Алла Полянская

Часовой механизм любви

© PR-Prime Company, 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Лучше быть жестоким, когда в сердце живет зло, чем ненасилием прикрывать бессилие.

Махатма Ганди

Быстрые шаги за дверью, тихие голоса, грохот металлической каталки, звяканье инструментов – все где-то там, за дверью, обычный больничный шум. Инна уже привыкла к этим звукам, как и к запаху больницы. И хотя палата, в которой она сейчас находится, оборудована с претензией на уют, больница есть больница.

– Я хочу знать, какие у нас перспективы.

Молодой врач вздохнул, и, стараясь не смотреть ей в глаза, принялся рассказывать о нервных окончаниях и прочей лабуде, но Инна хотела услышать совсем не это. Ей нужна конкретика, а не пространная научная муть, в которой она не смыслит ни аза.

– Док, вы мне по-людски можете объяснить, станет ли она когда-нибудь прежней?

– Дело в том, что я не знаю. – Доктор наконец посмотрел ей в глаза. – Наркотик нарушил некоторые связи в ее мозге, и я не могу сказать, восстановятся они или нет. Девушка долгое время жила в состоянии сильного стресса, и, возможно, она просто не хочет оттуда возвращаться.

– Откуда?

– Инна, она где-то там, внутри своего тела. И она не желает возвращаться. Кто знает, сколько времени пройдет, когда она захочет, и случится ли это вообще.

– Я бы точно не хотела, паршивое место – наш мир. – Инна старалась говорить спокойно. – Ладно, я побуду с ней немного.

– Конечно. Может, она отреагирует на ваш голос.

Инна села у кровати и посмотрела на Верочку. Бледное личико и взгляд глаз цвета неразбавленного виски, осененных длинными ресницами, – такой далекий и пустой. Инна взяла расческу и, осторожно разбирая пряди, причесала лежащую.

– Солнышко, ты должна вернуться. – Инна гладила бледные щечки Веры. – Слышишь, птичка моя, вернись ко мне, я очень соскучилась. У нас дома теперь живет очень необычный кот… помнишь, ты всегда хотела кота, а я была против, потому что это большая ответственность… ну а теперь он есть, и ты должна его обязательно увидеть. Где ты прячешься, малыш? Ты нужна мне, возвращайся, слышишь?

Аппараты, подсоединенные к телу девушки, равнодушно попискивали. Инна в отчаянии сжала ее пальцы – неужели доктор прав, и сущность Веры блуждает где-то внутри нее самой и не хочет возвращаться?

– Послушай меня, детка. – Инна взяла в руки слабую ладошку с тонкими пальчиками. – Они за это заплатят. Я обещаю – они заплатят за все. Даже не сомневайся. А когда я тебе расскажу, как это было, ты вернешься ко мне.

Инна понимает, что ей пора уходить, но уйти вот так, не переговорив снова с врачом, она не может. Хотя ничего нового он ей не скажет, это понятно.

– Док, как вы думаете, мозг ее функционирует?

– Я вам уже говорил. – Врач поправил очки и прошелся по кабинету. – Она самостоятельно дышит, но не реагирует на внешние раздражители. Томограмма показала, что мозг не поврежден, и все тесты указывают, что мозговая активность есть. Но процессы торможения, вызванные наркотиком, не дают ей вернуться. Так что это все вопрос времени, понимаете?

– Да.

– Послушайте, я знаю, как вам тяжело.

– Нет, не знаете!

– И тем не менее. У меня есть дочь, и я… мне подумать страшно, что вы сейчас чувствуете. Но вы никак ей не поможете, даже если перережете мне глотку за то, что мои ответы – не совсем то, что вы хотите услышать, я не люблю вселять в людей ложные надежды. Но как врач и как человек я надеюсь на лучшее, надейтесь и вы. Все равно ничего другого нам больше не остается.

Инна понимает, что зря наехала на врача, но ей нужно выплеснуть на кого-то бессильную злость, и он просто попался под руку, он это тоже понимает, и от его понимания ей становится еще хуже. Но доктор – все, что у нее есть, чтобы надежда не угасла.

– Послушайте. – Он дотронулся до ее плеча. – Мы делаем все возможное, и рано или поздно она среагирует на терапию. Я просто не могу сказать когда.

Инна кивнула. Конечно, нужно время. Ключевое слово – время, и у кого-то оно закончилось.

1

Ангел качнулся над дверью лифта и угрожающе махнул позолоченным тромбоном. Егор поморщился – праздничная мишура, призванная, по замыслу украшателей, создавать хорошее настроение, вызывала у него глухое раздражение и подспудный протест. Он не признавал этого праздничного сумасшествия, не разделял щенячьей радости оттого, что подошла некая дата, которую принято отмечать скопом – обмениваться сувенирами, место которым на помойке, устраивать корпоративные посиделки, на которых сотрудницы, плюнув на дресс-код, будут отсвечивать сиськами разной степени эстетичности и скучными ногами, а офисные мачо будут пить водку и трескать салат «оливье» так, словно ничего вкуснее в жизни не пробовали. И кто-то обязательно нарежется до синих слоников и примется чудить. А на следующий день все будут доедать подсохшие бутерброды и, тихо смеясь, вспоминать прошлый вечер.

Нет в этом ни смысла, ни практической пользы.

Егор вошел в лифт, на ходу расстегивая пальто. В кабине пахнуло духами, причем не какими-то определенными, а смесью разных – видимо, недавно ехали женщины. Егор чихнул и раздраженно хмыкнул – женщины вообще стадные существа. Выйдя из лифта, он пересек коридор и вошел в большой холл, где располагался офис. Его кабинет находился на двенадцатом этаже, в конце коридора, и чтобы попасть туда, ему приходилось подниматься по лестнице и проходить сквозь строй любопытных женских взглядов. Как-то так получилось, что в фирме большая часть сотрудников – именно женщины. Егор вошел в приемную – там было пусто, сумка секретарши стояла на тумбочке у стола, значит, она уже пришла. Егор мельком взглянул на подоконник – так и есть, большой зеленой лейки на подоконнике не видно – видимо, Наталья вышла, чтобы набрать воды. Зачем-то ей понадобилось заводить в приемной и у него в кабинете уйму цветов, за которыми она трогательно ухаживает. Воду для полива она специально отстаивала в баке, который стоит под лестницей, ведущей на второй этаж. Егор никогда не мешал ей в этом, хочет – пусть развлекается, каждому свое.

Сняв пальто, он определил его в шкаф и мельком заглянул в зеркало – гладко выбритый подбородок, светлые глаза, короткий прямой нос. Ничем не примечательное лицо, так он всегда считал. Егор провел ладонью по коротко стриженным волосам, светлым, почти белым. Как только они хоть немного отрастают, начинают торчать во все стороны, словно иглы у дикобраза, а потому он вынужден следить за прической с особой тщательностью. Раз в две недели парикмахер стрижет его, и Егор тратит на эту процедуру почти час своего времени.

В приемной мельтешила секретарша – притащила лейку и поливала цветы. Егор знал, что сейчас на рабочих местах сотрудники включают компьютеры, дамы красят губы, кто-то включает чайник для утреннего чаепития. Так было вчера, и позавчера, и завтра будет точно так же. И ни в чем нет смысла.

– Матрица какая-то… – Егор открыл свою почту. – Наташа, кофе принеси, пожалуйста.

– Сейчас, Егор Алексеевич. – Голос секретарши совсем не вяжется с ее внешностью. Она невысокая, субтильная, а голос у нее глубокий, грудной, словно не говорит она, а песню поет. – Вам печенья принести?

– Давай и печенье, чего там.

За те два месяца, что он здесь работает, Егор уже почти привык к своему кабинету, похожему на уголок ботанического сада, и к Наталье, оценив ее пунктуальность и аккуратность. Эта работа была именно тем, что он хорошо знал и умел делать, просто раньше в его жизни был совсем другой город, другое место, другие люди. И он отчасти скучал по своей старой жизни, где все было давно и прочно налажено, но вернуть ее уже не мог. Не хотелось возвращать, чтобы не вспоминать то, что он приказал себе забыть. Он все так же плохо спал, это осталось неизменным – снотворное прочно поселилось в его шкафчике в ванной, и переезд ничего не изменил.

– Ваш кофе, Егор Алексеевич.

Наталья поставила перед ним небольшой поднос с белой керамической чашкой и таким же белым кофейником, полным отличного кофе. На тарелочке горка печенья, оно явно домашнее.

– Печенье сама пекла?

– Ага. – Наталья поправила салфетки. – Своим мальчишкам сегодня утром затеялась, они у меня любят свежее печенье, и как-то много получилось, решила на работу взять, вас угостить. Кушайте, Егор Алексеевич.

Прежняя его секретарша ничего не пекла. Она забывала отправить почту, путала документы, грубила посетителям, но изгнать ее не было никакой возможности, потому что за ее спиной стояла его мать, которой наглая девица приходилась не то троюродной племянницей, не то другой седьмой водой на киселе, но… да какая разница. Все в прошлом.

– Егор Алексеевич, там девчонки спрашивают насчет завтрашнего мероприятия.

Егор вздохнул. На прежней работе все было совсем по-другому. Заказывался ресторан, нанимали массовика и музыку, и «мероприятие» гудело самостоятельно, можно было незаметно слинять оттуда и поехать кататься по городу. Он любил Питер – он там вырос, помнил его улицы столько, сколько помнил себя, и сейчас очень скучал именно по городу, а не по людям.

Здесь все не так. Фирма занимает помещения на двух последних этажах в офисном здании, построенном не так давно, и здесь есть зал для таких «мероприятий». В обычное время там демонстрируют товар, но когда назревает праздник, витрины и полки выносят, ставят столики и отрываются всем коллективом.

Так, по крайней мере, объяснила секретарша. Сам он пока не присутствовал на этих посиделках – не было случая, но 8 Марта для многих офисных сидельцев – святое дело, чтобы поддержать дух корпоративного единства.

– А что там с празднованием?

– Завтра надо бы в обед поехать докупить продуктов и напитки забрать, мы уже деньги перечислили, Андрей согласился на машине их подвезти, и…

– Ну, пусть. Наташ, не вмешивайте меня в эту возню. Надо как-то организоваться – организовывайтесь, меня это не касается. Позови Ираиду Андреевну, пусть принесет расчеты по новому проекту, она знает. И скажи юристам, что я хочу видеть договор с «Омегой».

– Хорошо, Егор Алексеевич.

Наталья выскользнула из кабинета, оставив его наедине с кофейником. Он налил себе еще кофе и откусил печенье. Оно оказалось сладким, хрустящим и таким вкусным, что Егор мигом расправился с ним, посетовав, что маловато. Без кофе он не мог функционировать – ночи оставляли у него ощущение тяжелого забытья, снотворное уже не помогало, днем без кофе он просто засыпал. Однажды он решил обмануть себя и прилег днем в надежде, что сонливость, одолевающая его, возьмет свое, и он поспит, но не тут-то было! Пока сидел за столом, клевал носом, но стоило прилечь – сна как не бывало. Егор уже перестал бороться с этим, просто всякий раз, глотая снотворное, вздыхал – поможет на пару часов, а потом снова он будет ворочаться в полусне, придавленный душной темнотой.

Он не любил темноту.

Дел сегодня предстояло много, Егор покосился на кипу бумаг, принесенных Натальей, и подумал, что нужно обязательно успеть до вечера закончить все дела. Завтра день насмарку, коллектив исступленно празднует 8 Марта, неотвратимо наступающее тяжелыми шагами: подарки сотрудницам и «мероприятие», будь оно неладно. Все бы ничего, но ему предстоит произнести речь, а он этого не любил никогда. Еще и коллектив, привыкнуть к которому он так и не смог, да и не хотел. Его напрягало их любопытство, возня, какие-то подводные течения, которые он иногда чувствовал, но вникать не собирался. Он всегда был убежден, что на работе надо работать, а не дружбу дружить, но так никогда не получалось, и его это раздражало.

– Егор Алексеевич, вызывали?

Главный бухгалтер Ираида Андреевна, полная дама с аккуратной рыжеватой стрижкой, проскользнула в кабинет и уютно расположилась в кресле напротив его стола. Егор никогда не любил толстых теток, считая, что процент жира в организме вполне под силу контролировать любому мыслящему индивиду, но Ираида Андреевна его не раздражала. Она была похожа на учительницу младших классов – аккуратно и со вкусом одета, умело подкрашена, у нее ухоженные руки и улыбчивые карие глаза, небольшие и внимательные. В свои пятьдесят восемь лет она могла дать фору любой молоденькой карьеристке, и менять ее на длинноногую девицу, переполненную знаниями о корпоративной культуре, которых у нее в голове гораздо больше, чем собственно профессиональных знаний, Егор не собирался. Он вообще не понимал, к чему возня вокруг возраста или внешности сотрудников. Как говорится, вам шашечки или ехать? Если человек выполняет свою работу удовлетворительно, нет смысла менять его на том лишь основании, что есть кандидат просто моложе.

– Егор Алексеевич, расчеты я сделала, решение принимать вам. – Ираида Андреевна положила принесенную папку с файлами ему на стол. – Таблицы перебросила в вашу папку на сервере, посмотрите. Цифры неплохие получились.

– Хорошо. – Егор покосился на гору бумаг в лотке. – Давайте обсудим основные показатели, и я сегодня приму решение.

Ему нравилось то, что он делал. Весь мир представлялся ему гигантским рынком, на котором туда-сюда курсируют контейнеры с товаром и потоки денег. И это движение подчиняется логичным и строгим законам, где нет места сантиментам и прочим неуставным отношениям. Что-то в корпоративной этике, безусловно, есть – она как раз и направлена на то, чтобы люди на работе не заводили никаких личных отношений, которые только мешают выполнению профессиональных функций.

– Егор Алексеевич, к вам юрист.

Наталья взглянула на поднос с кофейником, и Егор кивнул – можно забирать. У них с Натальей сложилась своя сигнальная система, она очень быстро поняла, что от нее требуется как можно реже напрягать его бытовыми вопросами.

– Пусть войдет.

Он надеялся, что придет Федор, молодой и очень умный парень, с ним ему было спокойно и просто. Но в кабинет вошла Инна Шатохина, высокая полноватая шатенка с мягкими манерами сытой пантеры и непроницаемым взглядом золотисто-карих глаз на абсолютно белом лице. Кожа у нее была настолько белая, что казалась искусственной. Егор внутренне поежился – Шатохина его напрягала, он и сам не понимал чем, но в ее присутствии он терялся и чувствовал себя как провинившийся школьник перед завучем, хотя Инна была моложе его.

– Я изучила присланный договор. – Она смотрела на него ничего не выражающим взглядом. – Я отметила спорные моменты, там есть несколько пунктов, которые нам никак не годятся, и если мы будем составлять протокол разногласий, нужно сейчас их обсудить.

Егор молча взял аккуратно помеченный заметками текст договора. Они были толковыми и, как всегда, написаны на полях четким почерком Шатохиной. Они напоминали Егору о том, что эта неприятная дама умна и умеет добиваться своего. Он уже знал, что все черновики, помеченные таким образом, она хранит у себя в сейфе. Как-то раз ему случилось поспорить с ней насчет ранее подписанного ими договора, и Шатохина в два счета доказала ему, что это он зевнул, отклонив ее предложение – просто принесла такой вот черновик, который не хранил бы ни один нормальный человек. А Инна сохранила, и Егор убедился, да, он сам перечеркнул предложенный ею пункт, и вышло так, как она и предупреждала. С тех пор Егор очень осторожно относился к Шатохиной, думая о том, что корпоративная этика, конечно, требует держать на работе эту стервозную бабу, потому что она в своем деле собаку съела, но он бы с огромным удовольствием избавился от нее, если бы позволил дать волю своим эмоциям.

– Хорошо. Оставьте мне это, я почитаю и подумаю. Инна Кирилловна, скажите Федору, пусть зайдет ко мне.

– Прямо сейчас?

– Да, пусть сейчас зайдет.

Корпоративная этика, конечно, вещь хорошая, но не нравится ему эта баба, хоть убей. Что-то есть в ней такое, что заставляет его чувствовать себя при Шатохиной неуверенно. И если появится возможность избавиться от нее, он это сделает.

Шатохина пошла к двери, и он с неудовольствием посмотрел ей вслед – сколько ей, тридцать пять? А корму отрастила, как у парусного линкора. И сиськи размера третьего, а то и больше. Ноги, конечно, приличные, но подумать даже страшно, кто к этой фурии вообще способен приблизиться. И если сейчас Федор с ним согласится, то он заменит Шатохину – просто переведет ее в филиал, может, даже с повышением. Лишь бы никогда больше не ежиться под ее холодным взглядом.

Он пролистал принесенный Шатохиной документ. Конечно, она свое дело знает: все подводные камни, рифы и мели она заметила и обошла, и надо быть дураком, чтобы с ней не согласиться. А вот согласятся ли контрагенты… Егор злорадно ухмыльнулся – переговоры будет вести сама Шатохина, а она так умеет все обставить, что все ее предложения контрагенты принимают. Нет, убирать ее нельзя, другую такую акулу пойди потом найди. Но прощупать ее не мешает, а потому он просто расспросит Федора, который работает с ней в одном кабинете. Ковалев отличный парень, улыбчивый и открытый, с ним все гораздо понятнее.

– Вызывали, Егор Алексеевич?

Высокий, плотно скроенный, с короткой аккуратной стрижкой Федор Ковалев представлял собой отличный экземпляр молодого поколения офисных бойцов. Одет не официально, но очень строго, всегда деловой и пунктуальный, с открытым взглядом больших карих глаз и застенчивой улыбкой, он располагал к себе моментально. Егор в толк взять не мог, как Федор вообще может долго находиться в обществе Шатохиной, а они работают бок о бок почти год, судя по документам отдела кадров, и пришли практически одновременно.

– Федор, как у нас обстоит дело с иском против ликеро-водочного завода?

– Слушанье послезавтра, у нас все готово. – Федор усаживается, повинуясь приглашающему жесту Егора. – Мы предполагаем, что все будет хорошо. Но это суд первой инстанции, и они однозначно будут подавать апелляцию.

– Зачем? Ты же говоришь, что все в нашу пользу?

– Чтобы время потянуть, Егор Алексеевич. – Федор улыбнулся. – Прислать вам документы или просмотрите дело?

– Нет, я его уже видел. – Егор нажал на кнопку, вошла секретарша. – Наташа, сделай еще кофе. Федор, ты будешь?

– Да, спасибо.

– Наташа, кофе нам обоим. – Егор повернулся к Федору. – Насколько затянется дело, как ты думаешь?

– Если все решится с одного слушания, то думаю, что с учетом апелляций за три-четыре месяца мы получим решение, позволяющее нам взыскать долг и штраф. Но они могут послезавтра не явиться в суд. Или потребовать экспертизы подписей на накладных. Многое можно сделать, чтобы затянуть процесс, а тем временем инфляция обесценит сумму долга, и я не знаю, сможем ли мы его проиндексировать и получить нужное решение, для этого необходимо будет доказать, что они специально затягивали дело.

– Понятно. Перспектива так себе.

Наталья поставила на стол поднос с кофейником и двумя чашками. Егор вышел из-за своего стола и сел напротив Федора.

– Сахар?

– Да, спасибо. – Ковалев бросил в чашку два куска рафинада. – Хороший кофе.

– Я плохого терпеть не могу. – Егор отхлебнул из чашки, наслаждаясь вкусом напитка. – Наталья немного корицы добавляет и какао, вот и получается такая штука. Федор, возможен ли вариант, что они предложат мировое соглашение?

Егор тянул время, не зная, как приступить к вопросам о Шатохиной. Он может попросту расспросить секретаршу, но тогда его интерес станет известен кому угодно – Наталья непременно сболтнет, бабы все такие, совершенно не способны держать свои рты закрытыми. Но и Федор не должен заподозрить, что совсем не ради грядущего слушания он вызван в кабинет шефа.

– Сумма для них не критическая, могут и предложить.

– Тогда пусть платят в течение четырех месяцев частями. Разбей долг и составь график, если они согласятся, нам это будет выгодней, чем годами с ними судиться.

– Я могу Инну Кирилловну попросить позвонить им. Она поговорит и, возможно, мы представим в суд уже подписанное мировое соглашение.

– А сам-то что, не уговоришь?

– Они меня уже знают, а с Инной Кирилловной пока не работали, договор заключался до того, как мы пришли сюда. Шатохина гораздо эффективнее, чем я, умеет вести переговоры.

– Ну да. – Егор побарабанил пальцами о столешницу. – Она толковая. Как тебе с ней работается, не в напряг?

– Ну что вы, Егор Алексеевич. – Федор удивленно округлил глаза. – Инна Кирилловна – милейшая женщина, редкой доброты человек.

Такого Егор точно не ожидал. Эта характеристика настолько не вязалась с его впечатлениями от Шатохиной, что он на минуту даже завис, пытаясь осмыслить услышанное и соотнести его с высокой холодноглазой неприятной бабой, которая своей прямолинейностью напоминала атомный ледокол во льдах Арктики.

– То есть?

– Егор Алексеевич, с Инной Кирилловной работать одно удовольствие. – Федор улыбнулся и отставил чашку. – Она очень легкий, светлый человек. Мы почти год в одном кабинете сидим, уж я-то могу о ней судить.

– Она замужем?

– Нет, но у нее есть племянница, кажется.

– А родители племянницы где?

– Погибли много лет назад в какой-то не то катастрофе. Она не любит об этом говорить, а я не расспрашиваю.

– Понятно. – Егор отлично усвоил слова Штирлица о том, что запоминается последняя фраза. – Так ты разбей долг и составь график, и пусть Шатохина им позвонит, попытка – не пытка, чем черт не шутит.

– Хорошо.

Федор вышел, а Егор углубился в бумаги. Работа отвлекала его от мыслей о Питере. Он бродил по улицам, поднимался на мост, позолоченный купол Исаакия блестел на фоне сероватого мартовского неба, и не было ему покоя, потому что прошлое никак не хотело его отпустить, или он не хотел отпустить прошлое. Люди есть люди, и простым нажатием некоей секретной кнопки душа не отключается.

Егор вошел в Интернет и набрал знакомый адрес – открылось окно форума, он ввел свой ник и пароль и вошел. Народ увлеченно обсуждал какой-то фильм, который Егор не смотрел, в другой теме степенно ругались два непримиримых антагониста, Лунатик и Питер, еще в одной теме Пастор Шлаг развивал теорию о Нибиру и рептилоидах, и Егор улыбнулся – на форуме ничего не меняется. Здесь с одинаковой горячностью обсуждают политику и преимущества той или иной машины, поливая друг друга ругательствами при случае, здесь свои группировки, симпатии и антипатии, но все честно и открыто, а главное – все как бы не всерьез. И это именно как бы, он знал многих из этих людей, и они стали ему дороги. И сейчас их безбашенный флуд удерживал его в реальности.

Егор отодвинулся от стола и посмотрел в окно. Он до сих пор не мог поверить, что будет жить теперь здесь, вряд ли вернется назад, в Питер, и эта мысль наполняла его тоской. Словно похоронили его заживо, и уже сорок дней как помянули. Хотя в этом есть одно неоспоримое преимущество – его жизнь стала принадлежать ему самому. И, несмотря на то что это может оказаться иллюзией, Егор был настроен сделать все, чтобы никогда больше не чувствовать себя тряпичной куклой в чужих руках. Потому что это странно и неправильно – в тридцать семь лет не иметь собственной жизни и собственных решений.

Зазвонил телефон. Это был единственный старый номер, который Егор не поменял.

– Привет, Купер.

Только один человек знал этот номер.

– Привет, Лунатик.

– Я смотрю, ты онлайн – но молчишь. И не было тебя долго, Стая волнуется. Купер, ты ок?

– Не совсем. – Егор вздохнул. – Но я пока не могу об этом.

– Если что-то нужно, ты просто позвони.

– Я знаю. Спасибо. Стае привет. Когда смогу, появлюсь.

Они называли свое сообщество Стаей – познакомившись на городском форуме и поняв свою общность, они поддерживали друг друга, как умели, взрослые, не слишком счастливые, внутренне очень одинокие люди, которые никак не вписывались в социум, отторгая его правила – кто-то явно, кто-то тайно, из-под маски, надетой когда-то. И они так и остались бы одинокими, если бы не форум, который столкнул их, и вдруг оказалось, что в мире есть те, кто видит точно такое же небо. А видеть одно и то же небо – это важно.

Егор через приемную вышел в коридор. Если пройти мимо всех кабинетов, где сидят сотрудники, будет выход на лестницу, которая ведет на крышу, где оборудована смотровая площадка и установлены скамейки. Егору вдруг нестерпимо захотелось выйти на воздух и посмотреть на небо. То же самое небо, которое сейчас видит Стая в далеком Питере. Они соберутся на выходные на старом месте, будут пить кофе и болтать, и он может приехать, тут час езды – но он не может. Не потому, что придется объяснять. Нет, никто не станет лезть в душу, расспрашивая и сочувствуя. Но он сам ощущает, как сломалось в нем нечто важное, что делало его тем, кем он был. А Купер остался прежним, но Купер живет на форуме.

Он пожалел, что не надел пальто, привлекать внимания не хотелось. На крыше его сразу взял в оборот холодный ветер, но это все равно лучше, чем его кабинет, заставленный вазонами с цветами. Он прислонился к бетонной стене небольшой надстройки, которая служила для вывода вентиляции, и закрыл глаза. Здесь он может быть самим собой – только он и небо. Одно на всех.

– И что ты предлагаешь?

Егор вздрогнул, поняв, что с другой стороны надстройки кто-то есть. Мысленно чертыхнувшись, он совсем уж было собрался вернуться обратно в офис, но следующая фраза остановила его.

– Завтра корпоратив, он тоже там будет – тебе и карты в руки. Одинокий мужик, подружки, похоже, нет. Подпои его, пригласи танцевать, ну что, я должна тебя учить охмурять мужика?

– Он замороженный какой-то…

– Он нужен тебе или нет? – Голос зазвенел раздражением. – Возраст самый подходящий, говорят, детей у него нет, а квартира есть, зарабатывает хорошо.

– Соня, ну ты как себе это представляешь… Завтра наши курицы устроят перед ним такой парад планет, что…

– Большинство участниц парада замужем. Ираиду отбрасываем из-за возраста, Шатохина вообще не по этим делам – сто пудов припрется в обычной одежде и даже губы не накрасит, и кто остается? У Надьки ноги кривые, Ирка без сисек совершенно, и зубы как у лошади, Лариска пить не умеет, я ее напою сразу, и она уйдет в астрал, Зинка – в принципе не вариант, с ее репутацией. Ну, и кто остается?

– Ну, не знаю… Идем обратно, скоро хватятся нас.

– Не хватятся. Ираида в банк уехала, Рубахина ревизию по складу принимает, Шаповалова еще не приехала, где-то на переговорах. А твой в кабинете с Федькой заперся. Я этот наш гадюшник ненавижу, знаешь? Каждый норовит тебя подставить, каждый старается сделать гадость…

– Да ладно, прямо каждый. Сонь, ну что ты… везде так.

– Машка, что ты городишь! Не везде. Я уже полгода другое место себе ищу. Правда, пока не попадалось ничего хорошего, но…

У одной из говоривших зазвонил сотовый, и Егор поежился – уйти сейчас невозможно, его услышат, а холод не на шутку принялся за него.

– Идем, Наталья говорит, Шаповалова вернулась. Эта тварь может кучу неприятностей доставить, ты же знаешь.

Егор едва успел скользнуть за угол, как каблуки простучали мимо него – он только успел увидеть две фигуры, высокую и низенькую, одетые в сероватые шубки.

«А твой в кабинете с Федькой заперся». Егор вдруг понял, что это его они собирались завоевывать, его обсуждали, и уже для одной из сотрудниц он «твой». Наверное, это должно было ему польстить, но не польстило. Усталость навалилась на него, он подошел к краю крыши. Внизу видна улица, большая стоянка, а дальше – серый город, ощетинившийся антеннами. И ничего больше. Если взять и просто шагнуть с крыши вниз, это, возможно, будет самым лучшим решением.

Егор вдохнул холодный воздух и пошел к двери. Слишком большой соблазн. Слишком близко решение. Нет, не сейчас. Эту дверь всегда можно открыть, она-то никуда не денется, уж точно.

Коридор окутал его теплом и запахами. Всегда вот так с холода становятся заметны все запахи, витающие в помещении. Потом они словно исчезают, но целую минуту можно различать запах работающего принтера, смеси духов, освежителя воздуха и пыли.

Егор вернулся в кабинет и снова принялся за бумаги. Ему нравилось исправлять ошибки и создавать четкую систему, которая работала слаженно и эффективно, если люди понимали свою ответственность. А он делал все, чтобы люди это понимали. Изучив деятельность фирмы, он в первую же неделю своего пребывания на должности уволил нескольких сотрудников, чье отношение к работе его не устраивало. Егор всегда считал, что нужно оптимизировать процесс, иначе не стоит и огород городить.

– Елена Вячеславовна, он занят!

Наталья почти кричит, но дверь уже открылась – в кабинет вплыла Шаповалова, начальник отдела логистики. Ее гибкая фигура была обтянута черным платьем, а ноги, неожиданно тяжеловесные, открыты. Егор не понимал, зачем она их демонстрирует.

– Егор Алексеевич, у меня к вам вопрос…

– Елена Вячеславовна, я занят. Вопрос по работе и срочный?

– Нет, просто завтра у нас праздник, и я бы хотела…

– Я занят. Праздниками занимайтесь без меня и оставьте привычку вваливаться ко мне в кабинет, когда секретарь вам говорит, что я занят.

Егор давно хотел сказать это Шаповаловой, так она опостылела ему своей бесцеремонностью. Ее бледное остренькое личико стало еще бледнее, а тонкие губы сжались в нитку. Ну, что ж, мир – ужасное место, пора бы это знать. Егор ощутил облегчение – эта дама до того надоела ему своими постоянными вопросами, притязаниями, вовлечением его в разные пустые затеи, что он почти впал в отчаяние от своего бессилия – а сейчас, похоже, дело разрулится само.

Шаповалова развернулась и выскочила из кабинета, хлопнув дверью. Да, с Шатохиной он пока не решил, а эту нервную мадам теперь точно уволит, к черту корпоративную этику.

Телефон зазвонил в кармане, вибрируя и требуя внимания. Егор обреченно достал его и посмотрел на экран – для порядка. Он и так знал, кто звонит. Он выставил специальную мелодию на этого абонента. И почти смирился, почти нажал кнопку приема вызова – но вдруг подумал: зачем? Что будет, если не принять звонок?

Телефон все звонил, Егор слушал мелодию вызова и думал о том, что лететь с крыши было бы совсем недолго.

2

«Присмотрела бы ты за своей шавкой, что-то она болтать много стала. Как бы чего не вышло. Прислушайся к ее разговорам, до добра ее болтовня не доведет. Посмотри ее страницу в Фейсбуке».

Короткое письмо, но та, что его получит, поймет.

Смешная штука – Интернет. Столько можно сделать при помощи обычного электронного письма, если знать, кому, когда и что написать.

* * *

– Егор Алексеевич, я ухожу. Может, еще кофе?

– Нет, Наташа, спасибо. Ступай.

– Завтра в три – праздник, не забудьте. – Наталья обеспокоенно смотрит на шефа. – Шли бы вы домой, поздно уже…

В последние пару недель она иногда позволяла себе проявлять о нем такую вот неуставную заботу. Егор не обращал на это внимания, понимая, что грань Наталья никогда не перейдет, но ей приятно о нем заботиться почему-то. Бывают такие женщины, что ж. Вот только ему на пути такая никогда не попадалась.

Наталья досталась ему от прежнего директора, который внезапно скончался. Егору поначалу странно было от мысли, что совсем недавно за этим столом сидел другой человек, и он не уехал, не уволился или заболел, а умер внезапно. И теперь все, что от него осталось, – это пометки мелким почерком в прошлогоднем календаре, да в одном из шкафов Егор обнаружил старую табличку, снятую с двери: Директор Попов Руслан Викторович. А у Натальи стоял допотопный коммутатор – покойный Попов любил окружать себя вещами из прежних времен, и Егор всю дорогу собирался заменить коммутатор, да все руки не доходили, тем более что работал он исправно.

Егор не спрашивал, от чего умер его предшественник, его это не интересовало. Наталья все так же сидела в приемной, и только кофейный сервиз был новым. Егор купил его сам, выбрав по своему вкусу, да на столе заменил календарь на новый, благо принял должность в начале года.

Он отложил бумаги и поднялся из-за стола. Он всегда уходил позже всех – ему некуда было торопиться, дома его никто не ждал, и это отчасти радовало, но пустая квартира была неподходящим местом, чтобы проводить в ней вечера, а вот пустой офис – другое дело. Можно посидеть на форуме, поболтать или просто почитать, ощущая при этом, что лодка плывет.

Но сегодня у него был совершенно определенный интерес. Егор порылся в сейфе, нашел связку ключей и вышел в коридор. Он направился к кабинету с табличкой «Юрист». Отчего-то Шатохина не выходила у него из головы. Что-то было в ней такое… кровеостанавливающее, как говорил когда-то его друг Серега Маслов. Но Серега имел в виду Серафиму Михайловну, их учительницу физики, жуткую совершенно тетку, которая одним своим появлением в классе заставляла окаменеть всех, как Медуза Горгона. Иногда люди каменели в самых нелепых позах, хотя она никогда ни на кого даже голоса не повышала. Шатохина тоже такая. Но вот что странно – Федор отзывается о ней с заметной симпатией и теплотой, а врать ему незачем.

Отперев кабинет, Егор вошел. Стол Шатохиной в углу, у окна. Егор заметил, что со своего места она может видеть всех входящих, а вот Федор – нет.

– Ну, что тут у тебя?

Он всего несколько раз бывал здесь, и всякий раз недолго. Оглядевшись, он отметил аккуратные папки в шкафу, пронумерованные и подписанные в одном стиле, абсолютный порядок на обоих столах, вполне счастливые цветы и чистые, без единой пылинки, поверхности. Егор заглянул в ящики стола – верхний оказался заперт, в трех других в идеальном порядке помещались какие-то папки с документами. Ни фотографий, ни безделушек, ничего, что указывало бы на пристрастия хозяйки. Более безликого рабочего места представить себе невозможно.

– Может, комп?

Егор включил компьютер, тот замигал и потребовал пароль для входа. Егор отключил его и вздохнул. Здесь ловить нечего. Он вышел и вернулся к себе. Офис отвечал ему гулкой тишиной, в которой его шаги звучали как в старом советском кино. Нужно идти домой, нечего тянуть.

Одевшись и заперев кабинет и приемную, Егор проследовал к выходу и поставил офис на сигнализацию. Дойдя до лифта, он в уме прикинул, что нужно бы заехать в супермаркет и купить какой-нибудь еды, потому что ничего, кроме кофе и утреннего печенья, он за весь день не съел. Кивнув охраннику на входе, Егор проследовал на стоянку, где в компании еще трех машин стоял его старенький седан. Можно было купить другую машину, но это был старый верный друг, который к тому же целиком его устраивал. Егор не понимал, зачем менять хорошую, на ходу, машину на другую поновее.

В темноте окна супермаркета и светящиеся красным буквы «Восторг» казались островком тепла и равновесия. Уже схлынула толпа граждан, спешащих после работы затариться съестным, Егор взял корзинку, пошел мимо полок, холодильников и стеллажей. Он понятия не имел, что хочет купить. Может, спагетти? Егор бросил в корзинку пачку макарон, туда же отправилась банка соуса «болоньез», хлеб, масло и какие-то конфеты. Автоматически отмечая, что товары на полках расставлены идеально, по всем правилам торговли, Егор совсем уж было наладился на выход к кассе, когда его привлек божественный запах.

Дородная женщина в белом халате вынесла откуда-то большой поднос с жареной рыбой в красном соусе, горячей и пахнущей, как в детстве, и его рот немедленно наполнился слюной, Егору захотелось съесть кусок этого сказочного блюда сейчас же, не сходя с места.

– Хотите попробовать? – Продавец подцепила ножом кусочек рыбы, положила на маленькую тарелочку и протянула Егору. – Свеженькая, только-только со сковородки. Понравится – возьмете, дома покушаете.

Рыба оказалась на вкус еще лучше, чем он думал, и, получив в руки теплый прозрачный контейнер с обжаренными кусочками, аппетитно проглядывающими сквозь густой томатный соус с морковью, луком и какими-то специями, Егор понял – это он съест в машине, просто не довезет до дома.

Решив, что уж теперь-то у него достаточно припасов, он направился к кассе.

– Инка! – Звонкий веселый голос заставил его оглянуться.

Девица в яркой куртке, с рыжей кудрявой копной на голове оглядывалась по сторонам – кого-то потеряла. Многочисленные цепочки на ее шее блестели и позвякивали.

– Чего ты орешь?

Услышав этот голос, Егор вздрогнул. Шатохина, собственной персоной. Но в каком виде! Вытертые джинсы, черная блестящая куртка, под ней рокерская футболка с черепом и готическими буквами. Яркая помада, блестящие серьги, массивный браслет на запястье – похоже, серебряный.

– Инка, давай купим мороженого – целую тонну.

– Тонну я не увезу, не гони. Купим два ведерка – миндального и шоколадного, орехи и бутылку сиропа. Вот, я уже нашла.

– А мартини? Мартини и оливки забыли!

– Это ты забыла, а я – нет. Прекрати орать, на тебя люди оглядываются. Кока-колу возьми лучше, у меня руки заняты.

Шатохина подтолкнула хихикающую девицу к кассе, Егор поспешно спрятался за стеллажами. Столкнуться с сотрудниками – что может быть хуже? Тем более с Шатохиной. Егор совершенно не мог себе представить, что она тоже ходит по магазинам, а уж тем более – ест мороженое, и кто-то называет ее вот так запросто – Инка. И уж тем более не ожидал, что она может разгуливать в нерабочее время в таком виде.

Кассирша пробила два ведерка с мороженым и еще кучу всякого, что обычно покупают женщины для своих сборищ. Отчего-то напиток со вкусом пектусина они называют мартини – из-за надписи на бутылке, надо полагать, хотя это пойло не имеет ничего общего с одноименным коктейлем. Егор выложил на ленту свои покупки и с удовольствием наблюдал, как сноровистая кассирша пробивает, а вторая девушка в форме работника супермаркета складывает их в пакет.

– Спасибо, приходите к нам еще!

Эта дежурная фраза, по идее, должна привлекать покупателей. И это работает. Когда персонал магазина знает свое дело и приветлив, покупатель обязательно вернется.

Подхватив пакет, Егор почти бегом направился к машине. Надо дотерпеть до дома. Выложить рыбу в тарелку, отрезать ломоть хлеба, вооружиться вилкой и… Не удержавшись, Егор оторвал кусок от батона и запихнул в рот. Пробок нет, до дома недалеко, дотерпит.

На стоянке Шатохина уже оседлала мотоцикл, девица в яркой куртке устроилась сзади, обхватив ее за талию. Мотоцикл рванул с места, разбрызгивая мокрый снег и грязные лужи, и Егору вдруг подумалось, что он сделал совершенно неправильные выводы и о Шатохиной, и о своем новом коллективе. Он даже не захотел вникать ни во что, кроме цифр, договоров и стратегии продаж. Но вникать-то надо. Или нужно все бросить и уходить. Вот только куда? От себя-то не спрячешься.

Квартира встретила его теплой темнотой. Не зажигая свет в передней, он разулся, бросил ключи на столик в углу и, скинув пальто на диван, прошел на кухню. Зажег свет и, щурясь от боли в глазах, выложил на стол покупки. Контейнер с рыбой был еще теплый, и Егор, вымыв руки, достал тарелку – хорошо, что не стал в машине лопать. Теперь удовольствие будет полным.

Сотовый звонил в гостиной, в кармане пальто, но Егор прикрыл дверь кухни, чтобы не слышать. Он вдруг понял, что не будет больше отвечать на эти звонки – не будет, и все. И заставлять себя не станет, как и объясняться в тысячный раз, потому что на том конце провода человек не желает понимать и принимать его доводы, а просто хочет в очередной раз нагнуть его, а он больше не намерен этого позволять.

– И ведь Шатохина мне не нравится именно потому, что я знаю – она из породы любителей нагнуть. Или это мне кажется, что она такая?

Теперь он уже не так в этом уверен. Конечно, она манипуляторша та еще, но с ним всегда держалась предельно корректно, и если макнула его тогда носом, то по делу, а не потому, что хотела унизить или что-то навязать. Просто доказала, что права – законными, кстати, методами, никаких грязных игр. И когда она оседлала свой мотоцикл, ему показалось, что он попал в старый американский фильм о байкерах и прочей экзотике.

– Ну, что ж. Пора вникать.

Он и сам понимал, что дальше так нельзя. Прошлое никогда не отпустит его, если он будет продолжать подпитывать тех, кто в этом прошлом делал его жизнь невыносимой. И теперь пытается проделывать то же самое, пытаясь его вернуть в то болото, из которого он бежал, когда понял, что больше не в состоянии терпеть.

– К черту все!

Егор доел рыбу и включил чайник. Зайдя в спальню, разделся, взял халат и пошел в ванную. Теплый душ смыл напряжение, и когда он вышел, чай с конфетами показался ему отличной идеей, как и кровать с ночником на тумбочке. Можно почитать перед сном. Ты – это маска, которую ты выбираешь. Пожалуй, Воннегут прав. Мы надеваем некую маску, но оказывается, что она нам ближе, чем собственное лицо. Маска – это то, что мы хотим с собой сделать. То, какими мы сами хотим себя видеть. Хотя каждый знает, что под ней неуверенность, страхи, страдания и бог знает что еще. Лучше не смотреть.

Сотовый снова зазвонил. Это не звонок из прошлого, разве что звонят с неизвестного номера.

Номер и правда неизвестен.

– Егор.

Голос из прошлого все-таки его достал. Егор закрыл глаза и уткнулся в подушку. Его нет, и голоса в трубке тоже нет. И нет душной темноты, из которой нет выхода.

Черт, надо менять номер. Он и поменял все номера, кроме этого, который с ним уже тринадцать лет. Просто не смог расстаться – это был самый первый его сотовый номер, и на него звонят Лунатик и Стая.

– Мама, я лег спать.

– Я звонила днем. – Голос холодный и резкий. Как всегда. – Почему ты не взял трубку?

– Занят был.

– Не лги мне, Егор.

– Да, мама. Я не хотел. И не хочу. Хватит мне названивать. Чего ты хочешь от меня?

– Я хочу, чтобы ты вернулся и взял на себя ответственность за свою семью. У тебя жена и скоро появится ребенок. Ты не имел права их бросать.

– Мама, у меня нет семьи. Ты прекрасно знаешь, что это не мой ребенок, экспертиза доказала, и я в толк не возьму, с чего бы мне содержать его. Я развелся и оставил бывшей жене все имущество, и больше для нее ничего не могу сделать. Вы с отцом выбрали бывшую невестку и чужого ребенка? Это ваш выбор. Я никого из вас больше не хочу ни видеть, ни слышать. Считайте, что я умер.

– Егор…

– Все, мама. Хватит меня пилить. Мы все сделали свой выбор. Полина переспала невесть с кем и забеременела, при этом утверждая, что от меня. Вы с отцом непонятно с чего встали на ее сторону. Тоже, кстати, сомнительная забава – но это ваш выбор, я его уважаю. И теперь уж будьте так добры, уважайте мой выбор тоже. А он таков: я больше никого из вас не желаю знать. Хотите растить невесть от кого прижитого ребенка, рожденного совсем чужой вам женщиной? Ваше право. Я в этом участвовать не намерен, и суд, как вам хорошо известно, тоже был со мной согласен в этом вопросе.

– В таком случае мы с отцом подадим на алименты – как твои родители, и ты обязан будешь…

– Подавайте. – Егор устало откинулся на подушки. – Мама, вы можете подавать на алименты, танцевать танго, разводить тунца в ванной – это ваше право. Но больше никогда мне не звоните. Не приезжайте. Не попадайтесь мне на глаза.

– Егор, как ты можешь!

– Все. Забудь меня, как неудачный проект. Трубку я взял в последний раз, завтра этого номера не будет.

Он никогда не позволял себе так с ней разговаривать. Он вообще никогда не спорил с ней, потому что это было не принято у них в доме – спорить с матерью. Ее решения всегда были окончательными, а вердикты незыблемыми и подлежащими обязательному выполнению виновной стороной, а он как раз и был всегда этой самой виновной стороной. Априори виновен, в любом случае.

Никто этого не знал – ни коллеги, ни друзья. Может, Серега догадывался. Но этот холодный голос всегда диктовал ему то одно, то другое, он ненавидел себя за то, что не может ему противостоять – и покорно выполнял приказы. Он и сам не знал почему, но когда он все-таки нашел в себе силы не согласиться и не выполнить приказ, ему пришлось уехать. Живи он там, где она могла прийти к нему домой или на работу, он знал – надолго бы его протеста не хватило.

Но теперь хватит. Даже если они все заявятся сюда – можно просто не открыть дверь. Как можно выбросить сим-карту с номером.

– Нет. Прятаться я больше не стану. – Егор снова пошел на кухню и налил себе воды. – Черт, она знает, что я не буду теперь спать всю ночь. Беда в том, что она слишком хорошо меня знает. Но со снотворным надо завязывать, так можно и не проснуться когда-нибудь.

Он выпил воду, поставил стакан на место и вернулся в спальню. Пожалуй, все к лучшему. Ведь если бы Полина так откровенно не лгала ему, он ни за что не решился бы на генетическую экспертизу. А мать просто не успела среагировать и помешать этому. С выводами экспертизы на руках развели их с одного заседания. Егор оставил Полине все имущество, уволился с работы и принял предложение Сереги Маслова, одного из партнеров большого торгового бизнеса. И возглавил фирму, объединяющую в себе производство, торговый отдел и филиалы – раззудись плечо, размахнись рука, – было тут где размахнуться. И он вник в специфику работы, во все, кроме собственно коллектива. Это ошибка. Но хотя бы не непоправимая.

Если бы он не развелся, то сейчас покорно ждал бы рождения абсолютно чужого ребенка от совершенно чужой ему женщины. А теперь его мать считает, что он опозорил их этим скандалом. Как будто абсолютно чужая Полина ей ближе родного сына.

Он вдруг вспомнил тетю Валю, Серегину мать – как она кормила их пирожками, а Серега клянчил у нее на мороженое, и она выдавала им обоим деньги и приказывала не шляться по улицам, иначе не миновать им порки. Она и его, Егора, постоянно грозилась выпороть, хотя никогда в жизни пальцем никого не тронула и сердиться долго не умела. И было в их доме счастье и тепло, и тетя Валя, уютная и улыбчивая, с обожанием глядящая на своего сына – как же он тогда завидовал Сереге, он иногда представлял, что тетя Валя и его мать тоже. Но он знал, что это не так. Ложь, таящаяся в его мечтах, еще сильнее подчеркивала холод, царящий в его жизни. Он убегал от этого холода, закапывался в работу, неистово совершенствуясь в профессии, но через какое-то время холодный голос в трубке приказывал ему, и он повиновался.

– Все, больше этого не будет.

Мать умела находить кнопки, нажимая на которые, она с легкостью добивалась от него того, чего ей хотелось. Она словно удавку затягивала на его горле: потянет – отпустит, чтобы дать ему сделать вдох, а то и понадеяться, что дальше все будет хорошо, и снова затянуть, как раз в тот момент, когда он решил, что соскочил с крючка. И после двух месяцев в Александровске Егор знал, что она позвонит, потому что удавка ослабела настолько, что он решил – все, жизнь как-то можно наладить.

– И ведь знаю ее, хорошо знаю. – Егор снова поднялся и пошел в гостиную. – Черт, что я здесь забыл?

Совсем измучившись, он открыл компьютер. Форум засветился знакомой заставкой, Большой Брат в главном разделе доказывал остальным, что они не правы и метафизика – просто измышления для незрелых умов, а остальные соглашались и не соглашались, Стая тоже была здесь – и Егор совсем уж собрался ввязаться в спор, но потом подумал: а смысл? Все эти вопросы волновали граждан и двести, и две тысячи лет назад, и ничего нового они не изобретут, разве что переругаются, дело просто в подходе. Когда-то отрицание существования Бога вело на костер, потом утверждение существования Его же вело примерно к тем же результатам, и люди самозабвенно дрались вокруг этой темы, а сейчас драки просто переползли в вирт, там как-то проще, но суть дела не меняется. Люди живут и умирают, а вопрос остается открытым.

Закрыв компьютер, Егор решил немного прогуляться. Еще не так поздно, одиннадцатый час, можно походить, успокоиться, посидеть в кафе, выпить какао с тортом. Снотворного больше не будет, хватит. Даже бутылочку выбрасывать не станет, пусть стоит в шкафчике, где стояла, он просто не будет больше его принимать, и все.

Егор натянул джинсы, достал из шкафа теплую короткую куртку и, накрутив на шею шарф, вышел, оставив в передней свет небольшого бра над столиком для ключей.

Мартовская ночь ударила его холодным ветром, но в голове прояснилось, и Егор зашагал по улице, ища открытое кафе. Их оказалось достаточно много, молодежь входила и выходила, и народу на улице было вполне приличное количество, что удивило Егора. Он уже не помнил, когда вот так гулял, сидел в кафе, сжимая в руках кружку горячего какао. Сейчас он чувствовал, как напряжение отпускает его – в этой толпе молодых веселых людей он тоже нашел себе местечко. Арт-кафе «Маленький Париж» привлекло его фигурой забавного кота на входе, он спустился в полуподвал, минуя кованую решетку и выложенные камнями стены коридора. Внутри царил полумрак, кто-то играл на рояле. Егор высмотрел себе местечко в уголке, официантка подала ему кожаную книжечку меню.

– Не надо, – шепотом остановил он ее. – Большую чашку какао и кусок торта с кремом, по вашему выбору.

Официантка кивнула и исчезла. Рояль на небольшой сцене наполнял помещение энергетикой музыки Баха, величественные звуки, написанные для органа, в исполнении рояля звучали скорбно и надломленно. Егор представить себе не мог, что это можно играть на рояле, но мелодия звучала, ее величественные аккорды наполняли душу светлой печалью. Егор ощутил внутри себя пустоту – и понял, что пустота была всегда, у него и шанса нет чем-то ее заполнить. А пианист, похоже, слился с музыкой и плакал вместе с ней. Егор вдруг понял, почему он не прыгнул сегодня и не прыгнет никогда. Он ни за что не хочет пропустить жизнь, которую у него появился шанс построить. Удавка больше не сжимает его горло. Она еще вьется змеей вокруг шеи, но он и раньше мог сбросить ее, почему же не сбросил? Это был его выбор. А он думал, что выбора у него нет.

Официантка поставила перед ним большую чашку обжигающего какао, пахнущего тропиками, и тарелочку с куском шоколадного торта, выглядящим так аппетитно, что у Егора слюнки потекли. Он сжал чашку в руках – все-таки холодно на улице, а какао согреет его. И люди, которые здесь сидят, слушая последние аккорды Токкаты ре-минор, чувствуют каждый свое. И не лгут сейчас. Не могут лгать, когда звучит Бах.

Целую минуту в зале царила тишина, отзвуки музыки еще трепетали в натянутом, как струна, пространстве кафе. Потом кто-то захлопал, и все подхватили, и Егор тоже аплодировал неизвестному пианисту, которого видел только со спины. Но вот пианист встал, и Егор едва не уронил чашку.

От рояля поднялась Шатохина. В линялых джинсах и в черной куртке, с волосами, небрежно собранными в хвост. Шатохина, которую он почти ненавидел, подозревая невесть в чем.

Егор знал – она его не видит.

– Инна, ты сегодня просто наизнанку меня вывернула. – Высокий плечистый мужик подал руку, Шатохина приняла ее, прыгнула со сцены. – Это… невероятно. Садись к нам, угощу тебя соком, я давно тебя не видел.

– Нет, Толик, я домой. Устала зверски, а завтра корпоратив идиотский, надо присутствовать. Это я так… захотелось чего-то. Люблю это место.

– И правда, место хорошее, и люди тоже.

– Люди везде хорошие. – Шатохина улыбнулась. – Я очень мало встречала в жизни плохих людей. Ладно, пойду я.

Кто-то еще окликнул ее, и она подошла, присела за столик, кто-то ее о чем-то спросил, а Егор, поспешно допив какао и расправившись с тортом, оплатил счет и вышел из кафе. Не хватало, чтобы Шатохина заметила его.

Он ступил на дорогу, сделал несколько шагов, чтобы перейти на другую сторону, и нога его в момент промокла – глубокая лужа, замаскированная темнотой и мокрым снегом, кто же мог знать, что здесь такая ямища! Егор, чертыхнувшись, отскочил, пытаясь отряхнуть ногу от мокрого снега – движение чисто инстинктивное, машина выскочила невесть откуда, рванула к нему, и Егор понял, что не успеет… Но его дернули в сторону, и, падая, он понял – успел.

– Ты что, чувак, смерти ищешь?!

Егор повернул голову.

– Ой! Егор Алексеевич… Извините, не признала.

На него непроницаемым взглядом смотрела Инна Шатохина.

– Давайте-ка, поднимайтесь, босс.

Он с трудом поднялся, опираясь на ее руки. Падая, он неслабо ударился коленом и промок насквозь, холод уже пробрался сквозь промокшие джинсы и куртку.

– До дома вы дойдете как раз для того, чтобы умереть от пневмонии. – Шатохина оглядела его со всех сторон. – И штаны порвали… ладно.

Она потащила его куда-то, Егор покорно шел следом и думал о том, что снова попал на крючок бабе, любящей командовать. Тем временем Шатохина нахлобучила ему на голову мотоциклетный шлем и скомандовала:

– Садитесь и держитесь крепко.

Держаться, кроме как за нее, было не за что, и Егор, вспомнив девицу из супермаркета, обхватил Шатохину руками. Мотоцикл рванул вперед, и Егор закрыл глаза от ужаса – ему казалось, что сейчас они перевернутся и полетят кубарем прямо под колеса автомобилей… но нет, мотоцикл остановился, и голос Шатохиной скомандовал:

– Выгружайтесь.

Разжав руки, Егор слез с мотоцикла и снял шлем.

– Вам бы, Егор Алексеевич, ванну горячую – и спать.

– Спасибо, Инна Кирилловна. Я не знаю, как это могло случиться. Только что стоял – а тут этот несется, совсем с ума посходили, так ездить может только сумасшедший.

– Или тот, кто хочет убить. – Шатохина прикрепила шлем к мотоциклу. – Он рванул с места как раз тогда, когда вы на дорогу ступили. По моему мнению, если оно для вас хоть что-то значит, он собирался вас убить. Кому-то вы крепко насолили.

Егор хотел возразить, но музыка звучала в его голове до сих пор – не лгать, не лгать ни в чем! – и как солгать себе?

– Вы правы. Похоже, вы совершенно правы, Инна Кирилловна.

– Тогда позвольте, я провожу вас до квартиры.

– Но…

– Егор Алексеевич, ваш мачизм оставьте для влюбленных дурочек из отдела логистики. Вас только что хотел убить какой-то неизвестный гражданин. Он ведь может и еще раз попытаться?

– И вы собираетесь меня защитить? – Егор словно издали слышит свой нервный смешок. – Я, конечно, не Рэмбо, но…

– Тот, кто напал на вас, возможно, постесняется убивать с вами за компанию и меня тоже. Идемте. Не бойтесь, я буду держать себя в руках. Безусловно, вы очень эротично выглядите в распоротых штанах и промокшей от грязи куртке, но я привыкла смирять свою плоть.

– Вы… шутите?

– Ага. – Шатохина фыркнула. – А что, так сильно заметно? Вот, блин…

Егор, совершенно сбитый с толку, сказал номер квартиры и покорно поплелся за Шатохиной к подъезду. Мысль о том, что его только что пытались убить, была настолько дикой, что вообще не варилась в голове. Кому могло понадобиться убивать его, зачем – а главное, за что?

– Все, Егор Алексеевич, вот ваша дверь, открывайте и входите.

Егор пытался попасть ключом в замочную скважину, но руки его не слушались, и Шатохина, отобрав у него ключ, сама открыла замок.

– Свет вы оставляли?

– Да, не люблю возвращаться в темноту.

– Доброй ночи, Егор Алексеевич.

Шатохина бросила ключ на столик и, кивнув ему, побежала вниз по ступенькам, а Егор тщательно запер дверь и прислушался. На улице взревел мотор, и, удаляясь, затих. И снова пришла Токката ре-минор.

* * *

«Маш, ты готова на завтра?»

«Не знаю. Как мне с ним заговорить?»

«Расскажи ему что-нибудь. Вот, придумала – расскажи, что год назад случилось. Наши курицы ему не говорили, я уверена – а ты все выложи, пусть видит, что ты ему доверяешь, мужики это любят».

«Не знаю. Давай я тебе перезвоню».

«Не надо, мои спят уже. Я завтра буду на складе до начала мероприятия, так что обдумай все».

«Ты уверена, что та старая история годится?»

«Конечно. Ты его заинтересуешь, дашь ему пищу для ума и покажешь, что тебе можно доверять».

«Ладно, убедила. Я к тебе на склад забегу?»

«Не надо, Рубахина со мной будет, встретимся на празднике, споки».

3

«Ты что-то слышала? Почему не сказала раньше? Фотография два дня уже висит!»

«Ты о чем вообще? Какая фотография?»

«О твоем вчерашнем письме. Я приду к тебе, ты у себя?»

«Никакого письма я тебе вчера не присылала, что ты несешь. Не надо ко мне приходить, не хватало еще слухов».

«В своих «Отправленных» посмотри, что ты мне тут рассказываешь – не присылала она. Налакалась вчера небось до зеленых чебурашек снова?»

* * *

– Егор Алексеевич, можно вас пригласить?

Маленькая, очень стройная, одетая в открытое красное платье, с ногами-спичками, втиснутыми в ярко-красные туфли на ужасающих каблуках. Егор с сожалением отметил смертельно перетянутую талию и поднятую корсетом хилую грудь. Видимо, по замыслу автора проекта дама должна сражать всех наповал, но все выгодные ракурсы товара слишком откровенно демонстрировались, и это настораживало.

– Боюсь, что нет. Вчера поскользнулся, упал, ударил колено – теперь с танцами не сложится еще пару недель.

– Оооо, так жаль! – Она состроила скорбную гримаску. – Что ж вы так неосторожны?

– Снег тает, скользко, обычное дело. – Пожалуй, глаза у нее излишне ярко накрашены, а ресницы явно накладные. И толстый слой тонального крема – руки оторвать тому, кто готовил ее к продаже. – Но я с удовольствием посмотрю, как пляшут другие. Сегодня же ваш праздник, не мой.

Это должно звучать как смягченный вариант «Отстань!», и для любого нормального человека это так и прозвучало бы, но девица, похоже, сдаваться не собиралась.

– Нальете мне шампанского?

– Конечно.

Егор взял у нее из рук пустой бокал и наполнил его шипучкой из темной тяжелой бутылки, холодной от тающего в ведерке льда. Надо же – нашли ведерки для льда. Обычно на таких мероприятиях не обращают внимания на температуру напитков. Кто-то из сотрудниц знает толк в сервировке стола.

– Жаль, что вы с нами на Новый год не были. – Девица в красном платье, что называется, «поплыла». – Тогда еще Руслан Викторович у нас директором был. До того, как все произошло… мы долго опомниться не могли, такой человек замечательный, и вдруг так ужасно погиб! Но праздник тогда был грандиозный! А в прошлом году, как раз тоже на 8 Марта, Верка наклюкалась и принялась стриптиз исполнять… ну, да, вы ее не знаете, ее нет уже, не то уволилась, не то – не знаю… Такая история получилась, просто детектив! Вы не знаете?

– Нет, впервые слышу.

– Я расскажу, вы просто не поверите. А сегодня у нас вообще только первый праздник после той истории с Веркой, такая несправедливость, мы почти год дни рождения не отмечали, ничего. Ну а Новый год, конечно – святое дело, и так весело было, надо же, такая беда с Русланом Викторовичем случилась, а я…

– О какой истории вы говорите? Простите, как вас…

– Я Маша Данилова из отдела логистики. А история жуткая получилась, с Веркой сначала, а потом с Русланом Викторовичем, разве вы не в курсе?

– Нет. Пожалуй, я пойду. Надо в кабинет заглянуть, почту проверить.

Егор понимал, что позорно убегает, но все заняты чем-то своим, и можно было просто уйти, если бы не Маша Данилова из отдела логистики, которая вцепилась в него мертвой хваткой, набитая дура. Егор с трудом подавил желание отцепить пальцы Маши от своего рукава, но она семенила за ним на своих каблучищах через весь зал, и сотрудники могли подумать невесть что.

– Маш, потанцуем?

Это Дима, сисадмин – молодой, очень деловой мужик, немного странный, как все компьютерщики. Он высокий, плотный, с темными кудрявыми волосами.

– Но я…

– Идем, Машута, потанцуем, ты сегодня просто сногсшибательно выглядишь. Вы позволите, Егор Алексеевич?

– Конечно.

Дима потащил ошарашенную девицу танцевать, и Егор вздохнул с облегчением – ему совершенно не хотелось стать предметом сплетен и пересудов.

– Вы уж простите, что я за вас решила, мне отчего-то кажется, что вам совсем ни к чему очутиться в центре какой-нибудь офисной Санта-Барбары.

Егор обернулся. Шатохина смотрела на него, держа в руке стакан с каким-то темным напитком, по виду напоминающим ром. Потом он понял – это просто кока-кола, пузырьки на стенках стакана выдают ее с головой, если так можно сказать о напитке. Шатохина, видимо, не пьет спиртного. И это она попросила Диму спасти его из цепких лап искательницы выгодного мужа Маши Даниловой. Из отдела логистики, да.

– Не беспокойтесь, Егор Алексеевич, Дима умеет справляться с такими дамами. – Шатохина тонко улыбнулась. – Судя по всему, на вас объявлен сезон охоты. Идите к нам, у нас с Федькой отдельный столик, иначе эти пираньи вас в покое не оставят, пока не обглодают до костей, а к нам они не сунутся.

– Собственно, я…

– Если вы сейчас уйдете, это будет выглядеть капитуляцией и побегом. А минут через двадцать никто вашего ухода вообще не заметит.

Конечно, она права. Егор понимал это, как и то, что сейчас Шатохина – его спасательный круг, и покорно пошел за ней. Столик юристов стоял немного в стороне, Федор уже принес ему стул и чистые приборы.

– Егор Алексеевич, присаживайтесь с нами. – Федор налил ему в стакан кока-колы. – Выпьем за наших прекрасных женщин. И за тебя, Инна, – как чистейшей прелести чистейший образец.

– Милый мальчик. – Шатохина улыбнулась, глядя на Федора. Егор снова удивился – она улыбается так, как улыбалась тетя Валя, глядя на своего любимого Сережку. – За всех женщин выпьем. Нам живется на свете очень непросто.

Они выпили холодный шипучий напиток, Федор положил Егору на тарелку бутерброд и какой-то салат. В зале зазвучала веселая мелодия, и пары задергались в такт. Егор никогда не понимал этого веселья с танцами, он вообще не понимал, зачем люди выставляют себя на посмешище, производя нелепые телодвижения. Возможно, они не знают, как глупо при этом выглядят?

– А вы не танцуете? – Егор избегал смотреть на Шатохину, но задавать вопрос одному Федору как-то невежливо, потому он просто спросил, глядя в зал.

– Нет, мы с Инной Кирилловной не танцуем. – Федор снова отхлебнул из стакана. – Не тот здесь коллектив, чтобы расслабляться, а танцы дело такое… очень интимное. Потому на всех корпоративах мы сидим здесь и поддерживаем сотрудников морально до тех пор, пока не понимаем, что можем уйти без ущерба для общественной нравственности.

– То есть?

– Да ладно, Егор Алексеевич. – Федор ухмыльнулся. – Какого рода здесь коллектив, вы же знаете. А уж сплетничать любят – просто спасу нет. Нас вот с Инной тоже поначалу уложили в койку, потом, правда, разобрались что к чему, отстали. Но всякое поначалу было: и хихиканье за спиной, и откровенное хамство трамвайное – это уж Шаповалова старалась, конечно. Но Инна Кирилловна умеет всех держать на расстоянии, я за ней в этом вопросе как за каменной стеной.

– Да? Вот не знал, что в коллективе есть проблемы с общением.

– Ну, это понятно. Вы очень старались ничего не видеть. – Шатохина пододвинула ему тарелку с бутербродами. – Съешьте, очень свежее мясо, и прожарено хорошо.

Егор послушно взял бутерброд. Шатохина права, мясо оказалось неожиданно вкусным, еще и лист салата, кружок помидора и немного соуса – отличный бутерброд.

– А что это за история с прежним директором? Что-то не так с его смертью? Девица порывалась мне рассказать, но я решил, что…

– Странная история. – Шатохина рассматривала танцующие пары. – Мы отмечали Новый год, толпа была большая – сотрудники, часть клиентов пригласили, костюмированная вечеринка, только мы с Феденькой пришли как есть, мы в этих затеях принципиально не участвуем. Ну, повеселились все знатно, уж не знаю, до которого часа гудели, мы-то раньше ушли. А наутро нашли Руслана Викторовича лежащим на стеклянной крыше большого зала заседаний – он упал каким-то образом с высоты крыши. Он, знаете ли, курильщик был заядлый, постоянно курить туда ходил. Так что вполне можно сказать, что убил его никотин. В общем, неприятность. А разве вы не знали?

– Нет, я знал, что он скоропостижно скончался, но что такая история – понятия не имел, даже в голову не приходило… Жуть какая-то.

– Да, неприятно было. Кровь долго отмыть не могли, она же в лед превратилась, морозы тогда стояли…

Это бессердечное замечание совсем не удивило Егора. Оно вполне в духе Шатохиной – той, какую он знал почти два месяца. Но не той, которую узнал вчера. Теперь она его не раздражала своим присутствием и своими манерами. Наоборот, он вдруг поймал себя на том, что почувствовал себя спокойно впервые за весь вечер.

– Может, уже пойдем? – Федор вопросительно смотрит на Шатохину. – Все, похоже, надрались, никто внимания не обратит.

– Пожалуй, ты прав. Куда поедем?

– К тебе, у тебя кот.

– Идет. – Шатохина взглянула на Егора. – Едем, что ли?

Спросила так, словно это вопрос уже решенный, и Егор не удивился тому, что покорно поднялся и пошел за Шатохиной, за ним осторожно ступал Федор, и они пробирались к двери зала сквозь толпу танцующих людей, разгоряченных выпивкой и возбуждением. Остаться здесь без этих двоих казалось Егору самоубийством. Толпа незнакомцев, какие-то женщины, смех, резкие возбужденные голоса, запах духов, мяса, алкоголя и табачного дыма, откуда-то тянуло холодом – открыли окно. Егор поежился и, сделав сложный маневр при обгоне высокой женщины в синем платье, выскочил в коридор вслед за Шатохиной, моментально отрезав себя от звуков и запахов.

Взяв пальто, он вышел из кабинета, привычно заперев дверь. Шатохина и Федор ждали его около лифта. Егор отчего-то боялся, что они уехали без него, и то, что они ждали, его обрадовало. Лифт скользнул вниз, как в бездну, Егор поежился, представив высоту шахты, двенадцать этажей, это напрягло. Но лифт благополучно доставил их вниз, они вышли, охранник на входе посмотрел в их сторону и снова уткнулся в журнал. Егору очень захотелось скорее оказаться на улице, подальше от шумной толпы наверху.

– Шапка где?!

Егор вздрогнул, но вопрос, похоже, адресовался Федору.

– В кармане.

– Давно ухо болело?

Федор, вздохнув, вынул из кармана вязаную шапочку и надел. Видимо, не спорить с Шатохиной в подобных вопросах он уже привык.

– Что за дети бестолковые… скачут по холоду без шапок, потом уши у них болят…

– Ин, ну чего ты.

– Феденька, тысячу раз говорено насчет головного убора.

Егор понял, что эти двое давно привыкли общаться именно так. Федор моложе Шатохиной на десять лет, но она обращается с ним как мать с ребенком. Заботливая мать, а не такая, которая хочет втоптать своего ребенка в грязь. И вот это «Феденька» – привычное у них. Тем не менее они крепко дружат, и есть у них свои дружеские ритуалы, как, например, вот этот – уйти с корпоратива и вместе куда-то завалиться.

– Вы сегодня на такси приехали, Егор Алексеевич?

– Да. Подумал – мало ли, придется выпить. А вы…

– А я на машине, все знают, что мы с Феденькой не пьем. – Шатохина щелкнула брелоком, и синяя «Мазда» подмигнула ей фарами. – Замерзла, моя девочка любимая! Сейчас я тебя отведу домой, там тепло, отогреешься. Садитесь, чего встали?

Федор привычно занял переднее сиденье, Егор уселся позади него. Заурчал двигатель, Шатохина дала ему прогреться и вырулила со стоянки. Мимо ряда машин, мимо окон первого этажа – или стеклянных стен, теперь не понять, окна, стены, – все смешивают в кучу, здание многоуровневое, сооруженное безумным архитектором, любителем аквариумов.

Что-то тяжело упало перед машиной, Шатохина едва успела затормозить. Свалилось что-то большое.

– Черт меня подери!

Это Егору с заднего сиденья не видно, что упало, а Шатохиной и Федору все сразу стало понятно. Егор вышел из машины, подавляя тошноту. В метре от капота, расплескавшись красным по мостовой, лежала девушка. Судя по платью, Маша Данилова из отдела логистики.

– Твою мать.

Шатохина достала из сумочки телефон и набрала номер.

– Денис.

Что-то недовольно заурчало в трубке, голос был явно не рад позднему звонку.

– У нас тут снова. Нет, женщина. Прямо перед капотом, еще чуть-чуть, и прощай моя машинка. Пришлось бы стекло менять и капот, а то и крышу. И отмой потом попробуй. Я здесь. Нет, конечно, никуда не уйду, хотя планы на вечер были. Ага, с Федькой.

Закончив разговор, Шатохина деловито сделала несколько снимков тела с разных ракурсов и спрятала телефон в золотистый чехол.

– Это… зачем?

– Егор Алексеевич, дело может обернуться по-всякому, и нам могут понадобиться фотографии. Наш шеф службы безопасности будет недоволен, если не получит всей информации. Кстати. Федюша, звони Сорокину.

– Нет, пусть Егор Алексеевич звонит. По старшинству. Чтоб не спросили потом, чего это нам сотрудник звонит, а не директор. А так он как бы включится с первых минут.

– Правильно мыслишь. – Шатохина взглянула Егору в глаза. – Не паникуйте, босс. Звоните Сорокину прямо сейчас.

Егор достал телефон. Федор, безусловно, прав, ему нужно немедленно доложить о происшествии. Потом, похоже, придется вернуться в офис. А ведь все только пошло на лад, и впереди маячил приятный вечер.

– Полиция скоро будет, залезайте в машину, незачем мерзнуть.

В салоне работала печка, и Егор, уже изрядно продрогший, откинулся на спинку сиденья, стараясь согреться.

– Что думаешь? – Шатохина посмотрела на Федора. – Сама, или случайно?

– Ни то ни другое. – Федор наклонился вперед, чтобы увидеть крышу здания. – Если бы случайно, то упала бы, как Попов, на крышу зала заседаний, отвесно вниз. Если бы сама, то оттолкнулась бы, в аккурат на угол крыши угодила бы, на стык. А ее словно выбросил кто-то. Но кто мог это сделать?

– Кто угодно мог, в ней весу сорок килограммов с туфлями. – Шатохина вздохнула. – Надо было сразу уезжать.

– Тогда бы нас из дому выдернули. – Федор покачал головой. – Скверная история, а главное – вряд ли полиция кого-то найдет.

– Ага, скверная. И, скорее всего, ты прав, полиция опять ничего не выяснит, только зря будут под ногами путаться.

– То-то Дэн недовольный был.

– Ага. Я его из постели вытащила. В прямом смысле слова. – Шатохина хихикнула. – Вот уж его пассия мне спасибо скажет.

Егор слушал их неспешный разговор и не мог понять, как эти двое могут оставаться такими отстраненно-спокойными. Словно и нет перед капотом жуткого месива из костей, мозга и крови, которое еще несколько минут назад было живой девушкой – смешной, несуразной, глуповатой, но совершенно не заслужившей такой смерти.

– То есть ты думаешь, что ее кто-то убил? – Федор задумчиво смотрел в темноту. – Но кому она могла помешать? Я шапочно ее знал, обычная пустышка, озабоченная поисками богатого мужа. За что ее можно было ненавидеть так, чтобы убить, да еще таким экзотическим способом?

– Феденька, суть практически каждого умышленного убийства одинакова. Их совершают потому, что кто-то кому-то мешает. Узнаем, кому мешала эта дурочка, – поймем, кто убийца. Ну, если теоретически предположить, что мы с тобой занимались бы расследованием. А мы с тобой просто корпоративные юристы, и расследовать это дело не будем. Да оно нам и ни к чему.

– Что значит – ни к чему? – Федор покосился на шефа, замершего на заднем сиденье. – У нас в офисе будет сидеть убийца. Рядом с нами.

– Федь, у нас отдельный кабинет, уймись. – Шатохина фыркнула, заметно раздражаясь. – Никто нам не позволит соваться в расследование, тем более что вполне может оказаться, что у убийцы и предсмертная записка припасена, мусора ее прочитают и дальше копать не будут. То, что это убийство, очевидно нам с тобой, а полиции очередной висяк ни к чему. Тогда ведь придется признать, что смерть Попова в декабре, вполне возможно, тоже была не случайной.

– Это да… Такой падеж поголовья сотрудников сложно назвать случайностью.

– Но именно эта версия в интересах полиции, сам же понимаешь.

Они разговаривали так, словно Егора не было в машине. Он вдруг понял, что произошедшее тоже потрясло их, иначе они никогда бы не позволили постороннему услышать разговоры, которые они ведут наедине, сняв маски. Вот такие они и есть – умные, безжалостные, все замечающие и не имеющие ни малейших иллюзий.

– Я думаю, убили ее до падения, возможно, вообще в другом месте, а падала она уже мертвая. Или была без сознания. – Шатохина задумчиво погладила руль. – Может, убили на крыше или в одном из кабинетов – ударили чем-то, например, а потом сбросили. Мне кажется, все-таки на крыше. Рисковать, перетаскивая тело в офисе, полном народу, никто бы не стал. Я думаю, кто-то выманил ее на крышу и там убил или оглушил, решив, что эти раны будут неотличимы от повреждений, полученных при падении.

– Почему?! – Егор даже поежился от Инниного предположения. – С чего вы сделали такие выводы?

– Егор Алексеевич, это очевидно. – Шатохина устало прикрыла глаза. – Она падала молча. Либо была без сознания, либо мертва, других вариантов нет. При падении человек кричит, даже если сам прыгает, это инстинктивно, понимаете? И если все обставить как самоубийство, например, то можно сказать, что крик не был слышен из-за шума вечеринки. Никто же не мог знать, что мы уйдем раньше и станем свидетелями ее падения, а впоследствии со всей ответственностью скажем, что при этом она не издала ни звука. Один свидетель – ну, это куда ни шло, можно с натяжкой списать на глухоту, на шок, но трое! Тут уж не выйдет спустить дело на тормозах. Понимаете?

– Чего уж не понять…

– Кавалерия прибыла. – Федор вздохнул. – Как они в унисон.

И правда в унисон. Егор мысленно улыбнулся: полиция въехала на стоянку со стороны проспекта, а машина начальника службы безопасности Сорокина – со стороны объездной дорожки.

– Ну, теперь пойдет потеха, все мозги прогрызут. – Шатохина взглянула на часы. – Хотя бы через час вырваться отсюда…

– Дэн нас отпустит. – Федор протер слегка запотевшее стекло. – А вот и он.

Дверца со стороны водителя открылась, и в салон заглянул молодой темноволосый мужчина, коротко стриженный, одетый в черную короткую куртку.

– Ишь, надышали. Привет.

Он чмокнул Шатохину в щеку, пожал руку Федору и взглянул на Егора.

– Это Егор Алексеевич Казаков, наш директор. – Шатохина вздохнула. – Мы с корпоратива слиняли, решили у меня дома потусить, а тут такое…

– Хорошо, хоть на крышу или на капот она тебе не сверзилась. – Дэн протянул Егору руку. – Реутов, Денис Петрович.

Рукопожатие у него оказалось крепким, и Егор отчего-то подумал, что только такой друг и мог оказаться у Шатохиной.

– Придется выйти, Ин. Нам надо все сфотографировать, и показания снять… ну, ты же знаешь процедуру. Обещаю: много времени это не займет. Витек быстренько все запишет, и поедете, куда собирались, ведь никто из вас не причастен к возможному убийству, на момент падения тела вы находились здесь.

– То есть ты тоже понял, что она не сама прыгнула?

– Ин, а что тут понимать. Мы с тобой криминалистику у одного преподавателя изучали. Если бы она прыгнула сама или случайно упала, тело бы здесь не оказалось. Все, время дорого, выходите, только машину запри.

– Да уж запру…

Они выбрались наружу. Даром что март – лужи подмерзли, ветер холодный и колючий, срывается снег. Егор с сожалением подумал о теплом салоне машины. Отчего все паршиво-то так…

– Егор Алексеевич, что произошло?

Сорокин, крупный седоватый мужик чуть за пятьдесят, одетый в удобную серую куртку-аляску, жестом приглашает Егора отойти. Что ж, это неизбежно. И начальник службы безопасности может доставить ему куда больше неприятных минут, чем полиция. Ведь Егору совершенно нечего сказать ни о погибшей, ни о прочих членах коллектива. Он не вникал, и даже имена запомнил только тех сотрудников, с которыми контактировал непосредственно, – начальники отделов, юристы и секретарша. И если о Шатохиной у него сложилось настолько ошибочное мнение, то вполне может оказаться, что он ошибся и насчет всех остальных. Егор почувствовал себя виноватым – это его упущение.

– Вы знаете погибшую?

– Только имя – Мария Данилова, работала в отделе логистики. Больше ничего о ней не знаю, но, думаю, ее начальник, Елена Шаповалова, расскажет больше.

– Что вы видели?

– Владимир Григорьевич, а что я мог видеть? Решил уехать с вечеринки пораньше, Инна Кирилловна предложила подвезти. Мы втроем вышли из здания, пошли к машине…

– В котором часу это было?

– Не знаю… Может, в шесть. Думаю, охранник скажет точнее.

– Ладно. Дальше.

– Сели в машину, Инна Кирилловна пару минут прогревала двигатель, потом тронулись с места, проехали несколько метров – и тело упало прямо перед капотом, я сзади сидел, потому сразу даже не понял, что…

– Она кричала при падении?

– Со всей ответственностью могу сказать: нет. Если бы кричала, мы бы услышали, а тут просто внезапно – удар, Инна Кирилловна едва затормозить успела.

– Везучая… А могла и по крыше получить, хана машине была бы. Ладно, Егор Алексеевич, вам надо успокоиться, полиция возьмет у вас показания – езжайте домой, поспите, утро вечера мудренее.

– Инна Кирилловна фотографии тела сделала.

– Это хорошо, могут понадобиться.

Сорокин ободряюще тронул плечо Егора и направился в сторону Шатохиной. Они с Федором стояли рядом с Реутовым, что-то обсуждая, и по тому, как Инна держала полицейского под руку, как он касался иногда ее плеча, как она уткнулась на миг ему в грудь, а он погладил ее волосы, Егор понял – их связывает нечто большее, чем просто давняя дружба. Может, не роман, но то, что эти двое иногда бывают близки, считая это еще одной стороной их дружбы, для Егора было очевидно.

– Егор Алексеевич, я капитан Васильев, пройдемте в машину, запишу ваши показания, и поедете.

Еще один полицейский. Егор кивнул и пошел за ним. Случившееся оглушило его, он словно застыл, придавленный непоправимостью смерти, неожиданной холодной деловитостью Шатохиной и Федора, и вопреки всему – ощущением некоей общности с ними. Ему отчаянно нужно было обрести почву под ногами, нужен был кто-то, с кем можно просто помолчать или поговорить – без лжи, без масок, без желания казаться кем-то другим. И просто работы было недостаточно, потому что пустота внутри, разросшаяся за годы его питерской жизни до размеров невероятных, не заполнялась ничем, почва под ногами была зыбкая и готовая ускользнуть в любой момент.

– Едем. – Федор тронул его за рукав. – Дальше они уже сами.

Егор направился к машине, около которой Шатохина что-то говорила Реутову, а этот Денис вдруг очень интимным движением погладил ее щеку, они быстро поцеловались, и Реутов направился к зданию, а Инна уселась за руль. Изрядно продрогший Егор с удовольствием занял свое место за заднем сиденье, расстегнув пальто. Машина тронулась, Инна аккуратно сдала назад и вырулила со стоянки.

– Ну, хоть недолго. – Федор зевнул. – Я уже проголодаться успел.

– Ты растущий организм, тебе простительно. – Шатохина засмеялась. – Дома голубцы есть, разогреешь в микроволновке, и ешь на здоровье.

– Блаженство. – Федор снова зевнул. – У Дэна новая пассия?

– Да. Он их меняет довольно быстро, я не успеваю всех запоминать. Это называется вести беспорядочную половую жизнь. Он всегда такой был, девки в нашей группе кипятком писали, глядя на него. А он чинно сядет рядом со мной, и никуда. Говорил – ну их, порвут же.

– Просто не хотел заводить роман там, где учился. Мудрое решение, я тоже так поступал. – Федор потянулся. – Черт, я устал. Пожалуй, ночевать у тебя останусь.

– Как хочешь. Я в твоей спальне с прошлого раза белье не меняла, так и знала, что без толку. А халат постирала, в шкафу висит.

– Ин, я тебя люблю.

– Я знаю. – Шатохина скептически хмыкнула. – Все, приехали, вытряхивайтесь. Федюня, открой гараж.

Егор и сам не понимал, зачем он сюда приехал. Это чужие люди, у них сложившаяся жизнь, дружеские, почти родственные отношения, он здесь лишний. Но его позвали – и он поехал, потому что очень хотел поехать, потому что невыносимо было снова идти в пустую квартиру, где он мог только лечь спать, и душная тьма, подкравшись к нему со всех сторон, отогнала бы все сны. Уехав из Питера, он потерял себя – или, может, это сам город заполнял пустоту внутри, но в тридцать семь лет быть в близких отношениях только с городом, а стабильные дружеские отношения найти только на форуме – это, наверное, неправильно. Он привык прятаться, потому что весь его жизненный опыт говорил в пользу этого.

Гараж оказался большой, на три машины. В углу стоял мотоцикл, рядом на полке несколько шлемов. Шатохина въехала внутрь, они с Федором закрыли ворота, и тот задвинул засов изнутри. Видно было, что это привычные действия, автоматические, и Егор снова про себя удивился – неужели возможно построить такие отношения? Без постели, даже без намека на флирт? Когда люди доверяют друг другу всецело.

В другой стене гаража оказалась небольшая дверь, ведущая во двор. Они прошли вдоль стены большого каменного дома и поднялись на крыльцо, где горел фонарь. Шатохина вытащила из сумки связку ключей, щелкнули замки.

– И где же моя прелесть?

Голос ее вдруг стал шелковистым, нежно-тягучим и мягким. Она шагнула в переднюю – скорее, в небольшую комнату, из которой лестница вела на второй этаж. Сбросив на пол шубку, сняв сапожки, хозяйка прошла дальше, зажигая свет.

– Ну, и где же, где мое золотце?

Шуршание лап стало ей ответом.

Егор замер. По лестнице спускался небольшой леопард. Или ягуар. Или гепард. Или… ну, нет, это не пантера, не тигр, не…

– Это Патрик. – Шатохина села на ступеньку, и ягуар немедленно поставил лапы ей на плечи и потерся мордой о ее щеку. – Он марги.

– Марги? Так это не…

– Нет, это не маленький леопард, это очень крупный марги. Или длиннохвостая американская кошка. – Шатохина обняла кота и прижала к себе. – Он не злой совсем, не бойтесь, не тронет. Просто он крупноват для марги, но это бывает. Возможно, одна из его бабушек согрешила с оцелотом, такие пары иногда могут давать потомство, и, возможно, именно потому Патрик немного великоват для своей породы, но характер у него очень мирный.

Федор уже разулся и, подобрав шубку хозяйки дома, куда-то ее унес.

– Егор Алексеевич, пальто можно повесить в шкаф.

Дом казался очень большим – деревянные панели, пол из какого-то теплого камня, встроенный шкаф – не ДСП, а настоящий дуб. Откуда у нее может быть такой дом?

– Идем, руки помоем. – Федор уже вернулся, куда-то пристроив свою куртку и шубку Инны. – Они сейчас будут тискаться, а я жрать хочу зверски.

Шатохина и Патрик действительно тискались. Яркий окрас зверя был настолько необычен, а мордочка такая хищная, что Егор ни за что на свете не решился бы погладить это красивое создание. А Шатохина прижимала его к себе, вознося ему хвалы, и кот довольно урчал и терся усатой мордой об ее руки.

– К сожалению, попал он ко мне уже стерилизованным. – Шатохина вздохнула и снова прижала кота к себе. – Какая-то скотина поиздевалась над ним и выбросила.

– Как это?

– Очень просто. – Шатохина нахмурилась. – Сейчас многие заводят себе экзотических зверей. Ну, вот и Патрика, видимо, кто-то привез сюда, думал, что он во дворе будет жить. А марги не выносят холода, и поскольку они достаточно крупные и со специфическими привычками, в доме держать его станет не всякий.

– Специфические привычки?!

– Посмотрите вверх.

Егор поднял взгляд. Вдоль верхнего края стен были проложены толстые деревянные перекладины, создающие отдельное пространство под потолком. Сразу стало понятно, что хозяйка дома интересы своего питомца явно ставит превыше красоты интерьера и целостности дорогих стенных панелей.

– Вот это – по всему дому, включая чердак. Плевать на эстетику, Патрик никого не просил вырывать его из естественной среды и привозить в наши широты, где он не может жить на воле большую часть года. Он умирает на холоде, понимаете? Но вместе с тем марги – ночной охотник, причем охотится практически всегда на вершинах деревьев. Ему нужно лазать, обязательно, иначе он погибнет. Он может висеть вниз головой, держась за ветку задними лапами – единственный из кошачьих, кто это умеет, лапы у него так устроены, что висеть можно даже часами, ожидая добычу. Я подобрала его в прошлом году в начале октября, на парковке около «Восторга» – видимо, его привезли и выбросили. Ему месяца четыре было, и он умирал. Я отвезла его в ветклинику, там мы боролись за него почти месяц, но он все-таки выкарабкался. Кошки гораздо хуже поддаются лечению, чем остальные животные, но Патрик – настоящий боец. Кто-то искалечил его, это я уже исправить не могу, но я могу его любить и заботиться о нем, и я его люблю.

Кот, словно понимая, что речь о нем, ткнулся головой в ладонь хозяйки.

– Красавец. Никогда не видел подобного.

– Да, марги – прекраснейшие из кошек. Просто они живут в тропиках, и здесь ему не место. Но выпустить его на волю, поехав в тропики, я не могу – стерилизованный и прирученный, он там не выживет. А потому я, как могу, делаю его жизнь если не счастливой, то хотя бы сносной. Я очень надеюсь на то, что ему не совсем плохо у меня.

– И он целый день дома один?

– Он не слишком зависим от компании, так же, как и большинство кошек. Он ночной житель, охотник, и днем в основном спит – ему не надо охотиться, он всегда сыт, а потому может позволить себе спать столько, сколько требуется, чтобы быть здоровым. Кошкам надо потреблять много белковой пищи, чтобы спать. Ну а почти все вечера и ночи мы проводим вместе. Начиная с апреля все лето и весь сентябрь – я его гулять вывожу, он даже охотится. Все, хватит болтовни, ступайте в столовую, я скоро приду.

Шатохина встала и пошла вверх по лестнице, кот тенью метнулся за ней.

4

– Купер, ты ок?

– Да, вполне. Тут случилось кое-что, я пропаду на некоторое время. Скажи нашим, что жив-здоров.

– Скажу. Стая говорит, если помощь нужна – сразу зови.

– Спасибо, Сань. Скажи, что я скучаю.

– Мы тоже скучаем по тебе, Купер. Возвращайся.

* * *

– Федь, это сделал кто-то из своих.

Егор молча пьет чай и слушает затянувшийся спор. Кот сидит под потолком – скорее даже возлежит на толстом бревне, словно выросшем из стены. Как и говорила Шатохина, лазать Патрик очень любит. Сейчас он щурится и прислушивается к разговорам, и Егору кажется, что кот понимает каждое слово.

– Я это понимаю, но ума не приложу, кому она мешала. – Федор встает и подходит к окну. – Она работала в отделе логистики, занималась маршрутами на своем направлении. То есть с деньгами связана не была, всеми финансами заведует Шаповалова.

– Кстати, та еще сука. – Инна посмотрела на кота и послала ему воздушный поцелуй. – Шаповалова все финансовые операции с перевозчиками замкнула на себе. То, что она там что-то мутит – к гадалке не ходи, если нанять толкового аналитика, он в два счета все выяснит. Но вряд ли убийство – дело рук Шаповаловой, тут что-то личное. Такое убийство – это не моментальный порыв, тут другое. Кто-то готовился, продумывал план, кто-то, кого эта девушка знала, и он не вызывал у нее подозрений. С кем она спокойно пошла на крышу, как ходила, возможно, не раз.

– Не раз? – Егор вспомнил вчерашний подслушанный разговор. – Не раз…

– Егор Алексеевич, вы что-то вспомнили?

– Я не знаю, Инна. Может, это совсем не важно.

– Но вы все равно скажите нам.

У Шатохиной зазвонил сотовый в кармане. Егор перевел дух – он совсем не хотел рассказывать о том, что случайно подслушал разговор двух девиц на крыше.

– Приезжай. – Инна отложила телефон. – Федь, там голубцы остались? Дэн приедет злой и голодный. Так что вы там видели, Егор Алексеевич?

– Я вчера вышел на крышу подышать. Я не видел девушек, они были с другой стороны воздуховода. И вот одна, Соня, говорила этой… Маше… чтобы та меня охмурила. Перечислила всех, кто может попытаться сделать то же самое, и сказала… сказала, что ни у кого больше нет шансов. Потом они ушли. То есть если она дружила с этой Соней, то, возможно, именно с ней она и была?..

– Это один из вариантов. – Федор достал из холодильника кастрюлю. – Пять штук осталось, поставлю на подогрев. Завтра навертишь новых, Ин.

– Побойся бога, Федор. Завтра Восьмое марта, так что вы с Дэном попали, готовить вам придется. – Шатохина посмотрела на кота. – Да, смерть придает нашей жизни значение. Кто знал Машу Данилову до этого? А теперь ее портрет поставят в холле, завалят умирающими цветами и трижды никому не нужными плюшевыми игрушками, свечки кто-то притащит, сто пудов. Она своей смертью добилась того, чего никогда не могла добиться при жизни – внимания и сочувствия. Сожаления даже. Ведь когда Шаповалова пинала ее, или что-то не удавалось в личной жизни, эта Маша небось думала: вот возьму и умру, и тогда все они пожалеют. Будут стоять и плакать у гроба, например. И угрызаться, что не ценили. Ведь думала же она такое, каждый из нас хоть раз в жизни примерял на себя это дерьмо с гробом и венками. Как будто можно умереть временно – полежать маленько в гробике, а потом встать и жить дальше, и все будут тебя на руках носить. Я думаю, вся ее никчемная жизнь не стоила того, что дала ей смерть.

– Ин, ты чего? – Егор, сам того не замечая, вдруг перешел на «ты», настолько его потряс цинизм сказанного. – Если ее убили, это не было ее выбором.

– Да, не было. Но это не отменяет того, что я сказала. Она была типичной неудачницей: в тридцать два года ни семьи, ни образования, ни карьеры, ни стремлений к чему-то, кроме желания найти богатого мужика, который будет ее содержать и ей больше не придется работать. Но с каждым годом она становилась старше и ее шансы на рынке невест падали, а прЫнц все не появлялся, и вдруг такой подарок судьбы – новый директор, молодой, симпатичный и печальный. Я боюсь даже думать, какими фантазиями оброс ваш образ, Егор Алексеевич.

Она не утратила ни грамма самообладания, не назвала его по имени и на «ты», хотя Егор сделал шаг, но он начальник, и шага оказалось мало, они оба знали правила игры.

– Можете со мной на «ты» и просто по имени. Ну, в неофициальной обстановке, – предложил он.

Ни одна фраза не давалась ему так тяжело. На форуме все были на «ты», а в реале он не привык общаться с людьми, если это не касалось работы. Он вообще был необщителен, а мать постоянно подогревала в нем это отчуждение, она сумела сделать так, что то, что делает нашу жизнь приятной, прошло мимо него. Ведь он жил недостаточно хорошо. И работа его тоже недостаточно хороша. И… Все, к черту. Старая сим-карта выброшена, и это не просто перейденный Рубикон, это… почти победа.

Он любил форум за то, что там его жизнь протекала без мучительных сомнений и проблем с общением. Там все было понятно, Купера все уважали, и он сам любил Купера – даже гордился им. На форуме мать не могла его достать, она даже не подозревала, что у Егора есть форум и совсем другая жизнь, и она оказалась настоящей, его виртуальная жизнь, и Стая настоящая – кофе из клетчатого термоса и бутерброды с сыром, осенние листья в руках у девчонок и черный плащ Сани-Лунатика, и запах Питера, тоже настоящий. Это спасало его от того, что происходило в мире, где он был просто Егором. Где никто не звал его Купер, где всем было по барабану, все ли у него в порядке.

Форум дал ему то, чего у него не было ранее. Жизнь, которую он построил сам – пусть в вирте, но какая разница? Ведь он остался тем же человеком, и люди, которые прятались за никами, были настоящими – он знал их, слышал их голоса в трубке. С ними ему было просто.

И теперь ему отчего-то тоже стало просто, хотя он сидит в чужом доме с двумя незнакомцами, и он сейчас Егор, а не Купер, но ему спокойно. В последние два дня он делает то, чего никогда не делал. Мог ли он еще вчера утром подумать, что будет сидеть на кухне Шатохиной, которую всего сутки назад хотел уволить, – и чувствовать себя настолько хорошо, насколько это вообще возможно. И если начинать заполнять пустоту, вот это то, что он хотел бы иметь в том мертвом пространстве, которым была его жизнь. Несносная Шатохина, Федор-Феденька, греющий голубцы для Дэна, и кот под потолком, экзотический и хищный.

– Инна, я собирался тебя уволить.

– Я знаю. – Шатохина смотрит на него непроницаемо, как раньше, улыбаются только уголки ее губ. – Ты меня отчего-то жутко боялся.

Да, боялся. Егор вспомнил, как постоянно боролся с собой, чтобы никто не заметил, насколько тяжело ему дается общение с людьми, которых он вынужден видеть каждый день. С клиентами – пожалуйста, они приехали и уехали, тема для разговора определена, в деле он разбирается досконально, ничего личного, кроме сувениров. Но вот те, кто претендует на большее… если человека видишь каждый день, то нужно выстраивать с ним отношения, и когда совершенно не знаешь, как это делается, проще отгородиться. Шатохина приняла эту игру, в отличие от остальных, не пыталась обойти его глухую оборону. Она была его зеркальным отражением, а он смотрел на нее и не понимал, что видит самого себя. И каждый, глядя на нее, видел свое – Федор видел добрую и душевную женщину, остальные тоже что-то видели, но есть ли хоть два человека, которые видят ее одинаково? Есть ли вообще в мире нечто, на что люди смотрят – и видят одно и то же? Ну, кроме товара на складе. Вот почему ему нравилась его работа. С товаром все всегда ясно, и если его свойства меняются, всегда понятно, почему это произошло и что делать дальше. С людьми такое почти никогда не получается. Видеть одно и то же небо – это просто наука подбирать друзей, и на форуме сообщества как раз и сбиваются в стаи по признаку того, какое небо они видят.

– Но я еще вчера днем передумал.

– Ну, и ладушки. Может, ты спать пойдешь, Егор Алексеевич? На тебе лица нет. – Инна с сочувствием посмотрела на бледного, издерганного Казакова. – Я тебе комнату покажу, идем.

Он и сам чувствовал, что с ним что-то не так, и только после слов Шатохиной осознал, что хочет спать, да так, что готов уснуть прямо здесь. Егор знал, что это может оказаться обманом, и только он примет горизонтальное положение, сон сбежит – но когда Инна взяла его за руку, он покорно пошел за ней. Пальцы у нее оказались теплыми и шелковистыми на ощупь. Кот, осторожно ступая по балкам, проследовал за ними. Поднявшись на второй этаж, Инна провела его по галерее и открыла одну из дверей. Там оказалась уютная комната с большой кроватью.

– Вон дверь, это ванная. Полотенца в шкафчике, халат и тапки тоже, ну и прочее, что положено, там найдешь. Ложись спать, на тебя смотреть страшно. Завтра выходной, отоспишься, потусим, наговоримся еще, Федор у меня, похоже, на все выходные зависнет.

– И часто он так?

– Бывает. – Инна сняла с кровати покрывало, и кот прыгнул с высоты на постель. – Патрик, звезда моя, так можно лапку сломать!

– Здесь мягко. – Егор с опаской покосился на кота. Здоровенный зверь. – Это же не на пол, на кровать-то прыгать веселей.

– В том-то и дело, что лучше на пол. Тогда лапка правильно группируется и правильно приземляется, а тут мягко, и группироваться не всегда получается, можно пострадать. Все, Егор Алексеевич, располагайся и спи.

– Твой друг приедет, а комната занята.

– В этом доме для Дэна всегда найдется койка. – Шатохина направилась к двери, кот последовал за ней. – Спите, босс. Завтра тоже будет день.

Егор прикрыл дверь и сел на кровать. Что он делает? Зачем приехал сюда, и почему у его подчиненной вообще такой дом, каким образом? Он вошел в ванную и открыл белый шкаф – там на полках лежали полотенца, на плечиках висел халат и стояли тапки, совершенно новые, в упаковке. В зеркальном шкафчике над раковиной Егор нашел несколько новых зубных щеток, одноразовые станки для бритья и прочие туалетные принадлежности. Он вдруг почувствовал, как сильно устал, ему очень хотелось принять душ, тело просило отдыха. И он чувствовал себя спокойным, несмотря на то, что под потолком этой комнаты тоже были проложены балки – вдоль стен, и пробиты отверстия, чтобы кот мог беспрепятственно передвигаться по всему дому. Какую же надо чувствовать ответственность за жизнь и благополучие животного – красивого, редкого, несомненно, и умного, но все же животного, чтобы так перестроить ради него свой дом? И свою жизнь? И нет в этом ничего нарочитого, ничего фальшивого, ничего, что он так ненавидел и от чего бежал.

Егор разделся и встал под душ. Вода совсем расслабила его, и он, стараясь не прогнать приятное ощущение сонливости, поспешно застелил кровать бельем и упал на пахнущую чистотой простыню, с удивлением понимая, что уже спит, и только краешком мозга думал о том, что может сделать с ним во сне Патрик, когда проберется сюда. Но сон оказался сильнее страха, да и страх-то был какой-то ненастоящий – так, по привычке его навестивший, но уже потерявший интерес к своей надоевшей жертве.

Разбудил его толчок в бок. Реутов, одетый по-домашнему в джинсы и майку, растолкал Егора самым безжалостным образом. Какую-то секунду он даже не понимал, где находится, а потом вспомнил – и вчерашний офисный праздник, и тело, распластавшееся по мерзлому асфальту, и посиделки в компании Шатохиной и Федора. И Патрика вспомнил, конечно, а вот Реутов… ну да, они же его ждали.

– Слушай, тут дело такое… там Федька затеялся с готовкой и поставил мясо в духовку, надо за цветами съездить. Я не силен в этом, так что или ты за мясом присмотри, или давай со мной за цветами.

– За цветами.

Мысль о том, что ему придется остаться в этом доме наедине с мясом, Шатохиной и Патриком, показалась Егору не слишком радужной. Уж лучше он съездит за цветами с этим практически незнакомым мужиком, чем…

– У тебя три минуты, одевайся.

Реутов вышел, а Егор, чертыхнувшись, сгреб свою одежду и принялся поспешно одеваться. Реутов не мог знать, что сегодня Егор впервые за уже и не упомнить сколько лет – уснул сам, без снотворного, и проспал всю ночь как убитый.

– На проспекте Металлургов лучший цветочный рынок в городе. – Реутов вел машину по полупустым улицам. – Но я не знаю, что ей купить.

– Вы же знакомы много лет.

– Ну, да. Еще со времен института. – Реутов вздохнул. – Но я в вопросах цветов абсолютный чайник. Цацку ей купил, насчет цацек у меня сомнений нет, а цветы – не мое.

– Останови здесь, я домой забегу. Рубашку переодеть.

– Идем.

– Но…

– Слушай, Казаков. Мне Инка рассказала о том происшествии с машиной. – Реутов угрюмо посмотрел на Егора в упор. – Инка иногда бывает… ну, разная. Тут привыкнуть нужно, чтобы понять, какая она на самом деле. Но чутье у нее отменное, и если она говорит, что машина пыталась тебя сбить, значит, так оно и есть. В общем, хватит разговоров, идем.

Егор старался не думать о той машине. Слова Шатохиной о том, что его кто-то собирался убить, он не воспринял всерьез, да и кто бы воспринял? Чушь какая, кому понадобилось его убивать? Он никому не мешает, а в этом городе он практически никого не знает, кто и за что мог хотеть его убить?

Полине он оставил все, собрал собственные пожитки и уехал. Это был его способ выживания – не вступать в конфронтацию там, где на кон поставлено нечто, что вполне можно заменить или приобрести заново. Потому он просто принял предложение Сереги Маслова и приехал в Александровск, купил здесь квартиру и уезжать отсюда не намерен.

– Уютная берлога. – Реутов осмотрелся. – Пустовато, правда.

Конечно, пустовато. Ни фотографий, ни картин, книг – и то немного. Но у Егора нет в жизни людей, чьи фотографии он хотел бы видеть каждый день, а фотографии Стаи у него не было, Стая – это его тайна, Егор не хотел, чтобы мать, или Полина, или кто угодно задавали вопросы о том, кто все эти люди. И вообще он сюда приходит просто спать.

– Я купил эту квартиру в таком виде – с ремонтом и мебелью. – Егор достал из шкафа чистую майку и тонкий свитер. – Пожалуй, переоденусь полностью, подожди, я быстро.

В джинсах и короткой куртке он почувствовал себя гораздо комфортнее. Нет нужды одеваться официально, если предстоит неофициальное мероприятие вне работы.

– Так вот, я насчет той машины. – Реутов спускался по лестнице впереди, и голос его гулко отдавался в пустом подъезде. – Подумай, кто мог хотеть избавиться от тебя.

– Не знаю. – Егор начал раздражаться. – В этом городе я знаком только с сотрудниками, а там, где я жил прежде, нет никого, кто хоть что-то выгадал бы в случае моей смерти.

– А где ты жил раньше? Нет, я могу и сам выяснить, но зачем тратить время на то, что ты можешь мне сказать и так?

– Это никакой не секрет. Я родился и всю свою жизнь прожил в Питере недалеко от Литейного. В Питере закончил институт, там работал, там была семья.

– Была?

– Я не хотел бы об этом говорить.

– Слушай. – Реутов остановился у машины и повернулся к Егору. – Парень, похоже, ты ничего не понял. Инка считает, что ты в беде, – а я привык доверять ее интуиции. Что-то скверное происходит, и оттого, что ты решил поиграть в страуса, проблема никуда не денется. Или ты все расскажешь сейчас сам, или когда уже, возможно, будет поздно что-то исправлять. Давай говори, что тебя занесло в наш город из самого Питера, да так, что ты решил тут осесть и даже купил квартиру. Ведь если бы собирался перекантоваться, то снял бы жилье внаем, а ты – нет, купил. Что заставило тебя все бросить и начать с нуля?

– Это… это личное.

Реутов замысловато выругался и плюхнулся на переднее сиденье.

– Поехали.

Какое-то время они молчали, Реутов сердито сопел, и Егор обрадовался, когда показался цветочный рынок.

– Отложим этот разговор. – Дэн припарковал машину у бордюра. – Сейчас цветы. Что купить? Розы – банально, лилии – как-то с претензией, и запах у них резкий. Хризантемы только на похороны берут, гвоздики мужикам дарят, что там еще есть?

– Не узнаем, пока не увидим. – Егор задумался. – Можно взять всего понемножку, пусть будет типа сборный букет.

– Ладно, идем, все равно сами они к нам не придут.

Егор был согласен выбирать цветы, мести улицы и таскать камни, только бы не отвечать на вопросы о своей прошлой жизни. Он разорвал этот порочный круг и больше не хочет о нем вспоминать.

Цветы они купили достаточно быстро. Юркая девчонка в толстой куртке живо взяла их в оборот, предлагая различные варианты букетов, и наконец композиция была составлена, причем в выигрыше оказались еще три продавщицы, потому что цветы понадобились разные.

– Ну, слава богу. – Реутов покосился на Егора, сжимающего в руках букет. – Инке должно понравиться. Давай тортик еще купим в «Восторге», если повезет, достанется ореховый, ее любимый.

– У вас отношения?

Реутов помолчал, потом снова посмотрел на Егора:

– Не те, что ты подумал.

– Ты не можешь знать, что я подумал.

– Да ладно. – Реутов хмыкнул, как показалось Егору, презрительно. – Тоже мне, бином Ньютона. Ты думаешь, я с ней сплю.

– А разве нет?

– Иногда мы занимаемся сексом. Но это в наших отношениях не главное. – Реутов заехал на стоянку супермаркета. – Мы с ней учились в одной группе, чтоб ты понимал. И как-то скорешились, что ли. Я поначалу ее и не видел толком: ну, сидит какая-то ботанка, строчит конспекты, все контрольные делает, все экзамены сдает на пятерки. К тому же я тусил тогда с девочками такими, знаешь… ну, неважно. Мы просто дружили – я конспекты у нее брал, у Инки вся группа конспекты ксерила. С контрольными она мне помогала не раз. А потом вышло, что мы как-то дополняем друг друга, и в какой-то момент скорешились намертво. Несколько раз она меня выручала, а иногда я мог ей помочь – и помогал. Я не знаю, в какой момент мы сблизились настолько, что иногда у нас стал и секс случаться, но не в сексе дело, хотя мы подошли друг другу идеально, только дело не в этом. Я Инке доверяю, понимаешь? Избитое выражение – пошел бы в разведку, так вот с ней бы пошел. Это не дружба, не любовь. Просто доверие. У тебя есть человек, которому ты доверяешь всецело?

– Нет.

У Егора есть форум, но эти люди – где-то далеко. Он не знал, что такое – доверять, если речь идет о тех, кто вокруг, но он знал, что такое – осенний парк, горячий кофе и ощущение, что рядом те, кто тебе близок и понятен и кому небезразличен ты сам. Неважно, откуда взялись эти люди. И им – да, он доверял, но объяснять это Реутову не мог и не хотел.

– Да? А ведь лет тебе под сороковник. Не нажил даже самого завалящего друга?

– Был, в детстве… сейчас он большой человек, и я на него работаю. А так… есть друзья, но в такой ситуации я не знаю, хорошо ли тащить их в эту кашу.

– Тогда тебе пора что-то менять в своей жизни. – Реутов взял букет из рук Егора. – Все, идем, торт купим и поедем Инку поздравлять. Кстати, как тебе Патрик?

– Зверюга!

– Скажи? – Реутов засмеялся. – А был хилый и умирающий. Я помню, как Инка нашла его. Только она и могла его найти – вот здесь, видишь, бак стоит? Она рядом запарковалась и услышала его не то писк, не то стон. Она тогда нас с Витьком по тревоге подняла, кричала в трубку: я нашла маленького ягуарчика, он умирает, немедленно приезжайте ко мне в ветклинику! Я решил, что она спятила – какой ягуарчик? Но, понятное дело, приехали – и правда, зверь. Это потом док сказал, что Патрик не ягуар, а марги. Они его буквально с того света вытащили, и что характерно – ведь понимал, шельмец, что его спасают! Кололи его так, что смотреть было страшно, а он к Инке прижмется – и терпит. Теперь вон какой вымахал, но не забыл, кто его спас. Она весь дом под него перестроила, видал? Пока Патрик болел, она нашла кучу всякой информации о марги, и когда забирала его, в доме уже все было для него приспособлено.

Торт им достался именно такой, как они хотели, и довольный Реутов больше не донимал Егора вопросами. Он открыл ворота своим ключом, Егор огляделся вокруг. Вчера было темно и рассмотреть ему ничего не удалось, а сегодня день выдался солнечный и совсем весенний, снег почти сошел, и двор стал похож на шкуру пятнистой коровы.

Участок был достаточно большой, за домом виднелся сад, в саду беседка. А сам дом поражал своей добротностью и элегантностью.

– Летом здесь красота. – Реутов улыбнулся, видимо что-то вспомнив. – Мы тут тусим, шашлыки жарим, ну и вообще. Патрик по саду гоняет как лось, на птиц охотится. Но за пределы участка ни-ни, понятливый зверь. Иногда я его подозреваю в том, что он реально понимает происходящее и человеческую речь, но специально притворяется, что не понимает, а сам наблюдает сверху и иногда просто со смеху покатывается, глядя на нас.

– Красивый дом. – Егор дотронулся до серого камня, из которого были сложены стены. – И такой… необычный.

– Этот особняк ее дед проектировал, он возглавлял архитектурное управление и вообще большой человек был. Правда, умер давно, а проект оставил – ну, знаешь, как дом мечты. Построить при совке он его не мог по понятным причинам, а вот отец Инкин построил. Тут они все вместе жили, потом он ей остался.

– Все умерли?!

– Там тяжелая история, Егор. Захочет Инка – расскажет, я не буду, не моя история, да и незачем. Все, хватит болтать, Инка, наверное, уже проснулась.

В доме пахло чем-то вкусным, и Егор почувствовал, что проголодался. Реутов с букетом направлялся вверх по лестнице, а Егор, оставшись с тортом в руках, решил поискать Федора. Рассудив, что в столовой он его обнаружит вернее всего, он направился туда.

Столовая залита солнцем, стол уже сервирован, но Федора здесь нет.

Зато есть Патрик.

Егор осторожно поставил торт на комод и попятился. Патрик сделал шаг к нему, и Егор замер. Марги был гораздо крупнее обычного кота, и яркий окрас придавал ему вид экзотический и хищный. Егор знал, что нипочем нельзя убегать от собаки, а от кота? От кота как-то даже стыдно убегать. Но если этот кот размером с…

Патрик подошел к Егору и потерся спинкой о его ноги. Егор осторожно наклонился и погладил большую красивую голову, почесал за ушком. Кот довольно заурчал и хитро посмотрел на него, словно говоря: ну, что, напугал я тебя?

И Егору показалось, что взгляд у Патрика осмысленный и все понимающий.

5

– Ничего мы не выяснили. – Реутов неприязненно посмотрел на пустой стакан и потянулся к кувшину с компотом. – Все перепились, никто ничего не видел и не слышал. Кто с ней общался последним, тоже не выяснили. Кто-то сказал, что последним с ней говорил директор. Да, Егор, сообщили, что вы ушли вместе. Хотя это не так, мы точно знаем, что после разговора с тобой она танцевала с сисадмином. Но на момент ее смерти у сисадмина стопроцентное алиби в лице начальницы отдела логистики Елены Шаповаловой, с которой он уединился в ее кабинете.

– Блин… – Инна брезгливо поморщилась. – И не побрезговал Дима этой клячей!

– Ин, она тетка симпатичная, ухоженная. – Федор ухмыльнулся. – А что плесень редкая, что с того? Диме это неважно, он же не детей с ней крестить собирается, а чтобы так, морковку попарить, она вполне годится.

– Извращенцы, блин…

– Инусь, перестань кукситься. – Реутов рассмеялся. – Женщины! Ну, ладно, дальше. Никто не видел, как Маша поднималась на крышу, ее шубку нашли в шкафу – в том кабинете, где она работала. Сумочка тоже была там. Никаких свидетельств о том, что Данилова собиралась свести счеты с жизнью, нами не обнаружено, как ничто не указывает на то, что она знала нечто, ради чего стоило ее убивать. В общем, история темная.

– Дэн, она не покончила с собой. – Инна погладила Патрика, который устроился на соседнем стуле. – Кто-то сбросил ее с крыши, и причина для этого должна быть очень веская. А это значит, что все неприятности еще впереди.

– Что ты имеешь в виду? – Егору стало неуютно от этих разговоров. – Разве это…

– Это, я думаю, продолжение новогодних развлечений. – Инна задумчиво посмотрела на шефа. – Скажи, Егор Алексеевич, каким образом ты получил эту должность? Причем заметь: я не ставлю под сомнение твои профессиональные качества. Ты родился для этой работы, ты в теме настолько, что все от удивления офигели, и что ты талант, все давно поняли. Вопрос в другом: как ты вообще к нам попал? Ведь на прежнем месте с тебя, скорее всего, пылинки сдували. А ты уехал из Питера в наш относительно провинциальный Александровск. Так как?

Реутов ухмыльнулся. Шатохина задала те же вопросы, что задавал Егору он сам. И Казаков понимал, что эти вопросы еще не раз ему зададут, а это значит, придется рассказать, если не все, то многое, избежать этого невозможно. Уж лучше рассказать это сейчас, именно им, чем… Но почему этим троим он может доверять? Хотя кому-то же нужно.

– Я давно знаком с одним из партнеров фирмы Сергеем Масловым, мы в детстве дружили, потом в одном институте учились. У меня возникли определенные обстоятельства, и когда он предложил мне эту должность, я согласился.

– Нет, Егор. – Инна накрыла рукой его ладонь. Ее ладошка оказалась теплой, и Егор замер, потому что движение это было доверительным и… очень интимным. – Усеченный вариант нам не годится, нужна полная версия. На наше молчание ты можешь рассчитывать целиком и полностью, то, что говорится здесь, останется между нами, Патрик тебе подтвердит. Но ты расскажешь, что такое произошло в твоей жизни, что заставило тебя начать все с нуля. И это не праздное любопытство, а насущная необходимость. Ведь вполне может оказаться, что покушение на тебя и убийство этой девушки как-то связаны. Возможно, и Попов не сам упал с крыши. Как тебе такая схема – кто-то очень хотел заманить тебя в Александровск, для этого освободили место и…

– Ин, я понятия не имел о том, что произошло с Поповым. Но, насколько я знаю – он упал с крыши в декабре, а я вступил в должность…

– В середине января, перед старым Новым годом. – Шатохина задумалась. – Моя версия имеет право на жизнь, как и другая. На эту должность претендовала Рубахина, и она очень активно подсиживала Попова, а когда он погиб, именно она стала исполняющей обязанности директора. И если предположить, что его кто-то толкнул с крыши, то, рассуждая в ключе «кому это выгодно», надо признать: только Рубахина могла считать, что выиграет от его смерти. Кстати, мы все думали, что назначат ее – а потом приехал ты. Она тогда очень сильно расстроилась.

– Я ничего не знал. – Егор растерянно посмотрел на собравшихся. – Я правда понятия ни о чем не имел!

– И тебе никто не сказал, как окончил свои дни твой предшественник?

– Нет. Я и не спрашивал…

– Понятно. – Реутов удивленно хмыкнул. – Парень, ты вообще на каком свете живешь? Ладно. Давай, рассказывай. Ведь я сам могу узнать твою подноготную, но ты просто сэкономь мое время и позаботься о моей совести, очень неприятно мне будет расспрашивать о твоей жизни у тебя за спиной, учитывая, что мы с тобой за одним столом сидим.

– Егор…

– Инна, я не знаю, какое отношение мои личные обстоятельства могут иметь к вчерашней истории.

– Может, и никакого, но чтобы об этом судить, нужно знать. – Реутов налил Егору вина. – Выпей для храбрости и рассказывай.

Егора раздражала банальность ситуации – напиться вместе и изливать душу. Но никто из них не пьян, так что «напиться» – это вроде чересчур. Но рассказывать малознакомым людям то, о чем даже вспоминать тошно… Егор залпом выпил вино, оказавшееся сладким и тягучим. Из этой бутылки Реутов наливал Инне, видимо, она предпочитает сладкие вина, а Дэн это знает, конечно.

– Ладно. – Егор почувствовал, как мир вокруг становится зыбким – то, что он сейчас собирается сделать, для него вообще впервые. – Я расскажу, хотя по-прежнему не понимаю, зачем это нужно.

О форуме он им не расскажет, потому что это касается только его одного. Эта другая жизнь никак не пересекается с его нынешними проблемами, и ему совсем не хочется, чтобы во всем этом копались. Да и не поймут они.

– Егор, давай я буду об этом судить. – Реутов смотрит на него со спокойным вниманием. – Я считаю, что ты каким-то образом имеешь отношение к этому убийству, а возможно, и к двум. Может, Попова столкнули с крыши, чтобы освободить место для тебя, как знать.

– Глупости.

– Может, и глупости. Пока это одна из возможных версий. И я хочу во всем разобраться, пока не случилось чего похуже. Давай, начинай явку с повинной.

– Это… личная история. – Егор посмотрел на Патрика – внимательные глаза кота неотрывно следили за ним. – В декабре прошлого года я развелся с женой. Оставил ей квартиру, машину, дачу, а сам принял предложение Маслова и приехал сюда.

– Вот как. – Реутов угрюмо смотрел на него. – Нет, не годится. Давай, выкладывай все. Чем ты занимался в Питере?

– Работал на фирме, принадлежащей моим родителям, на должности топ-менеджера. Мы торговали продуктами питания и выпускали линию товаров под своей торговой маркой.

– Отлично, – кивнул Реутов. – То есть ты в сфере продаж был человеком не последним, если тебе предложили пост директора.

– Ну, да. Наверное.

Он жил среди потоков товаров и денег. Он просчитывал риски и разрабатывал стратегию, он совершенно точно мог сказать, как будет продаваться та или иная категория товара, какая стратегия принесет прибыль, а с чем и затеваться не стоит. Он каким-то шестым чувством ощущал, когда и куда именно следует направить товар, как будет платить клиент, он знал любое движение продукции по складу, и обмануть его было невозможно.

Но это там, где дело касалось товара. На работе он чувствовал себя уверенно и всегда знал, как поступить, быстро принимал решения, и они всегда оказывались верными. И форум аплодировал ему, когда он сажал в лужу очередного любителя самоутвердиться за чужой счет – Купер был интеллектуал и джентльмен.

А вне форума он являлся сыном родителей, которые всегда были им недовольны. Им не нравилась его работа, хотя четких претензий никто не предъявлял, не нравилась, в общем. И об этом ему говорили каждый день, так или иначе давая понять, что он без них никто. Им не нравилось, что он совсем «несветский» – но у него не было времени на политесы, как не было и желания вести эту самую светскую жизнь, потому что он чувствовал себя по-идиотски, слушая разговоры о каких-то курортах, на которых он никогда не бывал и не мог побывать – был слишком занят на работе. И смысла не видел ни в курортах, ни в разговорах о них, как и в том, кто с кем спит и кто что купил. Это все было фальшивым, как и улыбающиеся лица родителей, ведь улыбались они только на людях. И эта фальшь так прочно въелась в его кожу, что больше он терпеть этого не мог, ему надоело, что его жизнь состоит из фальшивых улыбок, фальшивой вежливости, фальшивой семьи, имитации, подделки. Все это напоминало потемкинскую деревню. И только Купер был настоящим, и форум, и Стая – но этого было мало.

Он отгородился форумом от фальши, которая его окружала, но, наверное, зря не вникал в эти странные отношения, потому что тогда бы он знал то, что знали все эти люди – чужие, искусственные, пустоватые. Они смеялись у него за спиной, обсуждая роман его жены, о котором знали даже его родители, а он понятия не имел. Ну а потом раздраженные слова матери: не станешь же ты затевать скандал из-за такого пустяка!

Он и не стал, но не считал измену пустяком.

– Я случайно узнал. – Егор склонил голову, чтобы не смотреть на собеседников. – Глупо и банально – тренер по фитнесу. Разговор ее услышал чисто случайно. Ну, там – милый, мой дурак сегодня уедет на переговоры, можно у меня. Я… не хотел верить, но должен был знать наверняка. Нет, меня это не задело, просто я должен был точно знать. Все оказалось пошло и банально, как в старом анекдоте – муж возвращается из командировки, а у жены в шкафу любовник. Нет, этот парень в шкаф не прятался, конечно, но мой халат мог бы и не надевать.

– И ты что?

– А ничего. Он быстро оделся и ушел, а я остался и целый час слушал, какой я никчемный муж и вообще пустое место, и если бы не мои родители, я бы сдох под забором. В общем, все то, что родители мне всегда говорили. Ну, и кроме того, я оказался абсолютный ноль в постели, и вообще она беременна, и я не смею ее тревожить всякими глупостями.

– О господи… – Инна поморщилась. – Всякий раз, когда я думаю, что уже знаю все мерзости, на которые способны люди, что мир достиг дна, в это дно кто-то стучит. Но ты не повелся на эту туфту и развелся. Как же у тебя это получилось столь быстро?

– Все просто. Я нанял адвоката, который через суд потребовал генетическую экспертизу плода, и она была проведена под дружные протесты моих и ее родителей. Как и думал, к ребенку я не имел никакого отношения, судья оказался человеком понимающим, тем более что я не претендовал на имущество. Я тогда… не очень хорошо понимал, на каком я свете. Продолжал работать, как раньше, но за месяц мне отец не заплатил…

– Подожди. – Реутов вскинул брови. – Я не понимаю. Фирма принадлежала твоим родителям, и они платили тебе зарплату?

– Процент от прибыли. – Егор вздохнул. Очень сложно объяснить этим людям то, что он и сам до конца не понимает. – Фирму основали мои родители, и меня готовили как преемника. Фактически так и случилось, они отошли от дел, всем занимался я, но фирма принадлежала им, как и прибыль. В остальном я был на тех же правах, что и другие сотрудники.

– Они платили тебе зарплату, а остальное клали себе в карман. – Инна картинно закатила глаза. – Высокие отношения, ничего не скажешь.

– Я… не знаю, как это объяснить. – Егор смотрел на нее и понимал, что должен объяснить. – Я всегда был недостаточно хорош для них. Всегда делал что-то не то, всегда был недостаточно… Ну, в общем, все было не так. А Полина… она дочь их друзей, и как-то получилось, что я сделал ей предложение.

Это получилось как всегда: мать приехала к нему на работу и потребовала. И он не посмел ослушаться.

– Я поняла. – Инна закусила губу, думая о чем-то. – И что, они всегда так к тебе относились?

– В общем, да. Я сам много думал об этом, вспоминал. Пока мы жили как все, это выражалось просто в равнодушии ко мне. А когда я подрос, то…

– Может, ты им неродной? – Реутов задумчиво вертел в руках стакан. – Усыновленный?

– Я даже надеялся на это, но – нет, есть метрика, есть фотографии беременной матери. И внешне я похож на них. Мне было бы легче все это понять, если бы я был им неродной.

– Ладно, с этим понятно. Ты развелся, оставил скарб бывшей супруге и приехал сюда?

– Нет, Инна, не совсем так. – Егор понял, что нужно рассказать все до конца. – Я продолжал работать, но сначала мне не заплатили денег. Я кое-что скопил, конечно, но тут встал вопрос – а с чего бы? Я никогда не протестовал, не спорил, но мне поставили ультиматум: или я возвращаюсь к Полине и мы с ней делаем вид, что ничего не произошло, рождается ребенок, который «ни в чем не виноват» – и тогда все будет как прежде, или…

– Или ты безработный. Я бы выбрала второй вариант.

– Я тоже. Я понять не мог, почему они настаивают на этом. Зачем им ребенок, рожденный непонятно от кого, и почему я ничего не решаю в собственной жизни, если все решаю в их бизнесе, за что мне даже зарплата теперь не положена. А тут позвонил Серега, я ему в общих чертах все это описал. Он на следующий день предложил мне должность у вас. Я ни минуты не колебался.

– Нет, это как раз понятно. – Федор с сочувствием посмотрел на Егора. – О чем тут раздумывать, когда такая ситуация.

– Вот именно. Но вплоть до вчерашнего дня мать звонила и требовала вернуться. – Егор кивнул на свой сотовый, лежащий рядом. – Я не могу выбросить эту сим-карту – последнюю, номер которой был ей известен, потому что на этот номер завязаны люди, которые важны для меня, но я заблокировал ее номер и не принимаю вызовы с незнакомых номеров. Я понимаю, как это выглядит, но другого выхода не вижу. Это еще не конец, она будет и звонить, и приезжать, и требовать что-то, но сейчас мне все равно. Как будто, переехав сюда, я отрезал их всех от себя и действительно начал новую жизнь.

– А ты и начал. – Реутов улыбнулся уголками губ. – Ты заметил, что делаешь то, чего никогда не делал? Например, сидишь в компании незнакомцев, пьешь вино и рассказываешь о себе. Но из всей твоей истории я сделал один вывод: что-то здесь не так. Не думай, я верю каждому твоему слову, но ты врос в это, потому и не замечал странностей, а я вот слушал и понимал: все это необычно. Ни одни родители не ведут себя так со своими детьми. Разве что алкаши и прочая шваль, но твои-то не такие. Или они оба – психопаты. Извини, конечно.

– Что они делали с тобой? – Инна посмотрела на него потемневшими глазами, ее ладонь накрыла его руку. – Егор, что они делали?

– Ты о чем?

– Такое их поведение и твоя абсолютная отстраненность, и нежелание общаться с людьми говорят о том, что в детстве ты подвергался насилию. Возможно, даже сексуальному. Они что-то делали с тобой, когда ты был ребенком.

Он не мог им сказать… и не сказать не мог. Он никогда никому не говорил, но, наверное, пришло время.

– Нет, никакого сексуального насилия. – Егор смотрел на ладонь Инны и думал, что никогда не видел таких красивых пальцев. – Но это было ненамного лучше. Она сажала меня в темный чулан. Надолго, иногда на весь день. Туда свет не проникал, ни лучика. Казалось, что темнота съедает меня, и меня уже нет. И дышать было нечем.

– Ублюдки они, твои родители, вот что. – Реутов сердито оттолкнул от себя чашку. – Таких стерилизовать надо или отбирать у них детей сразу, как те родятся.

Они посидели молча, глядя, как Патрик карабкается по балкам, и Егор снова поймал себя на том, что, несмотря ни на что, ему спокойно и уютно, как никогда не бывало прежде.

– В общем, так. – Реутов о чем-то напряженно думал. – Я хочу, чтобы ты не высовывался и не рисковал. Я хочу выяснить, что происходит, а для этого мне надо покопаться кое-где и опросить людей, а это значит, что все сидят ровно и не делают резких движений. Инна, тебя это тоже касается.

– Я понимаю, но…

– Никаких «но»!

– Дэээн, ты такой доминантный. – Инна потянулась, голос ее стал низким и бархатным. – Просто невозможно удержаться…

– Знаю я твои штучки.

– Конечно.

Инна почти шептала, а глаза ее следили за Реутовым из-под полуприкрытых век. Воздух вдруг задрожал, и стало тяжело дышать. Егор сжал кулаки – что она делает с ним, эта Шатохина, и как Реутов может сопротивляться такому зову?

Но Инна вдруг звонко расхохоталась, и Федор с Реутовым подхватили ее смех. Егор сделал вдох и понял, что Инна просто дурачилась, но ее голос, плавный жест, глаза цвета виски – сколько в этом секса, страсти, и что же, все это игра?

– Извини, Егор, иногда мы валяем дурака. – Инна, отсмеявшись, взяла конфету из вазочки. – А давайте поедем, покатаемся?

– Плохая идея. – Реутов недовольно нахмурился. – Нечего шататься по улицам, искать на свою задницу приключений. Завтра выходной, вот тогда и покатаемся, а сегодня, если честно, я бы еще поспал. Ин, ты как?

– Тебе спинку помять?

– Нет, бестолковая. Меня не будить. Пойду вздремну чуток, устал я что-то за последние дни. А ты иди, поиграй в другом месте, не в спальне.

Дэн вышел, кивнув Егору, и Патрик, крадучись, последовал за ним. Егор поежился, представив, что кот станет точно так же преследовать по дому и его самого. И хотя у них с Патриком вроде как объявлено перемирие, но кто знает, когда кот решит, что засуха в джунглях прошла и уже можно открыть сезон охоты.

– Не бойся Патрика, ты что! – Инна снова легонько тронула его ладонь. – Он никогда в жизни ни на кого не нападал, кроме птиц во дворе, и то летом. Но тут уж он в своем праве, запретить охотиться я ему не могу, да и не хочу. Должны же быть в его жизни удовольствия. Кстати, об удовольствиях. Посуду я мыть не буду, у меня праздник.

– Ин, я помою. – Федор принялся собирать тарелки. – Развлекайся.

– Тогда я, пожалуй, пойду поиграю. В прямом смысле слова. – Инна поднялась. – Рояль в гостиной зря, что ли, пылится?

– Дэн спать лег.

– Вот дьявол… ладно. Егор, ты играешь в снукер?

– Снукер? Это на бильярде? Нет.

– Самое время научиться, идем. Феденька, спасибо, все было очень вкусно.

То, что здесь есть бильярд, отчего-то не удивило Егора. Дом поражал не столько сдержанной роскошью обстановки, а скорее элегантной целесообразностью. Комната, в которой они оказались, служила одновременно библиотекой и бильярдной. Из высоких окон струился свет, и Патрик уже тут как тут, щурится из-под потолка, насмешливо глядя на людей.

– Хотел бы я знать, какими он нас видит. – Егор пробежал глазами по рядам корешков. – Я, с твоего позволения, поинтересуюсь книгами.

– То есть в снукер ты играть не будешь?

– Я не умею. – Егор достал толстый том Диккенса и раскрыл его. – Я приключения Оливера Твиста могу с любого места читать.

– А для меня такой книгой являются «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека, она у меня в спальне живет, люблю почитать перед сном. – Инна села в кресло напротив Егора. – Есть книги, которые… на всю жизнь.

– Да. – Егор вспомнил томик Воннегута на своей прикроватной тумбочке. – Я бы хотел жить где-нибудь на берегу океана, гулять, читать книги, слушать музыку, висеть в Интернете. И чтоб никого вокруг.

– Это скучно. – Инна лениво откинулась на спинку кресла. – Я знаешь, чего хотела бы? Пожить несколько месяцев в одной стране в каком-нибудь городе – ощутить вкус, ритм, завести знакомых, привычки местные, обрасти хозяйством – всякими вазочками там, занавесками. Чтоб был налаженный уклад: завтрак, поход в магазин, прогулка, сад, разговоры с приятелями, вечерние посиделки. А потом переехать в другую страну и тоже осесть на несколько месяцев, окунуться в тамошнюю жизнь. Я бы кочевала по миру, по разным городам, чтобы понять, что и как в разных странах и чем мы отличаемся друг от друга. Я не понимаю нашей прикованности к одному месту, словно запихнули тебя в аквариум, и мир за стеклом большой, а выйти туда – никак, плаваешь по давно надоевшим закоулкам, и даже под корягой все уже знакомо до тошноты. Знаешь, я потому и рыбок не завожу – мне кажется, что это жестоко по отношению к ним. А вот куда я точно поеду, так это в Южную Америку. У меня там полно завлекалок в виде городов, речной фауны и старых развалин.

– А когда поедешь?

– Не знаю. Скоро, наверное. Зависит от некоторых обстоятельств. – Инна поднялась и взяла в руки кусок мела. – Погоняю шары, пожалуй, а ты отдыхай, не буду тебе мешать.

Егор старался не смотреть на нее, но когда она наклонилась над столом, прицеливаясь кием, он вдруг понял, что ради соблюдения приличий надо уходить. Как же, отдохнешь тут. Сбивчиво пробормотав невразумительные извинения, Егор взял книгу и вышел из библиотеки, вслед ему прозвучал глухой звук удара.

Егор поднялся по лестнице и открыл дверь в комнату. Он просто полежит в кровати и немного почитает. Давно не читал Диккенса, не было настроения.

Егор закрыл дверь и тут только понял, что ошибся комнатой.

Эта спальня принадлежала женщине. Вернее, молодой девушке – большая кровать под розовым балдахином, розово-голубое покрывало, ниспадающее кружевными оборками к полу, застланному голубым ковром с розовыми цветами. Картины на стенах, несколько постеров с какими-то рок-группами, голубое пианино у стены, полки с книгами и куклами, туалетный столик, встроенный шкаф. Егор открыл его – ряды одежды, полки с туфлями, сумочки. Эта девушка любит приодеться и знает в этом толк.

На столике Егор заметил фотографию. Близоруко щурясь, он взял в руки серебристую рамку.

Это был семейный портрет. Молодая пара – женщина, обнимающая мальчика лет пяти, и мужчина с девочкой лет двух-трех. Егор вгляделся в лица – смеющиеся, счастливые. Глаза у женщины совсем такие, как у Инны, – удлиненные, орехового цвета, ресницы густые и темные. Но на этом сходство заканчивалось. Женщина на фото выглядела тонкой, ранимой и слабой. Шатохина ни тонкой, ни слабой не выглядела, да и не была. Но то, что это родные сестры, отчего-то было понятно. Может, сходство в улыбке, может, в манере держать голову. Егор вспомнил, как Федор говорил ему, что у Инны есть племянница – скорее всего, это именно ее комната, а хозяйки нет дома. Видимо, она студентка и учится в другом городе, обычное дело.

Егор поставил фотографию на место и поспешил выйти – не хватало еще, чтобы кто-то подумал, что он забрел сюда нарочно. Все-таки не сдержался и заглянул в соседнюю комнату. Здесь, видимо, была спальня Федора, его пуловер лежал на стуле, а около стола стоял его портфель, с которым он ходит на работу. Егор огляделся – комната выглядела обжитой, на полках аккуратно выстроились сборники законов и юридические справочники, на столе у окна несколько фотографий в рамках, среди них снимок молодой тонкой девушки, русоволосой, с удлиненными глазами цвета неразбавленного виски – веселой, красивой, позирующей на ветру. Застал ее фотограф в тот момент, когда она придерживала готовую улететь вместе с ветром белую летнюю шляпу с широкими полями и каким-то цветком, а тонкий шарф на ее шее уже почти согласился пуститься в странствия, вот-вот улетит, шляпу девушка придерживает руками и смеется.

– Странно. – Егор открыл шкаф, наполненный одеждой. – А они говорили, что Федор только иногда здесь ночует…

Но Егор понял, что это не так. Шатохина и Ковалев жили в этом доме вдвоем – если только Реутов не жил вместе с ними, и было это довольно необычно.

– Ладно, не мое дело.

Егор никогда не лез в дела, которые непосредственно его не касались. Но ему стало немного обидно, что его весь вечер водили за нос, он не видел в этом никакого практического смысла.

Он решил ни о чем не спрашивать Шатохину, а как-нибудь потом расспросить Федора. Войдя в свою комнату, он лег поверх покрывала и открыл Диккенса. Он любил знакомые книги, именно они заменяли ему друзей. Когда-то в детстве он ходил в детскую библиотеку, иногда на блошиных рынках ему попадались те самые книги из детства, он всегда покупал их и перечитывал, вспоминая свои прежние ощущения от них и сравнивая с нынешними, и удивлялся, насколько поменялось его восприятие.

Он прочитал страницу, но понял, что хочет спать. Тишина дома обволакивала его, и он решил, что просто полежит с закрытыми глазами, ведь глупо же, в самом деле, спать днем! Егор отложил книгу, влез под покрывало и закрыл глаза всего на минуту, но отчего-то Маша Данилова очутилась рядом. И это оказалась не комната, а кабинет, Маша ходила из угла в угол на своих каблучищах, ее красное платье сжимало ее хилое тельце, словно хотело задушить, пышная юбка развевалась. Егор понятия не имел, что ей нужно в его кабинете, ведь она умерла.

– Наташа!

Секретарша заглянула в дверь, привычно улыбаясь.

– Кофе, Егор Алексеевич?

– Какой кофе! Наташа, что она здесь делает?

– Ну, как же, Егор Алексеевич. Она тут работает.

Егор смотрит на безмятежное лицо Натальи, но это не Наталья, а его мать. Стоит в дверях и презрительно ухмыляется, и он понимает, что бежать ему от этих двоих некуда.

«Но я же в гостях у Шатохиной!» Осознание этого такое четкое, что кабинет исчезает, и мрак поглощает его, но это не та страшная душная тьма, что приходила к нему по ночам и лишала сна. Это ласковая, мягкая темнота, и где-то в ней слышен голос Инны, тягучий, как мед.

6

– Федь, ты Инку не видел?

Голос Реутова разбудил Егора, он лениво потянулся – давно ему так не спалось. Видимо, именно так спит человек, сбежавший из многолетнего рабства. Последние сутки подействовали на него исцеляюще, он и сам не понимал, почему. Этот странный дом, полный чьих-то судеб, каких-то тайн, люди, живущие так, как, по его мнению, вообще не бывает, а главное – ощущение, что начался отсчет совсем нового времени для него, – все это перевернуло его жизнь и привычное течение мыслей. И он уже второй раз засыпал без снотворного, причем сон валил с ног, чего с ним давно не бывало. Вообще никогда, если вспоминать.

– Егор, ты Инку не видел? – Реутов ввалился в спальню совершенно беззастенчиво. Видимо, в этом доме стучать в дверь не принято.

– Я спал. – Егор встал, поправляя покрывало. – Проснулся от твоего крика.

– Нервный ты какой-то. – Реутов состроил презрительную гримасу. – Куда она могла подеваться? Ведь договаривались же – оставаться дома.

– Позвони ей и узнай.

– Без твоего совета я бы ни за что не догадался. – Реутов исподлобья зыркнул на него. – У нее труба отключена. Вот зараза…

– Мотоцикла в гараже нет. – Федор тоже вошел в комнату, и Егор удивился, как это Патрик не заявился за ними. – Покататься поехала.

Федор с Реутовым переглянулись, как показалось Егору, понимающе. Что-то странное происходит в этом доме. Ему сразу вспомнилась спальня Федора и то, как он и Дэн разгуливали босиком, одетые совсем по-домашнему, и то, как Федор по-хозяйски орудует на кухне, все это говорило о том, что они здесь не в гостях. Правда, совершенно непонятно, зачем они это скрывали, тем более что Реутов спит в спальне Инны, а Федор, похоже, имеет отношение к девушке, в чью спальню Егор недавно забрел.

– Может, вы мне все-таки объясните, что здесь происходит? – спросил он.

– Поехали с нами. – Реутов направился в коридор. – Если она там, где я думаю, то мотоцикл у нее надо отобрать, и Инна этого так не оставит, всю кровь выпьет, а при тебе она бузить постесняется.

Егор молча потянулся за свитером. Он решил, что лучше сейчас просто плыть по течению. Или надо встать в позу, изобразить козу в сарафане и уйти, гордо хлопнув дверью, но делать этого ему не хотелось. Ему нравились эти люди, в чью жизнь он вторгся чисто случайно и пока не стал ее частью, но ему хотелось остаться. Он оделся и присоединился к Федору и Реутову.

На улице было темно и холодно. Дэн оставил гореть фонарь над дверью, и они вошли в гараж. Здесь царил порядок, как на складе у хорошего кладовщика. Никаких грязных тряпок, никакого мусора, все на своих местах, чистота идеальная.

Машина набрала скорость – улицы были пусты, видимо, граждане решили праздновать до упаду. Егор никогда не понимал совместных пьяных посиделок по любому поводу. Даже когда учился в институте, он не слишком любил посещать студенческие тусовки – мать была категорически против, и объясняться с ней всякий раз было тягостно, а главное – бесполезно. Не хотелось ему на это тратить силы и нервы. И как-то жизнь жилась, и был он в ней вечный мальчик, но не любимый, а для битья.

Наконец ему все-таки удалось сбежать. Правда, он до сих пор не слишком верит, что побег удался, найти его можно, конечно. А дальше-то – что? Ну, приедет мать сюда. Даже домой к нему заявится. Ну, и что? Да ничего.

Егор вдруг понял, что больше не сжимается при мысли, что мать придет за ним. Она просто пожилая, неумная и скандальная баба, привыкшая манипулировать всеми вокруг. Но все вокруг понятия не имеют, какова она, а он-то отлично знает! И больше не поддастся, потому что хочет наполнить чем-то стоящим свою жизнь.

– Это больница!

Егор удивленно смотрит на длинное здание с множеством освещенных окон.

– А ты думал, мы в наркопритон едем? – Реутов припарковал машину у забора. – Вот Инкин мотоцикл. Идем.

Они прошли через полутемный вестибюль, далее по коридору, Реутов вызвал лифт. С жутким лязгом и скрежетом кабина опустилась, и они вошли, пол качнулся под ногами – это не новый лифт, как в их офисе, этому монстру лет пятьдесят, не меньше.

Реутов нажал кнопку с номером пять, и кабина, подумав, лязгнула закрывшимися створками с круглыми оконцами и, пыхтя и покачиваясь, поползла вверх. Егору показалось, что лифт сейчас скажет: все, граждане, мне пора на пенсию, а вы как знаете. Но он остановился, снова рывком распахнулись створки, и они вышли в коридор, полутемный от приглушенных лампочек.

Егор совсем уж было решил, что его ждет изощренный больничный кошмар, на которые так горазда отечественная медицина, бессмысленная и беспощадная, но коридор оказался чистым, отремонтированным, двери вдоль стен были вполне современными, как и общий интерьер. Но запах больницы все равно указывал на то, что нельзя перебить никакими ремонтами и интерьерами – тут люди страдают. И это страдание не всегда лечится лекарственными препаратами.

– Что здесь?

– Платное отделение. – Федор кивнул на двери. – Видишь, красота какая кругом, и персонал хороший.

Они шли вслед за Реутовым, пока не остановились рядом со стойкой. Несколько медсестер в розовых пижамах были заняты каждая своим делом. Одна поздоровалась с Реутовым и кивнула Федору, и Егор понял, что их тут знают.

– Здесь? – спросил Дэн.

Вопрос, видимо, касался Шатохиной, медсестра утвердительно кивнула. Реутов двинулся дальше по коридору, пока не оказался у одной из палат. За стеклом была видна кровать, на которой лежала девушка, опутанная трубками, а рядом сидела Инна, держа ее за руку.

Федор вздохнул и замер, Реутов сжал кулаки. На столике стоял огромный букет ярко-оранжевых герберов вместе с листьями папоротника. Шатохина что-то читала вслух, и этот контраст между нею, живой и полной сил, и неподвижным телом на кровати был столь безнадежен и страшен, что Егор вдруг понял: комната в доме, возможно, не дождется свою хозяйку. Потому что неотвратимо обреченные на умирание герберы выглядели более живыми, чем девушка на кровати.

– Это Вера, ее племянница. – Реутов, не отрываясь, смотрел сквозь толстое стекло. – Иди, Федь, к ним. Я здесь подожду.

Федор осторожно приоткрыл дверь и вошел. Он подошел к Шатохиной и дотронулся до ее плеча, она накрыла его пальцы своими, но читать не прекратила. Федор сел рядом и взял в руки ладошку Веры.

– Что… что случилось? – спросил Егор.

– Какая-то сволочь подлила ей наркотик в сок. – Реутов цедил слова сквозь зубы, и ненависть его была такая осязаемая, что, казалось, ее можно резать ножом. – Был корпоратив, вот такой же, как давеча. Тоже женский день отмечали дружным коллективом конченых, отмороженных тварей. И какая-то мразь подлила ей в стакан наркотик. Верочка не пила спиртного совсем, и наркотик подлили в сок. Не знаю, с каким умыслом это было сделано, – глупая шутка или изначально планировалось сделать то, что получилось, но все вот так.

– То есть это…

– Да, это последствия. Сначала она вела себя, по мнению публики, смешно. Они снимали все на камеру, хохотали и просили исполнить то одно, то другое. Я смотрел все видео, снятые на том корпоративе, – изъяли все телефоны, и я просмотрел. Инка и Федор не видели, я все сделал для этого, но мне-то пришлось. Пьяное оголтелое стадо, жуткие рожи, всеобщий хохот, я… Ладно, неважно. В общем, веселье было в самом разгаре, и дошло до стриптиза, Веру высадили на стол, и когда она разделась, упала. А они – нет чтобы вызвать неотложку, просто оттащили ее в один из кабинетов. А там кто-то из сотрудников ее изнасиловал. Судя по результатам экспертизы, это сделали как минимум двое. Она была девственницей.

– Но как же?..

– Вот так. Когда собравшиеся сотрудницы не смогли привести ее в чувство, неотложка все-таки была вызвана, но яд сделал свое дело, Верочка впала в кому.

– И что, надежды нет?

– Надежда есть всегда. – Реутов отвернулся от стекла. – Врачи говорят, что терапия даст результаты, рано или поздно. Они утверждают, что мозг не поврежден, но Вера не хочет возвращаться. Инка с Федькой приходят сюда и зовут ее, чтобы она вернулась. Читают ей, что-то рассказывают… я не могу на это смотреть. Вера на моих глазах росла, и видеть это я не в силах.

– Значит, Федор…

– Они с Верочкой собирались пожениться, любовь у них, уже пятый год встречаются. Когда все это случилось, Федька переселился к Инке, чтоб поддержать ее и дать понять, что он от своих намерений отказываться не собирается. Вот так и живем теперь.

– Страшная ситуация. – Егор отвернулся, не в силах смотреть на то, что происходит за стеклом. – А те, кто это с ней сделал, с ними что?

– А что им? Выяснить, кто подлил ей вещество в стакан, не представлялось возможным, камер наблюдения там нет, а узнать, кто насиловал – тоже никак, ДНК они не оставили, хитрые. Свидетелей, понятное дело, не было. Толпа перепилась, никто ничего не видел и не слышал.

– И что, так и заглохло дело?

– Ну, отчасти, конечно, заглохло. – Реутову была заметно неприятна эта тема – видимо, тяжело осознавать, что он никак не смог выявить тех, кто сделал такое с племянницей его лучшей подруги. – Нам надо у Инки мотоцикл отобрать, потому что она отсюда шальная выходит.

– Здравствуйте, Денис Петрович.

Молодой врач в голубой пижаме подошел тихо, как индеец.

– Здравствуйте, Василий Олегович. Как наши дела?

– Без изменений пока. Но нужно надеяться, обязательно. А вы?..

– Тоже пока без заметных подвижек, но надежда есть.

Врач кивнул и вошел в палату.

Егор понял, о чем говорили эти двое. Без изменений – как состояние больной, так и расследование, и обоих этот факт печалит и раздражает, но не спрашивать друг друга они не могут.

– Я возьму мотоцикл и поеду домой, вот тебе ключи от машины, привезешь их.

– А ключ от мотоцикла?

– У меня есть. – Реутов снова посмотрел сквозь стекло. – Не могу я… туда.

Он развернулся и быстро пошел по коридору. Егор сжал в кулаке ключи. Все его неприятности и страхи ничто по сравнению с этой трагедией, которая продолжается по сей день.

«Верка стриптиз показывала».

Эта фраза покойной Маши Даниловой вдруг всплыла в голове, и Егор замер от догадки. И Федор, и Шатохина появились в фирме в марте – апреле прошлого года. Девушка, которая лежит здесь, и та, что на потеху публике демонстрировала стриптиз… А потом директор упал с крыши. И Маша Данилова. Но ни Шатохина, ни Федор не могли ее сбросить, потому что упала она, когда они оба были внизу в машине, он сам этому свидетель, как и камеры наблюдения. Видимо, когда директор упал, Шатохина и Федор тоже были далеко от места происшествия. Но девушку, которая показывала стриптиз, а потом уволилась, звали Верой, он это точно запомнил. И что все это значит? Это никак не может быть совпадением. Как и то, что Реутов не сказал ему о том, что речь идет о его коллективе и кто-то из них отравитель и насильник.

Интересно, Сорокин знает? Ведь он тоже, видимо, провел тогда свое расследование. Но спросить у него не получится, у Сорокина сразу возникнет встречный вопрос: а ты-то откуда знаешь, Егор Алексеевич? Ведь доносить на Шатохину и Федора он не будет. Еще позавчера сдал бы их обоих, как стеклотару, и думать бы об этом забыл, но теперь – нет.

«А может, они пригласили меня именно затем, чтоб я их не сдал? – Егор почувствовал, как пол качнулся под ногами. – Нет, они понятия не имели, что я могу узнать. Маша же сболтнула, не думая, пытаясь меня заинтересовать, а я хотел только одного – отделаться от нее. И именно Шатохина помогла мне избавиться от навязчивой бабенки, не могла же она предвидеть, что Данилова станет виснуть на мне, и прочее? Или могла? Паранойя какая-то… Нет, они не могли ничего предвидеть, просто так сложилось. Я ничего не скажу Сорокину, а сам потихоньку просмотрю документы в отделе кадров, если не найду в компьютере, то запрошу несколько дел сотрудников, в том числе и их, предлог я придумаю».

Егор отошел к стене и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Нет, присутствие Шатохиной и Федора в его офисе не случайно. Но куда подевались предыдущие юристы? Нужно выяснить и поговорить с ними, надо поднять личные дела сотрудников и узнать… что узнать? Если даже Реутов с его полицейскими полномочиями не выяснил, кто так поступил с Верой. А ведь кто-то на виду у всех подсыпал ей наркотик, выставил на посмешище, а потом изнасиловал. Вряд ли это было случайностью. Такие вещи обычно тщательно планируют. И до сих пор эти люди работают и живут, как ни в чем не бывало, а молодая, красивая девушка лежит неподвижно, и кто знает, вернется ли она в свое тело, а жизнь целой семьи сломана. Но как бы дело ни повернулось, жизнь никогда уже не будет прежней – ни для них, ни для этой девушки. И она никогда больше не сможет беззаботно улыбаться.

Егор решил не говорить Шатохиной и Федору о своей догадке.

Зазвонил сотовый, он, не глядя, принял вызов.

– Егор.

Ну, конечно, как он мог подумать, что мать остановит поставленный в черный список номер, но попытаться-то стоило. Хотя он отлично знает: когда матери что-то нужно, она всегда найдет, как это осуществить. Вот и новый номер себе нашла, суток не прошло. Интересно, как это у нее получается?

– Я стою у двери твоей квартиры, открой.

– Я вообще-то не дома.

– Ну, так немедленно приезжай, мне надо с тобой серьезно поговорить.

В этом она вся – весь мир вращается вокруг ее хотелок. Хочет она, чтоб он все бросил немедленно и бежал на зов, потому что ей надо поговорить. Она уже все решила, и ты хоть тресни, но выполняй.

– Я в гостях у друзей, у меня свои планы на выходные, и я не собираюсь возвращаться домой, по крайней мере, до понедельника.

– Но…

– Мама, если ты хочешь поговорить – говори, я тебя отлично слышу. Просто не понимаю, о чем нам беседовать.

– Егор, уже ночь, ты же не заставишь меня стоять на улице?

– Ты можешь уехать домой. Я не просил тебя приезжать. Мало того: я неоднократно говорил, что не желаю тебя видеть, я не понимаю, что нам с тобой еще обсуждать. Хотя значение имеют только твои желания, как обычно.

– Егор, как ты…

– Ну, да, старая песня – как я смею, я без тебя никто, вы дали мне все, а я… Мама, больше я на это не ведусь. Живите своей жизнью, а я буду жить своей.

– Полина вчера родила.

– Я рад за нее. И ты из-за этого потратила сутки на поиски моего нового адреса? Упорство, достойное лучшего применения.

– Ты должен вернуться.

– Да почему? Вы что там с отцом, совсем связь с реальностью потеряли от ощущения собственного величия? Полина прижила ребенка с тренером по фитнесу, а растить его должен почему-то я, при этом делать вид, что все прекрасно. Нет, мама, я не считаю, что это прекрасно, когда жена рожает ребенка от какого-то левого мужика, убеждая меня, что так и должно быть. Я не настолько светский человек, чтобы подобное положение дел меня устроило, и никогда не стану таким. Вам с отцом стыдно, что друзья скажут на этот счет? А больше вас ничего не смущает в данном раскладе? Мама, мне все равно, что скажут ваши друзья – они ваши, вот вы и разбирайтесь с ними, я-то здесь при чем? А мои друзья меня полностью поддерживают в этом вопросе.

– Ты не понимаешь. – Егор неожиданно услышал в голосе матери просящие нотки. – Нам с папой сложно управляться на фирме. Мы хотели поехать отдыхать, а папа не может бросить дело, мы пока не нашли подходящего человека. Мы готовы повысить тебе оклад и заплатить за прошлый период, если ты вернешься.

– Ну, конечно. – Егор ощутил невероятную усталость. Она так ничего и не поняла, хотя он не ожидал, что поймет, просто где-то в глубине души надеялся. – Конечно, я вернусь, когда рак свистнет. Все, езжай домой, я не чувствую себя виноватым. Все, что ты делала и делаешь – твой собственный выбор, ты научила меня уважать твой выбор больше, чем свой собственный, его-то ты меня постаралась вообще лишить, не так ли? Ты выбирала мне одежду, школу, институт, круг общения, сотрудников, жену, даже ребенка ты хотела для меня выбрать. Но этого больше не будет, привыкай. Кстати, с праздником тебя, мама.

Егор никогда и в мыслях не смел произнести все, что сейчас произнес. Но его вдруг словно обуял какой-то невероятный кураж, и он почувствовал, что свободен. Да, мать не отпустит его без боя, но теперь он знает, что у него есть выбор. Глупо винить в своих бедах родителей, ведь этот выбор был всегда.

Хотя, конечно, в детстве… Но детство давно прошло. И сейчас он – взрослый, почти сорокалетний мужик, который собаку съел в своей работе, но ни хрена не понимает в том, что называется жизнью, в отношениях, потому что единственные отношения, которым его учили, – это подчинение безоговорочное. Но он намерен построить что-то другое, он уже начинает строить. И останавливаться не собирается.

Егор спрятал сотовый в карман и посмотрел за стекло. Шатохина разговаривала с врачом, а Федор держал за руку девушку, и было понятно, как больно ему от осознания того, что он не может ее дозваться оттуда, куда она спряталась от мира, поступившего с ней столь ужасно.

Врач вышел из палаты и заспешил по коридору, Шатохина с Федором что-то говорили Вере. Егор ощущал себя словно зритель в театре, только это был не спектакль, у Инны залегли тени под глазами, а взгляд Федора стал измученным и потухшим.

– Едем домой.

Голос Шатохиной был какой-то неживой, и Егор молча пошел за ней и Федором, холодный воздух охватил их, Инна подставила лицо снежинкам.

– Федь, а если мы Патрика к ней привезем?

– Патрика? – Федор вскинул брови. – Ин, врачи – там все-таки больница – не разрешат…

– Разрешат. – Инна вздохнула. – Я Олеговича уломаю, он разрешит. Я читала в Интернете, что к таким больным за границей специально котят приносят, в следующий раз я с Олеговичем перетру вопрос, и притащим Патрика. Мы его в домик посадим, а выпустим уже в палате, никто и знать не будет, вдруг это поможет?

– Что ж, давай хоть Патрика. – Федор вздохнул. – Может, действительно она к нему выйдет скорее, чем к нам.

– Да сто пудов выйдет. Патрик, он такой…

Егор сел за руль, Инна без возражений села на пассажирское сиденье, Федор занял место за ней. Егор вырулил со стоянки, аккуратно проехал мимо припаркованных автомобилей, свет фонаря осветил салон, и Егор увидел, что Инна плачет. Слезы катились из ее глаз, а лицо застыло как маска. И от этого ее беззвучного плача стало еще хуже, очень тяжело видеть, как плачет сильная женщина. И горе у нее такое, что дотерпеть до дома, чтобы где-то спрятаться со своими слезами, она не в состоянии.

– Ин, не надо.

Федор положил ей руку на плечо.

Они давно вместе, горе сплотило их, породнило, они чувствуют друг друга.

– Я ничего такого…

– Ври больше. – Федор гладит ее плечо. – Ин, вот увидишь, Вера вернется. Пусть не завтра, когда вишни зацветут, тогда и вернется. Как раз весной. Мы ей Патрика будем привозить, он ее вытащит к нам, он и мертвого поднимет, если ему что-то надо, а тут…

Федор осекся и замолчал, Инна погладила его руку на своем плече.

– Ничего, Феденька, родной, мы с тобой сдюжим.

В доме она сбросила шубку и сапожки и пошла в гостиную, Патрик скользнул за ней. Егор и Федор переглянулись.

– Пойду, на ужин что-то соображу. Не ходи к ней, пусть успокоится. – Федор подобрал с пола Инину шубу. – Всегда так: прибежит, одежду расшвыряет…

Из гостиной зазвучал рояль – нежные звуки «Аве Мария» Шуберта словно говорили: просите – и обрящете, и Егор понял, что это она общается с тем, кого признает Творцом.

– Инка неверующая. Но песню эту иногда играет, хотя лучше б что-то другое играла. – Реутов хмуро посмотрел на Егора. – Плакала?

– Да.

– Идем, разговор есть.

Егор пошел за ним в ту комнату, что служила библиотекой и бильярдной. Шатохина заиграла «Пассакалию до минор», и дом наполнился скорбными звуками. Егор вспомнил разговор с матерью, как злорадно сообщила она, что нашла его – она потратила свою жизнь, чтобы находить его и отгрызать от него кусок за куском. И девушку, застрявшую в тюрьме своего тела, сбежавшую туда от ужаса, происходящего в мире. И Шатохину, молча глотающую слезы в темноте. Боже, ты это видишь? Так где же твое милосердие?

– Вот черт…

Реутов устало склонил голову, прислушиваясь к музыке.

– Она… очень хорошо играет.

Глупо, глупо, не надо было этого говорить.

– Она самоучка, знаешь? – Реутов слушает, как затихают звуки мелодии, потом набирают силу новые аккорды, полные скорби. – Она выучилась по самоучителю. Просто раньше играла… ну, разное. А теперь это. Я не знаю, как говорить с ней о Верочке, обсуждаем только, что доктора говорят… А что у Инки внутри творится – музыка за нее скажет, и самое страшное, что не говорит она об этом. Она Веру сама, считай, вырастила, как свою дочь. И вот такое.

– Давно погибла ее сестра?

– Семнадцать лет назад. Мы с Инкой в институте учились, когда стряслась беда. Верочке тогда и пяти лет не было, она своих родителей помнит смутно, Инка ей их заменила, хоть и не хотели поначалу ей опеку давать, но она не отступила, добилась. И вот такое…

– Ужас, нет слов.

– Вот именно. – Реутов тревожно прислушивается к тишине. – Ты, главное, не спрашивай у них с Федькой ничего. Чего можно, я тебе сам расскажу.

– Ты поговорить хотел?

– Ну да, совсем из головы вон. – Реутов поднялся и подошел к окну. – Это по поводу наезда на тебя. Хозяйка арт-кафе «Маленький Париж» – дама очень продвинутая, держит несколько камер наблюдения, которые снимают вход и летнюю площадку перед кафе. Летней площадки сейчас нет, но камеры работают, и обзор улицы очень хороший.

– И что?

– Хозяйка кафе сегодня позвонила в полицию и предложила нам копию записи внешних камер наблюдения. Четко видна машина, нет сомнений – наезд был намеренным. – Реутов посмотрел на Егора в упор. – Инка была права, парень, ты в беде. Кто-то хотел избавиться от тебя одним махом, номера машины заляпаны грязью, но наши компьютерные гении поколдуют над записью, почистят ее – глядишь, что-то вытащим, найдем водителя и спросим, что он имеет против тебя. А пока ходи с оглядкой, а лучше бы тебе пока пожить здесь.

– Как это – пожить?

– А вот так. Шмотки твои перевезем, место для машины в гараже есть, и живи, пока все не выяснится. Целее будешь. А то ведь случись что, на помощь позвать не успеешь, а если успеешь, то не факт, что помощь не опоздает. У меня работы навалом, я тебя охранять не смогу, а завтра тебе кто-нибудь позвонит и под каким-нибудь предлогом выманит из дома, и ты не почуешь опасности. Если решают убрать человека, но хотят подстроить несчастный случай, то, как правило, вне дома стараются все обставить. Так что давай, Казаков, решайся.

– А Инна?

– Она даже не удивится. – Реутов хмыкнул. – Она же тебе комнату сама выделила. Я поговорю с ней, объясню ситуацию, Инна не станет возражать.

– Ну… я не знаю.

– Не добавляй мне головной боли.

Дверь открылась, в нее проскользнул Патрик, вслед за ним заглянул Федор:

– Ужин готов, идите жрать, пожалуйста.

Егор улыбнулся, узнав фразу из бессмертного фильма. Реутов тоже улыбнулся, они переглянулись с Егором – нужно поддерживать Инну и Федора, чтобы их ноша стала хоть немного легче.

А потом можно и в разведку. Если что.

7

Праздничную мишуру за выходные успели снять, зато, как и предсказывала Инна, в холле обнаружился некий алтарь с фотографией погибшей Маши Даниловой, куда сотрудники возлагали цветы, их набрался уже приличный стог. Горели свечи, плюшевый заяц ядовитого розового цвета, принесенный кем-то, таращился на входящих с бессмысленной ухмылкой. Сотрудницы толпились рядом и вздыхали со скорбными лицами.

Когда вошел Егор, все как по команде обернулись к нему, но он, поздоровавшись и проигнорировав репетицию похорон, прошел в свой кабинет. Там неизменная Наталья уже вовсю поливала цветы, видимо, соскучившись по ним за выходные.

– Наташа, а что это у нас за массовая истерия в холле? – Егор поставил портфель на стол и определил куртку в шкаф. – Работать что, никто не собирается?

– Егор Алексеевич, но ведь Маша погибла.

– А она воскреснет после этих танцев с бубном? Будут похороны, там все это уместно, а устраивать скорбный митинг в холле, в рабочее время – нельзя. Наташа, ты скажи им, что у них есть пять минут на то, чтобы разойтись по местам и заняться делом, дальше пойдут штрафы. И свечи погасите, нам только пожара не хватало. Да, и кофе мне сделай.

Хитрая Наталья решила сначала подать кофе, чтобы дать сотрудницам время подольше демонстрировать друг другу скорбь. Егор, конечно, понял ее уловку, но промолчал, потому что около кофейника стояла тарелочка с пирожками.

– Вот, утром испекла, кушайте, Егор Алексеевич. Свеженькие пирожки с утра – очень полезно. Эти вот с повидлом, а эти – с яблоками.

– Тебе цены нет. Сообщи мне, когда разведешься.

Наталья улыбнулась, показав, что оценила комплимент, и вышла, прикрыв за собой дверь. Егор налил кофе и задумался. На сегодняшний день он возлагал большие надежды – собирался покопаться в документах, переговорить с несколькими людьми, причем сделать это так, чтобы никто не понял, что происходит. Егор чувствовал себя интриганом, но это тоже было что-то новое, ведь в интригах он был не силен, мало того: любое интриганство раздражало его. Но сейчас, вспоминая события последних дней, он понимал – придется наступить на свое чистоплюйство и побыть интриганом, иначе эту историю не распутать.

Егор вышел на сервер, где хранятся файлы всех подразделений. В каждой папке множество других, созданных для себя сотрудниками. В папке «Отдел логистики» Егор нашел папку «Данилова» и открыл ее. Копии договоров, накладных, расчеты по топливу, таблицы маршрутов – ничего интересного. Но вскоре он наткнулся на папку с обозначением «NN». Она оказалась в списке транспортных компаний, но Егор подумал – не может транспортная компания называться таким образом.

Он вырезал эту папку и перенес в свою, которую ни один сотрудник открыть не может – нужен пароль. Егор знал, что только сисадмин может выяснить, что он сделал, но для этого надо знать, что такой факт имел место.

– Посмотрим, что у тебя здесь хранилось.

Егор открыл папку. В ней оказались другие, подписанные «НГ», «МАРТ», «ДР» – так Маша обозначала корпоративные мероприятия. Новый год, 8 Марта, дни рождения. Егор вставил флешку в гнездо и перекинул все файлы туда, а папку Даниловой удалил и очистил корзину. Конечно, на жестком диске это останется, но чтобы найти, опять же, надо знать, что оно вообще было.

– За что-то же тебя убили, что ты знала?

Егор вошел в папку отдела кадров. Так, Маша Данилова работала помощником кладовщика, а с февраля прошлого года стала работать в отделе логистики диспетчером. Это, как ни крути, серьезный карьерный рост, особенно если учесть, что никакими особыми талантами покойная, судя по всему, не блистала.

– Кто же тебя перевел, а главное, зачем?

Ведь можно было нанять опытного человека, которого не пришлось бы обучать, но взяли Машу со склада и несколько недель ее натаскивали. Кто и зачем это сделал? Нужно поинтересоваться, но у кого и как? Впрочем, это интерес не праздный, она погибла.

– Наташа!

Секретарша заглянула в кабинет.

– Еще пирожков, Егор Алексеевич?

– Пирожки потом. Зайди, есть вопросы.

Наталья вошла и с опаской присела на край стула. Шеф всегда странный, но сегодня совсем не в себе. Говорят, в пятницу труп ему почти на голову свалился. Наталья представила это и зажмурилась от ужаса – нет, слишком страшно, не надо об этом думать.

– Наташа, объясни мне, пожалуйста, одну странность. – Егор отхлебнул кофе, всем своим видом показывая, что его вопросы вызваны простым любопытством. – Я сейчас просматривал дело Даниловой. В прошлом году ее перевели в отдел логистики с должности помощницы кладовщика. Я правильно понимаю, ее повысили до диспетчера?

– Ну да. – Наталья вздохнула с облегчением, на такие вопросы она знает, что отвечать. – Это Елена Вячеславовна распорядилась, а Руслан Викторович не спорил.

– О как. – Егор покачал головой. – А чем Шаповалова это мотивировала? Зачем перевела со склада неопытного человека, если можно было нанять кого-то со стороны, но с опытом работы?

– Так они решили, начальство то есть, а я не знаю почему.

– Брось, Наталья. – Егор отодвинул чашку. – Все ты знаешь, вы тут между собой мышиную возню развели ту еще, я второй месяц наблюдаю ваши подковерные игры. Давай, выдай мне неофициальную версию случившегося, мне любопытно.

– Но я… Егор Алексеевич, я ничего не знаю.

– Знаешь. – Егор жестко пригвоздил пытающуюся встать со стула секретаршу. – Сядь и не дергайся. В четверг ты настолько была не в теме происходящего, что звонила на сотовый некоей Соне и велела ей возвращаться на рабочее место, потому что приехала Шаповалова. Чтобы это узнать, тебе надо было выглянуть в окно и сообщить, что Шаповалова вернулась. Ты знаешь здесь всех, и все слухи стекаются к тебе. И я прошу тебя поделиться ими со мной. Потому что полиция считает, что Маша не сама прыгнула с крыши.

Наталья побледнела и сжалась. Егор понимал, что сейчас полностью разрушил шаблон ее поведения, но он и для себя самого разрушил этот шаблон.

– Егор Алексеевич, я не в курсе. Я здесь меньше двух лет работаю.

– Да ну. – Егор ухмыльнулся. – Ты сидела в приемной все это время – и до сих пор не в курсе? И как же тебе это удалось? Наташ, хватит ломать комедию. Почему бывший директор пошел навстречу Шаповаловой?

– Она возглавляет отдел логистики, вот и подбирает себе сотрудников.

– Допустим. Но тут был явный кадровый просчет. Помощница кладовщика, ничем не примечательная мышка с образованием электротехнического техникума становится сотрудником отдела логистики. Конечно, диспетчер – не самая большая должность, но по сравнению с уборкой склада – огромное повышение. И директор это безобразие просто проглотил молча и не задал вопросов, которые любой нормальный руководитель обязательно бы задал. Почему Попов не спорил?

– Он с Леной… ну, у них… – Наталья от смущения ерзала на стуле, покраснев от смущения и не зная, куда девать руки. – Ну, они…

– Наташ, у тебя трое детей, а ты до сих пор стесняешься произнести слово «секс»? – Егор фыркнул. – Так и скажи: у Шаповаловой был роман с директором. И приличия будут соблюдены, это же очень старомодно звучит – роман.

Наталья опустила глаза и отвернулась. Егор почувствовал себя старым развратником, но, вспомнив о троих детях секретарши, подивился степени укоренившегося бытового ханжества.

– Они ссорились часто. – Наталья теребила кончик своей косы. – Руслан Викторович переключил свое внимание на другой объект, понимаете, а тут Елена Вячеславовна… у них отношения были давние, и она… ей не нравилось, что он увлекся другой женщиной, да так, что готов был бросить даже семью, не только Елену Вячеславовну. Вот Попов и не спорил с ней по мелочам, чтобы не ссориться еще больше.

– Вот как. – Егор налил себе еще кофе. – И на кого же обратил свой взор ваш бывший директор?

– Была тут девочка. Только-только закончила юридический, хорошая и толковая девочка, очень красивая – Верочка. Она Руслана Викторовича не провоцировала, вы не подумайте. Сидела у себя в кабинете как мышка, у нас второй юрист тогда был Влад Куликов, такой активный, громкий, а Верочка на договорах сидела, иногда Влад брал ее в суд – опыта набираться. Но Руслан Викторович углядел ее, он такой был, знаете…

– Волокита?

– Можно сказать и так, но скорее просто несчастный человек. Жена у него никчемушная совершенно баба – ни приготовить, ни по хозяйству, еще, говорят, и выпить любила, а развестись с ней он не мог, что-то там с имуществом было. Ну, и ходил по бабам – кроме Елены Вячеславовны, еще много тут было всяких, о ком-то знали, о ком-то нет, женщины сами все разбалтывают, знаете же. Кто-то болтал, а кто-то по-тихому, но я думаю, тут мало найдется женщин, которых Руслан Викторович обошел своим вниманием, но Елена Вячеславовна была постоянная, а остальные так, временно.

– А ты?

– А я нет. Вы же моего мужа никогда не видели? – Наталья хихикнула. – Это потому, что вы порядочный человек. А Руслан Викторович познакомился. Мой муж – Валерий Зотов.

– Зотов?! Боксер, чемпион мира в среднем весе?

– Ну да. Он сейчас тренирует нашу сборную по боксу, больше в Питере пропадает, чем дома. Ну а когда я пожаловалась на то, что директор собрался пополнить мной свою коллекцию, Валера встретил его на парковке и доходчиво объяснил, что так поступать нехорошо.

– Понятно. – Егор представил способ увещевания и мысленно захохотал. – Ладно, а дальше что?

– Дело в том, что Руслан Викторович влюбился по-настоящему. Мы с ним немного подружились после того, как они с Валерой побеседовали. Он, когда понял, что в постель меня не затащит, стал совершенно нормальным человеком – и поговорить с ним можно было, он и правда был очень неплохой, понимающий мужик. Просто не повезло ему в жизни. А тут Верочка. Она тихая была девочка – из тех, о ком говорят «из хорошей семьи». И когда Руслан Викторович принялся за ней ухаживать в его обычной залихватской манере, она, похоже, очень испугалась. А наши, видя это, принялись ее травить. Я думаю, травля эта от Шаповаловой исходила.

– В чем это проявлялось?

– Поначалу ни в чем явном – так, хихиканье за спиной, перешептывания, вопросы всякие – что это ты бледная сегодня, ночью не выспалась? Ну, и прочее. Тут коллектив в основном женский, и почти каждая переспала с директором – ну, травля набирала обороты. Ведь Руслан Викторович переспит с сотрудницей, премию ей выпишет, и все, дальше они не знакомы. Шаповалова хоть при должности, тут вопросов не возникало, а эта что ж – девчонка, тихоня, а директор голову потерял, и все это видели. Как же было не поучаствовать в травле, ведь обидно за себя и завидно на чужое «счастье» – хотя какое там счастье, но женщины иногда бывают очень подлыми. Когда Руслан Викторович узнал обо всем, что-то исправить было уже поздно, народ взахлеб играл в эту игру – загони Веру Никитину. Дошло до того, что она из кабинета боялась выходить. Ей в папку бросали фотографии отфотошопленные – где они с Русланом Викторовичем в постели, кто-то это распространял, обсуждали ее фигуру – ну, ту, что на фотографиях, потом кто-то разместил ее телефон и снимки на сайте знакомств, потом – на каком-то порносайте. В общем, народ развлекался, как мог. Верочка собиралась увольняться, но Руслан Викторович отказывался подписывать заявление. Он предлагал ей выйти за него замуж на полном серьезе. Консультировался с Владом по поводу развода.

Егор сидел молча, сжимая кулаки. Он был оглушен бездной мерзости, которая раскрылась перед ним. Он вспоминал бледное личико девушки на больничной кровати, вспоминал полные горя глаза Шатохиной, потемневшее неживое лицо Федора и думал, что пора сбросить с крыши оставшихся сотрудников.

– Что дальше?

– А дальше все вдруг утихло. – Наталья смотрела в окно, за которым густой туман спрятал небо. – Где-то в феврале все устаканилось, я даже не знаю, как это вышло, такое было всеобщее беснование, и вдруг все затихло, как и не было. А потом наступил праздник – тоже 8 Марта отмечали. Руслан Викторович купил Верочке подарок – серьги с бриллиантами, красивые, глаз не оторвать. Позвал ее к себе, но она идти не захотела, тогда он сам пошел. Ну, я думаю, там они окончательно объяснились, и он вернулся в кабинет чернее тучи – серьги Вера не взяла, а подала ему очередное заявление на увольнение, и он его подписал, пришлось. Как подарок на праздник, понимаете? На этот раз не смог отказать. А вечером был праздник, и Вера с Владом пришли. Думаю, чтобы приличия соблюсти, хотя какие уж там приличия… У нас столы накрывают, вы видели, – по отделам, у юристов стол свой, немного в стороне. Я не знаю, кто это сделал – ну, подлил ей эту гадость в сок. Она вдруг стала сама на себя не похожа – принялась хохотать, обнимать всех, танцевать так… неприлично. Народ выхватил мобилы, начал снимать, а потом кто-то посадил ее на стол и потребовал стриптиз, и она… в общем, когда сняла юбку, упала. Ее отнесли в бухгалтерию, там диван стоит у девочек. И все о ней забыли, я домой ушла, меня дети ждали, а потом оказалось, что… Егор Алексеевич, я не могу об этом, не заставляйте меня.

– Наташ, давай уж до конца.

Наталья прикрыла веки, болезненно сморщившись. Видно было, что вспоминать эту старую историю ей неприятно.

– Если бы я тогда не ушла домой, если бы хоть что-то сделала! – Слезы потекли по ее щекам. – Я же видела: с ней что-то не то происходит, но подумала: надо домой, к семье, здесь много людей, кто-то о Верочке позаботится… Всегда так, понимаете, Егор Алексеевич? Если надо что-то сделать, то мы включаем это: пусть кто-то другой, а у меня дела, семья, дети. Как будто можно этим оправдать свое бездействие, трусость или нежелание «ввязываться». Если бы я тогда осталась… но Валера звонил, дети по очереди наяривали – он их подучил и сам им номер набирал… Я попросила девочек из бухгалтерии вызвать «Скорую», Ираида Андреевна меня заверила, что все сделают. А оказалось, они оставили Веру на диване полуголую, и кто-то изнасиловал ее. А когда они вернулись, чтобы взять сумки и пальто, она лежала там изнасилованная, и они не смогли привести ее в чувство – только тогда вызвали врачей. Оказалось, наркотик что-то повредил в ее голове и она впала в кому. Врачи ее забрали, а она вся маркерами изрисованная, гадости всякие на ней писали… не знаю, кто это сделал, но…

Этого Егор не знал. Видимо, Реутов не смог ему рассказать, настолько это было чудовищно. Наталья достала салфетку и вытерла слезы, но они все текли.

– Мы тогда с Валерой очень сильно поссорились. – Наталья скомкала салфетку и сжала ее в кулачке. – И с мальчишками я поговорила резко, хоть они и маленькие. Валера привык, что у меня должны быть работа и дом, и главное – никуда не встревать. Я же сказала ему тогда, что Верочке плохо и я хочу вызвать «Скорую», а он начал кричать, что мне вечно больше всех надо, мол, там куча народу, вот они пусть и вызывают, а я должна о детях думать. Будто наличие детей освобождает меня от необходимости быть человеком. Я с Валерой никогда не спорила, мне всегда казалось, что он по-своему прав… а когда узнала, что случилось после того, как я уехала… Ведь если бы я осталась, если бы вызвала «Скорую» и дождалась врачей, то ничего плохого бы не случилось, понимаете? Это моя вина, целиком моя, Егор Алексеевич. Нельзя проходить мимо такого безобразия только потому, что у меня дети. Наоборот, именно потому, что дети – они должны учиться не быть негодяями, дети не щит от всего, что делает нас людьми, они должны стать причиной наших правильных поступков. А я ушла, и случилось то, чего я никогда себе не прощу. И Валере не прощу… Это наша с ним общая вина, и нести нам ее, пока мы живы. Он тоже понял, он же хороший у меня, Валера. Просто очень беспокоится обо мне, вот и…

Наталья опустила голову, слезы капали ей на юбку, и Егор подал ей коробку с салфетками.

– Наташа, виноват тот, кто подлил Вере наркотик.

– То другое. Если бы я не ушла, остального бы с ней не случилось.

Егор отвернулся, чтобы не видеть Наталью. Она права, конечно, – хотя ее раскаяние ничего уже не изменит. Но теперь она знает, что значит пройти мимо. И ее дети, он уверен, тоже затвердили этот урок накрепко.

– А дальше что?

– А дальше все оказалось совсем плохо. – Наталья перекинула косу за спину, поднялась и подошла к стойке с цветами. Они, возможно, успокаивали ее. – Здесь полиция ходила, выясняли все – только ничего не выяснили, да и как выяснишь? Брали образцы почерков, сверяли с тем, что на Верочке было понаписано, но, видимо, ничего не смогли узнать. А потом все затихло, новые юристы пришли, Руслан Викторович вроде успокоился, потух как-то, перестал к сотрудницам приставать, даже Машу вниманием обошел и к Шатохиной клеиться не стал, хотя раньше бы… Оно, конечно, Инна Кирилловна такого свойства дама, что Руслан Викторович бы поостерегся, но он вообще перестал приставать. И в делах упущения начались, сколько раз бывало, я напоминала ему то об одном, то о другом, чтоб неприятностей не было. Я так думаю, узнав, что случилось, он решил, что это его вина, и ведь не скажешь, что сильно не прав был – уж очень привык получать свое по первому требованию, а тут не получил, и заело его, а потом уж… Любил он Веру – как умел. У мужиков, которые привыкли налево ходить, любовь скорее как наказание. Когда нет отказа, тогда не ставишь баб ни в грош и что-то в голове ломается, а тут вдруг появляется такая вот Верочка – чистая, неиспорченная душа, и понимание приходит, что можно-то и по-другому, по-людски. Чувствуешь себя рядом с ней грязным, потому что привычные твои методы ухаживания ее пугают и отталкивают, а ты другого не знаешь, кроме как купить ее посулами и подарками, так ведь не купишь такую-то, и любовь ее не завоюешь, а от такой только любовь нужна, остальное не важно. Когда ему доложили, что случилось… В общем, это вы у Димы-сисадмина поинтересуйтесь, он вам расскажет.

– А второй юрист, он куда подевался?

Глаза Натальи метнулись испуганно, она снова отвернулась к цветам, и Егор понял, что дно еще не достигнуто.

– Наташа, пожалуйста. – Егор подошел к ней и тронул за плечо. – Я больше никому здесь не могу доверять, и ты должна сказать мне.

– Влад – сын Ираиды Андреевны. – Наталья провела по глянцевому листу какого-то цветка. – Где-то недели через три после того праздника он попал под следствие за хранение и распространение наркотиков, и сейчас сидит, двенадцать лет ему дали.

Этого Егор не ожидал. Ираида Андреевна, всегда спокойная, аккуратная, все знающая и понимающая – и такое.

– Ты точно знаешь?

– Конечно. У него наркотики нашли в машине, и дома тоже. Ираида Андреевна тогда даже к Маслову обращалась, но без толку, сама едва на работе удержалась.

– Вот как. – Егор прошелся по кабинету, обдумывая услышанное. – Ладно, а когда Попов погиб? Как это случилось?

– Мы праздник устроили – Новый год, впервые после… после того. Весь год даже дни рождения не отмечали, так, тихонько конфеты девочки принесут, угостят своих в отделе, и все, Руслан Викторович не одобрял никаких праздников, хотя ему указывали на это, мол, корпоративная сплоченность, и все такое… А Новый год уж никак нельзя не отметить, и девочки постарались – тут и музыка живая, и стол такой, что глаза разбегались, и массовик со всякими затеями. Ну а дальше, как водится – танцы, веселье, кто там смотрел, куда кого занесло. Он тогда, видимо, и выбросился с крыши. Говорят, в тот же вечер. А нашли его на следующий день, двадцать девятого числа – он лежал на крыше большого зала заседаний, он же у нас на уровне третьего этажа располагается, вот туда он и упал. Крыша стеклянная, там как раз заседание шло, приехали партнеры, кто-то посмотрел вверх, а он лежит, кровь там… в общем, заседание сорвалось, и снова полиция, допросы, опять телефоны у всех изъяли, но толку ноль, никто его не убивал. Думаю, после того, что случилось, он так в себя и не пришел.

– А сотрудники все те же были, что и в прошлом году?

– Все, кроме юристов. – Наталья вздохнула. – Сначала наняли Федю, а через неделю Шатохина пришла. Наши-то к ней относились настороженно, потом попробовали ее попинать, да только она тетка железобетонная, чуть что не по ней, так отбреет, что мало не покажется.

– Это как?

– Да так. У нас в бухгалтерии есть Люба Мартынова, большая любительница совать нос, куда не следует.

– Больше остальных?

– Люба церковная активистка. В церковном хоре рот открывает по выходным. Ну а так она бухгалтер на самых простых опциях. – Наталья злорадно прищурилась. – И вот как-то обедаем мы, и Шатохина с Федей пришли, столик свой заняли, что-то обсуждают, а у Шатохиной возьми да и заиграй мелодия в телефоне с какими-то словами о сексе, что ли. Ну, Люба и выдала – типа, грешно все это, люди услышат и могут подумать, что у нас здесь гнездо разврата. Она вообще вещать в такой манере любит, а тут еще и зрители, и много, всем любопытно. Люба давай поливать Инну Кирилловну, что она, дескать, развращает людей своими рингтонами – клиенты могут услышать и подумать что-то плохое, вы же знаете, как такие разговоры ведутся. Любу вообще трудно остановить, потому что она все как бы правильно говорит. А Шатохина вдруг повернулась и сказала: если кого-то эта музыка в чем-то убеждает или развращает, тот безмозглый дегенерат, а мнение дегенератов меня не интересует. Плевать я хотела на то, что подумают обо мне дегенераты. Никто, конечно, этого не ожидал – все замолчали, Люба скисла, это же, получается, ее к дегенератам причислили. И не придерешься – прямого оскорбления не было. Но с тех пор Шатохину трогать опасаются, она такая…

Ну да, такая. Егор вспомнил ее тягучий бархатный голос, и ощущение ее тела в своих руках – когда она везла его домой на своем мотоцикле, и раздраженно фыркнул. Что ему Шатохина? Грубиянка, темная личность, но отчего воспоминание о ней будит в душе нечто такое, что он и сам объяснить не в силах? И хочется говорить о ней, пусть Наталья еще говорит. Даже подумать странно, что еще несколько дней назад Инна Шатохина представлялась ему жутким монстром. Совсем он в людях не научился разбираться…

– Так у Шатохиной конфликт с коллективом?

– Не то чтобы конфликт. – Наталья уже успокоилась. – С нашим коллективом не конфликтовать трудно. Постоянно кого-то загоняют, это местная забава, понимаете? И каждый сделает что угодно, чтобы только не стать предметом загона, что угодно, понимаете? А Шатохину загнать не получилось. Шаповалова пробовала несколько раз, только не вышло у нее.

– Это как?

– Пустила слух, что Шатохина и Федя любовники. Ну, народ тут же включился – метод отработан до автоматизма: перешептывания, подмигивания, вопросы типа невинные – дескать, Федюшка, что ж тебя так тянет на женщин постарше? Или в присутствии Инны Кирилловны кто-то заведет разговор о том, что стареющие женщины часто любят молоденьких.

– Вот дряни!

– Конечно. – Наталья вдруг злорадно ухмыльнулась. – И как-то раз вышло, что одна из адъютантш Шаповаловой, Таня Сиротина, это прямо при всех озвучила, Инна Кирилловна тут же стояла. Все стали хихикать, а Шатохина возьми и ответь: конечно, молодой гораздо лучше старого, тебе ли не знать, Синдирелла. Ты же все об этом знаешь. Это она сказала Тане, а та сделалась белая, как стена, бросила чашку и выбежала. А Шатохина, как ни в чем не бывало, допила свой чай, и ушли они с Федей, никто и звука не издал. С тех пор Таня от Шатохиной как от чумы шарахается, но никому так и не сказала, чем же ее так поддела Инна Кирилловна, и курицы наши выводы сделали – злобятся молча, знают, что не по зубам им эта добыча.

– И впрямь чудно. – Егор понял, что нечто важное ускользает от него, крутится в голове, а осмыслить никак не удается. – Синдирелла… Это Золушка в итальянских сказках.

– Я знаю. – Наталья прислушалась к звонкам в приемной. – Вы теперь понимаете, Егор Алексеевич, что здесь происходит? И это не вчера началось.

– Да уж как не понять. Наташа, скажи мне вот что. – Егор прошелся по кабинету, собираясь с мыслями. – Кто-то же все это инициирует. Ну, не могут этим все заниматься, есть кто-то один или пусть двое-трое, но не больше, кто заправляет этими делами.

– Я думала об этом, Егор Алексеевич. – Наташа встретила его взгляд и не дрогнула. – Я подозреваю Шаповалову, а вот кто еще, не могу знать. Смерть Руслана Викторовича могла очень продвинуть Рубахину, она была замом, и, по идее, это она должна была стать директором, но должность ей не досталась. А то, что сделали с Верой… я думаю, это месть Лены Шаповаловой, остальные включились в привычную игру, радуясь, что предметом травли стал кто-то другой. Тут все живут с этим страхом – вдруг кто-то что-то узнает или придумает, и они станут предметом такой забавы.

– А сейчас? Кто сейчас предмет травли?

– Пока никто. – Наталья поднялась. – Там телефоны звонят, мне работать надо, Егор Алексеевич, поговорим позже.

– Конечно. Спасибо, Наташа. – Егор встал, провожая секретаршу к двери. – И о нашем разговоре никому не надо рассказывать. Народ здесь сама видишь какой.

– Я никому, Егор Алексеевич, честное слово. Я давным-давно уже ни о чем ни с кем не беседую, только о погоде. Еще когда был жив Руслан Викторович, мы с ним говорили, он вроде любил со мной поделиться, знал, что я болтать не стану. А как его не стало, я больше молчком. Я вам сейчас еще пирожков принесу, Егор Алексеевич.

Она вышла, а Егор задумался. Ему очень хочется вызвать в кабинет Шатохину и Федора и потолковать с ними о том, что он узнал, но вызвать их обоих, когда нет никаких видимых причин – значит, нарваться на нездоровый интерес местного сообщества любителей травли. И дело не в том, что кто-то попытается этих двоих травить, это смешно. Дело в том, что среди этих моральных уродов сидит убийца. Нужно дотерпеть до дома – скоро обеденный перерыв, можно будет съездить к Инне и там все обсудить.

За три дня, проведенные в доме Инны Шатохиной, Егору стало казаться, что вся его прежняя жизнь – какой-то шарж, неумный и злой. И пустота, гудевшая внутри, стала не такой безусловной. Они говорили, слушали, как играет Инна, ездили в кафе, посетили выставку кошек и местный музей, были на работе у Дэна, куда того вызвали в субботу – привезли ему поесть, и там тоже его знакомили с людьми, которые что-то говорили, смеялись или жаловались, и это был водоворот, где островком тишины стал дом, в котором Патрик бродил по верхотуре, а в гостиной гудел рояль, изображая орган.

А по ночам он спал так, как не спал никогда в жизни. И не вспоминал ни о чем, словно и не было ни душной темноты, ни холода внутри, ни постоянного ощущения, что сейчас все рухнет, ни отвратительного предательства Полины, ни матери, кружащей вокруг него как акула.

Егор понял, что это она и есть, его новая жизнь. И она ему нравилась.

8

«Я думаю о том, что ты слишком много получаешь, когда вся работа на мне».

«Ты с ума сошла? Вся документация через меня идет, особенно сейчас».

«Я кое-что узнала о твоем дражайшем толстячке. Какой там у него срок, двенадцать лет? Добавят еще десятку. У меня есть доказательство того, что он тогда сделал».

«Чего ты хочешь?»

«Завтра встретимся в одиннадцать в коридоре около офиса, на пятаке с пальмами, я тебе скажу».

* * *

«Мне надо завтра с тобой поговорить. В одиннадцать на пятаке с пальмами».

«О чем?»

«Это важно. Завтра скажу».

«Хорошо, в одиннадцать».

* * *

Егор прошелся по кабинету, посмотрел на стол, заваленный бумагами. Если сейчас сделать все самое срочное, остальное терпит. Он подошел к столу и принялся сортировать дела. В бумаги нужно вникать, здесь почта, какие-то заявления, несколько отчетов, коммерческие предложения – Егор понимал, что все это требует внимания, но он не мог сконцентрироваться, потому что за всеми делами упустил самое важное, а именно: коллектив, которым он руководит, – сборище редкостных мразей и моральных уродов. И всех нужно менять, но так, чтобы это не выглядело массовым увольнением. И сегодня он начнет это, уволив Шаповалову. Найдет за что, и вылетит она, как пробка. А остальные пойдут за ней по очереди. Оставит Наталью, юристов и Диму-сисадмина, они точно не замешаны ни в чем, а остальных уволит к чертям собачьим, слишком долгое дело – разбираться, кто что творил.

Но какая-то мысль не давала ему покоя. Как там Наталья сказала, в феврале прошлого года травля Верочки вдруг резко прекратилась? А с чего бы это? Что-то произошло? И вторая фраза, которая его зацепила: спросите Диму-сисадмина, он расскажет. Что может рассказать Дима, что он знает?

Егор набрал внутренний номер, но Димы в серверной не было, и Егор позвонил на сотовый:

– Дима, ты где?

– В отделе сбыта, здесь сеть висит.

– Освободишься – зайди ко мне.

Если сисадмин что-то знает, он скажет. Егору очень нужно понять, что происходит вокруг него, потому что такую мерзость он терпеть больше не намерен. Он долго не хотел ни во что вникать – а ведь должен был, но теперь вникнет.

Егор разобрал бумаги, подписал несколько заявлений на отпуск, просмотрел пару отчетов, пока Дима не освободился.

– Вызывали, Егор Алексеевич?

Он кивнул ему в сторону кресел, стоящих около окна, вышел из-за стола и сел напротив. Из тренингов он знал, что подобный ход в начале разговора подсознательно настраивает собеседника на более доверительное общение.

– Наладил систему?

– А куда она денется. – Дима запустил пятерню в волосы. – Всегда что-то виснет или требует переустановки, это живой организм, в отличие от людей, очень упорядоченный, а люди дергают его, как хотят, вот он и протестует – виснет. Нам бы, Егор Алексеевич, сервера новые купить, у наших мощность на исходе, еще полгода – и в авральном порядке будем менять, а сейчас я бы потихоньку все перевел, постепенно.

– Представь расчеты и письмо, я рассмотрю, и если сумею убедить Маслова, купим. – Егор нажал кнопку коммутатора. – Наташа, подай нам сюда кофе.

Дима откинулся в кресле и с удовольствием уставился на цветы.

– Наталья – настоящий энтузиаст цветочного дела.

– Да уж. – Егор тоже огляделся. – Развела тут целый ботанический сад. Ну, пока она сама за ним ухаживает, я не против.

Секретарша внесла поднос с кофейником и чашками. Поставив все на столик между креслами, она выскользнула из кабинета.

– Угощайся.

Егор налил кофе, и какое-то время они молча наслаждались напитком. Егор не знал, как подойти к интересовавшему его вопросу, а потому решил воспользоваться методом Шатохиной – спросить напрямую.

– История с Марией жуткая получилась. – Дима первым нарушил молчание. – Я как подумаю, что вчера танцевал с ней, Маша такая веселая была – и тут вдруг она внизу… Тем более что совсем недавно с Русланом Викторовичем такая же история приключилась. Ну, вы знаете.

– Знаю, доложили. – Егор отставил чашку. – Дима, я хотел спросить тебя вот о чем. Год назад здесь произошло нечто неприятное.

– Вы о Вере Никитиной? – Дима кивнул и болезненно поморщился. – Егор Алексеевич, я бы не хотел об этом…

– А я бы хотел. – Егор снова налил кофе. – Дима, если бы не крайняя необходимость, я бы ни за что не стал просить тебя вспоминать тот вечер. Я понимаю, что это не самые приятные воспоминания.

– Егор Алексеевич, это вы приуменьшили невероятно. – Дима залпом выпил кофе и выдохнул, как после стакана водки. – Горячий… Я гоню воспоминания об этом уже год, но как вспомню, так хочу напиться или заразить чей-то комп жутким вирусом.

– Расскажи мне. – Егор посмотрел ему прямо в глаза. – Здесь творится что-то нехорошее, и я должен знать что.

Дима вздохнул и, обхватив руками плечи, согнулся в кресле, раскачиваясь.

– Я немножко дружил с Верочкой. – Дима закрыл глаза и застыл. – Она милая была девочка, славная, таких сейчас нет почти. И красивая – тоненькая, глаза искристые, как засмеется, словно звоночек звенит. Влад был противный – вы его не знали, это Ираиды Андреевны сын, единственная ее радость. Толстый, рыхлый, вечно потный – но самомнение будь здоров. Дело вовсе не в том, что он был крутой парень, а в том, что он себя крутым считал, и мысль об этом постоянно его преследовала. Когда парень крутой по-настоящему, он все о себе знает и плевать хотел на то, что о нем подумают, а этот, видимо, в школе был задразнен жирдяем, а тут выучился на юриста, выиграл пару дел и возомнил о себе невесть что. Но он как был жирдяем и ботаном, так и остался, но скорее умер бы, чем признал это, или убил бы кого-нибудь, чтобы уж совсем крутым стать.

– А при чем тут он?

– Так ведь это он изнасиловал Верочку. – Дима сжал кулаки. – Когда все это случилось – ну, когда она выпила сок отравленный, я не видел, я тогда… в общем, в серверной был. А когда пришел, все хохочут, мне фотки показывают, я бросился искать Веру и нашел ее в кабинете у бухгалтеров на диване, и это жирное животное там тоже было – уже одетое, но довольное до ужаса. А как меня Влад увидел, забормотал что-то насчет того, что надо вызвать «Скорую», тут Ираида заскочила, ухватила своего сынка и увела, а за минуту бухгалтеры наши пришли – праздник закончился, завизжали от ужаса – Вера в крови была… ну, там…

– Почему же ты не сказал полиции?

– Так ведь тут мое слово было против его. Я перед этим тоже… поупражнялся, причем с дамой замужней, впутывать ее, чтобы алиби себе обеспечить, не мог, там муж такой, что не дай бог, а жирдяй мог сказать, что пришел и застал меня около нее, точно так же, как я его. Но я понял, что это он Веру изнасиловал, по его жирной лоснящейся роже понял.

– Кому ты об этом сказал?

– Никому. – Дима снова принялся раскачиваться. – Может, Попов тоже отметился, может, он как раз и был первым – но то, что этот мешок с дерьмом сделал это с Верой, я уверен. Он и раньше пытался за ней ухлестывать, только она не велась, Ираида Андреевна даже обижалась – типа, кем эта девица себя мнит, мой Владик ей не пара, видите ли! А когда все случилось, она своего толстого урода увела – просто силком утащила, и что-то там ему втолковывала тихо, я не слышал что. Ну, полиция ничего не обнаружила, так дело и заглохло, а Верочка до сих пор в коме, и кто знает, выздоровеет ли она когда-нибудь.

Егор представил Патрика, осторожно ступающего по кровати, на которой лежит тело Веры, и решил – она выздоровеет. Патрик вытащит ее.

– Но ты же кому-то рассказывал об этом?

– Федьке рассказал как-то раз по пьяни, еще в самом начале, когда он пришел сюда работать, тут все шушукались, он спросил, я и рассказал. Я потом протрезвел и боялся, что Федька сболтнет, но он кремень.

– Уверен, что Федор никому не сказал?

– Если бы сказал, все бы уже знали, а раз оно гулять не пошло, значит, он молчал.

«Ну, да. – Егор мысленно ухмыльнулся. – Много ты понимаешь. Сказать-то можно такому человеку, который тоже болтать не станет».

– Это точно. – Егор искоса наблюдал за Димой. – А эта Маша Данилова. С чего бы ее переводить со склада в отдел логистики?

– А все просто, Егор Алексеевич. Машка была из тех людей, что готовы на все за подачку. Ну, вообще – на все. Я тогда подозревал, что отраву Верочке в бокал подлила именно она – но, конечно, не сама это придумала. Был человек, которому Вера очень сильно мешала.

– Шаповалова?

– Да, Шаповалова. – Дима наконец разжал руки и перестал раскачиваться. – Чтоб вы понимали, Лена Шаповалова – дама очень и очень мстительная. Должность свою она заняла, сожрав прежнего начальника, с которым спала, при этом не погнушалась одновременно лечь в постель с Поповым и потом вертела им как хотела. Уж не знаю, чем она его так зацепила, но ее отдел почти бесконтрольно работал все время. И если Попов был не готов ради нее бросить жену, то позволить ему сделать это ради какой-то девчонки она не могла – не из-за ревности, а из-за контроля. Она хотела и дальше работать по-прежнему, казнить и миловать по своему усмотрению, а добиться этого она могла только через постель. На его интрижки с сотрудницами она внимания не обращала, а вот когда Попов запал на Веру… Он ускользал из-под ее контроля, понимаете? Ей и в голову не приходило, что Вере Попов не нужен ни в каком качестве, что ее эта ситуация пугает и выматывает. Ну, так вот я думаю, это Шаповалова велела Машке влить наркоту Верочке.

– Это твои догадки, или ты располагаешь фактами?

– Нет фактов, Егор Алексеевич. В том-то и дело, что нет. Просто разговор слышал один, но его к делу не подошьешь.

– Какой разговор?

– Когда увезли Веру, я в серверную пошел, и в кабинете Шаповаловой Машка пищала: что же теперь будет, Еленочка Вячеславовна? А Шаповалова ей: не реви и не дергайся, никто не узнает, если сама не разболтаешь. А если разболтаешь, так первая и пойдешь под следствие. И вообще никто же не хотел такого, просто шутка на вечеринке, кто мог подумать. Я тогда все понял, а кому расскажешь? Ну, сообщу полиции, например. Эти две суки отопрутся от всего, а если учесть, что я застал Влада около Веры и он мог сказать, что это он меня застал… в общем, сами понимаете. Вере мои откровения уже никак не помогли бы, сделанного не воротишь.

Дима опустил голову, не в силах смотреть на начальника. Отчего-то Егору подумалось, что сейчас он, возможно, рассказывает это впервые, и дается ему откровенность нелегко, но Егору не было жаль его. Несопоставимы какие-то шкурные интересы, даже не жизнь-смерть, а просто личный комфорт – и девушка в коме.

– Ты и это Федору рассказал?

– Не помню, Егор Алексеевич. – Дима виновато покосился на него. – Я тогда даже контрстрайк забросил, и как день закончится – бутылку виски куплю, и… А тут Федька только-только к нам устроился, он парень хороший, мы с ним выпили, поговорили, всегда же легче, когда поговоришь. У меня дома посидели, дверь у меня захлопывается, я и не помню, как он ушел, но Федор мне даже таблетку от похмелья оставил. Я все-таки думаю, что Машку совесть грызла: несколько дней назад она поместила на своей странице в Фейсбуке фотографию Веры. Снимок был сделан на том празднике, и Вера там еще в нормальном виде. Стоит рядом с Владом – такая, какой я ее помню. Я на Машкину страницу зашел, а там эта фотография. Не знаю, видела ли это Шаповалова – наверное, видела.

– Дима, я вот еще что хотел спросить. – Егор понимал, что ступил на зыбкую почву. – Я так понял, что активная травля Веры Никитиной в какой-то момент прекратилась.

– Да. – Дима снова запустил пальцы в волосы. – Так и было. Понимаете, Егор Алексеевич, с появлением Интернета и программы «фотошоп» дискредитировать человека стало гораздо проще, чем раньше. Конечно, экспертиза докажет подделку – потом, но вред-то человеку наносится сразу, как только фальшивка появляется в Сети, сохраняется в кэш Гугла, дальше ее изъять можно с сайта, но кэш Гугла не очистишь. И когда фотографии Веры появились в Сети, я убрал их с сайтов, но отследить источник не смог. Подозреваю, что рассылала их Шаповалова, но мог и кто-то другой. А потом все вдруг само утихло. Одна за другой наши дамы стали обретать иные интересы, помимо травли Веры. С ней даже здороваться начали. Думаю, некто смог заткнуть им рты.

– То есть?

– Я покажу. – Дима встал и направился к компьютеру Егора. – Можно?

– Не стесняйся.

Дима сел за стол, пододвинул к себе клавиатуру, и его пальцы начали жить собственной жизнью, на экране окна стали сменять друг друга.

– Вот, нашел. – Дима откинулся в кресле, предлагая Егору посмотреть на монитор. – Вот это письмо получила Лена Шаповалова.

«Ты же не хочешь, чтобы такие фото появились в школе, где учится твой сын?»

И далее фотография настолько откровенная, что Егор даже удивился изобретательности Елены и покойного Попова.

– Это не фотошоп, Егор Алексеевич, снимок настоящий. Кто-то заткнул пасть даже Шаповаловой. Она примчалась ко мне в серверную злая, как собака бешеная, и потребовала выяснить, откуда это пришло, но что я мог выяснить? Мыло регали через прокси[1], адрес левый. Впервые Шаповалову кто-то прищучил ее же методом, и ей это очень не понравилось. А Даше Тобольцевой, одной из самых активных любительниц травли, пришло письмо-предупреждение: не уймешься, все узнают то, что ты так тщательно скрываешь. И картинка бабочки. Даша скисла и затихла, а вскоре вообще уволилась. Тут ведь каждому есть что скрывать, понимаете? А кто-то разузнал подноготную сотрудниц и принялся бить этих куриц их собственным оружием, причем кто это был, я без понятия, но то, что попадания всегда были в яблочко, стало очевидным через пару недель – истерия вокруг Веры затихла, словно ничего и не было.

– Вот оно что…

– Да, такая вот история, Егор Алексеевич. И если бы не то, что случилось потом, я бы до сих пор потирал руки от злорадства, надоел этот гадюшник ужасно, не бросаю работу только из-за того, что руководство всегда выделяет мне деньги на любые нововведения, да и зарплата хорошая.

– Я понял. – Егор поднялся, давая понять, что разговор окончен. – То есть ты думаешь, что виной всему – Елена Шаповалова?

– Она – конечно, Егор Алексеевич, та еще тварь. – Дима поморщился. – Она и в свой отдел понабирала таких же, как сама – тупых, беспринципных и готовых на любую пакость баб, у каждой из них или ребенок на руках, или больная мать, или еще какие-то обстоятельства, которые заставляют их держаться за место зубами и когтями и делать все, что им велят. Но ненавидят они ее жутко. Люди не любят, когда их заставляют быть большими мразями, чем они есть, понимаете?

– Понимаю. Дима, ты расчеты на новый сервер подай мне завтра, я посмотрю, что можно сделать. Конечно, не будем ждать, пока накроется старый.

– Я старый продам, найду покупателя, и новый не так дорого в итоге обойдется.

– Тогда тем более – решено. Спасибо, Дима. Кстати, я вот чего не понимаю… хотя не мое это дело, можешь не отвечать. Ты той ночью, что погибла Данилова, был в кабинете с Шаповаловой?

Лицо Димы вмиг стало серым. Егор никогда не видел, чтобы человек так быстро становился похожим на труп, и его это ужаснуло.

– Да, Егор Алексеевич. Я был с ней. Я пойду, меня в бухгалтерии ждут, я забыл совсем.

Он поспешно вышел, и это было так странно, так не похоже на Диму и так подозрительно, что Егор понял – тот скрывает что-то настолько скверное, что сам этого боится.

Егор снова прошелся по кабинету. Ему нужно было все обдумать, к тому же его беспокоило, что до сих пор не пришел Сорокин. Ладно, терзаться неизвестностью можно и в нерабочее время, а сейчас он сделает одно очень нужное дело – наймет финансового аналитика для проверки работы всех подразделений, и особенно – отдела логистики. С Еленой Шаповаловой нужно что-то решать прямо сегодня. Где-то есть визитка специалиста, и если сейчас переговорить, то…

– Егор Алексеевич, к вам Рубахина.

– Вот черт…

– Что?

– Ничего, пусть войдет.

После всего, что он сегодня узнал, Егор меньше всего хотел общаться с фигурантами местных баек из склепа, но работа есть работа, а Рубахина – его зам, никуда не денешься. Егор отложил блокнот и посмотрел на дверь.

Татьяна Рубахина вошла, как всегда, решительным шагом. Невысокая, стройная брюнетка с ярко-синими глазами, черные волосы собраны в пучок – хотя лицо в целом заурядное, а опущенные уголки губ делали его навеки застывшим в гримасе недовольства, а потому впечатление от стройной фигурки совершенно стиралось, стоило взглянуть в ее лицо.

– Татьяна Павловна, у меня мало времени.

– Я буквально на минуту. – Рубахина села на один из стульев около стола. – Я, Егор Алексеевич, более не намерена терпеть хамство нашего юриста.

– Их двое. Кого вы имеете в виду?

– Эту хамку Шатохину, конечно, кого же еще. – Рубахина недовольно поморщилась. – Мало того, что она отклонила договор одного из наших поставщиков, она заявила мне, что договор опасный, и либо вы дадите ей команду на его подписание лично, либо договора не будет. Я не потерплю от подчиненных нарушения субординации, и…

– Татьяна Павловна, где текст договора с пометками Шатохиной?

– Вот. Но…

– Оставьте, я посмотрю. Кстати, вы совершенно напрасно сердитесь. Инна Кирилловна просто выполняла мое распоряжение – все документы, которые она считает неприемлемыми для нас, отдавать на рассмотрение мне, я сам буду принимать решение, исходя из всей информации. Чтобы отвергать чужую точку зрения, ее нужно для начала понять, Татьяна Павловна. Пока работа Инны Кирилловны меня устраивает, и…

– Егор Алексеевич, нам нужен другой юрист. – Рубахина в упор посмотрела на него. – Эта Шатохина кажется мне ненадежным человеком. А у нее доступ к печатям и к уставным документам. У меня есть на примете замечательный мальчик – молодой, перспективный, а Инне Кирилловне уже тридцать шесть лет, она прошла тот пик, когда человек способен усваивать информацию, и если можно ее заменить на молодого, способного парня…

– То способный парень найдет себе применение еще где-нибудь. А Инна Кирилловна останется там, где она есть, потому что, повторяю, ее работа меня пока устраивает.

– Ходят слухи, что они с Федором любовники.

– Отлично, пусть ходят. – Егор в упор посмотрел на Рубахину. – Татьяна Павловна, я бы хотел, чтобы из холла убрали цветы и прочее, в офисе и без того сложилась нездоровая обстановка.

– Но люди хотят выразить свою скорбь.

– Будут похороны, и им представится случай сделать это. У вас все?

– Пока все.

– Не смею вас задерживать.

Он взял сотовый и нашел нужный номер.

– Добрый день, Ольга Владимировна. – Егор рад слышать женщину на том конце трубы. – Как ваше драгоценное здоровье?

– Все прекрасно. Спасибо, Егор Алексеевич.

– А я по делу. Ольга Владимировна, мне с вами надо встретиться где-нибудь и переговорить.

– Давайте прямо сейчас. Вы же совсем рядом от меня работаете.

Конечно, она все знает, эта странная бледная женщина, элегантная и обманчиво мягкая, с глазами хищника. Он встречался с ней и раньше, она выполняла для него работу – еще во времена его жизни в Питере, и то, что она делала, впечатляло. Правда, сама она вызывала у Егора странное ощущение – казалось, что она все на свете понимает, сканируя собеседника холодным изучающим взглядом. Но именно она сейчас нужна Егору, потому что она одна может быстро и эффективно проверить работу подразделений, ему подведомственных.

– Через полчаса я буду у вас.

Егор скопировал на диск документы и расчеты, достал из сейфа несколько папок и спрятал в портфель. Что ж, давно пора было это сделать. И если он хочет работать здесь, то больше нельзя терпеть то, что тут происходило годами.

«Что ж, дамы и господа, быть людьми будем учиться начиная с сегодняшнего дня. Иначе нам с вами не по пути, но, в отличие от вас, меня заменить гораздо сложнее».

Егор надел куртку и вышел из кабинета. Наталья что-то записывала в толстую тетрадь, и Егор с удовольствием посмотрел на ее склоненную голову.

– Наташа, я должен уехать по делам, буду где-то через час. – Егор запер кабинет и положил ключ в карман. – Если придет Сорокин, пусть либо подождет меня, либо позвонит, я приеду.

– Хорошо, Егор Алексеевич.

Он прошел по коридору, спустился в холл. Портрет Маши исчез, не было ни цветов, ни зайца, ни свечей. Егор понимал, что отныне он в глазах сотрудников – бесчувственная скотина, но, как сказала Шатохина, мнение дегенератов его не интересует.

«Не могут же они все быть такими. – Егор зашел в кабину и отчего-то вспомнил лязгающий и хрипящий больничный лифт, который вез их к Вере Никитиной. – Есть среди них и нормальные, но как же так вышло, что они насмерть затравили девчонку с подачи какой-то вздорной бабы? Как же они поддались ей, почему никто из них не сказал: граждане, а что мы творим?! Никто не осмелился пойти против улюлюкающей толпы, Вера осталась с ними наедине, никто ей не помог. Как же Шатохина допустила все это, почему не вмешалась? Хотя она пришла сюда позже, и скорее всего, те письма рассылала она, разузнала всю подноготную этого стада через Дэна и поимела их всех. Правда, это не могло помочь Вере…»

Егор сел в машину и отъехал со стоянки. Можно было и пешком дойти, но ему не хотелось, чтобы кто-то из сотрудников заметил, как он входит в соседнее здание. Егор объехал квартал и, припарковав машину, вошел в вестибюль.

– Я к Ольге Владимировне.

Охранник кивнул и провел его к лифту. Пятый этаж встретил Егора тишиной и сероватыми стенами. Он никогда не понимал, зачем красить стены в цвет сырой штукатурки, но кто-то, видимо, считал это проявлением офисного шика.

Он вошел в знакомый кабинет и встретился взглядом с женщиной, сидящей за столом.

– Вы взволнованы, Егор Алексеевич. – Ольга Витковская подала ему руку. – Что бы ни привело вас в Александровск, я рада. Это прекрасный город, вы увидите, здесь очень неплохо живется.

Егор кивнул и сел на предложенный стул. Ему нужна эта женщина, у нее талант единственный в своем роде. Он надеялся, что она не откажет ему, несмотря на занятость.

– Я заплачу вам сам, Ольга Владимировна. Так складываются обстоятельства, что я не могу провести этот платеж по бухгалтерии, мне нужна развернутая картина деятельности всех подразделений. Я привез документы, и если понадобятся дополнительные данные, я готов их предоставить.

– Нет, достаточно того, что вы привезли. – Витковская внимательно изучала цифры в таблицах. – Завтра будет готово. Вам переслать на мыло?

– Мне и еще двоим сотрудникам. Сейчас напишу. – Егор написал свой адрес и адреса Шатохиной и Федора. – Ольга Владимировна, если я завтра не приду за этим, вот телефон Инны Шатохиной, моего юриста, свяжитесь, пожалуйста, с ней.

– Во что же вы вляпались, Егор Алексеевич? – Витковская удивленно приподняла брови. – Это с вашей крыши снова кто-то в космонавта поиграть решил?

– В этом все дело, Ольга Владимировна. – Егор вздохнул, устало прикрыв веки. – И я должен разобраться.

– Судя по цифрам, проблема возникла задолго до появления вас на должности директора. – Витковская с сочувствием смотрела на него. – Егор Алексеевич, если вам нужна будет помощь – любая, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне, мы вместе что-нибудь придумаем.

– Спасибо, Ольга Владимировна.

Егор не ожидал от нее такого участия, он представить себе не мог, что когда-нибудь сможет откровенно говорить с этой холодной женщиной, но она смотрела на него сочувствующе, и Егор немного оттаял.

– Мне вчера звонила ваша мать.

Он замер, пытаясь осмыслить услышанное. Его. Мать. Звонила. Ольге Витковской.

– Зачем?!

– Я ей отказала, моим клиентом она не является, так что я вполне могу вам сказать. Она хотела, чтобы я просчитала эффективность предприятия, которое они с вашим отцом планировали запустить, но вы уехали и все заглохло. Теперь они нашли кого-то, кто обещает им все наладить, но я не хочу иметь к этому никакого отношения.

– Почему?

– Потому что сейчас я уже могу выбирать себе клиентов. – Витковская фыркнула. – Егор Алексеевич, я немного в курсе ваших дел, так уж получилось. Ваша мать – вздорная, мелочная, истеричная психопатка. Уж извините за прямоту, как умею. И ваш переезд в Александровск – самое правильное решение в вашей жизни. Не позволяйте своей матери проделывать с вами то, что она проделывала. Нельзя поддаваться ее манипуляциям, они могут помешать вам строить новую жизнь.

Только Ольга Витковская смогла так точно сформулировать то, что представляют собой его мать и их отношения, одной фразой. Годы одиночества, отвергнутости, годы, наполненные желанием стать нужным самым близким людям и отчаянием оттого, что никак не получается обрести то, что большинству людей достается даром – родительскую любовь, семью, – остались позади.

– Я тоже так думаю. – Егор пожал протянутую руку. – Спасибо, Ольга Владимировна. Ваша поддержка очень много для меня значит.

– И вы всегда можете на нее рассчитывать.

Стоило бросить прежнюю жизнь, чтобы понять, сколько хороших, настоящих людей было в его жизни – и сколько появилось. Эти люди появились не потому, что чего-то от него хотели. Для форума он был отличный собеседник, твердо стоящий на своих позициях. А в реале, оказывается, тоже есть люди, с которыми можно быть тем, кем являешься. Почему он раньше этого не замечал? Он сейчас понять не мог, как так вышло, что его жизнь была построена не им самим, и почему он на это соглашался. Хотя с ним сделали ровно то, что он позволил с собой сделать. И другого ответа быть не может.

«Ну, что ж, начало положено. – Егор припарковался на стоянке у офиса. – Завтра возьму расчеты и, думаю, с Шаповаловой смогу распрощаться. Нужно найти нового человека, и не одного. Надо взять личные дела сотрудников ее отдела и изучить их досконально. Думаю, все они пойдут вслед за своей патронессой. Или нет, у каждой из них есть дети и обстоятельства… ладно, что-нибудь придумаю».

Егор поднялся на этаж и прошел по коридору, ведущему в холл его фирмы. Коридор огибал все здание, в нем через равные промежутки были устроены небольшие уголки, где стояли диваны и кресла, скрытые густыми растениями в кадках. Егору нравилось такое решение, ведь большую часть дня люди находятся на работе, и очень приятно посидеть иногда в таком уголке, расслабиться и немного отдохнуть.

Один такой «оазис» находился недалеко от входа в их офис. Пальмы и фикусы скрывали диван и несколько кресел. Егор прошел мимо, но краем глаза вдруг зацепился за что-то, чего просто не должно быть. И он, не веря своим глазам, заглянул за деревья в кадках.

Пятна крови были повсюду – разлетелись брызгами даже на листья пальм.

Лене Шаповаловой раскроили голову в уголке отдыха. По крайней мере, только у одной женщины Егор видел такие уродливые колени. Кто-то был, видимо, очень зол на нее.

9

Сорокин мерил шагами кабинет директора и молчал. Он о чем-то думал, и Егор даже представить себе не мог, как он мыслит.

«Интересно, он знает о том, что Инна и Федор – родственники Веры Никитиной, или он тот случай вообще не вспоминает?» – Егор молча смотрел в окно.

Егору начальник службы безопасности не нравился. Это был почти двухметрового роста плотный седой мужчина, много лет прослуживший в армии, а Егор плохо относился к людям, любящим раздавать команды.

– Кто-то все-таки добрался до этой сучонки. – Сорокин засопел. – Егор Алексеевич, а ведь это и ваше упущение.

– И в чем оно состоит?

– Шаповалова много лет терроризировала коллектив, и вы как директор…

– Я здесь директором и двух месяцев не проработал… – отбрил Егор. – Не надо мне рассказывать о моих упущениях, Владимир Григорьевич. То, что Шаповалова была тяжелым человеком, я узнал совсем недавно, а вы знали всегда. Но я собирался ее уволить, а вы не сумели ее окоротить.

– Недоставало мне еще в бабские дрязги лезть!

– И теперь ваше нежелание пачкать руки вылезло нам боком. Три дня назад убита Данилова, сегодня – Шаповалова, кто будет следующим?

– Полиция разберется. – Сорокин навис над Егором. – Это что, претензии к моей работе?

– Считайте, как знаете. – Егор спокойно встретил яростный взгляд Сорокина. – Но вы либо начнете вникать и в дрязги тоже, либо мне придется найти человека, который будет в это вникать.

Какое-то время Сорокин разглядывал Егора, словно впервые видел, потом захохотал.

– Ну, надо же. Так ошибиться в человеке. – Владимир Григорьевич снова стал серьезным. – Да, Егор Алексеевич, похоже, вы правы. Нужно вникать в бабские дрязги и закручивать гайки. Если они уже убивать друг друга принялись, дело дрянь.

Наталья внесла поднос с кофе, и мужчины сели за стол.

– Хороший кофе. – Сорокин с удовольствием сделал глоток, смакуя вкус напитка. – У Попова она такой не подавала.

– Потому что он его не покупал, этот кофе покупаю я сам. Дешевая рыбка – паршивая уха, Владимир Григорьевич. Так что говорит полиция?

– Ее ударили сзади чем-то тяжелым – скорее всего, небольшой дубинкой. Все случилось там, где вы ее нашли. Первый удар сбил Шаповалову с ног, ну а дальше уж…

– Это был кто-то, кого она знала и к кому спокойно повернулась спиной.

– Да, Егор Алексеевич. Кто-то свой.

Они снова помолчали. Егору вдруг отчаянно захотелось оказаться в доме у Шатохиной, сидеть в библиотеке, читать книгу и смотреть, как за окном размахивает ветками яблоня. И пусть Патрик смотрит на него свысока, а Инна играет музыку, которая душу наизнанку выворачивает, но там спокойно и тихо. И там люди, понимающие его и принимающие. Как можно за три дня намертво привязаться к людям, Егор не знал – но это случилось. Они приняли его в свою жизнь, они говорили с ним так, словно он – нормальный человек, их не интересовало его неумение поддерживать светские разговоры, они и сами их не вели. Они были настоящими, и Егор знал, что поможет им. И очень важно, чтобы Сорокин ничего не заподозрил.

– Тот, кто убил Шаповалову, должен быть весь в крови. – Сорокин налил себе вторую чашку кофе. – Это не сотрудники, они все на месте, и ни на ком следов крови нет.

– Разве что этот человек переоделся. – Егор вспомнил уютный уголок недалеко от лифта. – Огороженное растущими в кадках деревьями пространство, в коридоре в это время никого нет, все заняты. Кто-то назначил ей встречу и, дождавшись удобного момента, убил.

– Беда в том, Егор Алексеевич, что слишком многие хотели ее смерти. – Сорокин покрутил в руках пустую кофейную чашку. – Покойная не просто многим мешала. У нее была страсть. Она очень любила узнавать тайны других сотрудников и планомерно их изводить. Я думаю, что кое-кого она шантажировала – и ей платили. Вряд ли деньгами, факт взятки можно было бы доказать. Нет, ей платили тем, что выполняли ее приказы – она ведь организовывала травлю сотрудников. А очень сложно изводить того, с кем ты вчера мирно гонял чаи в кабинете, если у тебя нет для этого веской причины, Шаповалова эти причины искала – и находила. И я думаю, что разговор всегда был такой: увольняться бесполезно, куда бы ты ни пришел работать, позвонят о тебе справиться на прежнее место, а тут уж я позабочусь.

– Гадость какая…

– Да, хорошего мало. У Шаповаловой был компромат практически на всех, я думаю. Пропала ее записная книжка, с которой она никогда не расставалась.

– То есть вы предполагаете, что она узнала о ком-то что-то до такой степени горячее, что человек предпочел за это убить? Что это может быть?

– У каждого могли быть свои причины. Для кого-то даже обнародование информации о том, что он участвовал в убийстве Кеннеди – ерунда, а кто-то убьет за вполне, на посторонний взгляд, невинную вещь. Все дело в отношении шантажируемого к этой информации, в его собственной оценке. А вывернуть можно любой факт как угодно. Вот, смотрите: Шаповалова несколько лет была любовницей Попова, прежнего директора. Когда она попыталась перебраться в вашу постель, у нее ничего не вышло…

– Подождите! – Егор ошалело уставился на Сорокина. – Она ничего такого не пыталась!

– Пыталась. – Сорокин едва сдержал смех. – Вспомните, когда вы только пришли к нам, она пригласила вас на склад, чтоб вы сами якобы увидели, как организована у них погрузка.

– Ну да. Плохо была организована. И склад нерационально использовался, кладовщику было поставлено на вид, я там пару дней находился, пока люди уяснили, что я от них требую…

Сорокин хохотал, не в силах сдержаться. Егор удивленно смотрел на него.

– Я не понимаю…

– Егор Алексеевич, ну нельзя же быть таким буквальным! – Сорокин отсмеялся, но веселье не ушло из глаз. – Она специально кладовщика услала, грузчиков распихала по складам, надела юбку провокационную, споткнулась на лестнице, скажете, нет?

– Споткнулась, да. Неловко получилось.

– А вы, Егор Алексеевич, зашли на склад, полный матрацев, и принялись считать полки, вычислять коэффициент эффективности их использования и выяснять, где кладовщик, допустивший небрежность с товаром.

Егор отлично помнил тот день. И правда, Елена тогда пыталась переключить его внимание на что-то другое, но на что? Его настолько занимало то, что товар был навален как попало и что грузить его при таком хранении довольно сложно… А ведь Шаповалова пыталась взять его под руку, обратить его внимание, как она едва не разбила коленку – и правда, юбку она надела слишком короткую, но…

– Вот дьявол. – Егор озадаченно посмотрел на Сорокина. – Мне и в голову не пришло. Она что же, рассчитывала, что я прямо там повалю ее на матрацы и… Да ну, глупость какая-то.

– Рассчитывала, еще как рассчитывала. Мы на эту мыльную оперу целый месяц любовались – то попросит вас подвезти ее, то зайдет якобы по делу, а сама начинает болтать о вещах посторонних, шутить и демонстрировать грудь, а дверь открыта и все видят…

– Честно говоря, она меня отвлекала от работы, и я уж хотел попросить Наташу, чтобы она ее не пускала ко мне. И дверь стал закрывать.

– Ну, да. – Сорокин с сожалением потряс пустой кофейник. – Когда сотрудники поняли, что ей ничего не светит, все были очень рады.

– Зачем ей нужно было обязательно спать с директором?

– Это такой тип людей. – Сорокин вздохнул – ему хотелось курить. – Они ничего собой не представляют, но их самооценка гораздо ниже, чем они того заслуживают, а амбиций выше крыши, и вот эта разница между самооценкой и амбициями вызывает у них постоянное желание унижать других и добиваться своего любыми способами. Ну, и совесть у них отсутствует как понятие, они считают, что обычные человеческие чувства – это выдумки писателей и кинорежиссеров.

– То есть такие люди не испытывают никаких чувств?

– Испытывают. Страх, ненависть, неуверенность – то, что испытывает в той или иной степени любой из нас, но у нормального человека противовесом являются воспитание и совесть, а у этих людей такого противовеса нет. Шаповалова искренне не понимала, что она делает нечто дурное – а почему нельзя, ведь это приводит к нужному результату? Такие люди используют секс как способ контроля, и этим поднимают свою самооценку. С другой стороны, они пытаются контролировать остальных, шантажом или запугиванием добиваясь от них послушания. А с вами у нее ничего не вышло, вы даже не заметили ее суеты. Она очень серьезно собирала на вас компромат, вы это знаете?

– Нет. – Егор почувствовал, как закипает внутри злость. – Но я видел, что происходит что-то не то. Больше я не намерен игнорировать нездоровую обстановку, которая сложилась в коллективе.

– Трудно будет это переломить, Егор Алексеевич. Ведь ничего явного, за что можно уцепиться и доказать, нет. Фактически идеальное преступление, вот в чем все дело.

– Я сегодня заказал услуги финансового аналитика для всех наших подразделений. Думаю, кое-что появится уже завтра.

– Неужели саму Витковскую наняли? – Сорокин с уважением посмотрел на Егора. – Лучше нее никого нет, но к ней записываться надо за месяц.

– Мы с Ольгой Владимировной давние знакомые, она мне не отказала. Завтра все будет.

– А кто знал, что вы собираетесь это сделать? – Сорокин вдруг стал очень серьезным. – Кому вы об этом сказали?

– Никому. Я решил это в какую-то минуту просто по наитию, тут же позвонил Ольге Владимировне и договорился о встрече. В течение получаса все решилось, я скопировал документы на диск и взял копии отчетов из своего сейфа, чтобы никого не привлекать к этому делу. Я даже заплатить ей собирался из собственных средств, чтобы не пропускать их через нашу бухгалтерию.

– Что-то вас к этому подтолкнуло. – Сорокин напрягся. – Что вас тревожит, Егор Алексеевич? Об этом я должен знать, скажите мне.

– Я не знаю, имеет ли это отношение к происходящему на фирме. – Егор отчего-то очень не хотел говорить Сорокину о ДТП. – Накануне праздника меня на улице едва не сшибла машина. Полиция считает, что это было сделано намеренно.

– Почему?

– Нашлись свидетели, которые утверждают, что водитель намеренно пытался меня сбить. Но, поскольку я никого в этом городе не знаю, кроме сотрудников фирмы, это маловероятно.

Егор решил не говорить Сорокину о записи с камер наблюдения кафе. Реутов рассказал ему, но можно ли об этом говорить с кем-то, Егор не знал, а потому решил Сорокину не сообщать.

– Скверно. – Сорокин задумчиво посмотрел в окно. – Странные дела творятся, Егор Алексеевич.

– Я думаю, надо Маслову доложить.

– Конечно, надо. – Сорокин вздохнул. – А насчет покушения на вас… поговорю с полицией, узнаю, что у них есть, а вам нужно быть осторожней, пока все не выяснится.

– А выяснится ли?

– Обязательно. – Сорокин поднялся. – Да, хочешь не хочешь – надо ставить в известность Маслова. Я сам с ним переговорю, Егор Алексеевич, а вы езжайте-ка домой. Что-то мне подсказывает, что вся эта история – только присказка, сказка еще впереди.

Он вышел, недовольно сопя, а Егор подошел к окну. События последних дней были настолько странными, что в голове у него образовалась каша из разрозненных фактов и фраз, и что-то важное крутилось в памяти, но он забыл, что именно.

А может, Шаповалову убил тот, кто убил Машу Данилову? Если Дима прав и это именно Маша подлила Вере в стакан наркотик, то сделала она это по чьему-то наущению – скорее всего, той же Шаповаловой. И это логично, потому что сама по себе Вера никак не мешала Маше, которая только-только была переведена в отдел, причем на тот момент травля уже затихла, Маша не принимала в ней участия и могла вообще о ней не знать. Так что не было у девушек ни давних счетов, ни ссор – они, скорее всего, по работе вообще не пересекались. Но кто-то дал Маше пузырек и велел влить содержимое Вере в стакан. Если Дима прав, то это была именно Шаповалова – да и не мешала Вера больше никому, похоже. Маша целый год знала, кто это был, но молчала. Ну, молчала-то понятно отчего: ей сказали, что она соучастница, так оно и было, и она не могла этого не понимать, но ее убедили, и она охотно дала себя уговорить, что – ну, просто случайно все вышло, невинная шутка привела к печальным последствиям, кто же знал. И тем не менее Маша была для Шаповаловой реальной угрозой – по глупости могла проболтаться. Она и проболталась почти – принялась ему рассказывать, что было на празднике год назад. И кто-то услышал и понял, что дурочка выболтает все, просто чтобы заинтересовать директора, на которого у нее были виды. И Маше быстро заткнули рот. Этот человек весь год прикидывал, что же делать с ней, а тут и решать ничего не надо, выхода другого не было. Но кто? Тот, кто затеял эту травлю, а кто, кроме Шаповаловой, мог принимать в этом участие? Кто использовал Шаповалову в своих целях, отвлекая внимание директора и сотрудников от того, что он делает? И тут не в контроле дело, тут цели осязаемые и финансовые. Но кто мог знать о грядущем аудите?

Егор обхватил голову руками. Дьявольская каша, которая заварилась, у него на глазах становилась все гуще, а он не знал, с какой стороны к ней подступиться, но что-то нужно делать, ведь люди не могут работать, когда такое происходит.

Зазвонил сотовый, и Егор увидел номер Шатохиной.

– Домой едем или ночевать тут решил?

– Едем, сейчас выхожу.

Сегодня они решили, что будут приезжать на работу вместе – пусть и на двух машинах. Егору хотелось ощущать присутствие новых друзей, потому что мысль о том, что кто-то собирается его убить, ему не нравилась. Он до конца в это не верил, отрицал это, но все-таки грызло сомнение: а вдруг Инна и Реутов правы, что тогда?

Он вошел на форум. Ему очень нужно было отвлечься, успокоиться, и привычный форумный уклад годился для этого.

«Привет, народ!»

Лилианна: «Оооооо, Купер! Нашлась пропажа! Где ты был, солнце мое?!»

«Дела, дела – но я думал только о тебе!»

Большой Брат: «Нам не хватало тебя, Купер. Мы тут организовываем помощь детскому дому, ты в доле?»

«Сбрось номер карточки, перечислю».

Лунатик: «Чувак, ты совсем потерялся. Нас тут преведы загонять принялись».

Преведами на форуме называли новичков, Егор ухмыльнулся, представив себе эту битву.

«Ребята, я ненадолго. Просто я тут немного увяз, как разгребусь с делами, так сразу появлюсь».

Дарима: «Купер, рада видеть. Не пропадай, очень прошу, ты нам нужен!»

«Вы мне тоже. Я на связи, Стая. Потом расскажу, Лилианна, готовь кофе и бутеры».

Егор отключил компьютер и улыбнулся. Всего десять минут, но такое ощущение, что он вместе со своей Стаей – это здорово.

И он вдруг подумал, что обязательно познакомит Шатохину и Федора со Стаей. Не в вирте, вряд ли они поймут форум, но на следующую встречу в парке у Исаакия он их пригласит обязательно.

10

Вошла секретарша, собрала чашки на поднос. Егор посмотрел на стол, сгреб с него бумаги и запер в сейф. Наталья вернулась с чистой посудой, зашуршала в приемной.

– Наташа, ты чего домой не идешь?

– Иду, Егор Алексеевич. Уже собираюсь. Что Сорокин сказал, кто это мог быть?

– Не знаю, Наташа. – Егор открыл шкаф и взял куртку. – Тут у нас такие дела творятся… может, лучше тебе пока на работу не выходить? Возьми отпуск, я подпишу, посиди дома. Потому что если это какой-то психопат… Все-таки у тебя мальчишки.

– А можно? Правда можно? – Наталья радостно вскинулась. – Егор Алексеевич, а если я прямо сейчас напишу заявление?

– Пиши. – Егор улыбнулся. – Пока я здесь, подпишу, завтра сам передам в бухгалтерию.

– Ой… – Наталья отложила ручку. – А цветы как же? Нет. Тут ведь полив разный нужен, и разной водой, и кофе вам варить надо.

– Наташа, не глупи. Буду сам поливать твои веники, ничего с ними за неделю не сделается. И кофе сам себе сварю, что там варить.

– Обещаете?

– Обещаю. – Егор надел куртку. – Давай, пиши заявление и сиди дома, пока все не утрясется. Не думаю, что это продлится долго.

– Может, и долго. – Наталья вздохнула. – Ведь так и не нашли того, кто Вере отраву подлил, и кто изнасиловал ее, тоже не нашли…

Видимо, эта история угнетала Наталью до сих пор, и Егор подумал: странная штука – совесть. Ведь никто не осуждал Наталью, никто и слова ей не сказал – а она сама себя осудила, и супруга своего тоже, и мается теперь, и ничье осуждение не накажет ее больше, чем она сама себя наказала. Так почему же не у всех есть этот внутренний судья? У Шаповаловой, например, он либо в комплектацию при сборке не вошел, либо сломался в процессе эксплуатации.

Наталья подала Егору заявление и быстро оделась. Он понял, что секретарь боится выходить одна, и терпеливо ждал, пока она застегнет пальто с пушистым воротником, наденет шапочку.

– Не торопись. – Егор заметил нервные движения Натальи, пытающейся застегнуть сумку. – Я тебя домой на машине подброшу.

Они вместе заперли приемную и направились к выходу – сотрудники разошлись, кабинеты были закрыты.

Коридор был освещен от их двери – и только до лифта, далее лампочки не горели.

– Это, видимо, соседи отключили. – Наталья с опаской вглядывалась в темноту. – Что за люди…

– Что ты имеешь в виду?

– Освещение в этом коридоре подсоединено к каждому офису. Вот этот отрезок – наш, я свет оставила, в полночь он гаснет сам. А люди, которые арендуют офисы дальше, выключили у себя сразу, экономят, хоть много раз говорено, чтоб оставляли. Вот народ…

– А может, что-то сломалось.

– Может, и сломалось…

Но Егор видел, что Наталья не очень-то верит в поломку.

Они поставили офис на сигнализацию и двинулись к лифту. Конец коридора терялся в темноте. Проходя мимо уголка отдыха, они оба, как по команде, отвернулись – место было огорожено лентой, и за кадками с растениями на полу виднелись пятна крови, а там, где лежало тело, белел контур.

– Кто мог это сделать? – Наталья несмело взяла Егора под руку. – Извините, Егор Алексеевич, я сейчас отпущу… просто страшно очень.

– Кто угодно мог. – Егор нажал кнопку вызова лифта и взял Наталью за руку. – Шаповалова многим насолить успела. Шантажировала, устраивала травлю – ты же сама мне рассказывала. Я одного не понимаю – зачем ты здесь работаешь? Неужели муж не содержит?

– И вы туда же, Егор Алексеевич! – Наталья вдруг вспыхнула и вырвала ладонь из руки Егора. – Валера то же мне говорит. Но я не хочу быть домохозяйкой, потому что, когда мои дети подрастут, я буду им неинтересна. Это пока они маленькие, цепляются за меня – мама, не уходи! – а подрастут и сами станут уходить, у Валеры тоже работа, а мне что, борщи варить и пироги печь? И унизительно просить у Валеры денег на помаду или новый цветок. Он дает мне денег, не жадничает и не спрашивает отчета за каждую копейку, но я хочу, чтобы у меня были свои.

– Наташа, я ничего плохого не хотел сказать. Только то, что коллектив здесь паршивый, ты могла бы устроиться в другое место, ты хороший секретарь!

– Егор Алексеевич, кто меня возьмет в другое место? Мне тридцать четыре года, у меня трое пацанов – мал мала меньше, внешность самая заурядная, а то, что я хороший секретарь – никому это не надо. Вот Руслан Викторович – тот да, умел ценить мою работу. И вы такой. А ведь большинство рассуждает не так, вам ли не знать. Полно молодых, образованных, ногастых девок, умеющих и по-английски, и как угодно, а я что – техникум закончила когда-то, и работаю по старинке.

– Плевать. Зато порядок у нас в приемной, а не то, что…

Егор вспомнил свою прежнюю секретаршу и погладил Наталью по плечу.

– Да где же лифт-то? – Она испуганно пододвинулась к Егору. – Он ведь уже приехать должен. Страшно стоять тут, когда там все это…

У Егора зазвонил телефон – Шатохина.

– Тут с лифтом что-то, Ин. – Егор старался говорить как можно более небрежно. – Вы езжайте, я позже приеду.

– Ага, это ты хорошо придумал. Ты один?

– Нет, с Натальей.

– Стойте там, мы с Федей сейчас к вам поднимемся.

– Но…

– Егор, с места не сходите.

Он спрятал телефон в карман и посмотрел на Наталью, бледную от страха.

– Сейчас сюда наши юристы поднимутся.

– Инна Кирилловна? Ой, вот хорошо! Но как же они, ведь лифт-то…

– Лестница есть, вот же дверь туда.

– Так давайте пойдем вниз, им навстречу!

– Инна Кирилловна велела даже с места не сходить. – Егор перешел на шутливый тон. – Перечить этой даме я опасаюсь.

Дверь в конце коридора открылась – Егор подумал: надо же, как быстро они поднялись. Свет там не горел, и из темноты никто не вышел. Наталья спряталась за его спину и прижалась к нему, дрожа всем телом.

– Наташа, спокойно. – Егор сжал ее ладонь. – Ты здесь не одна.

– Там тоже дверь на лестницу, в другое крыло.

– Я знаю.

Егор прислушался. Снизу стали слышны шаги, голос Шатохиной – она громко бранилась, Федор что-то отвечал, звуки приближались. Дальняя дверь скрипнула и, судя по звуку, закрылась. Зато из двери рядом с лифтом появилась запыхавшаяся и раскрасневшаяся Шатохина, за ней Федор. Наталья вдруг всхлипнула и бросилась Егору на шею.

– Ну, Наташа, не надо, ты же боец – и расклеилась! – Егор погладил секретаршу по голове. – Не надо плакать, все позади. Смотри, пришла Инна Кирилловна, и Федор с нами, сейчас мы тебя отвезем домой и сдадим мужу из рук в руки.

– Страшно-то как, Егор Алексеевич! Инна Кирилловна, Феденька, ведь был здесь этот злодей, был! Из той двери вышел, лампочки там не горят, но он был там! И лифт испортил специально, и…

– Вы его видели? – Шатохина кивнула Егору, показывая, что пора спускаться. – Кто там был?

– Ин, не видели. Темно там – только слышали. Не знаю, кто это был, но он, похоже, услышал вас с Федором раньше, чем я, вот и ушел. Спускаемся вниз. Наташа, все обошлось, сейчас приедешь домой – и у тебя отпуск.

– Уеду завтра с мальчишками вместе с Валерой в Питер, там поживем пока. И ему удобно – не надо сюда мотаться, и квартиру обживем… а то как вечер, так Валера к нам, скучает один там. – Наталья шмыгнула носом. – Как удачно, что я с вами вышла, ведь подумать страшно, если бы я одна оказалась, у меня бы сердце разорвалось на части, ей-богу! Инна Кирилловна, Феденька, как хорошо, что вы пришли!

Наталью била дрожь, Федор придерживал ее под локоть левой руки, правой она намертво вцепилась в ладонь Егора.

– Я ведь специально с девочками не пошла, ждала вас, Егор Алексеевич. – Наталья снова шмыгнула носом, и Федор подал ей платок. – Спасибо… я не пошла с ними, потому что весь день думала: это кто-то из них мог сделать, любая могла убить эту мерзавку, прости, Господи, что сказала так, но она была настоящая мерзавка, и убить ее мог кто угодно. Кроме Егора Алексеевича, потому что у него нет причины, и вас двоих. Инна Кирилловна, я хотела с вами пойти, но вы уже стояли в коридоре одетые, а мне еще надо было чашки помыть и кофейник, я постеснялась просить вас, чтобы вы меня обождали, да и Егор Алексеевич в кабинете сидел, вот я и решила с ним выйти. А тут такое. Я сразу поняла, когда дверь открылась, что это он пришел.

– Наташа, все позади. – Ступеньки закончились, они вышли в огромный вестибюль. – Ин, надо спросить у охраны, что с лифтом.

– Мы спросили. – Инна фыркнула. – Этот болван понятия не имел, что лифт не работает, вызвал техника. Федор, где шапка?!

Они загрузились в машины, Наталья устроилась на переднем сиденье.

– Командуй, куда везти. – Егор с улыбкой посмотрел на нее. – Ну, теперь мы с тобой боевые товарищи, так что долой субординацию. Руководи, куда ехать-то.

Наталья измученно улыбнулась и высморкалась в платок Федора. Егор снова улыбнулся – из всех женщин, кого он знал, ни одна не носила с собой платка, в лучшем случае пакетик бумажных салфеток, завалявшийся со времен насморка. А все знакомые ему мужчины носили платки. У него он тоже был, но остался в кармане пальто.

– Здесь, Егор Алексеевич. Вот мой дом.

Он остановил машину около подъезда, Инна тоже припарковала свою «Мазду».

– Теперь проводим тебя до квартиры и сдадим мужу в целости, тогда я буду считать свой долг выполненным.

Они втиснулись в лифт, Наталья нажала кнопку – седьмой этаж. В кабине пахло чем-то неприятным, но она исправно тащила их вверх.

– Ой, Валера…

Дверь в тамбур была открыта, и в квартиру, похоже, тоже – слышались возня и визг, а около лифта стоял молодой подтянутый мужик в спортивных штанах и футболке. Его серые глаза внимательно оглядели приехавшую компанию, и он, взяв жену за руку, скомандовал:

– Проходите в дом.

– Валера, это… – Наталья виновато потупилась. – Это не то, что ты думаешь.

– А ты знаешь, что я думаю? – Валера фыркнул и посмотрел на гостей. – На работе у тебя стряслось что-то плохое, вот что я думаю, глядя, как тебя к двери провожает новый начальник и юристы. Я хочу знать, что стряслось, а потом уж буду казнить и миловать. Заходите, я тут суп с грибами сварил, как раз всем хватит. Я Валерий Зотов, муж Наташи.

Он протянул Егору руку, и тот пожал ее, Федор тоже.

– И не думайте отказываться, я хочу услышать, что произошло.

Егор переглянулся с Шатохиной и Федором и потоптался нерешительно, но тут из двери показался серый мордатый кот, породы самой дворовой, хотя преотменно откормленный и довольный жизнью, и Шатохина, взвизгнув от восторга, схватила его на руки.

– Ну, все, пропало дело. – Федор махнул рукой. – Мы у вас, похоже, надолго.

Они вошли в прихожую, из комнаты слышались возня и грохот. Шатохина прижала к себе кота, он обреченно уставился на Егора, как христианский святой на старой гравюре.

– Это Барсик от них прячется, они его заездили. Ванька его пару лет назад во дворе нашел, совсем умирающего, в кулаке у меня помещался – не то кошка погибла, не то потеряла его из выводка, вот Ванька и приволок. У нас тогда Семка маленький был, а тут Ванька с котом… ну, ничего, вырос. Не бросать же было. – Валера принял у них куртки, а шубку Шатохиной уважительно взял в другую руку. – Вон там дверь в ванную, мойте руки – и за стол.

Он унес одежду куда-то в комнаты, а Егор огляделся. Квартира была довольно большая, и видно, что живут здесь счастливые люди – фотографии на стенах в деревянных рамках, детские рисунки, на холодильнике – куча каких-то магнитиков и детский рисунок, изображающий всю семью и кота, сидящими на ветке большого дерева.

– Это Ванька рисовал, наш старший, ему восемь лет. – Наталья улыбнулась. – Валера, я ничего не купила, не успела…

Муж подошел к ней и обнял, прижав к себе.

– Все, родная, успокойся. – Он поцеловал ее в макушку. – Все, тихо, солнышко, ты дома.

Наталья вдруг задрожала и расплакалась, уткнувшись мужу в грудь. Только теперь Егор понял, как сильно она напряжена – и Валера это видел, а он нет. На то он и муж, чтобы понять все сразу.

«Еще одна счастливая семья. Не так, как тетя Валя с Сережкой, но у них тоже тепло и спокойно. Значит, можно и так. Не то что эти… светские львы, – Егор отогнал от себя воспоминание. – Бедняжка, перенервничала сильно».

– Ведь если бы не Егор Алексеевич, я бы… он же там, на лестнице, был. А лифт не работал, и мы… потом Инна Кирилловна пришла… и Федя… и так страшно было, я думала – как же вы без меня?

– Тише, родная. Бабушка!

Из комнаты вышла маленькая старушка в уютном цветастом халате.

– Ну, что ты, детка. Идем. – Голос у старушки оказался таким же звучным и напевным, как и у Натальи. – Валера, корми гостей, а мы с внучкой пойдем, успокоимся. Идем, родная, дети там тебе картину нарисовали – страсть, какую красивую. Идем, моя деточка, все хорошо.

Зотов кивнул гостям, приглашая на кухню, где пахло супом.

– Это бабушка Наташина, с нами живет. – Достав тарелки, Валерий снял крышку с кастрюли. – Забрали ее от родной дочери – тещи моей, будь она неладна, алкоголичка! Наташка-то чуть что – видали, нервы какие? Ни в дугу нервы, а все почему? Потому что мамашка ее всю жизнь пила как проклятая да детей рожала. Мы с ней в одном классе учились, поженились сразу после выпускного, хоть мои родители и орали в один голос, что меня проклянут и ее – а потом смирились, и мы с тех пор вместе. Я по соревнованиям ездил, и она со мной, а дети не получались у нас. Ну, сначала и не надо было, а потом лечились, но не выходило ничего. А потом бабулю забрали – не жила она там, а мучилась. Все ж пьющие – и теща, и братья Натальины, алкашня последняя. Отберут у старушки пенсию, пропьют, и сидит бедная впроголодь да колотушки получает. Вот мы и решили – в тесноте, да не в обиде, комнат тогда две было, и те снимали, мы эту квартиру купили пять лет назад только, но бабулю забрали. Наташа сильно плакала, когда увидела, до чего они старого человека довели, и у меня сердце перевернулось, вот и увезли ее с собой. И на тебе, месяца не прошло – Наташка беременная Ванькой, через два года – Мишка родился, еще через два – Семен. Вот теперь дочку хочу очень. Я дом уже почти достроил в Озерном, к лету переедем. Кушайте суп, гости дорогие, и расскажите, что ж такое стряслось, что жена моя таким конвоем обзавелась.

Зотов покосился на дверь, но Наталья, видимо, решила остаться с детьми, и это было к лучшему, пересказывать при ней все, что произошло, не стоило. Егор как-то сразу проникся доверием к этому человеку. Он видел его на ринге, и иногда болел за него, и думал, что парень этот по жизни такой же резкий, агрессивный и прямой, а он оказался простым и доступным, очень нежным с женой, готовым защищать свою семью от всех невзгод.

– Я эту бабу знал. – Зотов пододвинул им тарелку с пирожками. – Ешьте, Наташка у меня большая мастерица печь всякое. Так я говорю – знал я эту Шаповалову. Тогда Наташа только устроилась на эту работу, с таким трудом место ей нашли, трое детей, это ж понимать надо! Хоть я и против ее трудоустройства был, я свою семью содержу сам, нет нужды Наташке в офисе сидеть, но понимаю, зачем ей это нужно, так что не перечил особо. Знакомого попросил, он и нашел ей это место. Ну, она только-только работать начала, радости столько, сразу в порядок все приводить стала после прежней секретарши, а тут эта гадина к ней. И так, значит, ядовито говорит – дескать, девушка, мамаша-то ваша – пьяница, а братья по тюрьмам, как же вы в наш дружный коллектив с такими родственниками попали? А если сотрудники узнают? Наталья у меня безответная, домой пришла молчком, а я вижу – с лица просто не та, но молчу, жду, что сама расскажет, а она как партизан. Через несколько дней эта Шаповалова снова к ней с той же песней, и уже требует: как заходит к шефу Рубахина, включать коммутатор и слушать, что они там с шефом обсуждают. Ну, Наташка покивала, а дома в слезы – не буду, говорит, шпионить! Я тогда смолчал, а следующим вечером встретил эту тварь около ее дома и пообещал ей все кости переломать, если не уймется и не отстанет от жены. Она сначала в бутылку полезла, дескать, да я в газету, и в Интернете тебя так прославлю, еще и тещу-алкоголичку вытащу на свет, ну я ей и объяснил, что сам об нее мараться не стану, найдутся люди. Ну, и все. Больше она мою Наташку не трогала.

– Коммутатор! – Егор хлопнул себя по лбу. – Ну, как же я…

– Думаешь, что когда ты звонил Витковской, кто-то включил коммутатор и подслушал? – Инна даже пирожок отложила. – И из-за этого убрали Шаповалову, потому что где-то она мутила и кто-то еще в этом участвовал? Лихо…

– Конечно! – Егор вскочил и прошелся по кухне, едва не споткнувшись о кота. – И вряд ли Наталья в курсе, кто это был, она, скорее всего, обедать ходила. Хотя, когда я выходил, она уже сидела за столом.

– Так мы это прямо сейчас узнаем. Бабушка и пацаны мою жену отвлекли и успокоили, теперь обратимся к первоисточнику. – Зотов поднялся. – Я ее приведу, ребята, момент.

Зотов вышел, а кот, воспользовавшись отсутствием хозяина, вскочил на его табурет и уставился на гостей зелеными глазами с темными зрачками.

– Красавец. – Федор почесал кота за ушком. – Ин, а ведь Патрик там один…

– Дэн давно дома, Феденька. Стала бы я по гостям рассиживаться, будь дома Патрик один.

Наталья уже переоделась в домашнее – голубой спортивный костюмчик, мягкий и уютный. И сразу стала выглядеть лет на десять моложе.

Зотов пододвинул жене стул и зазвенел тарелками. Кот флегматично оглянулся на хозяина, и снова уставился на гостей немигающим взглядом.

– Наташ, ты как школьница. – Инна с завистью оглядела фигуру Натальи. – Троих родила, а ни за что не скажешь.

– Конституция такая. – Наталья села к столу, муж поставил перед ней тарелку с супом. – Знаешь, как говорят: маленькая собачка – до старости щенок. Я в бабушку пошла, видели, какая она? Вы спросить что-то хотели?

– Хотели. – Егор потянулся за пирожком. – Наташ, я днем выходил, помнишь?

– Конечно, помню. И кабинет заперли.

– Да. А перед тем как я вышел, ты все время в приемной сидела?

– Нет. – Наталья округлила глаза. – Я обедать пошла, но в приемной Дима был, сисадмин наш. У меня компьютер подвис, вот я его и вызвала. Думала, пока обедать буду, он наладит его, чтоб потом зря времени не терять. Я попросила его не уходить из приемной, пока я не вернусь, он и подождал меня. Я не люблю стол оставлять, люди заходят, мало ли, у меня там документы лежат, почта. Дима был, больше никого.

Егор переглянулся с Инной и Федором. Что ж, придется снова побеседовать с сисадмином.

– Валерий, у Натальи с завтрашнего дня отпуск. – Егор поднялся. – Спасибо за суп и пироги, вкусно – слов нет, но нам пора.

Уже в машине Егор вспомнил – Зотов даже не попробовал согнать кота со своего места, просто взял другой табурет.

11

– Я знаю, как получилось, что не нашли окровавленную одежду. – Федор, весь вечер просидевший у себя в спальне, наконец соизволил выйти в столовую, где шла игра в лото. – Вы меня слышите?

– Конечно, малыш. – Инна кивнула. – Егор, у тебя вишенки? Дай мне, а я тебе сливку.

– У меня какие-то разные фрукты. – Дэн раздраженно бросил на стол монету. – Дурацкие карточки попались! Покупаю еще.

Игра в лото на деньги – это для Егора было что-то новое. Но лото отвлекло его от тяжелых мыслей, и в голове потихоньку сам по себе наводился порядок.

– Расскажи нам, милое дитя. – Инна подала Федору пустую чашку. – Только сначала налей мне сока и принеси печенье.

– И мне. – Дэн тоже протянул свою чашку. – Малина! У кого малина, меняю на сливу!

– Слива у Егора.

Федор фыркнул и вышел. Через минуту он взгромоздил на стол большой пакет яблочно-виноградного сока и миску с творожным печеньем из «Восторга».

– Нашли лакея…

– Не лакея, просто мы заняты. – Инна взяла печенье и посмотрела на свои карточки. – И ты самый младший, а у нас, старичков, ноги болят, кости скрипят, и в лото мы играем, видишь? Налей мне сока, о, юный падаван, и поведай нам, непросвещенным, как высоко взлетела твоя сыскная мысль. Мне еще вишенку, и я сорву банк.

– Детский сад. – Федор разлил сок по чашкам. – В общем, я думал – как вышло, что никто не видел забрызганной кровью одежды убийцы? Ответ прост, как ножка стула: этот человек был одет в черное. Полностью. У нас многие дамы ходят в черном – считают, что это их стройнит, хотя им просто жрать меньше надо. Вот одна из них взяла небольшую дубинку…

– Федь, как можно незаметно взять дубинку? – Шатохина бросила на стол монетку и взяла верхнюю карточку. – Черт, груша… Дэн, тебе нужна груша?

– Нет. Малина есть?

Шатохина состроила гримасу и снова потянулась за печеньем.

– Вы меня слушаете или нет?! – Федор хлопнул ладонью по столу. – Дубинку можно соорудить из чего угодно. Из носка, наполнив его монетами, из ножки стула, из швабры, из бутылки пластиковой… но я думаю, что это была не дубинка, а какой-то предмет, который, даже если увидеть его в руках человека, не вызовет подозрений, даже внимания никто не обратит. Вот, например, я недавно видел довольно тяжелую штуку у Ираиды Андреевны на столе.

– Оппа! – Дэн торжествующе бросил карточки на стол. – Малина! Банк мой.

Он сгреб монеты и налил себе сока.

– Что ты видел, Феденька?

– Ин, у нее на столе была подставка под карандаши – такой кругляш зеленый, выдолбленный, размером с мой кулак, а тяжелый – ужас. Ираида сказала, что это малахит, обработанный цельный кусок породы – полированный, кстати, и держать удобно, – выдолблен так, что карандаш больше чем наполовину скрыт в углублении.

Они переглянулись.

– И отмыть ее легко, если она полированная. – Инна посмотрела на Патрика, лежащего на другом краю стола. – Куликова была сегодня в черном, ребята. Я помню это отлично: черная трикотажная юбка, такой же свитер под горло, я еще подумала, что оделась она неплохо, бусы на шее были под жемчуг, смотрелось элегантно.

– Я Ираиду Андреевну в роли убийцы не представляю. – Егор пожал плечами. – Нет, вряд ли она убила Шаповалову, и Машу не могла она сбросить с крыши.

– Мы почему-то исходим из того, что Данилову и Шаповалову убил один и тот же человек. – Инна погладила Патрика, сунувшего мордочку в ее чашку. – Я тебе сегодня изменила с чужим котом, но это ничего не значит, я все равно люблю только тебя!

– Ин!

– А что? Федя, мы исходим из того, что обе жертвы убиты одним преступником. Но это могут быть два разных человека, и мотивация у них тоже разная – просто сработал эффект домино.

– Хорошенькое дело… – Федор провел пальцем по лапке Патрика. – То есть один убил, второй решил – я не буду отставать и приобщусь. И что, будем гадать, кто следующий?

– Не знаю. – Инна посмотрела на Реутова. – Дэн, надо Ираидин малахитовый кругляш поближе рассмотреть.

– Я не говорю, что это Ираида Андреевна. – Федор покачал головой. – В офисе полно разного, что при желании можно использовать как дубинку. У нас такая вещь тоже есть в кабинете – небольшой настольный бюстик Ленина, мы его для смеха держим, он медный и довольно тяжелый. Он у нас стоит в нижнем отделении шкафа, где договора с поставщиками. И в любом кабинете можно что-то подобное найти, если поискать.

– Это правда. – Дэн высыпал на стол мелочь. – Но как выяснить, что именно послужило орудием убийства? Это же все в офисе надо перерыть, не окровавленный предмет искать, а по-другому к делу подойти. И не факт, что предмет еще там, если он выглядит нейтральным, его вполне могли сегодня вынести из офиса и выбросить, ищи теперь.

– Не думаю, что это Ираида Андреевна сегодня поджидала нас на лестнице. – Егор представил себе грузную даму в роли убийцы-ниндзя и улыбнулся. – Нет, там был кто-то более подвижный.

– На лестнице – да, но Шаповалову убить она могла. – Инна смотрела на Патрика, нахмурившись от одолевающих ее мыслей. – Это могут быть разные люди, действующие либо заодно, либо каждый сам по себе. Может, тебя или Наталью хотели убить под шумок, а если учесть, что тебя уже пытались задавить, то, скорее всего, жертвой наметили именно тебя, а не убили только потому, что ты был не один, и мы шумно поднимались по параллельной лестнице.

Егор вспомнил темноту в конце коридора и поежился. Тогда он держался, потому что Наталья дрожала, вцепившись в него, но если вдуматься, то ситуация была жутковатая.

– Зотов завтра увезет свое семейство из города. – Федор словно прочитал его мысли. – Незачем Наташе быть сейчас здесь, вернется, когда все закончится.

– Одной головной болью меньше. – Дэн тоже взял печенье. – Хорошая она, похоже, тетка, и нечего ей делать посреди этой истории. Ладно, что вы предлагаете? Поехать сейчас в офис и поискать с люминолом предмет?

– С люминолом? – Егор удивленно посмотрел на Реутова. – Люминал – знаю, это снотворное, сейчас его уже не выпускают, а люминол…

– Люминол – это вещество, использующееся в криминалистике. Если распылить его на поверхности, он вступает в реакцию с молекулами железа, содержащимися в гемоглобине крови, причем даже через слои краски видна реакция – в темноте под ультрафиолетовой лампой. Другое дело, если переборщить с люминолом, молекулы разрушатся и улика будет потеряна, а если предмет вымыли, то увидеть пятна можно будет только один раз. Значит, необходимо взять постановление на изъятие улик и делать это под протокол. – Дэн раздраженно фыркнул. – А где я тебе среди ночи возьму постановление? И криминалиста с фотоаппаратом тоже.

– Но завтра улику могут вынести из офиса, и мы ничего не узнаем.

– Не так уж и поздно. – Федор посмотрел на часы. – Половина девятого. Попробуй пробить постановление, а мы съездим домой к Диме и расспросим его.

– Точно. – Инна поднялась из-за стола. – Дэн, некогда чаи гонять, давай, шевелись.

– Ни минуты нет покоя от тебя. – Реутов вздохнул. – Паршивая история паршиво закончится, попомните мои слова.

Федор собрал чашки и вышел, Дэн взялся за телефон.

– Я говорил сегодня с Димой. – Егор решил, что они должны знать. – Он очень странно повел себя, когда я попытался уточнить, был ли он вместе с Шаповаловой во время убийства Маши.

– Что значит – странно? – Реутов обернулся в дверях. – Юлить начал?

– Нет, он сказал – да, был с ней, но просто серый сделался, когда я спросил. Никогда я не видел, чтоб человек так испугался.

– Либо он что-то вспомнил и свел концы с концами, либо замешан в убийстве по самую макушку. – Реутов нахмурился. – Может, не ехали бы вы туда? Нечего подставляться. Я утром подскочу к вам в офис и сам с ним побеседую.

– Нет, Дэн, я уже настроилась. – Инна подтолкнула приятеля на выход. – Иди, добывай улику, а мы тряхнем сисадмина, он сто пудов нарезался до синих слоников, все выложит и не вспомнит.

– Дима больше не пьет, в завязке с прошлого лета. – Федор с сожалением посмотрел на разбросанное лото. – Ладно, пойду, машину прогрею, а вы одевайтесь и выходите.

Вслед за Инной Егор пошел к лестнице. С гораздо большим удовольствием он бы сейчас прилег на кровать и почитал книгу, но разве можно найти покой, когда живешь, словно на действующем вулкане? Шатохина в быту оказалась совсем не такой, как на работе. Егор чувствовал себя рядом с ней так, будто его заперли в клетке с небольшим, но довольно кусачим хищником, поведение которого предсказать невозможно.

– Дима мне еще рассказал кое-что… о том вечере, когда все случилось.

– Это насчет сына Ираиды? – Инна зло прищурилась. – Я знаю, Федя говорил.

– Просто очень вовремя этот парень сел в тюрьму. Странно совпало, прямо после изнасилования, и вдруг наркотики. – Егор осторожно подбирался к теме разговора. – А еще Дима сказал, что в конце января, как раз… перед тем, сотрудники стали получать письма с угрозами обнародовать какие-то их секреты, и травля Веры прекратилась.

– Ты хочешь сказать, что это кто-то из нас? – Инна ухмыльнулась. – Вовсе не кто-то из нас, а конкретно я занялась вплотную этой сворой мерзавцев. Федька тогда ничего не знал о том, что происходит у Верочки на работе.

Патрик прыгнул на пол и побежал за Инной по ступенькам.

– Они с Федей тогда отдельно от меня жили. – Инна оглянулась, чтобы убедиться, что Егор идет за ней. – У Верочки есть квартира – осталась ей от бабушки, мамы ее отца. Когда они с Федором поняли, что у них все всерьез, решили пожить вместе. То, что это все было очень… целомудренно, я тогда не знала. Федя трудился на предприятии, хотел и Верочку туда устроить, но у нее опыта работы не было. Она пошла на собеседование в наш гадюшник, и ее взяли на договорную работу. Надо же было с чего-то начинать, она очень хотела… стать хорошим юристом.

Инна осеклась и отвернулась. Егор положил руку ей на плечо:

– Ин, не надо вспоминать, я не хотел…

– Нет, слушай. – Шатохина села на ступеньки. – Она туда пришла в октябре. А в конце ноября уже началась травля. Федор не знал, она ему не рассказывала – очень Вера у нас девочка гордая. А потом я сама в Интернете фотографии увидела, приехала к ним домой и потребовала от нее объяснений. Я же вырастила ее и прекрасно видела, что это не она на фотографиях, только личико ее… но все равно. Она тогда расплакалась и рассказала… все, что эти твари с ней проделывали. Все, что этот старый вонючий козел творил, как преследовал ее. Федя тогда хотел его просто убить, но мы с Дэном решили по-другому. Дэн нашел на многих из них материал, одна из этих тварей живет сейчас под чужими документами, а сама занималась проституцией, кличка – Синдирелла, ее отпечатки в полицейской базе есть, она привлекалась. В общем, я это дело прекратила за пару недель буквально, Верочку отругала, чтоб не смела больше таиться от меня.

– А почему они жили отдельно?

– Хотели самостоятельности, я думаю. Да еще Федька сильно гордый был. Отказался идти в наши хоромы. Верочка надеялась, что я замуж выйду – она отчего-то считала, что я замуж не вышла, потому что ее растила.

– А это не так?

– Нет, не так. – Инна снова стала подниматься по лестнице. – Просто не встретила я мужчину, с которым хотела бы связать жизнь.

– А Дэн?!

– Ты что, Егор. Дэн – мой друг, и то, что мы иногда кувыркаемся в койке – это просто приятный бонус. Портить дружбу браком, который либо станет удачным, либо нет, я не готова. Я хочу, чтобы Дэн был у меня всегда. – Инна остановилась у двери в розовую спальню и тронула дверную ручку. – Мы с Верой договорились, что они с Федей сюда переедут. То есть я ими, конечно, манипулировала – сказала, что мне другого подарка на праздник не надо, только чтоб они тут жили.

– И они обещали?

– Ну, да. – Инна вздохнула. – Куда они денутся, конечно обещали. Федора уломали вдвоем, я прикинулась слабой пожилой женщиной, Верочка мне подыграла, вот и уломали. А на следующий день это произошло…

Инна замолчала и отошла от двери.

– Не могу заходить туда.

– И не надо. Вот когда Вера вернется, тогда зайдешь.

– Иногда надежда покидает меня, Егор. Я просыпаюсь ночью и думаю о ней. Она была самым милым на свете ребенком, понимаешь? И я боюсь, что она так и угаснет на той кровати. Мы с Федей ходим к ней, зовем ее, а она где-то далеко, и столько всего плохого произошло с ней, что не всякий взрослый опытный человек выдержал бы, а тут девочка. Она вся в свою мать – тихая, домашняя, не то что нынешние оторвы. А эти твари с ней такое сотворили… я боюсь, она просто не захочет вернуться – после всего.

– Зря. – Егор взял ее за плечи и повернул к себе. – Посмотри на меня. Инна, слышишь? Все будет хорошо. Ты вырастила ее, и Вера боец, она у тебя этому научилась, я уверен. Мы привезем к ней Патрика, он станет будить ее и рано или поздно ее разбудит, Верочка вернется, выздоровеет, выйдет замуж за Федора и сделает тебя бабушкой, не достигнешь ты и сорока лет. Как это будет звучать – бабушка Инна?

– Отлично будет звучать, я стану самой продвинутой бабкой, а мой внук – самым избалованным ребенком во Вселенной. Я буду катать его на мотоцикле и учить всяким интересным вещам. Но пока этого не случилось, мы сейчас найдем нашего дражайшего Диму и, клянусь, я ему яйца оторву, если он мне соврет.

Егор представил себе, как Шатохина отрывает сисадмину части тела, и вздрогнул – она может, вот что ужасно, это вполне в ее характере.

В передней они столкнулись с Реутовым, который, вздыхая, обувался, отталкивая лапы Патрика от шнурков.

– Я дозвонился до начальства, там сейчас принимается решение. – Реутов обнял Инну и прижал к себе. – Инка, я позвоню, если что. А вы будьте осторожны, на свободе бродит убийца, возможно, и не один. Что-то там закипело, в вашем змеином котле.

– Ты хоть сам представил себе этот котел? – Шатохина хихикнула. – Если кипит, то змеи варятся. Феее, гадость какая!

– Нет, я просто представил котел, полный змей. Живых.

– Фу, Реутов, какая у тебя изощренная фантазия. – Инна поежилась. – Боюсь змей до ужаса. Патрик летом поймал в овраге одну и задушил, как она его не цапнула, ума не приложу, он же кот, а не мангуст. Но я думаю, сработали гены его папаши-оцелота, те как раз ловят змей свободно. Все, едем, граждане, пора ловить злодея. Федь, давай за руль, ты знаешь, где живет наш рыцарь мыши и клавиатуры.

Дима жил недалеко от центра города. Они свернули с проспекта на улицу Сталеваров, проехали мимо рынка и повернули во двор. Федор нашел свободное местечко на стоянке перед соседним домом.

– Он в третьем подъезде живет. – Федор щелкнул сигнализацией и обернулся к ним. – Пошли, что ли.

Они двинулись вдоль дома к подъезду, который оказался закрыт на кодовый замок. Шатохина, презрительно хмыкнув, достала из кармана небольшой брелок и поднесла его к двери, раздался писк, и лампочки загорелись зеленым светом, Инна открыла дверь.

– Это что за шпионские штучки?! – Егор с интересом посмотрел на кругляш у нее в руке. – Как ты это сделала?

– Универсальный ключ – как у почтальонов, например. В новостройках, где сидит консьерж, это не годится, а в таких домах – запросто.

– И где ты его взяла, почтальона ограбила?

– Вот еще. – Шатохина подтолкнула Егора в подъезд. – Входи, нечего маячить. Ключ можно купить вполне легально – на фирме, которая ставит эти замки. Принцип работы у них у всех одинаковый, и универсальный ключ делают одинаковый.

– То есть у воров тоже есть такие ключи?

– Конечно. – Федор обогнал их на лестнице. – Это не от грабителей замок на входной двери, а от бомжей, наркоманов, побирушек и любителей справлять большую и малую нужду в чужих подъездах или совать рекламу в почтовые ящики. А у воров есть ключ, от них этот замок не поможет. Сигнализацию надо ставить в квартире, вот что.

Они поднялись на четвертый этаж, и Федор указал на дверь, обитую дерматином.

– Здесь он живет.

Шатохина, не раздумывая, нажала на кнопку звонка. Егора всегда удивляли люди, действующие не раздумывая. Он не знал, что движет ими – безрассудство или самоуверенность, захотел – и сделал, и трава не расти, а что дальше, поглядим. Егор так не умел. Он привык все планировать, выверять, сомневаться – там, где это не касалось работы, он ступал как по минному полю с завязанными глазами. И то, что другие люди живут иначе, его всегда удивляло. Конечно, у других нет такой матери, как у него, с которой нужно не просто все планировать, но делать еще погрешности на ее настроение и сиюминутные прихоти, и все равно она всякий раз совершает что-то, что он не в силах просчитать.

– Не открывает чего-то. – Инна прислушалась к звукам в квартире. – Федь, ну-ка, позвони ему на мобилу, где его черти носят?

Это было так похоже на то, как вела себя его мать, что Егор просто глазам своим не верил. Только отчего-то в матери это раздражало, а в Шатохиной – нет. Может, оттого, что Инна не ставила своей целью испортить ему жизнь?

В квартире была слышна трель звонка.

– Телефон его дома, он вышел без него. – Инна с сожалением пнула дверь. – Вот черт…

– Ин, он без своего айфона никуда не выходит. – Федор снова набрал номер сисадмина. – Быть того не может, чтобы Дима оставил свой Интернет-наркотик дома. Он в Интернете живет, без айфона бы ни за что никуда не вышел, он даже в сортир с ним ходит. Да Дима скорее штаны забудет, чем дверь в параллельную реальность.

Федор потянул ручку на себя, и дверь подалась.

– Да здесь не заперто! – Он открыл дверь шире. – Дима!

В квартире играла какая-то музыка и слышалось пиликанье и выстрелы, но хозяин не отозвался.

– Сидит в наушниках и играет в танки. – Федор усмехнулся. – Так торопился начать игру, что дверь не запер. Интернет-наркомания косит наши ряды.

Федор вошел в прихожую и включил свет. Егор и Инна последовали за ним, споткнувшись о ботинки, брошенные прямо у порога. Ковалев уже вошел в комнату, озираясь в поисках хозяина.

– Дима!

Компьютер работал, на экране что-то мелькало, взрывалось, наушники лежали на столе, около клавиатуры, тут же лежал черный айфон, но Димы не было.

– Ин, посмотри в ванной. – Федор остановил Егора, который хотел пройти дальше. – Не будем лишнего натаптывать, мало ли что.

– Федь, помоги!

В ванной плескалась вода, Инна тащила что-то тяжелое.

– Егор, вызывай «неотложку», скажи – попытка самоубийства. И Дэну позвони, сообщи, что здесь произошло.

В ванной снова послышался плеск воды, потом Федор попросил полотенце, Шатохина выругалась, а Егор набрал сначала номер «Скорой», потом – Реутова.

– Ин, едут.

– Это хорошо. – Шатохина перетянула запястья Димы полотенцами, чтобы остановить кровь. – Поторопиться бы им, потому что крови он потерял изрядно.

Вода в ванной была красной от крови, безжизненное лицо Димы белело в свете лампочки, на полу валялась опасная бритва – точно такая, как в американских фильмах о маньяках.

– Ин, смотри. – Федор кивнул на полочку под зеркалом. – Флакон и письмо. Запечатано…

– Не трогай, Федь, не оставляй опечатков.

– Я и не трогаю. – Он вздохнул. – Странно все это. Я с ним сегодня разговаривал – он рассказывал, что собирается прикупить танков и ввязаться в новый бой. А тут письмо и перерезанные вены. Вдруг.

– Так, может, он его проиграл – бой этот? – Инна прислушивается к звукам снаружи. – У компьютерщиков мозги совсем набекрень.

– Кто-то в Интернете в танки режется, кто-то дома в детское лото на деньги, каждый сходит с ума по-своему. Но убивать себя из-за проигрыша в онлайн-игру Дима вряд ли стал бы. Он странный, но не чокнутый. – Федор приподнял полотенце на правой руке парня. – И уж точно он не сам себя порезал, кто-то ему помог.

– Да?

– Ин, вспомни, как нас на криминалистике учили. Какие бывают порезы, если человек режет себя сам? Если он правша, то на левой руке более уверенный разрез слева направо, на правой – менее глубокий, справа налево. А здесь два уверенных пореза слева направо. Ему подлили наркоту, перетащили сюда и инсценировали суицид. Я готов на деньги поспорить, что это так. Звонят в подъездную дверь, Ин, открой, надеюсь, это «Скорая». Пойду, паспорт его поищу…

– Группу крови бы узнать. – Егор с беспокойством смотрит на Диму. – Крови изрядно ушло, хорошо бы врачи времени не теряли.

– В прошлом году мы для Светки Резниковой сдавали, у него третья, как и у меня. У Светки была третья группа, вот я и запомнил. – Федор обнаружил паспорт Димы. – Без документов его в больнице оформить будет сложно.

Медики, две деловитые тетки с железным ящиком, потратили на осмотр больного не больше минуты.

– Суицидник, быстро на покрывало – и в машину несите. – Та, что постарше, захлопнула ящик и поднялась. – Ангелина, иди вниз, готовь капельницу с физраствором. Группа крови известна?

– Третья, как-то вместе сдавали. – Федор отодвинулся, пропуская выходящую медсестру. – Положительная.

– Была б отрицательная – цены бы тебе не было, но и сейчас сгодишься. Он потерял почти половину своей крови, если сразу не перелить, не довезем. Болезнью Боткина болел?

– Нет. – Федор встал. – Ин, я с ними, заберете меня из больницы. Куда вы нас?

– В пятую, центр экстремальной медицины. – Врач осмотрелась. – Чего человеку не хватает, квартира есть, живи и радуйся. Бегом, парни, грузите его.

Инна принесла из комнаты покрывало, Егор с Федором погрузили Диму и направились к выходу.

– Полиция приехала. – Врачиха выглянула в окно. – Ну, поторопимся, ребята, пациент семимильными шагами стремится в морг. Наша задача – не пустить его туда.

На втором этаже они встретили Дэна и еще нескольких мужчин.

– Дай, я. – Реутов отодвинул Егора. – Иди к Инке.

– Мне осмотреть повреждения надо. – Мужчина с чемоданчиком подошел к Диме. – Подождите!

– Некогда ждать, теряем его. В машине осмотрите.

Егор вернулся в квартиру. Вслед за ним вошли полицейские, Шатохину увели в комнату, Егор остался на кухне, полной грязных чашек и фантиков от шоколадных батончиков. Похоже, Диме было чуждо здоровое питание, здоровый образ жизни.

– Здравствуй, Егор Алексеевич.

Казаков узнал напарника Дэна, который брал у него показания в тот день, когда Маша Данилова упала с крыши. Даже имя вспомнил – Виктор Васильев.

– Снова мы с тобой будем протокольчик писать. – Виктор уселся за стол, отодвинув чашки. – Ишь ты, свинарник какой… Ну, ничего, мы быстро управимся, и поедете домой. Повезло парнишке, что вы к нему в гости заглянуть решили. Инна говорит, сюрприз хотели сделать?

– Да… – Егор понял, что Виктор дает ему подсказку, ведь они не успели договориться, какую версию выдать полиции. – Были неподалеку, решили заглянуть, приехали, а тут это.

– Понятненько. – Виктор вздохнул. – Ну, начнем опрашивать свидетеля, нечего тянуть.

Центр экстремальной медицины на улице Победы – не просто больница, а огромный комплекс со многими корпусами, и они проплутали достаточно долго, но все-таки нашли Федора, изрядно побледневшего.

– Я есть хочу… – Пожаловался он, и Инна обняла его. – Ин, ну что ты!

– Едем в «Виллу Оливу», тебе нужен бульон, печенка и гранатовый сок.

– Да хоть что-нибудь. Погоди, я гематоген куплю, иначе съем по дороге кого-нибудь из вас.

– Дима как?

– Не знаю. Они у него кровь на наркотики взяли, переливать начали сразу, может, выживет. – Федор, не отрываясь, смотрел в окно, где мелькала реклама. – Кто-то это сделал, и явно не Ираида Андреевна, точно не она.

– К гадалке не ходи. – Инна кивнула. – Но Шаповалову – могла и она. Стукнула по башке и добила стаканом своим малахитовым. Смыла кровь с рук и подставки, чтоб внимания не привлекать, прошла в туалет и отмылась в спокойной обстановке, там мыло есть, зеркало, полотенца… Если не дура, то подставку белизной обработала, белизна разрушает молекулы крови. А шмотки выбросила, когда домой пошла, а то и сожгла. Ну, это я так, к примеру…

– Ты говоришь – смыла кровь, чтоб внимания не привлекать. Около лифта нет ни фонтанчика, ни туалета, где она предварительно вымылась?

– Когда мы сегодня шли по лестнице, я на площадке пролетом ниже ведро видела пустое. А ведь оно полным могло быть – днем. Она убила Шаповалову, спустилась по лестнице – на ней никогда никого не бывает, наши курят на крыше, помыла руки и орудие убийства в ведре, и перевернула его, вода вылилась и к вечеру высохла. Потом зашла в туалет и отмыла то, что осталось – с мылом, перед зеркалом. Ну, я бы так сделала.

– Рисковала сильно. Могли увидеть.

– Наверное, дело того стоило. – Инна остановилась на светофоре. – А если вдуматься, не больно-то она и рисковала. Ну, или это был любой из наших. На лестнице вообще редко кто бывает, а в это время дня и подавно. Если она смыла кровь, то в офисе на нее внимания не обратили – ну, пошла в туалет и пошла, что такого. А там отмыла что могла, застирала одежду, ткань черная, не видно, что мокрая, в кабинете села около обогревателя и высохла, полчаса хватило бы. Так что если убийца кто-то из наших, а это, скорее всего, так и есть, то он отлично знает распорядок в офисе, не привлекает внимания, и мог все это подготовить так, что никто и не заметил.

– Может, так оно и было. Скажи Дэну.

– Федь, уже сказала, но он сердится на меня, потому что из-за моих затей ему всю ночь придется работать, а завтра у них какая-то комиссия, так что он и днем не поспит, скорее всего. Идиотская система, люди в ней работают очень специфические, Дэн еще ничего, совестью торгует с оглядкой, а остальные просто жуткие твари.

– Ин, какое общество, такая и полиция. Если граждане такие, то откуда полиция другая возьмется? Менять систему надо, и общество меняться должно, начинать надо с себя.

– Вот нравится мне эта отговорка! – Инна вспыхнула, как порох, видимо, тема ее очень цепляла. – «Это не мы такие – общество такое!» Частично так и есть, народ в ментуру идет с самых низов. Но я бы сказала, что общество деградирует, потому что этому активно способствует правоохранительная система. Полиция по определению не имеет права быть коррумпированной, ленивой, безразличной. Ибо это не полиция тогда, а надсмотрщики с кнутами у местного феодала. Я со всем уважением, так сказать, и к сложности работы, и к их задачам, но нельзя говорить – «а что вы хотите, они же – как все!», потому что они не имеют права быть как все, они должны быть лучше, честнее, умнее, твою мать, а в итоге получается, что я как часть общества стараюсь стать нормальной, законопослушной гражданкой, людей на улицах не избиваю, не ворую и плачу налоги, а менты вдруг – «как все»? Нет, чуваки, не как все, а как худшая часть общества, хотя я понимаю, что именно с ней они работают, но нельзя же почти от нее не отличаться? И все рассказы насчет начать с себя – пустой звук, потому что я начну с себя, ты начнешь с себя, а товарищ майор с себя не начнет, и что толку? Ты лох, а товарищ майор покупает новый X7 за то, что отпустил очередного бандита. Нет, ребята, шалите. Работает только неотвратимость наказания за проступки, и никто не должен быть над законом.

А это, пожалуй, нужно запомнить – и утащить на форум, аргументация железная. Егор уже привык примерять то, что он узнает, интересами форума – они все тащили в свою виртуальную жизнь самое лучшее, что находили, и делились друг с другом: фильмами, книгами, концепциями, презрением к соцсетям, новыми магазинами и интересными новостями. И то, что сейчас сказала Инна, могло бы стать убийственным спичем на форуме. Егор улыбнулся – Инна понравится Стае.

– Речь не адвоката, а прокуратора. – Федор поморщился. – Такая большая, а веришь в сказки. Все ты правильно говоришь, жаль только, жить этой жизнью прекрасною уж не придется ни мне, ни тебе, как сказал поэт. Все, пойдем, поедим чего-нибудь, не то я прямо у вас на глазах с голоду умру.

Они выбрались из машины, и Егор заметил, что Федора слегка покачивает.

– Федь, ты крови-то сколько отдал?

– У Димы в машине сердце остановилось, пришлось до самой больницы на трубке торчать. Не знаю сколько, но, думаю, много.

Шатохина подозвала официанта:

– Прямо сейчас – большую бутылку красного вина подогреть со специями. И банку гранатового сока возьмем с собой, начинайте отжимать.

Вино оказалось на столе через несколько минут, Инна, наполнив бокал, подала его Федору.

– Давай, малыш, до дна.

Кто-то остановился около их столика. Знакомый запах духов заморозил Егора и лишил его способности двигаться. Тьма не давала ему дышать, тишина гулкая звенела в ушах, его словно не стало. Он знал, кто стоит рядом, но оттягивал момент, когда надо поднять глаза и посмотреть. Ему снова семь лет, и он опять виноват.

– Егор.

Она всегда произносила его имя, как приговор.

– Я же сказала, что мне надо с тобой поговорить.

Егор поднял взгляд – как всегда, мать выглядела безупречно.

12

Рука Шатохиной скользнула по его плечу, пальцы игриво погладили щеку.

– Малыш, ты нас познакомишь?

Голос тягучий и сладкий, как мед, и теплое дыхание на щеке. Егор замер, горячие губы тронули мочку его уха, Инна слегка прикусила ее зубами, и в голове у него зашумело.

– Инна, это моя мать, Виктория Сергеевна. Мама, это Инна, моя… моя…

– Невеста. – Шатохина потянулась к бокалу. – Малыш, налей мне вина. Виктория Сергеевна, вы присядете с нами?

В рокерской футболке и линялых джинсах, Инна все равно выглядела избалованной светской дамой, слегка скучающей. Егор представить себе не мог, как можно настолько быстро сменить маску – господи, да где же она настоящая? Но взял бутылку и налил вина в подставленный бокал.

– Поужинаете с нами?

Мать смотрела на Инну холодным колючим взглядом, от которого кровь должна была застыть и превратить в лед все тело, но Шатохиной, казалось, было по фигу.

– Вы что-то празднуете? – Мать цедила слова, как расплавленный свинец. – Хотя, что можно праздновать в таком виде.

– Ай, не надо мине этих слов! – Шатохина так умело пародировала одесский акцент, что Федор не выдержал и фыркнул. – К чему эти мещанские условности? Пусть остальные нервничают из-за внешнего вида, мне-то зачем это нужно? Подчеркивать одеждой некий статус – удел людей, в себе неуверенных, зависимых, услужающих, не так ли?

Принесли заказ, официант вопросительно посмотрел на Шатохину, та сделала жест рукой – ставь, типа, и отвали. И этот жест, и ее поза – все напоминало мать, как и выражение Инниного лица, непроницаемо-приветливое, ничего не значащая ленивая полуулыбка и взгляд из-под полуприкрытых век. От этого Егор когда-то бежал – от масок, скрывающих пустоту.

– Егор. Нам надо поговорить.

Мать не шелохнулась, не села за стол – она всем своим видом давала понять, что ожидает, когда он встанет и покорно пойдет за ней. Егор поймал себя на том, что ищет взглядом, куда они повесили верхнюю одежду, но пальцы Инны забрались под его рубашку, и она снова пропела:

– Ооо, салат несоленый. Малыш, подай мне солонку.

Не в силах сопротивляться, он потянулся за солонкой, а мать все стояла, нависая, и с каждой минутой терялось величие момента. Теперь это выглядело просто нелепо, и мать это сама понимала. Она расстегнула шубу и села на свободный стул.

– Вина?

– Нет, спасибо. Я пью только сухое.

– Да? – Шатохина состроила смешную гримаску. – Нет, увольте, эта кислятина не для меня. В сентябре мы с Федором – кстати, мой племянник, познакомьтесь – так вот, мы ездили на озеро Комо, там красное вино просто невероятное. И здесь подают неплохое, но там…

– Комо? Это где? – Мать пренебрежительно сжала губы.

– Ну, конечно, вы не знаете. – Шатохина засмеялась. – Это недалеко от Милана. Чудесное место, но самое главное – там почти нет соотечественников, которые, уж вы меня простите, очень часто ведут себя как свиньи. Стыдно смотреть. Мы там снимали коттедж и жили целый месяц. Это вино напоминает мне о том времени. Малыш, налей еще.

– Озеро Комо? Как-то мы заезжали туда. Не слишком шикарно – так, для среднего класса.

– Да? – Инна лениво улыбнулась, словно отмахнулась от назойливой мухи. – Мы играли там в теннис с женой лорда Бексвуда, она тоже пыталась это сказать, хотя там у нее есть дом. Ее снобизм немножко смешон, как ты считаешь, малыш?

– А… ну да. – Егор снова сделал глоток. – Хорошее вино, детка. Пожалуй, закажем бутылку с собой.

Шатохина потерлась щекой о его щеку и промурлыкала:

– И ты принесешь мне его в постель.

Ее улыбка сводила Егора с ума, и он предпочел снова выпить. Но чем больше он пил, тем больше сходил с ума от голоса Инны, которая вдруг принялась чирикать о каком-то ювелирном салоне. Егор поднял глаза на Федора – тот с непроницаемой миной ел жареную печень, но глаза его смеялись.

– Егор. Нам нужно поговорить.

Мать уже выглядела не величественной и совсем не кровеостанавливающей, а просто назойливой теткой, мешающей людям ужинать.

– Мама, у меня нет секретов от… от моей невесты.

– Ну что ж. – Глаза матери злорадно блеснули. – Я не хотела, но ты меня заставил. Егор, мы с отцом требуем, чтобы ты вернулся домой. У Полины родился ребенок, у вас были разногласия, но все еще можно наладить, стоит только захотеть, мы все устроим. Вы поговорите, Полина хорошая девочка, ошибки совершают все, что же из-за этого рушить семью?

– Мама, какую семью? Я с Полиной в разводе и женюсь на Инне, вот с ней у нас будет семья. – Егор, внутренне трепеща, обнял Шатохину за талию. – Какая Полина, какой ребенок, ты вообще о чем?

– Ой, малыш, я поняла! – Шатохина захохотала, запрокинув голову. – Это твоя бывшая жена, которая спуталась с каким-то тренером… фи, моветон, спать с прислугой! Боже, я вчера эту историю рассказывала девчонкам в клубе, они так смеялись! Она спала с прислугой! Классическая сцена из немецкого порно, вы не находите?

Она снова рассмеялась, и Федор, едва сдерживающий смех, ухмыльнулся. Егор улыбнулся – невозможно сердиться на это бестолковое создание, налакавшееся вина.

– Егор.

– Мама, не надо больше приезжать. – Егор налил себе вина и отпил, ощущая его пряный вкус. – Не стоит меня выслеживать, как сегодня – к чему эти шпионские страсти? И не надо мне звонить. У меня другая жизнь – друзья, которых выбрал я сам, работа, где меня ценят, женщина, которая не спит с прислугой, и если у нас родится ребенок, это будет мой ребенок, а не бастард от официанта, лакея или чистильщика обуви. Не то что я сноб, но я все-таки предпочитаю, чтобы моя женщина рожала детей исключительно от меня. Я понятно изъясняюсь? И если вас с отцом что-то не устраивает в моей жизни, это не мои проблемы, а ваши.

Язычок Шатохиной коснулся его шеи, Егор повернулся к ней, взял за подбородок и утонул в ее губах. Он был пьян, по-настоящему пьян – от ощущения, что, оказывается, все так просто – только и нужно было сказать «нет», и ничего больше. Следовать за своими желаниями оказалось так естественно, как он раньше этого не понимал и все годы жил какой-то искусственной жизнью, придуманной для него кем-то другим, какой же он дурак, что позволил им это с собой проделать! Все еще можно исправить, еще не поздно. Он много раз говорил это другим – на форуме, но сейчас понял это про себя.

– Малыыыш, ты такой доминантный!

Он уже слышал это, и теперь точно знает, что Инна валяет дурака – но невозможно сопротивляться этому голосу, сладкому, обещающему.

– А я и есть доминантный, привыкай.

– Егор, ты ведешь себя отвратительно, – процедила мать.

Это должно было прозвучать, как удар хлыста, раньше так и было, но не сегодня.

– Ага. – Егор посмотрел на мать. Ухоженная, гладкая, как бильярдный шар – и такая же неживая. – Я счастлив, мама. И больше я тебе свою жизнь не отдам. Тебе так нравится Полина? Ну так я в эти игры не играю, уж вы без меня развлекайтесь, удачи.

– Ее родители вложили деньги в нашу фирму, ты неблагодарный ублюдок! И они хотят забрать часть капитала!

Вот теперь она настоящая, без светского лоска. Вот и ответ, который, скорее всего, всегда лежал на поверхности, но он был настолько парализован конской дозой сыновнего долга, что не видел очевидного. Деньги, и ничего больше.

– Мама, меня это больше не касается. – Егор снова отпил вина. – Если ты не хочешь ужинать, воля твоя, но у нас еда стынет.

Согласно всем правилам, это означало – уйди и не мешай нам ужинать. И мать отлично знала эти правила. Поднявшись, она развернулась и выплыла из ресторана. Где-то заурчал двигатель, Федор с любопытством выглянул в окно.

– Серый внедорожник «Тойота», ваш? Номера питерские.

– Наш. – Егор вздохнул и крепче прижал к себе Инну. – Надо еще вина заказать. Хотел бы я знать, как она меня нашла…

– Долго ли умеючи. – Федор пододвинул свой опустевший бокал, и Егор налил ему вина. – Наняли кого-то с радаром, улавливающим сигнал сотового, и все. Есть радары, определяющие местонахождение объекта до метра. У тебя стоит «андроид», он же за тобой и шпионит.

– То есть нужно вернуть обычные телефоны?

– В идеале – да, чем проще труба, тем меньше у нее возможностей стучать на хозяина.

Егор хмыкнул и решил снова выпить. Он давно уже не пил спиртного – не любил, но это вино было легким и приятным, а специи придавали ему неожиданную пикантность.

– Напьемся и пойдем безобразия хулиганить. – Егор разлил по бокалам остатки вина. – Начнем с обмазывания горчицей официантов.

– Ага. И больше нас сюда не пустят. Ну нет, я буду вести себя чинно, очень люблю этот ресторан. – Шатохина засмеялась. – Только кто нас теперь домой отвезет, пьянчужек?

– Ин, здесь услуга предусмотрена, ты забыла? Есть человек, который сядет за руль и доставит нас домой, нам ли быть в печали. – Федор откинулся на стуле. – Вино хорошее, и я чувствую себя намного лучше. А теперь хочу десерт, и спать, хулиганьте свои безобразия без меня.

Тишина в этом доме такая уютная, что Егор даже застонал от блаженства – как жаль, что это не его дом, что он в нем гость. Он успел полюбить и комнату, очень элегантную и удобную, и гостиную с роялем, и библиотеку с сотнями книг, и кота, похожего на ягуара, который таился под потолком, осторожно ступая по балкам.

И сейчас, сидя в библиотеке и потихоньку таская из вазочки творожное печенье, Егор запивал его вином и думал о том, что он позволил сделать с собой. По всему выходило, что он дурак, его использовали, внушая ему, что он кругом должен, и это «должен» распространялось на всю его жизнь. Родители требовали отдать ее им, потому что они когда-то дали ее Егору.

– Но я-то об этом их не просил.

– Что ты говоришь? – Шатохина вошла и села в кресло, стоящее через столик. – О чем просил?

– Я о родителях думаю. – Егор долил в свой бокал вина, Инна взяла его и отпила глоток. – Я сейчас принесу тебе бокал.

– Хватит и этого. – Она ухмыльнулась. – Ты болезнью Боткина не болел, я слышала.

Она снова отпила вина и отдала ему бокал.

– Извини, я подурачилась немного, но мне показалось, что ты готов вскочить и бежать за матерью вприпрыжку. – Инна полистала книгу, лежащую на столе. – «Кошки в доме», Дорин Тови? Смешная книга.

– Наверное. Я только начал.

– Просто я сейчас подумала – если бы моя мама вернулась вдруг, разве не была бы она мне нужна любая? Но то – мама, а эта женщина, которая выследила тебя, как какую-то дичь, и пришла требовать от тебя невесть чего – это не мать, даже если ты выполз из ее живота. Извини за прямоту, Егор, уж как умею.

– И ты решила…

– Бить ее тем же оружием, которым пользуется она. Все эти игры с шантажом и манипуляциями – вещь обоюдоострая, а люди, которые принимаются играть в небожителей, этого не знают, пока не преподашь им урок. Да, это твоя мать, но… хотя, если бы моя мама вернулась… но она никогда не была такой и не стала бы никогда. Она очень любила всех нас.

– А что случилось? Или это…

– Это не секрет, просто не люблю вспоминать. – Инна снова отпила из его бокала. – Я тогда училась в институте… У меня была сестра Лина, старше меня на десять лет. Тихая такая, улыбчивая, деликатная – мы с ней были очень разные, из-за этого я иногда злилась на нее, и на родителей тоже, потому что я-то не такая, а мне казалось, что это их расстраивает. У нее все традиционно было: школа с медалью, институт с отличием, потом замужество, дети – все по правилам. Лина вышла замуж за парня из папиной фирмы. У отца была аудиторская фирма, она и сейчас работает. И когда Лина и Славка влюбились, папа не возражал, парень хороший, что ж. Родился Никита, потом через три года – Верочка. Мы все жили здесь, потом я уехала учиться в Питер, а они остались. У Славки только мама была… В тот год, когда все произошло, я приехала на каникулы, а они собирались на море, и маму Славкину пригласили. Я с друзьями на Казантип решила махнуть, и мы из-за этого ссорились, то есть моя семья – они все убеждали меня ехать с ними, а я уже договорилась с друзьями, какое там мещанское «на море», знаю я это «море» – одни старики и дети, скучища! Я эти их правила просто ненавидела, понимаешь? Считала, что они меня не хотят принимать такой, какая я есть, и постоянно испытывала их терпение. Хотя сейчас понимаю, какой занозой в заднице была, ни родители, ни сестра не заслуживали такого обращения.

– Ты и сейчас заноза в заднице. – Егор осторожно покосился на Инну. – Иногда я тебя боюсь, честное слово.

– Правильно делаешь. Я иногда тоже себя боюсь. – Инна снова отпила вина и поставила бокал на пол. – В общем, папа не стал давить на меня, просил подумать, а я не хотела ни о чем думать, у меня в голове уже был план, и моя родня в него не вписывалась. И вот представь: утро, все грузят в машину вещи, выходит из детской Лина и говорит: у Верочки ветрянка. Никита ветрянкой болел маленьким, ему ничего, но Верочку никуда везти нельзя, и Славку с Никитой она одних отпустить не может. И я, как примерная дочь и сестра, говорю: езжайте, я останусь с Верочкой. Понимаешь, мне за ночь перехотелось ехать на Казантип. Представила себе палатки, отсутствие удобств и прочее, и не на день-два, а на неделю, а то и полторы – в общем, расхотелось. Но и отказаться гордость не позволяла, а потому я решила изобразить жертвенность. Говорю: езжайте, а я ее к вам через неделю привезу. Ветрянка за неделю проходит. Я же видела, что Линка чуть не плачет – они этой поездки так ждали, Никита зимой болел пневмонией, ему море было показано, сняли на два месяца домик, а тут такое! Ну, и я – вся в белом, понимаешь, – примерная дочь и сестра, и вообще гордость семьи. Ссоры забыты, все довольны, и для приятелей отмазка железная. А еще мне очень нравилось с Верочкой возиться, она такая милая была, славная, как куколка – глазки темные, светлые кудряшки, я ее обожала до ужаса.

– И они поехали?

– Да. А мы с Верочкой остались. Ну, только мы и остались в итоге.

Инна откинулась в кресле, уставившись невидящим взглядом в пустоту.

– Что… что там случилось?

– Пьяный водитель грузовика. Банально, вот что обидно, глупо и банально – пьяный маргинал, севший за руль. И машина у папы перегружена была – они же хотели, чтобы Линка с детьми и Славиком в моей ехали, Славка не водил, у него фобия была, Лина тоже, она такая была… барышня… Какое там вождение. Ну, и уселись все в одну машину, еще вещи. А тут этот алкаш. Наша перегруженная машина сразу не затормозила, ну и… всех в кашу.

– А водитель что?

– А ничего. Ну, дали десять лет, кому от этого стало легче, это их вернет, что ли? Нельзя исправить смерть, понимаешь?

– Да.

Она встала у окна, вглядываясь в темноту, Патрик замер рядом, как статуя.

– Ин…

– Когда мне сообщили, я думала, это чья-то злая шутка. Я нашим позвонила, сказала, что не еду, подумала – они звонят и хотят меня разыграть. Потом поняла, что нет, звонят из морга, спрашивают что-то… Я просто хотела, чтобы они замолчали. Мне казалось – вот заткнется эта тетка в трубке, и все станет как было.

– Это шок, Инна.

– Наверное, шок. А у меня Верочка на руках, и как ей объяснить, что мамы и папы больше нет? Ей пяти лет не было… Потом я Дэну позвонила, он приехал, и мы уж тут вдвоем… А потом пришли эти курицы из социальной службы и попытались забрать Верочку. Две дебилки при власти, ненавижу этих гадин, просто ненавижу, они же фашисты, хуже даже! Значит, у алкашни всякой дети дома, им с родителями-алкашами нормально, а Верочке со мной нельзя, говорили мне, что я, видите ли, не гожусь на роль опекуна, как будто ребенку в детдоме будет лучше, чем дома с родной теткой! Я им даже дотронуться до Верочки не дала, хотела их из папиного ружья перестрелять к такой-то матери, Дэн едва меня остановил. В папиной фирме были юристы, помогли, отстояли. Мы с Дэном на заочку перевелись, он мог и не переводиться, но сказал, что ему без меня там скучно.

– А ты в полицию почему не пошла?

– Я должна была папино дело продолжать. – Инна сказала это, как само собой разумеющееся, словно нет ничего естественней. – Я не могла позволить, чтобы дело развалилось, и ради него, и ради Верочки тоже – это ведь и ее наследство. Пришлось вникать.

– В девятнадцать лет?!

– Другого выхода не было, Егор. Ничего, сдюжили – у папы профессионалы работают, они помогали мне. Так мы и жили, и все было в порядке, мы как-то сумели наладить нашу жизнь. Пока эти гады не уничтожили мою девочку. Как будто мало было у нее в жизни горя, она еще и это должна была пережить.

– Почему она в вашу фирму не пошла работать?

– Не захотела. Говорит – там умные люди, специалисты, а я пока рядом постояла, вот когда буду что-то уметь, тогда принимайте меня, а пока стыдно. Это наше образование такое, когда человек получает диплом, практически ничего толком по профессии не умеет, теория – и все. За время учебы учит какие-то этики-эстетики-истории, вместо того чтоб ремеслу учиться. А она никогда не хотела никаких преференций для себя, все только трудом. Я сама ее так воспитала, черт подери, а теперь…

– Ин… – Егор подошел и встал у нее за спиной. – Вот поверь мне: она вернется. Весна придет, и она захочет вернуться.

– Твои бы слова – да Богу в уши. Где она бродит, моя детка, почему не хочет вернуться ко мне? Я их уничтожу, Егор. Всех, одного за другим.

– Ин, ты что!

– Вот посмотришь. – Голос ее зазвенел слезами. – Я им так отомщу за своего ребенка, что они до конца своих дней писаться от ужаса будут. Они еще не поняли, что такое травля. Ну, ничего, скоро поймут, твари.

Она сжала кулаки и уткнулась лбом в стену. Егор смотрел на нее и думал – как в одном человеке все это может уживаться? Час назад он целовал ее – она играла, но не тогда, когда он взял ее губы. А еще раньше она деловито рассматривала окровавленного сисадмина, решая, как с ним поступить. Сейчас это было опасное и хищное животное, готовое вцепиться в глотку любому, кого посчитает врагом.

– Ин, там, в ресторане…

– Я подумала, что для разговора с этой дамой тебе нужно думать не о том, как ты ее боишься, а о том, достаточно ли тесные на тебе джинсы, чтобы выглядеть прилично. Я решила, что если ты сконцентрируешься на чем-то другом, то перестанешь обращать внимание на ее штучки и увидишь, что она просто тобой манипулирует.

– Ты играла со мной?

– О господи, Егор… ну а ты подумал, что я висну у тебя на шее и предлагаюсь в жены? Просто эта дама никогда не получала по морде ею же придуманным способом, а сегодня время испытать тот же рецепт пришло, только и всего. Зато теперь, как бы твоя мать ни изображала из себя факсимиле английской королевы в ночь перед казнью, ты всякий раз будешь вспоминать, как я кусала тебя за ухо – и не будешь ее бояться. Она тебя с детства зашугала, ты так и не отвык ее бояться, а я тебя отучила. Ты свободен, шеф. Нужно это отметить.

Шатохина налила себе вина, отпила половину и отдала ему бокал. Ее глаза светились, как у кошки, и Егор, выпив остаток вина, сгреб ее в охапку.

– Имей в виду, я до спальни не дойду. – Он опустил Инну на ковер и расстегнул пуговицы на ее рубашке. – Надеюсь, ты не сочтешь это несветским.

Она засмеялась низким грудным смехом, и у Егора совершенно сорвало крышу. Запах ее тела сводил его с ума, белая кожа оказалась нежной и сладкой на вкус. Егор забыл в эту минуту, что он никчемный муж, ноль в постели, и вообще никто – он хотел эту женщину, хотел так, как никогда в жизни никого не хотел, он выпустил на свободу все до единой фантазии, и она его не оттолкнула, совсем наоборот.

– О господи…

В изнеможении лежа рядом, он не мог выпустить ее из рук. Мысль о том, что сейчас можно подняться наверх и повторить все, а может, придумать что-то новое, кружила ему голову.

– Малыш, на полу – это совсем декаданс.

– Ага. Хочешь еще вина? – Егор приподнялся и нащупал бутылку. – Бокал куда-то подевался…

– Допьем так.

И они пили вино, лежа на полу, словно и не было где-то там, за пределами этой комнаты, охотящихся убийц, готовых на заклание жертв, ругающегося Реутова, вообще ничего не было. Егору хотелось узнать, что же думает сейчас женщина, которую он обнимает, что она чувствует.

– Ин…

– Молчи. Я не знаю.

– По крайней мере, честно.

– А что ты хотел услышать, Егор? – Она приподнялась на локте, и ее грудь прижалась к его груди. – Что у нас любовь-морковь и прочее? Лицемерие, не нужное ни тебе, ни мне. Пока это просто хороший секс, уже немало. Давай не будем торопиться.

– Но Дэн…

– Дэн – это Дэн, мы с ним вместе очень давно. У него есть какая-то женщина, он с ней встречается вроде. Мы о ней не говорим. Не потому, что иногда спим с ним, а просто потому, что не было случая. У меня тоже за эти годы бывали романы, и я их с Дэном не обсуждаю – так, вскользь ставлю его в известность. И ничего не меняется. Что у нас выйдет с тобой – я не знаю и думать не хочу. Есть то, что есть – хороший секс, мы сейчас повторим его в душе, потом еще в кровати, а потом я пойду спать. И все, дальше поглядим. Некуда спешить.

– Ты не думаешь о будущем?

– Нет. Завтрашнего дня может вообще не быть. Жить надо сегодня. Идем, поедим чего-нибудь, и в душ. Я придумала забавную штуку, нужно попробовать.

Егор не любил ночи – раньше.

Но никакого «раньше», оказывается, не было.

Есть только «сегодня», и это «сегодня» – вот оно.

13

Реутов пришел под утро. Егор слышал, как он возился в передней, потом прошел на кухню – видимо, проголодался. Егор представил, как он сейчас поест и поднимется наверх, ляжет рядом с Инной, обнимет ее – теплую, сонную и податливую. Он не понимал сути их отношений, но мысль о том, что Реутов спит с его женщиной, была невыносимой.

Другое дело, считала ли сама женщина, что она именно его.

– В этом все дело. – Егор встал и натянул джинсы. – Нужно с ним объясниться, что ли.

Он спустился вниз и застал Реутова в столовой – тот разогрел себе остатки мяса, налил сока и с аппетитом завтракал.

– Ты чего так рано? – Дэн кивнул на тарелку. – Мясо я доем, не обессудь. Там еще есть еда, если хочешь. Салатик какой-то и голубцы.

– Ну, что ты узнал?

– Подожди, дай прожевать. – Реутов оглянулся. – Будь другом, принеси кетчуп, я устал, как собака, лишний раз двинуться – в напряг.

Егор прошел на кухню, достал из холодильника бутылку с кетчупом. Мысль о том, что нужно как-то сказать Реутову о том, что произошло, напрягала его. И не сказать нельзя. Или пусть Инна сама скажет? А если не скажет?

«А если не скажет, значит, не считает то, что случилось, чем-то важным, болван!» – обругал он себя и решил не форсировать события. Он понятия не имел, как себя вести в подобной ситуации. Нет, если бы Реутов был мужем Инны, или хотя бы любовником – но они много раз заявляли, что просто друзья, и что это теперь значит, кто бы сказал?

– Нашли мы пятна крови в вашем туалете, кто-то что-то замывал, но орудие убийства не нашли. – Реутов подцепил вилкой колечко лука. – На лестнице тоже следы крови – так, как Инка и предполагала, кто-то мыл там что-то, на чем была кровь, потом воду опрокинул на лестницу, все ступени светились под люминолом, ведро тоже, мы все засняли, взяли пробы и внесли в протокол. Убийца готовился к преступлению: принес и поставил ведро с водой, тряпку туда окунул – кто видел, тот подумал, что уборщица это все оставила зачем-то. Орудие убийства, видимо, действительно не выглядело как орудие убийства, а потому преступник прямо на месте отмыл его от крови и отнес в офис, и никто не обратил на это внимания. Но зеленая малахитовая подставка, о которой говорил Федор, определенно не участвовала в убийстве.

– Это продвинет следствие?

– Несомненно. – Реутов отпил сока. – Сисадмин ваш в коме. Вещество, которое ему дали, вызвало у него ту же реакцию, что и у Верочки. Теперь у нас есть образец этого наркотика, покушение явно пытались замаскировать под самоубийство. Письмо его вообще смешное, на принтере напечатанное. А это значит, что убийца заметает следы. Дмитрий что-то знал и он либо решил шантажировать убийцу, либо просто выдал себя каким-то образом. А может, убийца решил подчистить за собой.

– А еще Дима мог участвовать в чем-то, что убийца хочет скрыть, убив сначала Шаповалову, а потом попытался убрать и сисадмина.

– Сечешь фишку. – Реутов потянулся к вазочке с печеньем. – А может, Инка права, и у нас не один убийца, а два. Один охотится на тебя, а второй – на сотрудников. И они оба маскируют свои убийства под работу друг друга, либо же тот, что убивает сотрудников, не знает о втором – который собрался добыть твой скальп.

– Все может быть. – Егор смотрел, как за окном начинается утро. – В любом случае, теперь то, что знал Дима, нам недоступно, пока он не придет в себя.

– Обойдемся без него. – Реутов откинулся на спинку стула. – Черт, думал, пока до холодильника доберусь, скончаюсь от голода. Хотел домой поехать, это мне ближе, но вовремя вспомнил, что жрать там нечего, и приехал сюда.

– Сейчас спать пойдешь?

– Ну да. До часу дня начальство отпустило, и за то спасибо. – Реутов вздохнул. – Не боись, спать пойду в свою комнату. Она у меня здесь есть.

– Я не…

– Да ладно, Казаков. Я же все-таки в полиции работаю, а не рыбой торгую. – Реутов хмыкнул. – Бутылка в библиотеке, один бокал, ковер сдвинут. Вряд ли ты напился в одиночестве и танцевал джигу. Что-то вас вчера вечером столкнуло вместе, и это вылилось в безудержный секс. И ты спустился сюда, чтобы об этом поговорить, сообщить мне, так сказать. Потому что ты решил, что Инка с тобой, и мне с ней не надо больше делить кровать.

– Ну, где-то так, просто не столь буквально. И что ты скажешь?

– Хорош темнить, не люблю кота за хвост тянуть. – Реутов потянулся за печеньем. – Дело не в том, что я скажу. Дело в том, что скажет Инка. Она мне друг, что бы там между нами иногда ни происходило, она прежде всего мой друг. И я, конечно, желаю ей счастья. Но она человек специфический, и если ты думаешь, что сможешь втиснуть ее в рамки собственных представлений о том, какой ты хочешь ее видеть, или устроить ей сцену ревности – забудь об этом прямо сейчас, или просто сразу оставь ее в покое. Она будет делать все, что захочет – и так, как посчитает нужным. Ты понимаешь, любая баба, когда долго живет одна – делает карьеру, растит ребенка, сама занимается ремонтом, машиной, в общем, все решает – в какой-то момент перестает нуждаться в мужике как в источнике стабильности, она сама для себя такой источник. И тогда ей нужен не тот, кто денег принесет, это как бы само собой разумеется, раз она тоже зарабатывает, такая тетка альфонса или неудачника рядом не потерпит, она его просто уважать не будет, а нет уважения – нет секса, для нее это важно. Нет, ей нужен состоявшийся мужик, но не любой, а тот, кто будет ее понимать, и принимать – без желания что-то в ней исправить или ей диктовать. И к отношениям ей привыкнуть сложно, потому что она понятия не имеет, что с ними делать. Если ты сможешь проявить терпение и такт, сдержишь ревность и желание заставить ее подчиняться – она будет твоя, если нет – не будет никогда, я ее знаю. И дело не во мне, я что – мы сто раз эти танцы начинали, она где-то с кем-то, я тоже, а в итоге все на том же месте, в тот же час…

– А почему вы не поженитесь?

– Разве дело в том, чтоб жениться? – Реутов вздохнул. – Как-то не приходило это в голову. Мы и так всегда были друг у друга, зачем что-то менять?

– И тебя не беспокоит, что она иногда спит с другими?

– Но я тоже это делаю. – Реутов усмехнулся и долил себе сока. – Не секс портит человека, сам по себе он ни о чем не говорит. А вот то, как человек к этому относится – другое дело. Тут важно соблюсти некую середину: ханжество – плохо и вообще отвратительно, гулять направо-налево – тоже не фонтан. То есть в первом случае человек считает, что целибат заменяет ему остальные качества, он как бы автоматически хорош, раз не трахается. Во втором случае человек чувствует свою ценность, только когда трахается. То есть в обоих случаях секс заменяет остальное: любовь, порядочность, честь. Эти понятия вообще не всплывают. Мы с Инкой на сексе не зациклены.

– Может, я когда-нибудь это пойму.

– Попробуй. – Реутов встал. – Пойду-ка спать, времени осталось всего ничего. Раз уж ты не спишь, считай себя дежурным по кухне. Пожарь картошки, пожалуйста. Они на завтрак поедят, я проснусь и перекушу.

Хлопнув Егора по плечу, Реутов пошел вверх по ступенькам. Егор поднял глаза – Патрик сидел наверху и внимательно смотрел на него.

– Что, хитрая скотина, притворяешься немым? – Казаков отправился на кухню, Патрик пошел за ним. – Давай, скажи, как мне быть. Я запутался.

* * *

В приемной было пусто, и Егор вспомнил, что сам отпустил Наталью. Решение, конечно, правильное, слов нет, но что делать с цветами, которые он обещал поливать? И на звонки кто-то должен отвечать, и почту принимать тоже.

Егор покрутил в руках пустую лейку и посмотрел на цветы. Да, он явно погорячился, пообещав поливать эти растения, теперь с этим нужно что-то делать. Прежде всего отнести в бухгалтерию заявление Натальи и затребовать себе кого-то на роль временной секретарши.

Мысль о том, что в приемной будет обретаться какая-то чужая девица, его не успокоила, но вспомнив, как дрожала Наталья, прижимаясь к нему на лестнице, он понял, что деваться некуда. Здесь стало опасно, кто-то из сотрудников – убийца.

Егор вздохнул и набрал номер главбуха. Пусть она решает, у него есть дела поважнее.

Егор прошелся по кабинету, пытаясь вспомнить – что-то еще он хотел сделать. Сейчас надо найти замену Диме и нового начальника отдела логистики, это срочно. Но что-то еще нужно сделать.

– Егор Алексеевич, можно к вам?

Татьяна Рубахина вошла с кипой каких-то бумаг. Егор кивнул и сел за стол. Ему до смерти хотелось кофе, но его некому сварить, а сам он неизвестно когда освободится.

– Нам надо срочно найти кого-то на место Шаповаловой. – Он посмотрел на Рубахину и заметил ее пристальный испытующий взгляд. – Сисадмин тоже выбыл из строя на неопределенное время, но у меня есть человек на примете, я думаю, что уже сегодня смогу его привлечь, а начальник отдела логистики нужен новый.

– Я предлагаю Соню Тимофееву, она была у Шаповаловой главным диспетчером, пусть попробует.

– Нет. – Егор в упор посмотрел на Рубахину. – Я планирую многое изменить в этом отделе, и мне нужен человек со стороны.

Не завязанный в ваших разборках, не имеющий отношения к шантажу и прочим развлечениям, которые вы здесь годами практиковали – хотелось сказать Егору, но он смолчал. Пусть думает, что он до сих пор не хочет ни во что вникать.

– Не лучше ли взять кого-то из своего коллектива? Людям необходим карьерный рост, они должны видеть, что возможно продвижение, а новый человек может просто не вписаться в коллектив, знаете же, как это бывает.

– Мне важно, чтобы он знал свое дело и делал то, что от него требуется, четко и пунктуально. Что значит – может не вписаться? Вы, Татьяна Павловна, мыслите странными категориями.

– Корпоративный дух состоит в том, чтобы у нас была сплоченная команда, и я не думаю, что это хорошая идея – после всего, что произошло, усугублять потрясение коллектива приходом новых людей.

– Я не согласен. Коллектив либо справится с потрясением, либо пусть сотрудники ищут себе новую работу, это личное дело каждого. Работа не ждет, и клиенты не станут ждать, пока коллектив справится с нервами. Пусть эта ваша Соня пока замещает Шаповалову, но на днях я найду нового человека.

– А юристы? – Рубахина поджала губы. – На Шатохину многие жалуются. Она неуживчивая, грубая, игнорирует мероприятия и тренинги, и Федора с толку сбивает.

– Татьяна Павловна, у меня нет претензий к работе юротдела, и в частности – к Шатохиной. Если у вас они есть, напишите мне служебную записку, я рассмотрю. Но претензии должны быть именно к работе, безотносительно к вашему личному к ней отношению, а также к посещаемости мероприятий и тренингов, которые не входят в ее служебные обязанности. На работе работать надо, ничьи симпатии здесь не принимаются в расчет. У вас еще что-то ко мне?

– Да, вот наши поставщики. – Рубахина подала ему увесистую папку. – Вы просмотрите документы и завизируйте дополнительные соглашения на год. Проценты по бонусам и услугам, которые мы платим сетям за ввод позиций, мы стараемся включать в расходы, но все это шатко.

– Хорошо, я поговорю с юристами и бухгалтером, потом решу, оставьте мне папку.

Егор понимал, что Рубахиной что-то от него нужно, но что именно? А она поднялась и вышла, ступая решительно, и Егор подумал о том, что ему нужен новый зам. Но это подождет, а прямо сейчас ему необходим кофе, организм скулит и требует привычную дозу кофеина.

Сегодня Ольга Витковская пришлет ему свой отчет. Егор понимал, что, пока он его не увидел, дергаться в принципе незачем, а потому надо сварить кофе, заняться текущими делами и просто ждать.

В приемной сидела пожилая дама и принимала почту у курьера.

– Я сейчас сварю вам кофе, Егор Алексеевич, только приму почту и сделаю.

– Спасибо, я сам.

Он заправил кофеварку и нашел в шкафу чашки. Что-то он вчера собирался сделать, но забыл, и сейчас мысль об этом, словно заноза, засела в его сознании. Он налил кофе в кофейник, взял чашку и отнес все в кабинет, радуясь, что Инна засунула ему в портфель пакет с бутербродами и печеньем, сейчас это очень кстати. Егор улыбнулся своим мыслям – никто никогда не сооружал ему на работу бутербродов, а у Инны это получилось просто и естественно – она готовила еду себе, Федору и Реутову, и просто взяла еще две пластиковые емкости.

– Эти с сыром и колбасой, эти – с паштетом и помидорами. А здесь печенье. – Она положила коробки ему в портфель и закрыла замок. – Коробки не забудь, когда вечером уходить будем.

Егор вдруг понял, что очень хочет оставить эту женщину себе. Чтобы жить с ней, засыпать и просыпаться, утром получать коробки с бутербродами, а вечером слушать, как она играет на рояле, или смотреть, как она катает бильярдные шары. Или посадить ее в машину и куда-то повезти, показать ей то, что видит он – город, дома, словно выросшие из недр земли, небо – одно на всех. И порядок, который превращает мир в часовой механизм. Любовь ли это? Он не знал. Он никогда не думал об этом, в молодости у него не было на это душевных сил, потом банально не хватало времени. Если какая-то девушка появлялась рядом, это всегда было ненадолго: мать делала все, чтобы та сбежала. А потом он женился на Полине. Егор много раз задавал себе вопрос – зачем он это сделал, и раньше ответ находился, а сейчас уже нет. И вот – Шатохина, от которой у него два месяца подряд просто кровь в жилах стыла, а теперь… Егор улыбнулся, вспоминая прошлую ночь. Боги, пресветлые и превсякие, каким же набитым дураком он был раньше! Ведь счастье – это не какой-то особый дар, полученный за заслуги, счастье – это выбор!

И он выбирает эту женщину. Или нет, просто так вышло? Выбрал ли он ее? Наверное, выбрал, когда узнал, какая она. Да, он попал в жизнь Инны случайно, и у нее было просто ожидание, которое она скрашивала своими занятиями, но вся она мыслями там, с тоненькой бледной девушкой, глядящей неподвижными глазами в потолок. И когда эта девушка вернется, то вернется и прежняя жизнь Инны, которую он не знает и где ему, возможно, не будет места. Но он уже выбрал это счастье, и он готов побороться, чтобы Инна осталась с ним.

Егор отпил кофе и взял из коробки бутерброд. Он решил, что больше не станет думать об Инне. Пусть все идет, как идет. Он поймал себя на том, что за несколько последних дней он стал гораздо проще относиться ко многим вещам. А главное, удавка, сжимавшая его долгие годы, исчезла, и его жизнь обрела смысл и наполнилась чем-то, чего у него никогда не было. И он уже готов украсить свою квартиру фотографиями.

Фотографии!!!

Егор едва чашку не уронил. Конечно же, снимки, которые он скачал из папки покойной Маши Даниловой! Он так прятал свою находку, так чистил корзину и прикидывал, что бы еще сделать, – и забыл о них! С другой стороны, а кто бы не забыл, когда столько всего навалилось?

Егор достал флешку и вставил ее в свой планшет. Фотографии грузились медленно, и он от нетерпения допил кофе и принялся за печенье. Но вот открылась первая фотография – похоже, это как раз то празднование Восьмого марта, когда Вере подлили наркотик.

Егор медленно листал фото. Лица знакомые – вот отдел логистики с Шаповаловой в центре. Наряды, прически, мягкие игрушки и розы на длинных стеблях – кто придумал эту пошлость, зачем? Вот Шаповалова о чем-то говорит с Рубахиной – скорее всего, они даже не заметили, что их фотографируют, по всему видно, они ссорятся. А это сам Попов – высокий, подтянутый мужик чуть за сорок, одетый в дорогой серый костюм. Егору почему-то подумалось, что Попов должен был нравиться женщинам и они охотно шли навстречу его желаниям.

– Гарем себе завел, ишь ты, устроился. – Егор пролистал снимки с Поповым. – Но на этом празднике жизни ты явно чувствовал себя не слишком счастливым.

Егор пролистнул несколько фото с позирующими девицами и остановился. Верочка Никитина в строгом синем костюме – белая блузка, маленькая брошь на лацкане, скромно подобраны волосы, но разве спрячешь за этим ее милое личико, лучистые глаза, ямочку на подбородке, точеный носик? Разве скроет строгий костюм ее молодость и какую-то особенную чистоту?

Верочка стоит около столика, и ее стакан рядом с тарелкой наполнен соком – судя по цвету, апельсиновым. Она говорит с молодым толстощеким парнем – лицо с маленькими хитрыми глазками, один из них заметно косит. Даже на фото видно, что кожа его лоснится жиром, прыщи на носу и подбородке, фигура нескладная, и весь он грузный: толстые ляжки втиснуты в серые брюки, над ремнем нависает живот, розовая рубашка и светлые туфли совершенно неуместны, галстука нет, и рядом с Верочкой он выглядит абсолютным гоблином. И то, как он смотрит на нее… Егор понимает, что парень этот все на свете отдал бы, чтоб она принадлежала ему, а она его даже не видит, говорит с ним, а смотрит поверх его головы.

Егор не ожидал, что у Ираиды Андреевны может оказаться сын столь отталкивающей наружности. Теперь понятно, почему Дима решил, что Верочку изнасиловал именно он. На этом парне огромными буквами написано: способный на любую гнусность мерзавец.

Не эту ли фотографию разместила покойная Маша на своей странице в Фейсбуке? Скорее всего, так оно и было, потому что это было единственное фото Веры. Но зачем она это сделала? Судя по Машиному тону, когда она пыталась об этом рассказать ему, она не питала любви к Вере и случившееся хотела преподнести как некую пикантную историю. Вряд ли ее грызла совесть. Вряд ли она вообще была у Маши Даниловой.

Еще снимки с танцующими, Шаповалова в разных ракурсах.

Нет, вот еще фотографии Верочки. Волосы растрепались, странная улыбка, застывший взгляд – лицо словно утратило четкость, пиджака на ней уже нет, кто-то обнимает ее, она смеется, юбка задрана. Егор понимает, что Инна не должна видеть эти фото. Ни она, ни Федор.

Вот Верочку подсаживают на стол – люди смеются, Егор всматривается в их лица: Шаповалова хохочет, Рубахина что-то бросает в Веру – скомканную бумажную салфетку, что ли? Но именно этот жест – Рубахина в принципе не фигурировала ни в чьих рассказах о травле. Именно она бросает в Верочку салфетку. Почему? Она как заместитель директора должна была остановить это безобразие.

А где был в это время Попов? Почему никто не сказал, где находился директор? Ведь именно он больше всех заинтересован в Вере, но его не было в зале, когда все произошло.

Егор набрал знакомый номер.

14

– Егор Алексеевич, что-то стряслось?

– Нет, Наташа, ничего. – В трубке слышны писк и возня. – Наташа, я вот о чем подумал. Когда насиловали Веру Никитину, где был Попов? По идее, он должен был все это остановить.

– В том-то и дело, что Руслан Викторович ушел. Сказал речь, немного еще побыл – и ушел к себе в кабинет. – Наталья вздохнула. – Он тогда очень расстроен был объяснением с Верой. А когда ее перенесли в бухгалтерию, он пришел.

– Ты видела, что он там был?

– Да. – Наталья озадаченно замолчала. – Я только сейчас подумала… Мы ее принесли, а он там уже сидел. Пил сок, печенье стояло, пепельница с окурками – видимо, курил в окно… Может, он там все время был? Бухгалтерия ближе к залу, чем его приемная и кабинет.

– Понятно. – Егор посмотрел на фотографию на экране. – Скажи, пожалуйста, а как Рубахина относилась ко всему происходящему? Она же не могла не знать.

– Татьяне Павловне до этого никогда не было дела. Они с Леной не враждовали, но по понятным причинам и дружбы не водили. – Наталья снова вздохнула. – Татьяна Павловна, конечно, все знала, но, видите ли… Она очень хотела занять кресло директора, а потому, я думаю, она это не пыталась прекратить, чтобы сделать хуже, чтобы Руслана Викторовича уволили. Понимаете, она ведь была уверена, что директором назначат ее. И когда он погиб, она стала исполняющей обязанности и совсем уже не сомневалась… А потом пришли вы…

– И что было?

– Татьяна Павловна очень сердилась. – Наталья умолкла, словно взвешивая каждое слово. – Понимаете, пришел Сергей Николаевич…

– Маслов?

– Да, именно он из всех собственников занимается кадровыми проблемами. Он пришел, чтобы сказать о вас. Татьяна Павловна тогда… сорвалась. Понимаете, мы ведь тоже думали, что она станет директором. Нет, вы только не подумайте, что я что-то имела против вашего назначения, просто никто не предполагал, что возьмут человека со стороны, Татьяна Павловна многое держала в руках. Она знает наше производство, и торговлю тоже досконально, и коллектив ей известен. А тут – вы. Она кричала Маслову, что…

Наталья умолкла, и Егор понял, что врожденная порядочность и деликатность борется в ней с симпатией к нему.

– Наташа, мне не до политесов.

– Я понимаю… просто вы не подумайте, что я подслушивала. – Наталья взволнованно выдохнула. – У меня привычки такой нет. Просто она очень громко кричала.

– Что именно?

– Ну, что она все эти годы убирала грязь за Поповым, что он развел здесь невесть что… она не так сказала, но тут я с детьми… И что последние месяцы всю работу выполняла она. И если ее не ценят, то она готова уйти.

– А Маслов что?

– Он тихо говорил, я не слышала, Егор Алексеевич. Они еще беседовали, но уже без крика, а потом Сергей Николаевич ушел, а Татьяна Павловна…

– Что?

– Я… Егор Алексеевич, я не должна. Это… нехорошо.

– Наташа, если бы не крайняя нужда, я бы тебя не мучил. Но я должен во всем разобраться, причем как можно быстрее, на полицию надежды нет, они не торопятся, а без тебя я зашиваюсь, и если не разберусь, ты не сможешь вернуться, и цветы твои пропадут, кстати.

– Я понимаю. – Наталья промолчала, потом, словно в омут головой, выпалила: – Она напилась, Егор Алексеевич, прямо там, в кабинете. Ужасно напилась, я даже представить себе не могла такого, хотя повидала пьяных. Она никогда не позволяла себе на работе, а тут…

– То есть, что значит – не позволяла себе на работе?

– Ну… она же пьет, Егор Алексеевич. Разве вы не знали?

Егор молча уставился в пустоту, пытаясь осознать услышанное. Он видел пьющих женщин раньше, и Рубахина была совершенно не похожа на них. И вдруг он понял – нет, похожа. Алкоголизм оставляет на женском лице свою печать, и на лице Рубахиной она есть – опустившиеся уголки губ, нечеткий контур носа, небольшая одутловатость – она все это скрывала под макияжем, но если присмотреться, то можно понять, он просто никогда не присматривался, не вникал, а вот Шаповалова знала. И, видимо, знал Серега Маслов, иначе не позвал бы его на это место, а назначил бы Рубахину.

– Я понял. Скажи еще, Наташа. В тот вечер, когда все случилось с Верой, – почему ссорились Рубахина и Шаповалова?

– Я не знаю, Егор Алексеевич, честно. Я заметила, что они вроде как в ссоре, но там столько народу находилось, и мне было не до них, а специально за ними я не следила.

«А вот Маша Данилова следила, – Егор вспомнил фотографию в компьютере. – Она вообще сняла всех, кого могла, кто имел отношение к событиям. Зачем она это делала, из желания выслужиться или что-то замышляла? Но что она могла замышлять своей пустой головенкой?»

– Вот на Новый год они ссорились знатно, тогда я слышала. И не только я, все слышали. Шаповалова прислала Татьяне Павловне на почту фотографии из какого-то ресторана, где Рубахина в очень неприглядном виде, и скандал вышел страшный, Шаповалова говорила, что ничего не присылала, но почта-то ее рабочая, глупо было отрицать! Татьяна Павловна влетела в приемную, как баллистическая ракета, а Шаповалова от Руслана Викторовича как раз выходила. Они ссорились прямо здесь, пришлось даже Попову вмешаться, они едва не подрались, я думала, разнимать придется.

– Я понял. – Егор представил себе картину ссоры и ухмыльнулся. – Спасибо, Наташа. Как ты вообще? Как настроение?

– Хорошо, Егор Алексеевич. – Наталья заметно расслабилась. – Испекла пирог с капустой, сварила борщ, кисель вот думаю приготовить, сидим с мальчишками, рисуем. Бабушка хоть отдохнет от них. Скоро за Ванькой в школу поеду, а завтра мы в Питер вместе с Валерой. У Ваньки скоро каникулы, побудем там и бабушку возьмем, что ей здесь одной куковать. Кота тоже берем, конечно. В общем, хорошо вдруг получить отпуск.

– Ну, вот и славно. Наташа, если что-нибудь вспомнишь, позвони мне.

– Обязательно, Егор Алексеевич. Мы теперь с вами одной веревочкой связаны, я помню, как вы меня от того злодея собой загораживали…

– По пирогам твоим я соскучился. Кстати, вот еще что. Рубахина активно подбивает меня уволить Шатохину. Ты не в курсе случайно…

– В курсе, Егор Алексеевич. – Наталья засмеялась. – Вы сами сказали – ко мне все сплетни стекаются, и это так и есть. Я же не болтаю никогда, меня и выбрали на роль шкатулки с секретами. Рубахина хочет пристроить своего племянника, а Инна Кирилловна сами знаете какая. Вот она и решила сыграть на вашем к ней враждебном отношении.

– Враждебном?!

– Конечно, все знают, что вы Инну Кирилловну недолюбливаете. Ее, честно говоря, многие у нас не любят, но это как раз из-за того, что она… ну, такая. Как скажет, так словно в унитаз башкой макнет, ни одной обиды не спустит. Трогать ее боятся, вот и злобятся втихаря. Большая часть сотрудников прошла через то, что устраивала им Шаповалова, а с Инной Кирилловной они все вместе не смогли справиться, вы понимаете, как они злятся на нее?

– Понятно. Ладно, Наташ, счастливо. Отдыхай, пока я буду сражаться с драконом.

– Это гидра скорее, Егор Алексеевич.

Они засмеялись, и Егор положил трубку.

Разговор с Натальей успокоил его, к тому же дал пищу уму. Значит, Рубахина получила от Шаповаловой письмо с фотографиями. Глупо было со стороны Шаповаловой слать ей эти снимки со своего рабочего адреса! И зачем?

Но главное не это. Главное – то, что сказала Наталья: когда Верочку принесли в бухгалтерию, Попов был там. Словно ждал. Словно кто-то сказал ему: хочешь ее – получишь, сиди и жди, тебе ее принесут. И принесли.

Егор поежился. Что-то занесло его в дебри, не может быть такого. Хотя – зачем тогда нужно было подмешивать Вере наркотик? Ради шутки, из-за желания ее унизить? Можно было придумать что-то другое, не столь опасное.

Егор взял телефон и пролистал контакты – вот нужный специалист, и если ему повезет, то сегодня же сервер и компьютерная сеть фирмы будут в надежных руках. Правда, все, что прилагается к этим рукам, станет большим потрясением для здешней публики, но Егор решил больше не щадить психику сотрудников.

– Привет.

Егор обрадовался, услышав знакомый голос.

– Привет, Сань. Ты мне нужен.

В трубке повисло молчание. Раньше бы оно заполнилось треском на линии, но сейчас это была просто тишина. Егор понимал, что поступает безответственно, только выбора у него нет – так случилось, что, кроме Стаи, не к кому ему обратиться за помощью.

– Прямо сейчас?

– Вчера.

– Буду через два часа, я же в Питере. Говори точный адрес, я в Александровске никогда не был, навигатор настрою.

Егор продиктовал адрес, и собеседник, хмыкнув, отключился. Казаков знал – ровно через два часа он будет здесь. Одной проблемой меньше. Теперь надо поговорить с Сорокиным.

– Егор Алексеевич, стряслось что-то?

Голос Сорокина звучал на фоне какого-то промышленного грохота.

– Владимир Григорьевич, вы знаете, что произошло с нашим сисадмином?

– Нет. – Сорокин откашлялся. – Погодите, выйду в тишину. Я тут на производство приехал, снова кража… Все, говорите, Егор Алексеевич.

Егор коротко обрисовал ситуацию, Сорокин молча сопел в трубку, не перебивая его вопросами.

– Такие дела, Владимир Григорьевич.

– Так он жив?

– Жив, слава богу, мы его вовремя обнаружили. Что скажете?

– Не знаю, что и сказать, Егор Алексеевич. – Сорокин вздохнул. – Заеду в полицию, поговорю с ребятами, но мне все это очень не нравится. Егор Алексеевич, я вас очень прошу: будьте предельно осторожны.

– Вы говорили с Масловым?

– Сегодня встречусь и поговорю. Такое по телефону, сами понимаете, обсуждать не стоит.

– Согласен.

Отложив телефон, Егор допил кофе и принялся за бумаги – дел накопилось прилично, он велел секретарше вызвать начальников отделов, и привычный ритм не оставил времени на другие мысли.

Его сотовый ожил, когда он заканчивал изучать отчеты кладовщиков. Звонила Витковская, и Егор нетерпеливо схватил трубку.

– Рад слышать вас, Ольга Владимировна.

– Здравствуйте, Егор Алексеевич. Анализ готов, я бросила вам на почту, и тем двоим сотрудникам тоже. – Ольга, как всегда, говорит только по сути. – Я пошлю к вам курьера с документами, мое заключение, дублирующее то, что я прислала вам на имейл, лежит в конверте. Надеюсь, вам это поможет, потому что работа предстоит очень непростая, обращайтесь ко мне, если возникнут вопросы, чем смогу, помогу.

– Спасибо, Ольга Владимировна. – Егор не ожидал такой сердечности от всегда отстраненной Витковской. – Обязательно воспользуюсь вашим любезным предложением.

– Ловлю вас на слове, Егор Алексеевич.

Он открыл почту – отчет пришел. Таблицы с цифрами, сравнительный анализ, само заключение. Егор изучал многостраничный текст, вникая в подробности грандиозной аферы, которая была, собственно говоря, на виду, стоило просто свести воедино все кусочки пазла, но в том-то и дело, что свести их могла только Витковская.

– Ох, ни фига себе.

Егор, не веря своим глазам, уставился на экран.

– Получается, они все в этом участвовали? – Егор потянулся к трубке, но дверь в кабинет открылась, вошли Шатохина с Федором. – Вы это уже видели?

– Видели. – Инна плюхнулась в кресло и уставилась на Егора. – Вот только что ты будешь делать со всем этим, господин директор? Ты хоть понимаешь теперь, зачем ты здесь?

– Чего уж не понять. – Егор вздохнул. – Цепочка такова: Бирюков, начальник производства – Шаповалова и Рубахина, занимающиеся складами и логистикой – и Ираида в бухгалтерии. Все ясно, кроме того, кто это все организовал, а этот человек сумел остаться в тени, нам нужно срочно опросить оставшихся в живых фигурантов, чтобы выяснить, кто же всем этим руководил, но умудрился не оставить нигде своей подписи.

– Тебя наняли на роль чистильщика. – Шатохина откровенно забавлялась замешательством Егора. – Согласно отчету, каждое из подразделений участвует в этом гешефте, но деньги получают четверо, тут я с Витковской согласна: Рубахина, главбух Куликова, Шаповалова и начальник производства Бирюков. Попов был тоже в доле, потому Рубахина так сильно хотела занять эту должность – человек со стороны разобрался бы во всем рано или поздно. Левый неучтенный товар, складами заведовали Рубахина и Шаповалова, логистика тоже у них, и деньги они имели с этого очень неплохие, а главное – все тихо, комар носа не подточит. Но не Попов этим руководил. А вот кто?

– Может, из-за этого тебя убить хотели, когда ты им на складах принялся мешать. – Федор потянулся к кофейнику. – Остыл уже…

– Свари новый. – Шатохина задумалась. – Нет, вряд ли. Убить, конечно, имело смысл, если после этого Рубахину назначили бы директором, но она знала, что не назначат, Маслов ей открыто об этом сказал.

– Откуда тебе это известно?

– Егор, я слышала, как она жаловалась Ираиде. – Инна взяла печенье из коробки на столе. – Маслов так и сказал ей: мы знаем, что вы боретесь со своей проблемой, но мы не можем не принимать во внимание наличие самой проблемы. То, что она периодически сидит на стакане, мешало ей занять эту должность, ее бы никогда не назначили.

– Это что, все знают? Ну то, что она пьет?

– Не уверена насчет «всех», но это у нее на лице написано. – Инна презрительно фыркнула. – Алкоголичка, причем началось это не вчера. Есть такие – на работе держатся, а как домой приходят – все, в стельку. Она квасила годами – ни семьи, ни детей нет. Только работа и деньги, для кого она их копила, мне лично непонятно.

– Какая разница. – Егор с сожалением посмотрел на пустой кофейник. – Черт, кофе хочется. Эта новая секретарша… как там ее…

– Людмила Степановна, она не секретарша, а помощник бухгалтера. Ну, и вообще готова заменить многих. Такой человек нужен в офисе, она мастерица на все руки. Правда ей уже семьдесят три года, и в силу возраста она не очень расторопная. Но башка у нее варит хорошо, и дела в приемной будут в порядке, а Натальины цветы – живы и здоровы.

– Да я понял, Ин, но кофе мне варить некогда.

– Я сделаю. – Федор взял кофейник. – Сейчас.

Он вышел, а Егор взял руку Инны и коснулся губами ее пальцев. Кровь зашумела в голове, и он покосился на дверь – может, запереть?

– Даже не думай. – Инна посмотрела на него сердито. – Недоставало тебе еще нажить славу Попова, а мне трахаться с начальником в его кабинете, что Шаповалова с Поповым годами проделывали. Остынь.

В дверь втиснулась новая секретарша.

– Егор Алексеевич… тут к вам какой-то юноша…

Вид у нее был до такой степени обескураженный и растерянный, что Егор внутренне расхохотался. Значит, прибыл его человек.

– В черном плаще и с серьгой в носу?

– И в ушах, и в губе, и…

– Я знаю. Пусть заходит.

В кабинет вошел высокий парень в черном кожаном плаще. С последней их встречи у него добавилось пирсинга, татуировок и браслетов на запястьях, а волосы были все такими же длинными и черными, лицо бледным, и трость с серебряным набалдашником в виде головы пуделя в его руке выглядела зловещим орудием пыток.

– Привет, Купер. Скучно у тебя.

– Что есть, то есть. Рад, что ты смог приехать, Сань. Садись, сейчас кофе пить будем. Как доехал, без приключений?

– Ты же меня знаешь. Скучно, Егор, скучно. Ты мне вкратце расскажи трабл, и я пойду с железом знакомиться. – Парень осторожно расправил плащ и сел на стул, положив трость перед собой. – Берлога отстойная у тебя, конечно.

Он протянул руку Инне:

– Лунатик. – Черная прядь упала на его лоб. – Ваш новый бот.

– Не бот, а сисадмин. – Егор ухмыльнулся. – Инна, это мой давний знакомый Саша Титарев, хакер во втором поколении. Заменит Диму.

– С тем, что у тебя здесь, справится любой бот. – Лунатик запустил пальцы в волосы, пропахав их, словно гребнем. – Но я приехал сразу, зря бы ты меня беспокоить не стал. Расскажешь?

Федор внес кофе и поставил поднос на стол.

Настало время разбрасывать камни.

15

Резюме все похожи друг на друга, и Егор злился, что никому больше не может это поручить. На него вдруг свалилось столько всего, что он даже удивлялся – откуда раньше бралось время на хандру? Тут одно за другим, только успевай поворачиваться. А главное – нужно решить, что делать с отчетом Витковской. Егор в толк взять не мог, отчего Маслов сам не заказал Ольге такой анализ. Возможно, не видел необходимости, фирма давала стабильную прибыль, что-то подобное заподозрить было сложно. Несколько собственников и восемь фирм, работающих каждая в своем направлении, усложняли дело, если бы это был единый организм, уследить было бы легче, а так, конечно, трудно понять, ведь на первый взгляд все выглядит нормально.

Но, видимо, Маслов стал понимать, что происходит что-то не то, иначе зачем ему понадобился он, Егор? Нет, Серега отлично знал, что его педантизм и внимание к деталям обязательно помогут выявить, что на самом деле здесь происходит. Но Егору этого не сказал.

Они вместе росли, носились по двору, ели суп на кухне тети Вали и лазили по крышам. Потом родители Егора начали бизнес, который стал быстро развиваться, и они переехали в другой район, в хороший дом с садом, Егор уже заканчивал другую школу. Встретились они в институте, но Серега был обычный студент – немного бесшабашный, веселый и общительный, а Егор сидел в библиотеке, выбирал книги, которые читал взахлеб – реклама, стратегия продаж, психология продаж. Ему нравилось то, что он, по сути, может сам создавать спрос, люди будут покупать то, что он продает, и неважно, что это будет, продать можно все, надо просто знать как. На фирме отца он смог отточить свое мастерство, хоть тот постоянно был недоволен, невзирая на то, что все начинания Егора получали развитие и приносили деньги, но он все равно был никто и звали его никак…

Егор встал и подошел к окну – темень, даром что весна на календаре.

Он никогда не понимал, почему родители так к нему относятся. Он очень долго старался заслужить их любовь – словно ее действительно нужно было заслужить, словно это не само собой разумеется. Потом он научился закрываться – чтобы удары, которые сыпались на него, не причиняли боли. Они причиняли, но со временем все меньше. Егор просто отгородился от всех – где-то там, внутри себя, он жил – читал книги, продумывал стратегии, размышлял.

А потом он нашел форум – и это спасло его в момент, когда он перестал осознавать себя как целостную личность, не находя выхода в отношениях с людьми. Он построил свою параллельную жизнь, став Купером – и удивился, как это, оказывается, легко и приятно – быть самим собой. Его имя, звучащее как обвинительный акт, в какой-то момент стало ему чужим, потому что Купер был легким, ироничным, имеющим свое мнение, к Куперу прислушивались, с ним хотели общаться и дружить, его звали на посиделки. Но эта его жизнь была известна только ему одному, он никого в нее не впускал, и она никак не пересекалась с успешным менеджером Егором Казаковым, потерянным и не умеющим ничего, что касается общения с людьми.

И вот сегодня впервые человек из той жизни вышел в его реальность – не Купера, а Егора. С Сашей Титаревым он познакомился на одной из форумовок – так назывались встречи форумчан, которые были готовы после виртуального общения пересечься в реале. Егор долго не мог решиться на это, но на форуме у него появились друзья, и они настойчиво звали его попить кофе где-нибудь в парке.

Егор помнит, как впервые пришел на такую встречу. Они договорились собраться в сквере у Исаакия, и Егор издали увидел группу мужчин и женщин – они держали в руках пластиковые стаканчики, куда невысокая девушка в красной вязаной шапке наливала что-то из большого клетчатого термоса. Егор совсем уж было решил повернуть обратно, когда от группы отделился парень в черном плаще, с устрашающим пирсингом. Он подошел к нему и спросил:

– Ты Купер?

Егор кивнул – да, и тут же пожалел об этом, потому что все обернулись в его сторону, но никто не стал придирчиво рассматривать, расспрашивать его или оценивать. Девушка в красной шапке, оказавшаяся его форумной подругой под ником Лилианна, выдала ему пластиковый стаканчик и налила туда кофе из термоса.

Егор помнил только ощущение общности, разговоры о форумных делах, шутки, понятные только им – и тогда пришло чувство, что это и есть настоящая жизнь, и другой ему не нужно, потому что здесь были люди, которые понимали его. И встречи эти стали для Егора отдушиной, как стал отдушиной форум, и когда он, завозившись с делами, пропадал из вирта на несколько дней, раздавался звонок и кто-то спрашивал: Купер, все ок? И он радовался этим звонкам, потому что этим людям он был небезразличен. И его жизнь, в которой присутствовали эти люди, была простой и понятной. В ней не было матери, не было отцовского презрения, не было светских ритуалов и Полины, беременной невесть от кого. В ней был только он – такой, как есть и каким его принимала Стая.

Когда Егор уехал в Александровск, он скучал по этим людям – нет, он по-прежнему мог приехать в Питер на форумовки, но его жизнь сломалась, и никто этого не мог исправить, возврата не было, телефоны он почти все поменял. Оставался только форум, куда он выходил и где его по-прежнему ждали, но ему очень многое нужно было разобрать в реале. И подтянуть Егора к Куперу, чтобы наконец исчезло раздвоение.

А когда ему понадобилась помощь, его форумный друг Лунатик просто сказал: буду через два часа. Потому что знал: Купер зря не позовет. На форуме, знали его настоящего, без шелухи из страхов и комплексов. И Лунатик, вышедший из тени вирта, сидит в его серверной, и Егор знает – одной головной болью у него сегодня стало меньше. Теперь бы найти логиста…

Зазвонил сотовый.

– Купер, есть минута?

– Давай.

– Я сейчас позвонил Лонгину, он позвонил Дариме, у нее кадровое агентство. В общем, Дарима говорит, что есть толковый логист в Александровске, если нужно, она пришлет тебе его резюме.

– Нужно.

– Я скажу Дариме, что она может тебе звонить.

– Конечно. Спасибо, Сань.

– Стая своих не бросает, ты же знаешь. Бардак у вас в серверной, пылища, бутылки нашел.

– Уборщицу прислать?

– Нужна она тут… сам уберусь.

– Сань, я забыл сказать. Жить будешь в моей квартире, ключи я тебе дам.

– Пиво вечером будем пить?

– Нет, я в другом месте живу. Но в квартире есть инет, стоит комп.

– Я железо свое привез.

– Холодильник, правда, пустой.

– Это фигня. Ладно, я занят.

Егор почувствовал невероятное облегчение. Он снова на той волне, когда все решается просто – и форумная Стая снова с ним, а он – с ними. Сейчас Дарима позвонит, и ему не придется искать на сайтах резюме каких-то людей, их опрашивать, встречаться, делать выбор. Тратить время и силы, а в итоге может оказаться, что выбор неправильный.

Теперь надо позвонить Маслову и прозондировать почву насчет всего остального. Егор еще не решил, как он поступит. Можно, конечно, просто отдать отчет Витковской Маслову, и пусть он сам решает, что делать. Но отчет можно и придержать. Собственники бизнеса подождут, а вот он ждать не может, ему нужно раскрутить этот запутанный клубок. Правда, в клубок вплелись змеи, и всякий раз какая-то из них старается его укусить.

Рубахина вошла в кабинет, даже не постучав. Егор отметил, что выглядит она отлично. Только глаза немного покраснели – видимо, утренняя трезвость дается ей так же тяжело, как и воздержание, а руки крепко сжимали папку с какими-то бумагами. Даже не крепко, а судорожно.

– Егор Алексеевич, я хотела спросить. – Рубахина заметно злилась. – Что это за жуткий панк в нашей серверной? Гремит чем-то, повсюду провода, бутылки валяются.

– Бутылки, Татьяна Павловна, валяются потому, что наш Дима их там оставил. А молодой человек не панк, а скорее гот, если я что-то понимаю в городской молодежной субкультуре. – Егор улыбнулся, глядя в глаза Рубахиной. – И мне все равно, как он выглядит, ведь дело свое он отлично знает. Его документы в отделе кадров, диплом с отличием.

– Но у него нет трудовой книжки!

– Это упущение Светлана Валентиновна уже исправила, теперь есть. – Егор забавлялся, глядя на Рубахину. – Вы совершенно напрасно сердитесь, Татьяна Павловна. К тому же завтра придет новый логист, так что штат снова будет укомплектован.

– Логист – тоже гот?

– Нет. – Егор жестом предложил ей сесть. – Давайте поговорим и выясним, что же вас на самом деле встревожило. Я отказываюсь верить, что внешний вид нашего нового сисадмина мог вас так расстроить.

Егор вдруг понял, что говорит с ней не как Егор Казаков, а как Купер. Спокойно, иронично и доброжелательно – это Купер умеет, а Егор бы сжался, попытался уйти от неприятного разговора… Но Купер – это он и есть. Не так важны имена. Какая разница, как его называют, если все это – он сам? То, что он с собой сделал. Сейчас Купер просто пришел в эту новую, им самим построенную жизнь, теперь они – одна сущность. Как же это просто! Но если бы не Лунатик, который приехал сюда и копается в серверной, он бы не понял этого еще долго!

– Итак, Татьяна Павловна, что на самом деле вас волнует?

Егор смотрит Рубахиной в глаза, и она отводит взгляд. Он победил!

– У нас уважаемая фирма, Егор Алексеевич! – Рубахина вцепилась руками в папку. – Прикажите ему снять эти ужасные железные штуки и одеться подобающим образом. Я не сомневаюсь в его компьютерных талантах, диплом я видела, но…

– Он будет носить то, что захочет, Татьяна Павловна. Мне все равно, во что он одет, пока он выполняет свою работу, а он справится отлично, я знаю. Вы успокойтесь, не надо так волноваться. Может, вам стоит взять отпуск?

– Я… нет. – Рубахина побледнела. – Просто мне нужно кое-что в компьютере Шаповаловой, а ваш мальчик заблокировал к нему доступ.

– Не ко всем документам, только к архивам. Как и везде, и в вашем тоже. Смотреть можно, менять – нет. Я так приказал, Татьяна Павловна. Мы создадим единый реестр накладных, где с легкостью сможем привязывать каждую отгрузку к заказу и отслеживать движение товара по складу. Мы сверим все документы, которые имеются в наличии, с теми, что есть в системе, и если какого-то документа недостает – ну, знаете, как бывает, забыли контрагенты передать, или мы отдали им те, что составлены с ошибкой, а они не вернули, то с помощью такой системы очень скоро мы все упущения исправим. Прозрачная система, исключающая любые хищения, ревизия по складам еженедельно, остатки я смогу отслеживать сам, вы тоже будете видеть. Татьяна Павловна, это нормальный порядок учета для такого количества складов и отгрузок, вам придется к нему привыкнуть, но когда вы успокоитесь и вникнете, поймете, что так удобнее и лучше.

Рубахина намертво вцепилась в свою папку, и Егор вдруг понял, зачем она ее с собой таскает. У нее дрожат руки, и она цепляется за папку, чтобы никто не заметил тремора.

– А Маслов в курсе?

– Сегодня я получу выводы аналитика по всем подразделениям, жду документы с минуты на минуту. И думаю, после того, как Маслов их прочитает, он со мной согласится.

– Ладно. – Рубахина поднялась. – Мне надо работать. Егор Алексеевич, когда будете нанимать логиста, я бы хотела присутствовать.

– Зачем вам лишние хлопоты, Татьяна Павловна? Я специально занялся этим сам, чтобы вы не отвлекались, у вас и без кадровых вопросов много дел.

Она поднялась и молча вышла, ступая тяжело. Егор понимал, что у нее горит под ногами земля, но сделать она ничего не может. Даже убить его – смысла нет.

– Егор Алексеевич, тут курьер бумаги принес, хочет отдать лично в руки. – Голос секретарши в коммутаторе дребезжит. – Что ему сказать?

– Пусть войдет.

Это прибыли документы от Витковской. Егор открыл конверт – Ольга, как всегда, аккуратна. Все документы, диск и ее отчет сложены в нужном порядке. Егор расписался в получении и запер отчет в сейф. Ему хотелось поговорить с Инной и Федором, но какая-то мысль беспокоила его.

Что скрывал Дима? Кто пытался его убить? А самое главное – кто-то целенаправленно и постоянно разваливает дела в фирме: создает невыносимые условия для сотрудников, беспорядки на складах, а схема хищений, которую здесь придумали, рано или поздно привела бы к серьезным потерям, если уже не привела. Это покажет сверка документов.

И ему нечего сказать Сереге Маслову, конечно, можно отдать ему отчет Витковской, выгнать с позором Бирюкова, и Рубахину, и Ираиду, да и половину складских тоже уволить – а дальше что? Работать нужно, на складах тонны разнообразного товара, от ортопедических матрацев до стирального порошка. И ежедневно этот товар уходит к покупателям, поступают деньги, идет документооборот. Спрятать в этом круговороте несколько фур неучтенного товара с производства, сбывать его через существующих клиентов ниже по цене, но за наличку, при этом задействовать перевозчиков и оплачивать их со счетов фирмы – это надо уметь. За этим кто-то стоит, и это не жалкая алкоголичка Рубахина, и не желеобразная Ираида. Шаповалова? Теперь понятно, что не она. Есть кто-то другой.

Егор набрал номер цеха на производстве.

– Бирюкова позовите.

– Егор Алексеевич, так нет его. – Секретарша даже заикаться стала, услышав голос шефа. – Уехал Николай Игнатьевич, заболел внезапно.

– Дайте мне номер его сотового.

Он припомнил все, что знал о Бирюкове, а знал он немного. Каждый понедельник он видел его на совещаниях в офисе – мужик как мужик, под пятьдесят, среднего роста, и вообще весь какой-то средний. Но в делах у него был порядок, документооборот содержался как положено, а то, что на складах иной раз случались кражи – ну, так криминалитет не дремлет.

Егор набрал номер Бирюкова, но мобильный оказался вне зоны доступа, и он выругался. Хорошо бы прямо сейчас зазвать Бирюкова в кабинет и расспросить, припугнуть его хорошенько при этом… можно, конечно, и Ираиду позвать, или Рубахину, но Егор понимал, что припугнуть ни одну из них он не сможет, а на дипломатию и интриги нет ни сил, ни времени.

Егор прошелся по кабинету. В коридоре слышны голоса – сотрудники расходятся по домам. Он вспомнил, как они с Натальей стояли у лифта, вглядываясь в темень, и поспешил запереть документы в сейф. С некоторых пор он держал все, с чем работает, в сейфе.

Зазвонил сотовый. Егор, не глядя, взял трубку – он знал, кто звонит.

– Мы в холле, ты где?

– А где…

– Господин Лунатик тоже с нами. – Инна, похоже, сердится. – Что за манера – торчать в кабинете допоздна? У меня Патрик один дома.

– Ин, я иду.

– Коробки из-под бутеров захвати.

Егор запихал коробки в портфель и схватил куртку. Секретарши в приемной уже не было, он поспешно запер двери и, на ходу надевая куртку, пошел по коридору к лестнице, ведущей в холл.

Живописная группа вызвала у него улыбку: подтянутый, консервативно одетый Федор, элегантная Инна и Лунатик в своем плаще до пят и с тростью.

– Ты вообще знаешь, что рабочий день полчаса как закончился? – Инна недовольно морщит носик. – Трудоголик.

– Не бухти. Дел полно. Сань, как первый день?

– Ничего, нормально. – Лунатик задумчиво подергал серьгу в носу. – Думаю, за несколько дней приведу систему в порядок, дальше буду следить, чтоб не сбоило. Сервера надо менять, на этих еще пару месяцев протянете, и все.

– Подай завтра мне расчеты и обоснование, купим.

Они поставили офис на сигнализацию и прошли к лифту. Свет горел по всему коридору, освещая дальнюю дверь. Егор нажал на кнопку, лифт загудел, поднимаясь из недр шахты.

– А знаете, что. – Инна вдруг нервно повела плечами. – Давайте пешком спустимся.

– Ин, ну ты чего. – Федор оттопырил нижнюю губу, всем своим видом показывая, как не нравится ему ее идея. – Двенадцать этажей топать, я жрать хочу. И Патрик один.

– Ага. – Шатохина вздохнула. – Но Патрик подождет.

Кабина распахнула двери, Инна протянула руку и нажала на кнопку первого этажа. Лифт подумал, закрылся и начал спускаться.

– Все, у меня приступ паранойи. Пошли на лестницу.

Они молча повиновались. Гудение спускающегося лифта казалось Егору насмешкой – на лестнице было практически темно, лампочки горели через одну.

– Это издевательство…

Федор не успел договорить. Скрежет лифтового механизма вдруг изменился. Раздался какой-то хищный пронзительный металлический звук, словно лопнула струна, и свист в шахте перешел в тяжелый, сотрясший здание грохот падающей кабины.

– Этажа с седьмого, я думаю, сверзилась. – Лунатик запустил пальцы в волосы и задумчиво посмотрел на Инну. – Целую ваши ноги, веря все же, что страсть моя растопит этот хлад. Цитата, если что. Офигеть.

Егор замер, с ужасом осознавая, что произошло – и что в итоге могло произойти.

– Ин…

– У меня иногда бывают такие наития. – Инна села на ступеньку. – Ребята, мы ведь сейчас там – по мнению того, кто нам все это устроил. Мы должны тихонько выскользнуть через заднюю дверь – либо триумфально выйти через холл. Я думаю, как лучше поступить.

– Чуваки, что у вас здесь происходит? – Лунатик озадаченно смотрел на них. – Купер, у тебя реально проблемы, старик. Надо звонить Вете, у нее есть телефон Билли-Рея, а он – ты знаешь, поможет разрулить.

– Билли-Рей сто раз может быть занят, и если сунуть его в эту кашу, то его тоже попытаются убить.

– Ну, попытаются, и что? – Лунатик подмигнул. – Тот, кто попытается убить Билли-Рея, сам, считай, труп.

– Ладно, давай погодим. Ин, пожалуй, нам лучше через главный вход. Машины наши на стоянке, потом вопросы возникнут – с чего это мы вздумали прятаться?

– Ладно, идем. – Инна поднялась и посмотрела на Федора. – Похоже, дело пахнет керосином, Феденька. Тебе уехать бы.

– Ну, да. Это ты просто отлично придумала. – Ковалев пошел впереди, освещая ступеньки подсветкой от мобилки. – Уехать. Как же, уехать. Нет, даже не мечтай.

– Упрямый ты, Федор, вот что. – Инна вздохнула. – Пожалуй, я отсоветую своей племяннице выходить за тебя.

– Ага, отсоветуй. Посмотрю я на это. – Он повернулся к Лунатику. – Ты где остановился?

– Не думал об этом пока. – Лунатик флегматично топал по ступенькам. – Купер говорит, есть свободная берлога.

– Я его в своей квартире поселить хочу. – Егор звякнул связкой ключей. – Там пусто, пока я в вашем доме живу.

– Плохая идея. – Инна осторожно ступала по ступенькам. – Он же считается твоим человеком. Сечешь фишку? Его попытаются убрать. Едем с нами, господин Лунатик. Комната есть, Интернет есть, пожрать найдется. Ты на чем приехал?

– Колымага на стоянке.

– Место в гараже найдется. – Инна посмотрела на Егора. – Извини, что командую, но нам лучше держаться вместе.

Они молча спустились по лестнице – в холле суетились охранники, над ними гремел голос Сорокина, невесть как здесь оказавшегося.

– Открывайте, открывайте! – Начальник службы безопасности, нависая всем своим огромным ростом над охранниками, тщетно пытавшимися разжать заклинившие створки лифта, перекрывал их ругань своим мощным рыком. – Дайте, я сам!

Егор хотел как-то обратить внимание Сорокина на себя, но Инна подтолкнула его к выходу:

– Идем, им не до нас сейчас.

Они вышли на улицу, пересекли площадку перед офисом и оказались на стоянке. Машина Сорокина была припаркована совсем близко к зданию, синяя «Мазда» Инны и темный седан Егора стояли рядом, а чуть поодаль возвышалось блестящее чудо – новенький внедорожник Лунатика.

– Хороший аппарат. – Егор обошел машину вокруг. – Дизель?

– Ну да. – Лунатик щелкнул сигнализацией. – Пришлось поменять старушку, совсем ее убил, и купить этого красавца – гулять так гулять. С последнего заказа денег подбил, и взял. Ладно, куда ехать-то? Командуйте.

– За нами езжай. – Инна взглянула на Федора. – Опять?!

– Ин, не начинай. – Тот примирительно поднял руки. – Шапка в машине, забыл.

Они расселись по машинам, «Мазда» вырулила со стоянки, за ней двинулся внедорожник Лунатика, а за ним Егор. Если так пойдет, то скоро они будут ездить кавалькадой – но что делать? А ведь если бы не каприз Инны, они бы сейчас лежали там, внизу, вперемежку с железом и пластиком. Егор поежился – нет, господа, так мы не договаривались.

Зазвонил сотовый.

– Купер, эта телочка, что с нами была, твоя?

– Да.

– Все, вопросов нет, отчаливаю. – Лунатик разочарованно хмыкнул. – А ведь дела твои плохи, брат. Самое время было – меня позвать. Я, когда кодировал систему, кое-что обнаружил.

– Что?

– Кто-то заходил в нее извне. – Лунатик помолчал, собираясь с мыслями. – Есть такая штука, называется эхо. Тот, кто заходил в систему, был опознан ею как свой – но на самом деле это взлом, и очень грамотный, я пока не знаю, как это сделано, но коды подобраны идеально, все ловушки тот человек обошел, ведь система его признала. Кстати, ваш старый сисадмин, не хочу ничего плохого сказать, – но тот еще деятель. Компы ложились часто?

– Часто. Он говорил – серверы менять надо.

– Тут он прав, надо менять, и срочно, но дело не в серверах. Не буду тебя грузить, так можно до утра подбирать слова, чтоб ты понял суть проблемы, я бы хотел вернуться к взлому. Система не повреждена, и всякий раз опознавала пользователя как уже существующего. То есть заходил человек в нее как имеющий код доступа пользователь, но эхо говорит о том, что это был взлом, маскировались под местных пользователей.

– Зачем?

– Чтобы отослать что-то с их почты, принять письма – почта сотрудников, скорее всего, тоже взломана, я пока не проверял. Сработано чисто, считаные люди это умеют. В папки с коммерческими тайнами не заходили, я сам проверял, ограничились юзерскими папками на сервере и почтой.

– Глупость какая-то… Кому нужна почта сотрудников и накладные?

– Я разберусь с этим, только найду Билли-Рея.

– Сань, я не знаю, что ему сказать. Мы с ним лично не знакомы.

– Мы на форуме тусим четвертый год – и не знакомы? Похоже, приехали. Потом поговорим. Телочка зачетная, старик.

Они въехали в гараж, заняв все помещение. Ворота опустились, все выбрались из машин. Егор с удовольствием подумал, что сейчас они будут готовить вместе ужин, болтать, Инна, может, станет играть в снукер, Патрик будет урчать и ловить шары, ему хотелось, чтобы Лунатик вошел в их компанию, чтобы Инна и Федор узнали его. И тогда граница между виртом и реалом станет еще более зыбкой.

Патрик ждал их в передней, Лунатик замер, глядя на него. Стая любила кошек, дружно осуждая кошконенавистников, и это было тоже принесено сюда, Егор понимал, что мир для него меняется. Земля все реже качается под ногами.

Он поднялся к себе, мечтая о горячем душе. Ему хотелось зайти на форум, окунуться в тамошний ритм, успокоиться и подумать. Что-то он упустил. Что-то важное, оно на поверхности, но поймать его он не может. А от этого зависит многое.

Ожил сотовый.

– Егор Алексеевич, вы где?

Это Сорокин. Видимо, створки лифта разжали.

16

«Со дня на день к нему придет отчет аналитика. Что ты об этом думаешь?»

«Ничего. У меня в бухгалтерии все правильно, объясняйся с ним сама».

«Я расскажу ему, что ты сделала».

«Ты снова напилась?»

* * *

– Так что это – ваш форум?

Инна лениво потянулась под одеялом, и Егор замер от ощущения ее шелковистой кожи.

– Там все такие?

– Нет, там разные. Но внутренне – да, многие такие. Кто-то в реале маскируется, и его не отличить от обычной биомассы, а кто-то живет так, как Лунатик, – в Интернете, потому что реальный мир отталкивает его, он не вписывается в рамки, поставленные обществом, и не хочет, ему душно в этих рамках, он теряет себя.

– Я думала, фрики – все малахольные. А этот парень мне понравился – умный, эрудированный, с юмором, и вообще приятный.

– Что такое – фрики? Те, кто отличается от общепринятых усредненных норм, навязанных нам общественным негласным договором? Так ведь колхоз – дело добровольное, как говорится. И свобода договора остается, хоть в этом случае декларативно. Но я согласен, что граждане, фотографирующиеся для Интернета, стоя на голове и воткнув себе в задницу бейсбольную биту, – это фрики, придурки, которые ничего больше не могут предложить окружающим, кроме вот этой биты в заднице или кошмарных роликов, снятых домашней камерой, где это существо, тряся жирными телесами, шепелявит об отечестве, православии и прочих материях. Это больные люди, настолько никчемные и жалкие, что лишь выставив себя на публичное осмеяние, могут рассчитывать на внимание окружающих, но мы даже смеемся над ними не по-настоящему, нам за них стыдно. А есть и другие.

– Нет, твой Лунатик – не такой, ты что! Он просто выглядит странно.

– Потому что ему так удобно, понимаешь? Он нацепил на себя железки, отрастил волосы, взял трость Воланда – и все, люди не видят его самого. Это прежде всего проблема с коммуникацией. Общество, стараясь подровнять всех под некий общепринятый стандарт, отталкивает тех, кто в этот стандарт не вписывается, а Лунатик не вписывается. И если вдуматься, то все наши форумные тоже не вписываются, Лунатик прячется таким образом, а мы делаем вид, что вписались. Глупо думать, что форум собрал неудачников, – ты видела Сашкину машину, и я тоже вполне социализирован. Среди нас есть владельцы бизнеса, служащие, адвокаты, врачи – люди, которым мало просто прийти домой, набить желудок и улечься перед ящиком.

– Но есть же друзья…

– Ин, не у всех они есть. И опять же все работают, все заняты – семьи, дети, и если раз в месяц пересеклись на час-два, разговоры о работе, детях, засолке огурцов, да бог знает о чем еще – но волнуют-то и другие вопросы. А форум – вот он, и там люди, с которыми ты на одной волне, которых выбрал сам, потому что они созвучны тебе. Вот как наша Стая – как-то сложилась группа, которая перенесла встречи в реал, и это оказалось очень интересно и естественно. И никого не шокировал Сашкин внешний вид, мы так давно тусили в вирте, что внешний вид вообще оказался вторичен.

– Вы с ним давно знакомы?

– Года четыре в вирте, и два года в реале. Лунатик живет и работает в Интернете. В обычной жизни его никогда никто не нанимал на службу, даже на самую крохотную зарплату – его внешний вид и неприятие дресс-кода сводят на нет любые попытки официально трудоустроиться. Но ему это теперь и не надо, его слава бежит впереди него, а идиоты, отказавшие ему когда-то в работе, пусть локти кусают. Лунатик свой кусок хлеба с маслом зарабатывает и так.

– И, похоже, неплохо зарабатывает! – Инна засмеялась. – Но выглядит он, конечно, ужасно. Я понимаю, почему у него не было трудовой книжки – никто в здравом уме не наймет его на работу, это уж точно.

– Зато через Интернет нанимают, и очень охотно. То, что делает Витковская с финансами – это же делает Лунатик с компьютерными системами. Безопасность, программирование и много чего еще он умеет. Нанимают его люди самые разные, и только для удаленной работы. В офисе Лунатик смотрится странно, и если Маслов станет возражать, я буду отстаивать его всеми силами, он нужен мне сейчас, и будет нужен еще долго. И как друг тоже. Я доверяю ему, понимаешь? И плевать, что скажут наши обыватели, потому что это продиктовано не пользой дела, а их личными установками в плане «положено не положено». Они относятся не к рабочим моментам, а к тому, как видят человека другие. Свод правил, невесть кем установленных.

– Право обычая.

– Ну, да. Свод неписаных законов. – Егор понимал, что злится, но что делать, если эта тема его злит? – Нас усредняют этим, приводят к общему знаменателю – и мы усредняемся. С одной стороны, это необходимо, чтобы мы могли взаимодействовать между собой, но когда эти неписаные законы вторгаются в личное пространство человека, это не дело – они и там регламентируют нашу жизнь. Кому-то на это наплевать. А кто-то начинает скрывать свою сущность под маской, чтобы не вступать в антагонизм с большинством, и эта маска со временем прирастает, оторвать ее можно только с кровью. А кто-то сопротивляется – вот как Лунатик, например. Он вообще не считает, что должен меняться. И мир начинает прогибаться под него, понимаешь? Да, таких, как он, называют фриками, смеются над ними – до тех пор, пока не появляется такой Лунатик и движением пальца не переворачивает твою жизнь вверх тормашками, и ты начинаешь видеть то, что он умеет, и умеет лучше всех, а не то, как он выглядит. На форуме настоящая сущность человека видна как на ладони, там люди не отвлекаются на внешний вид. Сначала узнаешь человека, а потом, если что, можно встретиться, но тогда уже не принципиально, кто как выглядит.

– Да ладно. – Инна снова потянулась, забросив руки за голову. – Это вирт, выдумать можно что угодно, как ты проверишь?

– На самом деле анонимность в Интернете – это миф, найти можно любого. Был у нас один персонаж, строил из себя латифундиста и солдата удачи в одном флаконе, миллионами ворочал и вершил судьбы. Ну а Лунатик копнул – что для него базы взломать, детские игры. И оказалось, что все эти разговоры – так, чтобы девок кадрить, живет себе мужик в какой-то деревне, неглупый, неплохо образованный – но неудачник по жизни, батрачит на кого-то, одна отдушина – хвост в Интернете распустить, рассказывая небылицы. Узнать можно все, если захотеть, но это в большинстве случаев не требуется. Форум – это не соцсеть, это сообщество, и когда человек достаточно долго тусит под одним и тем же ником, его настоящее нутро выползет очень быстро. Мы же там обсуждаем разное, а мнение – это отражение личности.

– Не знаю… просто не понимаю. Сидеть в Интернете, писать, спорить, всерьез к этому относиться… глупость какая-то.

– Это дело такое… Форум – он не всех принимает, и не каждый захочет стать его частью. У меня так вышло, и я ни разу не пожалел об этом. Я встретил там людей – хороших, настоящих, а если бы не форум, я бы никогда не пересекся с ними, понимаешь? Вот где я мог пересечься с Лунатиком? Нигде. Но одно у нас общее: мы все в какой-то степени – отщепенцы. Одинокие души, тянущиеся друг к другу, завязанные на этом общении. У многих семьи, дети, работа, а вот, поди ж ты, – когда есть свободная минутка, так сразу туда, на форум. Мы выбрали друг друга – Стая стала тем, чем стала, потому что объединились люди не ситуативно – ну, как бывает, знаешь, живут рядом и дружат вроде бы. Мы объединились по принципу общности взглядов и отношения к жизни. Эта связь гораздо более прочная, чем ситуативная «дружба». В общем, сложно это объяснить человеку со стороны.

Егор и не пытался. Ему некому было это объяснять, он лишь радовался, что форум – только его, и мать туда не доберется. И теперь он пытается объяснить это женщине, с которой хочет построить отношения, но слов не находит.

– Ладно, Егор, проехали. – Инна поднялась. – Пойду спать, завтра на работу, а я не люблю клевать носом. Парнишка этот забавный, очень умный. Своеобразный, конечно. Могу себе представить, какой фурор он произвел в нашем гадюшнике.

– Рубахина ко мне приходила по его поводу.

Егор вспомнил свое ощущение, когда он понял, что его больше не напрягают неприятные разговоры, он не избегает конфликтной ситуации, не прячется, а Рубахина была уверена, что сейчас наедет на него, и он примется оправдываться.

– Судя по отчету твоего аналитика, Рубахиной сейчас очень несладко приходится. – Инна потянулась за халатом. – Ты сказал ей, что отчет пришел?

– Нет. Я никому, кроме вас, не говорил пока.

– И Маслову?

– Завтра скажу, Ин. Ты понимаешь, что-то здесь не так. Есть кто-то еще, кроме этих баб и Бирюкова. Не спорю, организовано все разумно. Я знаю, как это сделали: на производстве изначально списали на брак, усушку и усадку большее количество материала, из него произвели товар, на складе его не учли – думаю, старший кладовщик тоже в курсе, но делалось это непосредственно с подачи начальника цеха Бирюкова. Который сегодня, кстати, внезапно захворал, а я хотел с ним побеседовать приватно. Что ж, побеседую завтра. Ну а дальше просто. Клиент делает заказ, ему говорят: есть товар на тридцать процентов дешевле, например, – но без документов, накладная останется у экспедитора. Товар точно такой же, то есть качество, упаковка – идентичны, просто он без документов. Ну, и кто будет сомневаться? Конечно, его с руками оторвут. У торговца есть документы на аналогичный товар, кто докажет, что у него в магазине не тот товар, что в накладных на отгрузку значится? Ну вот. А доставка за счет фирмы – логист прокладывает маршрут с учетом отгрузки клиенту левого товара. И поймать логиста можно, только если точно знаешь, что искать. Доставка тоже за счет фирмы, то есть никакого убытка, сплошной профит. Деньги привозит экспедитор и сдает главбуху, у нас ведь много товара отгружается за наличку. Экспедитор понятия не имеет ни о чем, он деньги взял, накладную клиент подписал и ему отдал, и он сдает все это бухгалтеру, а она уже отбирает, где настоящие накладные, а где липовые. И деньги забирает, что за левый товар заплачены. Такая вот цепочка, трюк старый как мир, но обнаружить его очень сложно. Ольга Витковская как раз это и умеет делать лучше всего. И я думаю – а мне-то что теперь с этим делать? Ведь вот что получается, Инуль: не Рубахина пыталась нас убить сегодня, и не Ираида. И уж точно не Бирюков. Есть кто-то еще, но кто?

– Выясним рано или поздно. – Инна поднялась и завязала пояс халата. – Одна голова – хорошо, а четыре – Змей Горыныч. Разберемся. Но Маслову сказать придется.

– Это я и сам знаю. Завтра с ним поговорю.

– Только неофициально. – Инна снова села на кровать и задумчиво посмотрела на Егора. – У вас сохранились дружеские отношения?

– Думаю, да. По крайней мере, пока я не стал здесь работать, они были. Пусть не дружеские, но приятельские. Это как раз случай ситуативной дружбы – мы с ним одного возраста, жили в одном подъезде, учились в одном классе, потом пересеклись в одном институте, но на разных специальностях. Что-то нас объединяет, конечно – общие воспоминания… У него мама – удивительная женщина! Ты даже не представляешь, как я ему завидовал в детстве!

– Она была ему просто мама, да?

– Именно. – Егор вздохнул. – Любила его, и это было очень заметно в том, как она смотрела на него, как говорила с ним, и даже когда сердилась – все равно любила. Готовила ему всякие вкусности, водила его всюду, вообще любила с ним время проводить, и он любил быть с ней, совсем не стеснялся ходить вместе в кино, например. А у нас дома было как в морге.

– Странно это…

– Странно. Мне кажется, я родителям мешал просто своим присутствием. У Сереги и тети Вали была одна комнатка, и то мы там кавардак устраивали, котенка притащили, тетя Валя повздыхала и позволила оставить. Он был как бы наш общий, но больше, конечно, Серегин – потому что жил в его доме, и я очень хотел, чтобы Серегин дом был и моим тоже, а тетя Валя – моей мамой. Хотя я все понимал. У меня была своя комната, отдельная – но мне не разрешали никого приводить, о котенке или щенке речи не шло вообще, куда там! Это при гостях родители меня Егоркой называли и по голове гладили, а когда гости уходили… В общем, сколько себя помню, я всегда боялся – дома вздрагивал от каждого звука, ходил по квартире, если в туалет, то почти на цыпочках, и только если отца или матери в гостиной не было. А уж на кухню, в холодильник заглянуть – ты что! Позовут, поставят тарелку с едой, ешь. Серега свою мать то одно, то другое приготовить просил, и она готовила, а я даже вкуса еды не помню, что у нас дома подавалось не помню, хоть убей.

– И не надо. – Инна погладила его щеку. – Перестань это вспоминать, Егор. Ты взрослый мужик, у тебя своя жизнь. Ты построил ее сам, стал специалистом в своем деле. А еще ты очень неплохо трахаешься. Так что забей и ложись-ка спать, господин директор. Завтра день не легче сегодняшнего, голова должна соображать.

– Ин…

– Что, малыш?

– Как ты это… поняла, что надо идти на лестницу?

– Не знаю. – Она снова прилегла рядом с ним, и он обнял ее. – У меня бывает иногда такое чувство… не могу объяснить, никогда не могла подобрать слов, чтобы описать… ощущение, что вот этого делать не надо. Не просто – не надо, а НЕ НАДО!!! И все, я слушаюсь, и оказывается, правильно слушаюсь. Интуиция? Вряд ли для интуиции все-таки нужны хоть какие-то факты, а тут на ровном месте совершенно. Вот стояли мы сегодня у лифта, он поднимался, я думала, что пора домой, там Патрик и вообще, а потом в какой-то момент появилось это ощущение. И я поняла, что нам лучше не садиться в лифт, а надо спуститься по лестнице. Никакой угрозы, ничего – просто наитие. Где оно было, это наитие, когда мои на море собирались… Но сегодня, видишь, сработало. Все, Егор, я спать, ночь уже совсем.

Она чмокнула его в нос, встала и вышла, Егор услышал шуршание лап Патрика – кот пошел вслед за ней. Егор лежал, глядя в темноту, и думал о том, что, пожалуй, никогда не был так счастлив, как сейчас. А еще он никогда не советовался о своих делах ни с кем. С Полиной было бесполезно, ему и в голову не приходило, с Серегой пересекались в последние годы редко – он весь ушел в построение бизнеса и звонил Егору больше для того, чтобы услышать его мнение по тому или иному вопросу. И то, что сейчас, как ни в чем не бывало, он обсуждает с Инной свои дела, для него абсолютно новый опыт. И он очень счастлив. Несмотря на все странности, которые творятся вокруг него, несмотря на то, что сегодня он вообще мог погибнуть – если бы не удивительное «наитие» Инны.

Егор представил, как бы это было. Ему вспомнились слова Инны, поразившие его своим бездушием – о том, что каждый хоть раз представлял себе, что будет, когда он умрет, и Егор тоже сейчас представил. Конечно, родителям это было бы безразлично. Хотя его похороны могли стать для них очередной площадкой для дефиле перед знакомыми, а мать была бы в центре внимания, элегантно подносила бы к глазам вышитый платочек, думая о том, достаточно ли дорого смотрится шляпа. Отцу, пожалуй, было бы просто все равно.

А вот Стая горевала бы – и по нему, и по Лунатику. На форуме создали бы тему, люди заходили бы туда, и многих бы это тронуло, как тронуло Егора, когда внезапно умер один из их юзеров, Берт. У него в папке личных сообщений сохранилось несколько писем от Берта – чисто деловых, Егор консультировал его по некоторым вопросам. Но когда вдруг в старых темах встречались сообщения, написанные Бертом, Егору казалось, что он до сих пор на форуме – вот его шутки, вот он с кем-то ссорится, вот же он, здесь. На форуме он остался навсегда – его сущность, которую, возможно, и не знали люди, хоронившие его в реале. Они не знали Берта так, как знал Егор и остальные форумные обитатели.

Так было бы и с ним, и с Лунатиком – они бы просто остались на форуме навсегда. Это, наверное, и есть бессмертие.

Но он жив, и только что в его постели была женщина, чьи волосы пахнут тонкими духами, а кожа, белая и шелковистая, сводит его с ума. И эта женщина есть у него, и он сделает все, чтобы она осталась с ним навсегда. Он готов разделить свою жизнь с ней, вот только готова ли она? Ладно, потом разберемся…

А Сереге завтра придется все рассказать. Даже если Сорокин доложил ему – он просто не знает всей картины. У Рубахиной есть еще ночь, чтобы принять какое-то решение. У Ираиды тоже. Егор поежился – не хотел бы он быть в шкуре этих двух, потому что любое их решение не изменит того, что должно произойти: неминуемого разоблачения. Идеального преступления не получилось, деньги всегда оставляют след.

Зазвонил сотовый – так поздно может звонить только мать, но номер незнакомый. Или мать звонит с этого номера, или кто-то ошибся – все-таки одиннадцатый час.

– Купер?

Голос незнакомый, но Егор не насторожился. Звонит кто-то свой.

– Это Билли-Рей. Лунатик звонил мне, обрисовал сегодняшнюю ситуацию. Выглядит скверно. Ты готов поговорить?

– Думаю, да.

– Я буду в Александровске утром, мне нужно время, чтобы добраться. Где тебя найти?

– Смотря во сколько. У меня завтра день, который я не могу сейчас даже приблизительно спланировать, как пойдет.

– Тогда я наберу тебя, когда приеду. Резких движений не делай. Почему раньше не обратился? Вряд ли сегодня был первый аккорд.

– Да ну…

– Все ж мы не чужие. Ладно, до завтра.

Егор помнил, что Билли-Рей занимается чем-то очень опасным – но никто толком не знал чем. Просто иногда в комментариях Билли-Рея проскакивали такие вещи, что Стая, сложив вместе свои впечатления, единогласно постановила: Билли-Рей невероятно крут.

Были люди, которым Билли-Рей помогал в проблемных ситуациях – ему писали, он либо что-то советовал в личных сообщениях, либо просил телефон и звонил. Он помог Лилианне избавиться от одного очень назойливого персонажа, который явно перешел грани дозволенного, везде преследуя ее. Несчастная Лилианна боялась выходить из дома, боялась брать трубку телефона – парень не оставил ей ни миллиметра ее собственной жизни. Куда бы она ни пошла, он оказывался там же. Звонил, присылал цветы и игрушки, как-то умудрился проникнуть в квартиру матери и вынес оттуда ее детские фотографии. Лилианна обратилась в полицию, но там только руками развели – дамочка, у нас не Америка, никто не может запретить гражданину появляться там, где он хочет, если он не нарушает общественного порядка. Он не нарушает, а просто смотрит на вас? Так он, может, влюблен, а вы кочевряжитесь, вот бабы пошли, чего только им надо, мужик ей и то, и это, а она в полицию на него доносы строчит!

Лилианна писала об этом на форуме, создала целую тему, и форумчане давали разнообразные советы, но все было несерьезно. Разве это совет – отомстить психу, выйдя за него замуж? Или – убить его, расчленить и скормить собакам? Вряд ли сами советчики всерьез относились к этим рекомендациям. Да и кого могла убить Лилианна, которая весила сорок пять килограммов?

А Билли-Рей потребовал ее телефон, и когда она ему сбросила номер, тут же перезвонил. Лилианна, плача, описала ему свои злоключения, Билли-Рей хмыкнул и велел прекратить реветь, все, мол, уладится. Она не очень впечатлилась, это были дежурные слова, за которыми обычно ничего нет, кроме желания быть вежливым.

Но через пару дней вдруг оказалось, что преследователя нигде не видно, и звонки прекратились. Лилианна стала все смелее выходить из дома, заходила в магазины и смотрела через витрины – псих исчез. Она в восторге поделилась этим со Стаей, и они совсем уж думали, что Билли-Рей что-то сделал с этим парнем, и радовались за Лилианну, втайне восторженно ужасаясь Билли-Рею, но потом она случайно столкнулась со своим преследователем в автобусе. Увидев свою бывшую жертву, парень шарахнулся от нее как от чумы, едва дверь не снес, выскочив на остановке. Билли-Рей, безусловно, что-то с ним сделал, но что именно, можно было только догадываться.

Егор укутался в одеяло и ощутил тишину дома. Он знал, что сейчас уснет – сон уже подбирался к нему на мягких лапах, и Егор улыбнулся, вспоминая, как поначалу опасался Патрика, оказавшегося милейшим существом, ласковым и забавным.

Он уже забыл, что у него проблемы со сном, баночка со снотворным осталась в его квартире. Он не помнил душной тьмы, из которой не было выхода. Он засыпал быстро и спал всю ночь как убитый, а днем, вспоминая об этом, радовался. И втайне боялся, что, когда придется вернуться домой, бессонница тоже вернется. С другой стороны, Егор понимал, что никогда уже не станет прежним – а значит, бессонница вряд ли посетит его. Купер помог ему сделать свою жизнь похожей на жизнь, и Купер остался с ним. Если это произнести вслух, звучать будет, мягко говоря, странно. Но он не собирался этого произносить, зачем? Есть вещи, которые навсегда остаются только твоими, никто не знает о них, и не надо никому знать.

Егору вспоминалась его прошлая жизнь, где его личное пространство ограничивалось форумом. Теперь даже в этом доме, где спят еще четверо людей, у него есть возможность делать то, что он хочет, но странным образом у него не было острого желания отгородиться от них. Он мог сидеть в библиотеке с книгой, а рядом Инна гоняла шары на бильярдном столе, на кухне Федор что-то готовил, гремя кастрюлями, а Реутов в гостиной с кем-то говорил по телефону, и никто из них не мешал ему своим присутствием.

Его новая жизнь все больше становилась похожа на жизнь.

Лифт огородили полосатой лентой, какие-то люди толпились рядом, что-то осматривали, спорили, качали головами – а что тут спорить, каким-то образом порвался трос, и все. Бывает. Бракованный трос – дело нечастое, и хорошо, что никто не пострадал, а лифт что – железка, дело поправимое, хоть по деньгам и накладно, но люди дороже.

Егор вспоминал звук лопающегося троса и внутренне холодел – ведь они могли быть внутри, секунды хватило, чтобы Инна отправила лифт обратно. А если бы кабина осталась на этаже, сегодня утром кто-то мог погибнуть. Но Инна нажала на кнопку первого этажа, и пустой лифт начал спуск. Наитие? Ну, может быть, и наитие.

Около второго лифта образовалась очередь. Егору не хотелось пристраиваться в хвост, но подниматься на самый верх по лестнице – тоже затея так себе.

– Чего завис? – Лунатик толкнул его в бок. – Давай на лестницу, Купер, твоя краля и ее парнишка уже ждут у двери, и сдается мне, дама теряет терпение.

Егор вздохнул и поплелся в сторону лестницы.

– Теперь ему остается заминировать и ее, и все. – Егор фыркнул. – Сплетем канат и будем спускаться по нему?

– Не говори ерунды. – Инна недовольно посмотрела вверх. – Куча ступенек, мать их так. Но пока все не выяснится, с лифтом завязываем, как хочешь. Нет, может и такое быть, что он случайно сорвался – совпадение, бывает же.

– Сама-то хоть веришь в это? – Федор резво топал по ступенькам. – Совпадение, как же. Тогда распятие Христа – тоже совпадение.

Они вышли в коридор наперерез группе сотрудников, двигающихся со стороны второго лифта. С опаской поглядывая на Лунатика, дамы вразнобой поздоровались – все-таки директор, а что водится со всякими-разными, так это можно обсудить.

Егор прошел в свой кабинет, по дороге потеряв сначала Лунатика, потом Инну и Федора.

В приемной суетилась секретарша – поливала цветы. Егор поздоровался, бросив одобрительное замечание насчет того, что Наталья будет весьма признательна за такую заботу о ее питомцах, он сам ничего не смыслит в этом хозяйстве. Доброе слово и кошке приятно, что уж говорить о пожилой даме, едва не прослезившейся от такой похвалы.

Кабинет показался Егору клеткой, из которой нет выхода – ему вдруг подумалось, что если кто-то захочет добыть его скальп, то это – лучшее место для охоты, потому что деваться отсюда совершенно некуда, разве что из окна прыгнуть.

Егор обругал себя за истерику и позвонил Сорокину. Нужно посоветоваться с ним насчет отчета Витковской, что ли. Он давно работает с Масловым, глядишь, что-то дельное скажет. Ну, и как быть с Ираидой и Рубахиной, тоже, глядишь, посоветует. Хотя – что тут советовать, по-хорошему нужно сажать обеих. А для этого придется изымать документы из архива, пока они там. Хорошо, что он додумался приказать Лунатику заблокировать редактирование архивных документов в базе. Нужно ввести правило сканировать все документы и хранить на сервере.

Сорокин оказался вне зоны доступа. Егор достал из сейфа бумаги, разложил на столе. Кофе хотелось так, что организм просто объявил забастовку. У Инны дома кофе не было – она не держала его, утверждая, что это вредный напиток, убивающий лошадей, кошек и вообще все живое на Земле не хуже никотина. И когда Егор попытался возразить, что, мол, кока-кола, которую они с Федором глушат в промышленных масштабах, гораздо вреднее хорошего кофе, она рассердилась и обозвала его ретроградом. Так что сейчас Егор отдал бы полцарства за чашку кофе, если бы эти полцарства у него имелись в наличии, тем более что Инна упаковала ему с собой целую коробку орехового печенья.

Секретарша, похоже, решила, что шеф сам варит себе кофе, и Егор постеснялся командовать – все-таки пожилая женщина и очень старательная, хватит с нее и цветов. Тем более что она очень занята – регистрирует почту, подслеповато щурясь, аккуратно вписывает входящие и исходящие номера в специальные журналы.

Егор открыл шкаф и достал кофейник и чашку, банку с кофе и две небольшие баночки с корицей и какао, уже предвкушая свой утренний ритуал. Кофе с корицей и какао – этому секрету научил его форумный друг под ником Жук. Добавить в кофе чайную ложку какао и немного корицы или ванили, кто что любит – и тогда уж варить. Егор обучил этому и Наталью. Сейчас, вооружившись ложкой, открыл фаянсовую баночку.

Может, если бы Егор вчера сам не заваривал себе напиток, он не обратил бы внимания на количество молотого кофе. Но вчера он видел, сколько оставалось в банке коричневого ароматного порошка – где-то на четверть, он еще подумал, что надо заехать в магазин и пополнить запас. А сейчас банка была наполнена чуть больше, чем наполовину.

Егор закрыл банку, спрятал кофейник и чашку и ушел в кабинет. Заперев банку в сейф, он сел за стол и задумался. Все это казалось какой-то паранойей – кто-то пробрался в приемную, насыпал отравленного, предположим, порошка. Этот кто-то знал, что Наташа варит ему кофе как минимум три раза в день, но он не мог знать, что сменная секретарша этого не делает и Егор варит кофе сам. А ведь если бы он сегодня решил напрячь секретаршу, то ему подали бы напиток, в котором… да что угодно может быть.

– Паранойя. – Егор растерянно посмотрел перед собой. – Ничего не понимаю. Неужели дело в отчете? Отпечатки бы снять… хотя вряд ли на банке остались чьи-то чужие отпечатки. Человек, придумавший такой трюк, уж точно позаботился о них в первую очередь.

Зазвонил сотовый, Егор взглянул на экран – номер тот же, что вчера вечером.

– Купер, я в городе. Припарковался на стоянке у вашего стеклянного безобразия. Вы с Лунатиком выйдете, или мне подняться? Я бы предпочел не светиться.

– Я тоже. – Егор сам удивился, что так рад слышать Билли-Рея. – Через два квартала отсюда есть кафе, называется «Кофейный остров», давай туда, мы через пару минут тоже будем.

Достав из сейфа банку с кофе, Егор спрятал ее в портфель, надел куртку и вышел, заперев дверь.

– Я отъеду ненадолго, в кабинет никого не впускать ни под каким предлогом.

– Да у меня и ключа нет, Егор Алексеич, я отпереть не смогу. Ключ запасной Наталья ваша с собой в отпуск утащила, уж я спрашивала у ней. А сама тут сижу, не сойду с места.

– Если будете выходить – ну, мало ли, куда нужно, приемную тоже запирайте. Здесь документы, почта, и вообще не стоит оставлять пустую приемную.

– Батюшки, да разве я оставлю! Я же понимаю.

Егор одобрительно кивнул и вышел в коридор. Рабочий ритм чувствовался сразу – в первой половине дня сотрудникам некогда болтать, все заняты.

Пройдя по коридору, он позвонил Лунатику, и через несколько минут они уже бежали вниз по лестнице. Плащ Лунатика развевался на бегу, и сам он, веселый и беззаботный, словно предчувствовал невероятно интересную игру, в которую его позвали поиграть. А может, это все и есть игра, ведь если вдуматься, то каждый новый уровень все сложнее, но за правильно пройденный этап полагается награда. Егор вспомнил запах волос Инны и улыбнулся – дело того стоит. Да черт с ними, с этими ворами, убийцами, сплетниками и подлецами. Все они – всего лишь персонажи в игре.

– Билли-Рей просто так бы не приехал, значит, чует, что дела хреновые. – Лунатик ведет машину, осторожно перестраиваясь, сворачивает в переулок. – Вот он, этот «Остров». Теперь Билли-Рея узнать бы.

– Скорее, он нас узнает.

– Тоже верно.

Они вошли в кафе и заняли дальний столик. Егор, хищно принюхиваясь к ароматам кофе, немедленно заказал себе большую чашку «эспрессо». Банка в его портфеле вызывала у него смешанные чувства – а вдруг он ошибся? Но если нет, тогда…

– Вас разве только слепой не заметит.

Тот же голос, что и по телефону. Егор поднял голову – невысокий худощавый мужчина в темной куртке и синих джинсах, коротко стриженный, в ухе небольшая серьга. На лице светлая щетина, ровно столько, чтобы не выглядеть небритым.

– Билли-Рей?

– Он самый. – Билли-Рей сел рядом, кивнул официантке, она приняла заказ. – Лунатик, ты выглядишь просто сногсшибательно.

– Я знаю. – Лунатик довольно осклабился. – Только народ отчего-то шарахается.

– Забей, это от недостатка воображения. – Билли-Рей посмотрел на Егора. – Что случилось?

Егор не стал спрашивать, откуда ему известно, что случилось что-то еще. Достав из портфеля банку, он поставил ее на стол и кратко изложил суть своих подозрений.

– Я допускаю, что могу ошибаться. – Егор нахмурился, вспоминая вчерашний день. – Но все-таки я точно помню: порошка там было гораздо меньше половины, я сегодня собирался заехать в магазин и пополнить запас, даже в ежедневник записал, чтоб не забыть.

– А кофе тебе варит секретарша.

– Обычно – да, но когда все это началось, я отправил ее в отпуск, у нее трое пацанов мал мала меньше, случись что – сиротами останутся. И мне прислали сменную, но она старушка уже, стыдно ее напрягать, а потому вчера я кофе варил себе сам.

– Значит, ты не ошибаешься. – Билли-Рей одобрительно посмотрел на Егора. – Купер, нужно доверять своим инстинктам, учись у своей женщины, она это умеет.

Пожалуй, тут Лунатик постарался – рассказал вчерашнюю историю с лифтом в красках. Но это форумная привычка, ничего не поделаешь.

– Я уяснил суть проблемы. – Билли-Рей взял ложечку, отсыпал кофе из принесенной Егором банки в небольшой пластиковый пакетик и старательно вытер ложечку. – Остальное отдашь Реутову. Вопросов у меня нет, если появятся, позвоню тебе или Лунатику. Ваши действия таковы: ходите везде вместе, и плевать, кто что подумает. Не разделяетесь ни в коем случае. Три машины – глупость, нужна одна. Перед посадкой проверять на предмет повреждения тормозной системы и под капот заглядывать, вдруг там что лишнее окажется. Все, ребята, езжайте, а я поработаю.

– Билли-Рей, а что ты…

– Вопросы потом, отвечу, на которые смогу. – Билли-Рей поднялся и пожал им руки. – Рад был повидаться, ребята, вот правда – искренне рад. И что не ошибся в вас, тоже. Увидимся.

Пожалуй, камней разбросано слишком много, и собирать их – Сизифов труд.

17

Вернувшись в офис, Егор снова запер банку в сейф и отправился на склады. Он хотел убедиться, что кладовщики выполняют его предписания. Кто знает, что Рубахина мутила у него за спиной, ведь система, которую он с самого начала ввел на складах, должна была серьезно осложнить ей задачу.

Сотовый ожил, когда Егор заканчивал делать записи. Придется собрать совещание, обсудить проблемы, а старшего кладовщика, похоже, придется уволить.

– Купер, это Дарима. – Егор бы и так узнал ее голос, они встречались. – Ты искал логиста?

– Искал. Очень нужен. Как и старший кладовщик.

– Отлично. Если ты сейчас у себя, логист подъедет, с кладовщиком тоже постараюсь помочь в ближайшее время.

– Пусть подъезжает, с документами, я у себя. Лен, спасибо тебе.

– Стая своих не бросает, Купер. Удачного дня.

Егор улыбнулся. Шесть лет его жизни на форуме оказалось много. И люди, которые встретились ему там, были настоящими.

Позвонив Лунатику, Егор услышал только невнятное бормотание насчет интересной штуки, которую он сейчас найдет, если Купер не будет ему мешать. Что ж, Егора это устраивало. Пусть Лунатик ищет эхо, похоже, именно там зарыта самая большая собака на этом кладбище домашних животных.

– Егор Алексеич, тут к вам…

Секретарша смущенно замолчала, и Егору стало любопытно, кого же прислала к нему неугомонная Дарима.

– Пусть заходит.

Девушка оказалась высокой, очень стройной, ее черные кудрявые волосы были аккуратно забраны на макушке, а шоколадное личико приветливо улыбалось.

– Вы от Елены? Присаживайтесь.

Егор взял ее документы – Артюхова Ксения Роджеровна. Отлично. Он ухмыльнулся – что ж, бывает и так.

– Вы работали…

– В местном филиале «Эйр-Логистик» заместителем директора. Потом компания закрыла филиал, а больше меня нигде на работу не взяли.

Ну, это понятно. Егор очень хорошо знает, как относятся люди к тем, кто отличается от них. А Ксения Роджеровна не просто отличалась, она являлась прямым доказательством нарушения социальных табу, общество умеет быть мстительным.

Но Егору наплевать на моральные терзания общества. Он знает, что значит – прятать свою сущность, носить маску, только эта девушка не может спрятаться ни под одной из масок, так сильно она отличается от всех.

– Заявление у вас с собой?

– Вот.

Егор прочитал заявление, написанное четким почерком, и подписал его.

– Идите в отдел кадров, я сейчас туда позвоню. Когда отдадите документы, вернетесь сюда, я покажу вам ваш кабинет, отведу в отдел и расскажу, что бы я хотел сделать с вашей помощью. У меня большие планы.

– И никакого испытательного срока?

– Никакого. – Егор подвинул ей документы. – Ваш стаж работы меня устраивает, предыдущая должность дала вам необходимый опыт, вы справитесь. Добро пожаловать в нашу команду, Ксения Роджеровна. Отдел кадров отсюда через три двери, справа. Начальника зовут Светлана Валентиновна. Я жду вас, не задерживайтесь.

Когда ошарашенная девушка вышла, Егор перевел дыхание и рассмеялся. Вчера Лунатик, сегодня – Ксения Роджеровна, и если завтра Дарима пришлет ему на место кладовщика какого-нибудь папуаса, он не удивится ни на минуту. Она, как и все в Стае, привыкла видеть суть человека за маской, которую он на себя надевает. Форум быстро этому учит – видеть суть. А вот для местных любителей посудачить это станет испытанием.

– Ничего, ребята, будем учиться быть людьми, а не тварями. – Егор вспомнил фотографии полураздетой Веры, танцующей на столе, и его хорошее настроение омрачилось. – Потерпите, граждане, больно будет только сначала, потом привыкнете.

Ему нужно поговорить с Сорокиным, а тот, как на грех, был вне зоны доступа. Но и откладывать разговор с Масловым дальше уже нельзя, так что бог с ним, с Сорокиным, пусть занимается своими делами, а ему, Егору, придется полагаться на интуицию, как сказал Билли-Рей. Ладно, вот только определит Ксению Роджеровну на место.

Он достал из сейфа фирменные ежедневник, ручку и одну из подарочных чашек, которые они дарят особо отличившимся клиентам – Ксения, скорее всего, ничего с собой брать не стала, она и подумать не могла, что новая работа начнется сегодня. Интересно, что на это скажет Рубахина. Пропустить представление в отделе логистики Егор ни за что не хотел.

– Вы должны, кроме всего остального, вникнуть в обязанности сотрудников. Присмотритесь к диспетчерам, мне кажется, не все они на своем месте, так что нам необходимо оптимизировать работу отдела. Я жду ваше заключение уже через неделю.

Он ушел, провожаемый ошалелыми взглядами сотрудниц отдела логистики, внутренне исходя гомерическим хохотом. Дома он расскажет об этом Инне и Федору, пусть тоже посмеются. Интересно, Рубахина сейчас прибежит или подождет?

Он достал из портфеля купленный пакет с кофе и засыпал его в кофеварку. Он думал о Диме, который до сих пор не вышел из комы – но он жив, так что, очнувшись, скажет, кто был у него в гостях. И тогда многое станет ясно.

Егор вспомнил месиво на месте лица Шаповаловой – тут что-то личное, ненависть – давняя, искренняя. Нет ничего более искреннего, чем ненависть. Любовь бывает разная, а ненависть всегда одинакова – чистая, незамутненная, живущая гораздо дольше, чем любовь. И то, что сделали с Шаповаловой – не минутный порыв, это продуманный план, но человек увлекся. Слишком сильна была его ненависть, чтобы просто проломить ей череп и уйти.

И это мог быть любой из сотрудников, потому что она слишком многих держала на коротком поводке и слишком многим причинила боль. Интересно, как она узнавала информацию о сотрудниках? Вот, например, как она узнала, что у Натальи пьющая мать и братья-уголовники? Шаповалова была не особенно умна – Егор сталкивался с нею не раз, и она не произвела на него впечатления самого острого ножа в ящике. Обычная баба – склочная, самоуверенная, злобная и жадная. Таких половина офиса, но убили именно Шаповалову. И пропала ее записная книжка – видимо, там она хранила все, что узнавала. Запомнить сложно, людей много, и скелеты в шкафу есть у каждого, вот только чтобы их найти, Шаповалова должна была иметь доступ к архивным документам, базам данных – или быть хакером наподобие Лунатика, но она не была ни тем, ни другим. Так откуда же она черпала сведения, доставившие столько неприятностей ее жертвам? С одной стороны, люди сами выставляют свою жизнь напоказ в разных социальных сетях, некоторые умудряются документировать и показывать публике каждый свой шаг: ложусь спать, споки, вкусный тортик – ням-ням, пришла в магазин, столько интересного! – и все с фотографиями. Егор никогда не понимал этой тяги выставлять себя напоказ. Но в том-то и дело, что свои тайны никто на эти страницы не вываливает, а Шаповалова доставала именно грязное исподнее, и вопрос – как она это делала?

Есть кто-то еще – осторожный, держащийся в тени, не оставляющий за собой бумажного следа. Тот, кто дергал за ниточки этих жадных дур, а они устраивали аутодафе сотрудникам. И поджаривали их потом на медленном огне. Зачем? Должна же быть какая-то цель?

И надо сейчас ехать на производство, найти Бирюкова и прижать его к стенке. Он расколется, Егор знает этот тип людей – середнячки, тихие и незаметные, они всегда с теми, кто сильнее. В данном случае Бирюкову выгоднее сотрудничать. Нужно попросить Сорокина съездить к Бирюкову вместе, главный охранник – мужик очень внушительный.

Снова ожил сотовый, Казаков с удивлением увидел номер Реутова.

– Тут такое дело, Егор. – Реутов хмуро сопел в трубку. – Только что в больнице пытались убить вашего сисадмина.

– Как?

– Известно как – медсестра застала какого-то мужика, пытающегося вколоть Диме воздух. Ну, вот.

– Она его рассмотрела?

– В том-то и дело, что она тоже в отключке: он ее очень сильно ударил, на крики сбежались люди, и пока она была в сознании, сказала, что видела мужчину. Но это все, сейчас ее оперируют – он ей голову проломил, врачи не знают, выживет ли девчонка. Такие дела, Егор. Кто-то решил не дать Диме шанса проснуться. В общем, я чего звоню. Осторожно там.

– Ну да, Дэн. Тут еще проблема нарисовалась.

Он снова пересказал историю с кофе, и Реутов злобно выругался.

– Банку отдашь, я человека пришлю. Взялись за тебя не на шутку, брат.

Егор и сам это понимал, но у него закончились идеи насчет личности его врага, а работа между тем требует внимания. Он набрал номер Сорокина – нет, абонент не может принять ваш звонок. Хорошенькое дело.

Егор набрал номер Рубахиной – пора объясниться. В кабинете ее не было, и он позвонил на сотовый. Длинная череда гудков свидетельствовала о том, что сигнал идет, но Рубахина трубку брать не торопится. Егор хмыкнул – похоже, с ней придется распрощаться скорее, чем он планировал.

– Светлана Валентиновна, у вас на сегодня табель уже отметили?

– Да, Егор Алексеевич, отметили. Кстати, как считать рабочий день новому начальнику отдела логистики, полностью?

– Считайте полностью. Рубахиной сегодня не было?

– Не было, Егор Алексеевич. Девочки звонили ей, но трубку она не взяла. Наверное, заболела, или… ну, мало ли…

– Говорите прямо, Светлана Валентиновна, – выпила и лежит дома пьяная.

– Татьяна Павловна ни разу не позволила себе в рабочее время.

«Ну, один-то раз точно позволила. – Егор вспомнил рассказ Натальи. – Но то, что ее нет на месте, в свете происходящего выглядит тревожно».

– Дайте мне ее адрес, возьму Федора, и съездим к ней, вдруг и правда случилось что-то скверное, может, ей помощь нужна, а Сорокин, как на грех, трубку не берет…

– А он же с Сергеем Николаевичем сегодня в Москву уехавши, у них там какое-то совещание, вот он и выключил сотовый. Пишите адрес, Егор Алексеевич. И правда, может, беда какая стряслась с Татьяной Павловной.

Егор надел куртку и позвонил Федору. До вечера еще далеко, но Билли-Рей, похоже, был прав, по одному им лучше не ходить. В офисе останутся Инна с Лунатиком, а они с Федором съездят к Рубахиной домой.

В кабинет заглянула главбух Куликова, Егор дружески улыбнулся ей:

– У вас какое-то дело, Ираида Андреевна?

– Дело, да. – Она положила ему на стол лист бумаги. – Я хочу уволиться, Егор Алексеевич. Тяжело мне все это уже, а на жизнь и пенсии хватит.

– Что так внезапно, Ираида Андреевна? – Егор изобразил удивление. – Мне сейчас совершенно некем вас заменить, ума не приложу, что делать без вас. Отказать я вам не могу, но две недельки побудьте с нами, поможете мне найти замену.

– Если можно, Егор Алексеевич, я бы хотела уже с завтрашнего дня…

– Нельзя. – Егор нахмурился. – Вы должны подготовить дела и передать их должным образом. Все это неожиданно, мне придется быстро искать вам замену, а специалистов такого уровня не так просто найти. Неделя, Ираида Андреевна, неделя – это все, в чем я могу пойти навстречу. За это время я найду замену, передадите дела – и вопрос закрыт. Ни о каком «завтра» речи быть не может, вы же не уборщица, а главный бухгалтер. Да вы и сами все понимаете не хуже меня. Что-то случилось, может, вам нужна помощь?

– Спасибо на добром слове, Егор Алексеевич. Нет, ничего не надо, просто я устала. – Ираида отвела взгляд. – Неделя так неделя, я понимаю.

Егор вышел из кабинета, запер дверь и спустился в холл – там его ждал Федор, держа в руке вязаную шапку. Егор вспомнил постоянные их с Инной препирательства вокруг злополучной шапки и засмеялся: у Федора не было ни единого шанса.

– Что смешного?

– Инна тебя с этой шапкой в покое никак не оставит?

– Куда там… перед Новым годом случился у меня отит, так она меня с тех пор перепилила напополам из-за этой шапки. Куда едем?

– К Рубахиной. – Егор открыл дверь на лестницу. – На работу не вышла, трубу не берет. Как-то неспокойно мне, а Сорокин, как на грех, куда-то запропал. Ну а одному ехать неразумно – мало ли, что там может оказаться, один в поле не воин.

– Я сейчас Дэну позвоню. – Федор достал телефон. – С ним будет проще. А то в прошлый раз нехорошо получилось.

– Дэн занят, только что Диму пытались убить.

Федор присвистнул:

– Я час назад звонил в больницу, узнавал, как он там. – Егор щелкнул замком сигнализации. – Дима тогда в себя не пришел, но был жив, и док сказал, что раны заживают. Убить его хотели, потому что он знает, кто угостил его наркотиком – тот же человек, который дал его Шаповаловой, а та передала Маше, велев отравить Верочку. Когда Дима очнется, он скажет, кто с ним пил в тот вечер и из-за чего его хотели убить. Надеюсь, медсестра выживет.

– Диму теперь будут охранять, я думаю. – Егор устало потер лоб. – Он один может указать на убийцу. Единственный свидетель, по сути.

– Это если он вспомнит. – Федор хмуро смотрит на дорогу. – Я вот в сомнении… когда Верочка очнется, вспомнит она меня?

– Федь, даже не думай о таком! – Егор посмотрел на его потемневшее лицо. – Она жива и рано или поздно проснется. И, конечно же, вспомнит тебя, и вы поженитесь – будет свадьба, она наденет белое платье и фату, ты будешь в смокинге, с цветком в петлице, у Патрика на шее бант…

– Мы сегодня решили Патрика контрабандой протащить к ней в палату. – Федор еще больше нахмурился. – Инна с Олеговичем не будет говорить – он, по ее мнению, толстокожий ретроград, не признает альтернативных методов, а во всем мире кототерапия применяется довольно успешно.

– Что применяется?!

– Кототерапия. – Егор вздохнул. – Ну, посмотрел я в Интернете. Когда больной долго в коме, ему котят запускают на кровать, они ходят, мяукают, урчат – и многие просыпаются. Я видел даже исследование, где ученый пишет, что урчание кошки действует на нервную систему человека очень благотворно.

– Я все понимаю, но Патрик – это не котенок, которого можно незаметно в кармане пронести. Как ты притащишь незаметно кота весом почти восемь килограммов, с хвостом в шестьдесят сантиметров? Куда ты его сунешь, чтоб незаметно было?

– Инна в сумку его усадит, есть у нас дома сравнительно небольшая дорожная сумка радикального леопардового окраса для суточных командировок. Мы уже примерили, Патрик поместится. Она не выглядит большой, пронесем его в ней.

– Так, понятно. – Егор засмеялся. – Вы уже все продумали. Что ж, свадьба, похоже, не за горами. Ох и напьюсь я за ваше здоровье – хоть и непьющий!

– Ты-то что с Инной?

Федор спросил это осторожно, вскользь, но Егор понял – он беспокоится об Инне, он привязан к ней и чувствует себя ответственным за нее. Несмотря на то что она обращается с ним как с ребенком, Федор понимает, что он – мужчина в доме.

– Я-то что… как она.

– Это да. – Федор вздохнул. – Вера все сокрушалась, что Инна не создала семью из-за нее. Хотя я думаю, что это не потому, просто Инне семья не нужна была. Но когда-то же станет нужна? Сначала я думал, что у них с Дэном получится, но оказалось, это не совсем те отношения. И вдруг у вас стало что-то получаться…

– Думаешь, получается?

– Боюсь вспугнуть. – Федор показал скрещенные пальцы – средний и указательный. – Видал? Держу за тебя. Мы с Верой всегда говорили: необходимо, чтобы у нее кто-то был… ну, кроме нас. Она же классная, Инка, если вдуматься. Просто очень самостоятельная, независимая, и с отношениями не умеет напрочь. Этому ты должен ее научить, а ты сам в этом чайник. Может, потому у вас и стало что-то получаться, что вы оба в этих делах – чайники. Вот и строите что-то свое, не опираясь на прежний опыт, которого нет. Как вы оба умудрились дожить почти до сорока лет и не получить никакого опыта, для меня загадка.

Егор знал, что Федор прав. Но тут он никак не мог повлиять на ситуацию – он шел на ощупь в темноте, держа за руку женщину, которую не хотел потерять. Они ступали осторожно, то и дело останавливаясь и возвращаясь на пару шагов назад. Но утром она делает ему бутерброды и кладет в портфель, и это наполняет его день светом. Он хочет, чтобы свет остался с ним, а без женщины, которая является его источником, такое невозможно.

– Я хочу быть с ней на любых условиях – кроме Дэна в ее постели. – Егор притормозил недалеко от нужного дома. – Не из-за ревности, а просто потому, что она мне дорога, а не что попало. А вот хочет ли она…

– Она, пожалуй, сейчас хочет только одного – вернуть Верочку. – Федор вздохнул. – Вся ее жизнь последние семнадцать лет строилась вокруг Веры. И если ты не станешь ее торопить, но будешь рядом, когда нужен, – я думаю, шанс есть. А Дэн… Егор, я ни хрена не понимаю в их отношениях, но я бы на твоем месте не сильно переживал из-за его присутствия в ее постели, это будет всегда, время от времени они просто затевают эти хороводы, но они ничего не меняют для них обоих. В какой-то момент у вас что-то пойдет в нужном русле, и Дэн останется в гостиной, а в спальне будешь только ты. Подумай об этом и не парься понапрасну. Дело не в сексе, а в нашем к нему отношении. Идиотский дом, скажи?

Они вышли из машины, припаркованной около высокого здания. Жилой комплекс «Лермонтово» – название гораздо лучше, чем сам дом, построенный за городским цирком. С одной стороны девятиэтажная общага, почти впритык придвинутая к новостройке, с другой – трамвайная линия. И цирк, закрывающий первые три этажа дома. Добавить сюда высоковольтную линию, проходящую рядом, и картина готова.

– Квартиры здесь продавались с большим скрипом. – Федор скептически осмотрел высотку. – Второй подъезд, восьмой этаж. Дэн сейчас подъедет, подождем.

Реутов прибыл на служебной машине.

– Снова головной боли мне добавить хотите? – Реутов хмуро посмотрел на них. – Ну, не вышла эта дура на работу, стоило тащиться сюда…

– Дэн, не в ее привычках не прийти на работу. – Федор, похоже, не слишком обращал внимание на настроение приятеля. – Она даже с гриппом приходит.

– Тогда пошли.

Консьержка, взглянув на удостоверение Реутова, кивнула и вернулась к вязанию. Егор подумал, что вдвоем с Федором они бы вызвали у старушки кучу вопросов, а так хватило кивка.

– Пешком я не пойду. – Федор нажал кнопку вызова лифта. – Дэн, у нас лифтофобия, знаешь?

– У меня бы она тоже появилась, если бы я вчера был с вами. – Реутов помрачнел еще сильнее. – Я тут узнавал… эксперты говорят, что трос был перерезан. А это не так легко, трос рассчитан на десять лет работы по поднятию тяжестей, и чтобы его перерезать, нужен специальный инструмент и немалая физическая сила. Понятно, что ни одна из подозреваемых баб на это не способна. Так что есть кто-то еще, тут Егор прав. Сколько у вас сотрудников-мужчин?

– Надо посчитать… – Егор призадумался. – Я приеду в офис и составлю список.

– Составь, обсудим. – Реутов первым вышел из лифта. – Квартиры здесь огромные, на коне гуляй, но дом расположен неудачно. Вот ее апартаменты, звоним, что ли.

Звонок звучит как гонг в буддистском храме, но за дверью тихо. Егор достает сотовый и звонит Рубахиной – где-то в квартире слышен звук сигнала, он узнает мелодию, это рингтон, который всегда звучит у Татьяны.

– Труба тоже в квартире. Дежавю? – Федор потянул на себя дверь, и она подалась. – Да тут не заперто, смотрите! Совсем как у Димы…

– Отойди. – Реутов достал пистолет и снял с предохранителя. – Вы оба идете за мной. А лучше вообще оставайтесь здесь.

– Еще чего! – Федор состроил гримасу. – Нет, мы с тобой.

– Тогда сзади. – Реутов открыл дверь и вошел. – Ни к чему не прикасайтесь.

Продвигаясь по коридору, Реутов заглядывал в открытые двери: в кухне пусто, в ванной тоже, в спальне и кабинете беспорядок, но никого нет. Егор с интересом осмотрелся. Квартира Рубахиной была такая же безликая и бесцветная, как ее хозяйка. Все стандартное, и на всем печать какой-то незавершенности – тут не хватало мягкой мебели, здесь – шкафа, вещи навалены, как попало, на диван и на пол.

– Стойте там. – Реутов выглянул из гостиной. – А лучше отправляйтесь назад. Теперь это дело полиции, нечего вам тут топтаться.

– Дэн! – Федор возмущенно вскинулся. – Хватит включать большого начальника, что ты там нашел? Я хочу посмотреть.

– Хочешь посмотреть? – Реутов оторвался от телефона. – Иди, смотри. Но потом не обижайся, когда ночью спать будет неуютно.

– Ну, да, один ты криминалистику изучал. – Федор вошел в комнату. – Ну, надо же, как это у нее получилось?

Егор вслед за Федором заглянул в гостиную. Новая корпусная мебель, диван и кресла – из дорогого салона, подобранные со вкусом. Между ними – дубовый резной столик, заставленный бутылками с дорогой выпивкой, пастельного цвета ковер на полу и шторы в тон. Это, пожалуй, единственная комната в доме, которую хозяйка нашла в себе силы завершить, что говорило о ее зависимости от чужого мнения.

Одно только портило гостиную – сама хозяйка. Она стояла на коленях, опустив посиневшее лицо вниз, от ее шеи тянулась веревка, зацепленная за ручку балконной двери.

– Разве можно так повеситься? – Бессердечный Федор с интересом рассматривал мертвую, а Егора замутило. – Странгуляционная борозда соответствует направлению веревки, но чтобы так себя удушить, нужно очень хотеть умереть. Записки нет?

– Нет. – Реутов нахмурился. – Эксперты скажут точнее, но не похоже, что здесь был кто-то еще. Сейчас приедет следственная бригада, вас спросят, что вы здесь делаете и почему решили приехать сюда. Как и то, зачем вызвали меня – район не мой, нужно обосновать мое присутствие. Уголовные дела, надеюсь, объединим – если по факту ее смерти вообще будет открыто уголовное дело, а дальше посмотрим. Федор, я же сказал, ничего не трогай!

– Я не трогаю. – Федор отдернул руку от какого-то предмета на столике. – Посмотри, какая штука интересная.

На столике между бутылок стояла не то пепельница, не то декоративная ступка – маленькая, литая, даже на вид очень тяжелая, выглядевшая скорее как шар с углублением.

– Медная, гладкая, тяжелая. Не выглядит орудием убийства. Такие мастерили на заводах когда-то, у нас дома была похожая. Дело не в красоте исполнения, а в самом металле – экзотика типа, чистая медь. – Федор осмотрел ступку. – Вымыта, окурков нет, хотя Рубахина курила. Вот рядом другая пепельница, полная окурков.

– А эта выглядит, словно ее сюда специально поставили, чтоб мы нашли. – Реутов достал сотовый. – Вызову своих ребят и нашего эксперта, попробуем люминолом обработать.

Егор вышел из комнаты и отвернулся, стараясь не слушать их разговор. Его мутило, и он так хотел кофе, что готов был бежать отсюда до ближайшего кафе.

– Опросим консьержку, узнаем, кто приходил. – Реутов чувствовал себя в своей стихии. – Егор, ты где? Ни к чему не прикасайся, слышишь? Иначе неприятностей потом не оберемся. Похоже, приехали…

Егор слышит, как лифт гудит в шахте – действительно, приехала полиция.

Больница встретила их освещенными окнами. Втиснувшись на стоянку, Лунатик припарковался.

– Вытряхивайтесь. – Он покосился на Патрика, спокойно сидящего в сумке, которую Инна держала на коленях. – Сумку-то закрыть придется, а то зверь того и гляди буянить начнет, и пропало дело…

Инна вздохнула и погладила Патрика по голове. Егору снова показалось, что кот все понимает, потому что он послушно улегся и Инна закрыла замок сумки.

– Надо же… – Лунатик покосился на них. – Этот чувак себе на уме, говорю вам. Идите, я вас в машине подожду.

– Нет, Сань, ты же наше секретное оружие. – Инна дотронулась до его руки. – Ты только не обижайся, пожалуйста…

– Какие обиды. – Лунатик засмеялся. – Думаешь, они все так будут пялиться на меня, что не заметят, что вы в палате станете делать?

– Ну, да. – Федор смущенно засопел. – Сань, это не потому, что мы… а просто люди так на тебя реагируют, и это может помочь, но если ты против…

– Ты что, чувак, да я в восторге. – Лунатик выскочил из машины и подпрыгнул на месте. – Идем, ребята, развлечемся – сегодня в больнице внеплановый Хэллоуин, ведьма и кот у нас есть, головы Джека только не хватает.

Они решили ехать на внедорожнике Лунатика, потому что в его просторный салон все поместились совершенно свободно. Патрик всю дорогу заинтересованно смотрел в окно – судя по всему, путешествие его не взволновало.

– Он привык ездить, мы раньше с ним много путешествовали. – Инна осторожно несет сумку, не доверив ее никому. – Главное, чтобы он понял, чего мы от него хотим.

– Ин, Патрик умный. – Реутов нахмурился. – Но затея ваша глупая. Увидит Олегович – скандал будет, это же все-таки больница.

– Вот потому я вас и тащу с собой, чтоб вы отвлекали персонал и Олеговича купировали, если что. – Инна посмотрела на них. – Ребята, я понимаю, все это выглядит глупо, но… Это просто шанс, и я должна его использовать!

В глазах ее кричит отчаяние, и у Егора сжалось сердце. Она живет с этой болью уже год. В каком адском котле она кипит, ежедневно вспоминая, как пьяная толпа улюлюкающих подонков топтала ее девочку – опоили, унизили, изнасиловали, разрисовали маркером тело? А она каждый день ходит в офис и смотрит на них, надеясь, что выпадет шанс поквитаться. Егор представить не мог этой ярости, а Инна с ней живет, и ярость ее не утихает, как не утихает и боль – Верочка никак не просыпается.

– Идем. – Егор взял ее за руку. – Надо попробовать. Вдруг поможет.

Они поднялись на этаж, вошли в отделение. Лунатик шел по коридору, разрезая его своим плащом, трость блестела в его руке, а черные волосы закрыли половину лица. Он выглядел как демон, вырвавшийся из недр ада, состроив вдобавок подобающее случаю выражение лица. Сам Жнец пожаловал, трепещите, смертные!

Это было бы чертовски смешно – такой диссонанс между больничным коридором и Лунатиком, шагающим по нему, а глаза медсестер круглые и испуганные, и дежурный врач, застывший на полдороге к палате, словно время замерло, – все было бы смешно, если бы не девушка, уже год лежащая неподвижно в палате, притаившаяся где-то во тьме своего сознания, не желающая возвращаться в мир, где так страшно.

Инна с Федором вошли в палату, а они остались. Реутов вернулся к стойке, где медсестры никак не могли выполнить команду «отомри», и завел с ними разговор, а Лунатик заинтересованно осмотрелся. Егора всегда поражало, как уживается в этом двадцатисемилетнем парне такая жажда жить, такая готовность удивляться новому, радоваться тому, чему люди отвыкают радоваться лет в тринадцать, детская непосредственность – и то, кем он на самом деле являлся. Возможно, что-то никак не состыковывалось внутри него самого, и он решил не примирять две части своего «я», потому что результат его не устраивал.

– Смотри, Купер.

Инна открыла сумку и выпустила Патрика. Кот принюхался к незнакомым запахам, но привлекла его внимание девушка на кровати. Конечно, Патрик бывал в Вериной комнате, знал ее запах и почуял его.

Кот вскочил на кровать и прошелся по краю, аккуратно переступая лапами через провода. Добравшись до головы Веры, он коснулся носом ее щеки, потом потерся головой о подбородок. Сев копилочкой рядом с подушкой, он тронул лапой ее волосы, нос, снова потерся о щеки – Патрик явно понял, что он должен делать.

– Я тебе говорю, Купер, этот чувак с хвостом – представитель разумной расы, какого-то инопланетного разума, я это сразу понял. Он только притворяется неразумным, но плохо. – Лунатик, не отрываясь, смотрит сквозь стекло. – Кстати, я разобрался с эхом.

– Разобрался? – Егор заинтересованно взглянул на Лунатика. – И что ты выяснил?

– Хитрая вещь – это эхо. – Лунатик дернул кольцо в носу. – Ложный след, прокси, а сводится все к чему? На почту разных людей приходили письма, которые на самом деле были не совсем письма. То есть они приходили на самом деле не от тех людей, которые значились отправителями. Эти письма были присланы с разных айпи и электронных адресов, но маскировались под адреса ваших сотрудников. Получаешь ты, например, письмо: встретимся там-то и тогда-то – от Инны, например. А она ни сном ни духом, она это письмо не отправляла, но в ее «Отправленных» оно есть – кто-то вошел в систему, замаскировав свой сигнал под нее, взломал ее почту и отправил тебе письмо. След остался, эхо – задвоился сигнал, но выявить это может только тот, кто это проделал. Точно так же взламываются странички в соцсетях – признаков взлома нет, система не реагирует. Ну, и смс-сообщения тоже, с этим сложнее, надо взламывать базу оператора.

– И кто это мог сделать?

– Чувак, это я могу сделать. – Лунатик вздохнул. – Но я не делал. А так… есть в Америке один очень крутой чувак, недавно взломал базу Пентагона, сейчас он на них работает. Они решили, что сажать его – только ценный человеческий ресурс переводить. В Австралии есть одна дамочка, та даже корабль пришельцев взломает, если захочет, но она здесь не при делах. А у нас, кроме меня, есть еще один кадр – на нашем хакерском форуме ник у него Макс. Он очень хорош, может, даже лучше меня – фантазии у него больше.

– Ты с ним знаком?

– По хакерскому форуму – конечно, лет семь уже знакомы. – Лунатик запустил пальцы в свою шевелюру. – Но ты пойми, хакеры – это особенный народ, они светиться не любят, посиделок в парке не устраивают. Так что – нет, лично Макса я не знаю, никогда не видел и не говорил с ним даже по телефону, но очень хотел бы познакомиться, он реально крутой чувак. Вот он запросто мог все это проделать, но тут дело вот в чем…

– Что, Сань?

– Такое он ни за что не стал бы делать за деньги. Я покажу тебе то, что нарыл на мыле и в телефонах твоих сотрудников – это интересно. И если он это сделал, то сделал как что-то личное. А главное, доказать это будет невозможно, в суд ты эхо не потащишь, оно вообще при обновлении системы чистится, скриншот ты с него не сделаешь, это же сигнал, а не документ, а в итоге, кроме эха, больше никаких доказательств.

– Ты о чем, Сань?

– Ты поймешь, когда я тебе покажу. – Лунатик снова посмотрел в окно палаты. – Смотри, что делает! Я говорю, у него в башке полно первоклассных мозгов.

Патрик осторожно ходил по кровати Веры, трогая ее руки, задевая хвостом шею, терся о ее щеки – и, видимо, урчал, как трактор. Его экзотическая шубка красиво переливалась в свете ламп, а Инна с Федором замерли, вглядываясь в лицо Верочки. Вдруг Инна вздрогнула и на что-то указала Федору, и они прижались друг к другу, снова всматриваясь в лицо лежащей Веры.

– Думаешь, сработает? – Лунатик с надеждой смотрел сквозь стекло. – Я бы точно проснулся, тут кто угодно проснется.

– Она не спит, вот в чем беда.

Они обернулись – знакомый врач стоял за ними и смотрел на происходившее в палате. Егор едва удержался, чтобы не постучать по стеклу, но врач смотрел задумчиво и совершенно спокойно. Скандал он затевать, похоже, не собирался.

– Я читал о такой терапии. – Олегович посмотрел на Лунатика и улыбнулся. – Кстати, вот это кольцо в вашем носу – причина хронического воспаления в пазухах носа. Ведь вас беспокоит насморк и гайморит?

– Ну да. Я капли капаю…

– Не помогут. А вот вынете кольцо и позволите отверстию зарасти – насморк будет вас беспокоить не чаще, чем остальных людей.

– Почему?

– Отверстие усиливает приток воздуха, а кольцо металлическое, дополнительный источник холода. И, поскольку большую часть года у нас холодная погода, в итоге она является причиной хронического насморка и сопутствующих заболеваний. А так, безусловно, выглядит художественно. Так о чем я хочу сказать – Вера не спит, она в коме. То есть некие связи в ее мозге повреждены, и она не может вернуться. Кое-кто использует кошек, чтобы позвать таких больных – бывают и успешные случаи, кошки очень своеобразные существа, до конца не изученные… Ну а впрочем, что у нас до конца изучено? Мы знаем катастрофически мало, да… Что за зверь? Оцелот? Нет, для оцелота мелковат…

– Марги. – Егор с опаской покосился на врача. – Американская длиннохвостая кошка. Он комнатный, чистый, все прививки есть!

– Хорош, стервец, и дело свое знает. – Врач вздохнул. – Ладно, я к ним войду все-таки. Нехорошо, если я не понаблюдаю эту терапию сам.

– Так вы думаете, что есть шанс?

– Шанс не хуже остальных. Кто знает, на что она среагирует. Может, как раз на кота, это вполне возможно.

Егор с Лунатиком переглянулись – похоже, зря Инна честила врача ретроградом.

18

– Я клянусь, у нее шевельнулись пальчики! – Инна прижала к себе Патрика и уткнулась в его шею. – Я видела… Федь, ты же сам видел.

Слезы покатились по ее щекам, и Лунатик, покосившись на нее с опаской, произнес:

– Ты… это… не реви, я за рулем все-таки. Я нервничаю, когда кто-то плачет.

Инна молча отвернулась.

– Я тоже что-то такое видел. – Федор, молчавший от самой больницы, наконец решил поддержать разговор. – Вроде бы она шевельнула пальцем. Патрик старался как мог. Олегович тоже ничего не сказал – пощупал пульс, посмотрел приборы и разрешил снова принести Патрика. Ин, по-моему, мы на верном пути.

Инна отвернулась, уставившись в окно, а Патрик, вдруг встревожившись, поставил лапы ей на плечи и потерся головой о щеку.

– Я просил тебя не плакать! – Лунатик нервно ерзает за рулем. – Движ такой, каша сплошная на дороге, а ты меня нервируешь!

– Я не плачу.

Голос у Инны совершенно обычный.

– Ты мне врать можешь, сколько угодно, я доверчивый, – а вот кота не обманешь. – Лунатик протянул руку и дотронулся до пятнистого бока Патрика. – Да, настоящий зверь, ничего не скажешь… Вот ведь жалость какая, что не приживаются они у нас, я бы себе такого завел.

– Не приживаются, холодно им здесь. – Федор о чем-то думает, и явно не о чем-то веселом. – Может, и не показалось мне…

– Я видела. – Инна упрямо нахмурилась. – Вот как хотите, но она шевельнула пальцем. Завтра снова привезу ей Патрика, сами увидите, что я права! Мы вытащим ее, никуда она не спрячется от нас, да, звезда моя?

Марги прищурился, глядя на пробегающие мимо фонари. Похоже, путешествие не доставило ему ни малейшей тревоги или дискомфорта. Егор и раньше замечал, что Патрик всегда старается быть рядом с Инной – куда бы она ни шла, кот следовал за ней. А сейчас он спокойно сидел у нее на руках и немигающим взглядом смотрел в окно, опровергая все мифы о том, что кошки привыкают не к людям, а к месту. Патрик всем своим видом давал понять, что его место там, где находится его человек, и он доволен, что его взяли на эту прогулку.

Они вошли в прихожую, и Инна отпустила Патрика. Тот мигом вскарабкался наверх и пошел по балкам куда-то в глубь дома – проверить, все ли в порядке.

– Поговорить надо. – Реутов сегодня весь вечер хмуро молчал. – Инка, пожрать что-то есть? Целый день на печенье.

– Суп есть вчерашний, почти целая кастрюля, голубцы я утром навертела, нужно только соусом залить и в духовку поставить минут на двадцать, соус на плите в кастрюльке. Ну, и печенья купили, салат из языка утром порезала, заправим, а если чего особенного хочешь – я приготовлю.

– Еды хватит, отдыхай. – Реутов неожиданно привлек ее к себе и обнял, уткнувшись в волосы, и Егор замер у порога. – Ин, вот что делать?

– Снова с Маринкой поругался?

– Не то слово…

– Забей, утрясется. – Инна погладила его щеку. – Идем, поедим, поговорим – от сердца и отляжет. Не переживай, солнышко.

Реутов молча поднялся по лестнице, а Инна завозилась с застежкой сапога.

– Егор, посмотри, что там застряло…

Ему очень хотелось сказать – пусть Реутов смотрит, раз тискаешься с ним и он у тебя солнышко, но, взглянув на лицо Инны, смолчал. Она не придала никакого значения сцене, что сейчас разыгралась – ну, подумаешь, обнялись. И Егор почувствовал себя дураком – едва не закатил скандал, а ведь она даже не поняла бы, по какому поводу!

– Спасибо, малыш. – Инна сбросила сапожки и пошла к лестнице. – Идем, переоденемся, и пора ужинать. Устал?

Похоже, она абсолютно уверена, что он идет за ней, и Егор, конечно же, шел, как привязанный, не мог не идти.

– Я устал от происходящего. – Егор решил сделать вид, что все в порядке. – Слыхала о Диме и о Рубахиной?

– Да, Федька рассказал. Странная история. Ну, с Димой ясно, он свидетель, он не должен заговорить. А вот Рубахина… С чего бы ей вешаться?

– Мало ли. Она пила, а алкоголики, сама знаешь, народ нестабильный.

Они поднялись по лестнице, и вдруг оказалось, что ее ладошка в его руке. Они одновременно посмотрели на свои руки и засмеялись. У Егора отлегло от сердца – Федор прав, похоже, их с Дэном тисканья можно в расчет не принимать, ну так они общаются, что ж теперь бросать женщину, с которой он собирается познакомить Стаю? И вообще прожить с ней остаток жизни? Да ну, глупости. А ведь мог сейчас потерять ее – просто закатив глупейший скандал.

Зазвонил его сотовый, Егор узнал номер – это Серега Маслов наконец соизволил появиться.

– Привет, Егор, ты дома?

– Да.

– А чего в окнах темно?

Какую-то секунду Егор не понимал, о чем речь, потом засмеялся – он дома, конечно, только не у себя! Надо же, до чего глупо вышло.

– Извини, Серега, я сейчас живу не там.

– Ловок ты, брат. – Маслов фыркнул ему в ухо. – Так где ты? Мне поговорить надо, давай поужинаем где-нибудь, я жрать хочу – мочи нет.

– Скажи ему, пусть сюда едет, еды хватит на всех. – Инна состроила Егору гримаску. – Нечего тебе по темноте шастать.

– Что там тебе говорят?

– Серег, приезжай к нам, у нас тут суп, голубцы, салат, печенье есть. – Егор посмотрел вслед удаляющейся Инне. – Мы только-только в дом зашли, ужинать собрались, и снова ехать… а разговор есть.

– Идет, говори адрес.

Хозяйственный Федор уже поставил на плиту кастрюлю с супом и засунул в духовку блюдо с голубцами, залитыми соусом.

– Показываешь себя с выгодной стороны перед будущей тещей? – Лунатик ловко нарезает хлеб. – Теща у тебя, брат, что надо!

– А то. – Федор засмеялся. – Вот Верочка вернется, будет лето, сядем в саду, шашлыки затеем, Патрик на птиц будет охотиться – ужасно хищная скотина, ты не представляешь, до чего доходит – висит вниз головой и поджидает, потом только лапой – цап! – и все, полетели перья. Но тут он, конечно, в своем праве, на то он хищник.

Реутов достал из погреба вино и готовил его со специями. Егор вспомнил – Инна любит вино, пряно пахнущее заморскими краями и неведомой жизнью, которую она хотела бы узнать. Ему нужно научиться вот так подогревать для нее вино, раз Реутов это умеет…

– Корицы совсем немного клади, и гвоздики чуток, перца на кончике ножа, если красный. – Реутов, словно угадал его мысли, кивнул на коробку со специями. – А вот имбиря – целую ложку, она его любит. И не всю бутылку грей, а смешивай специи с ложкой сахара, потом вливай стакан вина. Без сахара все эти порошки просто всплывут комками. Ну, вот, залил и подогреваешь в турке до кипения. И вливаешь обратно в бутылку, понял?

В дверь позвонили – видимо, Маслов подъехал, звонок на воротах слышен в доме.

– Я открою! – Инна посмотрела на экран наружного наблюдения. – Ребята, приехал Большой Человек, все сделали реверанс и посыпали головы пеплом.

Она нажала на кнопку, калитка открылась, и Серега Маслов прошел по двору, держа в руках коробку конфет и большой букет.

Когда он оказался в передней, Егор вышел ему навстречу, встав рядом с Инной. Точно так же они с Полиной когда-то встречали гостей, но на этом сходство закончилось. Перед приходом гостей Полина всегда наряжалась в какие-то немыслимые наряды, долго накладывала макияж, часами репетируя перед зеркалом выражение лица. А Инна оделась в домашние брюки и клетчатую рубашку, даже макияж смыла – она же дома.

Увидев ее, Маслов опешил, но потом, взяв себя в руки, вручил ей букет немыслимой красоты и конфеты:

– Это вам.

– Все, Егор, я тебя бросаю. – Инна вдохнула запах свежих цветов. – Какие цветы! Спасибо, именно цветов мне сегодня очень хотелось весь день.

Маслов попятился – в переднюю вышел Патрик. Егор ухмыльнулся – точно так же пятился он сам, когда впервые увидел марги.

– Патрик, звезда моя, идем со мной! – Инна, приветливо улыбнувшись Маслову, побежала в столовую, и Патрик ринулся за ней. – Феденька, где наша красная ваза?

Егор принял у Маслова куртку, внутренне потешаясь над его озадаченным видом и думая о том, что станет с его приятелем, который войдет в столовую и увидит, какая там собралась компания. Маслов не слишком изменился с годами – все тот же светлый ежик волос на голове, веселые зеленоватые глаза в коротких светлых ресницах, твердый подбородок и тонкие губы. Он стал, пожалуй, жестче – но это понятно, а вот барского зазнайства в нем не появилось вовсе, и это Егор очень в нем уважал. Слишком часто он видел, во что превращаются люди, заработав немного денег.

– Ловок ты, брат. – Маслов толкнул его локтем, как бывало когда-то. – Быстро ты эту даму охмурил, не терял времени зря. Хороша, одобряю. Это ее дом?

– Ее. – Егор вздохнул. – Идем, руки помоешь, ужинать пора.

– Не поверишь, жрать хочу – в глазах темно, домой заехал, а моя с подружками на каком-то не то пати, не то еще где у черта на рогах сиськами трясет, в холодильнике одни сырые овощи и обезжиренные йогурты, будь они неладны. – Маслов принюхался. – Пахнет, как дома. Помнишь, какие мать голубцы готовила?

– Мне ли не помнить. – Егор улыбнулся, вспомнив их детство и маленькую кухоньку в Серегиной квартире, где они наперегонки поедали голубцы и прочие вкусные вещи, которые тетя Валя готовила для своего Сереженьки. – Инна тоже голубцов навертела, идем, познакомлю тебя со всеми. Как там мать?

– Нормально. Купил им с отчимом путевку на Кипр, уехали на две недели – мама зимой болела, а там тепло, море, пусть греется, что ей в промозглом Питере сидеть. Так с кем ты меня еще хотел познакомить?

– Сереж, ты только не сильно удивляйся и не руби с плеча. Там все по делу будет – по нашему делу, увидишь.

– А я вообще не любитель рубить с плеча, брат. Это ты у нас мастер таких трюков, если уж что отрезал – то все, насмерть, без возврата, а я нет. – Маслов вошел в освещенную столовую. – Добрый вечер честной компании.

Честная компания выглядела весьма живописно: Инна, поправляющая цветы в вазе, другой рукой отбирающая у Патрика шелестящую оберточную бумагу, Реутов с ложкой и серебряной туркой, в которой подогревал вино, Федор в фартуке, с прихватками в руках, вынимающий из духовки голубцы, покрытые расплавленным сыром, и Лунатик, одетый по-домашнему – в черные кожаные штаны и майку с черепом, весь в татуировках, с ножом в руке, – резал ветчину.

– Отлично пахнет у вас. – Маслов даже глазом не моргнул, ничем не выдав своего удивления. – Суп грибной?

– Грибной, с куриными клецками и кинзой. – Федор поставил супницу на стол. – Садитесь, есть хочется просто неприлично.

Они ели суп, и голубцы тоже, отдали должное салату, хвалили хозяйку и дружно протестовали, когда Инна угощала Патрика ветчиной, и хохотали, когда кот, исхитрившись, стянул несколько кусков прямо со стола, утащил их к себе наверх и принялся там терзать добычу.

Потом Реутов разлил вино, открыли конфеты, принесенные Масловым, Федор притащил чайник и расставил чашки. Ни дать ни взять – давние друзья, привыкшие вот так собираться и проводить время вместе. Но это было не совсем так, и Егор понимал, что сейчас придется начинать неприятный разговор.

– Ин, не могла бы ты распечатать отчет, что я тебе прислал?

– Сейчас сделаю. – Инна вышла, и Патрик потянулся за ней.

– Ты решил еще чем-то меня удивить? – Маслов ухмыльнулся, видя замешательство Егора. – Прямо здесь говорить будем?

– А мы все тут в теме, чувак. – Лунатик пододвинул ему чашку с чаем. – Сахар?

– Спасибо, я так. – Серега даже глазом не моргнул, услышав такое обращение. – Так что ты мне расскажешь, Егор? Что за кровавая вакханалия происходит у тебя?

– Ну, происходить-то это стало скорее у тебя, Сергей Николаевич. Егор так, на раздачу слонов попал. – Инна внесла в столовую пачку теплых листов, на которых был отпечатан отчет Витковской. – Вот, изволь посмотреть, а потом мы дорисуем остальную картинку.

Маслов принял у нее из рук бумаги и молча стал просматривать одну за другой. Отчет Витковской он прочитал последним.

– Это кто у тебя поработал?

– Моя давняя знакомая Ольга Витковская, слыхал о такой? – Егор кивнул на бумаги. – Ее репутация тебе известна. Я поднял документы из архива – все так, как она описала. И длится это уже минимум пару лет.

– Вот дьявол… – Маслов огорченно посмотрел на собравшихся. – А ведь я чувствовал: происходит что-то не то. Потому и нанял тебя, Егор, – нужен был, во-первых, профессионал, знающий эту кухню как свой карман, во-вторых – человек со стороны. А тут как раз у тебя обстоятельства сложились, вот я и… Дьявол, что ж теперь делать?

– Я пытался выловить Бирюкова, но он не берет трубу, на работе его нет, а домой к нему ехать – нужен Сорокин, и его второй день не могу найти ни по телефону, ни в офисе…

– Понимаю. – Маслов опустил голову, задумавшись. – Хрен его знает, как лучше поступить. Может, пусть полиция этим занимается? Так ведь сраму не оберешься…

– Сереж, расскажи, что ты думаешь. – Инна долила ему чаю и погладила по руке. – А мы уж что-нибудь вместе сообразим.

– А что рассказывать? Ты нашу структуру знаешь: шесть торговых фирм, две – с филиалами, завязанные на два производства, ну и склады, конечно, автопарк тоже. Торгуем своим продуктом, держим дистрибьюцию, имеем сеть своих магазинов и грузим несколько других сетей. При этом каждая из фирм – отдельное юрлицо со своим Уставом, директором и коллективом. Офисное здание пока снимаем, свое только собираемся строить. Хотели в Питере замутить это дело, посчитали – дорого получается, земля в черте города стоит баснословных денег, за городом – и даром не надо. А здесь, в Александровске, гораздо дешевле, и ездить недалеко. Кроме меня, еще трое собственников: Малышев, адвокат известный, Трегубов, занимается производством, и Савицкий, он, собственно, все это и придумал. Правда, живу здесь только я. Такая вот структура, по налогам нам так легче работать, и если кто выйти соберется, то не смертельно окажется. И все это работало семь лет, а вот в последние года два накладки появились: не то продажи упали, но спрос не упал, авария на производстве, потом один склад сгорел, дальше – больше: по документам все хорошо, но я же вижу, что дело рушится на глазах, а понять не могу, в чем причина.

– Почему ты не нанял Витковскую?

– По причине своей глупости, Егор. – Маслов отхлебнул чаю и вздохнул. – Думал – что я ей скажу? В документах все чисто, а ощущение мое – это так, к делу не пришьешь. Остальные партнеры особо не тревожились. Потом в прошлом году случилась беда на твоей, Егор, нынешней фирме.

– Слышал.

Егор не хочет, чтобы Маслов развивал эту тему – тогда надо говорить об Инне и Федоре, а он не готов. К хищениям они отношения не имеют, остальное Маслова не касается.

– Ну, вот. Я присмотрелся тогда к коллективу, и показалось мне, что отношения там, мягко говоря, сложились странные. Советовался с Сорокиным, он говорит – недоставало нам, Сергей Николаевич, в бабьи разборки встревать. Я подумал – может, и правда… но пригласил инструктора, проводились тренинги по созданию командного духа, и все прочее. А потом Попов погиб. Я тебе не стал говорить – думал, какая разница… Ну а теперь все покатилось: сначала девушка эта, Маша – ну, ладно, можно предположить, что пьяная с крыши упала. Но Шаповалову кто-то убил, тут уж на несчастный случай не спишешь. И с Димой очень странно получилось, полиция говорит, что кто-то пытался инсценировать самоубийство. А теперь еще и покушение в больнице, вообще ни в какие ворота. Теперь вот Таня Рубахина…

– Кстати, о Рубахиной. – Реутов решил, что пора поделиться тем, что он знает. – Экспертиза показала, что на момент смерти в ее крови было столько алкоголя, что она никак не могла осуществить то, что было сделано, а именно: завязать петлю, закрепить ее, встать на колени, как она встала. То есть в момент смерти она была настолько пьяна, что вряд ли вообще находилась в сознании. Хотя на веревке обнаружена только ее ДНК, чужих отпечатков в квартире нет, но эксперт готов съесть свою шляпу, уверяя, что она не могла сама все это проделать.

– Ты хочешь сказать, что у нее кто-то был и ее повесил? – Егора снова замутило, когда он вспомнил синюшное лицо Рубахиной.

– Да. Кто-то все это с ней сделал, кто-то очень аккуратный, и он в курсе некоторых тонкостей криминалистического анализа и знает, что будет искать эксперт – ДНК на веревке, странгуляционную борозду на шее, отпечатки.

– Ну, это теперь каждый школьник знает. – Федор ухмыльнулся. – В Интернете полно информации, кто хочет, тот найдет.

– Может, ты и прав, – согласился Реутов. – Теперь второй интересный момент. Помните медную болванку на столе у Рубахиной?

– Ну, да. – Федор кивнул. – Самоделка.

– Да, самоделка. – Реутов ухмыльнулся. – Такие самоделки клепали на нашем заводе цветного литья из остатков металла. Она не цельнолитая, а состоит из двух частей, пригнанных друг к другу очень плотно: снаружи медь, внутри бронза. Но там есть микрощель, и вот как раз в ней наши эксперты выявили остатки крови, и эта кровь принадлежит Шаповаловой. Мы нашли искомый тупой тяжелый предмет, самое распространенное орудие убийства.

– То есть убийца хотел все обставить так, словно это Рубахина убила Шаповалову?

– Да. – Реутов подлил себе кипятка. – Некто хотел, чтобы мы думали, что Татьяна убила Шаповалову и повесилась от угрызений совести. На предмете нами обнаружены отпечатки пальцев и ДНК одной Рубахиной.

– Это значит только, что она держала его в руках. – Инна презрительно щурится. – Но для полиции этого должно было хватить.

– И хватило бы, если б дело вел не я. – Реутов допил чай и отодвинул чашку. – Смотри, какая картина получается: кто-то опоил вашего сисадмина, уложил его в ванную и перерезал ему запястья. На виду, на полочке в ванной, оставил пузырек с тем же наркотиком, которым год назад опоили Веру Никитину, и письмо, напечатанное на принтере, с единственной фразой: мне очень жаль. То есть как бы указав нам на того, кто это сделал – и кто, возможно, изнасиловал Веру. Все, кто знает Диму, в один голос твердят – он этого сделать в принципе не мог. Мы проверили его, наш психолог даже профиль составил – нет, Дима не делал этого с Верой, не тот он человек, понимаете? Нет мотива, ни сексуального, ни какого-то иного. Вера ему нравилась, но не больше остальных девушек, он не был на ней зациклен, а Попов и Влад Куликов – были. И характер порезов на запястьях у Димы говорит о том, что их наносил не он сам, и письмо мог склепать любой. Экспертиза установила, что письмо было отпечатано не на том принтере, что находился в квартире потерпевшего. Это тоже несколько подмывает версию о самоубийстве, даже если отбросить характер порезов. Нет, кто-то другой там был, и это знакомый, которого Дима угостил чаем или кофе. Этот человек сидел с ним, разговаривал, пил чай, а потом, воспользовавшись тем, что Дима всегда одним глазом в компьютере, подлил ему наркотик. Когда Дима вырубился, этот человек подложил заранее приготовленное письмо и бутылочку с веществом, втащил сисадмина в ванну и перерезал ему запястья. И жив Дима только потому, что вам взбрело в голову задать ему пару вопросов, Инна не захотела ждать утра. И этот же человек, узнав, что сисадмин жив, попытался добить его, потому что он мог нам сказать, кто убийца, а что покушение не удалось, это счастливый случай. Дима пока в коме, к нему приставлена охрана, и для нашего убийцы он недосягаем. Теперь об убийстве Шаповаловой. Понятно, что это сделал тоже кто-то свой, к кому она пришла на встречу и спокойно повернулась спиной, не чуя опасности. Тут же нам подсовывают труп Рубахиной – и орудие убийства у нее в квартире. Дело можно закрывать: вот убийца, не выдержала мук совести и повесилась. Кого искать, все на виду. И это было бы очень похоже на правду, если бы не покушения на Казакова – сначала автомобиль, потом лифт.

– Покушения? – Маслов посмотрел на Егора. – Когда?

– Сереж, я с Сорокиным говорил, он сказал, что доложит тебе. – Егор вспомнил звук рвущегося троса и поежился. – А с лифтом ерунда какая-то получается. Ведь в него мог сесть кто угодно.

– Не мог. – Лунатик подергал себя за серьгу. – Все ушли к тому времени, остались только мы.

– Но кто мог это знать? – Егор пожал плечами. – На нашем этаже еще с десяток офисов находится, в лифт мог войти кто угодно.

– Тот, кто смотрел на экран камеры слежения, видел, кто входит в лифт.

– Но у нас около лифта нет камеры. – Егор удивленно посмотрел на Лунатика. – Наш офис ими не оборудован, зачем?

– Как это – нет? – Лунатик уставился на него. – Купер, у вас камера прямо над входной дверью, и недалеко от лифта тоже есть, обзор небольшой, только площадка перед кабиной, но есть. Я хакнул ее и посмотрел, что она видит. Та, что в холле, видит всех входящих и выходящих, та, что у лифта, видит площадку около него. Установлена не так давно, судя по наполненности памяти – пару дней назад, я бы сказал.

– Не может этого быть.

– Купер, ты меня не для того позвал, чтоб я тебе сказки рассказывал. – Лунатик даже забыл о субординации, если вообще когда-то о ней помнил. – Камеры новые, установлены недавно, спрятаны неплохо, заброшены на сервер, но картинку видит тот, у кого есть экран, это чей-то смарт. Я хакнул то, что было записано в тот день, когда упал лифт, четко видно, как выходят сотрудники, потом мы трое ждем тебя в холле, потом стоим у лифта, он поднимается. Картинку я сохранил на всякий случай, потому что ее уже нет – тот, кто просматривал, стер ее.

– Он понял, что ты видел ее?

– Нет, меня он обнаружить не мог. А я его мог, но я не знал, что ты не в курсе насчет этих камер. Я думал, у вас безопасность такая.

– Что ты еще обнаружил?

– Я же говорил – я расшифровал эхо. – Лунатик ухмыльнулся. – Тот, кто это проделал, хорош – но я тоже хорош. Я его поймал.

– Кто-нибудь мне объяснит, о чем речь? – Маслов нахмурился. – Я недостаточно просветлен для таких откровений.

– Чувак, выпей вина и внемли. – Лунатик широко улыбнулся. – Я тут Егору рассказывал и могу повторить, но лучше покажу.

Он достал свой ноут и включил его, пальцы забегали по клавиатуре.

– Скажи мне свой номер телефона.

Маслов продиктовал, глядя, как Лунатик открывает какие-то окна, сменяющие друг друга.

– Ок, а теперь смотри.

Телефон Казакова пискнул, сообщив о новой эсэмэске. Он нажал кнопку приема. Эсэмэска была от Маслова: Егор, давай выпьем водки и пойдем снимем телок.

– Подожди! – Сергей вырвал у Егора его телефон, потом открыл свой. – Не может быть! Я не посылал этого!

– Да? – Лунатик засмеялся. – А вот оператор будет клясться и бить себя пяткой в грудь, что посылал. Потому что на его сервере это сохранилось.

– Но… как?!

– Шикарная вещь, отлично сработано. – Лунатик был доволен собой. – И ни один человек не усомнится, что это ты прислал сообщение. Егор стремглав побежит на встречу с тобой, а ты ни сном ни духом. Точно так же можно сделать с электронной почтой, и страницу в соцсетях ломают по тому же принципу. Ставят, например, фото, ты заходишь – что за черт, страница не взломана, но ты эту фотку не ставил. Ну, это к примеру. Такое вторжение все равно оставляет след – эхо, и отследить это эхо задача практически невозможная, потому что эти все трюки с поддельными адресами, маскирующимися под существующие, может проделать только профи, и таких я знаю всего четверых, один из них – я, а я этого не делал. Еще двоих отбрасываем, они явно не при делах, остается один – некий Макс. Вопрос в другом: зачем ему это понадобилось.

– Кто такой Макс?!

– Макс, чувак, – это один из богов хака. – Лунатик мечтательно улыбнулся. – То, что он провернул с этими мессагами, войдет в историю, попомнишь мои слова. Не знаю, кто он в реале – может, мелкий прыщавый задрот с мозгом гения, может, офисный пиджак. Да неважно, кто он в реале, но бессмертие дает нам только вирт, а там он – бог. Одно неясно – зачем этому богу понадобилось троллить всех этих мелких ничтожных личностей. Вернее, я знаю, зачем это было сделано, но не понимаю, каким боком там Макс.

– Да какая разница? – Маслов уже сердится. – Ну, забавная шутка, я согласен, но нам-то что за печаль, кто что кому присылал?

– Это как раз и есть основной вопрос философии в нашем с вами деле. – Лунатик лениво щелкнул кнопкой. – Вот, смотрите, что я обнаружил, когда вскрыл почту и телефонные сообщения всех участников веселья у вас в офисе. Это уже не очень похоже на шутки. Вот что пришло на почту вашей Шаповаловой накануне того самого праздника, когда девица выпала с крыши:

«Присмотрела бы ты за своей шавкой, что-то она болтать много стала. Как бы чего не вышло. Прислушайся к ее разговорам, до добра ее болтовня не доведет. Посмотри ее страницу в Фейсбуке».

Это пришло с почты Рубахиной, вот ее адрес, в папке «Отправленные» письмо сохранилось, но она его не посылала. А вот ответ:

«Ты что-то слышала? Почему не сказала раньше? Фотография два дня уже висит!»

«Ты о чем вообще? Какая фотография?»

«О твоем вчерашнем письме. Я приду к тебе, ты у себя?»

«Никакого письма я тебе не присылала, что ты несешь. Не надо ко мне приходить, не хватало еще слухов».

«В своих «Отправленных» посмотри, что ты мне тут рассказываешь – не присылала она. Налакалась вчера небось до зеленых чебурашек снова?»

Это Шаповалова пишет Рубахиной, а та, понятно, не знает, о чем речь. На странице Маши накануне появилась фотография Веры Никитиной, снятая год назад. Но загружала ее не Данилова, она ее и не видела, потому что в последние несколько дней вообще не заходила на свою страницу. А вот смс-переписка, которую я обнаружил в телефоне Маши – у нее сохраняются и входящие, и отправленные эсэмэски:

«Маш, ты готова на завтра?»

«Не знаю. Как мне с ним заговорить?»

«Расскажи ему что-нибудь. Вот, придумала – расскажи, что год назад случилось. Наши курицы ему не говорили, я уверена – а ты все выложи, пусть видит, что ты ему доверяешь, мужики это любят».

«Не знаю. Давай я тебе перезвоню».

«Не надо, мои спят уже. Я завтра буду на складе до начала мероприятия, так что обдумай все».

«Ты уверена, что та старая история годится?»

«Конечно. Ты его заинтересуешь, дашь ему пищу для ума и покажешь, что тебе можно доверять».

«Ладно, убедила. Я к тебе на склад забегу?»

«Не надо, Рубахина со мной будет, встретимся на празднике, споки».

Это переписка с номера некоей Сони Тимофеевой, но дело в том, что Соня этих сообщений не посылала. И, как мы видим из диалога, выяснить это у Маши не было никакой возможности. Смекаете? Кто-то пишет Шаповаловой, чтобы она обратила внимание на то, что болтает Маша, а Маше пишут – подойди к новому директору и расскажи ему забавную историю. И дурочка слушается, а Шаповалова, которая уже начеку, убеждается, Маша готова все разболтать.

– А если принять как аксиому, что это Данилова по наущению Шаповаловой вылила наркотик в сок Вере Никитиной… – Егор осекся, озаренный внезапной догадкой. – В смысле, Дима говорил, а зачем ему выдумывать?

– Я тебе сейчас найду с ходу несколько причин, чтобы выдумать. – Инна хмурится. – Но переписка забавная, кто-то их разводит, а они ведутся.

– Именно! – Лунатик радуется как дитя. – Их специально столкнули, и Маша полетела с крыши белым лебедем, чтоб не болтала лишнего.

– Подождите. – Маслов нахмурился. – А откуда Диме известно, что это Маша подлила наркотик Вере, да еще по наущению Шаповаловой?

– Дима слышал разговор Даниловой и Шаповаловой в тот вечер. Маша была испугана и спрашивала, что ж теперь будет, а Шаповалова велела ей молчать – дескать, наркотик влила ты, тебя и посчитают виновной. – Федор вздохнул. – Как-то мы с ним говорили, и он мне рассказал. Он очень переживал из-за того, что случилось…

– Почему же он не сообщил об этом разговоре полиции?

– Сергей Николаевич, ну вот рассказал бы он, и что? Эти две суки отопрутся, и все, доказать-то нельзя. К тому же он сам оказался в очень двусмысленной ситуации. Возле Никитиной он обнаружил Влада Куликова и понял, что Влад изнасиловал Веру. Но он и сам там был, его тоже могли обвинить. Тем более, насколько я понимаю, Ираида Андреевна поняла, что случилось, сразу же и увела сына оттуда. В общем, Дима промолчал. – Федор отвернулся. – Я его не виню…

– А Влад вскоре сел за наркотики. – Маслов озадаченно посмотрел на Егора. – Ты понимаешь, что произошло? Кто-то вычислил всех фигурантов этого дела и планомерно их убирает – их собственными руками. Что еще ты нашел?

– Вот, за день до смерти пишет Шаповалова вашему главбуху. Ну, якобы Шаповалова:

«Я думаю о том, что ты слишком много получаешь, когда вся работа на мне».

«Ты с ума сошла? Вся документация через меня идет, особенно сейчас».

«Я кое-что узнала о твоем дражайшем толстячке. Какой там у него срок, двенадцать лет? Добавят еще десятку. У меня есть доказательство, что он сделал тогда».

«Чего ты хочешь?»

«Завтра встретимся в одиннадцать в коридоре около офиса, на пятаке с пальмами, я тебе скажу».

А главбух ей пишет вот это:

«Мне надо завтра с тобой поговорить. В одиннадцать на пятаке с пальмами».

«О чем?»

«Это важно. Завтра скажу».

«Хорошо, в одиннадцать».

– Но, конечно же, это не Ираида пишет. Понимаете, как все тонко обставлено? Главбуху внушают, что Шаповалова будет шантажировать ее преступлением сына, а Шаповалова уверена, что Ираида хочет с ней перетереть какой-то вопрос. Они обе уверены, что общались друг с другом, но это не так. И Шаповалова пришла туда, даже не подозревая, что главбух уже припасла для нее тупой тяжелый предмет, потому что решила, что та будет ее шантажировать – это было вполне в характере Шаповаловой. Вы понимаете, какова интрига? Гениально!

– Так это Ираида Андреевна убила Шаповалову?! – Маслов в ужасе отшатнулся. – Быть того не может…

– Может. – Лунатик вздохнул. – Думаю, что она и Рубахину тоже… того… утилизировала. Вот, смотрите, я нашел в почте у главбуха, якобы от Рубахиной:

«Со дня на день ему придет отчет аналитика. Что ты об этом думаешь?»

«Ничего. У меня в бухгалтерии все правильно, объясняйся с ним сама».

«Я расскажу ему, что ты сделала».

«Ты снова напилась?»

– Это пришло вечером, и я думаю, дама не стала откладывать дело в долгий ящик, приехала к Рубахиной домой, где та предавалась пороку в одиночестве, и, напоив ее до отключки, повесила. Собственно, у нее и выхода другого не оставалось.

– Много сил для этого не нужно, Рубахина была субтильной. – Реутов задумчиво вертел чашку в руках. – Ну а доказать, что все эти письма не они друг другу присылали, а некто третий, возможно?

– Практически никак. – Лунатик злорадно улыбнулся – Идеальное преступление, понимаете? Гениальный ход, достойный самого Макиавелли. Эхо исчезнет, как только перезапустится система, а она перезагружается пару раз в месяц, выставляются обновления, архивируется кэш. Эхо просто исчезнет, система сотрет его. Доказать ничего нельзя, а вот по этим письмам можно доказать убийства. Ведь тот, кто письма рассылал, не убивал этих дур, они сами друг друга поубивали. Этот троллинг – просто высший пилотаж! Сделать так, чтобы они, как пауки в банке, поубивали друг друга, и выжила только самая злобная паучиха.

– Кто бы мог подумать… – Маслов озадаченно смотрит на Егора. – Похоже, твой парнишка – гений, несмотря на экзотический прикид.

– Кольцо из носа я вытащу, док сказал, что от него у меня постоянный насморк. – Лунатик потрогал кольцо.

– Да, это существенно поможет делу. – Маслов обвел взглядом собравшихся. – Ну, что – похоже, дело раскрыто. Денис, как ты считаешь?

– Доказать как? – Реутов хмуро смотрит в окно. – Одежду, в которой эта корова была, когда убивала Шаповалову, она, скорее всего, выбросила, а то и сожгла. Она ведь не дура, видели, как все обставила? Отпечатков ее нигде нет, улики только косвенные. Предположения, основанные на косвенных уликах, в суде не прокатят.

– Бусы.

Глаза Инны злорадно блеснули, и Егор отвернулся, чтобы не выдать того, как он взбешен.

– Что, Инка? – Реутов вынырнул из задумчивости. – Какие бусы?

– На ней в тот день были бусы под жемчуг, длинная нитка в два ряда. Я еще подумала – красивые какие, надо себе такие купить.

– И что?

– А то, что она могла отмыть бусины от крови, но нитка, на которую они нанизаны, не отмылась, спорю на что угодно. Твоя улика там, под бусинами. Иди, арестовывай эту гадину и упрячь ее в самый глубокий погреб, чтобы она оттуда никогда не вылезла.

Голос ее звенел такой злостью, что Егор сжался, а Федор погладил ее руку – успокаивающе.

– Пожалуй, ты права. – Реутов вздохнул. – Снова всю ночь работать. Инка, ты мой злой гений. Но я все равно рад, висяки мне ни к чему, начальство очень косо на это смотрит. Сань, мне будут нужны распечатки с перепиской.

– Я думаю, система уже обновилась и эхо мы не найдем.

– Плевать на эхо, я его в суд не потащу. – Реутов встал, с сожалением взглянув на стол. – Ин, сделай мне бутеров, всю ночь теперь танцы до упаду.

– Собирайся, я сейчас.

Инна вышла, за ней побежал Патрик.

– Красивый зверь. – Маслов потрогал чайник. – Остыл совсем…

– Я сейчас подогрею. – Федор взял чайник и вышел. Егор молча смотрел в чашку, внутри у него клокотал гнев. Значит, она все это устроила – и неизвестно еще, сам ли упал с крыши Попов. Может, в его почте тоже было что-то подобное.

– Ты молодец, парень. – Маслов с веселым уважением смотрел на Лунатика. – Прав Егор оказался, наняв тебя, ты гений.

– Я знаю. – Лунатик довольно ухмыльнулся. – Но тот, кто это все замутил – тоже гений. Но… злой гений. Злился он на них всех, вот и сделал такое. Это что получается: Шаповалова велела Маше подлить Вере Никитиной наркотик, который ее отключил. Веру вынесли и уложили на диван в бухгалтерии, где ее изнасиловал сын главбуха. А итог таков: сын главбуха в тюрьме, Шаповалова, скорее всего, сбросила Машу с крыши, а главбух убила Шаповалову и Рубахину. Как в трагедии Шекспира – все умерли, главбух сядет на всю жизнь за двойное убийство. А тот, кто их между собой стравил – сидит и радуется. Потому что, даже если бы можно было доказать причастность того же Макса, например, к рассылке фальшивых писем и выяснить каким-то образом, кто Макс в реале – ну и что, это просто шутка, максимум – хулиганство, и то с натяжкой. Убивать-то он их не заставлял, это был их собственный выбор. Как был их собственный выбор год назад – устраивать ад Вере Никитиной, травить ее наркотиками, насиловать. А письма – это так, тонкий троллинг, достойный «Оскара», если бы за троллинг давали «Оскара».

Егор посмотрел на Лунатика – и встретил его взгляд. Лунатик все понял не хуже его самого, но отнесся к этому совершенно по-другому. И Егор понял, что хотел сказать ему Лунатик – да, их никто не заставлял поступать так, как они поступили. Это был их собственный выбор.

Гнев отступил, остались только сожаление и понимание того, с какой яростью, обидой и ненавистью пришлось жить Инне и Федору, оставивших свои привычные занятия и устоявшуюся жизнь ради того, чтобы прийти туда, где издевались над их девочкой, и отплатить обидчикам их же монетой, пользуясь их же оружием.

– Это все понятно. – Маслов вздохнул и посмотрел в потемневшее окно. – Но остается вопрос – кто и зачем охотился на тебя, Егор. А ведь кто-то это сделал, и нужно узнать кто.

– Я тоже думаю, что есть кто-то еще. – Инна внесла тарелку с печеньем, за ней Федор нес чайник. – Кто-то поставил в офисе камеры. Кто-то пытался сбить Егора машиной, потом – убить в оборвавшемся лифте.

– И отравить кофе. – Лунатик вскинулся. – Забыл совсем. Мне звонил Билли-Рей, велел сказать, что в кофе, который он отобрал из твоей банки, был мышьяк, большая концентрация. Выпей ты хотя бы одну чашку, и все, кирдык.

– Кофе?! – Инна и Федор сказали это хором, и Егор почувствовал, как рука Инны сжала его ладонь, а глаза – золотисто-карие, стали огромными и испуганными. – Егор?

Он понимал, что глупо улыбается, но ничего не мог с собой поделать. Она испугалась за него. Это не игра, так никто не сыграет. А это значит, что он ей не безразличен. И, рассказывая историю с утренним кофе и Билли-Реем, он смотрел в ее глаза и был счастлив, так счастлив, словно получил все дары мира. А может, так оно и есть.

– Ну, это совсем уж никуда не годится. – Маслов налил себе чаю и взял печенье. – Ребята, ей-богу, чертовщина какая-то получается! Егор, почему ты мне не сказал?

– Я Сорокину говорил… Я же сказал, что ни вчера, ни сегодня не смог ему дозвониться, он же с тобой в Москву уезжал. А больше некому было.

– Я в Москву слетал, но без Сорокина. – Маслов пожал плечами. – Да и зачем он мне там. Он занимается безопасностью всех фирм, курирует охрану, ему и здесь работы хватает, с чего бы мне отрывать его от дел… – Он осекся. – А он сказал, что уехал со мной?

– Не мне. – Егор развел руками. – В отделе кадров сказал Светлане Валентиновне. Я узнал, что тебя и его в городе нет, от нее.

Они переглянулись. Маслов набрал номер Сорокина, но телефон был вне зоны доступа.

19

– Ты могла мне сказать.

Егор уже не злился, но между ними никакой недосказанности не должно быть. Он хочет ей это сказать – и больше не возвращаться к данному вопросу.

– Не могла. – Инна устало смотрит на него. – Егор, это был наш с Федором план. Мы не сразу его составили, мы сначала решили осмотреться. И когда поняли, что к чему, тогда уже знали, что надо сделать.

– И ждали целый год?

– Не просто ждали. – Инна сжала губы, сдерживая готовое сорваться ругательство. – Нет, мы их потихоньку подогревали всех – чтоб им жизнь малиной не казалась. Но сразу начать все это было нельзя, сразу мы только…

– Что? Инна, что?

– Ничего.

Ну да, ничего. Егор пролистал в уме события, которые произошли за год.

– Влад Куликов, наркотики! Это вы?..

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– Инна!

– А ты хотел, чтобы он продолжал жить как жил? – Инна вскочила и метнулась по комнате. – Он изнасиловал мою девочку, когда она лежала беспомощная и уже один раз изнасилованная! Ты видел, что они сделали? А еще они разрисовали ее тело непристойностями и разными словами. Этот боров изнасиловал ее, а его мамаша, тупая корова, тут же прикрыла сынка, утащила его, а потом трепалась на всех углах, какие сейчас девицы – наркоманки и проститутки, а прикидываются порядочными. Вера с Федором вместе жили, но берегли себя до свадьбы – так сами решили, понимаешь? Им это важно было, а эти твари… Так что мне было, дальше глядеть, как они продолжают жить, обычными своими делами заниматься – после того, как такое сделали?

– Откуда ты можешь это знать? Слова Димы – это… ну, может, он ошибается. Может, показалось ему, Дима немного странный, как и все компьютерщики.

– Странный – не значит глупый. И он все правильно понял. Федор неделю опрашивал свидетелей, он же пришел, когда случившееся еще живо обсуждалось, по горячим следам расспросил людей и сделал те же выводы, что и Дима.

– То есть?

– То и есть. – Инна села на подоконник, поджав ноги. – Когда Дима излил ему душу, Федор девок из бухгалтерии стал расспрашивать – осторожно, вскользь, – как там было, кто что видел. Никто из них не видел Влада. Дима застал его, но тут же вошла Ираида и увела сынка, ругая его на все корки. Уж она-то отлично поняла, что он сделал, она его знала как никто. А потом уже зашли девицы из бухгалтерии, принялись врачей вызывать – но дело-то уже сделано. И ничего нельзя было выяснить или доказать.

– Ты говоришь – она была уже изнасилована до Влада. Кто же изнасиловал ее первым?

– А ты как думаешь? Тот, кто сидел и ждал, что ее принесут к нему в состоянии, когда она не сможет сопротивляться. Он сидел, курил, пил сок и ждал.

– Попов?!

– Да. – Инна презрительно поджала губы. – Стареющий ловелас, который впервые в жизни получил от ворот поворот – и не смог с этим смириться. И кто-то воспользовался его похотью, чтобы уничтожить мою девочку.

– Что ты этим хочешь сказать? Что не изнасилование было целью случившегося с Верой?

– Нет, конечно. – Инна слезла с подоконника и прошлась по комнате. – Поповым воспользовались, чтобы держать его на коротком поводке, но подлили наркотик Вере не для этого. Ее опоили, потому что она, просматривая документацию, увидела то же, что и Витковская. Она не поняла даже, что это, – думала, просто несоответствия в документах, отослала эти документы Рубахиной и спросила, что это значит, возможно, ошибка? Этого было достаточно, чтобы Верочку приговорили. Наркотик должен был ее убить. Но у нее от природы ускоренный метаболизм – он ей от матери достался, сестра у меня была такая же тощая. И часть наркотика вывелась из ее организма естественным путем. Проделать это надо было на виду у всех, чтобы не могли выяснить, кто ей эту гадость налил, причем для полиции это выглядело бы неудачной шуткой на вечеринке, а для Попова – обставили как подарок ему: бери, пользуйся и успокойся, ничего в ней особенного нет. Шаповаловой подбросили эту идею, выдали наркотик, и она тут же привела ее в исполнение, в надежде вернуть расположение Попова. А Рубахина знала настоящую причину, но молчала, тварь. И Попов сделал то, что сделал, а потом и сынок Ираиды пристроился. Ираида знала это и скрыла. Еще и поливала Верочку грязью, тварь, – зная, что произошло на самом деле, зная, что сделал ее сын. Вот за это они поплатились, все.

– Это Дэн подбросил наркоту Владу?

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Инна отвернулась к темному окну. – А ты думал, как должно было быть? Доказать я ничего не могла. Но он должен был заплатить за то, что сделал, так или иначе. Егор, это закон жизни, ничего не поделаешь. Я не могу полагаться на карму, карма – это долго, мне нужно сейчас, понимаешь?

– Да. Что случилось с Поповым?

– Думаю, его загнали в угол. – Инна лениво улыбнулась. – Конечно, мы постарались, чтобы он видел Верочку везде, где только можно.

– Это как?

– Соцсети, например – ему какой-то хулиган грузил ее фотографии постоянно. Потом бигборды по дороге домой – большая такая реклама мыла, и улыбающееся личико Верочки. Ну, и так, по мелочам. С другой стороны на него давил некто, требуя закрывать глаза на хищения – Попов был вынужден подписывать документы, которые подписывать никак нельзя. Но и ослушаться он не мог – человек этот знал, что сделал Попов. Ну, вот и сорвался наш директор. С крыши.

Инна рассмеялась зло и тихо, словно от какой-то невероятно забавной шутки. Егор посмотрел на нее – бледная, измученная, она не простила своих врагов, даже после смерти не простила, радуясь боли и ужасу, которые принесла им. Но, вспомнив неподвижное тело Верочки в больничной палате и немые слезы Инны по дороге из больницы, пустой взгляд Федора и горькие складки у его губ, Егор забыл о всепрощении. Ну никак не смог вспомнить, из каких соображений можно простить того, кто сотворил такое.

– Мы с Федором сначала не поняли, что случилось… – Голос Инны был как шелест сухих листьев. – Мне позвонили из больницы, нашли у Верочки в телефоне мой номер, я там значилась как Мама Инна. Она меня так называла с того самого дня, когда… когда мы с ней осиротели. Ей нужна была мама, а мы с Линкой были похожи – лицом, голосом, может, и запахом. Верочка маленькая совсем была, вот и стала меня так называть – Мама Инна. Свою-то маму она не помнила почти. Когда ее привезли в больницу, врачи позвонили мне, а я уже – Федору, и мы примчались туда… они как раз осматривали ее…

Егор представил себе обнаженное, истерзанное тело Верочки – в крови, разрисованное похабными словами. Что могла чувствовать Инна, для которой эта девочка была центром жизни, всем, что осталось у нее от ее семьи? Что чувствовал Федор, видя, что сделали с его любимой какие-то злые люди, которым она не причинила никакого зла – просто отличалась от них, пряча за официальным костюмом свою чистоту и неискушенность? Этим людям хотелось измазать ее грязью, чтоб не была немым укором им самим. Потому они так охотно подхватили эту игру, потому фотографировали ее, уже отравленную и не осознающую себя, потому смеялись. И никто из них не вызвал врачей, а только разрисовали маркером ее оскверненное тело. Да, она была другой и не успела еще найти для себя достаточно безопасную маску, чтобы спрятаться от этих тварей.

Он подошел к Инне, обнял ее, она уткнулась ему в грудь и тихо заплакала. И Егор знал, что никогда не расскажет ни Маслову, ни кому бы то ни было – о том, что знает. И Лунатик не скажет, он не зря гений, все давно понял, и Егора подталкивал к пониманию осторожно, шаг за шагом.

– Ин… ну, все, не плачь. – Он поцеловал ее волосы, пахнущие какими-то невероятными духами. – Она вернется – ведь шевельнула сегодня пальцами? Завтра Патрика притащим к ней, она в пляс пустится, вот увидишь!

– Ты понимаешь, почему мы с ними это сделали? – Инна смотрела ему в глаза, тревожно и требовательно. – Ты понимаешь, что нельзя было по-другому?

– Да.

– Накормить этих тварей той же похлебкой, да так, чтобы она у них ушами потекла, кровавыми слезами вышла! – Инна снова сжалась, голос ее зазвенел яростью. – И мне плевать, что их нет, я их могилы оболью помоями, я их и там не оставлю в покое, пусть горят в аду, мрази! Ведь эта гадина Маша Данилова ни на минуту не усомнилась, ни на минуту не пожалела о содеянном – ходила тут, смеялась, перед Федором тощей задницей виляла, выставляя напоказ свои сомнительные прелести, она и думать забыла, что сотворила. Она даже не сочла это чем-то плохим. Ты понимаешь? Только Дима переживал и Наталья, вот эти двое – да, корили себя искренне, хотя их вины в случившемся не было… Вот почему так, скажи мне, Егор? Когда человек делает гадости взахлеб, сладострастно и даже не задумывается об этом, живет как жил, другой за чужие поступки корит себя до самой смерти? За то, что не предотвратил. Как это вообще возможно – сделать такое и даже не думать об этом? Не могла я им этого простить и оставить их жить, как жили, тоже не могла.

– Я понимаю. – Егор успокаивающе обнял Инну. – Правда понимаю. Я сначала злился, но больше на то, что ты мне не сказала. А вот Лунатик догадался.

– На то он и гений. – Инна посмотрела вверх – Патрик внимательно наблюдал за ними. – Иногда я думаю, что кот понимает абсолютно все.

– Я подумываю о том, чтобы ограничить его присутствие в нашей спальне, когда мы занимаемся любовью. – Егор посмотрел на непроницаемую мину Патрика. – Ишь, притворяется, что ничего не понимает и просто кот, а сам…

– Патрик никогда здесь не присутствует, когда мы кувыркаемся в койке, ты не знал? – Инна провела пальцем по его груди, и Егор почувствовал, как кровь застучала в висках. – Он очень деликатный кот. Приходит потом.

– Да? Видимо, я и замечал его потом. – Егор рассмеялся. – Лунатик прав, этот чувак с хвостом – представитель инопланетного разума.

Тьма качнулась и обняла их, и больше не было ни света, ни тени.

Реутов вернулся около семи утра. Долго возился, снимая ботинки, прошел на кухню и включил чайник. Он всегда приходил в этот дом как в свой собственный, но будет ли так, если Инка сойдется с Егором? Он понимал, что это хорошо, теперь у нее появился человек, который понимает ее. Или хотя бы пытается, и готов разделить с ней жизнь. Но будет ли ему место в этом доме, где он привык чувствовать себя совсем не гостем? Его личная жизнь похожа на бурный океан, и единственным островком стабильности является неизменная Инка и этот дом.

Вздохнув, он включил чайник и открыл холодильник в надежде, что остатки супа утолят его голод. Бутерброд достался ему только один, остальные расхватали голодные коллеги, и голод давно давал о себе знать.

– Привет.

Реутов обернулся – в дверях стоял Егор. Он кивнул ему, не в силах говорить – хотелось есть и спать.

– Сядь, я сам тебе разогрею. Устал ведь.

– Устал. – Реутов вздохнул. – Ну, что, Инка, как всегда, оказалась права. Окровавленную одежду эта тетка сожгла, а вот бусы просто помыла, о нитке даже не вспомнила. Только одна Инка и могла подумать об этом, не зря наш препод по криминалистике считал, что она – прирожденный эксперт-криминалист. Так что все вышло как надо: нитка была пропитана кровью, экспертиза показала, что это кровь Шаповаловой. Убийство Рубахиной мы ей либо предъявим, либо нет, а вот то, что она убила Шаповалову – доказано, да она и призналась.

– Ты знал?

Егор понимал, что зря задает Реутову этот вопрос. Конечно же, он знал – ведь это он, скорее всего, посадил Влада Куликова в тюрьму за наркотики. И он растил Верочку вместе с Инной с того дня, как погибла семья.

– Верочка очень долго считала, что я ее родной дядя. – Реутов кивнул, благодаря за суп, который налил ему Егор. – Она лет в тринадцать только сообразила, что я чужой, со стороны, но уже поздно было менять что-то, для нее я остался родным дядей, чуток чудным, но родню же не выбирают. Конечно, я знал. Егор, а как ты думаешь, я смог бы хоть кого-то из этих тварей посадить за преступление? Ты же не сомневаешься, что они его совершили?

– Нет, конечно. Совершили, и не одно.

– Законным порядком я ничего не мог им предъявить. Это правильно, по-твоему? Так что нет для меня никакой разницы, суд их приговорил, или мы с Инкой. – Реутов оглянулся. – Подай мне солонку, пожалуйста.

Они помолчали, Егор думал о том, что эти люди, которые стали его здешней Стаей, впустив его в свою жизнь, когда земля уходила у него из-под ног, за сравнительно короткое время стали ему дороги. Он уже не чувствует страшного одиночества, несмотря на то, что его новая Стая оказалась не такой светлой, как та, питерская – хотя, например, Билли-Рей… Нет, люди всегда остаются людьми, неважно, вирт это или реал.

– Теперь что будет?

– А что будет? – Реутов удивленно посмотрел на него. – Егор, ничего еще не закончилось. Если ты забыл, то я напомню: где-то на свободе бродит человек, желающий твоей смерти и уже предпринявший кое-какие шаги, чтобы ее приблизить. И жив ты просто волею случая, брат. Так что расслаблять булки некогда, нужно быстренько найти того, кому так сильно понадобился твой скальп. Я так понимаю, ты кого-то уже привлек?

– Я же говорил – это наш, с форума, Билли-Рей.

– А имя у него есть?

– Ну да. – Егор озадаченно посмотрел на Реутова. – Но я его не знаю. На форуме у нас есть ники – имена для вирта, мы и в реале так друг друга называем. Иногда люди говорят свои имена, а некоторые, как Билли-Рей – нет, ну и не надо.

– Ну, это я понял. Слышал, как вы с Лунатиком общаетесь. – Реутов хмыкнул. – Взрослые люди вроде бы…

– Много ты понимаешь!

– Ты прав, не понимаю, и нет ни времени, ни желания вникать в эту тему. – Реутов посмотрел на чайник. – Налей мне чаю, пожалуйста. Устал – спасу нет. Билли-Рей – кто он по жизни?

– Он никогда не говорил, но если у кого-то из наших возникали проблемы такого рода, как мои, стоило сказать ему, и проблемы как-то утрясались.

– Значит, он профи по безопасности. – Реутов покрутил головой. – Кого только нет на этом вашем форуме. Казалось бы, зачем профессионалу эти глупости? Ладно, каждый сходит с ума по-своему.

Егор налил ему чаю, подумал – и налил себе тоже. Кофе выпьет на работе, он спрятал новую пачку в сейф. Они замолчали, прислушиваясь к тишине дома.

– Давай, подумай, кто выиграет от твоей смерти.

– Никто. – Егор вздохнул. – Я уже думал, и не раз. И по всему выходит, что никому нет выгоды от моей смерти. У меня всей собственности – квартира в Александровске, которую ты видел, ну и денег немного на счете, но это не те деньги, ради которых стоит убивать.

– Значит, дело в здешних разборках. – Реутов допил чай и поднялся. – Все, я спать. Пожаришь картошки? Вкусно у тебя получается.

– Пожарю, иди, ложись. – Егор собрал посуду со стола. – Я подумаю еще, но больше, конечно, надеюсь на Билли-Рея.

– Ну-ну.

Неопределенно хмыкнув, Реутов ушел, а Егор принялся чистить картошку. На такую ораву ее нужно много, а поразмыслить как раз можно только сейчас, потому что на сегодня он запланировал много дел, нужно срочно искать главбуха, да и юристов, похоже, скоро придется нанимать новых – Инна и Федор достигли того, чего хотели, и вернутся к прежним занятиям.

Останется ли Инна с ним – после того, как она перестанет работать у него? Вернее, вопрос нужно ставить так – останется ли он в ее жизни? Это, конечно, ей решать, но Егор очень хочет, чтобы его жизнь была такой, как сейчас. И эти утренние часы, когда он просыпается раньше всех и готовит завтрак, и их вечерние посиделки, и ощущение защищенности и безопасности, и Патрик, сидящий наверху, – все это стало нужным и важным. Но когда проснется Вера, останется ли в жизни Инны место для него, Егора?

И он понял, что отступать не станет. Купер бы точно не стал, Лунатик его не поймет, если он отступит. Да он и сам себя не поймет.

Егор высыпал картошку, порезанную соломкой, в большую сковороду, и вооружился лопаткой – теперь главное не прозевать, чтоб не пригорела, а подрумянилась, тогда крышкой накрыть и потомить маленько. Не самая здоровая пища, конечно, но зато вкусная.

Офис гудел, словно растревоженный улей. Егор вошел, как и накануне, в компании юристов и Лунатика, и гул немного утих, все глаза обратились к нему.

– Доброе утро. – Егор оглядел собравшихся подчиненных. – По какому поводу митингуем?

– Егор Алексеевич, а правда, что арестовали Ираиду Андреевну? – Тощая девица-супервайзер оказалась смелее остальных. – За то, что она убила Шаповалову?

– То, что она арестована – правда, за что, я пока не в курсе. – Егор решил, что полуправда в данный момент остудит кипящие страсти. – А что, работы ни у кого нет? Вот отдела логистики я здесь не вижу, у них, похоже, дел много.

Недовольно бубня, сотрудники разошлись по местам, и Егор проследовал в кабинет.

– Людмила Степановна, велите уборщице вымыть холл и коридор, натоптали митингующие.

Секретарша кивнула и взялась за телефон.

– Страсти-то какие, Егор Алексеич! – Она от усердия дунула в трубку. – Алло, Ивановна? Бросай чаи гонять, директор велел сей же час прибраться в холле и коридор вымыть. Что? Не знаю, что на него нашло, видать, грязно у тебя там. Нет, сию минуту.

Она положила трубку и обернулась к Егору.

– Вот народ… только б чаи гонять да болтать без умолку. Так я что говорю, Егор Алексеич… Раз Ираиды больше нет, кто ж будет вместо нее?

– Найду кого-нибудь. – Егор насыпал кофе в кофеварку. – Только дела она не передала, новому человеку трудно придется.

– Я вам что-то сейчас скажу, Егор Алексеич, только вы меня, старуху, не сбивайте.

– Когда же я вас сбивал?

– Ну, то-то. – Секретарша взволнованно поправила кофточку. – Есть в бухгалтерии девчоночка – Лиза Волкова. Так вот, чтоб ты знал, Егор Алексеич, это она Ираиде все балансы обсчитывала. И давеча ты ей работу поручил – недели две назад. Рентабельность нового проекта просчитать поручал?

– Поручал. Отлично справилась Ираида Андреевна, что теперь я буду делать, не знаю.

– Не причитай, а дай сказать. Это Лиза считала. Ираида только командовала, а всю самую сложную работу Лиза, бедолага, за нее делала. Ираидка ее в самый угол задвинула и помыкала ею, как хотела, потому что никто больше Лизу на работу не возьмет: молодая, без опыта, и ребенок маленький на руках, прописка временная, и та в пригороде.

– Вот как!

– А вот так. – Секретарша сердито махнула рукой. – Я ведь там все время сидела – накладные проверяла и печати ставила, сверяла суммы – ну, что попроще, и помалкивала. Только я старая, но не дура, видела, кто там чем дышит да кто что умеет. Как у кого затык какой – все к Лизе: Лиза, а это как? Лиза, а вот здесь как правильно? А Лиза пальчиком покажет, расскажет – и снова в свои бумаги уткнется. А сама на все семинары бухгалтерские записывается, свои деньги за них платит, и журналы специальные штудирует от корки до корки. Остальные-то, как справятся с делами, так мигом чаи распыхтят и сидят лясы точат, кости всем моют – тот такой, та эдакая. А Лиза молчком – уткнется в статейки свои, и все читает да карандашиком помечает нужное. Она больше ихнего знает и умеет, вот так-то.

– Ну, что ж, Людмила Степановна, пожалуй, позовите вы ко мне вашу расчудесную Лизу, погляжу на нее.

Егор унес кофейник в кабинет, радуясь, что может в тишине выпить кофе. Последние события взволновали его, выбили из привычного состояния, зато он узнал себя совершенно с другой стороны. Он всегда считал себя человеком мирным, цивилизованным, а оказалось, что он другой. Купер, который жил на форуме, похоже, решил остаться с ним навсегда, а он не был мирным и цивилизованным. Он был жестче, смелее, не боялся конфликтов и не избегал острых углов там, где речь шла о вещах принципиальных.

– Вызывали, Егор Алексеевич?

Невысокая полноватая девушка, с лицом как на обертке шоколада «Аленка». Синие джинсы, голубой свитерок, скромная брошка на груди. Обычная девушка, он даже не помнил ее.

– Это вы считали?

Егор положил перед ней папку с документами, которые отдала ему Ираида Андреевна.

– Это… да, я. – Девушка зарделась и вытерла ладони о джинсы. – Что-то не так?

– Нет, все отлично. – Егор ободряюще улыбнулся. – Отчеты тоже вы делали?

– Ну, собственно… да. Ираида Андреевна приказывала.

– И годовые, и квартальные?

– Я… да, все. А что?

– Да ничего. – Егор одобрительно посмотрел на нее. – Готовы дальше трудиться?

– Конечно.

Егор нажал кнопку коммутатора:

– Людмила Степановна, подготовьте приказ.

– Так уже готов, Егор Алексеич. Сейчас принесу.

Секретарша, сдержанно сияя, внесла лист с приказом, и Егор подписал его.

– Ознакомьтесь и приступайте.

Лиза прочитала приказ и удивленно посмотрела на Егора:

– Это что, шутка?

– Почему же? Ведь вы делали работу, о которой я спрашивал?

– Да, но…

– Ну, вот и делайте ее дальше. Занимайте кабинет и начинайте разбирать дела. К сожалению, прежний главбух нас покинула, дела вам передать обычным порядком некому, вам придется нелегко, но вы справитесь. Ну, и с персоналом порядок наведите, если считаете, что кто-то не справляется, увольняйте. Чтоб чаи они у вас не гоняли и сплетни не разносили, это теперь дополнительная ваша задача. Вопросы есть?

– Нет…

– Приступайте. Даю вам два дня, чтобы вы смогли обрисовать мне целостную картину того, в каком состоянии наша документация.

– Будет сделано.

Лиза вышла, а Егор, радуясь, что так удачно обернулось дело, достал из сейфа бумаги и принялся за работу.

Сотовый зазвонил в момент, когда Егор собрался пойти проконтролировать складских. После вчерашней перепалки со старшим кладовщиком он понял, что пока не нашел нового человека, склады ему придется контролировать лично.

– Это Зотов. – Натальин муж смущенно прокашлялся. – Послушай, директор. Только что Наташка вдруг говорит – а знаешь, что странно. Очень часто начальник службы безопасности в серверную ходил. А ведь нечего ему там делать, если вдуматься. Ну, вот я и решил тебе сказать.

– Спасибо. – Егор улыбнулся. – Как там семейство?

– Ничего, в порядке. Ты вот что, Егор. Может, тебе помощь нужна? А то я приеду, и люди есть хорошие, поможем разобраться.

– Да пока справляемся.

– Ну, смотри, я подмогнуть всегда готов.

Он отключился, а Егор с улыбкой посмотрел в окно. Что ж, Стая есть и здесь, в реале – немного другая, но суть та же. Неприятности и несчастья рано или поздно заканчиваются, но у них есть одно хорошее свойство – они показывают людей такими, какие они есть на самом деле. Без фальши, без масок.

Снова зазвонил сотовый – номер незнакомый.

– Егор Алексеевич, вы на месте?

Это Сорокин. Егор с облегчением вздохнул – столько всего случилось, а начальник службы безопасности запропал, это не дело. Но теперь он сбросит эту ношу на Сорокина, и пусть тот выясняет, кто у них в офисе ведет двойную игру.

– Да, на месте. Я звонил вам вчера, Владимир Григорьевич, тут у нас бог знает что творится.

– Я понимаю. – Сорокин откашлялся. – У нас неприятности, на речных складах случилась кража, и, похоже, крупная. Полицию я уже вызвал, может, и вы приедете?

– Хорошо, приеду.

– Отлично. – Сорокин снова откашлялся. – Тогда я жду.

Егор надел куртку, запер документы в сейф, туда же отправился портфель – незачем тащить его через полгорода, кража не имеет отношения к его нынешним делам, но вникать нужно, ничего не поделаешь. Заперев кабинет, он вышел из здания, прошел на стоянку и сел в машину, думая о том, что ответит Сорокин, если он задаст ему вопросы, особенно о его якобы поездке в Москву. С этими мыслями он доехал до речных складов, ожидая увидеть там полицию и толпу сотрудников, но никого не оказалось. Егор вышел из машины, оглядываясь в поисках Сорокина – что за глупые шутки?

И вдруг земля встала дыбом и со всего размаха ударила его в лицо.

20

Егор снова был в темной комнате, куда мать заперла его за какую-то повинность – не то разбитую чашку, не то испачканные штаны. Он и не понял, как очутился во тьме, куда не проникал свет. Он перестал ощущать себя, словно исчез, словно его и не было. Тьма поглотила его, и Егору стало казаться, что стены сдвигаются и сейчас раздавят его, отчего-то страшно болели руки – запястья, плечи, и было трудно дышать. Голова гудела, чьи-то голоса звучали в темноте – звали его, и он помнил их, но когда пытался вспомнить имена, они ускользали от него, темный поток уносил его все дальше, и он уже перестал сопротивляться.

Егор силился открыть глаза, но не мог, неужели он все это время видел сон, в котором были золотисто-карие глаза, глядящие на него то лукаво, то сердито, и прикосновение шелковистой кожи, и хищный окрас какого-то зверя, невероятно прекрасного.

– Давай, открывай глаза. – Этот голос Егор знал, но не помнил, чей он. – Или я тебя ударил сильнее, чем надо? Кто вас, хлюпиков, разберет… Давай, открой глаза, ты мне еще нужен.

Что-то полилось на голову Егора, но он не мог дышать, не мог думать – спасительная тьма казалась теплой и мягкой, можно было просто остаться в ней и больше ни о чем не беспокоиться.

Тело его взорвалось болью, тьма выплюнула его, и вдох оказался болью, и свет – болью.

– Шокер, брат, хорошая вещь. – Кто-то потрепал его по щеке, и в голове снова поднялась боль. – Открывай глаза, потолковать надо. Похоже, я все-таки переборщил – но я был зол на тебя изрядно.

Егор силился понять, откуда ему знаком этот голос, и не мог вспомнить. В голове гудело, тьма подкрадывалась все ближе, но Егор понимал, что не должен нырнуть в нее – ведь есть множество дел, которые он запланировал, и пока они не сделаны, отдыха не будет. Кто-то ходил вокруг него, сопя и распространяя запах какой-то еды, и Егор вспомнил сказку, которую читала им когда-то давно тетя Валя – о мальчике Джеке и бобовом зернышке. Там был ужасный великан, который постоянно что-то жевал и вот так же бродил в поисках Джека, а тот прятался… или они видели мульт? Он не мог вспомнить, хоть и пытался.

– Вот же незадача, я тебе, похоже, башку проломил сгоряча.

Огорченно пыхтя, кто-то схватил его, как куль с мукой, приподнял – и боль в руках унялась, осталось ощущение, что руки вывернули под каким-то неестественным углом.

Он открыл глаза – над ним стоял Сорокин. Егор вдруг вспомнил, как он ехал сюда, вызванный внезапным звонком. О чем он думал, ведь Билли-Рей велел ему никуда не ходить одному, всегда быть со Стаей – а он не послушал, ему даже в голову не пришло, что Сорокина надо опасаться, а ведь должно было! Враз вспомнилось, как главный охранник позвонил ему на сотовый в тот день, когда упал лифт, – он вместе с охраной пытался разжать дверь. Видимо, кто-то видел, как они вышли из здания. И Сорокин позвонил, голос его был злым, но Егор подумал, что он переживает из-за лифта – хотя с чего бы переживать, лифт принадлежал собственнику здания, и Сорокину дела до него не должно было быть… как не должно было быть там и самого Сорокина. А он там оказался. И что Дима выжил – Егор сам об этом Сорокину сказал, и Диму тут же попытались убить. Егор не заподозрил Сорокина, ведь он якобы с Масловым убыл в Москву, но только не было его там, Маслов летал один. Как же они вчера не подумали об этом, не свели все в кучу? Это же очевидно. Это Сорокин снабжал Шаповалову информацией о сотрудниках, и он дал ей наркотик – с тем, чтобы убить Верочку и прибрать к рукам Попова.

Как глупо все получилось.

– Ну, видишь, дело пошло на лад. – Сорокин сел на какой-то ящик и посмотрел на Егора. – Ничего личного, Егор Алексеевич. Ты оказался слишком прытким и стал мешать мне, а этого я позволить тебе не мог. Откуда вы только беретесь такие? Ни бабы вам не нужны, ни выпивка, ни другие радости – одна только работа в голове. Сначала ты перекрыл мне воздух на складах, и я стал терпеть убытки. А потом ты нанял Витковскую, и стало совсем плохо. Хорошо еще, что бабы принялись крошить друг друга – взбесились совсем, не иначе… ну, да это мне на руку было. Нового главбуха я скорее приберу к рукам.

– Зачем?

– Деньги. – Сорокин ухмыльнулся. – Конечно, деньги. Ну, и весело было смотреть, как они грызут друг друга, и ради чего? Чтоб остаться в фирме. Чтоб никто не узнал их мелкие пакости, грязные тайночки, ту гнусь, которая у каждой была припрятана, а я сумел найти и обернуть ее против них. Это весело, понимаешь? Смешно наблюдать, как люди превращаются в стадо, покорно делающее то, что ты от него требуешь, и те, кто думал, что щелкает в этом стаде кнутом, такие же овцы по сути. Ведь у каждого есть что-то такое, что он хотел бы скрыть. Вот у тебя была жена, которая прижила ребенка от какого-то левого кренделя, и ты с ней развелся. Тут как мужик я с тобой полностью солидарен, такая баба рядом не нужна. И мамаша у тебя – клинический случай садистки-психопатки, сочувствую. То есть по-человечески я могу тебя понять и посочувствовать даже. Но ты это прячешь от людей, предпочел скрыть, а значит…

– Ничего это не значит. – Егор поморщился от боли, но осознал, что ему не страшно. – Мне плевать, кто узнает о том, что у меня была шлюшка-жена и психопатка-мать. Хочешь рассказать это кому-то? Рассказывай, мне все равно.

– В том-то и дело. Ты сдвинутый какой-то. – Сорокин огорченно засопел. – Ты мне очень сильно напортил.

– Да ты сам себе напортил. – Егор презрительно посмотрел на него. – Ты же разваливал работу в фирмах, устраивая там невесть что внутри коллектива и организовав хищения, которые выявил аналитик – хотя рано или поздно они бы выявились сами. Ты действовал вопреки собственным интересам, убивая то, что тебя кормило.

Сорокин захохотал.

– А с чего ты решил, что для меня важно процветание дела этих говнюков? Хотя Маслов вполне приличный мужик, но он не пропадет. – Сорокин посмотрел в грязное окошко, через которое лился скудный свет. – Да, весна… Тебе не приходило в голову, что я как раз хотел, чтобы все развалилось? Не все на свете меряется деньгами.

– Но тогда зачем?

– Я скажу зачем. – Сорокин ухмыльнулся. – Потому что такие, как ты, уничтожили мир таких, как я. Вы же грамотные, деловые, вы умеете просчитать прибыль, риски, выгоду, вы все просчитываете, для вас деньги – мерило всего. А вот просчитать меня никто из вас не смог. Это весело, парень – смотреть, как ломается то, что годами строили образованные, деловые парни, считающие себя хозяевами жизни просто потому, что у вас есть деньги. Люди для вас – ничто, грязь, вам важна только прибыль. Жизнь поменялась, и это вы ее поменяли. Я что, для того всю жизнь родине служил, чтобы теперь вкалывать на зажравшихся молодых говнюков, считающих, что они могут купить все? Я вам показал, что ни хрена вы не знаете и не можете, я один могу разрушить то, что вы создавали, и никакие деньги и связи вас не спасут.

– Это разве причина?

– Тебе не понять. Ты сам такой же, как они. Со временем ты бы завел свой бизнес, нанял бы простофиль, готовых на тебя работать.

– Да что плохого в том, чтобы зарабатывать деньги?

– Вот видишь – ты не понимаешь. – Сорокин зло посмотрел на него. – Вы все даже не понимаете того, что я говорю. Жить надо ради какой-то великой цели, а не ради желудка. Духовность должна быть, у нас особая духовность, богом данная, а вы ее свели к потреблению – нажраться, шмоток накупить, денег нахапать, девок в койку затащить, а где ваша духовность, в чем она? Вы развращаете общество, как все буржуи-хозяйчики. И ты такой же.

– Я-то здесь при чем?

– Ты мне мешал. – Сорокин задумчиво посмотрел на Егора. – Ты сильно мне мешал. Попова я в кулак зажал – он на бабах был повернут, и когда я подсунул ему эту сучонку тощую и он ее оприходовал, то уже и не трепыхался. Делал, что велю, – и даже не знал, что это я ему приказываю. Но в итоге сломался, видать, сильно зацепила его эта девка – ну, что ж, бывает. Он мнил себя начальником, а был просто ничтожеством, как эти бабы. Одной я дал любимую игрушку – любила она над людьми издеваться, я ей находил компромат на них, она развлекалась, как хотела, и ни за что на свете не отказалась бы от ощущения власти, которое ей давал я. Вторая просто была жадная до денег алкоголичка, которой не хватало ума с толком их потратить. Третья старалась для своего сына, жирного уродливого идиота, которому ни одна баба на свете не даст, разве что под наркозом. Ума не приложу, как я проглядел, что он наркотой торгует. Надо же, так ошибиться. Ну, это не страшно.

Егору вдруг стало смешно, так смешно, что он едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Если бы Сорокин знал, кто на самом деле умеет манипулировать людьми! Ведь меньше чем за год Инна с Федором устроили обидчикам своей Верочки ад на земле, причем тут уж действительно нет ни свидетелей, ни доказательств. Сорокин просто подмастерье по сравнению с этими двумя.

– Они все были у меня в кулаке, и все делали то, что я велю, – но думали, что приказывает им совсем другой человек. Вон он лежит.

Егор осторожно повернул голову – у стены, завернутое в брезент, лежало тело.

– Начальник производственного цеха Бирюков, тот еще сукин сын. Мелкий злобный человечишка, на него внимания никто не обращал, а теперь он станет убийцей и мозгом преступной организации. К слову сказать, Бирюков ради денег собственную мать был готов зарезать. Где только берутся такие, ничего святого в душе у него не было… Но теперь ему конец, мир без него станет лучше, уж ты мне поверь. Он исчезнет, а тебя найдут тут с клоком его волос в руке, а рядом будет его ручка лежать. Решат, что он убил тебя и скрылся. Вот я тебя и найду здесь, в полицию сообщу, все честь честью будет. Живой ты мне мешал, а мертвый послужишь на пользу. И все, финита. Ничего личного, как вы любите говорить. Ты мог мне испортить все дело – что-что, а работать ты умеешь. Так что придется тебя остановить, сам понимаешь, без этого никак.

– Ты меня сюда позвал, чтобы своими подвигами хвастаться? – Егор лихорадочно соображал, что делать, но выхода не видел, разве только тянуть время. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Чтоб ты оценил красоту игры. – Сорокин расплылся в улыбке. – Но ты прав, я не для того тебя позвал, чтоб трепаться, есть у меня дело. Ты отчет Витковской получил?

– Конечно. – Егор усмехнулся. – Внимательно его изучил.

– И что ты с ним сделал? Кто еще его читал?

– Маслову отдал вчера, а уж кому он его передал, не знаю.

– Там указаны фамилии конкретных людей, кто замешан в схемах?

– Указаны, но не все. – Егор понял, куда клонит Сорокин. – Твоей нет.

– Так я и думал. – Он хмыкнул презрительно. – Как видишь, я нашел выход – вот он, злодей, сбежал, когда жареным запахло, убив ценного работника. Подписей моих нигде нет, бабы все мертвы, Ираида сидит, да и кто ей поверит, убийце. Бирюков нигде не светился, но подписи на документах – его. Полиция найдет все доказательства, уж я постараюсь, ну а дальше я свое буду делать – это придает жизни смысл. Ты понимаешь, что происходит? Они мне, офицеру – зарплату платят. Вот так им надо, чтоб я сделал, и вот так, и за это зарплату.

– Это нормально.

– Ты не понимаешь! – Сорокин зло оскалился. – Была страна – великая, которой служить было счастьем, почетно было служить, а потом нам сказали – ничего личного, только бизнес. И молодые, зубастые, цепкие – стали делать бизнес. Ездить на хороших машинах, сидеть в ресторанах, стали хозяевами жизни, а я, отдавший стране почти три десятка лет, теперь на них вкалываю. Хотя это благодаря мне они… а, не поймешь ты. Ладно, хватит болтать. Даже если бы ты не сунулся к Витковской, мне пришлось бы тебя убрать, ты очень мне мешаешь. Я за эти два месяца кучу денег из-за тебя потерял. Я наводил справки: если тебя убрать, второго такого же кадра они не скоро найдут, а значит, директором станет кто-то менее зубастый. Мешал ты мне, Егор Алексеевич. А уж после того, как взял под себя всю логистику, поставил своего главбуха… ну, без тебя я этих баб в бараний рог согну. Так что не обессудь.

Сорокин нащупал что-то тяжелое, металлическое, звякнувшее о цементный пол. Егор хотел отползти, но даже приподняться не смог, голова была словно налита свинцом, и глаза застилала тьма.

Как глупо вот так умереть. Егор вспомнил шелковистую кожу Инны, ее руки, порхающие по клавишам рояля, и ощутил бесконечное сожаление. Жизнь только-только стала удовольствием и так глупо заканчивается. И Стая будет горевать, и не узнает он, проснулась ли Верочка.

Сорокин замахнулся – Егор закрыл глаза, понимая, что сейчас его не станет, и в эту последнюю минуту он хотел, чтобы Инна была с ним – вспомнить, еще раз вспомнить ее лицо, вкус ее губ, ее смех – потому что этого больше никогда не будет.

Что-то громыхнуло, последовал металлический стук, потом упал какой-то тяжелый предмет. Егор открыл глаза – рядом с ним стоял Билли-Рей, из-за его плеча выглядывал Лунатик.

– Прости, чувак, немного припоздали. Тут складов этих уйма.

* * *

– Идиотство какое-то – поехать туда одному. – Инна держала его за руку, а глаза были испуганные и заплаканные. – Не толкай меня, Федор, пусть знает, что я зла на него!

Инна сидела рядом, Егор смотрел на нее – и не мог наглядеться. Он всегда знал, что она красивая, но почему он не понимал, что она – единственная? И только на пороге смерти понял это, а если бы не побывал там?..

– Тебе велено было никуда одному не ездить, а ты сорвался, никому не сказав, поехал прямо в ловушку. – Инна фыркнула. – Хорошо, что Лунатик увидел, что твоей машины нет на стоянке, они с Федором пробили твой звонок через сервер оператора и отследили местонахождение сотового, а если бы нет?

– Ага. – Лунатик улыбается. – Макс сидел в серверной и направлял нас, а мы ехали. Но все равно там уже Билли-Рей был, вот он его и прищучил, мы так, для массовки присутствовали. Билли-Рей сам на него вышел, но тоже едва не опоздал.

– Макс? – Егор пытается вспомнить, где слышал это имя.

– Да ладно, Купер. – Лунатик с сожалением взглянул на него. – Я думал, ты все понял. Ваш Федор – и есть Макс. Когда я достал переписку, которую никто не посылал, – я понял, кто Макс. Я решил, что ты тоже понял. Я же сказал – только что-то очень личное могло заставить Макса все это проделать, а у кого было личное? У Инны и Федора. Я сначала думал на Инну, но потом обратил внимание, как она печатает документы – нет, хакеры так не печатают. Двумя пальцами, еще чего! Остался Федор.

– Давно я здесь?

– Второй день. – Инна взяла Егора за руку. – Это было недальновидно, глупо и вообще ни в какие ворота. У тебя трещина в черепе.

– И что это значит?

– Удар по голове – всегда рискованная штука, можно повредить мозг. Но в данном случае это вряд ли будет большой потерей. – Инна сжала ладонь Егора. – Чем ты думал, представить не могу. Зная, что кто-то охотится за тобой, – сел и поехал, сам себе хозяин, да?

– Ин, хватит его песочить.

Билли-Рей вошел в палату, вслед за ним протиснулся Реутов. Сразу стало тесно, и Егор вдруг вспомнил – сквер Исаакия, кофе в клетчатом термосе, его Стая, ощущение, что это и есть настоящее.

Сейчас они не в парке, и о кофе лучше не заикаться, но отчего же ощущение такое же?

– Стая шлет тебе привет. – Лунатик подмигнул Егору. – Видал, я пирсинг вынул? Меня врач здешний убедил. Реально крутой чувак, башку тебе починил, сказал, система будет как новая.

– Это было глупо. – Билли-Рей смотрит на Егора с иронией. – Купер, чем ты думал?

И они засмеялись, потому что Билли-Рей только что просил Инну не пинать Егора, а теперь сам же его ругает, но Егору не обидно – только смеяться больно – в голову отдает.

– Я шел по его следам с того момента, как ты мне обрисовал ситуацию. – Билли-Рей оседлал стул, устроившись в углу. – Когда вы мне рассказали, что происходит, я уже знал, что ваши офисные терки и возня вокруг тебя – это разные дела. Я понимал, что свои офисные херни вы разрулите сами, а мне надо выяснить, кто и почему охотится на тебя. Я изучил записи с камеры кафе с кошками – «Маленький Париж», – хозяйка там милейшая дама, снабдила меня копией ролика, Лунатик почистил его для меня, и я смог увидеть часть номера машины. Среди владельцев таких тачек не было знакомых фамилий, но я попросил Лунатика прогнать по базам фамилии владельцев на предмет родственных связей. И – вуаля! – нашелся некий гражданин Шишкин, владелец седана, часть номера которого совпала с цифрами в той записи. А гражданин Шишкин оказался троюродным братом господина Сорокина. Правда, самого Шишкина в стране нет – несколько лет назад он женился на гражданке Зильберман и эмигрировал на ее историческую родину, а старую машину и дачу оставил под присмотром брата – ну, мало ли, что-то не заладится на новом месте. Так что связь была обнаружена, а дальше все как с горки покатилось.

– Какая разница, Сорокин мертв…

Казаков вспомнил, как убийца смотрел на него – как будто он, Егор, не человек, а реквизит. Хотя так оно и было для самого Сорокина. Его высокая духовность не предполагала рассматривать ближних как личностей. Так, реквизит в затеянном им спектакле, не более того. Похожие граждане из соображений высокой духовности взрывают дома, и трупы взорванных ими людей для них тоже реквизит. Егор поежился – все-таки много на свете особей с абсолютно жуткими идеями.

– С чего ты взял, что он мертв? – Реутов ухмыльнулся. – Живой, подлатаем его – и в суд. В тюрьме ему понравится, там все понятно и по свистку, как он и хотел, духовно до безумия. Билли его только слегка успокоил, но такие свободно льют чужую кровь, а видеть собственную им страшно, они сразу принимаются голосить о своих попранных правах. Но мы доказали, что он убил человека и покушался на жизнь еще шести.

– Как это? – Инна удивленно подняла брови. – Он признался?

– Как же, признался… – Реутов презрительно скривил губы. – Нет, он ныл и требовал адвоката. Мы это доказали, опираясь на улики.

– Да ну! – Инна насмешливо прищурилась. – Даже не били его, а прямо вот так, на улики опираясь, в два счета все доказали?

– Инна, ну чего ты. – Федор дотронулся до ее плеча. – Мы с Лунатиком отследили сигнал с камер – его принимал смартфон Сорокина. Он увидел, как вы вышли из офиса и вызвали лифт. Тогда он надел пояс верхолаза, спустился в шахту и болгаркой с алмазной насадкой перепилил трос. Он не видел, что мы в лифт не сели, он даже предположить этого не мог, смотреть на экран смарта и одновременно висеть и пилить трос с запасом прочности на десять лет – невозможно. Так что он был уверен, что мы сели в кабину и спускаемся, и перерезал трос.

– А поскольку дядька Сорокин крупный и висел там минут пять, пояс оставил на его коже след – синяк и фрикционный ожог. Ширина синяка соответствует ширине пояса. Болгарку мы нашли в его гараже, на насадке следы металлических частиц, по характеристикам соответствующих лифтовому тросу. – Реутов обвел друзей взглядом. – Когда знаешь кто – узнаешь как. Мудрость не моя, но работает. А с мышьяком и того проще – ключи от всех помещений были у него, зашел в приемную и высыпал в банку кофе, перемешанный с конской дозой яда. Даже если бы тебя привезли в больницу, то, пока сообразили бы, что это отравление мышьяком, не спасли бы уже. Ты слишком резво принялся порядки наводить, Егор, вот он и решил тебя убрать.

– И Диму он?

– Дима сам показания дал, мы как раз от него. С медсестрой тоже все будет в порядке. – Реутов покачал головой. – А ведь если бы Сорокин не перерезал ему вены, и из Димы не вытекла почти вся кровь, ваш сисадмин так и не очнулся бы никогда. Наркотик всосался в кровь, а кровь ему практически всю заменили. Такая вот смешная штука получилась. Перемудрил Сорокин. И наркотик, найденный в его квартире, по составу тот же, которым опоили Веру Никитину и Диму. Сисадмина он решил убрать, потому что понимал – тот рано или поздно проболтается – по пьяни или так, но проболтается о том, что знает. Он же от Димы узнал, что ты Витковскую привлечь решил. Эта компания сисадмина за яйца держала крепко. Дима и Шаповаловой алиби обеспечил в тот вечер, когда Маша Данилова с крыши полетела. Они кое-что знали о нем и пользовались этим напропалую.

– Что знали?

– Инна, не все ли равно. – Реутов нахмурился. – Из всех преступлений, которые люди совершают, шантаж, пожалуй, самое мерзкое. Мы все иногда совершаем поступки, которыми не гордимся – нарочно ли, случайно, но у каждого есть что-то такое. Кто-то старается забыть, кого-то чувство вины терзает всю жизнь, но все эти неприятные моменты стараются скрыть. Шантажист бьет человека по самому больному месту, при этом часто заставляя его делать то, чего он сам бы никогда не сделал. И загоняет его в еще более глубокую яму, где страх, вина, ненависть к шантажисту и презрение к себе смешиваются в адский коктейль, и человек ломается. Не буду я вам рассказывать то, что рассказал потерпевший, он бы этого не хотел. Но эпизод шантажа следствием доказан, как и убийство. Нашли-то Сорокина около трупа Бирюкова, орудие убийства было у него в руках. Он той же трубой, что ударил Егора, своему подельнику голову проломил.

– Почему он выбрал Бирюкова? Это человек незначительный, он даже в поле зрения не попадал, пока не пришел отчет Витковской. Мог бы просто убить меня и спрятать, – недоумевал Егор.

– Нет, ему нужно было, чтобы следствие завершилось. А так получалось прекрасно и богоугодно. – Реутов вздохнул. – Твой труп, клок волос Бирюкова, а сам начальник производства исчез, и его фамилия есть в отчете среди фигурантов дела о кражах. Отличная комбинация, дело раскрыто. Но случилась незадача в виде господина Лунатика и господина Билли-Рея, и теперь сидеть гражданину Сорокину до конца его дней. Что замечательно. Такие психи на свободе опасны.

– Его адвокат может сослаться на невменяемость. – Инна сжала ладонь Егора. – И на суде Сорокин задвинет свой спич о духовности и истинных ценностях, которые уничтожают капиталисты, и пойдет в психушку, а не в тюрьму.

– Ну, вот уж нет. – Билли-Рей ухмыльнулся. – Совладельцем бизнеса, который пытался развалить Сорокин, является Малышев. Один из лучших адвокатов страны. Я не думаю, что кто-то из его коллег рискнет слишком рьяно защищать гражданина Сорокина – к Малышеву, если что, можно обратиться за советом и помощью – он никогда не отказывает коллегам, особенно начинающим. Но и навредить он может очень серьезно, если что. Нет, граждане, наш злодей сядет навсегда. Купер, ты понимаешь, как тебе повезло?

– Ты-то там как оказался? – Реутов с опаской поглядывал на Билли-Рея. – Ну, заподозрил ты его, но как ты его отследил?

– Я не сразу его заподозрил, сначала изучил факты и составил примерный профиль преступника – под этот профиль подходил и сам Купер, и этот Сорокин. Купер тоже обладает высокой организованностью, ему свойственен и перфекционизм. Но Купер не агрессивен и склонен решать проблемы без применения насилия, к тому же у него нет мотива, он не мог быть замешан в хищениях. А вот у Сорокина все это было в наличии. Я начал за ним следить и увидел, как вчера он следил за Купером, доехал до дома Инны. Он видел, что туда подъехал Маслов, и понял, что дело плохо – завтра Маслов прижмет начальника цеха Бирюкова, и тот сдаст его с потрохами. А значит, мишенью должен был стать именно начальник цеха. Но вместо того чтобы поехать к нему домой или выманить его куда-то, Сорокин поехал к себе и завалился спать. Утром он вышел – выспавшийся, сука, и я ехал за ним до производственных помещений, а там потерял – пока проник на территорию, она же охраняется, смотрю – машина его стоит, а он, оказывается, уехал на машине своей жертвы. Бирюков вез его на склады и не знал, что едет на смерть. Чем-то Сорокин его туда заманил – скорее всего, тоже сказал ему, что там кража произошла. И машина его была нужна, чтобы исчезнуть вместе с трупом. Думаю, Сорокин хотел спрятать машину в одном из складов, а ночью отвезти и утопить в реке. Я смекнул, в чем дело, когда спросил у охранника о Сорокине. Тот решил, что я на работу наниматься пришел, и сказал – уехал, мол, шеф с начальником цеха в сторону реки, не иначе, как на речных складах снова кража случилась, что-то такое они обсуждали. А там у вас склады, которыми пользуются для хранения сырья, и Сорокин их знал, как свой карман. Думаю, он планировал, убив Егора, загрузить труп Бирюкова в его же машину, завести ее в один из складов, ящиками замаскировать – и до ночи она простояла бы как миленькая, а ночью из города выехал бы и машину с трупом в реку. И подельника нет, убийство Казакова на него списать можно. А сам вернулся бы пешком, там не далеко, и принялся бы искать исчезнувшего директора. И нашел бы. Хороший был план, практически идеальный. И если бы мы не были начеку, у него бы все получилось, понимаете? Не доказали бы мы его причастность к убийству, никак. Звонил-то он Егору с телефона Бирюкова, а его труба в машине осталась, он купил разовый мобильник и перенаправил входящие на этот номер. Отследить этот маневр можно было, если бы возникли подозрения, но улик-то нет, догадки к делу не пришьешь. Один-единственный человек точно знал, кто всем рулит, – Бирюков, и его Сорокин убрал. Вы понимаете? Идеальное преступление было бы, если б не чисто морфологические ошибки. Заигрался мужик в бога, а Бог-то весьма косо смотрит на такие забавы. Я так думаю.

Инна молча смотрела на Егора, и он сжал ее руку.

– Мы сегодня к Вере Патрика снова привезем. Ты теперь с ней в одном отделении, так что сможешь присутствовать, Олегович сказал, в кресле инвалидном можно. Вставать тебе пока нельзя. Ребята тебя в кресло усадят и привезут.

– Она обязательно проснется, вот увидишь.

– Я знаю. – Инна улыбнулась. – Все будет хорошо.

Дверь в палату открылась, сначала показался большой букет, потом Маслов, а с ним Наталья с мужем и Людмила Степановна.

– Да тут как в трамвае в час «пик». – Маслов поставил вазу с цветами на тумбочку. – Ну что, Егор. От имени и по поручению, так сказать. Вот, коллектив тебе привет передает.

– Печенья вам испекла. – Наталья оглянулась на мужа. – Валера, у тебя в сумке коробка, доставай.

– Егор Алексеич, как же не побереглись вы. – Людмила Степановна вздохнула. – Да кто ж мог знать-то, что он, злодей, решится на такое…

– Все позади. – Маслов, переглянувшись с Билли-Реем, скомандовал: – Все, граждане, давайте на выход, больному нужен покой. А то доктор увидит эту ярмарку и погонит нас в три шеи. Инна Кирилловна, оставляем больного на ваше попечение.

И все вдруг заторопились и стали поспешно прощаться. В дверях Лунатик обернулся и подмигнул Егору:

– Вечером увидимся.

И они остались одни. Егор смотрел в лицо Инны, не отрываясь – это его он представил себе в минуты, которые считал последними. Это лицо он хотел видеть, пока мог еще что-то осознавать. И хочет видеть его каждый день.

– Инна…

– Даже не думай.

– Что?

– Ну, ты же хочешь меня замуж позвать?

– Ну… да.

– Не вздумай. – Инна хмуро смотрела на него. – Не порти нам все.

– Но…

– Егор, я тебя предупредила. Честное слово, не вздумай, я буду отстреливаться!

Егор вздохнул – ну, и ладно. Он готов быть с ней на любых условиях. Не хочет она замуж – ну, значит, не хочет. Кого интересует штамп в паспорте. Глупая формальность, которая ей отчего-то не нужна. Егор погладил ее пальцы – она здесь, рядом, и не собирается это менять, а это самое важное.

Тем более что весна за окном. И она только начинается.

21

Три года спустя

– Привет, Купер.

Осень только слегка позолотила клены. Вот принято говорить – позолотила, хотя листья не золотые, а желтые. Таких желтых листьев, как у кленов, осенью не бывает ни у какого другого дерева. Или, может, это оттого, что клены желтеют первыми? Еще зелены тополя и рябины, еще шумят каштаны и даже не помышляют о зиме липы, а клены уже стоят в толпе своих соседей золотым напоминанием о том, что лето, граждане, закончилось.

– Привет.

– Давно ты не приезжал. – Лилианна достала свой неизменный термос. – Ребята, кому кофе?

– Всем. – Лунатик вытащил из рюкзака стопку стаканчиков. – Тут моя жена бутербродов на всех передала, так что живем, Стая!

И все потянулись за стаканчиками – свежий воздух, уже осенний, и холодное небо, их лавочка в сквере – все это традиция, ритуал, который они поддерживают. Хотя давно каждый из них не чувствует себя одиноким.

– Купер, ты надолго? – Дарима подсаживается к Егору. – Где был?

– В отпуск с Инной ездили. – Егор щурится под осенним солнцем. – Мы по очереди отдыхаем. Сначала Федор с Верой на три недели укатили, сорванцы остались на наших шеях, потом мы поехали, а молодые с детьми сидели. Двухлетних детей брать с собой в отпуск – неразумно как минимум, отдых не будет отдыхом. Да еще если этих детей двое… У нас Ленька спокойный, а Дашка у Федора и Веры – сорванец настоящий. Федор говорит – вся в Инку, ничего от родителей не взяла. Смешно получается. Иногда шутим, что нам детей перепутали в роддоме, когда девчонки рожали, до того Дашка на Инку похожа всеми ухватками.

– Не самое плохое сходство.

– Не самое.

Где-то в глубине души Егор понимал, отчего жена не хочет брать в дорогу сына и охотно соглашается сидеть с дочкой Федора и Веры. Он никогда этого не скажет, но знает: Инна боится. Вдруг снова случится беда, а дети должны уцелеть, и кто-то из них уцелеет тоже, и детей будет кому вырастить. Может, Инна сама не отдает себе отчета в этом страхе, а если и отдает, то не признается ни за что. Но Егор понимает ее и не перечит. Он вообще редко спорит с женой – зачем? В большинстве случаев их мысли сходятся.

– Народу сегодня много пришло.

– Осень, Купер, все вернулись из отпусков.

Они замолчали, глядя на оживленных друзей, обрадованных встречей.

– Билли-Рей не приедет?

– Обещал. – Егор снова улыбнулся. – Они с Масловым наладились на переговоры – здесь, в Питере. Если они не затянутся, то он присоединится к нам. А мы с Лунатиком сами себе хозяева, у него жена с пониманием относится к его забавам, а Инка у меня вообще поборница права личности на свое пространство.

– Я видела жену Лунатика, он летом с ней сюда приходил, с нами ее знакомил. – Дарима улыбнулась. – Кто бы мог подумать – такая девушка, словно из сказки об Аленушке, и наш Лунатик рядом с ней. Правда, он сейчас перерос немного свои готские ухватки, но все равно забавно они смотрятся вместе. А ей хоть бы что. Она бухгалтер?

– Ага, главбух у нас в фирме. – Егор вздохнул – надо и о делах поговорить. – Мы с Масловым отделяемся, хотим свое дело замутить. Лен, нам твоя помощь нужна. С кадрами будет сложно, я из старого коллектива считаных людей могу позвать.

– Помогу, есть люди. Не боитесь?

– Волков бояться – в лес не ходить. – Егор улыбнулся. – Иногда возникает ощущение, что ты просто перерос. Вот горел на работе, придумки всякие внедрял, потом все покатилось как по маслу, и ты в какой-то день понимаешь, что твое любимое дело превратилось в рутину. А это значит, что надо идти дальше.

– Может, ты и прав. Смотри, Билли-Рей приехал все-таки.

– Значит, переговоры закончились. – Егор закрыл глаза, подставив лицо питерскому солнцу. – День сегодня хороший.

Он приехал сюда, потому что скучал. Они все были связаны между собой – кто-то больше, кто-то меньше, но Стая осталась Стаей, и Егор приехал, чтобы побыть с ней и вернуть себе ощущение покоя.

– Что с тобой, Купер? Ты, как вернулся из отпуска, сам не свой.

Билли-Рей был не из тех, кто лезет в душу. Поддавшись на уговоры Маслова, он все-таки принял должность, освободившуюся после Сорокина, и виделись они с Егором теперь часто, но никогда Билли-Рей не позволял себе лезть к нему в душу. И вот сегодня он задал прямой вопрос, и Егор должен что-то отвечать. Билли-Рей зря не станет спрашивать.

– Давай, Купер. Облегчи душу.

– Да ну тебя. – Егор попытался улыбнуться, но получилось плохо. – Ничего такого.

– Как хочешь. – Билли-Рей отхлебнул кофе. – Решишь поделиться – я готов выслушать.

– Мерзко это, понимаешь? – Егор в сердцах уронил стаканчик с кофе и выругался. – Были с Инкой в Испании – ну, ты знаешь, я говорил. Отель там, хоть и три звезды – но хороший, небольшой, уютный, кухня прекрасная. Перед самым отъездом сидим в ресторане при отеле, Инка меню смотрит, а я скучаю. И тут заходят мои родители. Чтоб моя мать – и в трехзвездочный отель! Да никогда. Но факт остается фактом, не в Монако они, как бывало, а в трехзвездочном отеле в Испании. И вот они заходят в ресторан, усаживаются – видимо, только приехали.

– И что?

– И оба видят меня и Инку. – Егор вздохнул. – В упор посмотрели – и все.

– Не поздоровались даже?

– Ничего. Словно чужие.

– Егор, они и есть чужие. – Билли-Рей подал ему новый стаканчик с кофе. – Забей.

– Я раньше этого не понимал. А когда Ленька родился, я… это же ребенок, твой собственный, самое дорогое, что в жизни может быть. Он растет – каждый день меняется, плачет или смеется, или шкодничает, неважно, главное, что он есть. А они…

– Знаешь, Егор, в чем наша проблема, когда речь идет об отношениях? Не только любовных, а вообще любых? Когда человек нам небезразличен, мы неверно его понимаем. Мы просто додумываем то, что мы хотим, чтобы он чувствовал, а на самом деле ничего этого нет, и говорить можно только за себя, другие люди принимают свои решения, и у них совсем другие мысли. И когда мы осознаем это, наступает разочарование. А у тебя с родителями полная определенность: ты точно знаешь, что они не чувствуют по отношению к тебе – ничего. Ну, и отпусти их, сколько можно себе печень клевать, что ты недостаточно хорош для них? У тебя своя жизнь, это был их выбор – не участвовать в твоей жизни. На звание родителей года они явно не тянут, ну и мать их так. Твоя жизнь от этого что, хуже стала?

– Может, ты и прав.

– Я всегда прав, Купер. Пора бы это знать.

Стая затеялась играть в фанты, кто-то принес кулек с конфетами и ящик мороженого, и Егор понял – лодка плывет. От сердца отлегло.

По дороге домой он заехал в магазин игрушек и, ругая себя за бесхарактерность, купил двух мягких зайцев – желтого и белого. И, чтоб совсем уж было хорошо, зарулил на цветочный рынок – вдруг именно сегодня Инна мечтает о цветах, а он не знает?

Дом ждал его. Егор въехал в гараж, закрыл ворота, привычно прошел мимо клумб к крыльцу. Едва не уронив букет и игрушки, нашарил в кармане ключ.

Но дверь открылась, на пороге стоял Реутов.

– Привет, Дэн.

– Привет. Я снова у вас поживу.

– С Маринкой поссорился?

– Не то слово.

Усмехнувшись, Егор прошел в дом – на звуки возни и смеха.

Они устроились в библиотеке: Инна с бильярдным кием, и дети на полу. Патрик, с опаской посматривал вниз, с хищным интересом наблюдая за перекатывающимися шарами.

– Именно сегодня я с самого утра мечтала о цветах. – Инна улыбнулась и поцеловала его. – Как Стая? Излечила тебя от хандры?

– А что, заметно было?

– Ну, да. – Инна вздохнула. – Ты сам не свой стал с того дня. Вот я и подумала, что Стая тебе вправит мозги. Так и случилось.

Дети, визжа, расхватали зайцев, и Ленька вскарабкался к Егору на колени.

– Федора пригласили на какие-то посиделки, так что вся полнота власти в наших руках. Уложим детей и поиграем в лото.

– Пожалуй, я найду нам занятие поинтересней.

– Ты прав, оставим Дэна с детьми, раз он здесь, а сами поедем кататься на мотоцикле.

Егор засмеялся, радуясь, что она рядом. За день он успел соскучиться, и радовался возвращению домой.

Их дом, наполненный тишиной и сумерками, тоже чувствовал осень.

Их дом…

Сноски

1

То есть подключались к почте через прокси-сервер (жарг.).

Content

Алла Полянская
Часовой механизм любви

Сноски