

— А без маски в него смотреться нельзя?

— Не думаю, чтобы вы увидели там что-то занимательное.

Княгиня упрямо вздернула подбородок, села на пол рядом с Сахемоти и уставилась в полированную поверхность.

— Да уж, мудрено в нем что-то увидеть, — со смехом сказала она через мгновение. — Даже свое отражение. Сплошь мелькание и туман. Лучше уж смотреться в лужу…

Сахемоти, не обращая внимания на болтовню княгини, всматривался в мутно-блестящую поверхность. В переплетении пестрых линий перед ним маячили их расплывчатые лица, одинаково смутные. Он думал, что почти не покривил душой перед Касимой — действительно он раньше не видел яшмового зеркала. О свойствах этого зеркала он знал немало, но далеко не всё. То была вещь не для людей, а для богов. Подобно оружию, она была почти бесполезна в руках профана, а неосторожному и самонадеянному могла принести серьезный вред.

— Не двигайтесь. Я собираюсь кое-что проверить.

Сахемоти привычно расфокусировал взгляд, погружая сознание в многоцветную мерцающую дымку, и сделал то, чего давно уже с нетерпением ждал.

— Тайхейо, ёми-но куни, — прошептал он на древнекиримском. — Глубокое море, обратная сторона…

Внимание выхватило из пестрого расплывчатого клубка волокон священной яшмы махровую нитку цвета мха и нырнуло внутрь зеркала вслед за ней. Нить превратилась в прозрачный зеленый поток, стала светлее, разлилась до самого горизонта, стеклянная поверхность сморщилась и пошла волнами. Со всех сторон было только море, никаких признаков суши, словно ее и не было на свете. Только далеко внизу белели в волнах, поднимаясь со дна, бесчисленные пузыри пены. Зеленый поток уводил всё ниже, прямо в пенную муть, в такие глубины, куда не спускалось ни единое живое существо.

Изумрудная морская вода становилась всё холоднее, свет меркнул, исчезали медузы и рыбы. Потом ничего вокруг не осталось, кроме тяжелой обсидиановой черноты без звука и движения. Море это или уже нет? А может, изнанка Тайхео глядит прямо в Надзвездную Тьму? Тогда откуда здесь снова эти пузыри? Белесые брови Сахемоти сдвинулись; отбросив принципы созерцания, он до боли всматривался в черноту зеркала.

И вот, наконец, показалось дно. Безжизненное, бесцветное, только черные скалы и густой серый ил. Одна из скал была выше других и заканчивалась небольшой площадкой, чем-то вроде каменной чаши. В этой чаше лежала огромная раковина — жемчужница.

Увидев раковину, Сахемоти побледнел как мертвец.

— Как там говорила Цукиеми? — пробормотал он, впиваясь в нее взглядом. — Искал… или охранял?

Раковина была чуть приоткрыта и одним краем уходила в странный известковый нарост на краю скалы. Над этим наростом и поднимались пузырьки воздуха.

— А это еще что? — нахмурясь, прошептал Сахемоти.

— Какой удивительный столб, — прошептала за его плечом Касима. — Он похож на древнюю статую…

Не успел Сахемоти задуматься, каким образом настырная княгиня умудрилась разглядеть то, чего не должна была видеть в принципе, каменный столб сделал то, что от него уж никак не ожидали — он мигнул.

— Ой, что это? — Касима подалась вперед, к самому зеркалу. — Оно на меня посмотрело!

Нарост выпустил новую цепочку пузырей и мигнул еще раз. Глаза у него были красные, выпученные и отчаянные. Казалось, он хочет что-то выговорить, но никаких призраков рта у несчастной окаменелости не наблюдалось.

Сахемоти вдруг перестал хмуриться и расхохотался, как будто увидел что-то невероятно смешное.

— Саруда-хики! — воскликнул он сквозь смех. — Вот проныра!

Через мгновение поверхность зеркала заволокло густой сеткой кровавых прожилок. Каменная чаша потускнела и отдалилась.

— Что это было? — взволнованно спросила Касима.

Сахемоти резко перестал смеяться. Видение чаши исчезло, поверхность зеркала снова стала полированным камнем.

— Задача театра — сотворить иллюзию жизни и заставлять зрителей на время в нее поверить, — ответил он, поднимаясь с колен. — Задача зеркала — помочь родиться иллюзии. Никакого смысла в этих видениях нет. Смысл придаст им человек, актер, который встанет перед ним, облаченный в маску, четко зная, кого и зачем он должен там увидеть.

— Хм… Простите, мастер Звезда, но это была совсем не бессмысленная иллюзия. Скала смотрела на меня, как живая. Могу поклясться, что она меня видела!

— Именно поэтому смертный, подходя к зеркалу, и надевает маску, — сказал Сахемоти. — Чтобы его не увидели… с той стороны. А если и увидят — не узнали бы.

Касима испуганно взглянула на актера, потом неуверенно засмеялась, заметив, что Сахемоти тоже улыбается. Только недобрая у него была улыбка.

— Вы шутите, да?

— Разумеется.

Сахемоти протянул руку княгине, помогая ей подняться, после чего завернул зеркало в жесткий шелк.

— Одно теперь ясно — наши поиски увенчались успехом. Зеркало настоящее. Теперь у нас есть всё что нужно. Репетиции уже идут. Можете назначать дату премьеры.

Княгиня радостно заулыбалась.

— Завтра начинаются Дни Голодных Духов. Сразу после них будет не слишком рано?

— Нисколько.

— Ох, мастер Звезда… Наконец-то! Как долго мы все этого ждали! Признаюсь, я даже не рассчитывала, что подготовка к спектаклю пройдет так гладко. Я ожидала неудач, препятствий, проволочек, ошибок, превышения сметы… Но вы с преподобным Кагеру организовали всё просто безупречно! Поверьте, вы не останетесь без награды! Сразу после премьеры…

Сахемоти вдруг поднял руку, призывая ее к тишине. Откуда-то сверху доносился грохот шагов и лязганье железа. Княгиня нахмурилась.

— Кто посмел? Я запретила сюда спускаться…

— Иро, это я, — раздался мужской голос, и в сокровищницу ввалился Ринго. За его спиной поблескивали широкие лезвия копий дворцовой стражи.

— Что за наглость?! — напустилась на него Касима. — В чем дело?

— Прости, что помешал, — Ринго бросил быстрый взгляд на невозмутимого Сахемоти. — Возникли неприятные обстоятельства, которые надо прояснить немедленно. Господин Терновая Звезда, вам придется пройти со мной.

Глава 27. Встреча в день Голодных духов

Тем же вечером, в канун первого дня Голодных Духов, Ринго в одиночестве сидел на краю открытой галереи дворца Ниэно, попивал рисовое вино из оплетенной в серебро тыквы и глядел, как слуги зажигают в саду нарядные поминальные фонарики, призванные указать духам предков путь домой.

Настроение у младшего мужа княгини было очень неопределенное. С одной стороны — угнетала ссора с супругой. Так свирепо они не ругались ни разу с самой свадьбы. Причиной ссоры был все тот же окаянный лицедей Терновая Звезда. Княгиня не успокоилась, пока Ринго не пообещал его немедленно отпустить, тем более что и обвинить его было, в общем-то, не в чем. Но в ответ на следующее требование — не трогать никого из его труппы до самой премьеры — Ринго уперся насмерть. Пришлось даже заявить, что как мужу ему крайне огорчительно ей перечить, но как лицо, отвечающее за безопасность, он будет действовать так, как считает нужным. В ответ княгиня заявила, что он тем более обязан подчиниться — и как муж, и как подданный. Ринго возразил, что как младший муж, он готов смириться, приведи она в дом хоть барсука-оборотня, но его вассальный долг — обеспечивать безопасность господина вне зависимости от того, желает он этого или нет. Взбешенная Касима объявила Ринго немилость как должностному лицу, намекнула, что давно подумывает о замене строптивого супруга кем-нибудь более покладистым, хоть бы и барсуком, и в одиночестве уехала в древнее святилище Дзию, к старшему мужу, с которым давно обещала провести дни Голодных Духов.

Тем не менее, если не обращать внимания на семейные неурядицы, настроение Ринго было очень даже неплохим.

Его не могло испортить даже воспоминание о том, как мастер Терновая Звезда, не моргнув глазом, сдал своего сообщника, колдуна Кагеру. «Преподобный Кагеру подозревается в общении с демонами и поджоге? О, какой ужас! А как это касается меня? — спросил он так вежливо, что это походило на издевательство. — Против меня есть какие-то улики? Ах, только против преподобного? Что ж, я не стану вам препятствовать — арестовывайте его, разбирайтесь, докапывайтесь до истины. Где он? В Репейниках, полагаю. В общем-то, театр построен, труппа набрана, и мне он уже не нужен. Кто бы мог подумать! Такой образованный, почтенный монах — и колдовство, поджигательство, покушение на убийство…»

«Выкрутился, подлец, — думал Ринго. — И я тоже хорош — пытался задержать его при княгине! Ну ничего, это ненадолго. Как только Кагеру окажется у меня, появятся и улики, и доказательства. Чую, монаху найдется что рассказать о „знаменитом актере“…»

До этого счастливого мига осталось дожить совсем недолго. Ринго с минуты на минуту ждал вестей с побережья. Как раз в это время Кагеру уже должны были схватить и везти из Репейников в столицу. Отдав приказ об аресте, Ринго тянул до последнего и отпустил Терновую Звезду на волю только тогда, когда тот уже с гарантией не мог предупредить своих сообщников. Всё шло так, как было задумано. Поэтому, несмотря на одиночество в канун праздника, Ринго был спокоен и почти весел.

«Со временем Иро успокоится и всё забудет. В сущности, при чем здесь этот актеришка? Ей просто обидно, что я хочу сорвать ее драгоценную премьеру. Ладно, не будем портить княгине настроение. До спектакля за Терновой Звездой будут следить, не спуская глаз. А уж после спектакля ничто его не спасет от доверительной беседы…»

Погруженный в заветные мечты, Ринго не заметил, как разошлись слуги. В саду стало безлюдно и тихо, только едва слышно потрескивали горящие фитили в фонарях.

Вдруг по траве пронесся порыв ветра, холодного, как из ледяной преисподней. Пламя забилось в фонарях. Откуда-то из сырого мрака донесся глухой удар грома. Ринго вздрогнул, поднял голову и окаменел. Из сада к галерее плавно, словно бы не ступая по земле, двигалась белесая тень.

К нему приближался покойный князь Имори.

Точнее, его призрак.

Хотя продавец секретов умер больше пятнадцати лет назад, Ринго узнал его мгновенно — спутать полукровку с кем бы то ни было он не мог. Выглядел покойный так же, как в ночь накануне гибели. Синюшно-бледное толстое лицо казалось уродливой маской, большие удлиненные глаза жутковато блестели, встрепанные черные волосы в беспорядке сбегали с плеч. На Имори было белое ночное платье, изодранное и забрызганное кровью, и темный плащ, свернутый и перекинутый через локоть. Не дойдя до крыльца шагов десять, призрак остановился и светски раскланялся.

— Мое почтение, малыш Ринго. Как ты вырос, однако!

Голос мертвеца вывел Ринго из паралича.

— Князь Имори, — вернул он поклон, как живому. — Пришли проведать своих потомков?

Призрак хрипло засмеялся.

— Не льсти мне, мальчик. В Ниэно моих потомков уж точно нет. При жизни я тут и дюжины раз не побывал.

— Поминальные фонари указывают путь домой всем верным слугам рода Касима, — возразил Ринго, стараясь говорить спокойно. — Я часто вспоминал вас, особенно в последние месяцы.

— Приятно слышать, — призрак незаметно оказался еще на шаг ближе к галерее. Ринго вгляделся — и слегка позеленел: то, что он сначала принял за складчатый отворот плаща, вблизи оказалось собственными выпущенными кишками Имори.

— Что, испугался? — радостно спросил продавец секретов, небрежно перекидывая кишки через локоть.

— Видал я людей с выпущенными кишками и раньше, — твердым голосом ответил Ринго. — Я рад вас видеть, дядюшка Имори. Мне вас очень не хватало. Ваших знаний…

— Ха! Моей агентуры и моих дневников. Их ведь так и не расшифровали — верно, коллега?

Да, это определенно был Имори. Внешность могла быть обманчива, но очень мало кто знал об истинном роде занятий полукровки, и уж тем более о его зашифрованном архиве. В душе Ринго мгновенно пробудился профессиональный азарт охотника за тайнами.

— Я давно хотел спросить, дядя — кто вас убил?

Призрак снова засмеялся.

— Любой другой на твоем месте либо сбежал бы в ужасе, либо принялся бы расспрашивать меня о загробной жизни, но ты, как я вижу, на службе и днем, и ночью. Ладно, почему бы не поболтать с родственником, вся ночь впереди… Кстати, почему ты думаешь, что я скажу тебе правду?

— Призраки всегда говорят правду, — подумав, сказал Ринго. — У нас это не практикуется, но в империи их даже привлекают как свидетелей в суде — через штатных медиумов, конечно.

— Тебе еще учиться и учиться, малыш. Да, призраки не лгут. К чему лгать, если ты даже вопрос нормально задать не можешь? «Кто убил» — неправильный вопрос. Исполнители никого не интересуют.

— Если знать убийцу, нетрудно найти и заказчика.

— Вся информация по исполнителям у тебя и так уже есть.

Ринго сделал паузу, вспоминая.

— Дело давнее. Я там не был и знаком с ним только по отчету… Следствие пришло к выводу, что тебя посетили наемные убийцы-невидимки.

— Молодец. О чем же это говорит?

— Ни о чем. Нанять невидимок может кто угодно.

Призрак покачал головой.

— Это очень дорого. И не у всех есть на них выходы. И большинство боится с ними связываться. Опасаются, что они пользуются черной магией, и не зря — они действительно ею пользуются. Нанимать убийц-невидимок — это развлечение для князей.

— Это намек или подсказка?

— Предупреждение. Ты, верно, догадываешься, что именно неправильные вопросы привели к моей смерти?

«Не родственников же он явился навестить, в самом деле! — дошло наконец до Ринго. — Его кто-то вызвал и прислал ко мне!»

Призраки — удобные вестники. Они бессильны в этом мире, но и им ничего сделать нельзя. Но кто? Опять эти проклятые вопросы! Не логично ли предположить, что призрака вызвал из ада и прислал к нему тот, кто его и убил? Ведь Имори сам только что намекнул, что его гибель не обошлась без черной магии. По затылку Ринго поползла капля пота. Он почувствовал, что напал на след.

— Тебя прислали предупредить, чтобы я оставил в покое Терновую Звезду? — спросил он напрямик. — Чтобы я позволил этой шайке с севера и дальше спокойно морочить голову моей жене?

— Ты схватываешь на лету, малыш Ринго, — улыбнулся Имори.

Старуха с ее баснями… Мгновенно вспыхнувший дом… Монах-чародей, заклинатель демонов… «Похоже, я недооценил этого Кагеру. Он и в самом деле никакой не монах, а самый настоящий чародей-убийца… Неужели уже столько лет назад он злоумышлял против дома Касима?»

Ринго показалось, что он приоткрыл завесу грандиозного многолетнего заговора. И тут же внутреннее чутье просигналило ему о близкой опасности. Как и Имори пятнадцать лет назад, Ринго, сам того не зная, растревожил змеиное гнездо. Он собирался всего лишь избавиться от зазнавшегося актера, к которому прониклась нежными чувствами его жена, а наткнулся на чародея, который уже много лет плел интригу против властей Кирима. Что означает явление призрака Имори? Только ли предупреждение? Или это угроза? Или…

Ладонь Ринго незаметно опустилась на рукоять меча.

«Призраки не могут причинять вреда живым, — напомнил он себе. — Чернокнижник все-таки боится меня, иначе пришел бы сам».

— Так тебя прислал Кагеру?

— Нет, — насмешливо ответил Имори. — Ты был так близок к разгадке и промахнулся. Сочувствую княгине, служба безопасности у нее никудышная. Твои солдаты зря теряют время в Репейниках, они никого там не найдут. Разве ты не знаешь — чтобы поймать колдуна, нужен другой колдун? А чародея такой силы, как Кагеру, тебе придется везти с материка, потому что на островах Кирим с ним не справится никто.

Ринго покраснел от стыда и злости.

— Теперь я понял. Да, я растяпа. Я собирал компромат на актера и совершенно упустил из внимания Кагеру. Допустим, он в самом деле великий чародей, и я не смогу его задержать. Но уж сорвать вам эту затею с театром вполне в моих силах!

— Да что ты знаешь о силе? — сквозь зубы процедил Имори. — Ты даже настоящего призрака от фальшивого отличить не можешь.

Ринго не ожидал нападения. Но даже если бы он стоял с мечом в руках, то и тогда ничего не смог бы сделать, настолько быстрым было движение фальшивого мертвеца. Не успел младший муж княгини приподняться с края галереи, как с пальцев правой руки призрака сорвалась багровая искра и вошла ему в висок. Ринго захрипел, выгнулся, словно его пронзила судорога, и рухнул в траву. Фальшивый призрак отступил назад, потер руки и стряхнул морок.

Под обличьем Имори оказался ни кто иной, как Анук.

— Проще простого!

Анук склонился над Ринго.

— Нет, — из тени куста выступил Сахемоти.

— Дай я его добью! Я же только оглушил его!

— Вот и прекрасно.

— Но почему? Он ведь от нас не отвяжется!

— Хочешь сорвать спектакль? Как бы княгиня ни мечтала о скорейшей премьере, она непременно отменит представление, если ее муж будет убит. А вот его несвоевременное недомогание, пожалуй, ее не остановит.

Сахемоти подошел к галерее, приподнял голову Ринго и заглянул в закатившиеся глаза. Потом взял тыкву и вылил ее содержимое в траву, оставив чуть-чуть на донышке.

— Он выведен из игры дней на десять, не меньше. А больше нам и не нужно. Отличный удар, младший брат. Если нам повезет, этот въедливый юноша и не вспомнит разговор с призраком. И уж наверняка забудет, при каких обстоятельствах потерял сознание. Подвыпил, споткнулся, ударился головой — с кем не бывает?

— А здорово ты придумал с этим призраком!

— Не скромничай, братишка, это целиком твоя заслуга. Даже я едва не поверил в него. Можно подумать, ты хорошо знал этого Имори.

— Я и знал. Он был другом и компаньоном нашего предателя-мокквисина. Они часто проворачивали вместе какие-то гнусные делишки. Пару раз я сопровождал мокквисина в Асадаль, а однажды Имори приезжал на север…

— Правда ли то, на что ты намекал мужу княгини, насчет Имори? Неужели действительно его прикончил Кагеру?

— Мокквисин здесь ни при чем. Когда убивали Имори, он был в Лесном Пределе. Но он знает, кто и почему его убил. Можешь его расспросить… хе-хе… если успеешь.

— Что ты затеваешь?

Анук кровожадно засмеялся. Сахемоти покачал головой.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты его прикончил. Он нам еще понадобится.

— Зачем? — Анук тряхнул головой. — Твой театр построен. Нет уж, теперь-то ты меня не остановишь! Как давно я мечтал об этом миге! Мокквисин сам себя погубил. Я был с ним так добр, подарил ему вторую жизнь, а он меня предал! Натравил на нас имперских демонов, подлец!

— Почему ты зовешь его предателем? Разве он клялся тебе в верности? Я бы назвал это попыткой мятежа.

— Какая разница!

— Принципиальная. За предательство жестоко и мучительно казнят. А за мятеж… наказывают.

— Жестоко и мучительно? — облизнулся Анук.

Сахемоти пожал плечами.

— Кагеру принадлежит тебе, ты и определяешь меру наказания. Ты в своем праве, Хоори. Я вмешиваться не стану.

Глава 28. Наказание Кагеру

Братья-боги прибыли в Репейники поздней ночью, при луне, не встретив по пути ни единого человека. Ни дорожная станция, ни прилегающая деревушка не спали. В каждом дворе горели фонарики, просвечивая сквозь зелень садов. На станции шла гульба, далеко разносились пьяные выкрики, стук барабанов и бренчание котты: наемные музыканты Кагеру праздновали первый день Голодных духов. Снаружи всё окутала холодная, зловещая темнота.

Едва заехав в ворота станции, Сахемоти почувствовал запах дыма пьяной травки. Херуки ждал их в пустом дворе — сидел на крыльце, покуривал. В темноте красной точкой тлел огонек его трубки.

— Что происходит? Сегодня после полудня прикатились княжьи слуги, искали монаха. Все Репейники вверх дном перевернули, каждый дом перерыли…

— На берегу искали? — спросил Анук, заводя лошадей в конюшню.

— Туда и побежали в первую очередь.

— И как, нашли?

— Конечно, нет. Покажи мне такого чародея, который позволит себя схватить десятку солдафонов! А почему ты спросил?

— Да потому что сейчас мокквисин на берегу.

— Откуда ты знаешь?

— А я всегда знаю, где он.

Анук хмыкнул и исчез под навесом конюшни.

— Я тоже решил, что он ушел на гору Омаэ, — сказал бог удачи, обращаясь к Сахемоти. — Так что стряслось-то? Солдаты, как ты понимаешь, нам ничего объяснять не стали.

— Обычное недоразумение, — ответил Сахемоти. — Всё уже улажено. Почти всё.

Вскоре во дворе появился Анук — с другой стороны дома, с булькающим вкусно пахнущим свертком под мышкой.

— Ну, пошли на берег? Ты, рыжий, тоже можешь пойти с нами. Увидишь кое-что интересное. Хотя нет, ты же слеп, как любой смертный…

Херуки никак не отреагировал на насмешки огненного демона. Он почесал в затылке и вопрошающе взглянул на Сахемоти.

— Может, все-таки расскажете? Ах, да, как же я забыл — «зачем рассказывать, если лучше увидеть своими глазами!»

— Точно, — невозмутимо подтвердил Сахемоти. — Пойдем с нами на берег, Херуки. Сегодня нам есть что отпраздновать.

Еще издалека, с вершины холма, они увидели на берегу костер и одинокую фигуру возле него. Сахемоти подумал, что на месте Кагеру он, пожалуй, рискнул бы и попытался сбежать. Хотя как знать — если мокквисин решился на бунт, вызвав демонов, у него, наверно, были в запасе какие-нибудь козыри. Что ж, самое время их выложить — другого шанса не будет…

Кагеру неторопливо поднялся, приветствуя богов. Особого испуга в его взгляде не было: то ли чародей хорошо владел собой, то ли еще не понял до конца, что ему угрожает. Анук был зловеще весел, Сахемоти, как всегда, спокоен и приветлив. Самый встревоженный и озадаченный вид был у Херуки.

— Как успехи? — спросил мокквисин Сахемоти, пока Анук с шутками и прибаутками раскладывал снедь. — Удалось ли раздобыть зеркало?

Сахемоти кивнул.

— Сейчас оно у Касимы. Его обещали доставить завтра.

— Я уж решил, что сегодняшний набег на Репейники связан с…

— Друзья-актеры! — громко провозгласил Анук, перебивая его. — Не начать ли праздновать? Давайте первым делом восславим моего старшего брата Сахемоти! Благодаря его непревзойденной выдержке и хитроумию…

— Сначала полагается почтить Голодных духов, парнишка, — заметил Херуки. — Забыл что ли, какой сегодня день?

— Духи подождут, — бесцеремонно сказал Анук. Держа в руке тыкву с самогоном, он перешагнул через костер и встал рядом с Кагеру. — Итак, я хочу восславить… Нет, извини, брат — придется подождать и тебе. Первым делом я добрым словом помяну Ринго Касима, доблестного борца с заговорщиками, вредителями и злобными колдунами. Благодаря его сыскным талантам открылось отвратительное предательство, которое едва не погубило всю нашу театральную затею… Сидеть!

Кагеру дернулся и быстро протянул руку к костру, но Анук схватил его за плечо и отшвырнул от огня.

— Что, захотел от меня избавиться, предатель? — прошипел он ему в лицо. — Так пусть твое желание сбудется. Сегодня, в день Голодных духов, я накажу тебя… разлукой со мной.

Неожиданно близко плеснула вода. Херуки подскочил, оглянулся и обнаружил, что в какой-то паре шагов от костра начинается море. В следующий миг морская гладь взорвалась клубком щупалец. Щупальца спрута опутали Кагеру и утянули его в темноту так быстро, что он не успел даже вскрикнуть. Вода сомкнулась над обоими и тут же начала понемногу отступать. Анук повернулся к морю, плеснул ему вслед самогона из тыквы.

— Путеводный огонь зажжен, дверь открыта! Придите, предки, разделите с нами трапезу! — торжественно произнес он ритуальную формулу жертвы Голодным Духам.

Плеск воды постепенно затих. Анук отхлебнул вина, сел на свое место и принялся за еду. Ошеломленный Херуки все не мог отвести взгляда от уползающего прилива.

— Так это монах напустил на вас тех демонов-зверей? — догадался он. — Вот оно что! В сплоченные ряды заговорщиков, стало быть, затесался предатель. Да он непрост был, этот ваш Кагеру! Интересно, чем он собирался расплатиться с демонами?

Море постепенно уходило, возвращалось в свои границы. Анук принялся за пищу — как всегда жадно и неопрятно. Он сдирал зубами мясо с куриных костей и бросал объедки огню, словно ручному зверю. Сахемоти ничего не ел. Херуки тоже.

— Цукиеми к нам присоединится? — спросил Херуки. — Или одного колдуна ей на ужин хватит?

— Богиня Счета Лун останется в море, — ответил Сахемоти. — Она еще не раздобыла новое тело, а старое уже не годится для визитов.

— Что ж, — вздохнув, сказал Херуки. — Казнь была жестокая, но быстрая. Предатель заслужил наказание. Это справедливо. Давайте помянем его, что ли, да вернемся в Репейники — здесь как-то неуютно…

— Еще чего! — с набитым ртом пробубнил Анук. — Ничего ты не понял, рыжий! Все только начинается. Самое интересное впереди.

Херуки моргнул.

— Куда она его потащила?

— На риф. Купание мокквисин уж как-нибудь переживет. А вот дотянет ли он до утра без огня на холодной скале среди моря?

— Хм… Нехорошее дело ты затеял, огненный демон. Предателя надо наказать, это верно, но убивать его так… да еще в день Голодных духов…

— Вот именно! — радостно подхватил Анук.

Где проходит дорога в ледяной ад? Через снежные пики гор Комасон, через зимние ночи Лесного Предела, когда стволы в лесу лопаются от мороза? Теперь Кагеру знал — путь в ледяной ад пролегает через море. Тайхео, словно огромный спрут, тянул к нему ледяные щупальца. Темная бездна — и сверху, и снизу. Вкрадчивые прикосновения воды к телу — как будто огромное скользкое чудовище выползло из глубин Тайхео и облизывает жертву влажным языком перед тем, как сожрать заживо.

Вокруг было море и темнота. Только вдалеке, на берегу, издевательски подмигивал огонек костра. Шершавая поверхность рифа была еще холоднее соленых волн, которые через него то и дело перекатывались. Деваться было никуда, неоткуда ждать спасения. Кагеру, вероятно, мог бы доплыть до берега, но он даже не пытался, поскольку прекрасно знал, кто поджидает его в воде. Холод вытягивал силы, слабость подтачивала мужество. Кагеру лег на спину и отвернулся от костра, чтобы не мучить себя напрасной надеждой.

А ведь поначалу всё шло хорошо. С каким трудом Кагеру удалось скрыть свой ужас, когда, вернувшись из Асадаля, он обнаружил братьев-богов целыми и невредимыми. Тогда он ждал немедленной кары… но боги вели себя как обычно. Никто не заподозрил его, это мокквисин видел отчетливо — Анук никогда не умел притворяться. И Кагеру расслабился, решил — на сей раз проскочило. Кто же мог подумать, что этот мальчишка Ринго разузнает то, что не удалось узнать Сахемоти?

Холод тысячами ядовитых игл просачивался в тело. Слабость оборачивалась болью, которой становилось всё труднее противостоять. Кагеру казалось, что он погружается в океан, состоящий из одной ледяной боли. Он уже не видел ни рифа, ни моря, его сознание наполнилось многоголосым шепотом. Призраки звали его из-под воды, называя по имени. Люди, которых он помнил ярко и не помнил совсем, мужчины и женщины, все те, кого он погубил за свою жизнь, кого он убил собственноручно, колдовством или железом; те, кто умер по его вине или по его приказу; те, кто отдал за него жизнь из любви и преданности — попадались и такие. Тощий человечек в одежде гонца, с траурной белой косынкой на голове: «Спасибо вам, господин лекарь! Век не забуду вашей доброты! Какая, говорите, тропинка ведет к вашей усадьбе?» Пожилая женщина с темным пятнышком посередине лба: «Отдайте мне моего внука! Куда ваш волк унес его?!»

К распростертому на камне мокквисину тянулись десятки призрачных рук. Шепчущие голоса твердили одно и то же: «Мы голодны… Мы хотим есть… Мы съедим тебя, мокквисин!»

— Вы только гляньте! — Анук указал обглоданной костью на костер.

С костром творилось что-то странное — он пульсировал, словно пламя было кровью, протекающей через невидимое сердце.

— Голодные духи добрались до колдуна, — сказал Сахемоти. — Он умирает.

— Может, я лезу не в свое дело, — опять завел Херуки, — но вы могли бы прикончить его как-то более… по-человечески.

Анук только хмыкнул — и принялся за очередное куриное крылышко. Сахемоти по обыкновению промолчал.

— Не сделал ли я ошибку, связавшись с тобой? — с упреком сказал ему Херуки. — Ты поначалу казался мне справедливым, а твои цели — благими…

— Так я и справедлив. Обрати свою жалость на более достойного человека. Тот, что умирает сейчас на рифе, не заслужил ничего, кроме ада.

— Милосердие не имеет никакого отношения к справедливости.

Несколько мгновений Херуки хмуро глядел на пульсирующий костер. Потом встал и начал разматывать пояс.

— Ты знаешь, что от вассалов, выступивших против воли того, кому они присягнули, отворачивается удача? — только и спросил его Сахемоти.

— Знаю.

Херуки через голову стянул рубашку, принялся распутывать завязки на сандалиях.

— И ты готов пойти на такую жертву ради человека? Плохого человека, мокквисина, предателя? Не с того ты начинаешь свой путь милосердного бога!

— Милосердие не имеет отношения к здравому смыслу, — буркнул Херуки и с разбегу нырнул в волны.

Анук проводил его возмущенным взглядом.

— Брат, рыжий совсем рехнулся! Что он делает?!

— Зарабатывает дешевую популярность. Или роет себе могилу. Или то и другое одновременно.

— Как он смеет вмешиваться? Останови его! Прикажи Цукиеми, пусть вышвырнет его обратно на берег!

— Я же еще в Асадале сказал тебе, что не буду вмешиваться. Останови его сам, если сможешь.

Анук помрачнел.

— Ага, чтобы я сломал ногу на ровном месте или случайно поджарил себе голову собственным пламенем? Только безумец выступит против бога удачи. Но я это запомню! И тебе припомню, как ты помешал мне наказать мокквисина! И как ты хотел бросить меня той ночью, когда напали демоны, я тоже не забыл! Думаешь, если я твой брат, то можно на меня плевать?!

Сахемоти даже не сделал вид, что слушает. Оба они понимали, что эти глупые жалобы и пустые угрозы принадлежат мальчишке, чье тело носил огненный демон. Но о том, что Анук и Хоори — не одно и то же, огненный демон вспоминал всё реже и реже.

«Учитель!»

Кагеру поднял голову, поморгал, но его окружала темнота. Она все же была предпочтительнее, чем сонмы духов, которые накидывались на него, как только он закрывал глаза. Он уже совсем не чувствовал тела, словно ни рук, ни ног у него не осталось. Всё было сожрано голодным духами. Или еще не всё?

«Когда учитель умрет, я стану мокквисином вместо него!»

Над головой Кагеру бледным пятном нависло лицо Головастика.

«А чтобы стать таким же сильным, как он, я съем его сердце, и вся его сила перейдет ко мне»…

«Сгинь, выродок!» — Кагеру нашел в себе силы пошевелиться, но призрачный Головастик даже не заметил этого движения. Он вылез из моря, заполз ему на живот и уселся там, глядя на него сверху вниз и алчно скалясь.

«А потом я съем его мозг, чтобы стать таким же хитрым, как он…»

Цепкие пальчики Головастика потянулись к горлу мокквисина. Кагеру охватил смертельный ужас попавшего в ловушку зверя. Темная ледяная волна поднялась стеной, ударила в лицо… В последний миг его выхватили из воды чьи-то руки.

Херуки, тяжело шагая по песку, подошел к костру и положил Кагеру возле костра. С мокквисина текла вода, и выглядел он как самый что ни на есть настоящий утопленник. Но вскоре тепло костра оживило Кагеру: он открыл глаза, в которых все еще плескался предсмертный ужас. С помощью Херуки он сел, стуча зубами от холода.

— Не думай, что ты прощен, мокквисин, — заговорил Сахемоти. — Тебе просто заменили казнь изгнанием. Убирайся прочь. Куда хочешь, лишь бы подальше отсюда.

Анук скрипнул зубами. Ему очень хотелось что-то добавить, но он косо взглянул на бога удачи и промолчал.

— Так ты не собирался его убивать! — воскликнул Херуки с явным облегчением. — Просто хотел меня испытать, верно? Я провожу колдуна до Репейников. Один он не дойдет.

— Как хочешь.

Когда Херуки и Кагеру скрылись в темноте и скрип их шагов затих, Анук обернулся к брату и яростно прошипел:

— Он тебе всё поломает, твой рыжий любимчик! Все испортит, вот увидишь!

— Я тоже этого опасаюсь, — согласился Сахемоти и протянул руку к тыкве с остатками вина. — Но, к сожалению, мне без него не обойтись. И… ты веришь в предчувствия, Анук? Так вот у меня предчувствие, что он мне понадобится — зачем-то еще, кроме театра…

На вершине сосновой горы Херуки остановился, чтобы передохнуть, и там Кагеру сказал ему:

— Мы с тобой почти не знакомы, безымянный, но теперь я обязан тебе жизнью, а я не люблю оставаться в долгу и потому помогу сохранить жизнь тебе. Уходи отсюда, пока не поздно. Под видом театрального представления здесь затевается нечто скверное. Вижу, ты мне не веришь? Понимаю. Глядя на Сахемоти, странно даже заподозрить недоброе. Он притягивает к себе всех. Княжеский двор от него без ума, княгиня влюблена как девчонка, морская демоница тоже. Он всегда приветлив и вежлив, и даже мне, рабу, говорил «спасибо» и «пожалуйста». Но он пожертвует тобой без колебаний, когда ему это понадобится. Предварительно извинившись и искренне сожалея впоследствии. Он, кажется, и в самом деле испытывает к тебе приязнь, но ни на миг не думай, что его это остановит.

— Что ж, спасибо за предупреждение, — сказал Херуки, — но сдается мне, что бог-дракон все же не лишен милосердия. Ты — тому живое свидетельство. Огненный демон с наслаждением погубил бы тебя, но брат ему приказал тебя отпустить…

— Как же, «отпустить»! Никто не может освободить меня от власти Анука, пока тот жив. Сахемоти просто убрал меня подальше — чтобы маленький мерзавец не прикончил меня раньше времени. Не недооценивай и Анука, он опасный и злобный демон, хоть пребывание в человеческом теле испортило и ослабило его. Ты не слабее Сахемоти — так не позволяй использовать себя втемную, как бы ему хотелось!

— А что я могу сделать? Он мне ничего не рассказывает.

— Он никому ничего не рассказывает. Это его любимая манера: найти человека — или бога, — предложить ему некую работу и поставить в такие условия, что отказаться тот не может. И оставаться в стороне, загребая жар чужими руками… Могу дать совет, как знаток нечисти. Если действительно хочешь понять, что здесь происходит, прекращай курить пьяную травку. Ты не человек, ты увидишь и поймешь больше, чем я.

— Что ж, спасибо за совет. Прощай, мокквисин. Сахемоти сказал, что ты злодей, но я все равно рад, что вытащил тебя с рифа. Удачи тебе в пути!

— Пожелание удачи от бога удачи дорогого стоит, — усмехнулся Кагеру и вскоре исчез в темноте.

Херуки постоял в задумчивости, достал трубку и переломил ее пополам.

Глава 29. Предложение, от которого не отказываются

Рей сидел в таверне на набережной в центре Юлима. Был жаркий день середины лета, и почти все столы были вытащены из темного душного помещения на открытый воздух, под расписной полотняный навес. Время близилось к полудню. Кричали чайки, лазурное озеро пестрило сотнями полосатых треугольных парусов рыбачьих лодок. Пахло цветами, гниющими водорослями, нагретой солнцем пылью. Вдалеке поднимался терпкий дым коптилен. Вывешенные на просушку сети полоскались и хлопали на ветру, как знамена наступающей армии.

Рей маленькими глотками пил зеленый чай, закусывал пирогом с рыбой. Пирог был черствый — вчерашний, уцененный. Рей с удовольствием пообедал бы жареной в масле форелью, один запах которой сводил с ума, но у него кончались деньги, а новых доходов не предвиделось. Посетители и прохожие косились на странного мужчину со строгим монашеским лицом и бритой головой, но в светском кафтане, который с непривычки сидел на нем как на пугале.

«Что за беспокойный город этот Юлим, — думал Рей, журясь от слепящего блеска озерной воды. — И днем и ночью — вечный праздник. Песни, пляски, шествия… Как же мне всё это надоело!»

Вокруг всё цвело и благоухало, но Рея не радовали ни зелень, ни цветы, ни жара. Ему не хватало прозрачного холодного воздуха Иголки, ее извечной, нерушимой тишины. Всего лишь месяц прожил он в Юлиме, но уже смертельно устал — как от бессмысленной мирской суеты, так и от неопределенности своего будущего. «Десять лет я трудился, чтобы подняться выше всего этого, — думал он, рассеянно глядя на пестую шумную толпу, что текла по набережной мимо его столика. — И что теперь? Снова стать таким, как они? Нет, надо идти дальше, пусть и одному. Всё выше и выше… Прочь от суеты и страданий Среднего мира… Но как? Куда? С кем?»

Рей покинул монастырь вскоре после неудачной охоты на демона-волка и исчезновения Кима. Он был не единственным. Многие монахи без лишнего шума перебрались из разоренной и опозоренной Каменной Иголки в другие монастыри. Но один только Рей ушел со скандалом и в никуда.

Он чувствовал себя обманутым. Путь Неба и Земли разочаровал его. Мудрые говорят: «судите о дереве по его плодам». Рей увидел эти плоды в дни позора Иголки и понял, что десять лет назад сделал неправильный выбор. Он искал власти, свободы и силы — а нашел растерянность и слабость. Жалкая, беспомощная трусость монахов перед лицом адской угрозы. Гибель достойных и малодушие остальных.

И самое главное — эти жалкие трусы не выбрали его новым настоятелем!

Вдобавок монастырь лишился небесной защиты — кто-то украл меч Бессмертного Воителя. Хоть Рей и не слишком верил в эти легенды, но сам факт исчезновения меча из алтаря главного храма возмутил его до глубины души. Монахи болтали насчет меча какую-то ерунду. «Наверно, меч уже давно в Нижнем мире, — предполагали они. — За ним-то и приходил тот демон-волк. Не иначе как его послал сам царь преисподней! Куда нам против него!»

Рей подозревал в пропаже меча отнюдь не владыку ада. Он по-прежнему думал, что волк был подослан горной ведьмой, а целью его был Ким. Этому нашлись косвенные доказательства. Охотникам наконец удалось отыскать омут, где скрывалась ведьма, и ее пещерное логово. В пещере обнаружилась расколотая на части каменная жаба и обглоданные кости тигра. Самой старухи, разумеется, и след простыл, но вокруг омута виднелось множество отпечатков волчьих лап.

А, вернувшись, охотники обнаружили, что в их отсутствие волк ворвался в монастырь и убил настоятеля. Слава богам, больше никто не пострадал. Только к вечеру обнаружилось, что пропал юный послушник Ким. Как со всем этим увязывался раскуроченный подвесной мост, было не вполне ясно. Большинство монахов сошлись во мнении, что Ким погиб; Рей же был почти уверен, что Ким снова в плену у неуловимой горной ведьмы и ее упырихи-дочки. Он приказал братии немедленно вернуться и на этот раз сровнять логово ведьмы с землей… но наткнулся на твердый и единогласный отказ. «Мы в немилости у богов из-за пропавшего меча, — сказал ему самый старый из скитников, интриган, явно метящий в новые настоятели. — Демон, наш враг, слишком силен. Что можем мы, простые монахи, если даже бессмертный не смог с ним сладить?»

Так Рей узнал великую тайну Каменной Иголки: старец Чумон был одним из немногих в Среднем мире истинных бессмертных. Эта новость оказалась последней каплей. Рей давно уже не верил в земное бессмертие, считая, что это аллегория или обычная выдумка. А оказалось, что десять лет он прожил бок о бок с настоящим бессмертным — и даже не смог его распознать!

«Если истинный бессмертный позволил убить себя какому-то жалкому демону, на что оно вообще сдалось, это бессмертие?!» — в сердцах заявил он и вскоре после этого покинул монастырь. Навсегда.

С тех пор прошло больше месяца. Рей сидел в Юлиме и проедал выданные ему монастырским казначеем небольшие деньги. Настроение у него было озлобленное и подавленное. Что делать дальше, чем заняться в жизни, он понятия не имел.

«Вернуться домой? Зачем? Интересно, долго ли отец меня ждал, прежде чем понял, что я не вернусь? Мать наверняка умерла… Одна сестрица Солле обрадовалась бы… но она, наверно, давно уже превратилась в толстощекую с выводком детишек и сварливым старым мужем, который не пустит меня на порог… Нет, я не вернусь. И что дальше? Устроиться в какую-нибудь управу? У меня нет ни связей, ни денег на взятки. Или обивать пороги здешних богатых купцов — не нужен ли кому ученый секретарь? Нет, писать письма на базаре для неграмотных простолюдинов за медную монету — это всё, что мне осталось. А то выкинуть из головы книжную премудрость и просто наняться на рыбачий баркас…»

Рей посмотрел вверх на солнце, определяя время. Затем опустил взгляд на столик. Перед ним, придавленное чугунным чайным котелком, чтобы не унесло ветром, лежало письмо, которое он получил сегодня утром. В письме содержалась вежливая просьба прийти к полудню в эту таверну. Никаких объяснений не прилагалось. «…дабы ваши таланты не остались похороненными в глуши, а расцвели, пересаженные на новую благодатную почву», — велеречиво гласило письмо. Подпись отсутствовала.

Подозрительное, нехорошее письмо. Лучше бы выкинуть его и забыть. Но Рей пришел в назначенное место, потому что, положа руку на сердце, выбора у него не оставалось.

«Интересно, кто его прислал? И что этот „кто-то“ имеет мне предложить? Изготовление фальшивых документов? Подделка печатей?»

Рей криво усмехнулся. В сущности, почему бы и нет? Самое подходящее занятие для монаха-расстриги, а деньги нужны позарез…

— Здравствуйте, господин Люпин, — раздался рядом с ним тихий, вкрадчивый голос.

Рей сначала даже не понял, что обращаются к нему — отвык от этого светского титулования. А за стол к нему тем временем уже подсаживалась весьма неординарная личность. Личность была, кажется, мужского пола, неопределенного возраста и в целом выглядела так, словно ее выстирали в щелоке. Длинное, бледное до прозрачности лицо, бескровные губы, опущенные веки, худые запястья, торчащие из широких рукавов мешковатой рясы. Ряса траурного белого цвета была подпоясана конопляной веревкой и не имела никаких значков или вышивок, указывающих на принадлежность к какому-либо ордену. При виде этой застиранной рясы Рей почувствовал себя так, словно ему холодной рукой сдавили желудок. Подойди к нему татуированный разбойник с ржавыми от крови мечами, он и то смутился бы меньше.

«Так вот кому я понадобился! Идущие в Рай…»

Даже в монастырь просачивались слухи об этой одиозной секте, с каждым годом все более неприятные. Рей знал, что за последние несколько лет ее влияние сильно возросло. Учение Идущих в Рай становилось всё более популярным, ряды его сторонников множились, особенно среди простолюдинов. Если раньше фанатичный мистицизм Идущих в Рай единодушно презирали все сколько-нибудь достойные люди, то теперь многие тайком почитывали их книги и слушали проповеди. Рей всегда относился к этим слухам пренебрежительно. Но теперь, отвечая на приветствие сектанта и рассматривая его, он подумал, что какая-то доля истины в слухах есть.

«Значит, вот они теперь какие…» — подумал он, исподтишка разглядывая Идущего.

Раньше типичным представителем секты была либо нищая старая вдова, либо крикливый проповедник в грязных лохмотьях. Но этот сектант, пожалуй, украсил бы собой любую монашескую общину. Одежда его была опрятной, длинные седые волосы зачесаны со лба назад и распущены по спине, как у лесного отшельника. Его манеры оставляли ощущение внутренней дисциплины, безмятежности и сдержанного изящества. При виде игриво одетой служанки не зажмурился, плюясь проклятиями искушению, как любой прежний сектант, но спокойно и вежливо принял из ее рук чашку и полотенце, как будто ее принес собственный послушник. «Где он научился так владеть собой? — подумал Рей. — Не в общинах же полубезумных Идущих в Рай? Или мир настолько изменился за прошедшие годы?»

Сектант отпил чаю, поставил чашку на стол и поднял взгляд на собеседника. Глаза у него оказались огромные, цвета ртути. У Рея возникло неприятное ощущение, что бледный представитель секты читает его мысли.

— Вы мое имя знаете, — сказал Рей, — а я ваше — нет.

— Оно не имеет значения. Называйте меня так, как вам удобно, или никак. Я говорю не от своего имени.

Рей пожал плечами и промолчал. «Кто бы сомневался», — подумал он.

— Времена меняются, не так ли? — заговорил сектант. — Только добрые намерения остаются неизменными. Откровенно говоря, мы давно хотели с вами встретиться, господин Люпин. Наблюдали за вами несколько лет. И вот неожиданная удача — вы покинули монастырь. Вы, конечно, удивитесь — какое дело жалким сектантам до высокоученого монаха? Но, как я уже сказал, в мире за последние десять лет изменилось слишком многое…

— Небо вечно, Земля неизбывна, — с усмешкой ответил Рей. — В этом мире не было, нет и не будет ничего нового. Так утверждают все священные книги.

— Как это по-монашески — прятаться за цитатами из классиков! — ничуть не смутился бледный сектант. — Небо и Земля, может, и не меняются, но мы изменились, причем так сильно, как вам и не снилось. Если раньше Идущие в Рай занимались исключительно вопросами личного спасения, искупления грехов и подготовкой к встрече с Проводником, то теперь наша деятельность обратилась к повседневной жизни. Пять лет назад состоялся вселенский собор, на котором была провозглашена новая доктрина Идущих в Рай. Не уход от мира, а правильный уклад жизни обеспечивают скорейший приход нового Проводника. Каждый верный своим благонравным поведением и выполнением моральных правил приближает его появление. А грешными поступками он откладывает всеобщее спасение и умножает народные страдания.

— Своеобразно. И неглупо.

— Да, простым людям понравилось, — невозмутимо кивнул сектант. — Эта новая доктрина привлекла к нам множество верующих. Вы, наверно, не знаете, но третье сословие тайно или явно почти всё наше. Конечно, многие по привычке всё еще приносят жертвы богам, но втайне их сердца очищаются в ожидании Проводника.

— Вы ведь говорите только о простолюдинах?

— К сожалению, пока да. В высшие круги наше учение проникает с трудом. Князья мира сего погрязли в заблуждениях, поклоняясь жестоким и эгоистичным богам Небесной Иерархии. Благородные не признают милосердия и человеколюбия и поклоняются только силе. Они забывают, — мягко добавил сектант, — что истинная сила никогда не выставляет себя напоказ.

Беловолосый, одобрительно отметил Рей, не ходил вокруг да около, а сразу взялся за дело. Но в то же время бывший монах всё сильнее чувствовал исходящую от него опасность. «Они высоко метят, — с тревогой подумал он. — Незаметное проникновение во все слои общества, включая высшие… Религиозная оппозиция официальному культу… Возможно, даже заговор…»

— Отсутствие образованных людей в наших рядах — очень серьезная проблема, — продолжал беловолосый. — Есть возможности, есть средства, но некому воплощать планы в жизнь. Наши проповедники справедливо славятся по всей империи, но со знатью из Небесного Города надо говорить на их языке…

— Что ж, это верно, — сказал Рей, прикидываясь, что не понял намека. — Идущие в Рай всего были отщепенцами. Людскую память нельзя стереть за десяток-другой лет…

— В самом скором времени всё изменится, господин Люпин. Как вы, вероятно, уже догадались, речь идет о религиозной реформе. Культ Восьми Бессмертных будет преобразован, в нынешнем виде он устарел… О, не вздрагивайте, мы просто по-другому расставим акценты. И мир изменится — тихо и незаметно, как бы сам собой.

— Тот, кто хочет переделать мир, изначально обречен на поражение, — нервно сказал Рей. — Еще во времена Желтого Государя было сказано: «Мир — божественный предмет, переделать его нельзя. Кто будет его переделывать — погубит его».

— «Но кто будет за него держаться — его потеряет», — хладнокровно закончил цитату сектант. — Культ постоянно обновляется, как всякое живое существо, и застывает в неизменимых канонах, когда умирает. Почему бы ему не измениться в соответствии с новыми потребностями общества, с последними тенденциями духовной жизни?

Рей не нашелся что ответить.

— Хорошо, — сказал он. — Так какую роль в ваших планах вы отвели мне?

Сектант улыбнулся.

— В силу вашего образования, духовного опыта и личных качеств вы можете принести нашему делу значительную пользу. Нам всем повезло, что мы нашли друг друга.

— И чем же повезло мне?

— Вы утратили путь — мы укажем вам новый.

Рей поморщился.

— Учение вашей секты меня не интересует.

— Может быть, вы удивитесь, но нам нет никакого дела до вашего отношения к учению Идущих в Рай. Поклоняйтесь хоть горным бесам, нам-то что? Только ответьте — вы хотите всю жизнь перебиваться случайной писарской работой в Юлиме? Или все-таки предпочтете занять высокий пост в Небесном Городе?

Рей решил, что ослышался.

— Мы вам это устроим, — переплетая тонкие пальцы, сказал беловолосый. — Вы получите очень хорошую должность в канцелярии самого императора. Даже сдай вы экзамен первым кандидатом, а не простым «отличившимся», вы бы не получили ее без протекции. Эта должность введет вас в круг высших чиновников. А дальше ваша карьера будет зависеть от ваших способностей. В свою очередь, Идущие в Рай будут всячески вам способствовать. Всем, что в наших силах. Деньги, тайные сведения…

— А что взамен?

— Я дам вам небольшой список чиновников Небесного Города. Через три месяца они должны стать Идущими в Рай. Я верю, вы сможете это сделать, господин Люпин. У вас есть воля и дар убеждения. Люди слушались вас в монастыре, послушаются и при дворе.

— И всё?

— Для сначала попробуйте справиться с этим заданием. Несколько чиновников, которые по собственной воле переменили свои убеждения — это ведь совсем небольшая плата за такое великолепное назначение? И никакой измены в этом нет, — добавил, как будто прочитав его мысли.

Теперь Рей окончательно уверился, что измена есть. Без поддержки предателей-сановников Идущие в Рай никогда бы не проникли в Небесный Город. К его удивлению, определенность принесла ему облегчение.

— Я должен подумать, — сказал он.

— Подумайте. А я пока позавтракаю.

Беловолосый сделал знак служанке принести ему еще чайник и совершенно невежливо взял с блюда последний кусок пирога. Рей проводил пирог голодным взглядом и подумал, что сектант наверняка сделал это нарочно.

«Ну я и влип, — признался он себе, глядя, как Идущий в Рай уничтожает его обед. — Значит, эти сектанты давно за мной следят. Взяли меня на заметку, навели справки. Даже выяснили, на какую оценку я сдал экзамен на должность десять лет назад! Похоже, они теперь — реальная сила, если в самом деле могут устроить то, что обещают… Ха, попасть в Небесный город! Несбыточная мечта… Не об этом ли ты мечтал, когда сдавал экзамены? — спросил он себя. — Прав ли был Ким, говоря, что если бы не неудачное назначение, я бы ни за что не пошел в монахи. Но это было десять лет назад. Я изменился. Я избавился от иллюзий и научился многому — прежде всего, не быть марионеткой в чужих руках. Это самоубийственная, безумная, изменническая затея. Нет, обратить в их веру несколько чиновников — с этой задачей я бы, конечно, справился с легкостью… Но ведь потом они потребуют и чего-нибудь посерьезнее… и рано или поздно очередное требование приведет меня на плаху. Какое мне дело до Идущих в Рай и их политических амбиций? Я откажусь. Пусть ищут другого идиота…»

Беловолосый терпеливо ждал решения, дожевывая пирог. При виде его безмятежного лица Рей разозлился. «Этот бесов сектант даже не сомневается, что я соглашусь! Почему он так уверен? Он в самом деле думает, что я загнан в угол?»

Внезапно Рей понял, что так и есть, и никакого выбора у него нет. Беловолосый рассказал ему слишком много. Теперь либо он согласится… либо его убьют. Это искрящееся на солнце лазурное озеро, скорее всего, и станет его могилой. И никто не найдет его… да и не будет искать. Проклятые Идущие в Рай! Может быть, еще не поздно вернуться в монастырь? Надо же было монахам с Иголки оказаться такими беспомощными трусами…

— Сегодня вечером вас будет ждать письмо, где будут подробно расписаны ваши дальнейшие действия, — сказал сектант, покончив с пирогом. — И, конечно, деньги на расходы.

— Сколько? — само сорвалось у Рея.

— Сколько понадобится, — безразлично сказал беловолосый. — Если вам покажется мало, скажете, сумма не имеет значения. Главное, только чтобы вы вовремя сделали вашу работу. А если дело выгорит, награда превысит все ваши ожидания…

Глава 30. Охота на невидимку

Однажды свежим, душистым весенним утром, за чаем, вонхва вместо обычных поучений вдруг спросил:

— Неужели никто из вас не заметил сегодня на заре ничего необычного?

Будущие хвараны переглянулись и дружно пожали плечами.

— Лагерь нандо пуст, — сказал Сеннай. — Мы что, снова идем в горы?

Вонхва закатил глаза.

— Спросите духов, если сами слепы!

Подростки один за другим поставили чашки на стол и выпрямились, привычно входя в удобный для общения с личными духами легкий транс. Дыхание их замедлилось, глаза затуманились, в трапезной стало тихо.

Только Ким спокойно продолжал пить чай. За прошедшую зиму он подрос, возмужал, обрел уверенность в себе и освоил множество полезных умений, но увы — повелевать духами так и не научился. Дело, впрочем, было не в неумении. Вонхва как-то сказал, усмехаясь, что Ким слишком долго прожил в монастыре и чересчур пропитался тамошней святостью. Духи и демоны Долины Цветов его откровенно избегали, чтобы не сказать боялись. А тех немногих, которые пробовали бросить ему вызов, Ким убивал с легкостью, которая его самого удивляла. С некоторых пор никто из братьев, кроме Лиу, не мог одолеть его в поединке. И они больше не смеялись над ним.

— Мои духи молчат, — сказал Мик, открывая глаза.

— Мои тоже не видят ничего особенного…

— И мои…

— Скверно, — сказал вонхва. — Если они ничего не видят, это еще не значит, что ничего не случилось. Это просто означает, что кто-то умеет отводить глаза не только людям.

— В чем дело-то? — зевая, спросил Лиу.

— Сегодня ночью некто пересек границу и проник в Долину Цветов.

Мальчики вскочили с мест.

— Как?! Быть того не может!

— Я бы узнал!

— Межевой столб на южной тропе успел подать сигнал — и сразу же умолк. Сколько я к нему ни обращался — все напрасно. Кто-то, проходя мимо, убил в нем духа-стража. Больше от этого столба никакого толку, разве что печку им растапливать.

Чай был забыт. Будущие хвараны обменялись горящими взглядами.

— Наставники нандо подняли их еще до рассвета, и сейчас они прочесывают долину. Когда пришлец будет обнаружен, сказали они, настанет ваш черед. Мы находим, вы связываете или уничтожаете. Но что-то я сомневаюсь, что они кого-нибудь найдут…

— Спасибо, учитель, — неожиданно низко поклонился Лиу.

— Это еще за что?

— За то, что вы оставили эту задачу нам! Братья, мы идем на охоту!

Вонхва одобрительно улыбнулся.

— Ким, — сказал он, — я на тебя особенно рассчитываю.

К обеду усталые, взмокшие нандо возвратились в лагерь. Одна за другой из леса выбирались группы, и десятники шли докладывать наставникам о своей неудаче. Нандо не просто обшаривали горные тропы. От их внимания не укрылся бы чуждый демон, неуспокоенная душа или лесной дух, по ошибке забредший в долину. «Никого! Ни человека, ни духа!» — говорили они, падая в свои гамаки под навесом из коры. Наставники безжалостно вытряхивали их из гамаков и отправляли петь — и они пели ритуальные песни, пока звуки-ростки снова не возвращали им силы.

Может, случилась ошибка, и никто не проникал в долину? Но вот он, столб-страж, пустой, как старая колода. Никогда больше не напьется он жертвенной крови…

Дети Ветра и Луны, все пятеро, расположились на поляне неподалеку от бывшего сторожевого столба. Рассевшись на нежной первой травке, подростки смотрели, как Лиу ищет следы приблудной нежити. Все они, из уважения к врагу, нарядились в лучшие одеяния и раскрасили лица. Когда-то давно, рассказывал вонхва, хвараны выходили на битву в ритуальных масках. Теперь маски заменил яркий грим. Ким, в темно-зеленом кафтане, одолженном Лиу, выглядел не хуже прочих. За полгода у него отросли волосы, но еще не настолько, чтобы связывать их в хвост, и длинные пряди челки постоянно лезли ему в глаза.

Лиу стоял посреди поляны, раскинув руки и запрокинув голову. Раскрашенное лицо придавало ему красоту совершенного хищника. За спиной у него висели лук и колчан со стрелами. Губы его беззвучно шевелились, а с пальцев гроздьями срывались огоньки, похожие на светлячков. Светлячки рассыпались во все стороны; одни медленно опускались к земле, словно пушинки одуванчика, другие парили по верхушкам травы, третьи вились над головой Лиу, по спирали поднимаясь к вершинам деревьев. Солнце над лесом опустилось почти на ладонь, прежде чем Лиу пошевелился.

— А еще я вот так могу, — сказал он и резко свел руки над головой. Светлячки вспыхнули и длинными извилистыми молниями сорвались вниз. Во вспышке молний Лиу на миг поменял обличье — длинные огненные когти, оскаленная морда тигра. В ясном небе оглушительно грохнул гром, заставив будущих хваранов подскочить с земли, как ошпаренных.

— Сдурел?!

— Что это было?

— Мои боевые духи, — Лиу казался очень довольным. — Теперь они будут в виде молний. Я же Ирран, сын Неба — это обязывает…

— Хватит кривляться, — резко сказал Дон. — Твои духи что-нибудь нашли, или они годятся только на фейерверки?

Лиу без всяких признаков усталости опустил руки и сказал:

— Здесь в самом деле кто-то сегодня проходил.

— Правда, что ли? — съязвил Мик.

— Он шел оттуда, — Лиу указал в сторону далекой Каменной Иголки, полускрытой в облаках. — Шел это тропой, очень быстро. Может быть, даже бежал.

Дон подошел к нему, наклонился и очень внимательно осмотрел тропу.

— Здесь полно следов, но это следы нандо либо наши. Брат, ты ничего не путаешь?

— Ну, значит, он летел, — не смутился Лиу. — Итак, он быстро летел… вот оттуда. Потом приблизился к столбу-стражу и, не останавливаясь — заметьте, братья, — что-то сделал, причем так быстро, что дух даже из столба убраться не успел…

Лиу миновал столб и направился дальше по тропе. Братья последовали за ним.

— Эй, ты собираешься идти по следам до самой Иголки?

Но наследник императора через десяток шагов неожиданно свернул с тропы к ручью, остановился и выругался.

— Эти нандо — ленивые твари! Не догадались выйти за границу долины. Вот и следы!

Заскучавшие братья мигом его догнали.

— Что случилось?

— Идите сюда — и поймёте!

И в самом деле — стоило им перейти границу Долины Цветов, как обнаружилась куча прекрасных, четких следов. Правда, это были следы не призрачного нарушителя, а огромного волка.

— Тошнотник! — воскликнул Ким, хватаясь за меч.

Остальные тоже потянулись к оружию, но Дон сказал насмешливо:

— Спокойно, Ким, твоего демона-волка здесь нет. Он где-то очень далеко, иначе наши духи давно бы дали знать. Видно, прошлый урок пошел ему на пользу — он не посмел пересечь границу.

— Но он не ушел совсем, — торжествующе сказал Сеннай. — В точности как я предсказывал! Брат, он по-прежнему тебя подкарауливает!

— Что ж, — перебил его Лиу тоном чиновника из сыскного ведомства, — теперь всё стало ясно. Чужака, кем бы он ни был, преследовал демон-волк. Причем оба они — и нарушитель, и волк, — знали, что в пределы нашей Долины чужому бесу дороги нет. Поэтому и неслись со всех ног.

— Наверно волк караулил тропу в надежде, что по ней пройдет Ким, а меч взять забудет, — хихикая, предположил Мик.

— Да, в самом деле, Ким, — это же твой демон! — вмешался Дон. — Давай-ка выкладывай, кого он мог преследовать, кроме тебя?

— Кого угодно, — мрачно сказал Ким, на всякий случай поглядывая по сторонам. — Другого монаха, например.

— А кроме монаха?

— Братья, — встрял Мик, — а что если здесь прошел святой?!

— Нет, тогда бы нандо его обнаружили первые, — рассудительно сказал Сеннай. — Наверно, вонхва так и подумал. Поэтому и послал сначала нандо, а потом уж нас.

— И следы на земле бы остались, — добавил Дон.

— А может, здесь проходил бог? Говорят, в старину они посещали монастырь Иголки…

— Бог не стал бы удирать от какого-то там демона…

Братья в задумчивости застыли, созерцая отпечатки лап.

Весна была в разгаре, и в долине цвело всё, что только могло цвести. Берега утопали в зарослях ириса, на той стороне ручья среди кожистых плавучих листьев розовели первые бутоны лотоса. Там, где песок изрыли волчьи следы, ирисы были поломаны и помяты.

— Братья, а я вот о чем подумал, — сказал Сеннай. — Это второй так легко убил сторожевого демона — а от волка удирал. Почему?

— Ха, ничего удивительного, — фыркнул Мик. — Испугался его, ясное дело. Вот, гляньте на Кима — от него все духи разбегаются, а он тоже боится волка.

Ким вздрогнул, словно что-то пришло ему на ум. Но тут Сеннай наклонился к воде и подобрал у берега бутон лотоса — вернее, уже не бутон, а свежий, розоватый, полностью распустившийся цветок.

— Как он сюда попал? Лотосы растут на том берегу, а бутон лежит на этом!

Цветок пошел по рукам.

— Чужак уронил, пролетая над водой?

— А зачем он тащил с собой лотос?

— Хотел пожертвовать стражу и потерял?

— А может, его просто оторвало течением?

— И выбросило на берег? Смотрите, у него даже лепестки едва привяли… Он тут лежит самое большее полдня…

— Вывалился из прически! — предположил Мик, вызвав общий смех.

— Слушайте! — сквозь хихиканье пробился голос. — Я вспомнил! Она переплыла на этом бутоне ручей!

Все умолкли и обернулись на покрасневшего Сенная.

— Она? — с удивлением повторил Дон.

— Только не смейтесь. Это мне няня в детстве пела…

«Из лепестка парус,

из травинки весло.

Плывет-плывет ладья

по облачной реке.

На берег ступает

бессмертная дева,

проходит по верхушкам трав,

исчезает внезапно…»

Хвараны дослушали славную песню до конца и переглянулись. Они настолько сроднились между собой, что почти могли читать мысли друг друга… но тут ничего читать не требовалось.

— Хе-хе… поздравляю вас, братья, — ухмыляясь, произнес Лиу. — С нами играет в прятки фея.

Все, не сговариваясь, посмотрела на цветущий ручей, словно ожидая увидеть летящую над ирисами небожительницу.

Наконец Мик произнес деловито:

— Что ж, фею мы еще ни разу не ловили.

Хвараны опомнились и заговорили все разом.

— Разбиваемся — и каждый сам за себя? Или вместе? Давайте решать скорее… Как ловят фею, кто знает?!

— А где Ким? — спохватился Сеннай.

Кима не было.

Первым делом Ким поспешил в лагерь нандо. Там, как всегда по вечерам, когда заканчивались занятия, шла неторопливая, расслабленная праздная жизнь. Подростки занимались своими делами, болтали, смеялись, переходили от костра к костру. Шестеро наказанных за какую-то провинность с кряхтением и хихиканьем проволокли мимо Кима огромный чугунный котел — отмывать на ручей. Стук топора, обрывки песен… Ким повернул к дому вонхва.

Еще издалека он увидел на крыльце трапезной одинокую фигурку, выругался про себя и прибавил шагу. Маленький нандо в желтом кафтане при виде него даже не шелохнулся, только вынул изо рта пожеванную травинку. Сердце Кима забилось быстрее, радость смешалась с негодованием.

— Мисук!

— Привет, Мотылек!

Лицо феи осветила улыбка. Наряд мальчика только прибавлял ей изящества. Ким быстро оглянулся по сторонам, в любой миг ожидая появления хваранов или, того хуже — наставника.

— Ты с ума сошла! А если вонхва заметит?

Мисук пренебрежительно махнула рукой.

— Я здесь с самого утра, и никто ничего не заметил.

— Почему ты сразу не дала мне знать?

— Ждала, пока сам догадаешься.

— Зачем ты сюда пришла?

— Если я скажу, что пришла повидать тебя, ты конечно не поверишь?

Ким, не обращая внимания на иронию, сел рядом с ней на крыльцо.

— Ты видела Тошнотника у ручья?

— Что за дурацкие вопросы? Да я едва успела от него ускользнуть… а тут еще проклятый страж подвернулся, потянул свои когтистые ручонки…

— Мисук, пожалуйста, давай уйдем отсюда! Тебя заметят…

— Вот если мы будем прятаться по кустам, тогда точно заметят! А здесь никто не подумает.

— Я же подумал!

— Так то ты!

Ким тяжело вздохнул, покоряясь. Переупрямить Мисук не удавалось еще никому. Она была всё та же — дерзкая, отважная, всегда готовая бросить вызов кому-то во много раз сильнее ее. И, разумеется, проиграть. Ким взглянул ей в лицо — и разглядел наконец на щеках дорожки от высохших слез. В глазах Мисук затаилось горе.

— Что случилось? — спросил он, не скрывая беспокойства. — Почему за тобой гнался Тошнотник?

С лица Мисук сбежала улыбка.

— Всё плохо, Мотылек, — сказала она глухим голосом. — Учитель Кагеру здесь, на Каменной Иголке.

Ким похолодел. И тут же понял, что не удивлен. Хоть он и гнал эту мысль от себя много месяцев, но втайне боялся и ожидал именно этого. С тех самых пор, как встретил Тошнотника…

— Как же я ошиблась! Думала, мокквисин ни на что не годен… что он беспомощен и не опасен… А он снова перехитрил меня! Кто-то наделил его силой, которой невозможно сопротивляться. Я, фея, не понимаю, в чем ее источник. Это нечто чуждое и страшное, ни от Земли, ни от Неба, ни от Нижнего мира. Оно не дает себя разглядеть. Одно мгновение ты видишь радужные переливы, а потом оно наносит удар…

Голос Мисук задрожал, из глаз снова потекли слезы. Ким подвинулся ближе и взял ее за руку; она этого даже не заметила.

— И вот цена моей ошибки! Мокквисин со своим волком пришли к нам на Иголку. Захватили пещеру… Убили моего отца…

— Тигра? — изумленно воскликнул Ким. — О, бедная Мисук! Но почему он не сопротивлялся? Он же хозяин горы! Как он позволил им дойти до омута?

— Он ничего не смог сделать, — всхлипывая, ответила Мисук. — Даже если бы захотел. Почти тысячу лет он изживал в себе звериное начало. Они с матерью желали только одного — вместе достичь святости…

— А старица Ямэн? Что с ней?

Мисук стиснула челюсти. Ким заглянул ей в заплаканные глаза и увидел в них огонек той самой тигриной ярости, от которой избавился под конец жизни ее отец.

— Мать и Кагеру договорились. Две жизни — ее и моя, — в обмен… Словом, она отдала меня мокквисину.

— И ты убежала!

Мисук кивнула.

— Я туда никогда не вернусь, — поклялась она, свирепо блеснув глазами. — Пусть он попробует поймать меня!

Ким промолчал. Он разрывался от жалости к Мисук и осознания собственной беспомощности перед лицом могущественных врагов. Всё оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. Кагеру жив и ничего не забыл. Едва ли он явился на Иголку только ради Мисук. Ведь не случайно Тошнотник осаждал монастырь, не случайно гнал Кима до самой Долины Цветов. А кто приказал ему убить Чумона? Что ему сделал безобидный старец? А что ему сделали родители Мисук? Кагеру не знает жалости — как и раньше. Он жаждет только мести.

Ким невольно окинул взглядом окрестные горы, заросшие темным лесом. В лагере хваранов они в безопасности, но всю жизнь здесь не просидишь. В душу ему закрался страх — и за себя, и за Мисук. Он ничем не может ей помочь.

— Кагеру знает, куда ты сбежала? — спросил он с тревогой.

Глаза Мисук сузились. Она отняла руку и сказала надменно:

— Если боишься — что ж, я и сама могу за себя постоять!

— Прошу тебя, Мисук, не обижайся! Ведь ты же сама сказала, что не можешь сама справиться с мокквисином. Ты правильно сделала, что пришла сюда. Колдовство Долины Цветов оказалось сильнее, чем стены монастыря. Но рано или поздно нам придется отсюда выйти. И я не уверен, что смогу защитить тебя от мокквисина. Точнее, уверен, что не смогу… во всяком случае — один…

Мисук, не дослушав, снова расплакалась. Ким мучился, не зная, что делать. Его слова ранили ее, но ведь они были правдой. Он реально оценивал свои силы. Даже с прежним Кагеру ему не удалось бы сладить, и Мисук, скорее всего, это понимала. Но все равно пришла за защитой именно к нему. Она, фея — к простому смертному… беглому послушнику, недоученному хварану…

Ким обнял ее и прижал к себе, словно надеясь закрыть собой от врагов. Мисук приникла к нему, как будто именно этого и ждала, и спрятала лицо у него на груди. Так же просто и привычно, как много лет назад кошкой приходила спать к нему в изголовье.

— Мисук, милая… я никому не позволю тебя обидеть, — прошептал Ким. — Оставайся здесь, со мной. Вместе мы одолеем их!

Вонхва появился как всегда неожиданно и бесшумно. Ким, с мечтательной улыбкой сидевший на крыльце, не заметил его приближения. Сухо ответив на вежливый поклон ученика, «государственный святой» осмотрелся, как будто пытаясь разглядеть следы феи в вечернем сумраке.

— Учитель, вы кого-то потеряли? — с невинным видом спросил Ким.

Он ничем не рисковал — Мисук давно ушла из лагеря.

— Да так, одного оруженосца. Он тебе не попадался? Говорят, ты обнимался здесь с каким-то нандо…

Ким побагровел, проклиная себя за попытку посмеяться над наставником.

— Всё совсем не так, как вы подумали!

Вонхва усмехнулся и прислонился к опорному столбу веранды.

— Близость, с мужчиной ли, с женщиной, в принципе, не противоречит пути Ветра и Луны…

— Да ничего же не было!

— Монахи Иголки, — хладнокровно продолжал вонхва, — считают, что женщина — вор, который крадет жизненную силу. Еще они считают, что бесконечное накопление силы возносит дух ввысь, к бессмертию… А мы так не считаем. Мы не верим в бессмертие. Во всяком случае, оно не для нас, обитателей Среднего мира. Сила бесконечна, ее нельзя копить. Ей надо просто учиться управлять. Набирать, отдавать, направлять в нужное русло… найти в себе источник, пробудить его… Близость с женщиной или, как говорят монахи, слияние двух хэ — один их самых действенных способов управления силой…

Ким краснел и молчал. Вонхва, впрочем, и не ждал возражений. Он проводил урок.

— Здесь, в лагере хваранов, мы готовим твое тело и дух к встрече с силой. И встреча эта состоится не раньше, чем ты будешь готов. Ты понимаешь, о чем я, не так ли? Нечего прятать глаза! Да, я о твоей фее. О маленькой тигрице, дочке ведьмы с Иголки и тамошнего горного духа, которая нахально бродит по лагерю и считает, что ее никто не видит. Которая не меньше тебя боится киримского демона и того, кто его послал. Ты не должен даже касаться ее, пока не закончишь обучение, — жестко произнес вонхва. — Близость с ней может причинить тебе страшный вред. А еще я не хочу, чтобы остальные братья стали из-за нее врагами. Куда она делась?

— Я не знаю. Она же фея. Улетела, наверно. Как в песнях — «вознеслась на облаке».

— Так. Вижу, что с тобой говорить сейчас бесполезно. Только не надо считать меня тупым занудливым учителем, который только грозится попусту! Я ведь могу ее просто прогнать, и она не сможет войти в Долину Цветов.

Ким вспомнил о Тошнотнике, который бродит где-то поблизости, и улыбка сбежала с его лица.

— А почему бы ей не учиться вместе с нами? — предложил он.

Вонхва расхохотался.

— Вот предложение, которое сразу выдает в тебе уроженца Кирима! Обучать женщину в военном лагере!

Отсмеявшись, он добавил:

— На самом деле ты кое в чем прав. Сейчас об этом не любят вспоминать, но путь Ветра и Луны начался именно с женщины. Точнее, с двух сестер-близнецов, основавших первую школу хваранов. Юноши и девушки тогда учились вместе. Можно себе представить, как давно это было. Но потом одна сестра убила другую. Из-за мужчины… С тех пор девушкам сюда путь закрыт. Забудь, Ким. Это время давно прошло. Или еще не наступило.

— Тогда и я уйду!

— Нет, — отрезал вонхва. — Тебе надо закончить обучение. Недоученный хваран, не прошедший посвящения — что колесница на трех колесах. Двигаться может, но малейшая колдобина — и беды не избежать. Я не имею права отпустить тебя на погибель.

— Но что же делать?

— Подождать до посвящения. Она фея. Время для нее значения не имеет. Год, десять лет или сто…

— А я? Как же я?! Я же не бессмертный!

Лицо вонхва было непроницаемо.

— Я хочу, чтобы ты принял решение сам. Поверь, в этом решении больше мужества, чем в тайных свиданиях.

— Какое еще решение?

— Ты не должен видеться со своей феей до конца обучения. Я всё равно узнаю. И если еще хоть кто-то заметит ее в лагере, то она будет изгнана.

— Так вы не станете ее изгонять?

— Пусть пока прячется здесь.

Ким перевел дух и почти радостно сказал:

— Я согласен!

Вонхва одобрительно кивнул.

— Могу тебя утешить — это ненадолго. До праздника Ирвольсонсин осталось чуть больше месяца. Но мой долг тебя предупредить. Роман с небожительницей для смертного опасен. Любовь феи часто ставит смертного перед выбором, и этот выбор бывает очень жестоким…

— Ну и пусть, — счастливо улыбаясь, сказал Ким.

Глава 31. Посвящение

Кончились затяжные дожди и холодные туманы третьего месяца, в горы вернулось солнце. Казалось, цветет каждая травинка, каждый куст. Даже высоко в горах уже не оставалось сомнений — весна победила.

Праздник Всех Духов — Ирвольсонсин, — отмечали по всей империи в ночь весеннего равноденствия. Разводили огромные костры, наряжались в красное и синее: красный дарует земную силу, синий возносит дух к высям. Празднование начиналось на заре, с ритуального омовения. Все жители тайного лагеря — двести с лишним человек — собрались на пологом берегу ручья. В полной тишине выступили вперед пятеро, без одного дня хвараны, торжественно омочили руки и стопы, а вслед за ними с гиканьем и дикими воплями всей толпой кинулись в ледяную воду нандо, которым полагалось омыться целиком, с головой.

Недалеко от лагеря над обрывом загодя соорудили огромные качели. Хотя обряд считался скорее женским или детским, оруженосцев от качелей было не оттащить. Нандо по шестеро забирались на доску и, распевая песни, раскачивались до тех пор, пока мир не начинал переворачиваться, небо и земля не угрожали поменяться местами. Взлет — падение — и снова взлет — и уже паришь в облаках вместе с духами, а земля осталась где-то далеко внизу…

Потом начались разные игры и соревнования — борьба, стрельба из лука, поединки на различном оружии, от алебарды до гнилой тыквы. Значение этих игрищ было тоже ритуальным, ничего похожего на экзамен. В лагере придерживались древнего принципа воинского воспитания: «Каждый юноша должен считать, что он лучший воин в стране. Иначе из него вообще ничего не выйдет». А уж наставники позаботились о том, чтобы этот принцип не остался пустым звуком.

Хвараны не участвовали в буйных забавах своих будущих гвардейцев. Для нандо праздник закончится поздней ночью песнями и плясками у костров. А пятерых княжьих детей ждет посвящение. Когда зайдет солнце, каждый из них поднимется на лысую гору, войдет в страшный частокол и встретит там великого духа, своего личного духа-покровителя и хранителя. А выйдет ли потом… И если выйдет — то каким?

Пристали было с расспросами к вонхва, но слова «государственного святого» только нагнали на подростков страху.

— Какой дух может к вам прийти? Да какой угодно. Демон, природный дух, душа зверя, призрак покойного родственника, знаменитого полководца или даже императора… Вполне возможно, он пожелает в вас вселиться или даже совсем захватить ваше тело. Это недопустимо. Дух должен стать вашим союзником и помощником, а не хозяином.

Будущие хвараны вздыхали. А дух, интересно, знает, что он должен и чего не должен? Все завидовали Киму, его дару отпугивать нечисть и легко убивать ее.

— Ты-то наверняка справишься! — тоскливо говорили Сеннай, Дон, Лиу и Мик, который, как ни смешно, боялся посвящения больше всех. Ким отмалчивался. Он тоже боялся обряда, но совсем по другой причине: вдруг к нему великий дух вообще не придет?..

Накануне вонхва перепугал его чуть не до обморока, с довольным видом заявив:

— Наконец-то князь Вольгван ответил на мое письмо насчет тебя!

— Что же он написал? — трепеща, спросил Ким.

— Конечно, так не делается. Сначала надо было получить согласие семьи, а уж потом принимать тебя в лагерь, — тянул время вонхва. — Не беспокойся, князь ответил благосклонно. Он уже знает о бедах Каменной Иголки, и рад, что ты нашелся. «Ким всегда мечтал стать хвараном, и если он по ошибке забрел именно к вам, значит, такова его судьба. Это всяко лучше, чем монашествовать», — вот что он написал. Задал только один странный вопрос — не староват ли ты для хварана.

У Кима гора свалилась с плеч, и сразу посветлело на душе. Он уже и забыл, какое это счастье, когда у тебя есть семья, когда о тебе помнят, и твоя участь близким не безразлична.

— Если посвящение пройдет благополучно, вы отправитесь в столицу впятером, — сказал вонхва. — Нет, вшестером. Шестой мне тут даром не нужен…

Он намекал на Мисук. Ким держал обещание и не виделся с феей. Почти не виделся. Только издалека, в толпе нандо вдруг мелькало знакомое лицо, посылало воздушный поцелуй и сразу пряталось за иллюзией. За исключением ночи накануне праздника, когда Мисук прокралась прямо в крыло, где спали братья.

— Ой, глядите, небесная дева на лепестке лотоса! — пролепетал сонный Сеннай, глядя, как Мисук перелезает через перила веранды. Девушка мановением руки отправила его обратно в царство сновидения и прошипела:

— Мотылек, просыпайся!

Вскоре они уже сидели, прижавшись друг к другу, на краю постели, и Мисук шептала ему на ухо:

— Хочу предупредить, на всякий случай — не верь им.

— Кому?

— Этим великим духам на горе. Явиться может кто угодно, за гранью Среднего мира всякой дряни хватает. Когда демон говорит смертному: «Я хочу стать твоим другом!»— значит, он хочет заполучить его целиком. Если сами предлагают — бери, но ничего не проси. Пообещать могут всё, что угодно — а они знают, что вы, люди, особенно цените, — но выполнять и не подумают. Договоры со смертными в подземной канцелярии считаются недействительными…

— Ты не сдержал обещание, Ким, — раздался над ними ледяной голос вонхва. Наставник, как всегда, словно возник из воздуха. Мисук вскочила и изящно поклонилась ему.

— Ким не виноват. Я сама пришла. Разве я не могу напутствовать своего жениха и пожелать ему удачи перед испытанием?

— Мы просто поговорили, — умоляюще добавил Ким.

Вонхва был неумолим.

— Уходи, фея.

Мисук нежно поцеловала Кима, дерзко подмигнула вонхва и удалилась.

Чем ближе к ночи, тем торжественнее становились песни нандо, и тем тревожнее — на сердце у пятерых хваранов. Наконец зашло солнце, и в Долине Цветов распустились сотни огненных бутонов. Наступало время посвящения. С пением гимнов, с факелами испытуемых проводили к черному торию.

— Дальше вы пойдете одни, — сказал вонхва. — Ким, ты первый.

— Смотри там, всех духов нам не распугай, — шепнул ему в спину Сеннай, подбодрив его дружеским тычком в спину.

Ким даже не почувствовал его и на деревянных ногах шагнул в сырую темноту леса.

Он не запомнил, как поднялся на вершину, как нашел тропу — настолько неважным это казалось перед тем, что ожидало его на вершине. И вот впереди забрезжил лунный свет. Лес поредел и кончился. Небо мерцало мириадами звезд. Созвездие Небесного Балдахина, в это время года тусклое, совершенно затмевал весенний Дракон, вольно раскинувший над горами свой сияющий двенадцатизвездный хвост. Впереди — гостеприимно распахнутый черный провал частокола. Этой ночью Киму предстояло войти туда с пустыми руками.

Ким глубоко вздохнул и вступил внутрь частокола. Лунный свет как будто сразу стал ярче. Стены огораживали пустое пространство, похожее на арену, мертвенно-белое. Ноги Кима утонули в глубоком песке, и на миг его окатило ужасом — а вдруг песок поглотит его с головой…

Что же делать дальше? Вонхва сказал: войти, прочитать заклинание призывания — и ждать. Ким остановился в самой середине, закрыл глаза и глубоко вдохнул, открывая душу навстречу созданиям трех миров. И почти сразу осознал себя стоящим на краю невероятного бездонного колодца, открытого в обе стороны — и в небо, и в преисподнюю. Куда ни глянь — вверх ли, под ноги, — отовсюду подмигивает огненными глазами темнота. Правая рука Кима сжалась, прося о мече. Но он пришел безоружным — одинокий, чудовищно маленький и жалкий здесь, у края бездны. На миг Ким ужаснулся своей наглости: прийти сюда и звать оттуда помощника либо союзника. Сейчас дунет из-под ног жаркий ветер, и крошечная фигурка полетит вверх тормашками в рдеющую глубину…

Ким зажмурился до слез, пытаясь избавиться от мучительных видений, и скороговоркой проговорил заклинание, призывающее великого духа.

…а когда открыл глаза, то увидел, что перед ним кто-то стоит.

— Здравствуй, Мотылек, — произнес знакомый голос. — Давно не виделись!

Ким на всякий случай поклонился, всматриваясь в светящийся призрак, который почему-то заговорил с ним на киримском диалекте. Через мгновение он понял, что призрак вовсе не светился — это отражали лунный свет его великолепные белоснежные одеяния. Одежд такого кроя, пышных и многослойных, не носил никто в империи, но выглядели они воистину по-царски. На поясе духа висел длинный чуть изогнутый меч без гарды в белых ножнах. Длинные волосы тоже были белыми, словно лебяжий пух. Лицо духа возраста не имело и выглядело безупречно прекрасным. Ким подумал, что перед ним, пожалуй, не простой призрак, а один из богов, и ощутил прилив гордости.

— Неужели ты меня не узнал? — улыбаясь, спросил неизвестный бог. — Впрочем, я слишком многого от тебя хочу. Я и сам себя в последнее время узнаю с трудом. Помнишь доходягу, которого вы с Головастиком нашли у ручья в Скорпионьей долине? Который не мог даже сам воды напиться, и ему приходилось подносить в ковше?

Кровь бросилась в лицо Кима. Мог ли он забыть такое! Как бы ни хотелось ему вычеркнуть из своей жизни время, проведенное у мокквисина, оно то и дело напоминало о себе, словно прошедшие годы не имели значения. Сначала таинственный посланник с синими киримскими глазами… потом Мисук… потом Тошнотник и страшная весть о воскрешении Кагеру… и, наконец…

— Сахемоти! Это ты?!

Киримский бог церемониально поклонился.

— Мой официальный титул — Сахимоти-но ками, Копьеносец, Белый Дракон Тайхео, третий правитель Небесной заводи, бог-Хранитель императорской династии Кирима.

— Какой-какой династии?!

— Ты не ослышался. Четыреста лет назад Киримский архипелаг тоже был империей. Нынешняя Империя, великая настолько, что в человеческом языке ей нет даже имени, была раза в три меньше и слабее, чем сейчас, однако очень хотела стать большой и сильной. Кирим же никогда не славился военными победами. Это было богатое и мирное государство, древнее и высокоразвитое, чьи императоры вели род от богов. Началась война, которая сейчас подается как восстание в одной из провинций. С обеих сторон в ней принимали участие боги и демоны. Как водится, врагам помогло предательство, и нынче предатели правят Киримом как наместники Неименуемого. Кирим был побежден и захвачен, его боги низвергнуты, и сами их имена сначала запрещены, а потом и забыты…

— Я знаю эту историю, дед рассказывал. Бог-хранитель династии, надо же, — изумленно повторил Ким, разглядывая Сахемоти. — Что-то плохо ты хранил эту династию!

— Ты вправе меня упрекнуть, — кротко согласился тот. — Ведь ты ее наследник.

— Что?!

— Твоя мать — принцесса Аозора Инаги, известная как Госпожа Ивовый Цвет — принадлежала к этому славному роду.

Ким не находил слов. Откровение за откровением! Знаменитая наложница прошлого царствования, идеальная красавица, с которой и по сию пору сравнивали всех девушек империи, Госпожа Ивовый Цвет — его мать?.. Казалось, что она жила сто лет назад, или это вообще персонаж волшебной сказки. После того, как однажды она бесследно исчезла из дворца, пошли слухи, что она была феей. И верно, кого, как не императора, удостоить любовью небесной деве?

…императора?

Ким покрылся холодным потом. Это было уж слишком. Сахемоти, заметив его смятение, ехидно ухмыльнулся.

— А что касается отца, позволь дать тебе совет — спроси князя Вольгвана, когда вернешься в Сонак. Он ответит лучше меня.

Несколько мгновений оба молчали. Ким потрясенно обдумывал услышанное. Сахемоти наблюдал за ним.

— Теперь ты знаешь, почему к тебе пришел именно я, а не какой-нибудь мелкий имперский демон, — сказал он. — Ну что, ты принимаешь меня?

— Принимаю?

— Я предлагаю тебе стать твоим духом-хранителем, союзником и помощником. И, надеюсь, другом.

Ким был готов согласиться. В этот миг он согласился бы на все что угодно. Но последние слова Сахемоти пробудили в нем осторожность. «Когда демон говорит: „Я хочу стать твоим другом!“ — это означает, что он хочет заполучить тебя целиком», — всплыло в его памяти. Конечно, Сахемоти и близко не походил на демона, к тому же Ким уже имел с ним дело… Но предупреждение Мисук заставило Кима взглянуть на заманчивое предложение бога чуть более взвешенно.

— Союзником и помощником — в чем? — уточнил он.

— В возвращении твоего наследства, конечно.

Ким снова не понял.

— Подумай о своей родине, Мотылек, — вкрадчиво заговорил Сахемоти. — О несчастной стране, откуда тебя увезли ребенком. О жалком, униженном придатке враждебной империи, которая стирает у смертных память и превращает в своих рабов — что с тобой сейчас и делают. О стране, где под запретом всё — боги, история, даже родной язык. Полтысячи лет назад мы проиграли битву. Но сейчас обстоятельства сложились так, что мы можем всё вернуть, да еще и расквитаться с имперцами. Династия Ирран ослабела, при дворе раскол. Не без моей помощи одна из сект просочилась в Небесный Город и приобрела огромное влияние на императора. Князья и сановники недовольны. Уже пошли разговоры о том, что Солнечная династия правит слишком долго, что, возможно, она утратила Небесный Мандат…

— Мне это всё не нравится, — перебил его Ким. — Даже если то, что ты говоришь, правда. Ты ведь подбиваешь меня поднять мятеж против императора?

— Вот именно.

— Разве ты не понимаешь, что я даже думать об этом не могу?

— Почему? — искренне удивился Сахемоти.

— Да ведь я не просто киримский мальчишка. Я теперь хваран, воин императора! Скоро я принесу присягу Небесному Городу и не собираюсь ее нарушать. Хвараны не бывают предателями!

— Правда? Разве, став хвараном, ты не предал всё, чему тебя учили в монастыре Каменной Иголки?

Ким смутился. Об этом он предпочитал не думать.

— Это совсем другое дело! Так уж сложились обстоятельства… И потом, вонхва говорил, что путь Ветра и Луны не противоречит…

Запутавшись, он умолк.

— Обдумай всё это как следует, Мотылек, — мягко сказал Сахемоти. — Время еще есть. Поговори с Вольгваном, посети Небесный Город, полюбуйся на императора и его окружение. Потом мы вернемся к этому разговору.

— Погоди, — спохватился Ким, — ты что, хочешь уйти? А как же мое посвящение? Я прошел его или нет? Наверно, должен быть какой-то знак?

— Надо бы смыться отсюда потихоньку, чтобы ты застрял в этих горах еще на год-два, — мечтательно произнес Сахемоти. — Ладно уж. Я не мстительный. Всё равно я хранитель твоего рода, хочешь ты этого или нет. Получи свой знак.

Он вытянул из ножен меч и плавным движением описал в воздухе круг. Клинок, похожий на луч света, вспорол темноту, и из разреза хлынула густая синева. Только что над лысой горой в темноте горели звезды — теперь это грозное бушующее море, усеянное клочьями белой пены. Ким успел увидеть, как зашевелился звездный дракон и, взмахнув хвостом, погрузил в волны мерцающее чешуйчатое тело. По глазам Кима ударило нестерпимое сияние. Издалека, из лагеря, донесся дружный многоголосый вопль восторга. Еще бы не заорать, когда среди ночи над горами взметнулась в небо радуга!

— Как ты это сделал?! — воскликнул Ким.

— Будешь в Сонаке, спроси Вольгвана, что произошло на островах Кирим позапрошлым летом. Прощай, Мотылек!

Сахемоти поклонился ему и вдруг исчез, как призрак на рассвете.

У тория на Кима налетели братья-хвараны.

— Кто там у тебя был? — громче всех верещал Мик. — Сам Господин Семи Звезд?!

Ким молчал как рыба. Да от него и не ждали откровенности.

Глава 32. Канун представления. Репетиция в масках

Дни Голодных Духов закончились, и наступили — по крайней мере, для княжеского двора, — дни Долгожданного Представления. С театральной затеи был сдернут покров тайны. Касима официально объявила о дне премьеры. Реконструкция древнего театра перестала быть делом узкого кружка, каждый день к ней подключались всё новые люди. Накануне премьеры прежде уединенная, пользующаяся дурной славой гора Омаэ превратилась в нечто среднее между сезонной ярмаркой и подворьем столичного храма накануне праздника. На берегу толпились слуги, выбирая для своих господ зрительские места поближе к сцене; устанавливались зонтики, раскладывались циновки, выбирались места для паланкинов, не покидая которых будут любоваться актерской игрой наиболее именитые дамы. Над толчеей возвышался красочный шатер над сценой. Полированные подмостки блестели как зеркало, грозно бушевали волны на расписном заднике, шелестела на ветру плетеная съемная крыша.

В глубине сцены, рассевшись на длинных помостах, сыгрывались музыканты. На дюнами и песчаными склонами разносились звуки мелодий, которых здешние ками не слышали много сотен лет. Плачущие переливы тростниковой флейты, — каждая трель оттенена задумчивым вздохом; резкие скрипучие вскрики котты с ее странно нежным мелодичным эхом и щелканьем костяной лопатки по струнам; звонкий треск маленьких барабанов и сердитый рокот средних. Временя от времени раздавался гулкий бас большого барабана, исходящий словно из-под земли. Большой барабан в аккомпанементе не участвовал — его задачей было возвещать зрителям о появлении на сцене призрака или беса.

Возле сцены собралась толпа бездельников. Рассевшись прямо на земле или на толстых сосновых корнях, они увлеченно наблюдали, как актер-напарник пляшет в двух масках поочередно, изображая сцену встречи рыбака Умуги и старика-Черепахи. Одну маску Херуки придерживал напротив лица, а другую вертел в руках, делая вид, что это морская черепаха, которую он только что подобрал на побережье. Херуки играл вполсилы, дурачился и кривлялся, «обкатывая» роли и запоминая текст.

— Ах, бедолага! — декламировал он во весь голос, нежно глядя на панцирь «черепахи». — Ну что, досталось тебе? Слыхал я, что цапля тысячу лет живет, а черепаха и того больше — а ты нынче едва не погибла! Хорошо, я подоспел вовремя! Видно, в самом деле суждено тебе долголетие. Ну, плыви себе, да смотри, больше не попадайся мне в руки… не то стать тебе супом!

«Рыбак», изображая душевные муки, прижал «черепаху» к сердцу. Зрители засмеялись. Херуки спрятал за спину обе маски и голосом сказителя продолжил:

— Долго думал рыбак, не сварить ли суп из волшебной черепахи, но все-таки выпустил в море…

— Этого нету в тексте! — с хохотом крикнул из толпы Анук.

Херуки, не обращая на него внимания, продолжал:

— С этими словами отпустил Умуги черепаху в море, а сам отправился домой.

На другой день, как всегда, отправился он в море рыбу ловить. Вдруг слышит, кто-то окликает его: «Эй, сынок!».

Последние слова Херуки прохрипел таким правдоподобным старческим фальцетом, что зрители снова грохнули от смеха.

— Везунчик играет так, словно он родился актером! — воскликнула Цукиеми, хлопая в ладоши. — Это ведь я первая сказала, что он мастер превращений, правда? А вы мне не верили!

Сахемоти вполглаза наблюдал за репетицией, едва скрывая нетерпение. Он с самого утра ждал обещанного княгиней посыльного с яшмовым зеркалом, а того всё не было. Анук и Цукиеми болтались поблизости. Морская демоница привлекала к себе всеобщее внимание — как утонченными чертами набеленного лица, так и умопомрачительным нарядом. Пятислойное платье из белоснежного атласа с серебристым блеском подарил ей один из приглашенных музыкантов.

— Мастер котты, вон тот, лысый, — Цукиеми повела в его сторону шуршащим рукавом. — Он от меня без ума.

— Ага, — подтвердил Сахемоти, — сегодня утром он уже подъезжал с просьбой тебя выкупить.

— И что ты ему ответил?

— Соглашался бы, — сказал Анук. — Заработали бы кучу серебра на ровном месте.

Сахемоти махнул рукой.

— Я сказал, чтобы договаривался с ней сам.

— Вижу — договорился, — язвительно заметил Анук, демонстративно рассматривая великолепный костюм.

Цукиеми только ухмыльнулась.

— Он сказал, что я совсем не похожа на простую рыбачку…

— А с чего тебе быть похожей на рыбачку, если ты на этот раз утопила аристократку?

— Уж постаралась, специально к премьере. Разве не элегантное тело, мальчики?

Анук скорчил рожу. Сахемоти выразительно промолчал.

Внезапно на горе стало еще более шумно, чем прежде. Слуги забегали, как муравьи в растревоженном муравейнике. Со склона цепочкой спускались вновь прибывшие, каменные террасы запестрели зонтами и парадными накидками.

— Никак, княгиня сама приехала! — воскликнул Анук. — Только ее здесь не хватало!

Судя по лицу Сахемоти, он был полностью согласен с братом.

Вскоре возле сцены появилась и сама княгиня. Вытягивая шею, она вертела головой, разыскивая мастера Терновую Звезду. Сахемоти встал и поклонился. Касима приветствовала его ласковой улыбкой, но тут же помрачнела, заметив рядом с ним разодетую Цукиеми. Морская демоница не удержалась, чтобы не поддразнить ее — склонилась к плечу Сахемоти и что-то зашептала ему на ухо, прикрываясь веером.

— А я догадалась, что ты замышляешь, — проворковала она, поглядывая из-за веера на побледневшую от злости княгиню. — Знаешь, та же самая мысль возникла и у меня, когда прежняя княгиня, мать этой ревнивой девчонки, отправилась на своем раззолоченном корабле в увеселительное плавание вдоль побережья. Я следила за ними почти месяц, но так и не смогла дождаться удачного момента. Жаль, что я не умею вызвать шторм. Утопить корабль я, конечно, не рассчитывала, но княгиня могла бы и искупаться разок одна при луне. Пришлось удовольствоваться парой служанок, которые отправились как-то ночью порезвиться в волнах. Скажи, бог-дракон, когда ты с ней покончишь, ты вернешься в море? Почему бы тебе не взять меня в жены? Мы будем вместе править Тайхео…

— Опять завела старую песню, — фыркнул Анук. — Если брат надумает жениться, так найдет себе кого-нибудь получше старой протухшей упырихи…

— Ах ты выродок печёный!

— Заткнитесь оба, — бросил Сахемоти.

Подошла княгиня. Демонстративно не замечая Цукиеми, она сердечно обратилась к актеру.

— Вот ваше зеркало, получите. Всё совершенно официально, с положенными разрешениями и печатями. Пока — на десять дней, а дальше будет видно. Я понимаю, что слишком долго с ним тянула. Вы уж простите, мастер Звезда. Семейные неприятности. Стоило мне на пару дней уехать в святилище Дзию, как мой младший муж тут же разбил себе голову, свалившись с крыльца.

— Надеюсь, ничего серьезного? — участливо спросил Сахемоти, принимая опечатанный сверток.

— Пить меньше надо, — сердито ответила княгиня. — Кстати, чем закончился этот скандал с преподобным Кагеру? Ринго собирался его задержать и допросить, но как я поняла, дело закрыли?

— Преподобный Кагеру был обвинен в колдовстве, поджоге и попытке убийства.

— Какие глупости!

— Да, я тоже с трудом смог в это поверить. Но преподобный скрылся от воинов вашего мужа, чем косвенно подтвердил слухи о своей виновности. Я был страшно огорчен его поступком — ведь подозрение, павшее на него, опорочило нас всех…

— Ах, бросьте!

Тем временем Херуки завершил диалог рыбака и черепахи и крикнул со сцены:

— Эй, Терновая Звезда, подключайся! Мы уже скоро дойдем до появления дракона! Твоя маска в зеркальной каморке.

— Простите…

Сахемоти взял зеркало и направился к сцене.

— Можно нам посмотреть? — крикнула ему вслед княгиня.

— Да, конечно. Но придется немного подождать. Я попробую вжиться в маску.

Сахемоти обошел сцену и по невысокой лестнице поднялся в зеркальную каморку. Как он и приказал, каморку сделали вовсе без окон. Свет проникал внутрь сверху — крыша в каморке была съемной. Плетеные стены надежно скрывали происходящее внутри от случайных глаз. Вся обстановка состояла из стойки под зеркало и длинного плоского ларя, в котором обычно хранились маски. Уходя на сцену, Херуки выложил маски Безупречной Красавицы и Царя-дракона на крышку. Сахемоти подмигнул морскому страшилищу, устанавливая зеркало. Однако надевать маску и не подумал. Он не собирался скрывать лицо. Наоборот, он хотел, чтобы его узнали. Опустившись перед зеркалом, он отрешился от окружающего и произнес двухсложное слово на древнекиримском.

Пестрая поверхность яшмового зеркала дрогнула и затуманилась. В мельтешении медовых, золотых и косматых моховых волокон проступил сосновый лес. Огромные стволы уходили в небо, их корни утопали в зеленом моховом покрове. Смертные часто называют лес храмом, забывая об изначальном смысле этого слова: храм — жилище богов. Но даже княжеский замок превращается в развалины, обиталище бесов, когда его покидают хозяева. Лес же обновляется каждой весной и живет дольше, чем самый роскошный храмовый комплекс. Особенно Годзен — извечный лес, где рождается утро.

Сахемоти не пришлось долго ждать. Из сиреневой предрассветной дымки ему навстречу выступили две нечеткие белые фигуры, два чуть светящихся призрака.

— Тебя же предупредили, Копьеносец! — раздался гневный женский голос. — Годзен закрыт для обитателей Среднего мира! Что за упрямство!

— Лезет и лезет! — эхом отозвался хриплый мужской голос. — Сначала в виде духа пытался пробраться, теперь где-то путеводное зеркало раздобыл! Нет тебе сюда пути!

— Так вы же сами этот путь и перекрыли, — ответил Сахемоти безо всякого почтения. — Как вам там — тепло, уютно? Не снятся по ночам родственники, брошенные на смерть в Земной Заводи?

— Ах, ты хочешь вернуться домой? — ответил ему женский голос. — А где ты был раньше? Ты не задумывался, Копьеносец, что если бы наши усилия, тебе было бы некуда стремиться? Что твоя попытка пробраться сюда всё погубит? Стену можно возводить полтысячи лет, но чтобы всё разрушить, достаточно одного дня. Только благодаря нашим усилиям Небесная Заводь осталась в неприкосновенности и относительной безопасности…

— Тем, кто покорился, позволили укрыться в Небесной Заводи, остальные были уничтожены. Вот как это выглядит на самом деле. Что до имперских богов, так Небесной Иерархии до вас нет дела — они знают, что в изоляции вы рано или поздно угаснете сами.

— Скажите пожалуйста — изоляция! Да чем она плоха? Мы — в своих владениях и делаем здесь, что хотим. Свобода распоряжаться собой, целостность Небесной Заводи…

— …вот она, цена лояльности империи, — жестко закончил Сахемоти. — Да уж, родственнички, — такого я даже от вас не ожидал.

— Нет, вы посмотрите на него! — рявкнул брат-Ветер. — Явился сюда непрошеный да еще и оскорбляет нас! А сам-то! На себя посмотри! Чем ты сейчас занят? Сначала полтысячи лет проболтался в Тайхео, а теперь развлекает земных князей, как последний…

— Вот об этом я и собирался с вами поговорить. Когда я закончу развлекать земных князей, мне, возможно, понадобится убежище. Ненадолго. Имперские боги знают, что в Небесной Заводи сидят предатели, и в последнюю очередь будут искать меня у вас…

— Да ты совсем обнаглел! — взвился бог-Ветер.

— Подожди, брат, — остановила его богиня. — Он никогда не пришел бы с таким нелепым предложением, если бы не имел с собой ничего, чтобы поторговаться с нами. Мы слушаем тебя, Копьеносец.

Сахемоти ухмыльнулся и сделал вид, будто оглядывается.

— А где мой племянник? — спросил он. — Где малыш Саруда-Хики, который так хорошо разбирался в небесных тропинках и перекрестках?

Сияние богини потускнело, холодная тень окутала поляну.

— Наш сын пропал много веков назад, — печально ответила богиня. — Незадолго до падения Кирима он отправился странствовать. Мы искали его, чтобы вернуть, пока не поздно, но оказалось, что он пропал, не добравшись до Земной заводи. Ходил странный слух, что он защемил руку в раковине, а потом его накрыло приливом…

— Неужели его так и не нашли?

— Увы, нет. Он потерялся между мирами.

— Саруда потерялся? Не смеши меня, сестра. Скорее потерялась бы луна в небе. У него был дар находить путь откуда и куда угодно. Он влезал в такие тайники, что я как-то посоветовал ему объявить себя богом воров…

— Так ты его нашел?! — взволнованно воскликнула богиня. — Он жив! Где он?

— На дне морском. Где именно, не скажу. Он сам себя наказал — пытался забраться в мою сокровищницу. Слухи о раковине отчасти правдивы. Будем считать, бог воров из него не получился…

— Да наверняка ты сам его и похитил! — заревел бог-Ветер. — Будь ты проклят!

Одна из светящихся фигур, оставаясь неподвижной, быстро приблизилась. В руках брата-Ветра полыхнула изогнутая серебряная молния и поразила Сахемоти. Удар был ужасен; свет вспыхнул в глазах бывшего бога, он отшатнулся и опрокинулся навзничь. Брат-Ветер последовал вслед за ним, словно привязанный невидимой нитью. Раздался вопль, что-то лопнуло, зеркало загудело, как бронзовый гонг, белый призрак пропал. Сахемоти приподнялся на локте. Поперек его лица алела четкая полоса, как будто его хлестнули бичом, рубаху запятнали брызги крови. В руке он держал длинный, чуть светящийся тонкий меч без гарды, с рукоятью, обтянутой белой акульей кожей.

— Отдай! — послышался далекий отчаянный зов с той стороны зеркала. — Сахемоти, ты самоубийца! Немедленно верни мой меч в Небесную Заводь, иначе оба наши мира ждут неисчислимые беды!

— Всё-таки ты не забыл, что мы братья, — удовлетворенно заметил Сахемоти, рассматривая небесное оружие. — Если бы ударил меня не плоской стороной, а острием, я пожалуй не успел бы у тебя его выхватить.

Богиня-сестра заплакала.

— Плачь, плачь, у тебя теперь есть для этого причина! — с наигранным гневом сказал Сахемоти. — Мало того, что вы не пускаете меня в Небесную Заводь, мало того, что брат едва не выколол мне глаз — хотите лишить меня последней надежды на возрождение?

— Так что же ты хочешь от нас? — воскликнула богиня.

— Я хочу одного — лояльности. Не Небесной иерархии, а лично мне. Взамен вы получите Саруду и этот меч… может быть.

Договорить Сахемоти не успел. Дверь каморки приоткрылась, и в щели сверкнул зеленый глаз.

— Что это? — восхищенно прошептала Касима, просовывая голову в дверь. — Какой потрясающий меч!

Пестрый туман отвердел и снова превратился в полированную яшму. Сахемоти взглянул на княгиню, потом в зеркало, потом на меч. Касима на цыпочках пробралась в зеркальную комнату, не сводя глаз с чудесного оружия.

— О… он светится?!

Касима протянула руку к мерцающему лезвию. Сахемоти молча отстранил ее и убрал меч в сундук.

— Но… — княгиня проводила небесное оружие взглядом ребенка, у которого отнимают игрушку. — Зачем вы спрятали меч?

— Какой меч? Вам почудилось.

— Достаточно!

Княгиня вскочила на ноги.

— Больше вам меня не одурачить! Я своими ушами слышала, как вы разговаривали с кем-то по ту сторону зеркала!

— Я уже говорил, что оно порождает видения.

Сахемоти не беспокоился о том, что княгиня что-то поняла из его беседы, поскольку разговор шел на древнекиримском.

— Думается мне, вы никакой не актер, мастер Звезда, а самый настоящий чародей! — запальчиво воскликнула Касима. — Вы сказали, что смотреть в зеркало без маски опасно — а сами смотрели и разговаривали с тем, кто внутри, на языке жрецов и колдунов! Да еще и этот меч оттуда вытащили!

Касима в волнении заметалась по каморке.

— Неужели все ваши усилия были только ради того, чтобы раздобыть волшебное зеркало? Разве нельзя было просто попросить, а не разводить всю эту канитель с театром? Я-то думала, вы служите мне, а на самом деле, может быть, я сама служила вашим тайным целям? Ринго твердил, что преподобный Кагеру — чернокнижник, а мне кажется — не выполнял ли он попросту ваши указания?

Сахемоти подумал, что, пожалуй, слишком рано убрал меч в сундук.

— Как ужасно сознавать, что вы бесцеремонно пользовались моей княжеской властью, а сами нисколько не принимали меня в расчет!

«Так я и думал, что все сорвется из-за какой-нибудь ерунды, — Сахемоти не спускал глаз с Касимы. — Но разве у меня был выбор? Что же с ней теперь делать?»

Княгиня остановилась и прижала руки ко лбу.

— Что же с вами делать? — произнесла она жалобно. — Я словно околдована. Знаю, что надо выйти отсюда и приказать всё остановить. Арестовать всю вашу труппу. Отложить представление, пока не откроется правда. Но я не могу. Я ничего не могу — даже заниматься государственными делами. В Ниэно меня ждет огромная гора документов, которые я должна была подписать еще месяц назад, но мне тошно даже вспоминать о них. Каждый день, проведенный не на побережье — потерянный день. Этот спектакль стал моим наваждением. И вы, мастер Звезда, — Касима взглянула на него, словно моля о милости. — Ринго верно говорил — вы словно призрак. Вроде бы и рядом, а не достать. Вы как горячая головня в руках: и так возьмешься, и этак — неловко, больно, а бросить — останешься в холоде и темноте… Вы как кость в горле — как засядет, так не избавиться до самой смерти… Что мне с вами делать?

— Попробуйте просто мне довериться, — мягко предложил Сахемоти. — Вы так проницательны — разве сами вы не видите, что для меня, как и для вас, важнее этого представления сейчас ничего на свете нет? Вы всё еще не верите мне, Иро? Хотите, поклянусь?

— Видно, недаром мне ночь за ночью снятся адские бездны, — дрожащим голосом сказала Касима. — Мы с вами встретимся в преисподней, мастер Звезда, — для тех, кто нарушил свой долг. Не клянитесь, чтобы не стать еще и клятвопреступником.

И она выбежала из зеркальной комнаты.

Сахемоти тщательно закрыл за ней дверь, повернулся спиной к зеркалу и надел маску дракона.

Глава 33. Представление начинается

Представление началось не слишком рано и не слишком поздно, а как раз вовремя — когда отступила ночная прохлада, но и до дневной жары было еще далеко. К тому времени, как прибыл княжеский двор, гора Омаэ и окрестные холмы почернели от народа. Многие простолюдины прибыли еще затемно, чтобы занять лучшие места; каждую сосну облепили гроздья рыбацких детишек. Солнце пригревало из-за края холма, бросая лучи прямо на нарядную крытую сцену, которая, как никогда прежде, напоминала летний дворец или храм. Блеск настила, запах лака и свежей соломы, вспыхивающие на солнце кристаллы соли, которую перед началом с серьезным видом рассыпал вокруг сцены Анук («Какой странный обычай… Не знаете, зачем? Это как в деревенских храмах — чтобы отогнать квисинов! Какие все-таки удивительные в народе суеверия…»). Нижняя терраса древнего святилища была усыпана ровным слоем белого песка. Этот песок загодя натаскали с пляжа и тщательно разровняли граблями, и теперь зрителям казалось, будто сцена, словно корабль, плывет среди белоснежных волн. Свежие сосновые ветки, оплетающие стойки крыши театра, пахли чем-то древним, волшебным, чуть тревожным.

Утро начиналось на морском берегу — и на сцене происходило то же самое. Молодой рыбак Умуги собирался на утренний лов. Незамысловатый сюжет и стилизованный простонародный язык реплик контрастировали со сложным, пропитанным символикой костюмом «рыбака» и его отточенными танцевальными движениями. Сцена была совершенно пуста — никакого реквизита, кроме веера в руках Херуки. Веер выписывал узоры, наполняя пространство сцены невидимыми предметами. Впрочем, невидимыми они были только поначалу; вскоре тихонько вышел на сцену мастер Терновая Звезда, встал сбоку под навесом, что-то зашептал — и зрители словно прозрели. Болтовня умолкла, всё внимание обратилось к сцене. Только некоторые аристократы, самые непонятливые, так и сидели, уткнувшись в свитки с подсказками. В свитках содержался краткий пересказ сюжета пьесы с необходимыми пояснениями — иначе как догадаться, что в первой сцене веер означает сеть, во второй — весло, а в третьей — парусную лодку. Простолюдины таких свитков с подсказками не получили, но происходящее им и так было понятно.

Солнце уже начинало припекать. Декламация сменялась танцем, трещали барабаны, пели флейты. Народ всё прибывал. Княгиня Касима в окружении толпы придворных расположилась почти у самой сцены, в собственном паланкине — разодетая в пух и прах и при этом совсем не радостная. Справа от княгини на раскладном стуле, под шелковым зонтом восседал ее старший муж, хитрый набожный старик, которого втихомолку называли подлинным главой рода; слева — имперский наместник в роскошном чиновничьем кафтане и высокой черной шапке. Лицо наместника выражало неподдельную скуку — явился он только из вежливости и намеревался отбыть в столицу так скоро, как позволит этикет. Его многочисленная свита, сплошь состоящая из знатных имперцев, бесцеремонно захватила лучшие места.

Выше, на расчищенных каменных террасах, обосновался многочисленный клан Касима. Полюбоваться на представление со всей страны прибыло более сотни человек. Чиновники и военные, провинциалы и жители столицы — вся правящая верхушка островной провинции. Вершину горы заняли члены мелких союзных и родственных кланов. Простым зрителям на Омаэ мест не хватило, и они заняли ближайшие холмы. На одном из них, в толпе крестьян, почти позади всех, стоял хмурый тощий монах. Это был Кагеру. Несмотря на прямой приказ Сахемоти и опасность угодить в руки подчиненных Ринго, он никуда не ушел, а решил дождаться премьеры.

Между тем действие развивалось своим чередом. Рыбак Умуги, готовясь отплыть на промысел, увидел на берегу выброшенную приливом огромную черепаху. Посетовав на превратности судьбы, он по доброте душевной спихнул ее в волны.

— На другой день, — продекламировал Херуки, — снова отправился он рыбу ловить. Вдруг слышит, кто-то окликает: «Умуги, отзовись!» Испугался Умуги, смотрит на волны и думает: «Кто бы это мог быть? Кругом ни души: ни лодки, ни людей не видно». Но тут совсем рядом вынырнула из воды та самая черепаха… и обернулась почтенным старцем.

Под гул восхищенных возгласов из тени на золотистый помост выступил сам мастер Терновая Звезда, опустив на лицо маску старца.

— Неужели это ты звал меня? — в изумлении спросил «рыбак».

— Да, я! — старец-черепаха раскланялся. — Ты вчера выручил меня из большой беды, жизнь мне спас. Вот я и приплыл поблагодарить тебя.

В миг, когда черепаха обернулась морским старцем-вельможей, на побережье стало так тихо, как будто все зрители одновременно затаили дыхание. «Вот уж верно говорят — лучше один раз увидеть», — подумал Кагеру — возможно, единственный человек во всей огромной толпе, понимавший, что Сахемоти незаметно наводит на зрителей морок. Все эти люди действительно видели рыбака и черепаху, реальное побережье сливалось в их сознании с иллюзорным.

Около полудня, когда жара стала утомительной, Сахемоти объявил перерыв.

Наваждение уходило медленно, неохотно. Почти все зрители, особенно сидевшие на лучших местах у самой сцены, и после завершения первой части еще долго оставались слегка ошалевшими. Люди вставали, потягивались, со смехом разминая спину или растирая затекшие ноги. Между ярусами засновали слуги, доставая и разворачивая закуски. Тишина наполнялась оживленным гомоном.

— Великолепно!

— Какое мастерство! Какая экзотика! А игра актеров — выше всяческих похвал!

— Никогда прежде, ничего подобного…

— Это должны увидеть в Сонаке!

Зрители обменивались впечатлениями, громко восхищались, закусывали, но у всех в глазах словно остался отпечаток последнего видения — отплывающая в море рыбачья лодка.

Пожалуй, только рыбаки, что смотрели представление с самой вершины холма, смутно догадывались, куда она отплывала.

— Фу, устал! С ног валюсь! Анук, где тыква с вином?

Херуки почти сполз по лесенке из зеркальной каморки, где оставил маску и верхнюю часть сценического костюма, и без сил плюхнулся на нижнюю ступеньку.

— Никакого вина, — сказал Сахемоти. — Цукиеми, налей ему чаю.

— А вот у меня еще пирожки с рыбой…

Перед крыльцом на переносной жаровне весело булькал чайный котелок. Цукиеми с деловитым видом (длинные рукава завязаны за спиной, волосы спрятаны под повязку) опустила в котелок черпак и протянула актеру-напарнику полную чашку терпкой зеленоватой настойки.

— Да ты никак перестал курить пьяную травку? — нарушил тишину Анук. — То-то я думаю, чего не хватает! Дыма твоего вонючего! И давно ты завязал?

Херуки смутился и промямлил что-то неопределенное.

— Правильно, — рассеянно заметил Сахемоти. — Давно пора.

Главный актер ничего не ел и не пил. Сидел на ступеньках, отстраненно улыбаясь, и смотрел поверх голов, как будто так и не вышел из актерского транса. Без тяжелой багровой накидки, в светлой конопляной рубашке, он казался особенно юным и хрупким. Цукиеми поглядывала на него с обожанием.

— Я тут прочитала свиточек с текстом пьесы, что приготовили для знати, — промурлыкала она, преданно заглядывая ему в глаза. — В награду за спасение Старца-Черепахи морской царь отдает рыбаку в жены свою дочь… Это намек? Ты все-таки собираешься вернуться в Тайхео и жениться на мне, верно? Я так и знала! Мы вместе будем править океаном!

Анук отвернулся, давясь от смеха.

— Вот дура-то!

— Ах, как искусно ты навел морок! — трещала Цукиеми. — Хочешь отличный совет? Я бы на твоем месте не упустила возможности утопить десяток-другой этих предателей Касима. Попробуй в следующем действии внушить им, что их зрительские места вон на тех рифах…

— Ты преувеличиваешь мои возможности, Цукиеми. Мои иллюзии совсем другого рода. Я не могу подчинять чужую волю — только показываю видения…

— Ну княгиню-то ты просто обязан утопить! Она и безо всяких видений пойдет за тобой куда угодно…

— Что ты несешь, демоница! Слушать противно, — с неудовольствием сказал Херуки, переставая дуть на свой чай. — Думаешь, Сахемоти делать нечего, как потакать твоей кровожадности?

Цукиеми захихикала.

— А как ты думаешь, зачем наш господин все это затеял? Чтобы повеселить людишек старинными танцами? Какой ты простодушный, Херуки, диву даюсь!

Херуки не очень-то ей поверил, но на душе у него стало тревожно. Он обвел взглядом холмы — о боги, сколько здесь людей! Несколько тысяч, не меньше! И все они собраны в ложбине между трех холмов, словно в огромном котле — для полного подобия остается только прихлопнуть крышкой.

Херуки, следуя совету Кагеру, уже несколько дней как перестал курить пьяную травку, и истинное зрение постепенно начинало к нему возвращаться. Слои мира один за другим медленно разворачивались перед ним, как лепестки чудесного цветка. «Чего я лишал себя все эти столетия! — переживал бог удачи. — Воистину говорят — лучше быть разбитым алмазом, чем целой черепицей!» Но с каждым новым слоем Херуки чувствовал себя все более голым и беззащитным. Он знал, что точно так же открывается сам — для всех, кто способен его увидеть.

И теперь, в центре многотысячной толпы, Херуки вдруг отчетливо почувствовал — рядом с ним готовится нечто страшное. Сахемоти сегодня был особенно безмятежен, однако бог удачи знал, что подобное потустороннее спокойствие — лишь внешняя сторона запредельной концентрации. На чём? Сахемоти сегодня в белом, как жених или молодой воин, но что таится под этой белизной? Кстати — откуда взялся свежий порез у него на лице? И откуда у него за поясом старинный меч с рукоятью, обтянутой голубоватой акульей кожей? Еще вчера его не было. Подарок княгини? Херуки украдкой попытался прочитать пиктограммы, украшавшие рукоять, но у него почему-то зарябило в глазах.

Второй акт сразу же вывел зрителей из рассеянного, дремотного настроения, в которое их привели жара и обед. Неспешная трудовая жизнь простого рыбака Умуги сменилась бурным каскадом фантастических событий. Только собрался рыбак выйти в море на своей утлой лодчонке, только спихнул ее в воду и начал ставить парус, как море вскипело волнами и навстречу рыбаку вынырнула спасенная черепаха, которая оказалась не много ни мало князем, сановником морского царя.

— В знак глубокой признательности прошу тебя пожаловать во дворец бога морей Дракона. Случалось ли тебе его видеть?

— Конечно, нет! Ведь это дворец, говорят, где-то очень далеко отсюда!

— Ну, для нас с тобой расстояние ничего не значит. Хочешь, провожу тебя во дворец?

— Спасибо за любезное приглашение, только мне ведь за тобой не угнаться.

— А тебе и незачем плыть самому. Сядешь на меня и доедешь спокойно.

— Как же я помещусь на твоей маленькой спине?

— Не беспокойся, усядешься.

И все зрители, как один, увидели чудо — панцирь черепахи вдруг стал расти. Он сделался таким большим, что на нем теперь мог свободно поместиться человек.

— В путь, — сказал Старец-Черепаха, взмахнул веером и исчез. А в воздухе раздался глухой рокот большого барабана.

«В древнекиримском театре звук большого барабана означает приближение божества», — успели прочитать в свитках с подсказками самые расторопные зрители. А больше никто ничего не успел. Свитки выпали из рук, посыпались на песок недоеденные пирожки и орехи. Мир потек, растаял, словно цветной воск на жарком солнце, и единственной реальностью осталось море, огромная черепаха в волнах и перепуганный рыбак у нее на спине.

Херуки не нужно было даже играть испуг. Те незамысловатые мороки, которые Сахемоти, разминаясь, наводил на зрителей в первом отделении, были цветочками по сравнению с этой всеобъемлющей, беспощадной иллюзией. Побережье исчезло, море раскрывалось, словно шкатулка с сюрпризом. А Сахемоти словно забавлялся, насылая всё новые видения. Что там жалкие картинки из рыбачьего быта? Зрителей ожидало путешествие в подводное царство, во владения Царя-Дракона. Жутковатая роскошь коралловых рифов, мрачные глубины, полные хищников и созданий, настолько прекрасных и кровожадных, что они превосходили любое воображение — это было даже чересчур для зачарованных смертных. Затаив дыхание, они застыли на своих местах, забыв, кто они и где.

Сахемоти вышел из зеркальной каморки. Мощная иллюзия далась ему непросто — он словно высох под жестким просторным нарядом, а багрянец накидки еще сильнее подчеркивал его утомленный вид.

— Пошли, — кратко приказал он, спрыгивая с края сцены на белый песок. Херуки последовал за ним. Они отправились к морю.

На зрительских местах тем временем возникло волнение. Люди приподнимались и вставали на цыпочки, чтобы лучше разглядеть в зеленоватом сумраке моря коралловые врата подводного дворца Царя-Дракона. Те из них, кому довелось побывать в Сонаке, сразу узнали Небесный Город, обиталище императора — только подводный дворец был во много раз роскошнее и богаче. Небесный город выстроен из дерева и камня, а дворец Царя-Дракона — из черных и красных кораллов. Крыша императорского дворца выложена глазурованными черепицами, а крыша подводных палат — отборным жемчугом. А сад! Такого сада у императора уж точно нет. На его восточной стороне распускаются цветы вишни, среди молодой зелени разносятся соловьиные трели. На южной стороне — лето, стрекот кузнечиков. На западной листья полыхают золотом и багрянцем. На северной искрится нетронутый снег, ручьи скованы льдом. Не само ли Время подвластно Царю-Дракону?

Только Анук с Цукиеми, не будучи смертными, не поддались иллюзии и видели всё как есть. И зрителей, что зачарованно уставились в пустоту. И двух актеров, шагающих незамеченными по мокрому песку. Видели иным зрением, как в яшмовом зеркале клубится тьма, отбрасывая длинную узкую тень в море. Как Сахемоти, не отклоняясь ни на шаг, следует вдоль этой тени к одному ему видимой точке. А Херуки, все еще не прозревший, настороженно оглядываясь, идет за ним…

— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал Анук, когда две фигуры достигли линии прибоя. — Пора уносить ноги.

— А я останусь, — сказала Цукиеми. — Хочу досмотреть до конца.

— Не боишься? Брат велел нам сваливать сразу, как…

Зрачки Анука вдруг расширились, и он закончил шепотом, указывая на побережье:

— …как только начнет уходить море.

— Что это там впереди, Князь-Черепаха?

— А это и есть дворец Дракона. Вон, видишь, высокая кровля виднеется?

— Значит, мы уже на месте?

— Да, я же тебе говорил, что мы быстро доберемся.

Сахемоти продолжал декламировать текст, словно вокруг не происходило ничего особенного. Херуки — делать нечего, — подыгрывал ему. В мертвой тишине, нарушаемой только скрипом песка под ногами, они спрыгнули с помоста и направились к пляжу. Зрители не видели их, по-прежнему глядя на сцену. Актеры вышли к морю, и тут Херуки обратил внимание на необычно сильный отлив. Море отступило шагов на пятьдесят и продолжало уходить. «Цукиеми сгоняет воду? Это еще зачем?»

Они уже шагали по обнажившемуся морскому дну. Отливали мутным стеклом медузы, крабы прятались в пучках ядовито-зеленых и густо-малахитовых водорослей, в лужицах бились нерасторопные мальки. Если бы не особая актерская обувь — толстые кожаные носки, в которых так удобно танцевать, — они бы давно изрезали себе ноги об острые края раковин. Дно моря плавно уходило вниз, пока не закончилось обрывом. У самого края шельфа Сахемоти остановился. Побережье осталось далеко позади, только пестрела вдалеке навесная крыша театра. Херуки глянул вниз — уровень моря медленно продолжал понижаться.

— Что ты делаешь? — прошептал он.

Вместо ответа Сахемоти громко произнес очередную реплику:

— Эй, привратники! Доложите, что я веду гостя, великодушного рыбака Умуги!

— Что все это значит?! — потеряв терпение, рявкнул Херуки.

На этот раз Сахемоти наконец удостоил его ответом.

— Скоро узнаешь, — сказал он. — Иди за мной.

И шагнул с края — прямо в море. Но, не долетев до воды, исчез, растворился в воздухе. Херуки поколебался мгновение и шагнул вслед за ним.

Глава 34. Донная страна

Сначала вокруг была только тяжелая, давящая чернота. «Не провалились ли мы сквозь Тайхео насквозь, в Надзвездную Тьму?» — Херуки не знал, что и думать, и только надеялся, что Сахемоти знает, что делает. Пространство связывало движения, глушило звуки. Херуки то и дело ощущал кожей чьи-то холодные прикосновения. Но постепенно мрак начинал рассеиваться. По бисерным ниткам пузырьков Херуки догадался, что они медленно опускаются на дно.

— Неужели ты ведешь нас в Страну Корней? — тихо спросил он у Сахемоти.

— Да, это наша родная киримская преисподняя. К счастью, она не была уничтожена. Ее просто отрезало от мира, как и Небесную Заводь…

Широкие рукава наряда Сахемоти медленно колыхались в темной воде, длинные волосы извивались, как щупальца спрута. Глаза Херуки уже настолько привыкли к темноте, что он мог разглядеть, как вдоль дна струятся мутные потоки ила, полные страдающих бесформенных призраков, а над ними висят, шевеля плавниками, страшные светящиеся рыбоподобные демоны. Из бурого ила торчали острые черные скалы. На вершине одной из них Херуки заметил нечто вроде слабого отблеска далекой звезды. К ней-то, словно к маяку, они и держали путь.

— Так вот зачем тебе понадобилось яшмовое зеркало — это отмычка!

— Вроде того.

— Но разве ты не боишься привлечь к себе внимание кого не надо? Еще один такой взлом, и…

— Надеюсь, следующеий раз не понадобится.

Сахемоти плыл — или летел, — не шевелясь и не прилагая никаких усилий, словно этот способ передвижений был для него самым привычным. Казалось, вода сама несет их туда, куда надо. Скала, подсвеченная перламутровым сиянием, всё приближалась. Вскоре они плавно опустились на ее вершину, похожую на огромную чашу. У края чаши торчал странный известковый нарост, в который вросла огромная раковина-жемчужница.

— Что это?

— Тайник.

— Чей?

— Мой. Судя по тому, что мне удалось выяснить, дело было так. Всё началось во время последней войны, когда все поняли, что мы проигрываем. Уже тогда было ясно, что Донная страна будет отрезана от Среднего мира. Но меня это устраивало. Никто не знал о тайнике — ни сестра, ни братья. Только Цукиеми кое о чем догадывалась, но ей было сюда не проникнуть. А я, перед тем, как превратиться в вани, успел здесь кое-что спрятать.

— И что ты там спрятал?

Сахемоти подошел к наросту и коснулся раковины. Створки медленно раскрылись, обнажив сияющее перламутром нутро. Херуки заглянул внутрь и вздрогнул, увидев, что каменный нарост оканчивается человеческой рукой, сжатой в кулак. Херуки перевел взгляд на известковый нарост, в который она уходила, и снова содрогнулся, увидев в камне налитые кровью глаза.

— Знакомься — мой племянник Саруда-хики, — с усмешкой сказал Сахемоти. — Юноша, для которого не существовало закрытых дверей, знаток небесных путей и перекрестков. Единственный из богов, кто исхитрился пробраться в Донную Страну после поражения Кирима. И вот ведь досада — защемил руку в раковине. За четыреста с лишним лет превратился в такое вот пугало, я его даже и не узнал сначала…

Нарост жалобно моргнул в ответ. Сахемоти подошел вплотную и силой разжал ему кулак. В живой розовой ладони лежала капля голубого огня — жемчужина.

— Посмотри на предмет, который он держит в руке, — сказал Сахемоти. — Не догадываешься, что это такое?

Херуки пристально посмотрел на жемчужину, и ему показалось, что внутри нее пульсирует холодное пламя.

— Помнишь мастера-резчика из Хиллы? — спросил Сахемоти. — Которому так приглянулась моя древняя маска, что он решил отравить нас во сне? Я решил припугнуть его и послал ему сон о драконе. Пусть он увидит вани своими глазами, думал я, ему будет полезно. Но потом он вырезал маску… совсем другого дракона.

— Я помню, — пробормотал Херуки. — «Белый дракон, игравший в волнах с огненным мячом…»

— Ничего себе игры! Он, — точнее, я, — не играл, а управлял штормом. С помощью этого самого «мяча». То есть, конечно, не мяча, а громовой жемчужины.

— Ты добрался до своего источника силы, верно?

— Мой источник — Тайхео, — сказал Сахемоти. — Я этого никогда и не скрывал. А жемчужина, попросту говоря, ключ к нему. С ее помощью я могу управлять океаном.

Оба бога уставились на мерцающее сокровище.

— Теперь ты понимаешь, почему я до последнего держал свои планы в тайне? Сестра-Солнце считает, что я хочу проникнуть в Небесную Заводь. Цукиеми — что я собираюсь вернуться в море. Анук, мой ближайший помощник, знает, что моя цель — освобождение Кирима, но не догадывается, какими средствами я собираюсь ее добиться. Когда империя потеряет власть над нашими островами, проклятие, лишившее нас имен, а вместе с ними и будущего, будет снято. Огненная жемчужина станет оружием возмездия!

— Подожди, — сказал Херуки. — Ты хорошо все обдумал? Жемчужина принадлежала богу-дракону. Но ты ведь больше не бог. Сможешь ли ты справиться с ней? И ты понимаешь, что сразу же себя выдашь?

— Я не собираюсь использовать жемчужину против Небесной Иерархии.

— Но тогда зачем она тебе?

Сахемоти опустил на лицо драконью маску.

— Давай закончим спектакль, и ты сам все увидишь.

— Благодарим тебя, славный Умуги, что соизволил пожаловать к нам. Ты оказал большую услугу нашему царству — спас жизнь князю-Черепахе. Вот мы и пригласили тебя, чтобы отблагодарить чем только сможем. Располагайся в моем дворце, как дома!

Громоподобный голос Царя-Дракона разносился над побережьем. Присмиревшие зрители безмолвно внимали, поедая глазами великолепное убранство тронного зала подводного дворца. «Царь-Дракон с многочисленной свитой встречает рыбака, умалившись и приняв человеческий облик, чтобы не напугать гостя до смерти», — написано в их свитках с подсказками. Страшно подумать, что будет, если Дракон явит свой истинный облик! Простолюдины, смотревшие представление с холмов, сочувствовали бедняге рыбаку — вот уж влип так влип! Живым бы отпустили — и то ладно!

Рыбак Умуги, видно, тоже так считал.

— Спасибо за приглашение! — пропищал он дрожащим голосом, сгибаясь до самой земли. — Никогда еще я не был в таком дивном дворце. Но мне бы домой вернуться. Матушка заждалась…

— Что ж, надо — возвращайся, — Царь-Дракон не стал удерживать рыбака силой. — Но прежде прими из рук моей дочери скромный дар…

И вот на сцене появилась долгожданная морская принцесса, дочь Царя-Дракона. Зрители, как один, замерли в восторге; некоторые открыли рот, а закрыть его так и забыли. Нежное юное лицо дочери Дракона словно было сотворено из живого голубоватого жемчуга. Оно дышало и утренней свежестью, и нерушимой вечностью. Черные, как морские глубины, волосы волной сбегали по спине до самых пяток. Мужчины и женщины теряли разум и немели, глядя на красавицу. Только несколько внимательных придворных дам отметили: «А платье-то у нее в точности, как у госпожи Касимы!»

Касима сама не заметила, как уснула. Ей снился сон: она смотрит представление о царе-драконе, рыбаке и морской царевне. Вдруг мастер Терновая Звезда снимает маску, подходит к ней и говорит, протягивая руку:

— Пойдем со мной!

— Куда?

— В ад, — ласково отвечает он. — В преисподнюю для предателей, где тебе и твоим родственникам самое место.

— Я пойду с тобой куда угодно, ты же знаешь, — отвечает она. — Сгореть в аду вместе с тобой — счастье для меня.

— В Стране Корней нет пламени. Только ледяная тьма и придонный ил до скончания времен. Самое место для потомков тех, кто отвернулся от своих богов. Но не бойся, ты в их число не попадешь. Я не убиваю тех, кто мне предан…

— Что это ты затеваешь? — дрогнувшим голосом спросил Херуки, снимая маску. — Что-то я не понял намека насчет родственников, которые отправятся в Страну Корней.

— Чего ж тут не понять? — ответил Сахемоти на древнекиримском. — Я сказал, что не стану использовать жемчужину против богов — но не говорил это про смертных. Клан Касима будет уничтожен. Его место займет другой, наши союзники Аозора. С ними уже все решено, они предупреждены и подготовлены. Когда в империи начнется смута, Кирим будет в надежных руках.

Они оба посмотрели на сияющую жемчужину.

— А я-то не верил, — медленно проговорил Херуки. — И Цукиеми, и Кагеру намекали мне на ритуал жертвоприношения, но я не думал, что ты хочешь погубить всех!

— Всех я губить не собираюсь, — возразил Сахемоти. — Только имперских чиновников, семейство Касима и их союзников.

— Да чем же они виноваты?! Если их предки и совершили предательство…

— Род — единое тело. Если преступление совершила рука, наказывают не руку, а ее обладателя. Всё давно решено, Херуки. Неужели ты хочешь до конца жизни оставаться изгнанником в собственной стране? Неужели не хочешь, чтобы все стало как прежде?

— Хочу, но не такой ценой!

— Прольются реки крови, Херуки. Это война, и начали ее не мы!

— Тут же тысячи людей!

— Ну, те, кто на холмах, должны уцелеть. Впрочем, какая разница! Мне нужны их жизни. Я потратил слишком много сил на все эти иллюзии, мне надо восстановить их. Смирись, Херуки. Это жертвоприношение во имя возрождения нашего мира.

Бог удачи схватился за голову.

— Жажда мести свела тебя с ума! Я не буду в этом участвовать. Теперь я понял, зачем нас свела судьба. Чтобы я тебя остановил.

— Попробуй.

— И попробую!

Херуки быстро шагнул к раковине и схватил жемчужину. В тот же миг Сахемоти выхватил из ножен небесный меч. Лезвие промелькнуло так быстро, что бог удачи успел только заметить синеватую вспышку. Сахемоти точным движением вложил меч в ножны. Всё заняло не более двух ударов сердца. Там, где только что стоял Херуки, осталась только дрожащая пустота.

— Мне очень жаль, — сказал Сахемоти. — Плохая примета — начинать дело с убийства бога удачи. Ты слишком долго прожил среди смертных, Херуки. Теперь спасайся вместе с ними, если сможешь.

Увидев летящий прямо в лицо меч, Херуки зажмурился, отшатнулся, и, не ощутив удара, снова открыл глаза. Вокруг было светло. Вечернее солнце уходило за холмы, но крики чаек умолкли, над морем застыла странная тишина. Он обнаружил, что стоит на краю шельфа, а под ногами у него плещутся волны. Меч не задел его. Херуки захихикал.

«Похоже, акулий бог промахнулся, — подумал он, ощупывая себя, чтобы убедиться, что не ранен. — Мне снова повезло! Или… или Сахемоти в последний миг отвел руку?»

Небо потемнело, словно солнце зашло за тучу. Херуки рассеянно взглянул на море и увидел вдалеке, у самого горизонта, размытую темную полоску. Полоска медленно росла. Херуки с трудом отвел от нее взгляд, посмотрел под ноги, где волны разбивались о скользкие камни. Он вспомнил о жемчужине, управляющей океаном, о людях на берегу. Тысячи завороженных зрителей замерли в тишине. Обманутые, беспомощные, они смотрят на дворец морского царя и не видят, что к ним приближается смерть…

Бог удачи развернулся и бросился бежать к берегу. Но он понимал, что вряд ли успеет.

«Неужели сегодня я исчерпал запас удачливости до конца? — думал он, спотыкаясь и поскальзываясь на бегу. — Ради этих людей — пусть мне повезет еще разок!»

А Касиме продолжает сниться сон. Вот они стоят — она и мастер Терновая Звезда, — в пустой преисподней, в Донной Стране, возле мерцающей жемчужины, как у лесного костра.

— В преисподней не так уж плохо вдвоем, — говорит она.

— Скоро мы уйдем отсюда, — отвечает мастер Звезда. — Я отведу тебя в Годзен, небесный лес. Там нас никто не найдет. Брат с сестрой промолчат — надеюсь, после сегодняшнего представления они будут бояться меня больше, чем богов Небесной Иерархии. Ты побудешь там некоторое время, пока не кончится война. В будущем я собираюсь выдать тебя замуж за нового императора из Лунной династии.

— Кто ты? — спрашивает Касима.

— Я — один их тех, кого называют безымянными богами.

Касима смотрит на него недоверчиво.

— Посмотри вокруг!

Мир вывернулся наизнанку — темнота отступила, видения обретают реальность, история о рыбаке теряет смысл. Касима видит илистые потоки, огибающие острые зубцы скал, видит древних зубастых демонов, охраняющих столь же древние проклятые души. Мастер Звезда улыбается — здесь ему страшиться нечего. В киримском аду он как дома.

«В третьем, последнем действии, наступает время ужасов и волшебства. Тогда срывают маски, развеивают иллюзии, являют истинное лицо». Мастер Терновая Звезда оказался всего лишь главной маской собственного представления.

Касима заливается хохотом.

— А я-то хотела взять тебя третьим мужем! Боги, где были мои глаза!

Сахемоти тоже смеется.

— Ты сделала за меня почти всю работу и заслужила награду.

— Награду?! Убей меня, пока я сама не умерла от стыда!

— Не плачь, принцесса! Разве тебя не греет мысль, что ты станешь императрицей? Разве не пытались твои родственники поколение за поколением превратить Кирим в маленькое подобие Сонака?

— Не нужны мне ни император, ни Сонак! Лучше я навсегда останусь здесь, в аду, вместе с тобой.

Сахемоти удивлен.

— Ты в самом деле хочешь остаться со мной, вместо того, чтобы войти в Запретный Город? Ты готова служить мне до конца жизни? Что ж, тогда я предложу тебе другой выбор. Гора Омаэ станет твоим новым домом. Ты будешь верховной жрицей возрожденного культа. Моей жрицей.

Сахемоти плавным движением отбрасывает в сторону драконью маску.

Личина опускается в темноту и вскоре исчезает в медленном потоке ила. Потом он шагает к раковине и вынимает из ладони окаменевшего Саруды сияющую жемчужину.

В тот же миг преисподняя содрогнулась. Жемчужина вспыхнула, озарив лицо Касимы мертвенной синевой. Каменная чаша треснула и развалилась на куски. Скала задрожала и треснула сверху донизу. Потоки придонного ила забурлили, муть брызнула во все стороны. Из-под земли, стремительно нарастая, рвался глухой грохот. Тряслась земля, колыхалась вода, с каждым мгновением всё сильнее и сильнее. Касима безумными глазами смотрела на пылающую жемчужину. Потом глаза княгини закатились, подкосились ноги. Она упала бы со скалы, если бы ее не успел подхватить Сахемоти. Держа ее одной рукой, другой он выхватил небесный меч и разрубил покрытый трещинами нарост. Камень рассыпался в мелкую крошку, и из него, как цыпленок из яйца, вылупился ошалевший Саруда-хики.

— Эй, племянник! — крикнул ему Сахемоти, стараясь перекричать нарастающий грохот. — Давай за мной!

Быстрым ударом небесного меча он рассек ткань мира Донной страны, и оба бывших бога юркнули в прореху.

Море, мгновение назад мирно плескавшееся возле границы шельфа, вдруг вздыбилось водяной горой, перехлестнуло через край и огромной волной покатилось к берегу. Стена воды закрыла солнечный свет, на побережье упала тень. Через мгновение первая, самая большая волна высотой в тридцать локтей ударила в холмы так, что вздрогнула и застонала земля. Ураганным ударом воздуха снесло все деревья со склонов. Те, кто сидел на лучших местах возле сцены, так и не успели понять, что их погубило. До самого конца они видели иллюзию, и вдруг на них с неба обрушилось море. От театра не осталось даже обломков.

До вершин холмов, где разместились простолюдины, волна не достала, однако, когда перестала действовать иллюзия, началась паника, из-за которой многих затоптали в толчее. Род Касима, их вассалы и имперские чиновники погибли все, как и задумал Сахемоти.

Кагеру был среди тех, кто успел спастись. Он видел, как в начале второго действия незаметно ушел Анук, как начало отступать море, и сделал правильные выводы. Когда волна ударила в берег, он был уже по ту сторону холмов и ощутил только подземный удар, грохот и водяную пыль. «Сахемоти добился-таки своего, — думал он, уходя через сосновый лес в сторону северного тракта. — А я так и не узнал, зачем он всё это затевал…»

Несколько лет спустя, в начале осени, рыбаки возвращались с вечернего лова, и один из них заметил на берегу, у подножия горы Омаэ, яркое пятно. Из любопытства рыбаки подплыли поближе и увидели, что яркое пятно — это одинокая девушка в великолепном платье. Она тоже увидела их и взволнованно замахала рукавами, как будто звала на помощь. «Русалка!» — подумали оба, и, не сговариваясь, взялись за весла. А кто еще, приняв обольстительное женское обличье, будет разгуливать в полном одиночестве в таком месте?

Рыбакам приставать ох как не хотелось, но пришлось — ветер так и прижимал к берегу, не давал выгрести в море.

— Помогите! — задыхаясь, бросилась им навстречу русалка. — Подскажите мне, добрые люди, что это за местность? Это ведь не может быть гора Омаэ?

Рыбаки переглянулись и подтвердили, что это именно она.

— Не может быть! Эта гора выглядит так, словно тут много лет никто не бывал. Всё заросло, одичало! И, смотрите, деревья переломаны!

— Не удивительно, что следов нет, — ответил один из рыбаков. — Место про́клятое, все его стороной обходят, чтобы несчастье не накликать — вот и нет следов. Если бы не ветер, нас бы тоже и духу здесь не было.

— Наверняка это Сахемоти вызвал ветер! — со смехом сказала красавица. — Он унес меня из преисподней, и я очнулась в дивном сосновом лесу, прекрасней которого в жизни не видала. Я разговаривала там с богами. Но Сахемоти сказал: тебе нельзя здесь долго оставаться, давай я верну тебя домой… И зачем-то перенес в эту пустынную местность…

Рыбаки снова переглянулись. «Сумасшедшая», — подумали они оба.

— Но если вы говорите, что это та самая гора — где театр? — не отставала полоумная. — Здесь был построен великолепный театр…

— Да, был тут балаган, — медленно сказал второй рыбак. — Много лет назад. Прежние князья, будь они прокляты, построили его на месте святилища, чтобы надругаться над нашими богами. И боги их покарали. Огромная волна смыла и балаган, и всех, кто пришел поглазеть на представление.

— Какие еще боги? Это бесы обиделись! — возразил другой. — Тут испокон веку бесы жили! Кто, по-твоему, в оскверненных святилищах селится, а?

Рыбаки заспорили, не видя, как помертвело лицо Касимы, как остановился ее взгляд. У нее закружилась голова. Что они сказали? Много лет назад? У Касимы стало темно в глазах. А когда прояснилось, всё вокруг стало иным. Она увидела на вершине сосновой горы храм. Чем-то он напоминал ее театр, но был выстроен из камня и лакированного дерева, крыт золоченой черепицей и украшен цветами. К нему вела каменная лестница, с яруса на ярус, до самого верха. Вокруг толпились люди… а на верхней ступеньке стоял Сахемоти.

— Иди сюда, принцесса! — позвал он ее.

Касима забыла о рыбаках и побежала ему навстречу.

Глава 35. Хвараны возвращаются в Сонак. Первое убийство

Заупокойный храм рода Вольсон — один из самых древних в империи. Внутри — сырой камень стен, пыльный воздух и полутьма, снаружи — буйная зелень, цветение, первая настоящая летняя жара. Под крышей у слуховых окошек пищат воробьи. Здесь хранится память о предках с тех давних веков, когда в империи только начинали строить каменные храмы и вытесывать поминальные таблички. Иные семьи хвалятся, что запись их предков ведется еще раньше, со времен Желтого государя, но это они, конечно врут, ибо при Желтом государе храмы строились из прутьев и глины, а покойников оставляли на растерзание хищным птицам, чтобы те в своих желудках побыстрее донесли их до неба. Только о тех варварских временах теперь вспоминать, особенно в Небесном Городе — дурной тон. Разве могут быть предками государя Среднего мира какие-то дикари?

Ким бродил по сумрачному храму предков, равнодушно посматривал на ряды полированных каменных табличек в локоть вышиной, в золоченых и красных рамах. Перед табличками, тихо потрескивая, горели свечи. Десятки и сотни скользких черных табличек, ярусами от пола до потолка, и на каждой — имя. Здесь далеко не все предки, а лишь до пятого колена: более древние таблички переносят в другой храм, при родовом кладбище в загородной усадьбе. Пока есть хоть клочок земли, хранящий кости предков — род будет жить. «Странно, зачем дядя приказал мне сюда прийти?» — подумал Ким.

Вот уже несколько дней как он вернулся в Сонак. От Долины Цветов до самого Сонака пятеро юных хваранов ехали вместе, наперегонки с весной. Горный край они покинули в разгаре цветения, а в долинах их встретило жаркое лето. Ким хотел завернуть в монастырь Иголки, вернуть меч Бессмертного Воителя и поклониться могиле Чумона, — путешественники нарочно сделали крюк, — но ему не открыли даже первых ворот. Незнакомые монахи смотрели на него со стен с таким отвращением, словно перед ними стоял не красавец-юноша в роскошном кафтане, а сам владыка преисподней. «Нечестивому хварану» предложили положить меч на землю и убираться; Ким обиделся, обругал их и оставил меч у себя. По просьбе Мисук, которая тайно ехала с ними в отряде нандо, они вдвоем заглянули в разоренный грот и принесли жертву духу ее отца. Конечно, ни Кагеру, ни старицы Ямэн они там не встретили. Тошнотник тоже больше ни разу не появлялся — видно, не рискнул напасть на целый отряд.

Перед заставой Поднебесного Удела братья распрощались. Мик, Дон и Лиу отправились дальше, в запретный Небесный Город, Ким с Сеннаем свернули к дворцу Вольсон, и за первым же углом к ним открыто присоединилась Мисук. Во дворец они въехали вместе. Там их давно уже ждали…

Скрипнула тяжелая дверь. В заупокойный храм ворвался дневной свет и сразу померк. Вошел князь Вольгван. Ким взглянул на него сочувственно — он еще не успел привыкнуть к новому облику дяди: Вольгван заметно постарел. Седой и грузный, он медленнее двигался и говорил не спеша. В нем еще угадывался воин, но уже заметно было: еще лет пять-десять — и глава рода превратился в старика. Уже теперь у него возникла привычка, которой раньше не было — задумываться и смотреть поверх голов, в невидимое. С каждым уходящим годом дух поднимается над землей, отрывается от суеты, пренебрегает мелочами, сосредотачиваясь лишь на главном.

Тем не менее, взгляд воспитанника Вольгван заметил и понял.

— Годы не щадят никого, но о тебе, сынок, похоже, время забыло. Тебе сейчас должно быть около двадцати восьми, но выглядишь ты едва ли на семнадцать. Мне писали что-то о колдовстве. Не знаю, к добру или к худу такие подарки.

— Неужели вы бы отказались, дядя, если бы кто-нибудь предложил вам вернуть молодость? — спросил Ким.

Вольгван покачал лысеющей головой.

— Не знаю. Сначала узнал бы, от кого подарок. Потом спросил бы — а что взамен?

— Да какая разница? Что в этом мире более ценно, чем жизнь?

Князь рассмеялся, почти как раньше.

— И это вопрос бывшего послушника? Для монаха — душа. Для нас с тобой — клан. Жизнь клана. Честь клана.

«Так, — безошибочно понял Ким. — Начинается…»

И верно, началось.

— Что это за желтоглазая девица с гор, которая живет в твоих покоях и ведет себя так, словно она твоя старшая жена?

Ким непроизвольно расплылся в улыбке.

— Она и есть моя старшая жена. Точнее, станет ею, как только вы дадите разрешение на наш брак.

— Надеюсь, ты не забыл, что хваранам нельзя жениться до конца срока службы? Не говоря уж о том, что старшую жену всегда выбирают родители. Женитьба соединяет две семьи, она должна быть взаимовыгодной и почетной. А твоя девица — неизвестно кто, бродяжка без роду-племени. Мне доложили, что ее мать была ведьмой, а про отца наплели что-то и вовсе невообразимое… Так что помалкивай о «жене», малыш. Ты всегда поступал по-своему, но здесь и обсуждать нечего. Наложница — еще туда-сюда…

Ким разозлился.

— Дядя, о каком взаимовыгодном браке вы говорите?! Хоть я по ошибке и стал хвараном, но я по-прежнему всего лишь ваш безродный приемыш. Вы пытались упечь меня в чиновники… Хотя бы жениться-то я могу по своему усмотрению?

— Нет, — отрезал Вольгван.

Что-то в его голосе заставило Кима промолчать.

— Сразу по приезде ты спросил меня, кто твой отец. Дескать, какой-то горный дух сказал, что я могу дать тебе ответ.

— А вы возразили, что всему свое время…

Ким притих. Посмотрел на дядю, на поминальные таблички… и понял, зачем его сюда пригласили. Время настало.

— Ты зря туда смотришь, — сказал Вольгван. — Таблички твоего отца там нет. Как нет и его праха на семейном кладбище, хоть он и был Енгон.

— Почему?

— Потому что он был казнен за государственную измену.

В заупокойном храме воцарилась тишина. Под крышей чирикали воробьи. По стене с тихим шорохом пробежала ящерица.

— Он похоронен на одном мелком островке архипелага Кирим. Там же, где и твоя мать.

— Госпожа Ивовый Цвет?

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказал горный дух.

— Надо же, какой осведомленный дух. Надо будет поговорить с вонхва, чтобы у него там духи не болтали лишнего…

— Вонхва тут ни при чем…

— Пойми, Ким, — то, что я тебе рассказываю, более четверти века хранилось в строжайшей тайне. Я считаю, что тебе тоже рано всё это знать. Но теперь, по милости этого «духа», ты наверняка начал бы задавать вопросы, и конечно, рано или поздно задал бы их не тому, кому нужно. Лучше тебе узнать тайну от меня, чем, к примеру, в ведомстве Внутреннего Мира и Покоя…

— Простите меня, дядя.

— Ты не виноват. Похоже, кто-то хочет, чтобы тайна твоего рождения выплыла на свет. Кто-то считает, что для этого пришло время, — Вольгван усмехнулся. — Неудобно получится, если ты узнаешь ее последним.

Ким промолчал. Он догадывался, кто этот «кто-то».

— Я хорошо помню твоего отца. Он был лихим парнем, и, помимо всего прочего, редкостным красавцем. Глядя на них с твоей матерью, невозможно было вообразить, что когда-нибудь они состарятся. Но они давно истлели в земле, а я еще жив…

— Как звали моего отца?

— Сеннай.

Ким быстро перебрал в уме всех старших мужчин рода Енгон, но единственным Сеннаем среди них был маленький хваран, его племянник. Это было древнее родовое имя, так обычно называли старших сыновей. По идее, именно так должны были назвать Вольгвана…

— Твой отец был моим племянником, сыном моего покойного старшего брата, — пояснил Вольгван. — Наследник рода. Хваран. Любимец императора. Но это всё не важно. Инаги, Госпожа Ивовый Цвет, была киримской принцессой, а потому делала, что ей хотелось. Однажды ей захотелось уйти с женской половины и погулять по императорскому дворцу. Так она и встретилась с твоим отцом. Закончилось всё тем, что они сбежали вместе. Каким образом, куда — никто не знал. То, что я тебе рассказываю, я выяснил гораздо позднее, уже на Кириме, когда нашел их… немного раньше, чем слуги императора. Им дала убежище семья Аозора. Через несколько месяцев у Инаги родился ребенок. А вскоре их обоих убили так, как убивают только на островах Кирим. Их нашли утром в своих покоях, и у обоих были аккуратно отрезаны головы.

— То есть, ни официальной казни, ни обвинения не было? — с надеждой спросил Ким.

— Никто ничего не знал, — повторил Вольгван. — Небесный Город сам изо всех сил старался сохранить тайну. Выплыви эта история на свет, Неименуемый превратился бы в посмешище. Но клан Аозора впал в немилость, а Енгонов вынудили покинуть Сонак. Больше десяти лет — до самой смерти прошлого императора — нам запрещали появляться в столице. Думаешь, я по собственному желанию просидел столько лет на Кириме?

— А ребенок… то есть, я? — дрогнувшим голосом спросил Ким. — Почему вместе с родителями не убили и меня?

— Благодаря предусмотрительности твоего прадеда Кимкуи. Он ожидал такого поворота событий — и увез тебя куда-то на юг почти сразу после рождения. О том, где он тебя спрятал, не знал вообще никто, даже я. И потом…

Вольгван несколько мгновений колебался, но сказал:

— Ладно, всё равно тебе кто-нибудь скажет. Когда Инаги сбежала из Небесного Города, она уже была беременна. Никто не знал точно, чей ты сын.

Ким не знал, что сказать. Ужасно, что его рождение отмечено таким позором, но это лучше, чем быть никем. Хотя… Что лучше — быть сыном хварана, тайно казненного за измену, или… сыном императора?

— Ты — один из нас, по праву рождения и наследования, — продолжал князь. — Вот почему я хотел отправить тебя на гражданскую службу. Тебе не обойтись без знания обрядов и церемоний, которые дает императорский двор. Когда сменился император, Енгонам позволили вернуться в столицу. Но подозреваю, что сыну Инаги все еще грозит смертный приговор… если он будет настолько глуп, что заявит о своем происхождении.

— Почему император не уничтожил весь род Енгон? — спросил Ким. — Кажется, именно такое наказание полагается за измену?

Вольгван презрительно улыбнулся.

— Он побоялся. Нельзя отдавать приказ, если не уверен, что он будет выполнен. Если бы император объявил войну Енгонам, это могло кончиться и сменой династии… Малыш, из-за городской стены не видно, что происходит в Небесном Городе. Солнечная династия слабеет. Вот простой пример: ты знаешь, что провинция Кирим уже третий год не платит налоги? А Сонак делает вид, что ничего особенного не происходит. Понимаешь, что это означает? Или вот еще — ты, конечно, слышал об Идущих в Рай? Не поверишь, но они в большом фаворе при дворе. Эта секта просачивается повсюду. Пока дело казалось простолюдинов, внимания на них особо не обращали. Но уже второй год, как зараза коснулась и Небесного Города. Говорят, пошло из дворцовой канцелярии: один чиновник обратился в их веру, потом второй, а там, глядишь, и евнух из внутренних покоев, и первая наложница… Знаешь, иногда мне кажется, что даже сам император не остался равнодушен к этому учению…

— Бред! — заявил Ким. — Невероятно!

— Скоро увидишь сам. Понаблюдай за тем, что творится в городе. И это столица! Ловят колдунов, ищут оборотней чуть ли не в государевой спальне… А ты, как нарочно, заводишь себе наложницу — дочку ведьмы…

После беседы с дядей — теперь он мог с полным правом называть так князя Вольгвана, — Ким не пошел к себе, а отправился бродить по улицам. Новости стоили того, чтобы хорошенько над ними поразмыслить. Хотя Ким уже знал половину правды от Сахемоти, но только сегодня осознал, что до конца ему не верил. Теперь было ясно, почему неудачливый хранитель династии отправил его именно к Вольгвану. Наконец Ким нашел свое место в мире. Вот только стало ли ему легче? Не проще ли жить в мире безродным приемышем, чем сыном предателя, обреченным на смерть еще до рождения? Как служить Неименуемому, зная, что по его приказу, хотя бы и справедливому, были казнены отец и мать? И что делать, если его настоящим отцом был вовсе не несчастный гвардеец Сеннай, а сам император?

Ким запрещал себе даже думать на эту тему, но крамольные мысли так и норовили пролезть в голову. Издревле наследник назначался не по старшинству и не по знатности, а только личным указом императора. В отсутствие этого указа все сыновья Неименуемого, законные и незаконные, имели равные права на престол. Ким неплохо знал историю: почти всегда окружение императора изо всех сил влияло на его выбор. После ухода на небеса очередного Неименуемого трон занимал тот наследник, кого поддерживал самый сильный род. А найдется ли в империи клан сильнее, чем Енгоны? Да и дядя прямо намекал на угасание Солнечной династии. Что если боги не подтвердят их Мандат Небес на управление Средним миром?

Словом, самое последнее место в раздумьях Кима занимали невероятные слова дяди об усилении Идущих в Рай. И напрасно.

Пока Ким гулял по нарядным чистым улицам Поднебесного Удела, перемены были еще не так заметны. Вполне можно было упустить из внимания, что одежда прохожих стала скромнее, что немногочисленные женщины не носят напоказ украшения и прячут лица за вуалями и зонтиками, что навстречу не попалось ни одной певички или кисэн, зато на каждом углу белеют рясы монахов и монахинь. Но, выйдя за белые ворота, где кончались мостовые и начинались бедные кварталы, Ким наконец почувствовал, что происходит что-то не то. Толпа, как и раньше, молча расступалась перед хвараном. Но где былое восхищение пополам с суеверным страхом? На лицах прохожих можно было прочитать что угодно: неприязнь, осуждение, неприкрытое отвращение, как у монахов с Иголки… порой мелькала даже плохо скрытая ненависть, вот только почтения на них не было. Вскоре Киму стало не по себе от косых неприязненных взглядов. «Что происходит? — подумал он, ускоряя шаг. — Как будто я во вражеском городе!»

Ким свернул с улицы в первый попавшийся переулок, собираясь обойти квартал и повернуть обратно. Тут же он понял, что совершил ошибку. В переулке его уже ждали.

На пути у него стоял здоровенный детина, не то солдат, не то разбойник, с ног до головы упрятанный в доспехи из кожаных и металлических полос. Он возвышался над Кимом, как осадная башня. От детины несло перегаром, однако на ногах он стоял твердо. Вместо шлема его голову украшала широкая засаленная белая лента. С ухмылкой он смотрел, как к нему приближается Ким, но даже не подумал посторониться.

— Ну, что встал? Отойди, — сказал ему Ким довольно дружелюбно. Он не чувствовал к пьяному солдату враждебности и не сомневался, что тот пропустит его. Надо быть безумцем, чтобы перечить вооруженному хварану. Но верзила даже не шевельнулся.

— Отойти? — нагло повторил он, положив ладонь на рукоять меча. — С каких это пор в Сонаке велено уступать дорогу одержимым? Нынче в Сонаке одержимых топят в священном омуте! Катись-ка в свой Подзаборный Удел — последний оплот скверны!

Толпа за спиной потерявшего страх солдата одобрительно загудела.

— Скоро и до вас доберемся! Демонопоклонники!

Ким так удивился, что сначала даже не почувствовал гнева. Что это за сборище сумасшедших? Что это за нелепые выкрики?

Солдат, воодушевленный этими воплями, не спеша вытащил из ножен меч. Ким отступил на шаг и сделал то же самое. В прежние время этого жеста хватило бы, чтобы все оказавшиеся поблизости горожане попадали на колени. Но зеваки только предвкушающее притихли и подались назад, освобождая место.

— Ты что, дурень, не видишь, что перед тобой хваран? — спросил Ким, начиная злиться. — Или тебе жить надоело?

— Конечно, вижу! Но тебе не запугать Воина Света! Вот эта тряп… то есть, священная реликвия, — верзила торжественно хлопнул себя по лбу, — защитит меня от хваранского колдовства! А без колдовства я как нечего делать из тебя, заморыша, душу вытрясу!

— Если она, конечно, у него еще осталась! — крикнули из толпы.

«Неужели он в самом деле собирается напасть?» — не веря своим глазам, подумал Ким. В то же мгновение солдат заорал и, занося меч над головой, бросился в атаку.

Ничего более смехотворного Ким давно уже не видел. Неужели этот задира рассчитывает напугать его своим ревом и вытаращенными глазами? Да он же ползает как улитка! А как неуклюже размахивает мечом! За то время, которое потребовалось ему, чтобы замахнуться, любой самый маленький нандо успел бы десять раз проткнуть его насквозь. Ну, сейчас он получит свой урок! Он поймет, каково это — связываться с хвараном!

Детина с воплем обрушил меч на голову хварана и с удивлением обнаружил: враг внезапно исчез! А через мгновение Ким уже стоял у него за спиной, и его клинок потемнел от крови. Верзила выронил меч и с грохотом упал на землю. Ким стряхнул кровь, вложил меч в ножны — ни одного лишнего движения, как учили, — и только потом понял, что произошло. Он подскочил к поверженному врагу и перевернул его на спину. На руки ему хлынула кровь — у солдата было разрублено горло.

Зеваки еще не успели осознать, что битва окончена, а Ким уже стоял на коленях рядом с умирающим, пытаясь выполнить Шестое Предписание хваранского кодекса. Ким ясно видел, как из его бестолкового противника стремительно вытекает жизнь, и в отчаянии понимал, что не успеет ее остановить. Киму еще не приходилось убивать людей, но пока он не испытывал никаких чувств, кроме ужасной досады. «Ну что за дурак! Почему он не отбил удар? Зачем брать в руки меч, если не умеешь им пользоваться!»

Полностью поглощенный своим делом, Ким не видел, что зеваки не разбежались, а так и стоят, окружив его плотной стеной, и, затаив дыхание, следят за ним.

— Это колдовство! — вдруг выкрикнул кто-то. — Хваран убил воина колдовством!

Толпа зашумела. Кто-то, распихивая зевак, уже рвался вперед. Через миг прямо перед Кимом выскочила нищенствующая монахиня в застиранной белой рясе, тощая, жилистая и бритоголовая.

— О ужас! — пронзительно взвыла она. — Доблестный воин погиб в битве с силами тьмы! Одержимый хваран выпустил наружу своих бесов, и они пожрали его!

Все почтительно умолкли — видно, Идущие в Рай в самом деле пользовались в народе авторитетом. Только Ким даже головы не поднял — он все еще пытался вернуть в тело солдата ускользающую жизнь.

— Этот сосуд скверны должен быть очищен, причем немедленно! — голос монахини, натренированный многочасовым пением гимнов и выклянчиванием денег, терзал уши. — Именем грядущего Проводника, сейчас он пойдет со мной и по доброй воле войдет в воду священного пруда… Ведь правда, господин Ким?

Последние слова были произнесены взволнованным шепотом, потонувшим в ропоте зевак.

— Я не хотел, — пробормотал Ким, скорее не монахине, а себе. — Это вышло случайно… Я же не виноват, что он не сопротивлялся!

Монахиня бросила на умирающего равнодушный взгляд и быстрым шепотом повторила:

— Идемте отсюда, я вас выведу!

— Но что делать с солдатом? Он же сейчас умрет!

— Значит, такова его судьба, — едва слышно ответила монахиня. — Оглянитесь…

Ким поднял голову, пробежал взглядом по лицам — и похолодел. В переулке собрались десятки людей, и все они смотрели на него как на смертельного врага. Они не выпустят его отсюда. Ким потянулся к рукояти меча…

Монахиня потянула хварана за рукав.

— Нет, только не это! Пойдемте скорее, господин Ким… Скажите, что вы покоряетесь моей власти и готовы омыться в пруду, и, может быть, нас пропустят…

Ким с удивлением взглянул в лицо монахини, как будто впервые ее услышал… На увядшем лице блестели карие глаза. По глазам-то Ким ее и узнал.

Это была Солле, младшая сестра Рея! Бритоголовое существо с тонкой шеей, больше всего похожее на безумную черепаху. Тощее, костлявое тело в ветхих лохмотьях… Вот в кого превратилась миловидная болтушка, которая двенадцать лет назад строила ему глазки, мечтая стать знатной госпожой!

— Я покоряюсь твоей власти, — громко сказал Ким с кривой улыбкой. — Где там этот волшебный пруд, в котором я должен искупаться?

Со всех сторон посыпались насмешки, но люди расступились. Ким, увлекаемый монахиней, с каменным лицом прошел человеческим коридором. Вскоре переулок остался позади. Бесцеремонно расталкивая прохожих, Солле почти бежала, таща за собой Кима в сторону Поднебесного Удела.

— Как хорошо, что я вас встретила, господин Ким, какое счастье для нас обоих! — выпалила Солле, когда впереди над черепичными крышами замаячили высокие ворота Поднебесного Удела.

— Это уж точно, — мрачно ответил Ким. Досада по поводу убитого солдата сменилась в его душе унынием. — Не понимаю, как это могло случиться! Почему я не удержал руку? А всё вонхва с его тренировками! Я привык к тому, что любая царапина мгновенно исцеляется… Ни один из братьев не поддался бы на такой простой прием! Я был уверен, что он увернется…

— Разве он оживет от ваших сожалений? Не терзайте себя мыслями об этом человеке. Он недостоин вашего сочувствия. Эти Воины Света потеряли всякий страх и стыд, добрым людям от них одно огорчение…

— Кто-кто?

— Тип, который напал на вас. Вы видели белую повязку у него на лбу? Это наши братья в миру. Они называют себя Воинами Света и повсюду трезвонят, что их цель — очистить мир от скверны демонопоклонничества и оружием проложить дорогу в Землю Радости. Но, честно говоря, по сути они просто разбойники.

— Что это за священный пруд, о котором вы все болтали?

— Ах, это старый пруд за Иволгиным холмом, у храма Бессмертного Конопляного Старца, где топят одержимых и колдунов…

— Топят?!

— Очищают от скверны. Тамошняя вода так проникнута святостью, что ее не может перенести ни единый демон. Одержимого окунают в воду до тех пор, пока бес не покинет его тело. А оборотней, колдунов, ведьм, гадателей и прочую нечисть просто бросают в воду в мешке…

— И что, много ли колдунов и оборотней уже утопили?

— Ой, много! Страшно подумать, что все они неузнанными бродили среди нас! Сонаку очень повезло, что у него есть такой пруд…

Ким выругался.

— А я-то не верил дяде! Но почему этот «воин света» ко мне прицепился? Разве я похож на колдуна?

— Вы уж простите, господин Ким, но он принял вас за одного из этих одержимых хваранов. Всем известно, что в них вселяются демоны и заставляют их совершать страшные вещи…

— А я и есть хваран, — ухмыляясь, сказал Ким. — Разве не видно?

Солле взглянула на него с искренним ужасом и отшатнулась, но Ким был к этому готов и крепко схватил ее за руку.

— Ладно, хватит о бесах и колдунах. Объясни, что ты сама делаешь на улице в таком непотребном виде?

— Я… я монашествую, — пролепетала Солле, мгновенно утратив всю болтливость. — Уже почти восемь лет…

— Какой ужас! Что-то случилось с твоей семьей?

— Ничего…

— Кто же заставил тебя постричься? Что ты натворила?

Солле молчала, безуспешно пытаясь вырваться. Теперь они поменялись местами — Ким тащил ее за собой, приговаривая:

— Нет уж, я тебя не отпущу! Ты сестра моего побратима, а значит, и моя сестра. А моя сестра никогда не будет шляться по улицам, позоря семью. Ты пойдешь со мной, Солле!

Вскоре они вступили в ворота Поднебесного Удела.

Глава 36. Переписанная клятва

Как Средний мир — всего лишь тень небес, так и весь стольный город Сонак — не более чем отражение Запретного Города. От высоких стен императорского обиталища разбегаются городские кварталы, по мере сил и средств пытаясь вторить его красоте и совершенству. Не вина жителей, если у них не всегда получается — ведь для большинства из них Небесный Город так же недостижим, как и сами небеса. Если в Поднебесной Уделе еще видно подобие: зеленые сады за высокими стенами, то в ремесленных кварталах — в лучшем случае какое-нибудь древнее раскоряченное дерево на перекрестке, мешающее проезду, по случаю обитающего в нем духа увешанное разноцветными нитками и объявлениями. Над крышами лачуг возвышаются лишь каменные внутренние ворота. И повсюду кипит торговля. Продают всё что угодно — от сверчков в клетках до питьевой воды в тыквах. Торгуют под навесами и прямо на земле, под большими пестрыми зонтами. По улицам проносят паланкины, толкают грузовые тележки. Упряжных животных в Сонаке не встретишь — и без них грязно. Что ни дом — то лавка. На первом этаже идет торг, на втором женщины смотрят из окон, пьют чай на балконах и верандах.

Не то в Небесном Городе. На первый взгляд он кажется вымершим. Пустые, широкие улицы, мощенные каменными плитами так плотно, что травинка не прорастет. Колоннады, лестницы, дворцы, бесконечные стены. Вдоль них протянулись цепочки солдат внешней стражи. Стоят на карауле совершенно неподвижно. Только ветер шевелит вымпелы на копьях, да тени ползут вслед за солнцем. И не скажешь, что за этими стенами вот-вот начнется великолепная церемония. Новые хвараны приносят присягу императору.

Зал был полон народу. Неименуемый еще не изволил прибыть, и под золочеными стропилами стоял монотонный гул. В глазах рябило от красочных одеяний, слепило от сияния драгоценностей. Особенно в той стороне, где у возвышения недалеко от трона, особняком от прочих придворных и чиновником стояли хвараны. Всего их собралось около ста человек, исключая тех, кто вместе со своими гвардейцами нес службу в покоях императора. Ким не увидел среди них ни одного знакомого лица. Брат Сайхун давно уже перешел в регулярную армию и служил теперь где-то на юге.

— Подожди, скоро и мы встанем возле трона, — сказал Дон.

Пятеро молодых хваранов держались вместе. Лиу едва не гнулся под тяжестью золотого шитья, лица под боевой раскраской было вообще не видно. Сеннай волновался до дрожи в коленках.

— Сам государь примет наши клятвы! Ох, не могу поверить! Когда я его увижу, наверно, умру на месте! Это же все равно, что увидеть божество!

— Никто его не увидит, — возразил Мик. — И ты тоже. Императорский трон будет скрыт за пологом. А даже если и отодвинуть полог, то все равно без толку: на голове императора такая особая шапка с занавеской из нефритовых бусин, чтобы защитить его светлый лик от порчи. А если даже и снять эту шапку, то под занавеской окажется еще и серебряная маска, чтобы точно ни один бес не прорвался.

— Так мы его не увидим? — разочарованно протянул Сеннай.

— Зато услышим, — сказал Дон. — Ты что, брат, не понимаешь — тебя допустят к са́мому подножию трона! Так близко, что при желании сможешь коснуться Неименуемого рукой — чего я тебе делать не советую. Неужели ты не осознаешь, какая честь — подобное доверие?

— Нас не пустят к трону, — сообщил Лиу. Разрисованное лицо его оставалось неподвижным, но голос прозвучал мрачно. — Видите тех людей у запретной двери? Вот кто будет стоять сегодня рядом с императором. А нас не допустят ближе чем на двадцать шагов, чтобы не занести скверну.

— Кто они такие? — возмутился Сеннай.

— Это Идущие в Рай…

Ким в беседе не участвовал и почти не слушал. Его донимало ощущение чьего-то пристального взгляда. Некто следил за ним из толпы, однако сам показаться не торопился…

Раздался резкий звук гонга, и сотни людей словно онемели — в один миг установилась мертвая тишина. Затем послышался шорох одежд и тихий стук: приглашенные и участники церемонии попадали ниц. Повеяло благовонным дымом. Заиграла райская музыка… Даже лязг оружия не мог заглушить божественных звуков.

Ким осторожно поднял голову и увидел: на помосте под балдахином, где только что было пусто, как по волшебству возник высокий шатер из золотой парчи. От зала его отделяла огненная преграда — несколько рядов светильников, как на алтаре. Ни один демон не прорвется через их очищающее пламя. За светильниками, возле трона, должны были по правилам стоять хвараны. Но вместо гвардейцев вокруг золоченого шатра толпились совсем другие люди. Группа чиновников, одетых с непристойной роскошью, все как один толстые, ярко накрашенные, с коварными и порочными лицами…

— Кто это? — шепотом спросил Ким.

— Евнухи, — с отвращением прошептал в ответ Мик.

Ким кивнул. Евнухи всегда составляли ближайшее окружение Неименуемого. В семье императора, иными словами, в его огромном гареме, без них было не обойтись. Официально их значение было невелико, но на деле — огромно. Порой именно они по-настоящему заправляли в Небесном Городе. Аристократы презирали их и, как могли, препятствовали их попыткам влиять на императора. Обычно люди не самые знатные — никто из родовой знати не согласился бы сделать карьеру такой ценой, — евнухи были готовы на все ради власти. Вот уж кто был предельно далек от учения Идущих в Рай. Но Ким с изумлением увидел, что у некоторых поперек лба тянется тонкая белая повязка.

— Почему хвараны стоят у стенок? — прошептал Сеннай.

— Хвараны нынче не в чести, — ядовито заметил Лиу. — Особенно из рода Енгон. Вы еще увидите…

Но вот музыка затихла — и снова запели гонги. Толпа, не вставая с колен, волной подалась назад. На пустое место вышли два высших чиновника империи. Историограф, отвечающий за Прошлое, и астролог, проникающий взглядом в Будущее. Историограф низко поклонился золотому пологу и торжественно произнес:

— Небо мы зовем небом, землю — землей. Имена нужны лишь для преходящего. Славься же, истинный правитель Неба и Земли! Славься, Неименуемый! Славься, безграничный! Славься, бессмертный!

— Славься, отец всего сущего! — подхватил придворный астролог. — О дух-хранитель, что реет везде и всегда! Посети и удостой нас своим взглядом!

Ким посмотрел на полог и подумал, что императору, скорее всего, вообще ничего не видно. От раздумий его оторвал призыв астролога:

— Да приблизятся Дети Ветра и Луны!

Один за другим юные хвараны поднялись с колен и вступили на пустое пространство. У Кима от волнения захватило дух, сомнения вылетели из головы; высокопарные слова долетали до него словно издалека. А историограф с астрологом всё вещали. Они произносили ритуальные фразы об иерархии миров, о божественной неименуемости империи и ее верховного правителя, о долге и верности, о богах и Бессмертных…

О богах?!

— Иные выбирают путь смерти, живут мало, умирают ярко, — нараспев декламировал историограф. — Другие выбирают путь жизни — и живут долго, тратя все силы на достижение долголетия. Но и те, и другие не правы. Потому что есть третий путь. Все живые существа ищут его; им идут даже боги. Но и богам нелегко найти это путь без Проводника. И никто, даже Бессмертный, не вступит на него не очищенным от скверны…

Восторг Кима сменился недоумением. Он покосился на Сенная и встретил его растерянный взгляд.

— Что он там сказал насчет «проводника»?

— Он судит богов и Бессмертных? — прошептал Дон. — Кто из них запятнал себя, а кто нет? Верно ли я слышу?!

Дальнейшие слова историографа показали, что дело обстояло именно так. Текст присяги был переписан. Хваранам предлагалось поклясться в верности императору именами только тех богов, которых сочли достойными и не запятнавшими себя общением с демонами. Зато добавилась туманная фраза о «знающем, который укажет путь всем праведным».

Неожиданно Ким осознал, что вокруг стоит мертвая тишина. Чиновники умолкли. Наступила их очередь. Но хвараны топтались на месте, смущенно переглядываясь. Новая клятва кощунственна. Она оскорбляет Небесную Иерархию и унижает авторитет Бессмертных. Произнести такую клятву — значит навлечь на себя гнев богов…

Бесконечно тянулось время. Наконец Лиу выступил вперед и опустился на колено. Вслед за ним — Дон, затем сердито сопящий Мик…

Когда вперед шагнул Сеннай, по залу полетел шепот.

«Енгоны… Думали дольше всех! Принесли присягу последними — как всегда…»

За всю церемонию золотая занавеска даже не шевельнулась. И голоса императора так никто и не услышал. Да был ли он там, император?

Когда Ким выходил из зала, в дверях кто-то догнал его и остановил, положив руку на плечо. Ким вздрогнул, резко обернулся. Несколько мгновений он смотрел в упор на важного надменного чиновника императорской канцелярии… и вдруг расплылся в радостной улыбке.

— Рей! Это ты?!

Скомканная церемония присяги завершилась таким же несуразным празднованием. Хвараны попросту отправились в покои Дона, где тот приказал накрыть стол на пятерых. Впрочем, ели мало — не было настроения. Казалось, новоиспеченные воины императора никому, кроме их самих, не интересны.

— И это всё? — разочарованно спросил Сеннай. — Я-то думал, сейчас начнется что-то грандиозное…

— Что? — насмешливо спросил Лиу. — Военный парад в твою честь?

— Почему бы и нет? Хотя бы фейерверк…

— При дворе последнее время с фейерверками туго, — сообщил Мик. — Всё больше молебны.

— Разве есть повод для праздника? Еще несколько мальчишек вступили в ряды никому не нужной императорской гвардии…

— Как это «никому не нужной»?!

— Я бы и сильнее выразился, да не хочу вас расстраивать в такой день.

— Чего уж там, — возразил Дон. — Пусть знают. Братья, я вам сейчас скажу, что творится на самом деле в Небесном городе. Похоже, хвараны в самом деле больше не нужны императору. То, чем они занимаются сейчас, могла бы выполнять обычная внутренняя стража…

— Нет, дай я расскажу! — перебил его Мик.

Он отодвинул блюдо и принялся рассказывать — подробно, не стесняясь в выражениях. Дон поддакивал, дополнял и уточнял. Лиу, если не считать нескольких загадочных фраз, молчал, сидел с мрачным видом над чашкой вина и о чем-то думал.

— А всё Идущие в Рай, чтоб их разорвало! — говорил Мик. — Наверняка они прибегли к колдовству — нельзя же в здравом уме верить их проповедям! Они опутали Небесный Город своим учением, словно паутиной, и превращают его в подобие своей закрытой общины. Вы не поверите, братья — их тут уже боятся! Если раньше с ними хотя бы спорили, то теперь и не пытаются — себе дороже…

— Но нельзя же просто смотреть, как всё рушится! — возмущенно заявил Ким. — Мы просто не имеем права сидеть сложа руки. Надо что-то делать!

Лиу вышел из задумчивости и переглянулся с Доном.

— Мы рады, что ты сам пришел к этой мысли, — сказал Дон. — Мы бы не стали тебя подзуживать. Но если ты того же мнения, что и мы… Братья, есть одна идея. Тайное братство — вот что мы должны учредить! Есть Неименуемый, есть мы, его воины, — и никаких сектантов между нами. А все, кто запятнал себя общением с Идущими в Рай, могут отправляться в преисподнюю! Пока нас будет пятеро, а там… посмотрим.

— Ха, отличная идея! — обрадовался Мик. — Кто нас возглавит? Ты, Лиу?

— Нет, я не могу. Неименуемый — мой отец. Нет ничего хуже, чем сын, выступающий против отца. Такого человека никто не поддержит, и ничего у него не получится.

— Тогда пусть Ким будет главным! — предложил Сеннай.

— Еще чего! — вскинулся Лиу. — Енгон — главным?

Ким обиделся.

— Я и не претендую, — надменно сказал он. — Поговаривают, что династия Ирран может утратить Мандат Неба, но все же пока этого не произошло.

— Что ты сказал о моей династии? — угрожающе спросил Лиу.

Ким ответил ему дерзким взглядом. Неожиданно он вспомнил о том, что тоже вполне может оказаться сыном императора. Причем не отца Лиу, а его предшественника — а следовательно, еще ближе к трону!

— Впрочем, — добавил он нарочно, чтобы позлить Лиу, — если мне предложат стать главным, я отказываться не стану.

— Братья, прекратите это! Вы болтаете совершенно не о том, — с досадой сказал Дон. — Наша задача — найти, откуда растут корни зла — и вырвать их. Как секта попала в Небесный Город? Такое не могло случиться само…

— Точно! — подхватил Мик. — А когда мы найдем и вырвем эти корни с мясом, то притащим их к императору и всё ему расскажем. Раскроем ему глаза!

— Остается самый главный вопрос — как мы их найдем? — скептически произнес Лиу. — Я живу в сердце Запретного города, но до сих пор не нашел источник заразы.

— А я это выясню, — с вызовом сказал Ким. — Завтра же.

Когда Ким вернулся домой, на пороге его встретили две нарядные женщины. Хихикающая Мисук и до слез смущенная Солле в вышитом платье и парчовой шапочке, расшитой бисером.

— Вот, я привела ее в приличный вид! — похвасталась Мисук, выталкивая Солле на порог. — Загнала мыться, а монашеское тряпье забрала. Так и сказала: «Или одевайся прилично, или ходи голая!» И смотри, она совсем не так стара и уродлива, как показалась сначала.

— Сестрица, отдайте рясу…

— А я ее выкинула. Вот еще, блох разводить. — Мисук, изогнувшись, поскребла себе спину. — Видите, уже чешусь.

— В чем же я пойду дальше?

— Никуда ты не пойдешь, — весело сказал Ким, заходя внутрь. Один вид Мисук, как всегда, вернул ему хорошее настроение.

— Я не стала готовить ужин, подумала — неужели тебя во дворце не покормят? Солле, перестань прикрываться рукавом, словно девица на выданье! Вот возьмет тебя Ким второй женой, и станем мы жить как в сказке, — продолжала дразниться Мисук. — «Жил-был студент, и было у него две жены: одна бесовка, а вторая — монахиня…»

— Не смейтесь над бедной старой женщиной…

— И верно, — глубокомысленно заметила Мисук, — тебя, пожалуй, будут принимать за мою свекровь, и мне придется оказывать тебе почести. Нет, Ким, не женись на ней…

Ким остановился и хлопнул себя по лбу.

— Самое главное-то и забыл! — воскликнул он, поворачиваясь к Солле. — Я сегодня видел твоего брата Рея!

Вместо того чтобы обрадоваться, Солле смертельно перепугалась.

— Разве он не в монастыре Каменной Иголки?!

— Оказывается, нет. Он подошел ко мне после церемонии, мы с ним перекинулись парой слов. Рей служит в канцелярии Небесного Города. Покинул монастырь вскоре после меня и за какой-то год с небольшим уже достиг таких вершин. Вот что значит человек выдающихся способностей! Да, кстати — я пригласил его в гости. Он придет завтра около полудня. Нам с ним нужно много о чем поговорить…

— О нет! — простонала Солле. — Я должна немедленно уйти отсюда!

— Солле, я не хочу больше слышать об уходе. Рей будет страшно рад тебя увидеть. В монастыре из всех родственников он только тебя и вспоминал. Но он был уверен, — да и я тоже, — что ты замужем…

— Вот именно! — воскликнула Солле. — А кого он найдет? Воплощенный позор семьи? Ты знаешь, что меня проклял отец? Знаешь, что муж несколько лет искал меня по всем дорогам, чтобы с позором вернуть отцу и по праву оставить себе мое приданое?!

Солле уткнулась лицом в вышитые рукава и расплакалась. Мисук обняла ее:

— Ах, бедняжка! Ты так ненавидела своего мужа, что сбежала от него к Идущим в Рай? Он, наверно, был настоящим чудовищем!

— Нет, он был самым обычным… отставным полковником. Во всем виновата только я. Когда я, как и все его предыдущие жены, оказалась бесплодной, супруг быстро охладел ко мне. Хотел вернуть меня отцу, но вместе со мной пришлось бы возвращать богатое приданое — украшения, золото, серебро…

Ким вспомнил ее мечты о женихе и презрительные слова Рея: «Ты думаешь, это будет воитель Облачный Ветер»?

— Он издевался над тобой? — выспрашивала ее Мисук. — Бил?

— Нет, ничего такого. Просто завел себе несколько наложниц, а меня запер в дальних покоях. Люди думали, что я болезненна и нелюдима, а я целыми днями сидела взаперти, потому что мне было нечем прикрыть наготу — всё мое приданое растащили его новые наложницы, а новых нарядов муж мне не дарил. Я высохла, моя кожа сморщилась, красота увяла…

— Он морил тебя голодом?

— Нет, просто повторял каждый раз, как меня видел: «Хоть бы ты скорее сдохла, пустоцвет, сухая шелуха!»

— Но разве ты не могла вернуться к родителям?

— Матушка к тому времени умерла, а отец меня не принял. Госпожа Вторая сказала, что если я вернусь, никто не возьмет замуж моих младших сестер, и была совершенно права. Я много раз хотела покончить с собой, если бы не была уверена, что и так скоро умру от горя. Я начала искать забвения в священных текстах… Но Небо не желало моей смерти. Однажды в наш дом пришли странствующие монахини из секты Идущих в Рай. Если бы вы знали, как отрадно было услышать слова утешения после многих лет всеобщей жестокости и равнодушия!

И Солле снова разразилась рыданиями. Мисук начала всхлипывать вместе с ней. Ким чувствовал себя неловко, не зная, как остановить эти потоки девичьих слез.

— И тогда передо мной забрезжил свет надежды. Обрести — нет, о счастье я уже не помышляла, — хотя бы покой. Не в этой жизни, но в будущей. Я решилась. Собрала последние крохи моего приданого, пожертвовала их общине и тайно сбежала из дома…

— Все-таки я был прав, что не позволил тебе вернуться на улицу! — сказал Ким. — Я поговорю с твоим братом, когда ты сама мне разрешишь. До тех пор будешь жить у меня. Мисук, кончай лить слезы. Пошли все-таки поищем мне какой-нибудь ужин…

Поздно вечером Солле сидит в комнате одна, рассеянно слушает болтовню и смех за стенкой. Смотрит на свои руки — мозолистые, загорелые, как у крестьянки. И на лице — вечная усталость, как будто дорожная пыль въелась в морщинки возле губ. На ступни, некогда порхавшие только по коврам, лучше вовсе не глядеть. «Когда я первый раз надела грубые кожаные башмаки, думала, что не подниму ногу, — усмехаясь, думает Солле. — И что? Где я только ни побывала! Пешком обошла всю империю с тяжелым коробом на спине — от северных степей до южных гор…» Спала на грязных постоялых дворах и холодных монастырских подворьях, иной раз приходилось ночевать прямо в поле под кустом. Кормилась подаянием, каждый день терпела насмешки и издевательства от всех, кому не лень. Всякое бывало. И всё же ни разу не пожалела, что ушла из дома.

«Небо хранило меня», — думает Солле.

Ну да, она жива и здорова, не лежит мертвая в какой-нибудь канаве. Да, порой приходилось день за днем брести под дождем, или заставала в степи снежная буря — но бывали и прозрачные, сияющие горные рассветы, когда казалось — уснула в преисподней, а проснулась в раю. Ни голод, ни холод больше не страшили Солле. Она научилась постоять за себя — не отбиться, так отболтаться. «К тому же Идущих в Рай больше не презирают. Куда ни придем — уважение, внимание, почет…»

Что же ей мешает уйти странствовать дальше? Неужели эти стены способны ее удержать? Собраться потихоньку, перекинуть короб через стену — и в порт… Но она откладывает уход день за днем. И боится себе признаться, почему. Может быть, потому что ее странствия закончены. Не нашла ли она то, что искала?

«Вы так добры ко мне, господин Ким… За вашу доброту Небо одарило вас неувядающей молодостью. Вы так же прекрасны, как и двенадцать лет назад. Синеглазый отрок из полузабытых девичьих мечтаний… Я не смею нежно смотреть на вас — это не подобает монахине. Но наша встреча определенно не случайна. Я умею распознавать знаки небес… Может быть, дело в том, что, несмотря на всю вашу небесную красоту, вы — мерзопакостный хваран, пособник демонов? А эта девочка, ваша невеста, которая изводит меня насмешками, но в сущности тоже добра, даже не скрывает, что она дочка ведьмы и сама — горная нечисть?»

За стенкой звенит смех. Солле складывает руки у груди и молится: боги, храните его.

Глава 37. Очищение от скверны

Прежние покои Кима во дворце Вольсон давно уже были заняты, и вскоре после возвращения ему отвели просторный флигель, одной стороной глядящий на ворота, в другой — в один из внутренних садов. Около полудня Киму сообщили, что к нему прибыл гость из Небесного города.

Рей приехал в паланкине, со свитой. Властная осанка, черная шапка с жемчужиной на лбу — знаком статуса, дорогой кафтан установленных цветов — всё говорило о том, что скромный чиновник канцелярии с умеренным официальным жалованием не страдает от недостатка денег. Впрочем, это было обычным делом. Приди Рей пешком, в обтрепанном платье, это бы означало, что в службе он настолько неуспешен, что ему даже взяток никто не предлагает.

В гостиной был накрыт стол. У порога гостя встретила важная, разряженная Мисук. При виде нее Рей вздрогнул, но взял себя в руки и холодно поклонился.

Побратимы сели за стол. Мисук изящно налила всем чаю. Вместо того, чтобы прилично уйти, тоже уселась за стол, искоса поглядывая на гостя. Ким и Рей молча выпили по чашке, поставили их на стол и обменялись улыбками.

— Вчера я решил, что меня обманывают глаза, — сказал Рей. — Последний раз я видел тебя на Иголке, в храме, у тела старца Чумона. Потом ты бесследно исчез. Тебя долго искали и оплакали как жертву горных демонов… И вот я встречаю хварана, приносящего присягу, и узнаю своего пропавшего брата!

— А я-то как удивился, — со смехом подхватил Ким. — Я был уверен, что ты метишь в настоятели Каменной Иголки. Вдруг такая встреча — и где! Помнишь пророчество, брат? Мы оба попали в Небесный Город, как и обещал тот заклинатель с тазиком, как его… Осталось только стать бессмертными и… что там еще?

— Забудь. Пророчества — от бесов. Лучше расскажи мне всё по порядку. Как тебя угораздило стать хвараном?

— Это долгая история…

Ким начал рассказывать: о гибели Чумона, о том, как Тошнотник преследовал его в Горах Цветов. О лагере хваранов, обучении, посвящении и прочем поведал только намеками, взяв с Рея клятву молчать.

— С моей стороны тебе бояться нечего, — равнодушно сказал Рей. — Хвараны как императорская стража не представляют для меня никакого интереса. Другое меня огорчает, Ким, — как легко ты отказался от тех принципов, которые постигал в монастыре. Для тебя ведь не тайна, что принципы хваранов — противоположные?

— Ты имеешь в виду путь Ветра и Луны?

— Я имею в виду черную магию, которой обучают в таких лагерях.

Ким беспечно пожал плечами.

— Ну, кто о чем, а монах о бесах! Кстати, ты сам ведь тоже ушел из монастыря?

— Мне открылся другой путь, — ответил Рей, не моргнув глазом. — Моей натуре он гораздо ближе, и я им вполне доволен.

— Вот и мне путь Ветра и Луны оказался ближе, чем… Погоди, надеюсь, ты не об Идущих в Рай?!

— Нет. Я разочаровался в религии. Боги не стоят ни поклонения, ни жертв. Теперь мой единственный бог — империя.

— Ну, я всегда говорил, что из тебя выйдет отличный чиновник.

— А мне жаль, что ты стал хвараном. Из доброго железа не делают гвоздей; достойные люди не становятся солдатами. Так гласит народная мудрость.

— Хваран — не просто солдат, — обиделся Ким. — Если бы только знал, каким невероятным вещам нас учили!

— Лучше бы ты стал «просто солдатом», — покачал головой Рей.

— Ты снова о черной магии? Если хочешь знать, в лагере был храм и всё что положено…

— Вот-вот. Я именно об этом. К чему поклоняться ложным богам?

Ким прищурился и насмешливо сказал:

— То же самое говорят Идущие в Рай.

— Вот только не подумай, что я один из них!

— Но ты много о них знаешь?

— Только то, что вижу перед собой каждый день.

— Так расскажи мне, — Ким, вспомнив вчерашний разговор с хваранами, перешел к делу. — Как ты полагаешь, откуда все это пошло? Как этому дикому учению удалось проникнуть в Небесный Город? Кто первым начал его проповедовать?

— Я ничтожный чиновник, всего лишь второй год при дворе, — осторожно ответил Рей. — И с проповедниками не сталкивался. В них нет нужды — учение Идущих в Рай само находит себе сторонников.

— Эта ахинея о Проводнике? Не смеши меня!

— О, нет, не ахинея! Я немного изучал его и понял — у Идущих в Рай в самом деле немало здравых идей. Их учение, как ни удивительно, предлагает много чрезвычайно благоприятных для империи решений.

— Чего хорошего ждать от сектантов? Приведи хоть один пример!

Рей на мгновение задумался.

— Изволь — очищение культа. В наших храмах адские и небесные обитатели смешались в одну невнятную кашу. Половина тех, кто почитается как боги, на самом деле демоны. И даже кое-кто из Восьми Бессмертных в земной жизни был вовсе не праведником, а злостным чародеем. Поклонение демонам — самый быстрый способ разрушить империю. Мы оба знаем историю, Ким, — Рей понизил голос. — В древние, дикие времена люди приносили кровавые жертвы бесам. И пусть Ирраны утверждают, что их предки были богами, а Желтый Государь придумал колесо, ирригацию и церемониальные танцы — мы-то знаем правду. Мир людей движется из тьмы к свету. От варварства — к просвещению. От поклонения демонам — к очищению и просветлению души!

Ким расхохотался и зааплодировал.

— Ты так всё это подаешь, что еще немного — и я сам захочу стать Идущим в Рай! Но скажи, Рей, — что ты думаешь об охоте на колдунов? Неужели, по-твоему, это тоже благо? Мне рассказывали, что есть какой-то пруд, в котором людей топят без суда, по одному подозрению. Известно ли об этом Неименуемому?

Показалось ли Киму, но Рей взглянул на него с сочувствием.

— Ты едва появился в столице и сразу поднимаешь такой шум не по делу, — сказал он. — Не спеши осуждать, сначала разберись. Идущие в Рай решительно борются с нечистью, и Небесный город их в этом полностью поддерживает. Их усилиями последние полгода в Сонаке стало значительно легче дышать. Вся эта шушера — гадатели, юродивые, бродячие целители и заклинатели — очищены святой водой и изгнаны из городских стен. А тем, кто умеет видеть, — как мы с тобой — достаточно пройти по улице, чтобы понять, что очистилось не только внешнее. Не поверишь, брат, сколько тайно и даже явно проживало здесь нечисти! Некоторые оборотни и ведьмы обнаглели до того, что открыто сожительствовали с одурманенными горожанами, и соседи годами ничего не замечали…

— Интересно, как вы их отличаете? — неприязненно спросила Мисук. — По каким приметам?

Рей, не глядя на нее, сказал:

— Знаешь притчу о грязной рубашке, брат? На чистом полотне малейшее пятнышко заметно, а на грязной, хоть в помоях ее полощи, ничего не видать. То же и с душой. Душа грешника слепа. Чистая душа с легкостью различает любое зло.

— А я думала, наоборот — чистая душа зла не видит, — с вызовом сказала Мисук.

Рей не ответил.

— Что за побратим у тебя! — ворчала Мисук, убирая со стола, когда чиновник ушел. — За весь вечер ни разу ко мне не обратился и даже не взглянул на меня. Как будто я пустое место!

— Он ведь бывший монах, — объяснил Ким. — Наверняка он считает, что женщине при беседе мужчин не место. Будь на его месте дядя Вольгван, наверняка вел бы себя так же.

Мисук бросила чашки и повисла у него на шее.

— Вот тем ты мне и нравишься, что не такой, как они!

Они оба ошибались. Рей прекрасно рассмотрел Мисук. Более того, он распознал в ней нечеловеческое существо и догадался, кто это, хоть раньше и не видел — по рассказам Кима. Желтоглазая черноволосая девица, развязная и вызывающе привлекательная, дочка горной ведьмы и тигра-оборотня, которая своим колдовством — Рей был в этом абсолютно уверен, — погубила и Кима, и монастырь, а вместе с ним — и прежнюю его, Рея, жизнь. «Ах, Ким! Горные ведьмы все-таки добрались до тебя, — думал Рей, когда носильщики уносили его паланкин прочь от дворца Вольсон. — Все-таки ты попался в их когти, как я и боялся…»

Вечером, на закате, в покои Кима заглянул Сеннай. Загадочно хихикая, он сказал:

— Ким, выйди к воротам. На это, ей-ей, стоит посмотреть. Там какие-то чудаки — говорят, что пришли за нами…

Во внешнем дворе и в самом деле творилось нечто странное. Ворота были распахнуты настежь, перед ними собралась небольшая толпа — Ким узнал начальника княжьего караула, — несколько слуг в цветах Енгон и какие-то чиновники. За воротами топтались два стражника с вымпелами Небесного Города. Чиновников было трое. Один совал всем под нос развернутый свиток. Другой подслеповато озирался, опираясь на длинный посох. Третий стоял немного позади и с торжественным видом держал в руках расписную бадейку с водой. По двору разносилась громкая ругань, сквозь которую часто прорывался визгливый вопль «приказ Неименуемого!» — как будто только эти слова и защищали гостей от того, чтобы быть немедленно выкинутыми на улицу. Слышались также слова «священный пруд», после которых ругань становилась еще более свирепой.

— Что творится? — крикнул Ким.

Во дворе мгновенно установилась тишина.

— Эти бездельники чего-то от вас хотят, княжичи, — вытягиваясь, сообщил начальник караула.

— Согласно императорскому указу об очищении города от скверны, — оттараторил первый чиновник. — Пункт пятый. «Хваран, как лицо в процессе обучения входившее в общение с демонами, должен доказать, что он не одержим никаким бесом, духом или призраком, либо иным обитателем преисподней».

— Выкиньте их за ворота! — резко произнес Ким и развернулся, намереваясь уйти.

— «Доказательство невиновности осуществляется посредством испытания святой водой. Испытуемый должен окунуться в священный пруд храма Конопляного Старца, признанного праведным бессмертным…» Светлейший княжич, ну куда же вы! — жалобно взвыл чиновник, видя, что Ким вот-вот окажется вне досягаемости. — Мы же не просим вас идти и окунаться в пруд! Мы пошли вам навстречу, бадейку притащили… Просто умойтесь, этого достаточно! Это же пустая формальность! Все хвараны через нее прошли, только вы остались!

— Да как вы посмели вторгаться сюда с этой ерундой! — рявкнул кто-то из княжьих слуг.

Спор разгорелся снова. Сеннай сплюнул, подошел к бадейке и поплескал себе в лицо.

— Достаточно? — насмешливо спросил он, утираясь рукавом.

— Вполне, — ответил чиновник. — Благодарю вас за сознательность. Теперь вы, светлейший княжич Ким, и мы уходим.

Ким пожал плечами и сделал шаг вперед.

Подслеповатый с посохом неожиданно уставился в одну точку, как собака, учуявшая дичь.

— Ким, не подходи к нему! — раздался в тишине голос Мисук. — Не трогай воду, в ней яд! И держись подальше от слепого — это заклинатель!

При слове «яд» караульные дружно схватились за оружие. Слепой указал концом посоха на Мисук и что-то тихо сказал второму чиновнику. Тот удовлетворенно кивнул.

— Ага. Вот и она. Прекрасно.

Чиновник вытащил из рукава еще один свиток и зачитал:

— «Императорский указ об очищении города от скверны, пункт первый. Об очищении столицы от нечистой силы, оборотней и бесов». Княжич Ким, ваша наложница подозревается в том, что она — оборотень. Посему она так же должна пройти испытание священной водой…

— Мисук, уходи на женскую половину! — приказал Ким и повернулся к чиновникам. — А вы — проваливайте со своей бадьей, пока целы!

— Еще чего! — гордо тряхнула головой Мисук. — Уйти и бросить тебя здесь одного? Нет уж, я докажу им, что я не оборотень. Тоже мне, заклинатель. Шарлатан! Фею от оборотня отличить не может!

В этот миг слепой точным движением швырнул горсть белого порошка прямо ей в лицо.

— Ай, жжется! — вскрикнула Мисук, схватилась за лицо… и начала исчезать.

Над двором пролетел дружный вздох. Стражники подались назад. Со всех сторон бежали слуги. Во внутренних помещениях раздавались громкие голоса.

— Пытаешься сбежать, нечисть? А не выйдет, — деловито бормотал заклинатель. — Скорее, лейте воду!

Третий чиновник опрокинул бадейку. Вода выплеснулась и волной хлынула под ноги Мисук, намочила подол. Силуэт Мисук, уже едва заметный в летних сумерках, дернулся и помутнел. На серых каменных плитах, которыми был вымощен двор, разлилось темное пятно.

— Да у них там не вода, а кровь! — воскликнул кто-то.

— Совсем немного гусиной крови! — перекрикивая поднявшийся шум, объяснял чиновник. — Буквально полтыквы на всю бадейку!

— Я тебе сейчас покажу кровь, черепаший сын! — заорал Сеннай, выхватывая меч. — Да не полтыквы, а побольше!

Свое зловещее обещание юный хваран выполнить не успел. Мисук, снова обретя плоть, издала ужасный крик и упала как подкошенная. Ким едва успел подхватить ее.

— Что вы с ней сделали?! — бледнея, крикнул он.

Чиновник с указом встретил его взгляд и попятился, но отступать было некуда — толпа окружила их и отрезала от ворот.

— Вне всякого сомнения, эта девица — нечистая сила! — спокойно ответил слепой. — Заговоренная соль, как и гусиная кровь вкупе с водой из священного пруда, оказались для нее смертельно ядовитыми.

Если бы заклинатель не был слеп, он бы увидел, как в глазах Кима вспыхнула ненависть — такая же смертоносная, как тот яд, брошенный в Мисук. Наконец с Кимом произошло то самое, чему вонхва тщетно учил братьев Енгон. Ненависть не ослепила его — наоборот, голова хварана еще никогда не бывала такой холодной и ясной. Ненависть избавила его от сомнений, развязала руки, освободила его от всего, что раньше мешало ему убивать.

Все это мог бы увидеть заклинатель, но вряд ли бы ему это помогло. Сверкнул меч, и прежде чем все присутствующие успели перевести дыхание, голова слепца слетела с плеч. Ким, с ног до головы забрызганный кровью, повернулся ко второму чиновнику.

Снова мелькнул клинок, раздался вопль, и к одному трупу добавился второй. Убегать чиновникам было некуда, а стражники, видя, что Ким не в себе, не спешили его останавливать. Третий чиновник попытался юркнуть в толпу, но у него подкосились ноги. Несомненно, он бы тоже погиб, если бы не вмешался Сеннай.

— Перестань! — закричал он, повисая на руке Кима. — Ты что, с ума сошел? Подумай лучше, как спасти Мисук! Она вот-вот умрет!

Во внешнем дворе было уже не протолкнуться. Распихивая домочадцев и слуг, подошел князь Вольгван. Мрачно взглянул на обезглавленные трупы. Мисук так и лежала там, где упала — помня слова слепого, никто не осмеливался к ней прикоснуться. Только Ким склонился над ней, зажмурившись и крепко обхватив ее голову ладонями.

— Что, доигрался? Предупреждал я тебя? Ах, Ким, что же ты натворил! Мало того, что притащил сюда горную нечисть и подставил нас всех…

— Дядя, не мешайте! Разве не видите, я пытаюсь изгнать яд!

— Но не здесь же… — начал Вольгван и осекся, увидев, как побледнел Ким. Пальцы ему свело судорогой, и нечто словно невидимым ударом оттолкнуло его от Мисук.

— Кровь и соль — чепуха, — пробормотал он, открывая глаза. — Здесь что-то еще… Не только яд, но и чары!

— Что ты видишь? — тихо спросил Сеннай.

— Радужное сияние. Мисук в нем как в коконе. Оно слепит, не дает ничего сделать…

— Отнесите девушку в женские покои и позовите лекаря, — распорядился князь Вольгван. — Да и тебе, Ким, лучше отсюда уйти.

— Не думаю, что ей поможет лекарь, — сказал Сеннай. — Тут нужен заклинатель — такой же, какого убил Ким. Если даже хваран ничего не может поделать с какой-то жалкой гусиной кровью, значит Идущие в Рай здорово научились колдовать…

— Это не единственный заклинатель в столице!

Ким вскочил на ноги.

— Позаботься о Мисук, — торопливо сказал он Сеннаю.

— А ты куда? Подожди меня!

Но Ким уже выскочил за ворота.

Глава 38. Ловушка

Если накануне визит в Запретный город был подобен вознесению на небеса, то теперь он напоминал спуск в преисподнюю. Пока шли, догорел закат, и на Сонак опустилась ночь. У ворот императорского города Кима встретила внешняя стража. Внутрь его как хварана пропустили беспрепятственно, но разоружили: «Извините, княжич, с оружием в Небесный город разрешено входить только тем, кто при исполнении…»

— Мне нужно срочно найти Рея Люпина, — сказал Ким и назвал его ведомство и должность.

После недолгого ожидания явился какой-то чиновник, который предложил Киму следовать за ним.

Быстро прошли пустынными широкими улицами. В темноте грохотало эхо шагов, Небесный город казался некрополем, заброшенным тысячелетия назад. Возле одного из темных дворцов остановились. Сопровождавшая Кима группа внешней стражи передала его какому-то чиновнику. Вошли в темную арку — Ким не успел прочитать табличку ведомства — и долго петляли бесконечными коридорами, то спускаясь, то поднимаясь. Стены сдвинулись, потолок стал ниже, на окнах деревянные решетки сменились железными.

— Извольте пройти сюда, присесть и подождать, вами сейчас займутся, — сказал чиновник и почти втолкнул Кима в полупустую комнату с решетчатыми окнами, всей обстановка которой состояла из скамей вдоль стен да пустого алтаря в углу. Вслед за Кимом вошли несколько стражников и встали у входа.

Ждать долго не пришлось. Дверь открылась, в комнату вошел Рей.

— Наконец-то! — воскликнул Ким, бросаясь к нему навстречу. — Как я рад тебя видеть!

— Здравствуй, Ким, — сказал Рей, как будто бы и не удивленный его появлением.

— Во дворец Вольсон проникли чиновники, якобы из Небесного Города, и их заклинатель отравил Мисук заговоренной кровью и солью!

— Обычное средство против нечисти, — кивнул Рей. — Не слишком сильное. Почему ты так взволнован?

— Потому что Мисук умирает! — закричал Ким. — Я не смог исцелить ее. Там было что-то еще, какая-то магия. Рей, на тебя вся надежда — мне срочно нужен заклинатель Идущих в Рай. Если ты не знаешь, где его найти, подскажи, к кому можно обратиться…

— А где тот заклинатель, который проводил обряд?

— Надеюсь, на пути в преисподнюю — я его убил.

Рей изменился в лице.

— Убил императорского чиновника — и кричит об этом на весь дворец! О чем ты только думаешь, Ким! Эта бесовка совсем тебя заморочила. К счастью, как я понял, дело завершилось удачно…

— Ты о чем?!

— Это было не так-то просто — выманить ее из дворца Вольсон. Зато теперь ведьма получит то, что ей давно уже причитается. Я рад за тебя, Ким. Бесовские путы с тебя спали, ты свободен!

Ким застыл на месте.

— Ты «рад за меня»? Да не ты ли прислал заклинателей?

— Конечно, я, — с достоинством произнес Рей. — Это мой долг — заботиться о благе друга…

Увидев выражение лица Кима, он быстро отступил назад, но опоздал. Руки побратима сомкнулись на его горле. В следующий миг Ким поднял Рея в воздух и швырнул о стену. А еще через мгновение на него набросились стражники. Завязалась потасовка; не без труда Кима оторвали от полузадушенного чиновника, скрутили и выволокли в коридор.

— Этот хваран одержимый! — прохрипел им вслед Рей, с трудом поднимаясь с пола. — Тащите его вниз!

Мешая друг другу, стражники поволокли Кима по узким лестницам. Вскоре его втащили в мрачное помещение вовсе без мебели, с каменным полом и стенами, в точности напоминавшее тюремную камеру, и сноровисто заковали в ручные колодки.

— Ты уж извини, Ким, — сказал Рей, заходя в камеру немного погодя. — Это простая мера предосторожности. Ты ведь сам говорил, что вас, хваранов, учили в лагерях невиданным вещам. Из тебя несколько лет пытались слепить демона — придется очень постараться, чтобы ты снова стал человеком. Приступайте! — приказал он кому-то.

Из-за спин стражников появился чиновник со знакомой бадейкой и, не тратя времени на извинения, с ног до головы облил Кима святой водой.

— Ну как, синий дым не пошел? — злобно расхохотался Ким. — Глядите, бесы так и разлетаются во все стороны!

— Это только начало, — хладнокровно отметил Рей. — Одной гусиной крови против хваранской магии недостаточно. Но очищение должно быть закончено, иначе всё впустую. Что ж, где бессильна вода, поможет огонь…

Чиновник поставил бадейку на пол, удалился в глубину камеры и вскоре вернулся, держа в руках небольшую переносную жаровню. На решетке над пылающими углями лежал багровый от жара металлический прут с утолщением на одном конце и деревянной ручкой на другом.

— Новое двойственное средство исцеления особо упорных одержимых, — сказал Рей, аккуратно поднимая с решетки прут. — Очищающий огонь и божественная сила императорской печати. Помнишь, когда-то я рассказывал, как истинный бессмертный изгнал беса из грешного градоправителя?

Ответом ему был вопль боли, который издал Ким, когда раскаленное железо коснулось его лба. Рей наклонился к нему заботливо, словно лекарь.

— Я понимаю, каково тебе сейчас, Ким. Боль — необходимая плата за освобождение от власти демонов. Возможно, ты даже возненавидишь меня, но со временем твоя душа очистится, и ты, несомненно, поймешь, что я поступил правильно.

— Клянусь тремя преисподними, я убью тебя, Рей Люпин, — проговорил Ким, стискивая зубы от боли. — Тебя и всех твоих сообщников. Железом, или колдовством, или голыми руками, я вырву из тебя душу и отправлю ее в ад предателей. Даже если я умру, то все равно мой дух вернется и отомстит вам всем за то, что вы сделали со мной и Мисук!

Стражники в панике попятились к дверям, нащупывая свои охранные амулеты. Сам не замечая, Ким использовал звуки-ростки, превращающие слово в действие, и угроза стала проклятием.

— Императорская печать тоже не подействовала! — пролепетал чиновник с жаровней в руках. — Мы все погибнем!

— О да, хвараны проклинать умеют, — воскликнул Рей, волевым усилием отгоняя нахлынувший страх. — Нет бы чему доброму их научили! Ничего, скоро от ваших лагерей и духу не останется! Глядишь, лет через пять-десять хвараны станут просто безобидными мальчишками, а там их и вовсе разгонят за ненадобностью. Выйдите отсюда! — махнул он рукой чиновнику и перетрусившим стражникам. — Я займусь им сам.

Прогрохотали шаги, лязгнула дверь. В темнице остались только они с Кимом.

— Ну спасибо, вот она, благодарность! — раздраженно сказал Рей, садясь на край скамьи. — Недаром говорят — добродетель наказуема. Только смертельного врага среди хваранов мне сейчас и не хватало. Я и так хожу по краю, а теперь еще и побратим мечтает меня прикончить. Не знаю, стоит ли отпускать тебя. Может, подержать тебя здесь подольше… пока ты не образумишься и не поймешь, в чем твое благо?

— Как только я отсюда выйду, — сказал Ким, стараясь держать себя в руках, — ты мгновенно лишишься возможности заботиться о чьем-либо «благе».

— Кто тебе сказал, что ты отсюда выйдешь?

Рей достал из рукава небольшой свиток.

— В этом доносе, — одном из нескольких, — говорится о заговоре против императора, устроенном некими молодыми хваранами. Участники заговора перечислены, назван и его главный зачинщик. — Рей заглянул в свиток. — Мне горько говорить, но это ты.

— Что?!

— Разве это не твои собственные слова? — Рей снова развернул свиток и прочитал. — «Ходят слухи, что Ирраны утратили Мандат Неба. Если мне предложат главенство — я не откажусь».

— Я не имел в виду ничего подобного! Речь шла вообще о других вещах!

— Здесь, в Небесном городе, надо следить за каждым словом. Особенно тебе и твоим братьям. Разве ты не знаешь, как сейчас относятся к Енгонам? «Вечный источник смуты, отрава, разъедающая мир и покой государства!» — вот, что о вас говорят при дворе. Енгонов боятся, от них мечтают избавиться. И тут появляешься ты и даешь такой прекрасный повод! Какое можно раздуть громкое дело: княжич Енгон, казненный за колдовство, сожительство с оборотнем и государственную измену!

— Если ты и не Идущий в Рай, — с ненавистью сказал Ким, — то наверняка ими подкуплен.

Рей оглянулся на дверь и сказал тихо:

— А хоть бы и так — какая разница? Скоро здесь всё полностью переменится. Грядет новая эпоха — Эра Чистоты. Заблуждения развеются в прах, демоны будут изгнаны, боги в испуге затворятся у себя на небесах. В Среднем мире не будет ничего выше империи! Никаких велений богов — только человеческий закон! Справедливость, процветание, очищение!

— И ты во главе? Уже видишь себя первым министром?

— Почему бы и нет? Здесь есть еще кто-то, способный управлять государством? Ведь не ты же — демонопоклонник, безвольная кукла в лапах оборотня!

— А ты, стало быть, праведник?!

— Человек, который безукоризненно следует закону — морален, следовательно, добр. Для безупречного мужа правил не существует. Ибо он не следует правилам, а сам их создает.

— Ты сам — кукла в лапах у Идущих в Рай, — прошипел Ким. — Они выкинут тебя сразу, как только ты перестанешь быть им нужен! Зря ты забыл предсказание! Я тебе напомню: оба мы войдем в Небесный город, но только один из нас разрушит империю, и это буду не я!

— Довольно! — с бешенством воскликнул Рей. — Хватит пустых разговоров. Мы побеседуем завтра.

Давно затихли вдалеке шаги Рея, а Ким все не мог успокоиться. Все в нем клокотало от ненависти. Ему хотелось разбить голову о стену, чтобы покарать себя за слепую доверчивость.

«Как он мог так со мной поступить! Как я мог так в нем обмануться!»

Лоб невыносимо жгло клеймо, руки немели в колодках. Он пойман и заперт здесь, как зверь в клетке, а на счету каждое мгновение: может быть, именно сейчас во дворце Вольсон умирает Мисук!

О себе Ким почти не беспокоился. Ведь за ним Енгоны. Дядя Вольгван возьмет Небесный Город штурмом, если императорские стражи посмеют причинить вред его племяннику! А Мисук? Станет ли он рисковать ради чужачки, горной нечисти, дочери ведьмы? Конечно, нет!

Ким несколько раз глубоко и медленно вдохнул, чтобы успокоиться. Сейчас не время беситься и не время горевать. Он должен отринуть все чувства, иначе он пропал, и пропала Мисук. Ярость и нетерпение привели его в ловушку, холодный, трезвый разум его отсюда выведет. Ким выпрямил спину, насколько позволяли колодки, и поднял голову.

— Малый Утренний Канон, — хрипло произнес он неожиданно для себя, закрывая глаза. — Наизусть.

— Солнце встает

из восточных змеиных тенет,

словно восходит

с самого дна земного.

Небо измерит — и снова

Просит приюта у западных вод…

Сложная ритмика, длинные фразы на выдохе… Канон требовал полной концентрации, не оставляя времени на переживания и посторонние мысли… Постепенно боль отступила, в голове прояснилось, и из прошлого явился образ-видение. Крошечная часовня на вершине утеса, со всех сторон — грозящие смертью пропасти, уходящие за облака кручи, и на неогороженной площадке, где едва поместятся двое, — неподвижная фигура Чумона. От порывов горного ветра, что рождается на ледниках Иголки, содрогается крыша часовни, стонут и поскрипывают опорные столбы. Но Чумон неподвижен, его лицо безмятежно. Ким был уверен — таким же умиротворенным его учитель оставался бы и в центре бури.

— Ветру весны за рост

Не благодарна трава,

За листопад на небеса

Не станут роптать дерева.

Кто подстегнет четыре времени года бичом?

Для тысяч вещей положен приход и уход…

Ким замолчал и открыл глаза. Его сердце билось размеренно и спокойно. Взгляд больше не туманило бешенство, лицо покинула гримаса гнева и отчаяния; кажется, даже прибавилось сил. Решив, что в достаточной степени управляет своим телом, Ким начал с самого неотложного — мысленно потянулся к выжженному на лбу клейму, чтобы стереть его.

В лагере хваранов ему приходилось исцелять и более серьезные ранения, не только на других, но, конечно, и на себе. Боль от ожога отвлекала его, мешая сосредоточению — от нее необходимо было избавиться. Но это оказалось далеко не так просто, как он ожидал. Легчайшее мысленное прикосновение закончилось вспышкой дурманящей боли, которая едва не свела на нет все усилия обрести самоконтроль. Ким понял, что так и задумано, и новые попытки убрать клеймо лишь обессилят его.

Отогнав подступающий страх неудачи, Ким снова закрыл глаза, оставил печать в покое и на этот раз обратил сознание вовне. Пусть он так и не научился призывать духов, зато он умеет многое другое. Например, обращаться к братьям мысленно, если они не слишком далеко. Хвараны, конечно, не смогли бы найти и позвать нужного человека за тысячи ри, как это делали настоящие колдуны, — их навыка хватало ровно настолько, чтобы не потерять друг друга в ночном лесу, — но это было гораздо лучше, чем ничего.

Проклятое клеймо и тут едва не погубило замысел Кима. Место для клейма — в центре лба, над бровями, — было выбрано так же неслучайно, как и сам знак. Императорская печать ослепила его, лишив внутреннего зрения. В какую бы сторону не обращался Ким, он видел только темноту, которую рассекали багровые сполохи боли. Но вот среди этих сполохов замерцали иные огни: вереницы молний, парящие огненные точки, что с такой легкостью превращаются в смертоносные стрелы…

— Лиу? — с надеждой окликнул Ким.

Плавный полет горящих точек замедлился… Да, это может быть Лиу! Он где-то здесь, в Небесном Городе, — может быть, в том же дворце. У него хватит власти вытащить отсюда Кима… если, конечно, сын Неименуемого захочет помочь Енгону! Ким внезапно вспомнил все то, что наговорил ему Рей, и его охватили сомнения. Словно почувствовав его неуверенность, знакомые огни отдалились, потускнели и исчезли в темноте. Ким бессильно опустил голову. По его лбу стекал пот, а ожог болел вдвое сильнее, чем раньше.

— Хорошо! — прошипел он и стиснул зубы. Проклятый Рей постарался на славу, но он еще не знает, что значит — связаться с хвараном. Печать связала его дух и лишила его возможности использовать магию, но уж власти над собственным телом у него ничто не отнимет! Ким снова закрыл глаза и сосредоточил все внимание на кистях рук. Как это делал вонхва?

— «Вот донце, а вот стенки, — прошептал юноша, вспоминая слова древнего канона Пустоты. — Между ними пустое место — не устранишь…»

Какие руки? У него их больше нет. Нет ни кожи, ни мяса, нет ни суставов, ни костей — только глина, жидкая глина…

«Исцелить себя мне печать не позволяет — а как насчет искалечить?»

Глина становилась все мягче, густыми серыми каплями стекала на пол…

Вдруг колодки стали свободными, как рукава кафтана. Ким, как в трансе, вынул из них руки и обмяк, прислонившись к стене. Кисти выглядели страшно и уродливо — так, словно в них не осталось ни единой целой кости. Боль Ким загнал глубоко внутрь и не позволял ей вырваться. «Сейчас бы лечь и уснуть — подумал он в полузабытьи. — И не просыпаться…» Но спать было нельзя — еще предстояло как-то открыть дверь…

Ким не знал, сколько времени пробыл в беспамятстве. В глаза ему ударил свет. Щурясь, он присмотрелся и увидел Сахемоти. Бог-хранитель в бледном сиянии стоял перед ним, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— Экий отвратительный застенок! Во что превращается Небесный Город? Нет, будет великим благом смести его с лица земли… Ким, как ты умудрился освободиться из колодок? Ты же искалечил себе руки!

— А, это ты, Сахемоти… Открой мне дверь камеры, — медленно проговорил Ким. Он не был уверен, что не бредит. — Сделай так, чтобы я оказался с той стороны. Дальше я сам справлюсь.

— Куда тебе! Да ты и шага сам сделать не сможешь. К счастью, у тебя есть я. Конечно, я не всемогущ — особенно здесь, в сердце Небесного города, — но вытащить тебя отсюда сумею.

— А Мисук?

Сахемоти развел руками.

— У нас с тобой совсем нет времени. Если бы не Идущие в Рай со своей бестолковой охотой на демонов, я бы вообще не смог сюда пробраться. В любой миг меня могут заметить, и ты останешься без бога-хранителя…

— Ты можешь исцелить Мисук? — приподнимаясь, повторил Ким.

— Да не думай ты о ней! Фею так просто не убьешь. Она просто утратит человеческий облик и навсегда уйдет в Верхний мир…

— Всего-то?! — Ким опустился на пол и снова закрыл глаза. — Тогда убирайся отсюда.

— Нет, так дело не пойдет. Дай-ка руку!

— Сколько тебе повторять: я остаюсь здесь!

— Всё, надоел.

В темнице вспыхнуло радужное сияние. Сахемоти подошел к Киму, поднял его и бесцеремонно перебросил через плечо. Ким не смог сопротивляться. Тело ему больше не подчинялось, голова шла кругом.

Радужное сияние превратилось в многоцветный водоворот. Сахемоти шагнул прямо в него, и мир растворился в пляске света.

В тишине подземной тюрьмы — легкие, по-звериному бесшумные шаги. Воздух густеет, на стенах выступают капли воды. По коридору расползается серый туман. Фонари мигают и тускнеют, тени приходят в движение. Стражники зевают, трут глаза, пытаясь стряхнуть тяжелый сон, но ничего не получается. Перед глазами, как в угаре — только ужасные видения. Из паучьих углов, из трещин выползают демоны…

Стремительное движение, холодная вспышка стали. Треск кости, хрип — и стражник молча падает на пол. Обратный хват рукояти — удобная штука в тесных дворцовых коридорах.

Второго стражника обступают страшные раскрашенные рожи.

— Где Ким?! — шипит мелкий демон, едва достающий макушкой стражу до подбородка. — Отвечай, черепашья требуха! Не то сейчас вырву тебе печенку и съем у тебя на глазах!

Стражник, превозмогая ужас, пытается сопротивляться, теребит амулеты.

— Изыдите, бесы… заклинаю…

Другой демон, что повыше, поднимает левую руку, и на ней вырастают загнутые огненные когти.

— Говори, падаль, — его шепот пугает сильнее, чем обещание мелкого демона съесть печень. Пылающие когти приближаются к глазам. Стражник не выдерживает.

— Вам туда, направо и вниз!

— Пошел вперед! Покажешь дорогу.

Взволнованный шепот в темноте:

— Брат, надо спросить его, где тут заклинатели Идущих в Рай! Надо спасти Мисук!

— Ничего с ней не сделается, балда — она же фея! Надо скорее вызволить Кима, пока не поздно. Когда я понял, откуда он меня позвал…

Вот и дверь темницы.

— А этого куда девать?

Бесчувственный голос, полудетский, а потому особенно жуткий:

— Никаких свидетелей.

— Пощадите!

— Никто не должен узнать, что мы здесь были. Пусть считают, что Кима освободили демоны.

Дружное сдавленное хихиканье.

— Ха-ха… и будут недалеки от истины.

И снова вспышка металла и хруст костей…

Хвараны ворвались в темницу. Свет им был не нужен — все они прекрасно видели в темноте.

— Тьфу, дрянь, здесь всё в какой-то отраве!

— Это заговоренная вода. Отпусти своих боевых духов, Мик, — они нам больше не понадобятся. Кима здесь нет…

Хвараны с недоумением переглядываются. Камера заперта снаружи. Вот колодки — тоже замкнуты. В камере стоит удивительный, неуместный запах нагретой земли и скошенного сена…

Глубокой ночью во дворце Вольсон никто не спал. Шум, суета, беготня, огни факелов и лязг оружия… Только на женской половине было тихо. Потрескивая, горел светильник. В полутьме на кровати лежала Мисук. Рядом с ней сидела Солле, с тревогой вглядываясь в лицо феи. Лицо было спокойным и даже не очень бледным, но каждым мгновением из него что-то уходило. Нечто неопределимое, сияющее, юное и вечно живое — то, что делало Мисук бессмертной…

«Не приведите боги совершить ошибку… Да, она не человек, но кто сказал, что все нечеловеческое — это зло? Разве так учили меня сестры в общине? Нет, Проводник приведет в Землю Радости всех, кто за ним пойдет — вот что они говорили. А здесь, в Сонаке, только и твердят — скоро мир будет освобожден от нечисти, и наступит эра Чистоты. Но если все будут очищены здесь, кого Проводник поведет за собой по небесной лестнице?»

Язычок пламени затрепетал на фитиле. Солле оглянулась, думая, что кто-то вошел, однако позади нее никого не было. Со вздохом она повернулась обратно и замерла. Перед ней, по другую сторону кровати, стояли два человека. Или… не человека? Духи? Небожители? Силуэты казались нечеткими в полутьме и расплывались при попытке рассмотреть их.

— Монахиня нас видит, — сказал худощавый мужчина в одежде бродячего знахаря.

— Ну и что? — проворчала косматая старуха, в которой кто угодно опознал бы горную отшельницу. — Что она видит такого особенного, скажи на милость? Духи забирают фею в мир иной, только и всего. Эх, дочка! Говорила я ей: «Забудь ты этого мальчишку, ничего, кроме бед, он тебе не принесет!» И как в воду глядела…

«Пожалуйста, духи, ради Кима — не забирайте ее!» — хотела произнести Солле, но язык у нее словно примерз к небу. Мужчина в одежде бродячего знахаря наклонился к постели и взял Мисук на руки.

— Я обещала тебе ее отдать и отдаю, — сказала старуха, — но только ради ее же блага. Если ты меня снова обманываешь и не сумеешь исцелить ее — ты знаешь, на что я способна…

— Никто, кроме меня, ее не спасет, — самоуверенно сказал знахарь.

Теперь гости из мира иного удалялись. Они уходили в глубину комнаты и таяли в ночной темноте. Солле изумленно смотрела на пустую кровать. Разве эти двое пришли не за душой умирающей феи? Зачем они унесли ее во плоти?

«Да они же просто украли ее! Никакие это не духи!» — поняла вдруг Солле. Она хотела вскочить, поднять тревогу, но не смогла шевельнуть и пальцем.

Силуэты странных гостей уже исчезли. Из пустоты доносились удаляющиеся голоса.

— Уж больно много на себя берешь! Убивать и исцелять — не одно и то же!

— Ты собираешься учить меня колдовству, Ямэн? Сила, которая сейчас в моем распоряжении, способна и убивать, и исцелять. Посмотри на меня — она вернула мне пятнадцать лет жизни. Правда, перед этим чуть не прикончила. Как-нибудь при случае я расскажу тебе, как это произошло…

Глава 39. Прикосновение к силе

Небо было синим и глубоким в вышине, но солнце садилось в тучи, предвещая ненастье. Кагеру задвинул летние ставни, чтобы не летела на свет мошкара; раздул угли жаровни, зажег масляный светильник и поставил его на коротконогий письменный столик. Кроме светильника, там стояла только небольшая коробочка. Огонек отражался в ее ребристых плетеных боках, отбрасывал на стол дрожащую тень. От коробочки слабо пахло морем. Мокквисин сел на циновку и уставился на плетенку неподвижным взглядом. Он сидел так, словно изваяние, пока не погасло золотое сияние гор и все пространство от земли до неба не стало одинаково черным.

Кагеру размышлял.

С памятного представления, устроенного Сахемоти, прошли месяцы, а разговоры всё не прекращались. После того, как огромная волна уничтожила всю правящую верхушку, слишком многое поменялось на островах Кирим. Назначенный империей новый наместник, прибыв в провинцию, обнаружил, что в столице царит разброд и шатание умов. Старая династия погибла, и на ее место предъявлял претензии опальный род Аозора. Претензии были, разумеется, отвергнуты, после чего вся южная часть архипелага оказалась на грани мятежа. Причем, по всем признакам, мятеж готовился уже давно.

Словом, у властей провинции Кирим было слишком много забот, чтобы преследовать одного старого и больного мокквисина в его уединенном лесном логове. И, конечно, никто не обратил внимания на двух молодых паломников, посетивших Сасоримуру спустя месяц после гибели театра.

Мокквисина смутил и встревожил внезапный визит. На обещанную когда-то награду он, естественное, не рассчитывал, но втайне надеялся, что о нем забудут. Ведь Сахемоти добился того, чего хотел.

Вот только чего он все-таки хотел?

Кагеру считал, что правильно сделал, что скрылся, не дождавшись конца представления. Там, где начинают выяснять отношения боги, смертным делать нечего. Но из-за этого, как ни совестно было ему самому себе признаться, он так до конца и не понял, зачем Сахемоти понадобилась вся эта показуха с театром. Ритуал — безусловно, но с какой целью? Кагеру подозревал, что этого не знает даже младший брат Сахемоти. Бог-дракон использовал в своих интересах как смертных, так и собратьев-богов безо всяких зазрений совести. Мокквисин допускал также, что целей было несколько и ловкач Сахемоти убил одной стрелой не двух, а целый выводок зайцев. Бог-дракон удачно совершил массовое жертвоприношение самому себе, одним ударом уничтожил проимперский клан Касима, заодно собрал под свою руку ораву уцелевших киримских богов и полубогов… Но все это были второстепенные успехи, приятные побочные эффекты.

Отгадка содержалась в пьесе: рыбак Умуги спускался на дно морское за сокровищем. Кагеру совсем было забыл об этой подробности… пока Сахемоти не положил перед ним маленькую плетеную коробочку.

— Придется тебе снова посидеть здесь в одиночестве годик-другой, — дружески сказал он колдуну перед уходом. — Уцелевшие после нашего спектакля зрители почему-то твердят, что волну вызвал проклятый монах-чернокнижник, то есть ты. Мы с Ануком и другими актерами, как известно, погибли в море на глазах у многочисленных свидетелей, а ты потихоньку смылся в середине представления, и некоторые это заметили. Так что сиди в Сасоримуре и не высовывайся. Мы с Ануком не можем составить тебе компанию, у нас много дел на южном побережье. Впрочем, что-то мне подсказывает, что одиночество тебя не очень огорчит… Да, совсем забыл — у меня к тебе небольшая просьба. Видишь эту коробочку? В ней одна весьма ценная вещь. Я оставлю ее здесь на хранение. Твоя задача — следить, чтобы коробочка с ее содержимым не покидала пределов этого дома. Коробочка не заперта, но открывать ее я тебе не советую…

И вот боги снова ушли. А Кагеру уже который день глядел на коробочку и размышлял.

«Если Сахемоти так спокойно доверил мне свое сокровище — значит, он уверен, что я не смогу им воспользоваться. Скорее всего, так оно и есть. Если вещь принадлежит богу, то управиться с ней может только другой бог. Но все же…» И он решился.

Кагеру протянул руку и открыл коробочку. Там в пучке сухих водорослей, словно чаячье яичко в гнезде, лежала голубоватая жемчужина.

«Неужели Сахемоти в самом деле считал, что я не попробую с ней разобраться?»

На первый взгляд, в этой жемчужине не было ничего необычного — если не считать ее исключительной величины и безупречной формы. Однако это только на первый взгляд. Жемчужина была насквозь пропитана древней запретной киримской магией. Искушенный в ворожбе Кагеру почувствовал это сразу, как только увидел плетенку, даже не зная, что там внутри.

На боку жемчужины золотой точкой мерцал блик от огонька светильника, и сихану мерещилось, что внутри нее пульсирует пламя.

Кагеру отклонился назад, прикрыл глаза и начал вспоминать всё, что он когда-либо слышал и читал о жемчужинах и их волшебных свойствах. Сказки, легенды… О жемчужинах немало писали в Империи, но все это было не нужно. А что о них знали в древнем Кириме?..

Довольно долго сихан так сидел, мысленно пролистывая десятки и сотни страниц, пока ему кое-что не вспомнилось. Он встал и прошел в заднюю часть дома. Когда-то там была женская половина, а теперь располагалась «библиотека» — беспорядочная куча свитков, коробок с разрезными книгами и просто обрывков с разнообразными записями. Кагеру, впрочем, прекрасно помнил, где что лежит. Он наклонился и безошибочно выудил из кучи нужный ему свиток. Вернувшись обратно, он разложил свиток на столе, поближе к светильнику.

Содержание не стоило внимания: очередное переложение «Путешествия к островам бессмертных», одной из самых популярных в империи сказок. А вот сам свиток…

Много лет назад это «Путешествие» подвернулось колдуну в монастырской библиотеке в захудалом приморском городке. Мокквисин сначала обратил внимание на необычную бумагу, — плотную, желтоватую, проклеенную в несколько слоев рыбьими пленками, — а уж потом разглядел на ней слабые следы более древнего, тщательно соскобленного текста. Кагеру без труда выпросил свиток у монахов во временное пользование. Возвращать он его и не подумал, а вместо этого увез с собой на север и долго возился с ним в лаборатории, пытаясь восстановить и прочитать стертые записи. К большой досаде, ему это не удалось — неизвестный умелец хорошо постарался, уничтожая старый текст. К счастью, он не тронул орнамент и сложные, красивые заставки.

Теперь Кагеру, морща лоб, смотрел на несколько поблекшую, но тонко прорисованную старинную картинку в начале очередной главы. В бушующем море гибнет корабль — длинный и черный, как угорь, многовесельный, теперь таких не строят, — а вокруг него, играя, обвивается белоснежный морской дракон. Не вани, но и не змееподобный усатый дракон имперской традиции, а нечто совсем иное. Именно такого дракона изображала театральная маска, в которой выступал Сахемоти.

Дракону словно бы и дела нет до гибнущего судна: вьется, бьет по воде растопыренными лапами. А в лапах у него — голубая звезда, перламутровый шар с огненной бахромой.

«Дракон и жемчужина… — Кагеру чувствовал, что он на верном пути. — Игра дракона и гибель корабля… Жемчужина и шторм…»

Где-то далеко за горами пророкотал гром. Кагеру моргнул, свернул свиток и вынул жемчужину из коробочки. По привычке он подумал, что надо бы получше подготовиться. Очертить защитный круг, развесить печати, прочитать заклинания…

«Разве я собираюсь ворожить? — нетерпеливо отогнал мысль колдун. — Только взгляну на нее поближе…»

Жемчужина уютно устроилась в ямке ладони. Несколько мгновений Кагеру смотрел на нее, пока у него не заслезились глаза. Тогда он коснулся ее — сначала мыслью, потом волей, — и почти сразу ощутил в ее глубине тепло.

«Живая! Впрочем, кто бы сомневался… Но почему нет отклика? Защитные чары? Не чувствую… Спит?»

Кагеру заколебался. Ему несколько раз приходилось будить спящие предметы силы, но этому предшествовали недели, а то и месяцы подготовки, и почти никогда он не затевал пробуждение, дотошно не выяснив, с чем — или кем — столкнется в результате.

В горах снова заворчал гром, на этот раз ближе. В вощеные ставни застучали первые капли дождя. А Кагеру все держал жемчужину на ладони, не зная, на что решиться. Опыт и здравый смысл подсказывали, что жемчужину надо вернуть в коробочку и без спешки посвятить время исследованию книжных источников. Кагеру был высокого мнения о своих чародейских талантах, однако знал правила и понимал, насколько серьезно рискует…

Мокквисин так задумался, что упустил момент, когда жемчужина начала нагреваться.

По ладони к локтю и дальше, в плечо поползли мурашки; все волоски на теле встали дыбом. На миг сихану показалось, что его плоть и кости пронизывают тончайшие огненные нити. Светильник вдруг погас, словно на него дунул невидимка, но Кагеру этого даже не заметил. Он, как зачарованный, наблюдал за жемчужиной. Она уже жгла ладонь, наливаясь чистым пламенем. Кагеру с удивлением ощутил приятный запах древесного дыма.

Комнату вдруг осветила белая вспышка молнии, и сразу вслед за ней оглушительно ударил гром. Жемчужина полыхнула, над ней взметнулся фонтанчик веселых золотых искр, словно кто-то ударил кочергой по горящему полену.

«Она отвечает грому, — отметил Кагеру. — Похоже, ее активность как-то связана с грозой. Так я и думал! А все-таки лучше бы ее так долго в руках не держать…»

Последняя мысль была какая-то вялая и безвольная, словно чужая.

Снова вспыхнула молния. В ее проблеске мелькнуло и сразу исчезло жуткое и странное видение: сапфирово-синий, прозрачный, нечеловеческий призрак, многорукий, крылатый и когтистый, и даже имя этого существа Кагеру невесть откуда узнал — или услышал — «Каминари».

Внутренний голос чародея не просто намекал, а истошно вопил: «Немедленно остановиться!»

Кагеру доверял своему чутью, и даже нарочно развивал его — без такого подсказчика колдун долго не проживет. Но сейчас мокквисин не собирался внимать предупреждению. «Ты много лет мечтал о такой удаче, — напомнил он себе, стиснув зубы. — Найти живой древнекиримский артефакт! Иди дальше! До конца! Не то навсегда останешься в этой развалюхе, вечным рабом без надежды на освобождение…»

Внезапно Кагеру почувствовал, что жемчужина не спит. «Она уже давно не спит! — озарило его. — Она тоже за мной наблюдает!»

Это было его последней самостоятельной мыслью. Больше Кагеру вообще ни о чем не думал, а только смотрел на жемчужину, которая сияла, как звезда, в его руке. Его душу переполнял восторг, и ему казалось, что ничего прекраснее он в своей жизни не видел. Только что жемчужина была на ладони у Кагеру, а теперь Кагеру — на ладони у жемчужины. Потом ладонь сжимается — и сминает волю и разум многоопытного чародея с такой же легкостью, как пальцы — молодой листок. Сладить с ней — что пытаться оседлать горный обвал, направить поток лавы, остановить цунами. Жемчужина настоятельно требует отклика. Ей что-то нужно… «Я готов, — отвечает Кагеру. — Всё, что хочешь…»

Снаружи бушевала гроза. Гром гремел прямо над крышей, молнии били в деревья, в ставни хлестал ливень. Сихану не было до грозы никакого дела. Он не заметил даже подземный толчок. Самое важное происходило сейчас у него внутри. Ему казалось, что его вывернули наизнанку, и теперь он — не мокквисин Кагеру, а огненная жемчужина, что весь мир стал его телом, и он может сделать с ним все, что хочет. Дело за малым — захотеть…

Что спасло Кагеру? Может быть, собственная безалаберность? Он не привык следить за домом сам, по хозяйству за него всегда работали ученики, и за семнадцать лет бывший дом старосты прогнил весь, от крыши до крыльца. А может, помогло пожелание удачи, которым одарил его на прощание Херуки? Тряхнуло землю раз, второй — стены заходили ходуном, с потолка посыпались листья и сор, затрещали балки. На третьем подземном толчке проломилась крыша. Одна слега провалилась внутрь дома и ударила Кагеру по голове. Стукнуло так сильно, что сихан рухнул на пол как подкошенный.

Когда он очнулся, гроза уже прошла над ущельем, и теперь погромыхивало где-то на севере. Кагеру приподнялся, коснулся головы, поморщился от боли, нащупав шишку. В крыше возникла рваная дыра, в нее капала вода. Жемчужины не было.

— Пропала! — в панике сихан вскочил на ноги. — Потерял!

Кинулся шарить по полу, и вскоре с облегчением увидел — вот она, закатилась под столик. Остыла, погасла, молчит. Кагеру без сил опустился на циновку. Только теперь он осознал, что был на волосок от гибели. А то и от чего похуже.

«Повезло мне, — думал он, глядя сквозь дырку в мутное темное небо. — Сам бы уже не освободился… Попытайся я ей воспользоваться, как она сама меня призывала — „только пожелай“, — меня бы наверняка тут же разорвало бы в кровавые клочья, а душу… Похоже, жемчужина незаметно опутала мою волю, едва я взял ее в руки. Прав был Сахемоти, предупреждая меня, а я свалял дурака. Только дурак не остановился бы, как только увидел призрак. Мне ли не знать: первое, чего хочет разбуженный бог, — это еда!»

Кагеру посмотрел на жемчужину, матово мерцающую под столом, и содрогнулся.

«Да может, не было никакого бога, а только морок. Подманили меня этим богом, сбили с толку. Показали то, что я больше всего хотел найти…»

В голове было пусто и черно, словно внутри все выжгло молнией. Правая рука онемела по локоть, как после неосторожной работы с ядами. Избегая касаться жемчужины голой рукой, Кагеру поймал ее рукавом, как скорпиона, и бросил в плетеную коробочку. Впрочем, жемчужина, кажется, опять уснула.

«Скорее уж затаилась в засаде, — невесело усмехнулся мокквисин, глядя на нее. — Такая красивая, безобидная с виду. Мечта девицы…»

Кагеру закрыл коробочку и перевел дух.

«Эта жемчужина безопасна только для бога, подобного Сахемоти — да, может быть, для необразованного простофили, который считает ее обычной драгоценностью. И то пока он не попытается просверлить в ней дырку. А мне… лучше убрать ее подальше с глаз и забыть. Эх, а я ведь так и не успел разобраться, для чего она предназначена…»

Кагеру хотел убрать плетенку в кладовую, но не смог и оставил на столе. Ему было горько до слез. Он всегда считал себя человеком холодным, лишенным сожалений и сомнений, и не подозревал, что может так страдать всего лишь потому, что не удалось сладить с древним артефактом. Даже краем сознания Кагеру не догадывался, что это горькое отчаяние тоже внушено ему жемчужиной. Наконец усталость одолела его, и он заснул под монотонный шелест и бульканье дождевых капель.

Глава 40. Миссия Кагеру

Мокквисин проснулся поздним утром с мыслью о жемчужине. Щурясь от яркого солнца, бьющего сквозь бумажные ставни, он приподнялся на локте и протянул руку к стоящей на столе коробочке. Снял крышку, залюбовался мягким блеском бесовской драгоценности. Он не забыл вчерашнего, но случившееся почему-то больше не казалось ему таким уж страшным. Как будто кто-то нашептывал ему: «А давай еще раз попробуем! Теперь-то, с утра, с новыми силами, на свежую голову, наверняка получится…»

Внезапно Кагеру захлопнул крышку. Ему стало страшно.

Мокквисин решительно засунул коробочку в первый попавшийся ларь и вышел на крыльцо. Солнце уже высоко поднялось над горами. В ярко-голубом небе — ни облачка. В бурьяне, которым по пояс зарос двор старосты, трещали кузнечики. С гор веяло прохладой, под крыльцом стояли лужи от ночного ливня, но день обещал быть теплым.

«Как сегодня легко дышится, — отметил Кагеру. — Должно быть, пыль осела после дождя…»

Он вдохнул полной грудью, с удовольствием подставляя лицо студеному горному ветерку. «Что-то изменилось», — подумал он, возвращаясь в дом.

После солнечного двора дом показался сихану особенно сумрачным, а воздух — сырым и затхлым. Кагеру закашлялся, привычно скрючился, схватившись за горло… и выпрямился в изумлении. Горло не болело!

Он уже и забыл, что такое жить без боли. В первые годы после воскрешения малейшее движение доставляло колдуну адские страдания. Ему было трудно даже говорить и дышать. Проходили годы, плоть понемногу восстанавливалась, боль притупилась и стала привычной, но Кагеру понимал, что, скорее всего, ему суждено доживать прикованным к источнику огня калекой.

Покачав головой, Кагеру отправился готовить завтрак. И там его ожидало новое открытие — вернулось чувство голода. Прежде ему было всё равно, чем питаться. Теперь размоченный в кипятке ячмень показался ему самым вкусным, что он ел в жизни. Кагеру дочиста выскреб миску, но ему хотелось чего-нибудь еще… Уж не мяса ли? Точно, мяса!

Кагеру нервно рассмеялся. Он не ел его много лет, чуть ли не с детства, он и вкус-то его забыл, а тут нате — вспомнил!

«Где ж я возьму мясо? — спросил он сам себя. — Может, рыбу половить?»

Неожиданно ему вспомнился ледяной ручей в Скорпионьей долине, пятнистые зеленоватые форели, которых ловили его маленькие ученики. Пыльный, пахнущий прошлогодней зимой дом стал ему противен. Кагеру разыскал в сарае старосты острогу, прихватил с собой нож, кремень и кресало и отправился в горы.

Казалось, ноги сами несли его по заросшим тропинкам. С тропы разбегались скорпионы, в воздухе порхали бледные осенние бабочки. Кагеру сам себя не узнавал. Он не мерз и не уставал, он чувствовал себя так, словно ему подарили новое тело. Тот обгорелый старый колдун, который годами сидел, как паук, в заброшенном доме, питаясь дымом и ненавистью — разве это был он? Каких угодно последствий вчерашнего опыта он ожидал, но только не волшебного исцеления. Кагеру не спешил радоваться, поскольку знал — ничто хорошее не происходит просто так. Даром боги раздают только беды и несчастья.

Около полудня сихан вошел в ущелье, где когда-то находился его дом. Спустился к бывшим мосткам и постоял там, выслеживая темные силуэты рыб, но в воду лезть все же побоялся, только плеснул водой в лицо. Уходя с мостков, он заметил, что рядом охотится гадюка. Сихан наобум ударил острогой — и убил ее с одного удара. Потом он, недолго думая, разделал ее на плоском камне, порубил на кусочки, насадил на прутик и поджарил на костре.

Он не узнавал мир — вернее, узнавал его заново. Сожженному полутрупу было все равно — день ли, ночь ли за дверью, промозглая осень или цветущая весна, — лишь бы не погасли угли в очаге. Теперь он кожей впитывал каждое дуновение ветра, каждый солнечный луч.

«Подобно птицам, взмывают они в заоблачные выси и достигают небесного града, — сами всплывали в памяти Кагеру слова священного текста. — Подобно воде растекаются в дальние дали, подобно дракону возносятся вверх. Они молниеносно-мгновенны, силы их неистощимы…»

О ком был этот канон — о людях? О богах? Ах, да — о бессмертных…

За всё утро он ни разу не вспомнил о целительном жаре огня.

После умывания у него начала зудеть и шелушиться кожа, слезая чулком, как у змеи. Под старой, пергаментно-бледной, обнаружилась новая. «Этак я верну себе пятнадцать лет жизни, украденные у меня проклятым Мотыльком, — весело подумал Кагеру. — Спасибо тебе, Сахемоти, — совершил благодеяние, хоть и вышло случайно…»

Вдруг мокквисину пришла на ум простая мысль. Сахемоти, оставляя ему жемчужину, не мог не знать, что прикосновение к ней для человека губительно. Однако сихана он об этом не предупредил.

«Так я не зря опасался, что больше им не нужен!»

Благодушное настроение как рукой сняло. Кагеру, задумавшись, застыл у костра с куском змеиного мяса в руке. Если он больше не нужен Сахемоти, почему тот не позволил ему умереть на рифе? Не проще ли было отдать его на мучения Ануку?

Мысли Кагеру устремились в привычное русло. Знаток киримских древностей, богов и чародейских приемов, он с легкостью находил объяснения поступку Сахемоти, одно страшнее другого.

«Они могли провернуть со мной ту же шутку, что и я когда-то с Ануком. Допустим, в жемчужине заключен спящий демон… Поздравляю, Кагеру — тебе была уготована почетная роль пищи. Если бы не рухнувшая крыша, хозяином Сасоримуры был бы уже не я, а кто-то совсем другой в моем обличье. Слава богам, мне повезло, и все кончилось удачно… Так. Почему я, собственно, решил, что все кончилось? Тот, кто заточен в жемчужине, коснулся меня вчера — наверняка он попытается добраться до меня снова. Тогда ясно, почему он меня исцелил: гораздо лучше вселиться в молодое и здоровое тело, чем в старое и полумертвое… Успокоиться… Положение опасное, но не безнадежное. Моя душа пока в моей собственной власти, и я приложу все силы, чтобы она в ней и оставалась. А сил этих, благодаря жемчужине, основательно прибыло…»

Мокквисин вдруг осознал, что, проведя целый день в горах, он с самого утра ни разу не вспомнил о жаровне. Прежде, стоило ему удалиться от источника огня больше чем на полдня, он слабел, мерз и не мог думать ни о чем, кроме живительного пламени. Для проверки Кагеру протянул руки к костру, но жар углей показался ему в этот теплый полдень ранней осени неприятным и неуместным.

«А если попробовать так…»

Он спустился к ручью, зачерпнул воды в горсть и выплеснул ее в костер. Вода прибила язычки пламени, над пеплом поднялась струйка вонючего дыма. Кагеру стоял и пристально смотрел, как угасает источник его жизни. Теперь, если не будет разведен новый огонь, к завтрашнему утру он должен умереть. Но что-то подсказывало колдуну, что он не умрет. Кажется, он больше не зависит от Анука с его огненной магией!

Это было важнее и попытки его погубить, и нежданного исцеления. Это означало свободу.

В тот же миг он ощутил как бы незримое прикосновение.

— Эй, мокквисин! — прозвучал у него в голове знакомый голос.

Сихан резко обернулся — и увидел позади, на холме, большой дом на сваях. Его собственный дом, сгоревший почти двадцать лет назад.

На пороге стоял Сахемоти.

Точнее, не он, а его дух. Призрак бога на пороге призрачного дома.

— Иди сюда, — приказал бог-дракон. — Есть разговор.

Кагеру застыл на месте, стиснув в руке острогу. Этим утром произошло слишком много чудес. Кажется, приятные чудеса кончились и настал черед неприятных.

— Я дважды приглашать не стану, — приветливым тоном сообщил Сахемоти, спускаясь с крыльца.

— А я еще не совсем ополоумел, чтобы принять приглашение призрака, — ответил Кагеру, устремляясь к ручью. Самая простая защита от нечисти — текущая вода. Однако Сахемоти не собирался позволить мокквисину удрать. Как истинный призрак, он одним незримым движением оказался рядом, схватил его за руку и плавным рывком выдернул душу из тела, как морковку с грядки.

Два призрака сидели на веранде призрачного дома. Сквозь иллюзию, видимую только им одним, пригревало солнце.

— Как тебе это удалось? — спросил Кагеру, осматриваясь. — Ты прожил в моем доме всего несколько дней, и то был при смерти, но сумел воссоздать его в мельчайших подробностях…

Сахемоти усмехнулся.

— При чем тут я? Это память места. Я взываю — и пепел являет видения.

— А ты изменился, мастер Терновая Звезда. Стал вроде бы сильнее, чем до спектакля.

— Неизмеримо сильнее, — не стал скромничать Сахемоти. — Ты, наверно, уже догадался почему. Но чем меньше богов об этом узнает, тем лучше. Поэтому мы с тобой побеседуем как дух с духом, в тишине и тайне.

Несколько мгновений два призрака молча сидели на призрачной веранде. Кагеру видел, как сквозь иллюзию его дома пролетают стрекозы, охотясь за мухами.

— Хороший я тебе подарочек сделал? — заговорил Сахемоти. — Видишь, я держу обещания. Обещал тебе награду за верную службу — и ты ее получил. Правда, имела место попытка предательства, но мы ее великодушно забудем.

Кагеру ответил не сразу.

— Похоже, я снова тебе понадобился, — сказал он задумчиво. — Значит, жемчужина была не ловушкой, а испытанием… А если бы я умер? Это бы не изменило твоих планов?

— Нет. Хлопот бы прибавилось, это верно. Так что я рад, что ты уцелел. Догадливый и везучий колдун мне пригодится вдвойне. Мокквисин, где благодарность? Взгляни на свое тело там, в траве — ты выглядишь лет на тридцать пять. У тебя волосы почернели, румянец во всю щеку!

— Да уж, — невольно согласился Кагеру. — Это не уродливая огненная магия Анука.

— Это сила Тайхео. Ты еще не знаешь, на что она способна. Громовая Жемчужина — ключ к мировому океану. Мой персональный ключ, — со значением добавил он. — Но это не значит, что тебе нельзя время от времени, с моего позволения, черпать из этого источника.

— Ты же сам многократно говорил, что сила Тайхео — это сила Хаоса, не подвластная даже богам!

— Мало ли что я говорил, — нахально сказал Сахемоти. — Потом я расскажу тебе, как надо правильно обращаться с жемчужиной, чтобы она тебя не убила и не похитила твою душу. Но лучше всего тебе перед каждым разом обращаться ко мне. Позови — и я услышу.

— Ты что, выкупил меня у огненного демона?

— Кто говорит о выкупе? Этот маленький упрямец Анук ни за что в жизни не отказался бы от мести. Нынешнее тело окончательно его испортило…

Кагеру нахмурился.

— Где вы сейчас на самом деле? — спросил он.

— Я — в Асадале. Анук уже отправился на юг, в мятежные провинции. А я нарочно задержался.

— Так ты попросту украл меня?!

Сахемоти ухмыльнулся.

— Я скажу ему, что ты погиб. Что был пожран демоном Тайхео и отправился в Донную страну. Ему понравится.

Кагеру покачал головой.

— Ты зря недооцениваешь Анука. Это не смертный, которого можно использовать и выбросить. Если правда откроется, он создаст тебе немало неприятностей. Не лучше ли прикончить его, пока не поздно? Я охотно помогу…

— От него уже давно больше беспокойства, чем пользы, — согласился Сахемоти. — Но не забывай, что все-таки он мой брат.

Кагеру покачал головой и подумал, что никогда не поймет Сахемоти. Будь у него такой же опасный брат, он бы избавился от него еще в детстве.

— А тебя мы спрячем, — продолжал Сахемоти. — Жемчужина сделает тебя невидимым для Анука, разве что он столкнется с тобой нос к носу. Но этого не будет. Империя слишком велика для таких случайностей.

— Так мы отправляемся в империю?

— Вот именно. Ты выедешь немедленно. Я чуть позднее и с юга — мне еще надо как-то отделаться от Анука. В Сонаке мы с тобой встретимся, а дальше наши пути разойдутся. Я останусь в столице изучать обстановку. А ты поедешь в горы Чирисан, на Каменную Иголку.

Кагеру невольно вздрогнул. Сахемоти смотрел на него, ухмыляясь. Он знал, о чем — точнее, о ком, — думает мокквисин.

— Наш малыш Мотылек засиделся в монастыре, — сказал бог-дракон. — Каждый лишний день в этих пропитанный святостью стенах идет ему и нам во вред. Пора его оттуда выкурить.

— Каким образом?

— Об этом подумай сам. Вымани его, припугни… Можешь привлечь Тошнотника. Пусть волк погоняет его по горам, — направление я тебе потом покажу по карте, — а в итоге Ким должен попасть в Долину Цветов. Самое подходящее место, чтобы восстановить колдовские и воинские навыки и избавиться от излишнего мягкосердечия, да и завести связи в высшем обществе мальчику не помешает…

— Не понимаю, о чем ты.

— Не важно. Ты получил задание. Выполнишь — будет награда. А ты знаешь, что я свое слово держу.

Кагеру снова опустил глаза — на этот раз, чтобы скрыть подступившую злость. Он уже достаточно хорошо знал Сахемоти, чтобы понимать — за его вежливой просьбой, как и за руганью Анука, скрывается одно и то же — приказ, не подлежащий обсуждению. Дубинкой и добрым словом можно добиться большего, чем просто дубинкой, гласит пословица. Только, в отличие от брата, Сахемоти не размахивает дубинкой почем зря, а прячет ее в рукаве…

— Могу ли я сам назвать награду?

— Разумеется. Что ты хочешь получить?

Кагеру усмехнулся.

— Ты, конечно, полагаешь, что я попрошу голову Мотылька. Не беспокойся, не попрошу, даже если бы хотелось — потому что ты никогда мне его не отдашь. Я ведь знаю его родословную и догадываюсь, зачем он тебе нужен. Ким Енгон, сын Инаги Ивовый Цвет, наложницы императора. Кто же его отец — гвардеец Сеннай или сам Великий Неименуемый? Тебя устраивают оба варианта, а лучше всего — неопределенность. Ты устроишь в империи смуту и приведешь его на трон — верно, хранитель династии? А как только Ким вступит на путь власти, ты сам убьешь любого, кто на него покусится.

Сахемоти не ответил, глядя на мокквисина с непонятным выражением.

— Вот именно — «как только вступит», — кивнул он. — Каковы же будут твои пожелания?

— Отдай мне Мисук.

— Э… Заколдованную кошку?

— Ее давно расколдовали. Это горная фея, невеста Кима.

Сахемоти почесал в затылке.

— Интересные сведения… Я их как-то упустил.

— Так отдашь?

— Почему бы нет? Забирай. Если, конечно, сможешь взять и удержать.

Два призрака ударили по рукам.

— У меня есть для тебя еще один небольшой подарок, — заговорщицки сообщил Сахемоти. — Силы Громовой Жемчужины неисчерпаемы; как и для океана, для нее нет больших и малых дел — все одинаково важны. Ты поторопился погасить костер, он понадобится тебе еще раз. Когда мы закончим разговор, разожги его и вызови своего волка. А теперь пойдем, я помогу тебе вернуться обратно в тело…

— Тошнотник!

Из рдеющих углей навстречу ладони колдуна привычно высунулась черная голова демона-волка. Горячий нос коснулся кожи, фыркнул и отпрянул, словно не узнав запаха хозяина. На миг Кагеру показалось, что волк собирается удрать.

— Тошнотник, иди сюда! — приказал он, хватая зверя за шкирку.

Рука наткнулась на жесткую, влажную шерсть. А потом костер словно взорвался изнутри. Во все стороны полетели угли, над поляной раздался звериный рев ярости, страха и боли. Перепуганный Тошнотник попытался нырнуть в костер, но не смог — пламя его больше не принимало. Оно выталкивало его из себя, не питая, как раньше, а убивая. Оно больше не считало его своим, оно его не узнавало — и неудивительно.

Что творилось с волком? Он давно уже перестал быть тем молодым черногривым ямайну, которого Кагеру когда-то встретил в северных горах. Но теперь сила Тайхео преобразила его еще раз. Среди углей, на взрытой когтями земле, стояло чудовище. Вдвое крупнее обычного волка, с клыками длиной в палец, с горящими глазами. От чудовища пахло морем; соленая вода стекала с него на траву.

«Вот так сюрприз, — в легкой панике подумал Кагеру, пятясь от костра. — И что мне с ним теперь делать? Он же не узнает меня!»

В следующий миг на него обрушился мрак. Верх и низ поменялись местами; мокквисин обнаружил, что лежит на земле, а над его лицом нависает распахнутая пасть монстра.

«Ну спасибо, Сахемоти», — успел подумать чародей.

Мокрый язык коснулся его лица. Потом еще раз. Слюна зверя пахла сырой рыбой. Тошнотник, ласково повизгивая, вылизывал хозяина.

Кагеру перевел дух и обнял его за шею.

— Хватит дурачиться, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Пора собираться. Как в старые добрые времена, мы отправляемся в странствие. Мы идем мстить.

Эпилог

В воздухе пахло нагретой пылью и сухой соломой. Лежать было горячо и колко. Горячо сверху, колко снизу. Ким разлепил глаза и пошевелился. По телу разливалась ноющая боль. Ким приподнялся, упираясь в землю, и с трудом сел. Во рту было сухо, страшно хотелось пить, а платье почему-то было насквозь мокрое. Голова шла кругом, во лбу пульсировала боль. Ким попытался к нему прикоснуться и едва не заорал — показалось, влез руками в открытую рану. Кисти превратились в сплошной синяк — распухли и почернели.

Ким огляделся и обнаружил, что вокруг него — скошенное поле. Во все стороны до самого горизонта, куда ни глянь, уходили тускло-желтые равнины. Ким немало путешествовал по империи, но эта местность была ему совсем незнакома. На севере вдалеке голубела горная гряда. В нескольких ри к югу виднелась деревня — белые домики в тополях. Небо было высоким и бледно-голубым: задумчивое, осеннее.

— Поле скошено, — пробормотал Ким.

Его, словно ледяной водой, окатило ужасом. Мисук! Где бы он ни оказался, лето миновало. Удалось ли ее спасти, или она давно мертва?!

Словно в бреду, Ким поднялся и побрел через поле. Рыхлая земля проседала у него под ногами, ломались одинокие колосья, рвались паутинки. Шагов через двести он выбрался на проселок, начало и конец которого потерялись в полях. Солнце стояло высоко и пригревало совсем не по-осеннему. Одежда Кима понемногу высохла и покрылась налетом серой пыли, а он всё шагал и шагал.

Если бы Ким смотрел не только себе под ноги, то обязательно заметил бы, как впереди на проселке появилось облако пыли. Только когда задрожала земля и послышались окрики, Ким поднял голову. К нему приближался большой конный отряд.

Это были совсем не те конники, которых пожелаешь встретить на пустой дороге одинокому путнику. Да и торговый обоз такой встрече не больно бы обрадовался. По дороге двигалось пестрое воинство, одновременно смешное и грозное. Лошади, упряжь, одежда, оружие, казалось, нарочно были собраны здесь из всех сословий и всех провинций. Кто-то на роскошном боевом коне под бархатной попоной, а кто-то — на заморенной кляче, с упряжи которой тщательно спороты знаки полковой принадлежности. Одни — в парче и шелку, другой — босой и с ржавой косой на плече. На головах повязки, на рожах шрамы. Словом, разбойники.

В другое время Ким, несомненно, задумался бы, почему разбойная вольница нагло, не скрываясь, едет через поля среди бела дня. Но теперь он так и шагал, понурившись, пока не уперся грудью в древко копья. Ким поднял голову и увидел, что он со всех сторон окружен конными, а прямо перед ним возвышается здоровенный детина: плечи — как ляжки, ляжки — как бочки, одет, как князь, только платье явно с чужого плеча, и отстирать от крови его забыли. Нос картошкой, густые усы, мохнатые брови, на макушке шлем со стрелой. Руки до самых ногтей покрыты замысловатыми татуировками. Не нужно глядеть дважды, чтобы понять, кто он такой.

— Гляньте, какой важный, — насмешливо сказал кто-то. — Прет, как бык, и дороги не уступает.

— Поучить его вежливости?

— А кафтан-то на нем золотом расшит…

— Вам бы, душегубам, только учить, — добродушно пророкотал татуированный усач. — Сейчас я с ним сам побеседую. Что-то мне странно, откуда он тут такой взялся, один да пеший. Я таких странностей не люблю… Эй, малец! Ты кто такой? И где свиту потерял?

Ким вгляделся в насупленную разбойничью рожу — и вздрогнул.

— Чинха? — неуверенно спросил он.

Конники загомонили. Вожак наклонился с седла, присмотрелся и расплылся в улыбке.

— А я-то решил, что показалось! Думал, на старости лет призраки являться начали! Да это же малыш Ким, воспитанник Енгонов! Вот так встреча! Представьте, братья — вот с этим заморышем мы когда-то сдавали экзамены на должность…

— Это ты-то сдавал экзамен? — усомнилось сразу несколько «братьев».

— Небось думали, что я неграмотный, как вы? Нет, я и священные тексты читал…

— И как, понял что-нибудь?

Чинха только отмахнулся — и вновь перенес внимание на Кима.

— Ну и дела, — протянул он, сверля его взглядом. — Сколько лет, а ты все такой же. Прямо колдовство…

— Да и ты не особо изменился, — равнодушно ответил Ким. — Какой был, такой и остался, и безо всякого колдовства.

Разбойник самодовольно ухмыльнулся.

— Я слышал, что ты ушел в монастырь.

— Так и было.

— Что-то не похож он на монаха, — сказал кто-то. — На княжеского сынка вот похож. Примерно такого мы на прошлой неделе прирезали в той усадьбе…

— Да при чем тут монахи, — перебил его другой брат. — Он же клейменый. На лоб его гляньте.

— И руки от колодок распухли!

— Всё равно — не похож он ни на монаха, ни на вольного брата… — упрямо повторил первый.

— А кто их сейчас разберет? — задумчиво произнес Чинха. — Время-то какое! Вот ты, — он ткнул толстым пальцем в одного из братьев, с постным лицом и с огромным мечом за спиной. — Похож ты на монаха?

— Похож! — заорали остальные. — Он и есть монах!

— Вот видите. Нельзя судить о человеке по платью. А вот по этому, — палец Чинха уперся в лоб Киму, — можно! Сразу видно, что человек пострадал от произвола властей. А поскольку мы — борцы с несправедливостью и защитники всех обиженных, то добро пожаловать к нам в отряд!

В отряде началось движение.

— Эй, садись ко мне за спину, обиженный, — предложил кто-то.

«А если я откажусь, здесь прикончите или привяжете к лошади и потащите на веревке?» — подумал Ким. Вслух он спросил:

— Что это за местность? Какая провинция?

— Западный Миран, — удивленно ответил Чинха. — Хорошо же тебя обработали! Кому ты попался, малыш Ким — желтым или белым?

— Или может, ты сам за желтых, и мы зря с тобой тут время тратим? — грозно спросил кто-то.

— Он из Енгонов, — сказал Чинха. — Енгоны — Лунный двор, ты, дубина. А клеймо на нем старое императорское. Странно, что его вообще живым отпустили. На той неделе белые официально объявили и синих, и желтых воплотившимися демонами и теперь режут всех подряд…

— Братья, не путайте меня! Мы-то нынче за какой двор — Солнечный или Лунный?

— Со вчерашнего дня — за Лунный. Кажется…

— Подождите, — проговорил Ким. — Объясните мне, что происходит. Я был… в тюрьме. Я ничего не знаю. Что за Лунный двор? Кто такие белые и желтые? Что творится в империи?

— Нету больше никакой империи, — сказал Чинха. — Повсюду одни только хаос и безвластие. Полгода назад Енгоны объявили, что Солнечная династия утратила Мандат Неба, и устроили переворот, и теперь у нас два двора: Солнечный и Лунный. А есть еще Небесный Город и столица, где окопались Идущие в Рай. И все непрерывно грызутся между собой. Ах, да — еще на северной границе снова волнения… ну, Киримский архипелаг отложился еще в начале лета…

— Так это, получается, гражданская война?

— Она самая.

Губы Кима скривились в недоброй улыбке.

— Что ж, прекрасно.

…Примечание.

В тексте использованы фрагменты японской сказки «Урасима Таро» и отрывки из гимна Ли Бо «Рассвет и закат».

Content

Анна Гурова
Громовая жемчужина

Пролог

Глава 1. Меч бессмертного

Глава 2. Старец Чумон

Глава 3. Путь на вершину

Глава 4. В гостях у старицы Ямэн

Глава 5. Время отдавать долги

Глава 6. Секреты Касимы

Глава 7. Мастер Терновая Звезда

Глава 8. Приятные воспоминания ночью у моря

Глава 9. Полет в преисподнюю

Глава 10. О том, как в долину Каменной Иголки проникло зло

Глава 11. Ямайна

Глава 12. Охота на Кима

Глава 13. Запретная тропа

Глава 14. Пятое Предписание

Глава 15. Исцели себя сам

Глава 16. Дети ветра и луны

Глава 17. Божество в поисках памяти

Глава 18. Хозяйка приливов

Глава 19. Соглядатай

Глава 20. А тем временем Кагеру…

Глава 21. Шпион на сосне

Глава 22. Битва

Глава 23. Ким в лагере хваранов

Глава 24. Там, за частоколом

Глава 25. Драконья маска

Глава 26. Яшмовое зеркало

Глава 27. Встреча в день Голодных духов

Глава 28. Наказание Кагеру

Глава 29. Предложение, от которого не отказываются

Глава 30. Охота на невидимку

Глава 31. Посвящение

Глава 32. Канун представления. Репетиция в масках

Глава 33. Представление начинается

Глава 34. Донная страна

Глава 35. Хвараны возвращаются в Сонак. Первое убийство

Глава 36. Переписанная клятва

Глава 37. Очищение от скверны

Глава 38. Ловушка

Глава 39. Прикосновение к силе

Глава 40. Миссия Кагеру

Эпилог