Дарья Плещеева

Курляндский бес

Глава первая

В маленькой келье Лирского бегинажа две молодые женщины играли в шахматы. Комната была так тесна, что они сидели на постелях, а доску положили на табурет, которого обе касались коленями.

Был ранний вечер, еще не то время, чтобы готовиться ко сну, однако женщины сидели в простых белых рубахах, стянутых у горла шнурком, с самой скромной оборочкой, и под этими рубахами фламандского полотна, разумеется, ничего не было. Босые ноги женщин стояли на прохладном плиточном полу, рядом с бархатными комнатными туфлями. Наслаждение свободой – свободой от тяжелых платьев с многослойными юбками, от стянутых корсажей, от тягостной обязанности обнажать и пудрить грудь, от узких туфель, от сложных причесок, от румян и белил – царило в келье, однако наслаждение было временным – женщины знали это и старались успеть побольше, дать душе и телу отдых впрок, поскольку неизвестно, когда и как завершится блаженство.

Одна из них была увлечена игрой и сердилась, что подруга невнимательна. Другая больше беспокоилась о своих распущенных влажных волосах, то и дело трогала их, взбивала, накручивала на палец.

– Я так не могу, – сказала любительница шахмат. – Вот же мой конь и ладья угрожают твоему королю, а ты куда смотришь?

– В окошко, милая.

Обе говорили по-французски.

– И что там хорошего, в окошке? Что такого, чего ты еще не разглядела за эти два месяца? Шах и мат!

– Поздравляю, Дениза.

– У нас тут одно развлечение – шахматы, а ты и им пренебрегаешь, – сердито упрекнула Дениза.

– Нет, отчего же? А музыка? Слышишь – и сейчас… я, кажется, помню этот мотет…

Струнные аккорды и пение доносились с канала. А запах цветущего шиповника – прямо из-под окна, где рос огромный куст, весь покрытый пышными цветами. Некоторые уже стали вянуть, но они, кажется, давали самый сильный аромат.

Дениза встала, затворила окно и даже задернула простые полотняные занавески.

– Зачем ты это сделала? – спросила ее подруга. – Думаешь, мне опасно глядеть на белый шиповник? За кого ты меня принимаешь, Дениза?

– Задай этот вопрос кому-нибудь другому, Анриэтта…

И точно – эти женщины достаточно знали друг друга, их дружбе исполнилось одиннадцать лет, и обе прекрасно помнили, как дружба началась, только совершенно не желали воскрешать в памяти прекрасный летний день. Это было бы слишком грустное воспоминание.

Дениза собрала шахматы в мешочек, а доску положила на подоконник.

– Хочешь, я схожу на кухню за ужином? – спросила она.

– Еще рано.

– Ничуть не рано, солнце уже за липой… как странно, Анриэтта, иметь часы и определять время по солнцу и колокольному звону!

– Мы попали туда, где минуты не имеют значения, да и часы, наверно, тоже. Это особенность маленьких городков – спешить некуда… Удивительно, что в Лире выстроили такой огромный бегинаж. Откуда бы тут взялось столько бегинок?

– Может, земля была дешевая? Дешевле, чем в Антверпене? Антверпенский бегинаж – в сущности, один сад за стеной, а в нем домики, а тут – город в городе. И ведь недалеко. Я думаю, пять лье.

– Город старух…

– Но тут нас никто не додумался искать. Два месяца! Сиди, не вставай.

– Должна же я когда-то начать ходить. Я уже почти не хромаю…

– А по лестнице еле всползаешь.

– Нет, наверх – еще ничего, трудно спускаться вниз. Словно кто-то дергает за веревку, натянутую внутри колена. Как ты думаешь, не случится беды, если мы съездим в Антверпен к доктору?

– Не знаю. Как ты собираешься объяснять чужому человеку пулю в своем колене? И можешь ли быть уверена в его молчании? Нам лучше бы добраться до Брюсселя, до господина Сент-Амана.

– А сколько лье до Брюсселя?

Дениза опустила глаза. Карта всей Европы хранилась у нее в голове – со множеством цифр и любопытных подробностей. Да и неудивительно – где только они не побывали вместе, эти связанные нерушимой дружбой ровесницы: худощавая, темноволосая Дениза, с сухим умным и смуглым лицом монахини-испанки, принявшей постриг по доброй воле, и пышная рыжеволосая красавица Анриэтта. Им было сейчас по двадцать семь – не юность, а вполне подходящий возраст для замужества, одна беда – Дениза уже была замужем, хотя супруга не видела очень давно, а ее подруга поклялась, что никогда и ни с кем не повенчается. На то имелись особые причины.

Анриэтта растирала правое колено, заглаживая пальцами шрам, как будто он от этого мог исчезнуть, и думала о том, что два месяца отдыха могут кончиться внезапно: ночной стук в окошко, письмо из Парижа, быстрые сборы, тряские неудобные экипажи, при необходимости – мужской костюм, а необходимость такая возникает довольно часто. Этот костюм более к лицу Денизе – она похожа на молодого человека из почтенного фламандского семейства, по меньшей мере в трех поколениях роднившегося с испанцами, которому обстоятельства помешали стать аббатом. Анриэтта чересчур пышна, ее лицо не по-мужски округло, однако в минуту, когда нужно вытаскивать из ножен клинок или же браться за пистолет, она действует быстрее и решительнее.

Всего два месяца отдыха… два скучных месяца, но и скука иногда бывает блаженством…

– Наверно, двенадцать лье или около того, – сказала Дениза. – Но от Лира, кажется, меньше. Лир – не совсем на брюссельской дороге, а в стороне. Давай рискнем. Об этом никто не узнает. Ночь пути туда, день у Сент-Амана, ночь пути обратно…

– Верхом?

– Я знаю, где достать лошадей и охрану.

– Я не выдержу – ночь в седле не для моего колена.

– Я попробую завтра узнать – может, туда собрался кто-то из местных жителей. Повернись…

Дениза взяла гребень и стала медленно расчесывать подсохшие волосы подруги. Это был ритуал – они каждый день дважды причесывали друг дружку, с утра и на ночь, только не закручивали мелких кудряшек на висках – в приюте бегинок красоваться было не перед нем.

– Хочу в Брюссель… – тихо сказала Анриэтта. – Я больше не могу сидеть в Лире. Эти двенадцать лье кажутся мне сейчас тысячей.

Странным образом Брюссель сам приблизился к ней, хотя она об этом еще не знала. Пока Дениза плела косу Анриэтте, в Лир въехал молодой человек на рыжем коне, который направлялся как раз ко двору бегинок, чтобы передать письмо, – других дел у него в этом городе не было. Разве что посмотреть сам город, о котором он слышал немало хорошего. Молодого человека сопровождал слуга почтенных лет на крепком соловом мерине.

Одеты они были почти одинаково – оба в черных широкополых шляпах без перьев, оба в плащах, сшитых на военный лад, что неудивительно: не так уж давно завершилась Тридцатилетняя война, которая до такой степени ввела в моду все солдатское, что и дамы высшего света стали носить мужские фетровые шляпы и колеты с разрезными рукавами, более всего похожие на мундиры. Коричневый плащ а-ля казак, принадлежавший молодому человеку, имел несметное количество пуговиц, около сотни, чтобы на разный лад соединять между собой его четыре лопасти; сейчас боковые, прикрывавшие рукава черного колета, были пристегнуты к спинке, как полагается всаднику в дороге. Бурый плащ слуги пуговиц имел поменьше, не каждой петле соответствовала пуговичка, да и галун с него был спорот. К тому же молодой человек носил высокие и узкие сапоги, явно вывезенные из Испании, а слуга – башмаки и кожаные гетры.

Когда они ехали по Желудевой улице к Воротам узников – старинным воротам, сохранившимся в городе лишь потому, что над ними, под ними и по обе стороны от них была маленькая тюрьма, – издали, с канала, донеслась музыка. Молодой человек улыбнулся – это было хорошим завершением путешествия. И две девушки, что шли ему навстречу с корзинками, две молоденькие кружевницы, спешившие из мастерской к ужину, невольно улыбнулись в ответ. Но он их не заметил – он уже ехал к воде, он уже гнался за мелодией. Слуга остался у ворот.

Канал заменял местным жителям променад – у многих, кто жил по его берегам, были свои маленькие пристани, свои лодки, а у прочих – просто каменные ступени к воде, на которых хозяин дома частенько усаживался с удочкой. Сейчас, вечером, к мосту медленно плыли две лодки, одна – с музыкантами, двумя скрипачами и двумя лютнистами, другая, побольше, – с семейством здешних горожан: почтенная мать в черном платье (а в Соединенных провинциях и черный цвет умели сделать роскошным), три юные дочки, один кавалер – жених, надо полагать, угощающий невесту прогулкой и музыкой.

Молодой человек смотрел сверху на эту милую картину и чувствовал, что счастье маленькой семьи и на него каким-то чудом распространяется. Или же получилось наоборот – он, сам того не зная, улыбкой своей создавал вокруг себя ощущение счастья на расстоянии в двадцать шагов, как цветущий куст шиповника держит вокруг себя на весу облако аромата.

Особенно чутко отзывались на улыбку встречные девушки – в ней было столько доверчивости, что в сердце тут же рождалась ответная. А о том, что молодой человек удивительно хорош собой, что его длинные, до плеч, и не завитые по случаю путешествия волосы – цвета темного меда, что тонкие усики выдают совсем юный возраст – не более двадцати, что чуть раскосые глаза – удивительной голубизны, девушки забывали, очарованные улыбкой, и потом, вспоминая незнакомца, даже не могли б толком описать его. Понимали только, что он – из дворян, из знатного рода – достаточно взглянуть на профиль, и к простой кружевнице вряд ли снизойдет. Сам он очень удивился бы, узнав такое о себе мнение.

Но домашний концерт на воде молодому человеку не показался сказочно прекрасным и задержать надолго не мог – он родился во Фландрии, жил и в Гааге, и в Антверпене, плавал по каналам Амстердама и Гента – и даже не представлял себе города, в котором не было бы великолепных набережных, а многие дома не вырастали бы прямо из воды. Он знал эти крошечные садики, дышавшие речной свежестью, и кусты, укоренившиеся в каменной кладке, пившие воду без посредничества матушки-земли. Колоннада, увитая неразличимым издали растением, и скамейки под огромными липами или дубами, и кованые перильца, и смыкавшиеся над неподвижной водой густо-зеленые кроны также были ему отлично знакомы. Поэтому он, не дослушав мотета, повернул коня к Воротам узников.

В нише над воротами стояла маленькая Богородица – молодой человек со слугой перекрестились и въехали в невысокую арку. Теперь до подворья бегинок, куда им следовало попасть, оставалось совсем немного.

Большие и причудливые каменные ворота по левую руку, увенчанные опять же Богородицей, стоящей в каменном портале, были распахнуты, и молодой человек увидел особенный мирок, тихий и немного суетливый. По улицам, довольно широким и прямым для старинного города, ходили женщины в черных одеждах и белых покрывалах, и каждая была занята делом – одна вела стайку маленьких девочек, другая несла на плече скатанный холст, третья толкала перед собой тачку, а в тачке – большие, увязанные в серую мешковину, тюки; четвертая вела под уздцы ослика; и это лишь те, кого молодой человек увидел в створе ворот.

Он спешился и обратился к старой бегинке-привратнице, сидевшей у колодца с шитьем:

– Добрый вечер, матушка. Не скажете ли, где келья «Бегство в Египет»?

– Ступай прямо и вон там поверни направо, на улицу Святой Маргариты, – был ответ. – И за часовней опять направо. На Старой Кладбищенской спросишь кого-нибудь. Благослови тебя Бог, сынок.

– Подожди меня, Ян, – сказал молодой человек, спешился, отдал поводья слуге и вошел в ворота.

Он знал кое-что о жизни в бегинажах – его родная тетка, овдовев, ушла в бегинки. Их подворья, некогда построенные по всей Европе, теперь можно было встретить главным образом в Соединенных провинциях, но уж зато – едва ли не в каждом городе. От монастырей они отличались не только уставом – женщины жили в маленьких домиках, собираясь вместе разве что в храме на ранней литургии, после чего занимались своими делами. Дел было много – в больших бегинажах обихаживали сирот и взрослых девиц, не имевших покровителей, содержали больницу и странноприимный дом, занимались ремеслами, и не только женскими – иная бегинка и сапоги стачать могла не хуже цехового мастера.

Поскольку бегинки не давали обета безбрачия, в любой миг могли покинуть келью и отправиться под венец, то появление красивого молодого человека никого не смутило.

Подворье бегинок состояло из длинных двухэтажных домов под красными черепичными крышами. Двери келий выходили на улицы, и на каждой висела маленькая черная табличка – келья «Иова», келья «Аполлинарии», келья «Давида». Обитательницы сменялись – названия, данные лет двести назад, сохранялись, что было очень удобно – не цифрами же их метить, в самом деле.

Гость отыскал «Бегство в Египет» и постучал в окошко.

Край занавески приподняла сухая смуглая рука, выглянуло лицо – почти испанское. Молодой человек запустил руку в поясной карман-фальдрикер, который, как и огромные воротники-фрезы, бог весть когда завезли сюда испанцы. Из фальдрикера он вынул письмо, запечатанное красным сургучом, и поднес его к стеклу, чтобы женщина разглядела печать. Знаки на ней были очень просты – три крошечные пентаграммы. Но женщине они сказали немало – она сразу приоткрыла окно.

– Там, за углом, дверь в садик. Ждите меня в садике, сударь, – велела она по-французски. И тут же край занавески упал, лицо скрылось.

Молодой человек отворил дверь и снова улыбнулся. Это было пространство меньше даже, чем кухня в хорошем гентском или антверпенском доме, шагов восьми в длину, шагов пяти в ширину. Среди разросшихся трав и кустов едва можно было найти дорожку, ведущую к двери.

У двери стояла короткая, на двоих, деревянная скамья, прямо над ней было крошечное окно, задернутое занавеской. Молодой человек уселся, откинулся назад и закрыл глаза. Он наслаждался запахами сада – там ведь был и жасминовый куст в углу, и розовый куст, и еще какой-то с лиловыми цветами, и высокие травы, по всей видимости целебные, иначе зачем бы их тут разводили?

Вышла смуглая бегинка – в черном платье, в белом, сколотом булавкой под узким подбородком, покрывале. Молодой человек встал и снял шляпу.

– Честь имею представиться – граф Эразмус ван Тенгберген, к вашим услугам, – сказал он по-французски. – Вы – госпожа Дениза или госпожа Анриэтта?

– Я Дениза, сударь.

– Я должен услышать еще слова.

– Извольте. Париж прекрасен. Прекрасен в пору цветения каштанов…

– Да, именно так.

– Прошу вас, – сказала Дениза и вздохнула – именно теперь они цвели и уже, наверно, отцветали.

Она села и взяла письмо – толщиной едва ли не в дюйм. Затем она указала графу на скамейку, он сел, стараясь соблюсти приличное расстояние. Вскрыв послание, Дениза увидела три конверта. На первом значилось: «Сестрам-бегинкам». Она быстро прочитала первые строки этого письма и усмехнулась.

– Так вот оно что, – сказала Дениза. – Нам пора собираться в дорогу. В Курляндском герцогстве мы еще не бывали…

– Да, сударыня. Я обещал сопровождать вас и вашу родственницу в плавании, а потом доставить в Митаву или в Гольдинген, смотря где окажется герцог.

– Курляндия – это далеко?

– На хорошем судне при попутном ветре – менее двух недель.

– Вы на службе?.. – Дениза не завершила фразы, поняв по лицу графа, что он не понял смысла вопроса.

– Я уговорился с его высочеством, что соберу для него книги и, когда библиотека будет готова, сам их привезу.

– А это поручение? – Дениза показала вскрытый конверт.

– Об этом попросил меня родственник. Собственно, он должен был доставить вам письмо, но я все равно ехал в Антверпен, и тогда он, зная, что я возвращаюсь к герцогу, попросил меня помочь вам – забрать вас отсюда, доставить в Курляндию и охранять вас в дороге. Я охотно согласился.

– То есть он знал, что сказано в письме?

– Я об этом не задумывался, – признался граф. – Я просто исполнил просьбу.

– Вы все просьбы исполняете, не задумываясь?

– Да.

И он улыбнулся.

А вот Дениза призадумалась. Выходило, что брюссельский житель, который переправлял им с Анриэттой письма из Парижа, не просто исполнял поручения парижского приятеля, а сам состоял на службе его высокопреосвященства кардинала Мазарини. Иначе откуда бы ему знать содержание письма? Полезная новость – и займет должное место в том хранилище сведений, которым стала голова, а может, уже и душа Денизы. Место, назначенное для стихов и музыки, для дружеских связей и нежности к детям, для мужчины, наконец, – все отведено под сведения, ни дюйма не осталось.

А теперь придется какие-то ненужные распихать по углам, освободив место для новых. Что может значить Курляндия в планах его высокопреосвященства? С каких пор ему любопытны затеи московского царя? И что означает: опасайтесь шведов? Мог бы кардинал и подробнее расписать свое поручение…

Занавеска в маленьком окне шевельнулась, выглянула Анриэтта и увидела аристократический профиль молодого графа.

Ей понравилось это лицо, понравились блестящие пряди медовых волос, спереди выстриженных модной, разделенной пробором, челкой. И она вздохнула от печальной мысли – такие стройные юноши с нежной кожей и чистым сердцем пусть живут для других женщин, безгрешных, не знавших в жизни ничего, кроме тихой радости быть дочерью, сестрой, подружкой… может быть, и женой – но недолго…

Женщина, в дорожном бауле которой спрятаны за подкладкой немецкий охотничий нож, испанский стилет, пузырьки с сонным зельем, не должна и близко подпускать к себе юного графа ван Тенгбергена.

Дениза скосила глаза – хотя и без этого можно было бы обойтись, она не нуждалась во взгляде, чтобы ощутить присутствие подруги. Мысль Анриэтты она тоже уловила – той как раз должен был понравиться высокий стройный юноша с улыбкой доверчивого ребенка. Но догадаться о совместном путешествии Анриэтта не могла – и Дениза ощутила беспокойство. Вряд ли судно ждет в Антверпене – после Вестфальского мира голландцы, захватив устье Шельды, отрезали город от моря. Очевидно, придется ехать в Гаагу или даже Амстердам. Нужно ли Анриэтте столь долгое путешествие в обществе красавчика? Приехал бы он хоть неделей раньше и без письма! А теперь нужно готовить душу к военным действиям, нужно зашнуровывать ее в корсет с металлическими пластинами, в сияющую кирасу нужно ее обрядить и запретить ей любое своеволие. Задание получено, свобода кончилась.

– Много ли времени вам требуется на сборы? – спросил граф ван Тенгберген.

– Боюсь, к завтрашнему утру мы еще не будем готовы.

– Я не собирался вас торопить…

Он немного смутился, и это смущение Денизе понравилось.

– Подождите тут, мы с подругой посоветуемся, и я выйду.

Дениза вошла в келью, граф остался на скамейке.

Первым делом он сунул руку в свой пузатенький фальдрикер и вытащил книгу. Закладкой служила полоска плотного кружева. Он открыл толстый томик и улыбнулся, предвкушая встречу с любимым романом. Собственно, в закладке он не нуждался, а мог читать роман с любого места, получая огромное удовольствие и от причуд автора, и от собственной памяти – он мог бы наизусть продекламировать, с чего начинается каждая следующая страница.

Граф не заметил, что в маленьком окошке, как раз над его головой, в щели между занавесками виднелись уже два лица.

– Очаровательный мальчик, – прошептала Анриэтта. – Не знаю, что нас ждет в Курляндии, но путешествие будет отменным.

– Нас ждет работа, – напомнила Дениза. – Просто работа, ничем не лучше труда кружевниц. Только у них портится зрение, а у нас…

– Душа.

– Да. Если ее не беречь.

– А для чего беречь? Для кого? Да и как?

– Я схожу к матушке Маргарите, узнаю, готова ли мазь, – не желая спорить, сказала Дениза. Еще не настало время, когда Анриэтту могли пронять разумные доводы.

– По дороге будет келья «Благословение Божье», зайди к госпоже Хейндрикье, поторопи ее – нам для путешествия понадобится новое белье. Неизвестно, когда мы теперь увидим прачку. И на Адскую улицу! Я заказала кружевницам воротники и манжеты – пригодятся для подарков. Что там сказано про деньги?

– Деньги получим у банкира в Антверпене.

Граф ван Тенгберген этого разговора не слышал – он с головой ушел в книжку, и даже звонкая вечерняя песня черного дрозда не могла его отвлечь, не говоря уж о томных стонах горлиц.

Книжка была не просто любимая, а жизненно необходимая.

Дениза появилась минут через двадцать – она успела побывать и в «Благословении Божьем», и у кружевниц. Вошла она с улицы.

– Простите, сударь, что заставила ждать. Завтра мы выехать не сможем. Послезавтра – это вас устроит?

– Как будет угодно прекрасной сеньоре, – по-испански ответил граф.

Дениза сообразила, в чем дело.

– Что вы читаете, сеньор? – спросила она тоже по-испански. – Уж не «Дон Кихот» ли у вас в руках?

– «Дон Кихот», прекрасное издание «Офисины Плантинианы».

– Это в Антверпене?

– Да, сеньора. Я хорошо принят в семействе Моретусов, хозяев этой типографии. Коли вам угодно купить книги, я буду иметь честь проводить вас туда – при типографии отличная книжная лавка. Там к моему приезду уже будут готовы ящики с книгами для герцога Курляндского.

– Да, если мы отправимся в Либаву морем, хотелось бы взять с собой книги – от дорожной скуки. А вы, сеньор, знаете, где в Лире можно остановиться на две ночи?

– Да, любезная сеньора, мне советовали гостиницу у церкви Святого Гуммаруса. Сейчас мы с моим слугой туда отправимся.

– Вы путешествуете лишь с одним слугой, сеньор?

– Да, сеньора, и имущества со мной немного. Весь мой багаж уже в Антверпене. Итак, послезавтра утром я буду иметь честь ждать вас у ворот бегинажа? В котором часу?

– В восемь утра – это подходящее время?

– Да, сеньора. Если вы не сможете к тому времени найти экипаж, дайте мне знать в гостиницу.

– Разумеется, сеньор. Но насчет экипажа у нас есть договоренность. Думаю, мы сможем выехать точно в назначенное время.

– Не смею вас задерживать, сеньора.

Граф раскланялся с грацией аристократа, которого с детства учили танцам, и учили на совесть.

– Вы впервые в Лире, сеньор? – спросила Дениза.

– Впервые, сеньора.

– Погуляйте по нашему подворью. Тут есть своя диковина – улица под названием Рубашечный Рукав. Она шириной менее половины туаза. Второй такой вы нигде не найдете.

– Благодарю, сеньора, и с нетерпением буду ждать нашей встречи!

Дениза думала, что на этом ритуал прощания, даже прощания на испанский лад, со старомодной учтивостью, завершен. Но граф опустился на колено и поднес к губам край ее черного одеяния. Только после этого он покинул крошечный садик, и калитка захлопнулась.

– О Господи… – прошептала Дениза.

В поведении молодого человека была какая-то странность, какая-то несуразность – как если бы ангел небесный, ничего не знающий о земной грязи, переоделся в дворянский костюм и подвесил сбоку шпагу. Улыбка этого посланца судьбы уж точно была ангельская. И если бы он не привез пакет из канцелярии кардинала Мазарини – Дениза, пожалуй, впала бы в умиление.

Скрипнула узкая дверь, отворилась, на пороге стояла Анриэтта в одной рубахе.

– Свершилось! Нашелся человек, взломавший замок и открывший путь к твоему сердцу! – сказала она весело, хотя веселость была сомнительная. – Прехорошенький ангелочек!

Дениза покачала головой.

– Восемь лет, Дениза, восемь лет!.. Чего ты ждешь? Ты же видишь – того, что получают все женщины просто потому, что они женщины, нам Господь не дает. Да возьми же ты наконец свое! Восемь лет – уму непостижимо! И еще восемь лет будешь ждать, и еще восемь! Пока тебя не положат в могилу вместе с твоей дурацкой верностью и гордостью!

Дениза не обиделась. Она умела отличать слова злобы от слов любви.

– Ну сделай же это наконец! – закричала Анриэтта. – Возьми себе красавчика – и получи все, что должна получать женщина! Иначе ты просто сойдешь с ума! Я не понимаю, как ты могла жить без этого, не понимаю! Ты думаешь, что два месяца в бегинаже – отдых? Отдых – это когда ты с мужчиной, чтобы забыть обо всем на свете и хотя бы на полчаса убить свою память! Наберись мужества и возьми этого красавчика!

– Да, он очаровательный молодой человек, – согласилась Дениза, – но знаешь что? Мне кажется, что он не тот, за кого себя выдает.

Глава вторая

Морское путешествие должно было начаться в Гааге – не так уж часто заходили в устье Шельды и бросали якорь у Стена торговые суда, и флот герцога Курляндского туда неохотно заглядывал. До Гааги добирались с приключениями, и самое комическое из них было – с мартышками.

Граф ван Тенгберген ехал в Курляндское герцогство с диковинным багажом – кроме двенадцати сотен книг, картин в футлярах из оленьей кожи, залитых для пущей сохранности смолой, ящика с дорогими украшениями, четырех ящиков с позументом, кружевами и пуговицами, а также труппы антверпенских танцовщиков, он вез еще и живность для герцогского зверинца вместе со смотрителем, опытным по этой части старым моряком Петером Палфейном. На телеги погрузили четыре клетки с мартышками, а огромную корзину с удавом длиной чуть не в два туаза старик держал отдельно, рядом со своей постелью, и клялся, что змея слушается его одного. Разумеется, две хитрые мартышки открыли одну из клеток, и пришлось чуть ли не на полдня задержаться – пока эти бесенята не проголодались и не слезли с дерева.

– С ними нужно разговаривать по-испански, – утверждал Палфейн. – Их взяли на испанском судне, они других языков не понимают!

– Не прикажешь ли спеть им серенаду? – полюбопытствовал граф.

Путешествие ему нравилось – и даже побег мартышек радовал. Это было отменное развлечение для человека, отлично знающего испанский: Палфейн, задрав голову, показывал мартышкам прошлогоднее сморщенное яблоко и хрипло выкликал, безбожно перевирая, злодейские матросские ругательства – они и составляли его испанский словарь. Вдруг граф забеспокоился – не смутит ли бегинок этакая музыка? Оказалось, что не смутила, – они, отворив дверцу экипажа, от души смеялись. И графу вдруг сделалось неприятно: высокородные дамы, а он почитал своих спутниц за весьма знатных особ, не имели права знать такие выражения. Он вздохнул – развращенный век, падение нравов, и в одиночку тут ничего не исправишь.

Обоз двигался неторопливо, граф время от времени доставал из фальдрикера своего «Дон Кихота» и, покачиваясь в седле, читал для утешения десяток-другой страниц. Потом опускал книгу на конскую холку и ехал, мечтательно глядя вдаль. Он видел зеленые луга и рощи, поля и сады, видел пасущиеся стада пятнистых коров, видел небольшие табуны лошадей, а главное – вдали стояли ветряные мельницы. Их было меж Антверпеном и Гаагой превеликое множество; расстояние создавало иллюзию, будто они выстроились в ряд, как солдаты на плацу. Это крылатое воинство напомнило ему ту главу из «Дон Кихота», в которой безумный рыцарь принимает мельницу за великана и бросается на нее с копьем. Но граф умел отделять зерно от плевел и мудрые мысли от нелепых поступков.

Мельницы были красивы и полезны – не нападать на них следовало, а защищать их, хотя врага не было и пока не предвиделось. Но весь Божий мир нуждается в защите – так рассуждал граф, и каждый христианин в свое время и на своем месте должен любить прекрасное и защищать слабое, больное, обиженное. Он был готов прийти на помощь по первому зову – и Божий мир представлялся ему чем-то вроде шахматной доски: на каждой клетке должен быть человек, готовый примчаться по первому зову, чтобы искоренить несправедливость. Тогда в мире все будет гармонично…

Он занимал свою клетку, и сейчас рядом находились люди, которых он с радостью опекал: две бегинки, семерка танцовщиков, Петер Палфейн. Стало быть, мировая гармония хоть тут существовала.

* * *

Наконец прибыли в Гаагу, а оттуда до Схевенингена, где ждало судно, было уже рукой подать.

Порт, казалось, конца и края не имел. Отсюда выходили и рыболовецкие суда в огромном количестве, привозили знаменитую селедку, которую граф, к стыду своему, просто обожал. Аристократ не имеет права есть рыбу руками, да еще так, как принято в Гааге: взяв за хвост, обмакнуть в мелко нарезанный лук, потом запрокинуть голову и опускать лакомство в рот понемногу, жуя и глотая с подлинным наслаждением. Однако граф ван Тенгберген, когда бывал в этих краях, непременно посылал Яна за селедкой, наказывая взять две штуки, не более: одну слуге, одну себе. Раз уж никак нельзя без плебейской рыбины, так пусть ее хоть будет поменьше. И съесть ее – за сараем, где хранятся зимой весла, сети, фонари и прочие предметы рыбацкого ремесла.

Оставив свой обоз, граф взял с собой Яна и поскакал к причалам.

Переговоры с простонародьем поручались обычно Яну.

– Эй, парень! – окликнул слуга человека с тачкой. – Пришел ли из Либавы флейт «Три селедки»?

– Неделю как стоит, – отвечал тот. – Ну и каторга же – выгружать зерно, наваленное как попало в трюм! Мы так намахались лопатами!

– Где стоит?

– А в том конце причала, видишь, за большим кофом, вон там, куда смотрит бушприт. Вон, вон, видишь высокую корму?

– Спасибо, парень.

Граф, слушая этот разговор, смотрел на бескрайнее темное море, на редкие медленные волны, на вдруг возникающие узкие полосы белой пены. Эти волны были совершенно безопасны для рыбачьих лодок с бортами, надстроенными так, чтобы брать побольше добычи, так что, если смотреть с высокой дюны, лодка имела вид прямоугольника с торчащим крохотным носом и каким-то странным намеком на корму.

Неподалеку от причалов стояли суда, которые разгружали на рейде, доставляя груз к причалам лодками, пока их осадка не повышалась настолько, чтобы они могли пришвартоваться, не боясь застрять на мелководье. Несколько дней назад точно так же бегали лодки между курляндским флейтом и причалом.

– Мне найти капитана? – спросил Ян, видя, что молодой хозяин опять улетел мыслями в неведомые края.

– Поедем вместе.

Вскоре они были на причале.

«Три селедки» привезли в Гаагу зерно и деготь в бочках, и молодой капитан Ганс Довсон, родной племянник герцогского любимца капитана Якоба Довсона, имея указания от самого герцога, остался ждать графа ван Тенгбергена с его причудливой свитой. Капитана Ганса нашли на берегу, где он вместе с корабельным коком покупал свежую рыбу, и сразу обо всем уговорились.

Судно «Три селедки» было трехмачтовым флейтом, построенным весьма хитроумно – пузатым, с заваленными внутрь, как у испанских галеонов, бортами. Строились флейты такими не для того, чтобы противостоять пиратам и затруднять им абордаж, – на Балтике и в Северном море им это не угрожало, а в дальних странствиях торговые суда, даже те, что сами были оснащены пушками, сопровождали конвои военных кораблей. Флейт был ответом сообразительных купцов на высокие портовые пошлины, которые взимались самым простым способом – соответственно ширине судна, а объем большого трюма в расчет не принимался. Купцы умели считать деньги – для постройки флейта больших средств не требовалось, брали не прочный и дорогой дуб, а дешевую сосну, с которой работать легче и времени уходит не так уж много, а матросов требовалось чуть ли не втрое меньше, чем на любом другом судне такого же размера, оттого что парусное вооружение флейта было придумано очень удачно.

Из трех мачт две, грот и фок, несли марсели, но брамселей над ними и даже самой брам-стеньги на них не было. Эти марсели были больше, чем на других судах, хорошо брали ветер, и их высота позволяла уменьшить размеры нижних парусов, грот-паруса и фок-паруса. Потому-то матросам легче было справляться с ними, а в ненастье они могли управлять флейтом с помощью одних марселей.

«Трем селедкам» вполне хватало капитана, штурмана, плотника, восьми матросов и юнги. Эта команда прекрасно управлялась с парусами даже в бурю.

Судно выделялось среди прочих не только названием, но и носовой фигурой: это был не обычный лев и не девица, дерзко выставившая обнаженную грудь, а морской конь, совсем недавно выкрашенный голубой краской. От обычных коней он отличался не только цветом, но и ногами – вместо копыт они завершались деревянными лепестками, словно огромные и полностью распустившиеся тюльпаны. Видимо, резчик по дереву и владелец флейта вместе решили, что такими конечностями морскому зверю будет легче грести.

Граф послал Яна за селедкой, а сам вернулся к обозу и повел его к причалу. Тут же рядом оказались портовые грузчики с предложением услуг. Капитан Довсон уже выбирал самых надежных. Груз был для флейта вроде и незначительный, но требующий заботы. Тех же мартышек следовало устроить в трюме, чтобы на палубе они не простудились от холодного ветра.

– Когда мы шли сюда, то в Каттегате попали в такой шторм, что нас отнесло чуть ли не к Гетеборгу, – говорил капитан, следя, как по сходням заносят ящики с книгами. – Всю ночь, до рассвета, продолжались шквалы, налетали каждые десять минут, впридачу с дождем, да еще ревели и завывали, как бешеные. И тучи неслись с неслыханной скоростью: вот только что она была на горизонте – и сразу уже над клотиком грота. А холод был такой, что хоть кутайся в одеяло.

– Когда мы выходим? – спросил граф.

Капитан посмотрел на небо.

– Если ветер не переменится, то часа через два. Все, что я должен был здесь взять, уже в трюме, ждали только вас.

– Вот что мне нужно сделать, – решил граф. – Пока есть время – съездить в город и купить курительных трубок.

Сам он не курил, но белые голландские трубки с длинными чубуками, желательно из мастерской Виллема Барнелтса, помеченные коронованной розой, могли быть хорошим подарком. Там же, в Гааге, можно было купить и табак – обычный и смешанный с коноплей. Если трубки в Курляндии уже начали делать свои, в городе Бауске, то своего табака еще не растили.

– Спросите дам – может, они вспомнят, что забыли сделать на берегу. Обычно забывают, а потом, стоит отойти на две мили, хнычут и охают, – с легким высокомерием настоящего, хотя и очень молодого, моряка посоветовал капитан.

Но Дениза и Анриэтта умели собираться в дорогу. В плавании они даже не нуждались в услугах горничной – времени хватало на то, чтобы себя обиходить.

Обе были в прекрасном настроении – антверпенские лавки принесли хороший улов. У женщин, которые выполняют тайные поручения его высокопреосвященства, мало в жизни безмятежных радостей, и одна из них – прогулка по лавкам, прогулка с полным кошельком и с приказом из Парижа: не скупиться, потому что часть покупок нужна для дорогих подарков нужным людям. Поэтому пальцы скромных бегинок были в роскошных перстнях, а на шее у каждой – и жемчуга, и подвески. Это имело и практическое значение: в шторм не будет возможности спасать сундуки и сохранить удастся только то, что на себе.

Из денег, которыми они могли распоряжаться, ни перед кем не отчитываясь, была выделена особая сумма – соответствующая двум сотням золотых луидоров. Ее с надежным человеком, купцом-виноторговцем, отправили во Францию, в Шайо, в монастырь визитандианок, аббатиса которого знала, как дальше поступить с деньгами.

Француженки поднялись на борт, капитан препроводил их в маленькую каюту и сказал:

– Я пригласил бы дам обедать за своим столом, если бы у меня этот стол был. Я питаюсь из одного котла с моими людьми. Пища хорошая, по пути мы два или три раза причалим, чтобы взять свежее мясо и овощи. Дамам тоже советую довериться моему коку, хотя он, коли угодно, может отдельно жарить для дам и птицу, и свинину…

Анриэтта не учила немецкого, но хорошо понимала по-голландски. Сходство языков позволило ей понять смысл, и она ответила по-голландски, зная, что это наречие всем морякам знакомо.

– Мы не привередливы, – сказала она и улыбнулась. – К тому же мы взяли с собой хорошие сыры и корзинку с вином. Будем рады угостить господина капитана.

Довсон лишь поклонился.

Не то чтобы он испугался угощения в крошечной каюте, застолья с вином и дамским кокетством, а просто с самого начала, как только увидел путешественниц, ощутил сомнение: порядочные женщины не странствуют вдвоем, без слуг, под покровительством молодого кавалера, и для чего бегинкам разъезжать по морю, для чего забираться так далеко от своих бегинажей, непонятно. А капитан был воспитан довольно строго и имел свое понятие о женских добродетелях. Дети, кухня, храм Божий – вот три смысла жизни, если не считать любви к законному супругу. Путешествия без присмотра в этот список не входят.

Так что восторга молодой капитан не изъявил. И понял, что это было замечено.

– Мы благодарны вам, господин капитан, – довольно сухо произнесла Дениза. – Не смеем задерживать.

Его проводил смешок Анриэтты.

– Я лишь теперь поняла, куда мы едем! Да это же пуританин, разрази их всех Господь, настоящий пуританин! Остричь его покороче – и сам Кромвель был бы доволен! Ты заметила, как он на меня посмотрел? Он уже видел вокруг меня адское пламя и сковородку под моим задом! – воскликнула Анриэтта.

– Это облегчает нашу задачу. Если все дамы при дворе герцога преисполнены нравственности, то ему наверняка в их обществе даже не скучно, а тоскливо.

– А ведь герцог, если верить графу, много путешествовал по Европе и знает, что такое светское обхождение и галантность!

– Тем лучше. Давай я тебя расшнурую. Как колено?

– С ним все в порядке.

Но Дениза знала, что до порядка еще далеко, она видела болезненную гримаску подруги, поднимавшейся в каюту по узкой и неудобной лестнице, когда судно вдруг качнулось и пришлось сделать неловкое движение.

– Я прилягу, – сказала Дениза, возясь со шнурками. – Дорога утомила меня. Возьму какую-нибудь глупую книжку и буду над ней дремать.

– «Клелию»! – обрадовалась Анриэтта. – Хочешь, я тебе вслух почитаю? Куда мы ее засунули?

Роман госпожи Скюдери оказался на самом дне сундучка, и к нему прилагались две свернутые карты – одна, составленная самой писательницей, а нарисованная и гравированная неизвестным и не обремененным фантазией типографщиком, «Карта Страны Нежности», и другая, купленная отдельно и изданная не в пример лучше, – «Карта Страны Кокетства» аббата д’Обиньяка.

– Не так уж это глупо, – водя пальцем по первой карте, сказала Дениза, – раз уж мы едем к пуританам. Тут как раз те деревни, через которые нужно ехать к сердцу герцога, – Любезные Услуги, Зарождающаяся Дружба, Стихотворные Приятности. Но, чтобы добраться до крепости Нежность, нужно выбрать речку, по которой плыть, поскольку крепости три – Нежность-на-Склонности, Нежность-на-Почитании и Нежностъ-на-Признательности.

– Пожалуй, мы сперва будем штурмовать Нежность-на-Почитании. Наши белые покрывала должны будут внушить герцогскому двору такое почтение… то есть для начала – внушить почтение…

– Нет, не только для начала. Ведь неизвестно, надолго ли отправил нас кардинал в эту глушь. Придется…

– А по ночам мы будем тайно читать Скаррона и наслаждаться безобразиями!

Так началось это плавание – Ганс Довсон, объясняя графу ван Тенгбергену курс флейта, смотрел в свою карту, а Дениза с Анриэттой – в свою, развлекаясь попутно смешными цитатами из Скарронова «Вергилия наизнанку».

* * *

Несколько дней спустя, когда солнце пригревало, а попутный ветер был не слишком сильным, Дениза и Анриэтта стояли на баке у фальшборта, смотрели, как проплывают мелкие островки справа, и наслаждались морским воздухом. Обе они были в черных одеяниях бегинок, но без белых покрывал, в длинных плащах с капюшонами. Черные волосы Денизы Анриэтта заплела в две косы и уложила их на макушке причудливым венком. Жесткие рыжие кудри Анриэтты Дениза собрала в узел и заколола на затылке длинными шпильками. Волосы на висках у обеих были подстрижены и едва достигали плеч, чтобы при необходимости их можно было завить на модный лад, и с утра они были подобраны и подколоты. Но ветер вытащил эти пряди и растрепал их. Это развеселило подруг – и не станешь же спорить с ветром в открытом море, даже если летящие вперед волосы мешают глядеть на волны и горизонт.

Хорошей погодой наслаждались все пассажиры. Петер Палфейн вытащил на палубу корзину с удавом и снял крышку. На плече у моряка сидела крошечная обезьянка и грызла черствую плюшку. Капитан Довсон клялся, что ежели чертова тварь сорвется с веревки и удерет на мачту, никто за ней туда не полезет.

Граф ван Тенгберген находился поблизости и беседовал с худеньким мальчиком, на вид – лет пятнадцати, одетым очень просто, с личиком самым обыкновенным. Издали за ними наблюдала компания из шестерых молодых мужчин – это были антверпенские танцовщики. Все они глядели на графа как-то неодобрительно.

– Как же они беспокоятся о своем товаре, – шепнула Анриэтта. – А товару грош цена.

– Вряд ли, – ответила Дениза. – Они просто боятся, что девчонка сдуру забеременеет и испортит им всю авантюру.

Это действительно была девушка – по бумагам Маргарита, в просторечии – Грит, а когда старший брат сердился на нее, то кричал «Дюлле Грит!», что означало – бестолковая, сумасшедшая, шальная, в зависимости от обстановки. Дениза и Анриэтта стали ее звать между собой именно так – Дюллегрит. И очень сомневались, что от этого графского приобретения будет хоть какая-то польза.

К тому же они отлично видели, что Эразмус ван Тенгберген девчонке очень нравится, и сильно этого не одобряли. Возможно, потому, что рядом с совсем юной Дюллегрит ощущали свой возраст и немного тосковали об ушедшей юности. Было и еще одно соображение, которым они друг с дружкой не делились: молодой граф, вздумай он скрасить дорожную скуку амурным приключением, скорее бы выбрал девушку, чем бегинку, старше себя по меньшей мере на пять лет. Шестеро молодцов, сердито глядевших на графа, были, кажется, того же мнения.

– Вот увидишь, они захотят уложить Дюллегрит в постель к герцогу, – настаивала Анриэтта.

– Если они это сделают, герцогу придется искать ее там с фонарем. Она потеряется в складках простыни.

Анриэтта засмеялась. Худенькая Дюллегрит вряд ли привлекла бы к себе мужское внимание, даже разденься она догола. Но Анриэтта знала, какие чудеса творит с людьми театр.

Граф ван Тенгберген нанял шестерых танцовщиков и Дюллегрит в амстердамском городском театре, где парни плясали в комических балетах. Они обещались исполнить в Митаве, герцогской столице, несколько спектаклей – непритязательных, на простой народный вкус, но безумно смешных. Дюллегрит поехала с ними, чтобы тоже танцевать перед герцогом в двух пасторалях. Это было дело неслыханное – чтобы женщина плясала на сцене, но в Антверпене имелось несколько таких особ, учившихся танцу для того, чтобы выступать перед публикой, и горожане с нетерпением ждали первого балета с их участием. Тут Антверпен мог обскакать даже Париж, где роли пастушек и греческих богинь исполняли юноши.

– Даже если она будет наступать себе на ноги и грохнется на задницу, главное все ж будет сделано – она покажется на сцене в богатом платье, а талия у нее тоньше твоей, – сказала Анриэтта. – И ноги будут высоко открыты. Вот любопытно, умеет ли она отбивать антраша-катр или кабриоли.

– Богатого платья у нее не будет, она же не придворная его величества, – возразила Дениза. – Это они шьют для балетов наряды, расшитые золотом, чтобы составить достойный фон для его величества. Хотелось бы мне знать, что на самом деле думает его высокопреосвященство об этой королевской забаве. В глаза-то он его величеству одни комплименты говорит.

Имелся в виду юный французский король. Он мало что унаследовал от покойного батюшки – кроме любви к музыке и танцам. Людовик XIII получил настолько основательное музыкальное образование, что не только писал куртуазные песни и клал на музыку псалмы, но и сам сочинил целый спектакль, получивший название «Мерлезонский балет». Сочинил – означало, что король придумал сюжет, состоящий из приключений во время охоты на дроздов – одного из любимых его развлечений, написал музыку, разучил ее с оркестрантами, сам поставил танцы, даже набросал эскизы декораций и костюмов. Увлекшись, он решил выйти на сцену самолично и исполнил две роли: торговки приманками и крестьянина. Было ему тогда тридцать четыре года – возраст, по тайному мнению придворных, не слишком танцевальный.

– Ему же спокойнее, когда король увлекается одними танцами и не задает лишних вопросов, – сказала Анриэтта так, словно речь шла о маленьком ребенке.

– Помяни мое слово: однажды он эти вопросы задаст.

Насчет нарядов Дюллегрит Дениза была права – они только издали гляделись роскошно. И головные уборы увенчаны были не воздушными и трепетными страусиными перьями, как у придворных танцоров, а шерстяными поддельными, весившими столько, что голову приходилось нести очень бережно. Большие картонки с этими диковинными сооружениями были привязаны прямо на палубе – чтобы в трюме их случайно не помяли. В трюме, кроме мартышек и иных грузов, поставили также тяжелые ящики с книгами из «Офисины Плантинианы» на латинском, немецком и французском языках. Музыкальные инструменты танцовщики и граф везли в своих каютах.

Наконец старший брат танцовщицы не выдержал – подошел. Это был высокий парень лет двадцати трех, изумительно длинноногий, так что получил прозвище Длинный Ваппер и, кажется, гордился им не менее, чем какой-нибудь вельможа – титулом.

Ваппер был знаменитым антверпенским пугалом для пьяниц. Обитал он, как говорили, в замке Стен на берегу Шельды и был то ли духом, жившим в здешних местах с Сотворения мира, то ли обычным привидением – этого добра всюду хватало. От прочих призраков Длинный Ваппер отличался тем, что терпеть не мог пьяных. Как только увидит подгулявшего морячка – так и вырастает вровень с замком, и гонится за бедолагой по улицам и задворкам, пока тот от бега и страха не протрезвеет.

– Не вышло бы ссоры, – глядя на самоуверенного танцовщика, сказала Дениза.

– Красивый парень. Хотелось бы знать, на что он способен, – ответила Анриэтта.

Длинный Ваппер имел худое лицо, грубоватое, но правильное, и чересчур пухлые для такого лица губы. Неудивительно, что Анриэтта вспомнила о поцелуях, подумала Дениза, в ее жизни слишком долго не было поцелуев – просто так, от избытка чувств, а не по указанию его высокопреосвященства. Длинный Ваппер плечист, осанка у него прекрасная, ноги стройные, голову несет гордо – отчего бы и нет? Правда, Анриэтта сказала как-то, что от высоких мужчин толку мало, но сказала всего один раз. Может, забыла об этом афоризме?

На слова танцовщика, которых подруги не слышали, граф ответил своей изумительной детской улыбкой. Они о чем-то потолковали, и Длинный Ваппер увел Дюллегрит, а граф направился к бегинкам.

– Я не заставляю вас скучать, прекрасные сеньоры? – спросил он по-испански. – Кроме пейзажа с волнами и чайками тут одно развлечение – книги. Вы что-то взяли в дорогу?

– У Моретуса все настолько серьезно, что мы ограничились новыми молитвенниками и книгой о растениях, сеньор, – ответила Дениза. – В ней мы, две скромные женщины, можем хоть что-то понять.

Она боялась, что имя фривольного аббата Скаррона заставит графа покраснеть. А про «Артамена» и «Клелию» ему вовсе было знать незачем – мужчина, читающий Сервантеса, такого рода литературы не поймет.

– Когда я открываю богословский трактат, меня тут же тянет ко сну. Они годятся лишь для того, чтобы в дороге разглаживать в них кружева, – добавила Анриэтта. – Ведь не повезешь с собой в карете пресс для кружев. У меня раньше был для этой надобности толстенный том Плутарха…

– А вы можете предложить что-то занимательное, сеньор? – поспешно спросила Дениза. Плутарх, как и белый шиповник, был в списке запрещенных воспоминаний, от которых подругу следовало беречь.

– Да, прекрасные сеньоры, у меня с собой пресмешная книжка на испанском языке. Она не такая увесистая, чтобы разглаживать в ней кружева, значит, у вас не будет соблазна использовать ее не по назначению, – граф полез в свой толстый фальдрикер, где было много всякого имущества, кроме «Дон Кихота», и достал небольшой томик. – Извольте – «Хромой Бес», сочинение Луиса Велеса де Гевары.

– Пьеса? – одним словом Дениза дала понять, что и читает на испанском языке, и знает самых талантливых авторов. Гевара написал несметное множество драм, и какие-то из них Дениза, кажется, даже видела в Брюсселе.

– Нет, сеньора, роман, его единственный роман. Более того – плутовской роман. Угодно вам прочитать?

– Да, сеньор.

Дениза протянула руку – граф, как истинный испанский кабальеро, чья почтительная галантность не знает меры, стоял довольно далеко от дамы. Пальцы коснулись черного переплета – и вдруг Дениза поняла, что брать эту книжку не надо. У нее бывали иногда озарения – она вдруг ощущала опасность, такую, что лучше бы скрыться бегством, и обычно оказывалась права.

Вокруг книжки был ореол опасности.

Чего дурного можно ожидать от веселого испанского романа? Судя по названию, в нем главный герой – бес, нечистая сила, зловредная сущность. Но не выскочит же он из-за обложки. Может, книжка – в числе тех, которые католической церковью не одобряются? Или в ней чересчур откровенные описания?

Не успела Дениза перебрать все причины, по которым к «Хромому Бесу» не следует прикасаться, как книгу взяла Анриэтта.

– Благодарю вас, сеньор, – сказала она графу, явно желая увидеть полюбившуюся ей улыбку. И он ответил, радостно улыбаясь, что всегда счастлив служить дамам, особенно если они прекрасны.

– А если встретится уродливая дама? – спросила Анриэтта.

– Я готов служить любой даме… – граф задумался. – Любопытный вопрос вы задали: должен ли рыцарь задумываться о красоте дамы, которая нуждается в помощи? Должен ли он обращать внимание на красоту прежде, чем стать покровителем дамы? Да, я знаю сам, что не должен… однако как быть, если это происходит само собой?..

– А Грит Пермеке, на ваш взгляд, красива? Я хочу знать, отчего вы покровительствуете ей, сеньор, и как в этом случае проявляются рыцарские чувства, – сказала Анриэтта.

Дениза опустила глаза – началось… Подруга перешла в наступление. Сейчас она уничтожит девчонку, развеет в прах, а потом начнет морочить графу голову, тем более что после отдыха в Лире она выглядит прекрасно.

– Она красива, – подумав, ответил граф. – Я видел ее на репетиции в театре, где она танцевала партию купидона. Это был воистину купидон – мне казалось, что ее ноги не касаются пола… простите…

– Давайте перейдем на французский язык, сеньор, – предложила Анриэтта. – Испанцу обсуждать женские ноги не велит этикет, а мы, французы, против таких речей ничего не имеем. Итак (тут она заговорила по-французски), вы в восторге от того, как ловко эта девица пользуется своими ногами, или от того, что увидели их открытыми выше колена?

Граф покраснел. Балетный костюм действительно открывал ноги танцовщиков, затянутые в шелковые чулки и узкие штаны, довольно высоко. Да и сам он был довольно откровенным – стан туго обтягивала парчовая или просто матерчатая кираса, от талии начиналась короткая юбка на камышовом каркасе под названием «бочонок», руки могли быть обнажены по локоть.

– Я… я в восхищении от ее ловкости и грации… Это – как пляска мотылька над цветами…

– Да, пожалуй, девушка похожа на мотылька, – согласилась Анриэтта. – Такая же хрупкая и бестелесная. Полагаю, такой она останется до старости. А умна ли она? Ведь вы, господин граф, образованный собеседник, и я хочу знать – достойна ли вас бедная девочка, выросшая за театральными кулисами, в обществе распущенных прыгунов?

Дениза вздохнула – это не Анриэтта говорила молодому человеку гадости, это ее одиночество кричало и вопило во всю глотку. Одиночество требовало: сударь, скажите же наконец комплимент моей ловкости, моей красоте, моей образованности и намекните, что мы в этом путешествии можем неплохо позабавиться!

– Достойна ли? Но ведь она – девица… то есть всякая девица достойна внимания, уважения и защиты… Потому лишь, что она – девица, и это не вызывает сомнений… Вы смеетесь?

– Ваше рыцарство нас радует, – за двоих ответила Дениза. – Моя подруга имела в виду иное. Вы столько книг прочитали, а она разве что молитвенник – да и то, наверно, заучила молитвы с чьих-то слов.

– Читать она выучена, – ответил смущенный граф, – но мы говорили не о книгах. Мы говорили о танце и о том, как трудно делать прыжки в туфлях на каблуках.

– Вам это было интересно? – удивилась Анриэтта.

– Да, сударыня. Видите ли, мы едем в Курляндию, которая теперь – самое передовое из всех европейских государств. За пятнадцать лет герцогство преобразилось – герцог Якоб выстроил лесопилки, смолокурни, фабрики, оружейные заводы, кузницы, с верфей Виндавы постоянно спускаются на воду корабли, в том числе военные, и он их продает за хорошие деньги. Вы знаете, что у Курляндии скоро флот будет больше, чем у Франции? Он не покупает товары у Ост-Индской компании – у Курляндии есть свой табак и кофе, свой рис, сахар, хлопок и пряности. Спросите – откуда? Ей принадлежит остров Тобаго у берегов Южной Америки, и это – приобретение герцога Якоба.

– Но при чем тут бедная девочка?

– Именно в Курляндии можно теперь производить самые неожиданные опыты, и даже опыт преображения балета!

Рассказывая об успехах герцогства, граф впал в неподдельный восторг.

– Якоб – тот самый просвещенный правитель, о котором Европа мечтала столетиями! Он – покровитель наук и искусств! Он – искусный дипломат! – восклицал граф. – Я рад, что могу служить ему в столь замечательном деле, как создание лучшего в мире государства!

Подруги переглянулись – вот только того недоставало, чтобы этот пылкий юноша со счастливой улыбкой радостного ребенка взялся строить государство…

Дюллегрит издали следила за ними. Как всякое театральное дитя, она была догадлива: видела, что пришлась не по душе двум пожилым бегинкам. Причины она не понимала – ей бы и в голову не пришло, что одна из бегинок попросту ревнует.

– Перестань на него таращиться, он тебе не по зубам, – сказал Длинный Ваппер. – Надо же – граф ей полюбился! И смотри у меня! Застану с ним – выпорю. Я матери слово дал – какой тебя увез, такой и верну. Если только не выдам замуж.

– Замуж не пойду, – строптиво ответила Дюллегрит. – Или пойду – но потом, когда стану танцовщицей.

– Думаешь, на тебе кто-то женится?

– Кто-то из наших.

– Йоос?

– Может быть…

И при этом Дюллегрит все же глядела на графа.

– За Йооса я бы тебя отдал, – задумчиво произнес танцовщик. – Вы бы вместе плясали в пасторалях. По росту он тебе очень подходит, не то что я. Хорошо бы нам ко Дню Всех Святых вернуться в Антверпен и сыграть вашу свадьбу. Тогда бы у меня прямо камень с души свалился.

Сам он при этом глядел на Анриэтту.

В первый же день плавания он несколько раз встретился с ней взглядом, пригляделся – и понял, что дама очень хороша собой. Правда, под черным одеянием и плащом не разобрать, какое у нее тело, но лицо – дивное. И эти медно-рыжие кудри – таким цветом волос художники наделяют разве что Марию Магдалину. Если распустить узел – пожалуй, будут по пояс…

Дюллегрит чуть было не брякнула, что Йоос никуда не денется. И слишком много в их положении неопределенности. Они могут не понравиться герцогу – и он отошлет всю компанию обратно в Антверпен. Они могут чересчур понравиться – и он оставит танцовщиков у себя на зиму да еще прикажет им заниматься с учениками. И совершенно непонятно, какие планы у графа ван Тенгбергена. Едет он в Курляндию надолго, поступит там на службу к герцогу? Или передаст ему танцовщиков, передаст библиотеку, съездит с герцогом на охоту – и первым же судном вернется домой?

Девушка не знала, что ее отношение к графу примерно такое же, как у Анриэтты и Денизы. Все трое восхищались его красотой и удивительной улыбкой – но ни одна не мечтала о его близости. Было в его поведении что-то настолько ангельское, что обычные девичьи и женские мечты даже не возникали.

– Опять ты на него уставилась, – сердито сказал старший брат. – Давай лучше пойдем к Палфейну смотреть змея.

– Ты что, Никласс! Я его боюсь!

– Когда ему холодно, он на людей не бросается.

– А как мы можем знать, холодно ему или жарко?

– У Палфейна спросим. Пошли!

Змея лежала пятнистой кучей, спрятав голову в собственные завитки, и ни к чему не проявляла интереса. Палфейн разглагольствовал о кормлении – он раз в неделю предлагал удаву живых крыс или крольчат, но вот описывать трапезу не стоило – Дюллегрит возмутилась его жестокостью и убежала.

В каюте она всплакнула от жалости к бедным крысам и к самой себе – граф был недосягаем, как звезда в небе.

Он же, не подозревая о беспокойстве, которое произвел в девичьем сердце, уединился на корме «Трех селедок» и, сидя на бухте каната, снова перечитывал любимый роман. Беседа с Анриэттой смутила его, и он искал в книге душевного равновесия.

Глава третья

Флейт «Три селедки» взял курс на север, в Хиртсхале наняли лоцмана, и граф ван Тенгберген уже объяснял Денизе с Анриэттой, что скоро судно войдет в пролив Скагеррак, а там, обогнув мыс Скаген, повернет к югу, в пролив Каттегат. Но тут везение капитана Довсона кончилось – стало штормить, и ночью валы были так высоки и свирепы, что выхлестнули стекла в двух каютах, графской и у танцовщиков. Пришлось затянуть окна парусиной.

Шквалы, сопровождаемые сильным дождем, не давали толком войти в пролив, и Довсон, лавируя, сумел за трое суток пройти всего лишь сорок пять миль. Тогда капитан решил прекратить попытки, положиться на восточный ветер и дойти до гавани Мардо – маленький торговый городок Арендаль, бывший при ней, мог снабдить «Три селедки» свежими припасами и пресной водой, которая расходовалась в большом количестве, – дамы желали каждый день умывать не только лицо с руками и даже взялись присматривать за Дюллегрит, чтобы от девочки не пахло потом.

Решение было принято вечером и всех обрадовало, но в первом часу ночи внезапный северо-западный ветер, словно в насмешку, показал возможность быстро и без затруднений войти в Каттегат. До шести утра флейт прошел шестнадцать миль, и тут ему предстояло плясать сарабанду между известными всем лоцманам камнями Патер-Ностер и камнями Лангеброд.

Ветер стих и едва мог наполнять верхние паруса, флейт зыбью приближало к берегу. Небо снова покрылось облаками, шел сильный дождь, и страшные черные тучи поднимались от запада. Капитан, ожидая шквала, расставил матросов по местам, а пассажиров предупредил об опасности. Танцовщиков и Палфейна приставили к якорям, хотя на якоря надежды было мало, – у самых камней, на глубине, в крепкий ветер и при большом волнении они недолго удержали бы флейт. Но обошлось. Флейт наконец вошел в пролив и взял курс на Эресунн.

Анриэтту опасность взволновала – да она еще и смотрела, как голые по пояс танцовщики под проливным дождем помогают матросам, как ловко карабкается по вантам, казалось бы, совсем к ним непривычный Длинный Ваппер. Она откровенно следила за парнем, не спускала с него взгляда, и он в конце концов понял это, хотя и не сразу поверил собственным глазам.

– Ты твердо решилась? – спросила Дениза.

– Пусть это будет, и поскорее, – ответила подруга.

И это случилось – когда дождь стих, Дениза нарочно пошла к матросам с холщовыми полосами бинтовать чью-то ободранную о канаты руку. Она взяла с собой корзинку с двумя бутылками хорошего вина, с большим куском копченого мяса на закуску, и ходила в своем безупречно белом покрывале, угощая всех, кто трудился под дождем. Речь матросов она понимала плохо, да и они не могли разобрать, что им толкует смуглая бегинка, однако кружка и ломоть мяса, насаженный на нож, заменяли им лексиконы. Что-то помог перетолмачить капитан Довсон, немного знающий по-французски и по-голландски.

Когда Дениза вернулась в каюту, Анриэтта была там одна, и на ее хмуром лице было написано черными, как вар для тирования такелажа, буквами: лучше бы я этого не делала…

Дениза села рядом с ней, обняла и поцеловала. Ей было сейчас так же плохо, как любимой подруге, сестре – роднее настоящих сестер, единственному в мире существу, которое она могла назвать близким.

– Ты покрывало испачкала, – сказала Анриэтта.

– Когда будем в Митаве, устроим большую стирку. Давай я перестелю постель.

– Перестань мне все прощать! Я же знаю, что ты обо мне думаешь! – вдруг закричала Анриэтта.

– При чем тут прощение? Мне и слово такое на ум не приходило.

– А что же тогда?

– То, что я понимаю тебя. Ты перед Курляндией хочешь, чтобы это хоть на корабле было по твоей воле, а не по приказу его высокопреосвященства, вот и все, – Дениза вздохнула. – Вот и все…

– Может быть, когда-нибудь мы состаримся и станем непригодны для этих дел. Если нам дадут состариться. Или Мазарини отправится в преисподнюю. Или наша бедная королева вернется в Англию… Тогда мы купим домик на окраине, поселимся там и до самой смерти не увидим ни одного чужого лица, – сказала Анриэтта. – И это будет счастье…

* * *

Она не покидала каюты, пока за ней не явился граф ван Тенгберген и не уговорил выйти на палубу, чтобы посмотреть на старинную крепость Хельсингер, во французском произношении Эльсинор. Крепость охраняла самое узкое место пролива Эресунн. Городок у Хельсингера был постоялым двором всей балтийской торговли. Летом он делался многолюдным, там можно было и запастись продовольствием, и узнать все морские новости на немецком, шведском, английском, датском, голландском и французском языках. На Хельсингерском рейде суда прямо-таки теснились, и среди них были курляндские торговые суда, ходившие под двухполосным флагом – красно-белым.

В Эльсиноре взяли свежего мяса, зелени и нового лоцмана – знающего южную Балтику, по имени Андерс Ведель. Он был датчанин и взялся довести до Либавы с тем условием, чтобы его представили герцогу. Моряки уже поняли, что служить курляндцу и почетно, и выгодно, – кораблей он строит много, и ты, начав со скромной должности, можешь подняться весьма высоко. Веделю было сорок лет – возраст, когда уже накоплен опыт, но впереди еще двадцать лет службы новому господину, который этот опыт оценит. К тому же лоцман собирался, если поладит с герцогом, жениться в Курляндии на местной девице и завести детей.

При Веделе был его родственник, который тоже хотел найти в Курляндии применение своим талантам. Этого звали Арне Аррибо, а ремесло у него было необыкновенное – повар и поэт в одном лице. Он сочинил кулинарную поэму на латыни, в гекзаметрах, и желал посвятить ее герцогу Курляндскому. Такая образованная личность показалась занятной графу ван Тенгбергену, и он упросил капитана Довсона взять чудака на борт.

Довсон высказался в том смысле, что теперь на флейте недостает лишь балаганщика с кукольным театром, все прочее уже есть в избытке. Но спорить с графом не стал – это все равно, что ссориться с самим герцогом.

К тому же повар знал, как угодить команде: он вез с собой целый сундук с пряностями и щедро поделился с корабельным коком Гансом. При этом он, отсыпая перцы и гвоздику в мешочки, каждый мешочек снабжал латинской цитатой из собственного произведения. Никто ничего не понимал, но круглая физиономия повара, обрамленная мелкими золотыми кудряшками, выражала такое счастье, такую радостную услужливость, что даже Довсон в конце концов ему улыбнулся. Граф же искренне веселился, читая поэму, и затевал споры о латинских склонениях и спряжениях.

Дальнейший путь был почти без приключений – разве что, проходя остров Амагер, капитан с лоцманом сильно ругались – кто-то испортил фонари, висевшие на столбах у деревни Драгер, необходимые лоцману, чтобы успешно пройти между мелями. Но все же благополучно дошли до мыса Стефенс у южного входа в Эрессунн и вскоре вздохнули с облегчением – перед флейтом расстилалось Балтийское море. Там «Три селедки» ждало последнее испытание – редкая в этих широтах ночная гроза над морем, с проливным дождем и яростными молниями. С рассветом гроза кончилась, и по левому борту показался Борнхольмский маяк.

* * *

Чем ближе был Либавский порт – тем больше бодрости прибавлялось у Анриэтты. Она уже не заглядывалась на танцовщиков, и Длинный Ваппер напрасно на нее таращился – свидание в каюте должно было стать единственным и неповторимым. А совсем она приготовилась к атаке, когда капитан Довсон показал подзорной трубкой на еле видный вдали, почти слившийся с водой берег, каким-то образом опознав в его шероховатостях Либавский порт.

– Начинается! – сказала Анриэтта по-французски. – Ну что ж, любезная сестрица, соберемся с силами и весело пойдем в атаку. Лишь бы их герцог не оказался грязнулей. Остальное я ему готова простить, даже скупость! Но немытые ноги и вонючие чулки – о боже, нет, хоть бы его преосвященство грозился Бастилией!

– У нас хватит денег, чтобы купить ему новые чулки. Это будет нашей первой покупкой в Либаве.

– А счет за чулки мы отправим в Париж!

Анриэтта веселилась и глядела вдаль с торжествующей улыбкой, но Дениза знала, что у нее за такими улыбками скрывается. Рано утром, когда все вещи были собраны и оставалось лишь дождаться графа ван Тенгбергена, Анриэтта вдруг спросила, глядя на баулы и сундук:

– Господи, когда же все это наконец кончится?

Дениза хотела было ответить «никогда», но промолчала. Две женщины на службе его преосвященства не могли рассчитывать даже на спокойную старость в каком-либо из провинциальных монастырей. Обе они слишком много узнали за последние годы – и обе знали, что после того дня, как кардинал перестанет нуждаться в их услугах, вряд ли долго проживут. И даже скопленные деньги не помогут – разве что уплыть в Америку, в Бразилию или в Парагвай, спрятаться среди совершенно чужих людей. Но ведь не угадаешь, кто и где служит синьору Мазарини… разве что синьор Мазарини отправится на тот свет вместе с содержимым своей многоумной головы…

Дениза считала, что ей еще повезло. Верность мужу, которого она несколько лет считала убитым, пока он не объявился где-то в Шотландии, живой и невредимый, до такой степени живой, что даже обзавелся там любовницей, успевшей родить ему двойню мальчиков, – эта верность у нее, очевидно, была написана на лбу самыми крупными буквами из типографии Моретуса. Сам кардинал Мазарини разобрал этот отчетливый шрифт и не давал ей особых поручений, связанных с амурными подвигами. Ему было довольно того, что Дениза всюду сопровождает Анриэтту – а уж той можно было много что поручить. Они стали незаменимой парой: монахиня и куртизанка, преданные друг другу, как сестры.

Флейт встал на рейде, капитан Довсон отправился в шлюпке на берег – говорить с комендантом порта, вернулся – и началась суета с перегрузкой на лодки книг, танцовщиков и мартышек. Корзину с удавом Палфейн не доверил никому.

– Это такая сволочь! Если уронить корзину в воду, вы его больше никогда не увидите! – пригрозил моряк. – Можно звать, пока не охрипнешь, он и ухом не поведет! Плавает треклятая тварь лучше всякой рыбы!

И, схватив корзину в охапку, объявил:

– Ноша, удобно взятая, – половина ноши!

Пока перетаскивали багаж – наступил вечер. И ровно в тот миг, когда последний ящик выгрузили на пирс, огромное красное солнце, своим цветом предвещавшее завтрашний ветер, коснулось края воды, и к берегу побежала дрожащая парчовая дорожка.

Наконец все оказались на причале и озирались в некоторой растерянности – новое место, не дай бог зазеваться и отстать от своих.

– И это порт? – спросила Анриэтта. – Боже мой, во Франции каждая деревушка у пролива имеет такой же, если не лучше. Отчего мы пришли сюда? Ведь даже неизвестно, есть ли тут гостиница! Наверно, мы будем ночевать, сидя на сундуке! Если порт у них таков, то на что похожа дорога от Либавы до Митавы? А у нас тут нет сносного экипажа!

– Пришли по приказу его высочества, – ответил граф. – Герцог платит за судно – он и решает, в какой порт идти. Да это и не весь порт – он был больше и расположен был удобнее, в устье реки, пока и его, и реку не завалили блуждающие пески. А пески появились, когда для нужд города по глупости был вырублен окрестный лес…

– Разве это город?..

– Город, сударыня, и с прекрасным гербом – в синем поле стоящий на задних лапах золотой лев с высунутым красным языком и двойным поднятым хвостом; лев опирается передними лапами о стоящую подле него, вправо, зеленеющую липу…

– Лев! Наверно, в счет каких-то будущих заслуг!

Спорить с возмущенной Анриэттой граф не рискнул. У него хватало забот – нужно было сразу отправить гонца с письмом в Митаву, где, по его мнению, находился двор; впрочем, гарантии, что деятельный Якоб сидит безвылазно в своей столице, не было. Герцог любил городок Гольдинген, в котором родился, часто навещал Виндавские верфи, мог оказаться в любом богом забытом углу своих владений лишь потому, что там сгорела смолокурня. Кроме того, нужно было благоустроить бегинок, танцовщиков, мартышек, удава и поэтического повара с прозаическим лоцманом, пока его высочество не сообщит, куда весь этот табор везти.

Граф, отправляясь в дорогу, еще не знал, сколько человек составят его свиту, и менее всего предполагал, что по доброте душевной возьмется доставить к герцогскому двору двух бегинок со скверными привычками – они желали в любой обстановке получать теплую воду для умывания и горячую пищу. Не то чтобы граф ходил чумазый – но он доверил все эти мелкие заботы верному Яну и понятия не имел, откуда берутся свежие рубашки, что же касается воды – летом можно умыться и холодной, заодно и взбодрит с утра.

* * *

Весь груз, предназначенный герцогу, был расставлен на причале в ожидании подвод, и матросы, которых капитан Довсон отрядил в помощь графу, вместе с Андерсом Веделем и Арне Аррибо сидели на ящиках с книгами, глядели на закат, курили фаянсовые трубки, когда-то бывшие белыми, и весело рассуждали о пройденном пути и о кораблях, стоявших на рейде. Анриэтта и Дениза, недовольные тем, что пришлось напрасно возиться с белыми покрывалами, прохаживались по пирсу, критикуя все, на что падал взгляд.

– Нет, это еще не гавань, – рассуждали моряки, – какая гавань, если негде укрыться от бури? Одна видимость! То, что в здешних краях море, может, всю зиму не замерзает, похвально, а только оставаться в любую погоду на рейде – отвратительно. А коли нет природной гавани, одни лишь дюны, сколько хватает взгляда, то нельзя ли приспособить под гавань здешнее озеро? Прорыть от моря канал – и получить отличное укрытие! Озеро огромное, всем места хватит… и поставить волнорезы… А сколько там рыть-то? Да полмили, пожалуй… неужто у герцога не найдется землекопов?.. А мастеров, знающих толк в каналах, нанять в Соединенных королевствах… не надо быть мастером, чтобы использовать для канала устье ручья… а почему бы не вырыть два канала, на севере и на юге, в один – входить, в другой – выходить? И не толкаться, как на рынке локтями?..

Моряки засмеялись и стали пихать друг дружку, показывая, как не могут разойтись в узком месте два пузатых флейта.

Дениза, разумеется, к этим рассуждениям не прислушивалась – а если бы даже прислушалась, не все бы поняла. Но, повернув вместе с Анриэттой, она увидела, что к ящикам крадется некий человек, моряки же сидят к нему спиной и мило разглагольствуют.

– Полюбуйся, – сказала она Анриэтте.

– Вор, – сразу же определила Анриэтта. – Идем скорее, пока у этих бездельников не вытащили ящики из-под их толстых задниц.

– Гляди, еще один…

– Сколько же их тут?

Вора, крадущегося к ящикам, среди которых был и большой походный сундучок графа, бегинки видели со спины, а вот его товарища – в профиль и отметили приятные черты лица, темные волосы, довольно короткие, такую же темную бородку и особенную легкость в движениях: он перебежал от сложенных на причале досок к ряду бочек и затаился за ними, опустившись на корточки и не сводя взгляда с сообщника.

– Я крикну им, – решила Анриэтта.

– Не надо!

Неведомо откуда на причале появились граф ван Тенгберген и Ян. Они заметили воровские маневры, и граф поспешил на выручку к ящикам.

А дальше разыгралась сценка, которая сильно удивила Денизу и Анриэтту.

Видимо, граф окликнул вора – тот даже подпрыгнул, повернулся к нему, и меж ними произошел очень быстрый обмен любезностями. Моряки еще только поворачивались, чтобы посмотреть, кто там ругается, а вор ударил графа ногой и, видно, знал, куда бить, – граф сел на сырые доски причала. Ян бросился его поднимать, а моряки, аккуратно положив трубки, пошли брать вора в плен. Но тут взялся за дело темноволосый красавчик. Кулаки у него, как видно, были железные. Он уложил двоих, товарищ его сбросил в воду самого бойкого из моряков, и оба побежали прочь. На бегу они о чем-то договорились и кинулись в разные стороны. Догнать их было невозможно.

– Боже мой, он сломал ногу, этого еще недоставало! – воскликнула Анриэтта. – Идем скорее!

Когда они подбежали, граф уже сидел на ящике, а Ян кричал на моряков. Вид у них был смущенный.

– Что с вами, сеньор? – по-испански осведомилась Дениза. – Нога цела?

– У нас в бауле есть хорошая мазь от ушибов, – по-испански же добавила Анриэтта.

– Ничего, сеньоры, это было так неожиданно… И я не мог обнажать шпагу против этих несчастных! – пылко воскликнул юный граф. – Они убежали, и Бог им судья. Они не вернутся…

– А может, и вернутся, раз поняли, что наши вещи никто не охраняет, – вставил сильно недовольный Ян, тоже по-испански.

– Кто знал о том, что вы, сеньор, везете с собой драгоценности для герцога? – вдруг спросила Дениза.

– Весь Антверпен, сеньора. Я ведь вел переговоры не с одним ювелиром… Но?.. – граф явно был очень удивлен.

– Я боюсь, что за вашим ящиком с бриллиантами следили от самого Антверпена. Каким-то чудом вам, сеньор, удалось его благополучно погрузить на корабль. Тот, кто проводил нас до Гааги, ухитрился сесть на судно, выходившее раньше, – может, он по ремеслу матрос, а может, просто знаком с матросами, и они замолвили словечко капитану. Он опередил нас и ждал тут, когда мы утратили бдительность. Утащить их в Либаве, где у него, возможно, есть друзья или даже сообщники, как видите, было бы нетрудно!

– Сеньора, сеньора! – пытался вставить хоть слово граф.

– И, возможно, в тот же день отправить их обратно в Гаагу. Или в любой другой город! Сеньор, нужно узнать, не собирается ли сейчас выходить в море хоть какое-то судно!

– Зачем? – удивился граф. – Ведь бриллианты герцога не пострадали.

Дениза вздохнула.

– Затем… затем, чтобы убедиться в верности моего предположения, сеньор. Если это так – значит, вор очень правильно все рассчитал, и только ваше мужество, сеньор…

– Не хотите ли вы, сеньора, чтобы я преследовал этого человека?

– По-моему, тут нужно докопаться до правды, – вмешалась Анриэтта. – Вор может еще раз рискнуть.

– Нет, мои прекрасные сеньоры. Я не стану преследовать вора. Тем более что он ничего не украл. Он несчастный человек, сеньоры, и нуждается в сочувствии…

– И в покровительстве! – выпалила Анриэтта. – Как эта девчонка Грит! Господи, есть ли в сей земной юдоли существо в юбке или наделенное пороками, которое не нуждается в вашем покровительстве, граф?

– Зачем вы меня обижаете? – спросил граф. – Разве я сделал вам плохое? Разве не служил вам, как истинный рыцарь?

– Да, вы и есть истинный рыцарь, – сразу подтвердила Дениза. – Под вашим покровительством, сеньор рыцарь, две странствующие дамы в полной безопасности.

При этом она тихо дернула за юбку Анриэтту, чтобы та не вздумала противоречить.

– Я дал себе слово, что буду вашим покровителем во все время путешествия, мои сеньоры, – сказал по-испански граф, причем довольно высокомерно и без тени улыбки. – Я не привык нарушать слово.

– В наше время это редко встречается, – кротко ответила Анриэтта и добавила: – Сеньор рыцарь…

Граф улыбнулся.

– Я главное забыл сказать вам, сеньоры, – сказал он. – Хозяин корчмы, где нас ждут, сейчас пришлет телеги. А вам придется пройти пешком, да это ведь совсем близко. Маартен!

– Господин граф? – спросил моряк, графский знакомец.

– Возьми фонарь, проводи дам к «Под липами» и возвращайся. Или вам угодно любоваться закатом, сеньоры?

– Закат уже кончился, – глядя на краешек солнца, отвечала Анриэтта. – Мы пойдем и будем ждать вас, сеньор. Надеюсь, наши вещи…

Дениза опять дернула ее за юбку.

– Сейчас, при господине графе, нашим вещам ничего не угрожает, – сказала она. – Идем, сестрица.

Моряк зажег фонарь и пошел с ним впереди, Дениза и Анриэтта – следом. Они опять перешли на французский.

– Или воры охотились за герцогскими бриллиантами, или – за нашими баулами. Бриллианты – это еще полбеды. Но кто бы мог выслеживать тут нас? – спросила Дениза.

– Тот, кто догадывается о нашем поручении.

– А для чего?

– Чтобы нам помешать.

– А кому выгодно нам мешать?

– Вот этого я не знаю. Что об этом писал синьор Мазарини?

– А в том-то и дело, что даже в письме, запечатанном пентаграммами, он врагов называть не стал. Он только поставил задачу – приблизиться к герцогу настолько, чтобы у него не было от нас секретов, и блюсти интересы французской короны и французской торговли. Ну и, разумеется, отсылать к нему донесения через Брюссель. Может, он сам еще не знает, кто наш враг.

– Подождем. На месте разберемся, что к чему.

– Подождем. И вооружимся.

– Верно. Если в письме не было прямых указаний, значит, скоро будет другое письмо. С приветами от парижских каштанов… Только – знаешь ли? Что-то мне кажется странным и нелепым этот рыцарский роман, который вы с графом разыгрываете.

– Мне самой он кажется странным и нелепым, – призналась Дениза. – Но каждый из нас, грешных, играет какую-то роль. Графская – еще не самая худшая. Лишь бы он не взялся оборонять нас от ветряных мельниц и драконов. А такое желание у него есть…

– Помнишь – ты говорила, что он не тот, за кого себя выдает? Очень легко сыграть роль рыцаря – довольно прочитать Корнелева «Сида».

– Это самая простая из ролей, – согласилась Дениза, – если запомнить наизусть и высказывать к месту небольшое количество глупостей. Кардинал не мог предусмотреть, что граф станет нашим покровителем. Будем внимательны и осторожны…

В корчме «Под липами», которую граф считал гостиницей, им отвели единственную отдельную комнату. Час спустя прибыли баулы и сундук. И бегинки наконец-то улеглись в постели, которые не ходили ходуном и не вставали дыбом по десять раз за ночь.

В ожидании ответа от герцога Якоба граф нанимал подводы и экипаж, так что через неделю, когда привезли письмо, образовался целый обоз. Бегинки всю эту неделю отдыхали, гуляли, сопровождаемые танцовщиками, и, сидя во дворе корчмы под большими липами, читали друг другу вслух «Хромого Беса» на испанском языке и пытались разгадать намеки автора на неведомые мадридские события.

– Мои сеньоры, нас ждет развлечение, – сказал граф, появившись во дворе с распечатанным письмом. – Во-первых, его высочество приказывает ехать в Митаву. А во-вторых, в Митаве мы увидим московитов. Вы когда-нибудь встречали московитов?

– Только на гравюрах, – ответила Дениза.

– И я тоже.

– Но что понадобилось московитам в Митаве? – удивилась Анриэтта.

– Насколько я понял, привезли подарки от своего царя. Вы же знаете, сеньоры, дипломатия вынуждает королей и герцогов обмениваться дарами…

– Представляю эти дары! Хотя, если они привезли белых медведей или, по крайней мере, шкуры белых медведей!.. – Анриэтта сразу стала мысленно приспосабливать роскошную шкуру в своей воображаемой спальне, которую надеялась когда-нибудь, после смерти Мазарини, устроить в тихом провинциальном французском городке.

– Соболей они привезли! Это гораздо лучше! Помнишь, ты хотела соболиную муфту?

– У меня будет соболиная муфта! Знаешь, это дело начинает мне нравиться!

– Я слыхала – они дарят собольи шкурки связками, а в каждой – по сорок штук.

– Сорок штук! Это же зимняя накидка! Но, знаешь, если только соболя – это получится очень мрачная накидка… или лучше казакин с белой оторочкой? И соболий капор?

Они искали применение для мехов, которые герцог вскоре подарит Анриэтте, пока граф не отошел, чтобы отдать распоряжения.

– Так вот оно что – московиты, – сказала шепотом Дениза.

– Его преосвященство вряд ли интересуется мехами…

– Пожалуй, и мехами тоже…

– Теперь я начинаю понимать…

Но разговора не вышло – во двор был подан экипаж, а тогда пришлось следить за тем, как увязывают багаж. Все делалось не так, плохо, неловко, неудобно, Анриэтта раскричалась. Дениза понимала, что с ней творится, – близилась встреча с герцогом, и подруга заранее злилась на весь белый свет. Наконец обоз из шести телег и одного экипажа двинулся в дорогу. Граф раздобыл для себя и Яна лошадей и возглавил обоз с большим достоинством. Дениза пошутила, что ему недостает лишь рыцарского копья в руке и шлема на голове. Граф на это отвечал, что и без копья сумеет защитить прекрасных дам.

– Хорошо бы заснуть в Либаве, а проснуться в Митаве, – сказала Анриэтта. Она была очень недовольна – пришлось взять в экипаж Дюллегрит, а танцовщики расселись на подводах. С ними были лоцман и повар. Дениза охотнее взяла бы в экипаж повара, умевшего презабавно читать латинские вирши и воображавшего себя вторым Горацием. По крайней мере, смех бы скрасил дорожные тяготы. Но поэтический повар не проявлял к бегинкам особого интереса. Его в пути больше привлекала мужская компания.

* * *

Дороги в герцогстве оказались прескверные, да еще проливной дождь вмешался, – до Митавы добирались почти неделю.

Когда миновали Добельн, граф ван Тенгберген послал вперед Яна, доверив ему обязанности квартирьера.

– От Добельна до Митавы менее пяти лье, – сказал он Анриэтте и услышал в ответ:

– Лучше бы мы пошли пешком – скорее оказались бы там, чем в этой грязной колымаге!

Граф не нашелся, что ответить, и молча отъехал от экипажа.

– Потерпи, милая, еще два часа – и мы наконец разденемся, – утешала Дениза сердитую подругу, пока старая карета колыхалась на ухабах и колдобинах. – Граф обещал нам комнату в лучшей гостинице – надеюсь, хоть там-то она получше придорожного притона… Гляди! Нас, кажется, встречают!

Анриэтта высунулась в окошко и увидела вдали всадников.

– Что за странные люди! Погоди! Так это и есть московиты? – удивленно спросила она.

– Кажется, да…

Отряд из семи человек приближался к обозу. Двое были одеты прилично – в шляпы, хотя и без перьев, в темные колеты, широкие штаны, высокие сапоги. Прочие выглядели причудливо – небольшие шапки с отворотами, яркие длинные кафтаны, прикрывающие ноги, так что даже неизвестно, есть ли на всадниках штаны, и разноцветные сапожки с загнутыми вверх носками – у кого красные, у кого зеленые, у кого и желтые, без малейшего понятия о хорошем вкусе и гармонии. Кроме того, все они были бородаты.

– Гравюры врут! – воскликнула Анриэтта. – На гравюрах нет этих жутких сочетаний – боже мой, пестрые сапоги!..

– Да, этих господ черно-белыми не назовешь, – согласилась Дениза, – и их не граверу изображать, а какому-нибудь подмастерью Франса Хальса, из тех мальчишек, что пытаются подражать итальянцам.

– И из-за этих уродов мы потащились на край света…

– Что делать, милая, такова судьба.

Глава четвертая

Человек, который затеял в порту драку и ловко ушиб графскую ногу, где-то раздобыл лошадь – необычного для здешних краев вида, невысокую, крепкую, с мощной шеей и торчащей вверх на три вершка гривой, со здоровенными копытами, – и широкой рысью несся в сторону Митавы. В седле он держался отменно – казалось, мог сутками наземь не сходить, да и вороной конек был под стать хозяину – резвый и неутомимый.

При свете дня уже можно было разглядеть его сытую щекастую физиономию, с коротким и прямым, но задранным вверх носом, с хитрющим прищуром серых глаз. Левый глядел на летний полдень из порядочного черно-синего пятна, но всадника это не смущало. По русскому обычаю он был бородат и усат, но и усы имели особенный бойкий вид – так удачно подкрутил он самые кончики. Бороду же подстриг покороче, хотя и длиннее, чем носят местные жители, – не боярин, чай, и при загадочном ночном образе жизни борода по пояс весьма обременительна. Борода была чуть темнее прямых и густых русых волос, падающих на лоб конской челкой, усы же, наоборот, чуть светлее. Такая странная расцветка немало веселила московских девиц, перед которыми он, и двух месяцев не прошло, хвастался молодечеством, гордой выступкой, сдвинутой набекрень шапкой. Да что с девок взять, они и вообще смешливы, а московские – в особенности.

Кроме лошади, он нашел и приятеля, с которым на бегу расстался в порту, – темноволосого и темноглазого, с точеным лицом, такого же бородатого, на вид – красавчика, одних с собой лет – двадцать пять уж стукнуло, юность миновала, а до тридцати время еще есть. Этот красавчик, тоже на крепком вороном жеребчике, скакал за ним чуть ли не след в след. Оба молчали, словно боялись выговорить слова, предназначенные для какого-то важного дела.

Путь был долгий, приходилось съезжать с дороги, устраивать отдых на лесной опушке, за кустами, кормить коней овсом из торб и самим кормиться – сухарями, орехами и простой водой из фляжек. Но и тут оба дулись друг на дружку и, жуя, глядели в разные стороны.

Эти всадники объехали Митаву с юга, ни у кого не спрашивая дороги, просто огибая недавно выстроенные герцогом укрепления, и отыскали домишко на самой окраине форбурга.

Домишко в одно жилье был выбран московитами потому, что к нему прилегал огород, а за огородом виднелась сквозь кусты река – Курляндская Аа. Там, на берегу, можно было поставить шатры для сокольников и наладить охрану.

Сокольников же ждали со дня на день. По государеву приказу были отобраны отменные птицы для подарка курляндскому герцогу Якобусу – в знак истинного дружества. Тот лишь, кто знал, как государь Алексей Михайлович любит соколиную охоту, мог оценить щедрость, искренность и все надежды, с дружеством связанные.

Эту страсть государь унаследовал от деда, который был отменным охотником и, даже насильно постриженный во иноческий чин, тосковал об утехах отъезжего поля. Ему шел уже пятый год, когда дед, патриарх Филарет, скончался. Может статься, он своими историями и соблазнил внука-царевича – а детские впечатления, как известно, самые стойкие. Сын, царь Михаил, на охоту выезжал редко и ловчим птицам предпочитал псов, но соколам приходилось уделять внимание – эта птица имела дипломатическое значение. Когда господа из голштинского посольства, выезжая на охоту, похвалялись выучкой своих птиц и приемами своих сокольников, боярин Морозов, дядька царевича Алексея, устроил большую соколиную охоту и пригласил иностранных послов – пусть видят, что и наши сокольники не лыком шиты.

Сам себя государь называл охотником достоверным – то есть преданным этому занятию всей душой. Но, поскольку у человека, сидящего на троне, и без птиц забот хватает, за царской кречатней приглядывали двое его сверстников, с которыми он вместе рос, – Афанасий Матюшкин, двоюродный брат Алексея Михайловича по матери, и Василий Голохвастов.

Стольник Матюшкин, когда царь отсутствовал в Москве, полностью замещал его на кречатне, карал и миловал, отвечал за птиц чуть ли не головой. Сейчас же Алексей Михайлович был в военном походе.

Получив царское распоряжение, Матюшкин отобрал хороших больших кречетов, пойманных еще слетками и привезенных из Сибири и с Севера. Среди них самок и самцов было поровну, а пером они были красные, подкрасные и кропленые. Взял он для подарка и дермлигов – небольших соколов с ястребиными повадками, бьющих мелкую птицу сверху и ловящих ее в угон. Был выбран и белый ястреб.

Для перевозки птиц Матюшкин велел изготовить особые ящики, обитые изнутри войлоком, чтобы красавцы не попортили себе перьев. Везти их следовало неторопливо и бережно. Еще посылались в подарок саадаки – полные приборы, включавшие себя собственно саадак, лук, гнездо стрел и колчан. Лук со стрелами был не только детской игрушкой – для охоты на птицу он подходил больше, чем пистоли, пищали или карабины, и герцогу везли полдюжины хороших луков бухарского и мечетецкого дела, хотя сами сафьяновые саадаки, обтянутые атласом, мастерили и вышивали золотом, серебром и шелками в Москве, там же делали стрелы на разные лады – тростяные, березовые, яблоневые, с перьем орловым, кречачьим и лебяжьим, с ушками из рыбьего зуба.

Соколиный обоз растянулся на полверсты – с собой взяли под тысячу живых голубей в клетках, а также барашков, чтобы птицы каждый день получали свежайшее мясо. Взяли также необходимое в посольстве лицо – боярина Тюфякина, который по государеву указу поднялся в путь со всем двором, опричь хором. Его сопровождали три десятка стрельцов. Время было военное, и хотя дорога шла по мирным краям, однако поди знай: сегодня мирные, а завтра там уже стреляют.

У государя Алексея Михайловича кроме военных, денежных, семейных и охотничьих забот была еще и такая – на что употребить того или иного боярина, имеющего двадцать поколений знатных предков и гулкую пустоту в собственной голове. Происхождение обеспечивало ему место вблизи царской особы, но доверять важное дело такому потомку было попросту опасно, меж тем он со всей своей родней домогался чинов и строил козни тем людям государева окружения, кто служил честно и приносил пользу.

Одним из таких наследников давней славы был князь Фалалей Тюфякин. Сей боярин отличался среди прочих, как великолепный астраханский арбуз среди россыпи мелких невзрачных яблочек. Был он вельми чреват и чрево свое лелеял. Еще и не во всякий храм Божий мог он войти, гордо неся это чрево; те, куда приходилось вдвигаться боком, князь не жаловал. Кроме того, он отрастил знатную бороду, шириной во всю грудь, из чрезвычайно жесткого и прочного волоса – когда князь задирал голову, показывая вопрошающим, что ищет мудрого ответа на потолке, борода торчала вперед несгибаемо чуть ли не на аршин; коли не на аршин, так на десяток вершков непременно.

Красотой чрева и бороды Тюфякин очень гордился и наряжался дороже молодых щеголей. Это его качество и привлекло внимание государя. Алексей Михайлович знал, что у князя есть шубы побогаче царских, и набалдашник его трости – цены неимоверной, и коли продать перстни с его пальцев – можно войско снарядить. Поэтому князь Тюфякин был выбран для соколиного посольства к курляндскому герцогу. Смысл посольства был только в торжественном вручении птиц и царской грамоты, к ним прилагаемой, для серьезных переговоров с герцогом у государя другие люди есть, умные и проницательные. А в боярской свите совершенно затеряется неприметный Шумилов, имеющий особые поручения.

Подьячий Арсений Шумилов выехал вперед с немногими людьми, чтобы все подготовить для птиц – им следовало отдохнуть с дороги и приобрести бойкий и довольный вид, прежде чем стать герцогской собственностью. Было ему и кое-что иное велено – разведать насчет портов Курляндского герцогства, много ли туда приходит грузов, много ли отправляется оттуда, велик ли герцогский флот, какие суда строятся и где; откуда везут нужное корабелам железо; наконец, какие цены платят герцогу за новые суда англичане и французы. Алексей Михайлович, не дожидаясь того времени, когда у России будет свой выход к Балтийскому морю, давно уж замышлял держать свой флот в курляндских гаванях, а дальше – как Бог даст; а если Бог даст взять приступом Ригу, то все равно ведь свой флот понадобится. Для этого нужно было очень разумно провести переговоры с его высочеством, владея всеми сведениями, а не верить всякому лукавому слову ловкого и по-европейски образованного дипломата Якоба.

Да и третье было велено. Война ожидалась причудливая. Сейчас поляки отбивались и от русских, и от шведов. Со вступлением в войну России шведам предстояло драться и с поляками, и с русскими. А русским, соответственно, и с поляками, и со шведами. Так что Шумилов должен был по мере сил вызнавать, кто и как переманивает на свою сторону курляндского герцога, которому, с одной стороны, воевать не с руки, потому что владения малы, да и эти защитить он не может – не в армию вкладывает деньги, а в строительство и флот. А с другой стороны – его кузни, смолокурни, оружейные мастерские и корабли станут для союзника заметным подспорьем.

Всадник с подбитым глазом первый подъехал к дому (дивному, на его взгляд, дому, смотревшему окнами прямо на улицу – кто хошь залезай и хозяйничай!) и постучал в частый оконный переплет. Изнутри ему дали знак, он спешился и подошел к двери, также выходившей на улицу. Эта немецкая глупость была уму непостижима – как прикажете сей домишко охранять? То ли дело на Москве – дом в глубине двора, по двору с заката до рассвета гуляют псы; ни к имуществу вор не подберется, ни к дурам-девкам.

Дверь ему отворил старый шумиловский дядька Клим Ильич, которого подьячий взял с собой в поход ради его великой верности – да и чтобы оставшаяся дома на Москве матушка была спокойна за сына.

– Слава те Господи! – воскликнул он. – Ну что? Разведали?

– Все как есть разведали, а теперь корми нас, дяденька, оголодали – мочи нет! – весело сказал всадник с подбитым глазом. – Холоден, голоден – царю не слуга!

И щегольски, перекинув прямую ногу через конскую шею, соскочил наземь, даже не коснувшись рукой седельной луки.

– С голоду брюхо не лопнет, только сморщится, – отвечал Ильич, высматривая второго всадника. Тот спешился подальше и не столь бойко.

– Опять? – строго спросил дядька.

– Да Клим же Ильич! Сил моих больше нет – слова ему поперек не скажи! Боярыня на сносях – пляши вокруг него да желания угадывай! А я человек простой, что на уме – то и на языке!..

– Помолчи ты. Петруха, поди сюда! – позвал дядька, и темнобровый насупленный Петруха подошел с конем в поводу. Ильич посмотрел, как молодцы отворачиваются друг от дружки, и тяжко вздохнул.

– Кто тебе, Ивашка, рожу-то изукрасил? – спросил наконец.

– Кабы я знал! Но и я на руку охулки не положил! Он, поди, там долго на карачках ползал, зубы собирал! – гордо ответил Ивашка. Тут Ильич вздохнул еще раз – не столь шумно, с заметным облегчением.

Того только недоставало, чтоб молодцы, посланные в Либаву с особым поручением, задрались и друг друга покалечили. Милостью Божьей обошлось!

– Петруха, ступай с конями под навес! Там Якушка в сене спит, растолкай, да чтоб хорошенько поводил бахматов. А ты, Ивашка, входи, – велел Ильич, – да не топай, как жеребец. Арсений Петрович отдыхать изволит.

– Да дело ведь спешное! Один? – Ивашка достал из седельных ольстров пистоли и, не глядя, передал конский повод Петрухе.

– Пока один.

И оба разом вздохнули. Плохо это было – что Шумилов сидит в светелке, никого к себе не допуская, и горюет. Даже если прячется, ссылаясь на обязательный для русского человека послеобеденный сон. Ильич понимал, что никакого сна там и в заводе нет, но идти против дедовского обычая не смел.

Ивашкино веселое нахальство тоже как-то попритихло, он скорчил унылую рожу и покивал. Плохо, что Шумилов сидит один, очень плохо. И управы на него, на дурака, нет – много чего привезли с собой в Курляндию, попа взять не догадались. Ближайший поп, который может вразумить, – в Друе, при воеводе Афанасии Лаврентьевиче Ордине-Нащокине.

Одну пистоль Ивашка засунул за кушак, вторая осталась в руке.

Подошел Петруха, тоже с пистолями. И оба встали перед дверью, глядя друг на дружку исподлобья – оба сразу войти первыми не могли, а быть вторым никто не желал.

Ильич посмотрел на молодцов, укоризненно кивая.

– Петруха, заходи, – сказал он и сам вошел первый.

Ивашка, обидевшись, чуть было не остался на улице, но торчать с пистолями напоказ было глупо – жители форбурга за московитами следят, рады будут донести, что они слоняются с оружием по городу. Дойдет до герцога и дружбе с ним никак способствовать не будет…

В горнице, где сидели и дурью маялись, играя в кости, два стрельца, Ильич пистоли отобрал.

– Давайте сюда, – велел он и уложил оружие в особые ящики. Потом Петрухе указал на табурет, а Ивашку повел к Шумилову.

Дверь светелки была закрыта.

Некоторое время Ивашка с Ильичом стояли, глядя друг на друга: кто-то должен был первым побеспокоить Шумилова. Наконец Ивашка почесал в затылке, отчего шапка, и так надетая набекрень, съехала на левое ухо.

– Нехристь, – проворчал Ильич, осознав, что парень толчется в доме, не сняв уличного головного убора. – Не задремал ли соколик мой?..

– Так Клим же Ильич!..

– Ну, коли по спешному делу… ступай уж…

– По спешному делу, дяденька!

Шумилов сидел в комнатушке, где места хватало лишь для стульев, небольшого стола да диковинной кровати, вывезенной когда-то из Голландии. Такой мебели Ивашка тоже не понимал: ящик, а не кровать, и влезать туда надобно с особой приступочки. Три деревянные стены да занавески, которые задергиваются, – и сидишь себе внутри, как в келье. Именно что сидишь – лежать в ней невозможно, разве что отроку ростом не более двух аршин. То ли дело на широкой и длинной, во всю стену, лавке, подстелив войлочный тюфяк! Даже не сразу догадаешься, как в этом склепе с бабой управляться.

Подьячий имел ту самую внешность, с которой можно замешаться в любую драку – а потом, при розыске, никто связно не сможет описать молодца. Волосы он имел обыкновенные, русые, бородку с усами – им под стать, лицо худое, бледное, нос прямой, глаза, очевидно, серые. Особой ширины в плечах не замечалось, дородства – ни малейшего, в придачу ноги кривоваты, словом – красавцем не назовешь, да еще неприятная повадка – сжимать губы таким образом, что в этой их складке сразу читалось презрение со скукой и недовольством, такое вот малоприятное сочетание.

Сейчас он занимался важным делом – учился бегло писать знаки затейного письма, придуманного еще покойным государем Михаилом Федоровичем. Знаки были заковыристы и один на другой сильно похожи – чуть не так проведешь тончайшую волосяную линию завитка, и смысл погублен.

– Арсений Петрович, – позвал Ивашка. – Изволите выслушать?

– Вернулись, – тусклым голосом отвечал Шумилов. – Вот и слава Богу.

Тут лишь Ивашка вспомнил, что и в первой комнате лба не перекрестил – не на что было, взятых с собой образов там не повесили, и в этой не успел, хотя образ Пресвятой Богородицы – вон он, на стенке, приспособленный кое-как. Он горестно вздохнул, сдернул шапку и беззвучно восславил Господа за свое успешное возвращение из Либавы.

– Все, что велено, посмотрели? – скорбно спросил Шумилов.

– Все суда видели, а было их немного, – доложил Ивашка. – А насчитали полтора десятка, из коих одно в тот же день отчалило.

– Садись, записывай.

Ивашка, детина здоровый, положил шапку на подоконник, по московским меркам – неприлично низкий, мужику по пояс, кое-как примостился за столом на ненадежном стуле – то ли дело лавка в приказе, да еще с мягким полавочником, а то еще можно овчину подложить. Он взял чистый лист из стопки (бумага была хорошая, плотная, лучше рыхлой приказной), взял очиненное перо (Шумилов усмирял свою тоску тем, что давал мелкую работу рукам, и очиненных перьев в оловянном стакане торчало десятка четыре), подвинул поближе чернильницу из походного прибора и задумался.

– Ну? – спросил подьячий.

– Ну… с мыслями соберусь…

Но то-то и была беда, что мыслей о кораблях у Ивашки не имелось. Все мысли остались в голове у Петрухи Васильева. А Петруха неведомо на что обиделся и дулся всю дорогу, ни словечка не сказал.

В недобрый час пришло на ум начальству соединить этих двух в пару для выполнения заданий: Ивашку, имевшего отменные способности к языкам и собственный язык вроде коровьего ботала, что блямкает как попало, и Петруху, знатока всевозможных заморских судов.

Ивашкины дарования выявились случайно и не совсем благопристойно – он еще парнишкой помогал объясняться с иностранцами девкам, которых звали в Немецкую слободу для известной потехи. Там жили главным образом немцы, но попадались и цесарцы, и голландцы, и французы, и англичане. На Ивашку обратил внимание некий полупьяный живописец, который подрядился размалевывать созвездиями и аллегориями потолок в доме государева дядьки боярина Морозова. Ивашка поступил к нему в услужение, надеялся взять в руки кисть с палитрой и даже тайно срисовывал фигуры из книжек, но дара Божьего к ремеслу не оказалось. Морозов, проверяя, как идет работа, тоже заметил русского парнишку, уже бойко трещавшего со своим хозяином по-немецки. Посольский приказ нуждался в толмачах, Ивашку попробовали – с голоса переводил отменно, писал скверно. Однако упрямства ему было не занимать. Год спустя он явился в приказ и попросил, чтобы его испытали вдругорядь. На сей раз дело выгорело – в толмачи его взяли.

Кроме немецкого и французского, он взялся учить голландский и шведский – не сам додумался, а добрый боярин Морозов, которому Ивашка за вовремя замолвленное словцо поклонился в Новогодье большим и дорогим пирогом с осетриной, подсказал. Но приказный труд оказался не столь привлекателен, как мерещился издали. Не каждый день веселились и ужасались, когда кому-то доставалось переводить: «В галанской земле рыбники видели чудо в море – голова у него человеческая, да ус долгой, а борода широкая. Чудо под судно унырнуло и опять вынырнуло. Рыбники побежали на корму и хотели его ухватить, и он опрокинулся. И они видели у него туловище, что у рака, а хвост у него широк…» Трудились, почитай что не ведая вольной воли, по все дни, включая даже церковные праздники, дневали и ночевали в приказе, сидя по десять человек в ряд на лавке за длинным столом. Для человека разговорчивого этакое бессловесное сидение было хуже всякой церковной епитимьи.

С Шумиловым Ивашку послали потому, что был самым младшим – прочие толмачи уже боялись зады от лавок оторвать, а этот только и искал приключений на свою голову, мог на торгу так сцепиться языками с купчишкой, что вскоре народ земских ярыжек звал – разнимать драчунов. Числились за ним и серьезные дела – ездил по государеву делу в Лифляндию толмачом вместе с конюхами Больших аргамачьих конюшен; к общему удивлению, никому и ничего про эту поездку не рассказывал; о том, что конюхи исполняют всякие заковыристые поручения, в приказе знали и с расспросами не приставали.

А Петруха Васильев угодил в Курляндию случайно. Хотя какие-то странствия ему были на роду написаны. Отец-вологжанин в молодости что-то такое натворил, отчего бежал на юг, дошел до самого Дона, чем промышлял на Дону – неведомо, но десять лет спустя вернулся в отчий дом сильно поумневшим и с молодой красавицей-женой, черноволосой и черноглазой, – соседи не сразу поверили, что православная. Пошли дети. Отец нанялся к купцу, чьи барки, карбасы, струги и каюки ходили по Северной Двине все лето, вплоть до половины октября, когда уж приходилось пробивать тонкий лед. Доводилось ему и сопровождать шедшие с верховьев реки груженые плоты с хлебным товаром, льном и скотом, а в Архангельске встречать голландские и английские суда с заморским товаром, закупать у поморов соленую рыбу – семгу, палтасину, треску и сельдь, кость моржовую и тюленью, ворвань, песцовый мех и оленьи кожи, потом грузить на хозяйские суда и вести их обратно в Вологду – там товар на складах дожидался обыкновенно зимы и санного пути. Купец лето жил в Архангельске и занимался торговлей, тем более выгодной, что семь лет назад, после того, как англичане, взбунтовавшись, казнили своего короля, государь Алексей Михайлович запретил им торговать в России, а лишь в порту, покоряясь желаниям русских купцов. Тут-то и открылся простор для всякого рода надувательств.

Смышленый Петруха с десяти лет плавал с отцом. Корабли приводили его в неистовый восторг. Вместе с другими мальчишками он дневал и ночевал в порту, гордился знакомством с лоцманами-«вожами», примелькался – и уже иной иностранец, освоивший три десятка русских слов, давал ему поручения: сходи, позови, принеси. Лучшей наградой было – когда пускали на судно, давали за все подержаться, позволяли даже лазить по вантам и спускаться в трюм. Главным праздником – когда нанимали русских мастеров чинить судно, увязаться с ними и слушать умные речи про внутреннее устройство флейта или кофа, про их парусное оснащение и прочие милые сердцу вещи. Главным подарком – когда подвыпивший боцман-англичанин по доброте душевной выучит вязать хитрый узел: вот чем можно хвастать потом перед парнишками, а коли освоишь изумительное умение вязать узел не глядя, держа руки за спиной, так ты и вовсе герой.

Но неожиданным следствием этих подвигов была проснувшаяся в душе гордость. Петруха предвидел для себя славное будущее – не век же таскаться по Двине на чужом баркасе. Ему мерещились те страны, откуда привозят тюки с бархатом и атласом, мешки с сахаром, бочки с дорогим вином – алканом, бастром, ренским, малмазеей, романеей, мушкателью, а также олово, свинец, листовое железо, стекло и много иного всякого добра. Он знал, что не век сидеть в Вологде или Архангельске – суждено и весь свет увидать, к тому же его несколько избаловали девки – парень лицом уродился в мать, особенно выразительными глазами.

И он уже поглядывал свысока на тех, кому в дальние края не хотелось, а хотелось жить дома, как деды и прадеды.

* * *

Архангельский торг в летнее время был похож на Вавилон – кого там только не встречали! С началом навигации появлялись голландцы, англичане и немцы из Гамбурга – в придачу к тем, что зимовали в России и настолько прижились, что заводили свои канатные мастерские и посылали знающих людей искать руду. Город уже имел свою Немецкую слободу. На ярмарку приезжали карелы, лопари, норвежцы, шведы, поморы из разных мест – кемляне, мезенцы, сумляне, но эти хоть были свои, а случалось, что добирался до Севера торговый человек из самой Персиды, брал меха, рыбий зуб, слюду, увозил это добро за тысячи верст к своему кизылбашскому шаху или еще далее. В довершение картины год назад привезли в Архангельск две с чем-то сотни пленных татар и турок, велели им строиться и жить, кормиться каким-либо ремеслом. Они и стали готовить на продажу свои сладости, которые для северян были в диковинку.

Поскольку креститься эти поселенцы не торопились, то местный народ смотрел на них косо, а молодежь затевала драки. В одну драку ввязался Петруха – а когда наутро подняли два трупа, да следы привели в тот двор, где жил вологодский купец, пришлось уносить ноги.

Петруха никого не убивал – просто ссора началась с его подначки, и это всем запомнилось, да еще за полночь прибегал приятель – искал пропавшего во время драки брата. Добрый купец решил не выдавать парня, который уже из молодцов норовил возвыситься до приказчика, и спешно отправил его не в Вологду даже, а в самую Москву с письмами и дорогими гостинцами нужным людям. Один такой знакомец сидел в Посольском приказе – следовало показать ему жалобу на английских купцов, что, вопреки государеву указу, выезжают торговать в глубь государства и перебивают торг честным русским купцам, чтобы он присоветовал чего умного с учетом нынешних отношений между государем и тем самозванцем, что в Англии заменил законного короля. Человек оказался любознательный, Петруха разговорился, поведал о кораблях, похвалился, что издали отличит голландца от англичанина по обводам судна, сразу назвал мачты и паруса. Тут-то раба Божия за ворот отвели к Шумилову, уже имевшему приказание сопровождать сокольников в Митаву. Взять в Москве человека, который понимал бы в морских торговых судах, было неоткуда, хотели уж посылать за таким человеком в Архангельск, – а тут он и сам пожаловал.

Уразумев, какое занятное путешествие предстоит, Петруха обрадовался – и первым делом сцепился с толмачом Ивашкой. Тот непутем прошелся по его немосковскому выговору – и пошло-поехало…

Виноват ли Петруха, что среди чухны заговорил, путая звонкие и глухие звуки, пуская в ход странные и непонятные слова?..

– Собрался с мыслями? – спросил Шумилов. Ивашка вздохнул – придется каяться…

Он даже не мог объяснить толком, из-за чего на сей раз надулся Петруха Васильев. Не может же быть, чтобы из-за справедливого Ивашкина замечания, что он-де, Петруха, так хорошо по-немецки не смыслит, как толмач Посольского приказа. А больше ни одного гнилого слова Ивашка себе не позволил – кроме, пожалуй, вопроса о том, какой дурак научил Петруху неправильным немецким словам. О том, что в разных немецких княжествах и герцогствах говорят на разный лад, Ивашка знал; знать-то знал, а тут, как на грех, и забыл. А Васильеву много ли надо?

О прочих своих словечках, сказанных без всякой задней мысли и помешавших на обратном пути обсудить увиденное, Ивашка успешно позабыл – но Шумилов знал молодца не первый год…

За обидчивым вологодцем послали Ильича. Тот его и привел, а к той минуте, когда Васильев вошел в комнату Шумилова, Ивашка сидел смирнехонько и только держался левой рукой за левое же ухо.

– Докладывай, Васильев, – приказал подьячий. – Ивашка, садись, записывай.

– Как твоей милости угодно, – с большим достоинством отвечал Петруха. – Либава – городишко невеликий, и порт также мал. Поставлен на косе меж морем и озером, коса – двух верст длиной…

– А ты когда посчитать успел? – удивился Ивашка и тут же съежился, ожидая подзатыльника.

– Вернемся в Москву – получишь батогов, – кислым голосом пообещал Шумилов. – Петруха, сказывай.

– Сказываю. Диво, что там порт поставили. Потому разве, что там рыбаки издавна селились. Место обжитое, торговцы завелись, народ к лодкам привычный. А дурость большая – берег низкий, побережье – чуть не в четверть версты шириной, мелководье – разгружают с лодок, закрытой от ветров гавани нет. А ветры там дуют – летом запад и шалоник, зимой – летник. А дуют постоянно – часа нет, чтоб вода хоть малость не рябила. Когда я в дюны выходил, приметил – всток слабый, а с моря зыбь идет, лишь у самого берега затишье.

– Так и писать? – спросил, не поспевая за Петрухой, Ивашка.

– Погоди писать. Сказывай.

– Без ветра Либава не живет – зимой разве что дней с десяток наберется.

– Откуда сведения? – спросил Шумилов.

– Тамошнего моряка подпоили, – доложил Ивашка. – Он, моряк, сам – немец наполовину, по отцу, на другую половину – не разобрать кто, а лет ему за полсотни, все повидал. Сказывал, при нем Либава еще прусской была, и ее курляндский герцог перенял.

– Либава была прусским городом? – удивился Шумилов. – Ты ничего не переврал?

– Так он толковал. Он еще парнишкой был, когда город курляндскому герцогу отдали.

– Это дело надобно прояснить, – сказал Шумилов. – Ну как у прусского герцога есть на Либаву еще какие-то права? Запиши, Ивашка, особо. Петруха, сказывай далее.

– А зима там гнилая, – продолжал Васильев, поглядывая, не перевирает ли Ивашка его речи. – Снег зимой тает по два-три раза, а бывает, что вместо снега дождь льет. Ближе к весне случаются морозы. А лето там – как у нас на Двине, ни земля, ни море согреться не успевают.

– Это тоже пьяный моряк сказал?

– А как воде согреться, коли ветер не унимается? А ветер такой, что до костей пронизывает, хоть и, сдается, не нашему чета…

– Будет тебе про ветры, – буркнул Шумилов. – Про порт сказывай.

– А порт невелик. Против архангелогородского – с гулькин нос. Раньше – больше был, да песком завалило.

– Именно так, Арсений Петрович, – ответил Ивашка на недоуменный взгляд подьячего. – Моряк при мне плакался, что был-де порт велик, а пришли бродячие пески и чуть ли не все речное устье накрыли. Только то и осталось, что на побережье.

– С чего они вдруг пришли? Вы спросить не догадались? Ну как опять придут?

– Моряки так думают – мачтовый лес виноват. Он там и за дюнами, и вокруг Либавы рос, его стали вырубать, земля этого не любит. Он своими корнями песок держал, его не стало – песок с места сдвинулся. Сказывали, под Мемелем та же беда, там песком дома накрыло, по нему ходить нельзя – засосет, а коли в дом провалишься – оттуда вовеки не выберешься.

Ивашка посмотрел на Петруху с великим подозрением – вдвоем же моряка тормошили, сведения выпытывали, но он как-то очень ловко все, что услыхал, вместе свел. Но старательно записал и про лес, и про Мемель.

– Стало быть, сейчас от Либавы нам проку нет, – подвел итог Шумилов. – Порт мал, стоит в неудобном месте…

– Так ведь выпадают года, в которые гавань вовсе не замерзает. Только в самые сильные морозы, а они там редко случаются. Круглый год суда приставать могут, Арсений Петрович! – воскликнул Ивашка. – Того-то нам и надобно! Это не Рига, где на Двине лед – в аршин! Санным путем в Либаву товар доставлять – и тут же его на суда грузить! Круглый год же! А зимой, по саннику, это быстрее быстрого!..

– Помолчи, Христа ради, не вопи, – сказал на это Шумилов. – Не тебе решать, чего надобно, – на то у государя бояре есть. Коли приговорят – стало, и надобно.

Вот тут Петруха и Ивашка впервые за все время после либавской вылазки переглянулись. И мысль, их объединившая, была одна на двоих: да как же можно браться за дело с таким унылым равнодушием?

– Ивашка, будешь набело писать – укажи, сколько и каких кораблей видели, какой груз они доставили. Посмотреть, сколько в городе домов, не догадались? Про мастерские узнать, про кузни? Эх вы… Васильев, помоги ему. Потом – отдыхайте, мойтесь. Дня через три, через четыре поедете разведывать в Гольдинген. Пошли прочь отсюда.

Они вышли, сильно огорченные – ни за что не похвалил.

А Шумилов начал было писать крученые знаки – да отложил перо и уставился в окошко.

За окошком был солнечный день, но душа и в этом уже не находила радости.

Глава пятая

Соколиный обоз тащился, как вошь по шубе, и шумиловские подчиненные, чтобы совсем от скуки не рехнуться, выпросились на прогулку – коней размять, людей посмотреть, себя показать. Вылазку в Гольдинген и в Виндаву Шумилов на несколько дней отложил, а для конной прогулки велел взять с собой двух местных жителей – чтобы обо всем, что подвернется, расспрашивать. Петруха позвал лодочника, с которым уже научился объясняться, Ивашка – молодого кузнеца, взяли с собой конюха Якушку, стрельцов Никитку Жулева и Митрошку Иванова. Нарядились так, что московские девки бы только ахнули, – в лучшее, пусть митавские голодранцы хоть поглядят, какие такие бывают кафтаны и сапожки.

Митавские голодранцы глядели и втихомолку пересмеивались. Даже детей не принято наряжать столь ярко. А почтенный бюргер, даже если он промышляет вольными художествами, вроде живописи, носит черное, темно-коричневое, темно-синее и освежает свой наряд лишь белым воротничком, завязки которого могут украшаться серебряными кисточками, и белыми манжетами. Девицы и замужние женщины могут носить большие и даже причудливые воротники, белые или плоеные, зимой могут отделывать теплое платье мехом, и это – вся роскошь, которую допускает хороший вкус.

Но прогулка оказалась более долгой, чем позволил Шумилов.

Вернувшись, Ивашка тут же побежал к нему с донесением.

– Арсений Петрович, тут у нас – сам не ведаю, что такое.

– А что? – уныло спросил Шумилов.

Он как раз, по случаю жары сидя босиком, в рубахе, портах и расстегнутом зипуне, читал душеполезную книгу, «Сказание» Авраамия Палицына, о том, как иноки Троице-Сергиеву лавру от ляхов обороняли. И отчасти завидовал тем инокам – умереть на стенах обители от ляшьей пули означало тут же вознестись в рай и встретиться там с теми, кто при жизни был мил и дорог…

– Мы ехали вокруг Митавы и на либавской дороге знакомцев повстречали.

– Я вас к либавской дороге посылал? Я просил за реку выехать – может статься, наших бы встретили.

– Так мы и думали – обогнуть Митаву с востока, а потом – вверх по реке, – бодро соврал Ивашка, в самом начале веселой прогулки напрочь забывший о соколах с соколятниками. – А там, на дороге, знакомый обоз…

– С чего у тебя в Курляндии знакомые обозы вдруг взялись?

– Так уж больно приметные людишки. Поодиночке бы куда ни шло, так они вместе путешествуют. Мы их в Либаве повстречали, только не знали, для чего они морем приплыли. Кто ж знал, что они к герцогу в гости собрались?

– И что за гости?

– Судно, «Три селедки» – ей-богу, Арсений Петрович, так и на заду у него написано! – пришло из Гааги, от голландцев, стало быть. Я голландскую и немецкую речь разбираю, да и вон Петруха не даст соврать. А коли даст – дорого за то возьмет, они, архангелогородские, всякий обман покроют, им бы лишь бы платили!..

– Ивашка!

– Так я и говорю – нет хитрее купца, чем в Архангельске, московский против него – дитя малое. А Петруха уж наловчился…

Ивашка отскочил к двери, потому что Шумилов поднялся с быстротой, свидетельствующей о зубодробительных намерениях.

– С «Трех селедок», батюшка Арсений Петрович, сошли, окромя служителей, девять человек, три бабы и еще девять мартышек! – затараторил Ивашка. – В плетеных клетках! Бабы – две вроде монашек, у них белые платы, черные ряски, третья – молодая девка в штанах… Ты когда-нибудь девку в штанах видывал, Арсений Петрович?

– Тебе бы все про баб. Ну так что случилось?

– На пристани-то ничего особого не случилось, а коли Петруха станет врать – ты ему веры не давай! Он все меня очернить норовит, я знаю! А я всего-то навсего поблизости прогуливался, слушал, о чем моряки толкуют, а они как раз толковали о Либавском порту…

– Так ты про это писал в донесении. И я уж отправить собирался в Друю с Тимофеем и Богданом.

– Писал! Да кто ж знал, что и про тех нехристей с мартышками тоже писать надобно! Слушай, Арсений Петрович, мы их-то неподалеку от Митавы и повстречали. Они ехали целым обозом, баб посадили в колымагу, и откуда-то еще лишний человек взялся, в годах, седат и грузен, рожа – дубленая, корявая. Впереди – их старший со своим дядькой, или кто он ему там. Вот он, тот старший, мне страх как не понравился. Остальные – люди подневольные, видать, из его рук кормятся. А он годами молод, волосом… рудо-желт, что ли, он волосом?

– Мало ли таких на Москве? Волосом он тебе не угодил?

– Да пусть бы хоть зеленые те волосья были! – воскликнул Ивашка. – Не моя печаль! Но, Арсений Петрович, он прежде, чем отдать повеление, в книгу глядит!

– Какую еще книгу?

– У него под короткой епанчой к поясу кожаный мешок подвешен, вот такой, – Ивашка показал руками очертания квадрата со стороной вершков в пять. – И он то и дело оттуда книжищу достает вот такой толщины! И туда глядит, и что-то там вычитывает. Слыханное ли дело – книжку весом в три фунта всюду при себе таскать? На поясе? И не расставаться с ней нигде?! Арсений Петрович! С этой книжищей дело неладно! Книжки-то – сам знаешь, для тайных дел приспосабливают!

– Да что ты так вопишь? – спросил Шумилов. – Мало ли какие дела у тех людей?

– Так Арсений же Петрович! Я за обозом вслед поехал. В Митаве те люди остановились на дворе, где проезжающих привечают. Стали устраиваться, коней выпрягать, меж собой толковать, а я тут же, рядом… Они к курляндскому герцогу едут и много всякого добра к нему везут! И книжку!

– Из Гааги?

– А черт их знает, прости Господи мою душу грешную! Судно пришло из Гааги, нарочно туда за ними ходило. И герцог их ждет. А сами они – ну… тот, старший, с бабой говорил, так я того наречия не ведаю. Не по-французски и даже не по-аглицки. Не по-шведски… хотя по-шведски там двое толковали, тот, седатый, с молодым толстым, я слышал.

– Опиши-ка ты мне сего книжника.

Ивашка уставился на потолок.

– А лет ему двадцать или чуть более, а собой тощ, долговяз, а космы ниже плеч, брит, одни усы, и те какие-то дурацкие. Будто угольком под носом провели…

– Черные, что ли? – спросил Шумилов, записывая на всякий случай.

– Нет, не черные, а вроде моих. А лицо гладкое, оспой не порченное…

– Волосы, говоришь, рудо-желтые?

– Такого слова нет, чтобы этот цвет назвать, – подумав, решил Ивашка. – Руки белые, тонкие, и он ими все время вот этак делает, – Ивашка изобразил, как умел, светскую игру кистью и пальцами, которой кавалер помогает себе выразить мысль при беседе с дамой.

– И как прикажешь сие записать?!

– Арсений Петрович, не злись, Христа ради! Что видел – про то и пою! Он человек не простого звания, не подлой породы! Господин граф! Так вот, книжка. Переплетена в черную кожу, невелика и толста. Читает он ее и скалится. Книга, значит, не про Божественное. Да и вообще он то и дело скалится… помнишь, Арсений Петрович, к нам юродивый Васенька прибился? Вот точно так же! Только у Васьки того зубов не было, а у этого все целы… покамест…

– Да что ты за галиматью несешь!

– Арсений Петрович, он с этой книжкой не расстается! Все время она при нем! Видано ли, чтобы человек при себе такую книжищу таскал! У него и другие есть – так те в сундуке, да еще в ящиках, сказывали, их превеликое множество. А с собой одну эту таскает.

– Ты уверен?

– Уверен, – подумав, сказал Ивашка. – И еще что! С ними едет такой – дородный, одет на иноземный лад, в черное – Арсений Петрович, отчего они все в черном ходят? Наши немцы в слободе попестрее наряжаются… Молчу! Так вот – молодой, или черт его разберет, с такой толстой рожей, я чай – Петрухе ровесник… Он с тем, старшим, толковал да рукой к книге потянулся. А тот – убрал! Не тебе, значит, толсторылому, за мою книгу руками хвататься! Не дал! Вот, стало быть…

Шумилов вздохнул.

– Книжка весьма удобна, чтобы в ней письма прятать. Можно к страницам подклеить, можно в переплете скрыть… – сказал он задумчиво. – Нас такому учили…

– Так и я про то твоей милости толкую! – обрадовавшись, что подьячий наконец понял его, завопил Ивашка. – Книжку хорошо бы того… изъять да убедиться…

– К герцогу, говоришь, едут?

– К герцогу! И, вроде нас, будут ждать в Митаве его распоряжений. Может, тут дождутся. А может, поедут в Гольдинген, или в Виндаву, или куда он велит. Арсений Петрович!

– Нишкни, дурак.

Шумилов задумался. Если этот загадочный долговязый, который скалится невпопад, и впрямь везет тайное письмо, то от кого и кому? Не любовное же – что за любовная переписка между Гаагой и Митавой? Про то, что любовные письма бывают, Шумилов знал из рукописных книжек, переведенных с польского. Это может быть что-то, связанное с крупной торговой сделкой, где речь идет об огромных деньжищах. Скажем, некий купец желает перехватить партию мачтового леса из-под носа у соперника. Но это может быть и послание герцогу о делах политических. Сейчас, когда вокруг Курляндии заваривается знатная каша, самое время слать письма в книжных переплетах.

Герцог Якоб умен и способен сделать свою Курляндию государством чуть ли не богаче самой Франции – тем более что во Франции присосался к казне кардинал Мазарини, а для короля, сказывали, холста на простыни жалеет, король на драных спит. Но в Европе после долгой войны установилось некое равновесие, нарушать его всем боязно, в мире бы хоть малость пожить. И вторжение Якоба в европейскую политику должно быть осторожным и благоразумным. Многое зависит от того, с кем и как он поладит, на чьей стороне окажется. Если Якоб Курляндский хочет дружбы с государем Алексеем Михайловичем так же, как хочет этой дружбы государь, то он становится в Европе посредником при торговле с Россией, и за одно это многие пожелают с ним приятельствовать. Но это – на поверхности; в глубине же могут таиться более вредные желания, связанные с Россией…

Кто из мелких немецких князьков мог бы послать Якобу тайную грамоту? В которой, может статься, всего-то речь о сватовстве – старшей дочери герцога, Луизе-Елизавете, уже десять лет, самое время присматривать жениха. Да и пятилетняя Шарлотта, и трехлетняя Мария-Амалия уже невесты на европейском брачном рынке…

Но сватовство – мелочь, не мелочь другое – в придачу к войне с Польшей начинается война со Швецией, и эти войны ведутся в трех шагах от Митавы. Сейчас Якоб, хотя и числится вассалом польской короны, в сущности, союзник государя – а что, коли его вздумали переманить? Предложили нечто более значительное, чем может предложить государь? Да ту же полнейшую самостоятельность, без оглядки на Польшу! И отправили тайную грамоту не через послов, а совсем уж хитрым способом – через некоего юного графа, которого никто в передаче важных бумаг не заподозрит?

То есть некое государство, состоящее в дружестве со Швецией, желает вмешаться в игру. Франция?..

Польская-то королева Мария-Людовика – француженка знатного рода, и кардинал Мазарини сильно за Польшу держится, для чего-то она ему нужна. Иначе зачем бы эти непристойные брачные игры? Сперва в Париже дождались, чтобы девица состарилась, чуть ли не тридцатипятилетней отдали ее за короля Владислава, от которого русскому царству было немало бед. Она, перебравшись в Варшаву, стала устраивать свой двор на французский лад – да и французов в свите привезла целое войско. А когда восемь лет назад Владислав изволил скончаться, ей бы постриг принять, в зрелых-то годах, а она нового мужа присмотрела. Паны выбрали своим королем Яна-Казимира, двоюродного брата покойника, и тут же эта Мария-Людовика с ним под венцом оказалась. Но Владислав, сказывали, ей большой воли не давал, а Ян-Казимир оказался послабее, и она им вертела как хотела.

А про дружбу французского двора со шведским Шумилов знал доподлинно.

Теперь же, когда Швеция, пользуясь войной между панами и русаками, задумала и себе порядочный кус Польши отщипнуть, кого поддержит хитрый итальянец, засевший в Париже и впавший в блуд, подумать страшно, с самой французской королевой?

– Говоришь, старший? Над всеми? – уточнил Шумилов. – Молод – а старший?

– Сдается, так. Арсений Петрович, твоя милость! Ту книгу надобно добыть и растребушить!

– Нишкни! Тебе волю дай – ты все на свете растребушишь. А тут – только и гляди, как бы не оступиться…

Ивашка покивал – умом он все понимал, а душа просилась в бой.

Когда их, подьячего и простого толмача Посольского приказа, отрядили сопровождать обоз сокольников, оба немного растерялись. Как это – выехать из Москвы, тащиться невесть куда, заниматься невесть чем?

Однако уехать из Москвы обоим было бы полезно.

Ивашка, переводя отчеркнутые подьячим куски из французской газеты, замечтался, спохватился – стемнело. И он, сунув газету за пазуху, побежал домой – чтобы, поужинав, завершить работу и с утра пораньше принести в приказ. Поужинал – а перед рассветом у толмача схватило живот. Когда товарищи бойко бежали к приказному крыльцу, Ивашка лежал на боку скрючась и проклинал стряпуху Феклу, что принесла с торга тухлую зайчатину. Так и открылось, что он таскает работу домой, а это строжайше запрещалось, и нужды нет, что перевести следовало сущую околесицу для государева увеселения. Правила – они и есть правила. Ну как на дворе у толмача случится пожар и сгорит важная бумага? Ну как случится еще какая поруха? И хотя Ивашка был толмачом безотказным, в очередь с прочими ночевал в приказе, ошибок не допускал, но сейчас над его головой сгустились тучи.

Что касается Шумилова, то с ним была сущая беда – затосковал.

Если бы Арсений Петрович заявился в приказ пьяный до изумления, с воплями и пеньем, забрался на стол и сплясал там вприсядку, радостные товарищи перекрестились бы с облегчением: слава те Господи, от сердца отлегло! Но он с каждым днем делался все мрачнее, а в свободные свои дни пропадал на кладбище, у могилы жены. Казалось, сам он все глубже и глубже уходит в землю вслед за своей Аленой Перфильевной, умницей и скромницей, домовитой красавицей, которой Бог за что-то не дал здоровья и века. И близко он никого не подпускал с утешениями, так что родня от него отступилась.

Были бы детки постарше – можно было б их подослать к тятеньке, ухватились бы крошечными ручонками, заговорили бы на свой лад, глядишь, и оттаяло бы окаменевшее от тоски сердце. Но близнецам, рождение которых погубило мать, было чуть более года, они росли в доме деда, шумиловского тестя, где с ними нянчились, как и с царевичами в Верху не нянчатся. Сперва Арсений Петрович к ним хаживал, но всякий раз, как поглядит на своих крошек, еще мрачнее делался, словно не мог им простить, что погубили Алену. И в последние перед отъездом в Курляндию недели он вообще у тестя не показывался.

Это могло бы привести к ссоре, но вовремя подьячий получил явный приказ сопровождать сокольников, а также самого государя тайный приказ – разведать, что деется при герцогском дворе и в каком положении оба порта, Либавский и Виндавский, а также – какие суда строят на Гольдингенской и Виндавской верфях, для какой надобности, по чьему заказу и в каком количестве. Ибо герцог может много чего написать, бумага все стерпит, а вот своими глазами увидать – полезнее всего.

Было, кстати, еще одно поручение – попытаться завербовать несколько моряков, служивших на военных судах. И на сей предмет Шумилов получил достаточные средства.

– Позови Петруху, Ивашка, – сказал он.

Беда была в том, что по-немецки разумели только эти двое, хотя немецкий язык у них различался: Петруха, как выяснилось, говорил на голштинский лад, а Ивашка в Немецкой слободе намастачился объясняться с пруссаками и саксонцами. При этом Петруха понимал аглицкую речь, которая для природного русака хуже китайской грамоты, и умел даже отвечать англичанам так, что они оставались довольны, а Ивашка переводил со шведского и пробовал уже на нем говорить.

Обращаться к Петрухе Ивашка не хотел. И Шумилову пришлось дважды повторить приказание.

Выйдя в горницу, Ивашка нашел там Ильича и хмуро осведомился насчет Петрухи – подьячий-де кличет.

– Опять? – спросил догадливый Ильич.

– Да виноват я, что ли, что он на коне сидит, как собака на заборе?!

– Врать-то зачем? Как может, так и сидит, его бахмат с себя еще ни разу не стряхнул, а вот иные сидят щегольно, да в крапиву при мне летали…

Сделав такое нравоучение, Ильич отложил молитвослов и пошел за Петрухой. Архангелогородский житель ему нравился – не суесловил, уважение показывал, хотя норов имел – не приведи Господь, этот упрямый норов опытный Ильич сразу распознал.

Петруха был найден в обществе молодого лодочника Яна. Они сидели на травке, глядели на реку, беседовали и прекрасно понимали друг друга: для лодочника, местного жителя, немецкий также не был родным, поэтому он, как и Петруха, говорил не очень бойко, без сложных оборотов, и помогал себе руками.

Увидев в окошко, что Петруха приближается, Ивашка пошел к Шумилову и доложил, что товарища доставил. Минуту спустя этот товарищ вошел и безмолвно встал у дверного косяка.

– Что такое? – спросил Шумилов, глядя на Петруху Васильева и на Ивашку. – Опять чего не поделили?

Ответа не было. Они не ссорились, а просто каждый глядел в свою сторону, делая вид, будто другого на свете не существует.

– Ивашка! – Шумилов решил все ж провести розыск. – Твои проказы?

– А что я? Я с ним по-божески! А он на каждое слово – три своих, а сам потом и обижается!

– Стало быть, ты, Петруха!

Васильев покосился на подьячего и промолчал.

– Беда мне с вами, – подвел итог Шумилов. – Слушайте. За тем обозом, который вам повстречался, надо бы присмотреть хорошенько, послушать, о чем толкуют. Там у старшего на поясе кожаный мешок с книгой. Коли вдруг так получится, что мешок останется без пригляда, так взять и принести мне. Переоденьтесь, купите здешнее платье, я заплачу.

– Так это ж надо сделать скрытно, – сказал Ивашка.

– А для чего вы здесь приятелей завели? У них и купите. Они же еще рады будут, что ношеное с рук сбыли за хорошие деньги.

Тут Петруха вдруг улыбнулся.

Ивашка эту улыбку заметил и понял. Лодочник был с Петрухой примерно одного роста, его кафтанишко со штанами ни расставлять, ни ушивать не пришлось бы. А здоровенный кузнец был и в брюхе гораздо шире, и ростом выше, чем Ивашка.

– А коли обувка будет не впору? – спросил он.

– Всему вас надобно учить. Пусть они же добудут вам подходящую обувку. Им за то и деньги будут плочены. Ступайте – и чтоб больше я про ваши склоки не слышал. Поняли?

– Поняли, – вразнобой ответили склочники.

Они вышли, а Шумилов остался в светелке. Его и солнечный день не радовал. Хотя в такую погоду прогуляться по берегу, посмотреть на рыболовов и лодочников – любезное дело. Шумилову казалось, будто сам Господь назло ему вместо пасмурных дней, удобных для сидения в комнатах, посылает солнечные, и оттого мир Божий вокруг представлялся враждебным – да и что это был за мир без единственной родной души?..

Разжившись серыми холщовыми кафтанишками, довольно короткими, такими же портами, а вместо сапог или башмаков – кожаными поршнями, которые обувают поверх онучей, опоясавшись длинными ткаными кушаками с бело-красным узором, нахлобучив здешние шапки, Ивашка с Петрухой подобрали на берегу трухлявое бревно, взвалили его на плечи, для чего пришлось-таки обменяться словами, и поволокли к корчме, где остановился загадочный обоз, с намерением свалить его там и присесть на нем – словно бы отдохнуть, а на деле – осмотреться и, возможно, завести с кем-нибудь разговор.

Возле корчмы было достаточно места, чтобы у длинной коновязи стояло три десятка лошадей, а в длинном сарае, который был под одной с нею крышей, можно было держать и телеги, и сани, и те грузы, что везли путешественники. Митавская корчма была лучше либавской – хороших постояльцев помещали в соседнем с ней доме, там же был садик, где они могли сидеть в хорошую погоду, избавленные от общества добрых митавцев, пьющих пиво летом перед самой корчмой, а осенью, зимой и весной – внутри. Убрана она была достойно, и даже сделал хозяин попытку ее украсить – подвесил к потолку модные в здешних краях украшения из длинных прочных соломин, выдутых яиц и куриных перьев, связанных пучками. Умельцы могли сооружать многоярусные хрупкие украшения в полтора аршина высотой и мастерили их обычно к Рождеству.

Ивашка с Петрухой чуть было снова не сцепились из-за важного решения: идти ли им к корчме, чтобы завести разговоры со служителями и теми шестью молодыми парнями, которых привез в Митаву граф, или же околачиваться у домика в надежде услышать что-то путное от самого графа, его дядьки, седого мужчины, одетого на моряцкий лад, или же молодого и пузатого, который с седым толковал по-шведски.

Ивашка был за то, чтобы идти к корчме, и чудом убедил Петруху – в самом деле, двух дураков с бревном от богатых постояльцев погонят прочь, а в корчме всякому пьющему человеку рады.

Но как раз у выставленных на улицу столов ждала их большая неприятность.

Они не сообразили, что проданная лодочником старая одежонка имела одну особенность: горожане такой не носили. Митавский немец не стал бы опоясываться тканым красно-белым поясом да и холщовых кафтанцев не носил. Лодочник, видать, плохо понял, чего от него хотят, и принес вещи, завалявшиеся в материнском сундуке; может, дедово наследство.

Корчмарь погнал их прочь, крича, что им среди приличной публики не место. Бревно уже лежало на траве – это склочников и погубило, руки у них были свободны. Драка началась не сразу – сперва Петруха шепотом по-русски назвал Ивашку дурнем полоротым и дубиной стоеросовой. Ивашка, пятясь от корчмаря, по-немецки окрестил товарища ублюдком, олухом и дерьмом. Дальше случилось недоразумение – зная, что корчмарь слышит, Ивашка хотел сообщить Петрухе, что он каркает, как ворон черный, вот и накаркал беду. Слово «черный» – то бишь «шварц» – было ему, разумеется, известно, а вот «ворона» он сразу не вспомнил. Петрухе же в Ивашкином шипе послышалось хорошо ему знакомое по архангельским приключениям с драчливыми голштинскими моряками слово «шванц», вовсе непристойное.

Стоило им оказаться за углом, пошли в ход кулаки.

Ивашка даже обрадовался, что наконец может потешить душеньку. Он бился по-московски, это его и подвело – одно дело ударить противника твердым и острым носком сапога, а другое – пальцами, прикрытыми только толстой, но гибкой кожей поршней. Прока от удара не было почти никакого, а итог – Ивашка потратил на него драгоценный миг, и именно этим мигом воспользовался Петруха, которого удар не опрокинул наземь. Ивашка получил мощную затрещину. Падая, он услышал визг.

Так вышло, что он рухнул прямо к ногам двух молодых баб, одетых, как он верно догадался, на монашеский лад.

Он снизу вверх уставился на них, а они – на него.

И по их лицам Ивашка понял, что узнан.

Он был ловок – вскочил сразу и кинулся наутек. Петруха побежал следом.

Поручение Шумилова было загублено навеки.

Остановились драчуны на речном берегу, напротив герцогского замка, который сейчас перестраивали заново. Им уже даже друг на дружку смотреть не хотелось. Ивашка, обычно уверенный в своей невиновности, на сей раз понимал, что – оба хороши. Не сговариваясь, они побрели вверх по течению. И так же, не сговариваясь, четверть часа спустя, вдруг закричали друг дружке:

– Глянь, глянь!

На том берегу замер всадник, одетый на русский лад – в красном нарядном кафтане, в желтых сапожках, в щегольски сбитой набекрень бирюзовой шапке с отворотами, при сабле. Даже издали было видно, что седельце у него легкое и удобное, настоящий арчак, с красной подушкой на лебяжьем пуху, а не здешние жуткие седла, сохранившиеся, должно быть, с древних рыцарских времен. Всадник из-под руки разглядывал дома под черепичными крышами и сады Митавы.

Соколиный обоз наконец-то дотащился до столицы Курляндского герцогства.

Глава шестая

Шатры сокольников, стрельцов и князя Тюфякина были разбиты выше по течению, чем герцогский замок на острове, чуть ли не в версте от него, и немного не доходя до берега протоки – хотя в летнюю жару протока и обмелела, но береженого Бог бережет. Место было неплохое, но немного смущала близость леса – лес подступал к Митаве и к реке почти вплотную. Поэтому Шумилов распорядился охранять шатры и на скорую руку сколоченные навесы для коней едва ли не так, как вооруженные стрельцы берегут Кремль, – с оружием и с перекличкой.

Сильно удивлялись добрые митавцы, слыша ночью протяжные и загадочные голоса:

– Славен город Москва-а-а!.. Славен город Каза-а-ань!.. Славен город Кострома-а-а…

Ивашка с того самого дня, как приехали сокольники, по велению Шумилова проверял дозоры и чуть что – грозился царским гневом. Лето, жара, река манит – окунись на минутку! А пока плещешься – злоумышленник тут как тут.

– Не знаете вы, каково в такую жарищу в приказе сидеть, потом обливаться! – сказал он приятелю своему, сокольнику Трифону, с которым состоял в каком-то запутанном родстве. – Вам-то хорошо, выезжаете с государем, а мы-то в Москве сидим безвылазно. Вас-то государь всех в лицо знает и жалует…

Трифон усмехнулся – сокольники были царскими любимцами, но им же и влетало по первое число, если приключалась хоть малейшая беда с драгоценными птицами. А если кого застанут при птицах пьяным – счастье, коли батогами отделается. Сам Трифон состоял при кречетах с младых ногтей, и отец его, и дед были при ловчих птицах, ему сам Бог велел – да и очень редко брали в сокольники людей со стороны. А отец еще дал сынку правильное имя – человека по имени Трифон государь приметит и будет к нему благосклонен.

Лет сто назад, коли не более, был у государя Ивана Васильевича любимый белый кречет – и во время охоты, спущенный на цаплю, пропал. Сперва царь не волновался – хороший кречет может и шесть верст преследовать добычу, повторяя ставки столько, сколько потребуется. Но нет любимца и нет – царь разгневался, послал на поиски сокольника Трифона Патрикеева. Два дня ездил Патрикеев подмосковными лесами, безуспешно свистя, дуя в вабик и размахивая вабилом – двумя сшитыми вместе голубиными крыльями на длинном шнуре. Но сколько ни крутил он над головой этот несложный снаряд-приманку, кречет не появлялся и не откликался, ниоткуда не доносился звон серебряных колокольцев, подвешенных к его хвосту. На третий день стало ясно – стряслась беда. Патрикеев сошел с коня, встал на колени и принялся молиться своему святому – мученику Трифону. И, помолясь, неожиданно для себя уснул.

Во сне ему явился юноша на белом коне, державший на руке царского кречета – эту крупную, белую в мелких черных крапинах птицу сокольник узнал сразу, и дивно было, что кречет сидит на голой руке, не изодрав ее длинными когтями. Юноша произнес: «Возьми пропавшую птицу, поезжай с Богом к царю и ни о чем не печалься».

Вдруг проснувшись, Патрикеев поднял голову – и увидел неподалеку на сосне пропавшего кречета. Он тут же сманил птицу вниз, отвез к царю и рассказал о чудесной помощи, полученной им от святого мученика Трифона. Иван Васильевич умилился и дозволил Патрикееву поставить на том месте, где было явление святого, часовню во славу святого. Потом там и храм Божий построили. Вокруг храма выросло село Напрудное. А святого Трифона с того времени сокольники почитали своим покровителем и в беде всегда его призывали.

Ивашкиного приятеля и в бумагах-то именовали Тришкой, а с глазу на глаз – так тем более они обращались друг к другу попросту, как привыкли с детства.

– Пройдем отсюда к берегу и берегом – с той стороны вернемся, – предложил Тришка. – Да что ты паришься в зипуне и в сапогах? Разуйся, сложи свое добро у меня в шалаше. Не венчаться, чай, идешь. Да и не доживу я до твоего венчанья.

Сам он был в одной желтой рубахе, подпоясанной красным кушаком, в закатанных по колено лазоревых портах и босой.

– И точно, что не доживешь, – согласился Ивашка. – Кому я, сирота, нужен…

Он с большой охотой разделся и занес зипун с сапогами в шатер под присмотр дремавшего там начального сокольника Федора Игнатьева. Там он задумался – как быть с саблей?

Когда Ивашку отрядили сопровождать Шумилова, ему для пущей важности выдали эту старую и тупую саблю. Он таскал ее на боку сперва с гордостью, потом с тихой ненавистью – проку от нее не предвиделось, прок мог быть от турецкого кинжала, с которым он в Курляндии не расставался, или от пистоли. Чтобы рубиться на саблях – учиться надобно, Ивашку же учили совсем иным делам. Однако Шумилов требовал достойного вида – и Ивашка решил, что босиком и при сабле – получится именно тот вид, который требуется начальству. А если Арсений Петрович вздумает возразить, то уж найдется, что ответить.

Он вышел из шатра беспредельно радостный – разве ж не счастье ощутить босыми ногами шелковую траву? И Тришка, увидев его, так зареготал – аж с подвизгиваньем, с потрясанием кулаками и затем – с нарочитым хватанием за пузо, едва не треснувшее. Сам он был вооружен плетью, заткнутой за пояс. В умелых руках плеть творит чудеса – а Тришка был опытный охотник и наездник, как все сокольники, и этим оружием владел отменно.

В дозоре стояли по двое самые младшие по чину – сокольничьи поддатни, а также стрельцы из тех, что сопровождали обоз с драгоценными подарками. Стрельцы из упрямства не сняли кафтанов, а поддатни, молодые парни, были в одних рубахах и тоже босые. Они маялись бездельем и гоняли здешних мальчишек нездешним словом. Мальчишки не унимались, снова и снова пытались проползти к загадочным шатрам. Кое-кто уже получил плетью по заду.

Убедившись, что никто не удрал к реке купаться, Ивашка с Тришкой пошли к прибрежным кустам. На берегу тоже было место, где стоял, а вернее сказать, сидел караул, – лодочный причал, у которого привязаны три лодки. Любезное дело – сидя в лодке, озирать соколиным взором окрестности. Или же любоваться рекой, замирающими в воздухе стрекозами, проплывающими утками и гусями, играющей рыбой. Река всегда найдет, чем глаз повеселить.

– Стой… – прошептал Тришка и вдруг опустился на корточки. – Да что ты торчишь, как хрен на насесте!..

Ивашка рухнул чуть ли не на четвереньки.

– Слышишь?

– Да…

Кто-то пробирался кустами вдоль берега, негромко выкликая слова на неизвестном языке. Голос был сиплый, на семи ветрах охрипший, прокуренный и пропитый, по одному лишь этому голосу можно было признать бывалого моряка, статочно – даже боцмана, которому в бурю частенько приходилось орать во всю глотку.

– Кто бы это?

– Бес его знает…

– Ты ж языки учил…

– Я немецкий учил, шведский, польский – ну, польский все знают… по-французски разумею – по-письменному, по-голландски чуть… этот – ни черта не разобрать…

– Зовет кого-то, – сообразил Тришка. – Может, бабу?

– А что – может, и бабу! Поучил уму-разуму, она вырвалась, убежала, в кустах прячется, а он кличет: дура, выходи, не бойся, я добрый! Да только что ж это выходит? Что и баба на том же наречии разговаривает?!

Ивашка забеспокоился – черт его знает, кто тут шастает вокруг шатров и какие тайные знаки своими воплями подает. Соколы – птицы драгоценные, и не ворье ли тут перекликается?

– Ты, Трифон Батькович, беги к нашему подьячему, донеси, – сказал он. – А я буду его стеречь. Коли придется – за ним следом пойду. Скажи – пусть помощь присылает. Коли что – будем вора живьем брать.

– Бегу… – и Тришка на корточках поспешил вдоль кустов, помогая себе руками, ни дать ни взять – мартышка, одна из тех, что прибыли в Либаву вместе с хозяином подозрительной испанской книжки.

– Господи, благослови вора имати! – прошептал Ивашка, перекрестился и бесстрашно пополз на четвереньках, сообразуясь с хриплым голосом и пытаясь выделить хоть что-то знакомое из мешанины слогов.

Кусты кончились, он оказался на берегу. Берег, как оно и должно быть на всякой судоходной реке, изобиловал дрянью: тут были осклизлые бревна, доски, черные кучи вонючей мерзости на сером, усыпанном мелкими ракушками песке, в воду уходили хлипкие мостки и причалы. Пахло той особой тухлятиной, какую учуешь только у воды. Тот, кто выкликал непонятные слова, еще скрывался за кустами; он вдруг отчаянно закашлялся; кашель прочистил ему глотку, и из глотки вырвалось совершенно внятное:

– Сакраменто!

После чего незримый крикун забормотал сладострастно:

– Ма белла, ма адорада!.. Изабелла кверида!..

– Ну, точно, за бабой гонится, – проворчал Ивашка. Но в этом еще следовало убедиться – чересчур близко расположились сокольники. Изобразить-то можно что угодно. А пропадут потом дорогие птицы – не то что спиной, головой расплатишься.

Наконец искатель беглой бабы появился на берегу. Это доподлинно был моряк, и, сдается, голландский – в широких черных штанах по колено, в короткой куртке, в черной шляпе; таких Ивашка с Петрухой видели в Либаве. Тяжело ступая по серому песку, хрустя щепками и ракушками, заметно прихрамывая, моряк все более и более приближался к шатрам сокольников.

Ивашка наблюдал за подозрительным гостем, готовый в любую минуту выскочить и повиснуть у него на плечах. Одновременно он прислушивался – не бродит ли в кустах товарищ моряка.

Там сперва было тихо, потом зашебуршало. Ивашка резко повернулся, и тут птичий голос явственно и протяжно выговорил «кхе-ек, кхе-ек, кхе-ек…»

Крик был известный – так кричат, забеспокоившись, кречеты. А поскольку дикие соколы в этих краях не водились, за привезенными же смотрели очень строго, «кхе-ек, кхе-ек» было тайным знаком, который сокольник подавал человеку знающему. То бишь приближался Тришка.

– Пьяк-пьяк-пьяк! – отрывисто выкрикнул Ивашка по-сапсаньи, чтобы приятель шел на голос. И очень скоро Тришка легко хлопнул его по плечу. Ивашка обернулся.

– Да ты целую рать привел.

За Тришкой в кустах виднелись еще три головы в приметных русских шапках. Не зная, какой беды ожидать, сокольник привел своего товарища, также сокольника – Власа Лабутина, а также своего и Власова помощников, сокольничих поддатней Микишку и Терешку.

– Что он? – спросил Тришка.

– Совсем близко подобрался, – ответил Ивашка. – Прикидывается, будто бабу зовет, а сам к шатрам – шасть!

– Ан нет, не прикидывается, – взволнованно зашептал Тришка. – Гляди, гляди…

Моряк забрел по щиколотку в воду и что-то там, в реке, разглядывал.

– Никак утопленница? Спаси и оборони, – Ивашка вдругорядь перекрестился. – Гонял, гонял, в воду загнал, а она возьми да потони?.. Ой, дура-а-а…

– Может, еще жива? Откачать можно? – предположил Тришка. – Ну-ка и мы глянем на ту бабу…

– Он, видать, моряк, а моряки в утопленниках разбираются. Коли не тащит из воды, стало, померла…

– Изабелла, Изабелла, моя голубка, моя птичка, – сказал моряк на чистом голландском языке и распахнул руки, словно бы для объятия. И это уже было понятно.

– Жива… – выдохнул Ивашка.

– По уши в воде сидит, что ли? – удивился Влас.

– Бес ее знает, бабы на все горазды. Птичкой, вишь, назвал…

Моряк вышел на берег, огляделся, нашел островок чистой травы, сел и стянул сперва сапоги, а потом и чулки. Поддернув штаны повыше, он опять полез в темную воду, приговаривая на неизвестном языке ласково и даже просительно.

– Сейчас за косу вытащит, – предсказал Тришка. – Зря мы переполох подняли.

– А коли не зря?

Моряк, раскинув руки, как человек, переходящий ручей по бревнышку, брел по колено в воде, обходя прибитые к берегу осклизлые бревна. Их там было с полдюжины, да еще коряга-выворотень, приплывшая от подмытого где-то в верховьях берега, и все это, сбившись в кучу, громоздилось на расстоянии сажени от узкой полосы мелководья. К этой куче моряк подошел очень осторожно и вновь принялся звать, уже совсем жалостно.

– Баба, видать, с той стороны за бревно уцепилась, – догадался Тришка. – Там уже, поди, глубина, дна не достать. Господи Иисусе, что это он творит?

Подозрительный моряк ни с того ни с сего взялся разгребать кучу почерневшей древесины. Он двумя руками вытянул тонкое бревнышко и пустил его по течению. А другое, толстое и довольно длинное, стал выволакивать на берег, но как выволакивать – бережно, с ласковыми словами, словно бы это бревно было живым человеком.

– Башкой скорбен, что ли? – спросил Ивашка. И тут босая нога моряка на что-то незримое напоролась. Он дернулся, покачнулся, шлепнулся на зад и, сидя по пояс в воде, хрипло заорал по-голландски:

– Стой! Изабелла! Стой, проклятая тварь!

Это Ивашке уже было почти понятно – хотя слова «проклятый» он по-голландски еще не знал.

– Терешка, Микишка, сымайте штаны, бегите, поглядите! – велел он сокольничим поддатням. Но они от волнения не послушались – а забежали в воду прямо в портах чуть не по пояс.

Казалось бы, что страшного в воде, в сажени от берега? Разве что наступишь на острый камень или метнется в лицо шустрая стрекоза, кусаться и царапаться некому. Однако парни заорали так, словно бы сам водяной вцепился им в пятки. При этом оба разом то ли в яму ступили, то ли упали, потеряв при этом шапки, – из воды торчали только два затылка, белобрысый и рыжий.

Моряк еще до того обернулся и, держа бревно одной рукой, другой махал на парней, словно бы отгоняя. Услышав же их вопли, он заорал и сам, на сей раз, кажется, по-голландски.

– Выручать надо, а то он за свою бабу их сейчас со свету сживет, – быстро сказал Ивашка.

Тришка первым сорвался и побежал к реке. Ивашка – следом, придерживая свою никчемную саблю.

Толмач Посольского приказа и сокольник ко многому были готовы – к распухшему лицу утопленницы, к ругани, к кулачной стычке, к явлению голой мокрой бабы тоже были готовы, желательно – без рубахи. Но то, что они увидели, сперва лишило их дара речи.

– Ахти мне… – без голоса прошептал Ивашка и, неожиданно для себя самого, выхватил саблю, стал крестить воздух перед собой, приговаривая: – А ну, прочь пошла, прочь пошла!

– Баба-а?! – ошалев, заорал перепуганный Тришка. – Это тебе – баба?! Сам спи с такой бабой! Да чтоб у тебя других вовек не водилось!

Пятясь, он споткнулся о Микишку и тоже сел в воду. Теперь торчали уже три головы – и мимо Тришкиной в опасной близости пролетело острие сабли.

– Уймись, дурак! – Тришка не придумал ничего лучше, как брызнуть в Ивашкино лицо водой. Тут и оказалось, что доблестный вояка от ужаса зажмурился.

Очередной вопль огласил протоку, моряк заорал уже во всю глотку, и лишь виновница переполоха была совершенно спокойна и нежилась на жарком летнем солнышке.

При иных обстоятельствах ее можно было бы назвать красавицей, похвалить за миролюбивый нрав. Но сейчас – разве что проклясть последними словами, самыми гнилыми, какие только есть в русском языке. Потому что это была огромная, двух саженей в длину, пятнистая змея, свернувшаяся на бревне и разве что чуть приподнявшая точеную головку, чересчур маленькую для тела толщиной чуть ли не в мужское бедро.

– Назад, все назад! – закричал Тришка, вставая. – Назад, пока не бросилась! Ивашка, секи ее в капусту!

Ивашка, поняв, что в лицо ему попала всего лишь вода, а не мокрый и холодный змеиный хвост, опомнился, более того – в нем ожили те немногие голландские слова, числом несколько сотен, которые он знал и не путал с немецкими.

– Ты кто такой? – спросил он моряка, выставив перед собой саблю.

– Я Петер Палфейн. Привез животных для герцогского зверинца. Эта гадина убежала в реку, – ответил моряк, выговаривая слова очень отчетливо, что выдавало человека бывалого: когда говоришь с иноземцами, нельзя частить и выражаться витиевато.

Ивашка хотел спросить, неужто гадина до того ручная, что моряк в одиночку бесстрашно собрался вытаскивать ее из воды. Но на голландском он столько слов не знал – пришлось перейти на немецкий, произнося слова медленно и очень внятно. Моряк его понял и объяснил: гадина сейчас не опасна, потому что в реке кого-то изловила и съела. Когда она сыта – на людей не бросается.

– А если бросается?

– Обвивает кольцами и душит. Зацепится хвостом, три кольца намотает – и стискивает. Лошади кости ломает.

– Матушка Пресвятая Богородица… – по-русски пробормотал Ивашка. – А вы, сударь, как поняли, что змея сыта?

– А вы на нее посмотрите. Вот сюда…

В аршине от головы тело утолщалось – там, внутри, был кто-то, кого пятнистая тварь проглотила, и судя по величине утолщения – не иначе, утка.

– Ей этого хватит?

– На две недели, – и моряк, развернувшись к Ивашке спиной, опять потянул на себя бревно.

– Зачем вы это делаете?

– Чтобы вытащить ее на берег. Если она уплывет, то я ее в воде не поймаю. Плавает очень быстро. А на суше поймаю.

– И куда запрете? У вас с собой клетка?

– Зачем мне клетка? Не нужна мне клетка… – И моряк опять запричитал на неизвестном языке, словно бы уговаривая гадину лежать спокойно и не прыгать с бревна. Ивашке доводилось вот этак уговаривать одну упорную вдовушку – и ведь уговорил.

– Что это за наречие? – спросил Ивашка.

– Испанское. Ее привезли на испанском корабле, она понимает по-испански.

Змея зашевелилась. Моряк встал как вкопанный.

– Уйдет в воду, – сказал Ивашка.

– Молчи…

Видя, что Ивашка уже не пугается, а о чем-то сговаривается с моряком, сокольники стали потихоньку выбираться на берег. Там уже стояли те, без кого вполне можно было обойтись, – мальчишки. Тришка замахнулся плетью – они отбежали.

Ивашка меж тем совсем осмелел. Он никогда не был трусом – да и мало найдется смельчаков, что сохранили бы хладнокровие при виде двухсаженной змеищи. И в руке у него была сабля, которой он всегда мог снести гадине голову (о том, что сабля уж года три как не точена, он совершенно не подумал).

– Я помогу вам, – сказал Ивашка, забрел в реку поглубже и ухватился левой рукой снизу за другой конец бревна, на котором устроилась змея.

– А теперь – быстро! – поняв его маневр, приказал моряк и взялся за свой край двумя руками.

До берега оставалось совсем немного, моряк пятился шустро и ловко, Ивашка подпихивал бревно. Змея ехала – что тебе боярыня в колымаге.

Им повезло – пятнистая гадина, пообедав, стала ленива и равнодушна. Пока бревно тащили на берег, Ивашка осознал, что тварь весит не менее трех пудов, и уже ломал голову – как моряк ее потащит, не в охапке же.

Все оказалось очень просто – моряк опустился на корточки, приподнял толстое змеиное тулово и накинул себе на шею. Выпрямился – змея висела на нем, не выражая недовольства. Он умостил добычу так, чтобы толстое место легло как раз на плечо, подобрал хвост, перекинул через руку и всем видом показал, что собрался прочь, вот только подхватит сапоги.

– Э, нет, врешь, – сказал Ивашка. – Братцы, этакое диво нужно доставить к подьячему, пусть полюбуется. Окружайте старика.

Затем он перешел на немецкий.

– Вы, сударь, на нашу землю вторглись, нам эту землю сам герцог отвел. Я должен отвести вас к своему командиру!

– Вместе с Изабеллой?

– Да, сударь. Микишка, возьми его сапоги!

Образовалось целое шествие – впереди Ивашка с обнаженной саблей, за ним моряк Петер Палфейн с тяжеленной гадиной на шее, за Палфейном, на безопасном расстоянии, – Микишка с моряцкими сапогами, за Микишкой – Тришка и Терешка, и все – перемазанные в свисавшей ошметками тине. Сзади следовали ребятишки, пока их не заметил и не отпугнул дозор.

Менее всего думал Шумилов увидеть в своем жилище заморскую змею. Однако пришлось. Моряка привели в горницу, и Ивашка вкратце доложил о событии.

– И на кой нам это чудище? – хмуро спросил Шумилов. – Гони его в шею.

– Арсений Петрович, он – моряк, всюду побывал, а велено искать моряков и нанимать их на службу, – напомнил Ивашка.

– Да по нему уже впору панихиду служить.

– Зато опытный. И гоняться за ним не надо – сам пожаловал. И, Арсений Петрович, он других приведет, – додумался Ивашка. – Лиха беда начало.

Шумилов посмотрел на гостя со змеей так, словно хлебнул прокисшего и уже с плесенью кваса.

– Кто вы, сударь? – спросил по-немецки. – И отчего вы носите по Митаве это животное?

– Я Петер Палфейн, змея – моя собственная, куплена у испанских моряков. Граф ван Тенгберген уговорился со мной, что я доставлю змею его высочеству герцогу Курляндскому, а также девять обезьян.

Шумилов строго посмотрел на Ивашку.

– Не было обезьян! – по-русски закричал толмач. – Ни единой! И где они – не ведаю! Я за обезьян не ответчик!

Пятнистая гадина, равнодушно свисавшая с моряцкой шеи, вдруг подняла голову, да так, что ее морда оказалась наравне с лицом Шумилова. Высунулся и замелькал раздвоенный черный язычок.

– Изабелла! – грозно сказал моряк. – Изабелла, это свои, не тронь!

Но змея, не шелохнувшись, продолжала разглядывать подьячего.

– Проклятая гадина понимает только по-испански, – объяснил моряк, – но я по-испански почти не говорю, так… немного слов, нужных для ремесла… Но свое имя она услышала и что-то поняла!

– А где у нее уши? – полюбопытствовал Шумилов, разглядывая изящную головку.

– Уши? – похоже, моряк никогда об этом не задумывался.

Шумилов протянул руку и погладил гадину. Потом он осторожно ощупал змеиную голову в том месте, где полагалось бы быть ушам. Ивашка, видя это, попятился, а набившиеся в горницу сокольники – те и вовсе вжались в стенку.

– Сдается, эта тварь не имеет ушей, – задумчиво сообщил Шумилов по-русски. – И с ней что по-гишпански, что по-турецки говорить – один прок. Ну, молодцы, за службу – благодарю, ступайте себе с Богом. Да отмойтесь от тины, глядеть на вас страшно. Ты, Ивашка, останься.

Сокольники вразнобой поклонились и вышли, хотя со змеей они уже освоились и страх как хотели узнать о ней поболее.

Шумилов посмотрел на моряка со вселенской скорбью во взоре и опять перешел на немецкий.

– Господин Палфейн, давно ли вы стали моряком и где служили?

– С детства, сударь. Я был мальчиком, когда мы прогнали испанцев в первый раз и думали, что наступил земной рай. Тогда у нас уже была Ост-Индская компания, мой старший брат пошел служить на «Минерву» и взял меня с собой. Когда опять началась война с испанцами, я был уже опытным матросом. Я пошел в Вест-Индскую компанию! Я побывал в Гвиане, в Малакке, на Цейлоне! У мавританских берегов на нас напали черные пираты – эфиопы или не эфиопы, Люцифер их разберет. Я был дважды ранен, копьем и саблей, меня чуть живого привезли в Амстердам. Больше капитаны не хотели меня брать, я стал неуклюж, как старая баба… Вот я и нашел себе ремесло – возить всякую диковинную живность. Есть купцы, которые торгуют обезьянами и попугаями. Я на попутном судне добираюсь до испанских портов, где этой живности хватает, покупаю, морем везу в Голландию, или в Ганноверское княжество, или в Шлезвигское, – видя, что его слушают очень внимательно, рассказывал моряк. – Когда я узнал, что граф ван Тенгберген ищет животных для зверинца курляндского герцога, я сразу пошел к нему и предложил свои услуги. Потом мы получили письмо от его высочества. Герцог пожелал иметь крокодила, черепах, зеленых мартышек и непременно питона. Крокодила я даже не стал искать – сразу сказал, что это невозможно. Черепаху мне раздобыли, но она подохла. А питон оказался живучий – мою Изабеллу везли из самой Африки и кормили корабельными крысами, а она, красавица, превосходно себя чувствует. Вот только надо раздобыть для нее большую корягу – эти гады любят свешиваться с веток…

Ивашка, слушая, наконец сообразил, где он видел Палфейна – в свите того путешественника, что прибыл на флейте «Три селедки» и не расставался с толстой книгой в черном переплете. И тут же в голове зародилась отчаянная затея. Вот кто помог бы раздобыть книгу!

– Но мне странствия с обезьянами уже осточертели. Это – последнее, – тут Палфейн вздохнул: мало радости признаваться в том, что одолели старческие недуги.

– Вы уже решили, где будете жить и чем заниматься? – осведомился Шумилов.

– Я думал, сдав обезьян и змею смотрителям герцогского зверинца, ехать в Гольдинген, – сказал Палфейн. – Там у меня племянник на верфи, пожил бы у племянника, он парусный мастер. Может, устроился бы там, при верфях много народу кормится, а я странствовать устал. Там наши мастера строят флейты – так и я бы пригодился. Никто не построит флейт лучше голландца! Якоря куют лучше всех шведы, столяра ищи в Померании, а судно должен делать голландец – от того часа, когда в док принесут первое бревно для стапелей, и до того, как в спущенном на воду флейте установят мачты и прорубят порты для пушек.

– Вам уж доводилось работать на верфи? – спросил Шумилов.

– А кому не доводилось? Я ногу сломал, год на берегу просидел, шил паруса, помогал резчику фигур, резал чешую на морских девах, узоры, что попроще, волосы и бороды. Все знаю, что должен знать матрос. Умею обращаться с астролябией, умею читать карту, умею даже начертить портулан…

– А если бы я вас позвал к себе на службу, много бы вы запросили в год? – спросил Шумилов.

– А чем служить-то?

– Головой служить. Учить молодых моряков и корабелов.

Палфейн хмыкнул – и вдруг широко улыбнулся.

– У московитов я еще не бывал! А о деньгах сговоримся!

– Избавьтесь от Изабеллы и от обезьян, – приказал Шумилов. – Тогда придете ко мне. Я отправлю вас далее – к людям, которым вы будете служить.

– А задаток? – спросил моряк.

– Вот задаток, – ни мгновения не колеблясь, отвечал Шумилов.

В Курляндии, хотя она боролась за право стать самостоятельным государством, уйти из-под формальной власти Речи Посполитой и заключить союз с Россией, все еще имели хождение польские деньги – крупные монеты хорошей чеканки. Шумилов достал из кошеля два серебряных талера с портретом короля Яна Казимира, около вершка в поперечнике, и вручил Палфейну. Моряк неодобрительно посмотрел на королевский профиль – с узеньким лбом и нечеловечески мощной нижней челюстью.

– Благодарю. Считайте, что наняли старого морехода, – сказал Палфейн, пряча деньги в старый замшевый кошель. – А теперь отпустите нас с Изабеллой. Посажу ее обратно в корзину.

– Да, ступайте, герр Палфейн. Мы еще увидимся и в Митаве, и, может статься, в Гольдингене. Мои служители будут вас навещать, а вы понемногу начнете учить одного из них. Он тоже моряк, но с севера.

– Как прикажете, сударь. Пусть приходит!

С тем Палфейн и отбыл, неся на плечах равнодушного удава.

– Арсений Петрович, как же ты змею эту чертову гладить не побоялся? – спросил Ивашка. – Она ж наброситься могла и удавить!

– А я, Ивашка, мало чего в сей бренной юдоли боюсь, – отвечал подьячий. – Теперь-то уж чего бояться? Когда самое дурное, что лишь могло со мной быть, уж случилось?

– Так она холодная же, мокрая, гадкая… – пробормотал Ивашка.

– Ничуть. Не холоднее человеческой руки.

– Арсений Петрович! – видя, что подьячий вновь впадает в хандру, завопил Ивашка. – Главное-то еще не сказал! Этот змееносец ведь на «Трех селедках» приплыл! Его тот нехристь привез, что всякое свое слово, прежде чем сказать, в книжке вычитывает! Так, может?.. А?.. Книжку-то?! А?..

– Нишкни, – тусклым голосом приказал подьячий.

– Эх…

Шумилов молчал довольно долго.

– Своди его в корчму, Ивашка, – наконец распорядился он. – Выпейте там во здравие гадины, что ли. Да пусть бы рассказал про того, с книжкой. Может, чего и поймем. А теперь поди прочь.

Ивашка только того и ждал.

Он нагнал моряка и впрямь возле корчмы.

– Господин Палфейн, я вам помог вытащить змею из воды, я вас господину Шумилову представил, вы благодаря мне новую службу нашли, и очень хорошую, московиты много платят толковым иноземцам, – по-немецки сказал Ивашка. – Не угодно ли меня отблагодарить?

– Мы не сговаривались, что ты, парень, мне будешь услуги оказывать, а я тебя – благодарить, – отвечал Палфейн.

– Не сговаривались, – подтвердил Ивашка, – так ведь я могу и кого другого привести к господину Шумилову, помоложе и побойчее. А мне от господина Палфейна не деньги нужны.

– А что, если не деньги?

– Помочь в одном дельце. Оно, дельце, простое, да только хочется поскорее с ним покончить. Если вы, сударь, мне поможете, то мы в расчете. И я еще за вас замолвлю словечко. Мое слово тоже кое-что значит! А сейчас позвольте угостить стаканом вина. Для будущего дружества!

Глава седьмая

Дениза и Анриэтта уже давно позабыли, что такое дамская пугливость. Они могли взвизгнуть от неожиданности – не более того. Вещи, пугающие обычных женщин, вызывали у них или скуку, или брезгливость, или желание решительно покончить с безобразием. Когда имеешь при себе оружие, когда уже приходилось защищать этим оружием свою жизнь, то достаешь нож или тяжелую пистоль почти без колебаний; достав, тут же пускаешь в ход, как научил один умный человек: если ты, бестолковая женщина, будешь своим ножиком размахивать, то испугать – не испугаешь, а отнимут запросто, так же поступят и с пистолью.

Увидев у своих ног дерущихся бородатых мужчин, бегинки завизжали – эти двое вывалились на дорожку внезапно, словно прошибли незримую бумажную стенку, расписанную митавским пейзажем. Но у них в жизни были и более опасные обстоятельства, чем пьяная драка. Еще совсем девочками они побывали на войне, обе были ранены, обе скрывались от врага, и обе рисковали жизнью, чтобы похоронить тела мужчины и ребенка – мужа и крошечного сына Анриэтты.

Анриэтта увидела запрокинутое мужское лицо. Это лицо должно было выражать ярость – а на нем отразились вдруг удивление и страх. Мужское объятие распалось, драчуны вскочили и кинулись наутек.

– Это он, – сказала Анриэтта. – Помнишь, в Либаве? Тот, что хотел утащить ящик с графскими бриллиантами?

– И второй тоже, – согласилась Дениза. – Вот это встреча.

– Значит, они поехали следом за нами…

– И заметь – они переоделись здешними крестьянами.

– Но если они подрались – значит, что-то делили?

– Немедленно к графу, – решила Дениза. – Может, они что-то стянули, а он еще не заметил пропажи. Ты узнаешь этих двоих в толпе?

– Узнаю, конечно, хотя бородатые мужчины…

– Все на одно лицо?..

– Нет, но у этих бороды закрывают даже щеки и не имеют пристойной формы. Какие-то дикари с острова Борнео.

Модная борода должна иметь вид клинышка и не торчать во все стороны, как растрепанный веник, – вот что хотела сказать Анриэтта. И Дениза ее поняла, хотя отлично знала по гравюрам, что дикие мужчины на Борнео растительность на лице имеют очень скромную.

* * *

Граф был обнаружен за корчмой, на огороде, с неизменным «Дон Кихотом» в руках. Он даже, кажется, не читал, а смотрел на знакомые страницы с вечной своей улыбкой. Там же, на огороде, обреталась Дюллегрит – сидела с дочкой корчмаря на лавочке, и обе, поглядывая на графа, перешептывались и смеялись.

Узнав новость, граф забеспокоился, пошел вместе с бегинками искать танцовщиков и лоцмана с поваром. Проверили свое имущество – пропаж не нашли. Однако повар проявил живейшее любопытство – очень боялся, что у него стянут какие-то особенные сковородки и отличные кухонные ножи из Золингена. Он стал на дурном французском выпытывать у Денизы подробности этой истории.

– Я рассказала все, что знала, господин Аррибо, – в конце концов возмутилась Дениза. – Больше, чем знаю, я сказать не могу!

– И они точно не произнесли при вас ни единого слова, сударыня?

– Нет! Ни единого!

Все подопечные графа собрались у больших дверей корчмы и обсуждали несостоявшееся воровство, когда подъехал молодой всадник в кожаном камзоле, высоких сапогах и черной шляпе с очень высокой тульей и без пера.

– Мне нужен граф ван Тенгберген, – сказал он. – Спешное дело.

– Это я, – граф вышел вперед.

– От его высочества, – всадник достал из-за пазухи письмо, вручил и, кивнув, уехал рысью.

Граф вскрыл конверт, прочитал и улыбнулся.

– Все меняется! Господин герцог зовет нас в Гольдинген! – сообщил он радостно. – Это такой милый городок – то есть сейчас он вам покажется крошечным и скромным, но у него великое будущее. Мне кажется, его высочество хочет перенести туда столицу. Собирайтесь, господа. И вы, прекрасные дамы…

– Нас ждать не придется, – сказала Дениза и поспешила увести Анриэтту. По лицу подруги она поняла – чем ближе встреча с герцогом, тем неспокойнее на душе.

– Дюллегрит, пойди помоги дамам, – велел сестре Длинный Ваппер.

Девушка кивнула и побежала догонять бегинок.

Полчаса спустя они вернулись к корчме. Там уже стояли подводы и неуклюжий экипаж. Возле экипажа ждал поэтический повар Арне Аррибо. Теперь, чем ближе была встреча с герцогом, тем больше он жался к дамам.

– Я страшно волнуюсь, – жалобно сказал он. – Что, если поэма не понравится его высочеству? А я в нее всю душу вложил! Сударыни мои, окажите покровительство! А я умею быть благодарным! Хотите, я научу вас готовить маску на лицо из сырого мяса, после которой кожа – как у младенца?

– А вы поезжайте с нами в экипаже, – пригласила Анриэтта, которой вовсе не хотелось терпеть Дюллегрит. Девчонка вроде бы и молчала, но ее присутствие было неприятно. А толстый веселый повар мог позабавить в дороге всякими смешными кулинарными историями.

– С превеликой охотой, мои сударыни! Скажу только братцу.

Братец, малость выпивший лоцман Андерс Ведель, помогал грузить на телегу два своих сундучка. Повар побежал к нему – и, глядя на бегущего толстяка, Дениза не смогла удержаться от смеха.

– А ведь если бы он отощал фунтов на тридцать, то был бы очень хорош собой, – заметила Анриэтта. – Ты посмотри – волосы у него совсем золотые и вьются. И он не стар – ему лет тридцать, наверно.

– Да как отощать при его ремесле?

– Ну, положим, я знаю способ…

– Если он сумеет угодить герцогу и останется при нем, то найдет себе в Гольдингене подходящую невесту, и уж она с него сгонит жирок. Но ты права – он может нравиться…

Все-таки пришлось взять в экипаж Дюллегрит. Девчонка тоже беспокоилась – ей хотелось своими плясками угодить герцогу, но во время плавания танцовщики не могли заниматься, по дороге в Митаву тоже, им удалось лишь несколько раз повторить свои танцы за корчмой, и то – кое-как, в обычной одежде.

Наконец обоз, возглавляемый графом, двинулся в путь.

* * *

Гольдинген, любимый городок герцога Якоба, где он и родился, и крестился, и венчался, был примерно в двадцати немецких милях от Митавы, что составляло около двадцати восьми лье. Для всадника – не столь уж великое расстояние, но экипаж тащится медленно, и запряженные мелкими местными лошадками телеги – также. Дорога заняла три дня.

За такой срок Анриэтта совсем подружилась с поэтическим поваром. Он оказался приятным и услужливым попутчиком, умел позабавить, а когда он впадал в ужас при мысли не угодить герцогу, смеялась даже Дениза, а уж Дюллегрит взвизгивала от хохота.

– Я слышал, сударыня, как вы говорите по-испански с господином графом, – сказал Денизе Аррибо. – Завидую я вам! Знать испанский язык! Если бы я говорил по-испански, то поехал бы в Мадрид или в Толедо, у меня и рекомендательные письма были бы. Мечтаю побывать и в Испании, и в Италии, попробовать, что там стряпают. Я ведь и в Англии два года прожил, там я научился готовить леденцы из апельсиновых косточек, разноцветный марципан, засахаренные апельсины с мармеладной начинкой. Наверно, ни один народ так не любит сладкое, как англичане…

Тут он резко замолчал и очень внимательно посмотрел на дам.

Они не могли ему сказать, что не желают вспоминать про Англию, они даже не попытались переменить тему разговора, но повар оказался догадлив – опущенные глаза сказали ему больше, чем длинная речь.

– Так что я направил стопы к курляндскому двору, сударыни, потому что по-немецки я отлично изъясняюсь. Но Испания!.. Какие там поэты!..

– Но ведь выучить испанский несложно, – сказала Дениза. – Вы знаете латынь, а испанский куда легче. Если бы мы могли догадаться, что встретим вас, то взяли бы вам в Антверпене, в «Офисине Плантиниане», испанский лексикон.

– Лексикон у меня есть. Я даже грамматикой разжился. Но вот что мне пришло на ум – я бы легче усвоил этот благородный язык, если бы у меня была книжка – роман, или сборник пьес, или хоть новеллы. Видите ли, сударыни, я странный человек, я люблю учиться…

– Постойте! Испанскую книгу мы вам можем дать! – воскликнула Анриэтта. – Именно она вам нужна. Мы ее уже прочитали. Сестрица, куда мы сунули «Хромого Беса»?

– Сейчас, сейчас… – Дениза тоже была рада услужить потешному повару. – Только это книжка графа ван Тенгбергена. Поговорите с ним – если книжка вам понравится, он уступит. Анриэтта права – тому, кто собирается в Мадрид, она очень полезна – там множество всяких подробностей испанской жизни. Если только вас не смутит чертовщина…

– Там чертовщина? – повар выставил перед собой две фиги и потыкал ими в воздух – хорошо, что не в собеседниц.

– И очень смешная, – подтвердила Анриэтта. – Книжка невелика. Если каждый вечер читать по две-три страницы, то месяца за два вы справитесь. И сами не заметите, как заговорите на очень изысканном испанском языке.

– А позволено ли целовать бегинкам их нежные белые ручки? – взяв книгу, осведомился Аррибо. – Я не светский кавалер, вы уж простите, сударыни, галантностям не обучен, как еще благодарить – не знаю… Да нет же, знаю!

И он сам себе зааплодировал.

– Я вам выписки из своих тетрадей сделаю! Там у меня снадобья на все случаи жизни! Про лечебные свойства всякой капусты и любого сельдерея!

– А ручки поцеловать? Не увиливайте, не увиливайте! – закричала Анриэтта.

Дениза с благодарностью посмотрела на повара – ему удалось разогнать хандру ее подруги.

Гольдинген оказался крошечным немецким городком, выросшим в незапамятные времена вокруг рыцарского замка. Замок стоял на правом берегу реки Виндау, возле брода, на холме, в очень любопытном месте, которое показывали всем приезжающим. Реку пересекал невиданной ширины водопад, не слишком высокий, и по нему можно было перебежать на другой берег, если наловчиться и перепрыгивать те борозды, что прогрызла в камне вода. Этот водопад был протяженностью чуть ли не в восемьсот футов, или в сто двадцать туазов, как привыкли мерить расстояния на французский лад Анриэтта и Дениза. Граф, подъезжавший к окошку экипажа, развлекал бегинок всякими историями о водопаде – хвалился, например, что сам видел, как весной, когда вода поднимается и лосось идет на нерест, здоровенные рыбины вспрыгивают на каменную стенку, а рыбаки ловят их голыми руками.

– Но его высочество придумал ставить на водопаде особые корзины. Рыба, прыгая, попадает в них, и за ночь оттуда вынимают сотню лососей, – рассказывал он.

Въехав в Гольдинген, бегинки с любопытством разглядывали одноэтажные деревянные дома и дивились: все это мало походило на бывшую и будущую столицу Курляндии.

Чтобы попасть к замковым воротам, нужно было выехать на берег Виндау, в которую впадала узенькая, но быстрая и шумная речка Алексфлусс, перегороженная плотиной, а за плотиной были подъемный мост и надвратная башня. За мостом начинался форбург, а посреди форбурга уже стоял старый замок.

– Видите водяную мельницу? Там делают порох, но его высочество хочет производить на ней собственную бумагу. До сих пор в Курляндии ничего подобного не было! Для этого плотину нарочно укрепили и сделали повыше. Вода теперь падает с высоты в четырнадцать футов и вертит колесо. А своя бумага – это свои дешевые книги, свои типографии, не хуже, чем в Антверпене…

– А там что копают? – перебила Анриэтта, чтобы граф не принялся петь дифирамбы науке и литературе.

– Там начали углублять и расширять Виндау. Герцог хочет, чтобы она была судоходной до Жемайтии.

Копали, строили, возили телеги с лесом, камнем и кирпичами по всей Курляндии. По дороге от Либавы до Митавы и от Митавы до Гольдингена бегинки всюду видели работу. Собственно, трудилась вся Европа – заново строились германские княжества, приходила в себя после Фронды Франция.

Гольдингенский замок также оказался невелик, без архитектурных излишеств, того простого образца, который путешественники, вернувшиеся с Востока, могли бы сравнить с караван-сараем, – каменный квадрат со стороной в тридцать туазов, с башнями по углам. Толстые доломитовые стены издали казались белыми, вблизи – сероватыми. Его окружал довольно большой двор со службами, казармой, конюшней, хлевами – форбург, также обнесенный высокой каменной стеной, и со стороны реки стена словно вырастала из воды. Со стороны суши стена была усилена еще и земляными укреплениями с пятью бастионами.

– А пушки на бастионах здешней работы, отлиты в мастерских его высочества, – радостно сообщил граф.

* * *

Предупрежденный о приезде бегинок, герцог распорядился принять их в замке, но представить путешественниц граф собирался вечером, во время приема. У них было время отдохнуть с дороги и убраться. Делать модные прически они не стали, поскольку волосы все равно были полностью закрыты покрывалами, но Анриэтта чуточку набелилась и нарумянилась, смазала особым бальзамом губы, чтобы они были ярче. Кроме того, бегинки изящно обулись и надушились. Для первой встречи больше не требовалось.

Рекомендательные письма к герцогу Мазарини раздобыл прекрасные – из Рима, из канцелярии самого Папы, а также от знакомцев герцога из Ростока, где Якоб учился, и из Лейпцига, где постигал кораблестроение. Лично обращаться к Якобу он не стал, хотя они во время путешествия курляндца во Францию и свели знакомство. Герцог не должен был знать, что Мазарини и бегинки как-то связаны между собой. Это сильно помешало бы им выполнить задание.

Хотя герцог был лютеранином, но прежде показывал свою верность польскому королю тем, что покровительствовал местным католикам и даже построил для них в Гольдингене церковь Святой Троицы. И в Курляндии нередки были случаи, когда немецкие землевладельцы, женясь на польских красавицах, переходили в католичество. Случались забавные истории – когда Иоганн Ульрих фон Шверин, властитель Алшвангена, что в четырех немецких милях к западу от Гольдингена, взяв в жены Барбару Конарску, не только сам сменил веру, но и всех подданных заставил; мало того – велел земледельцам одеваться на польский лад. Это было более тридцати лет назад, мода прижилась, и жителей Алшвангена всюду узнавали по ярким юбкам, платкам и кафтанам.

За полчаса до назначенного времени в северном крыле замка, в Корабельном зале (он был еще не полностью убран картинами с изображением лучших герцогских кораблей, ну так и флот еще не весь был построен), собрались путешественники. Вид у них был похоронный – все в черном, даже Дюллегрит. Для такого случая она была в юбке и даже завила волосы – хотя Анриэтте показалось, что это шиньон.

– Такую компанию прогнали бы из Лувра, велев отправляться на ближайшее кладбище, – шепнула Денизе Анриэтта. – Клянусь, если бы не наши покрывала, мы были бы как сборище гостей с того света.

В другом конце зала стояли музыканты его высочества – восемь человек. Граф уже рассказал, что герцог с супругой обожают музыку, и Анриэтта, почти равнодушная к сладостным звукам, заранее тосковала при мысли, что придется вести речи обо всех этих скрипках и лютнях. Как всякая юная дама, которую готовили к придворной жизни, она была обучена и пению, и игре на клавесине, но не пела уже очень давно – это был ее способ соблюдать траур.

Там же, в Корабельном зале, были дамы и кавалеры, составлявшие обычное общество герцогини, – общество герцога приглашать на прием было бы смешно: кроме своих прямых подчиненных он чаще беседовал с моряками, иностранцами, приехавшими предлагать свои услуги, мастерами на фабриках, голландскими архитекторами и огородниками, французскими художниками, немецкими докторами.

Герцогские пажи встали у дверей с гордым видом, за ними явился распорядитель, пробежал вдоль строя путешественников, одних поставил вперед, другим велел отступить назад и сам занял место перед ними, пожирая глазами распахнутую двустворчатую дверь. Рядом был граф ван Тенгберген, хорошенький, как архангел Гавриил на картине, с завитыми волосами и счастливой улыбкой.

Вошли герцог Якоб и герцогиня Луиза-Шарлотта.

Дениза, кланяясь, смотрела на герцогиню – эта сорокалетняя женщина была для бегинок главной помехой в деле.

Герцог взял в жены дочь покойного курфюрста Бранденбургского Георга-Вильгельма и сестру нынешнего курфюрста Бранденбургского Фридриха-Вильгельма, правителя с железной волей, способного сделать из молодцов, по двадцать лет состоявших в разбойничьих шайках, добропорядочных граждан. Его земли опустошила Тридцатилетняя война, но он звал к себе всех, кто не боялся работы, заводил мануфактуры и фабрики, торговые дома, чуть ли не заново собирал сильную армию. Союз с Фридрихом-Вильгельмом был герцогу Якобу и полезен, и приятен – оба стали заботливыми хозяевами на своих землях, помогали друг другу советами, ощущали себя едва ли не братьями. Видимо, этому очень способствовала Луиза-Шарлотта, и, значит, ее семейная жизнь с Якобом оказалась удачной. Это Денизу не радовало – трудно подбить на грех мужа, для которого жена – и мать его детей, и помощница, и залог политического союза. Даже если она уже не молода. Насколько Дениза знала, Луиза-Шарлотта вышла замуж в двадцать восемь лет, и теперь ей, выходит, под сорок.

Герцогиня имела высокий открытый лоб, который она даже не пыталась прикрыть кудряшками, и длинный крупный нос. Если бы не нос – она была бы хороша: темноглаза, с маленьким красивым ртом, с густыми, зачесанными назад и опускавшимися до лопаток черными кудрями, при этом часть волос была собрана в узел на затылке. На шее у нее была лишь нить очень крупного жемчуга. Огромный воротник с тремя рядами фестонов из дорогого кружева, сам по себе – целое сокровище, был аккуратно разложен по плечам.

Анриэтта же с любопытством глядела на герцога, распахнувшего объятия графу ван Тенгбергену.

В молодости герцог был красив и, скорее всего, походил на графа, разве что ростом пониже, и нос он имел орлиный – хоть и не такой выдающийся, как знаменитый клюв принца Конде. Сейчас он нажил второй подбородок, лицо немного обвисло, но большие темные глаза все еще были хороши. Он также был завит и принаряжен, в большом воротнике из дорогого кружева, хотя выглядел чуть старомодно – то ли парижские моды до Курляндии доходили с большим опозданием, то ли местное общество не любило новинок, а может быть, герцог не считал нужным наряжаться, мало времени уделяя светской жизни. Это Анриэтте даже понравилось – чересчур щеголеватые мужчины ни у кого доверия не вызывают.

– Рад видеть тебя, мой друг, – сказал герцог. – Поцелуй ручку ее высочеству и показывай свои находки.

– Все, о чем вы, ваше высочество, писали, я исполнил, и даже более того, – граф указал на Денизу с Анриэттой. – Господу было угодно, чтобы я встретил этих дам, и, раз они тоже собирались в Митаву, я предложил им присоединиться к нашей компании. Вот сестра Дениза, вот сестра Анриэтта, рекомендую их вам, ваше высочество… – это относилось к герцогине, которую уже окружили ее дамы.

– Вы ведь бегинки? – спросила Луиза-Шарлотта.

– Да, ваше высочество, француженки и бегинки, – ответила Дениза. Ей следовало взять на себя все объяснения с герцогиней, чтобы дать Анриэтте возможность поближе подобраться к герцогу. Но сперва нужно было представиться герцогу с большим достоинством, изложить ему свои намерения внятно, деловито и немножечко скорбно, чтобы у него не возникло желания шутить над благим делом.

– Француженки! – повторил герцог и сразу перешел на французский язык. – Может быть, еще и парижанки?

Анриэтта улыбнулась, словно соглашаясь, и улыбкой этой показала свою тоску по прекрасному Парижу – который она видела очень редко.

– Ваше высочество, – сказала, шагнув к герцогу, Дениза, – прежде всего мы хотим поблагодарить вас за то, что соблаговолили назначить нам время для аудиенции. Мы знаем, что у вашего высочества редко выдается свободная минутка, и мы, две скромные бегинки, не станем злоупотреблять вашей любезностью. Наша просьба такова: мы хотим построить в Митаве или в Гольдингене бегинаж для женщин, которые овдовели или решили не выходить замуж. Вы бывали в Нидерландах, ваше высочество, и знаете, что там в каждом городе один или два бегинажа, и они не пустуют.

– Я мало интересовался ими, – признался герцог. – Знаю только, что они устроены наподобие монастырей. А католический женский монастырь в Курляндии, мне кажется, не нужен. Я хочу, чтобы девицы и вдовы не запирались в кельях, а выходили замуж и рожали детей.

– Но нас, бегинок, никто не запирает в кельях! – вступила в беседу Анриэтта, с чуть наигранной пылкостью, заставляющей податься вперед и выгнуть спинку, чтобы под черным одеянием обрисовалась грудь. – Мы лишь живем вместе, чтобы помогать друг другу и работать в мастерских. Любая из нас может свободно выходить в город, встречаться с друзьями, а если к ней посватаются – она сама решает, идти замуж или остаться в бегинаже!

Дениза внимательно наблюдала за герцогом и увидела – нахмурился. При всех симпатиях Якоба к католицизму, сам он оставался протестантом и поборником строгих нравов. Заведение, в котором незамужние женщины живут так, как изобразила Анриэтта, явно напомнило ему веселый дом – и можно все испортить, если сдуру рассказать, что своей покровительницей бегинки считают Марию Магдалину. Пока не поздно, следовало вмешаться.

– Чтобы стать бегинкой, необходимо иметь незапятнанную репутацию, ваше высочество. И за нравственностью бегинок следят весьма строго – недопустимо, чтобы в городе ходили слухи, – произнесла Дениза так, как будто по меньшей мере сорок лет прослужила матерью настоятельницей, и поклонилась герцогине, словно бы видя в ней арбитра нравственности. – Переезжая из одного бегинажа в другой или даже приезжая на несколько дней, бегинки привозят рекомендательные письма. Все мы добрые католички и каждое утро выстаиваем раннюю мессу. После этого мы занимаемся делом – работаем в мастерских, учим детей и девиц, ухаживаем за больными, посещаем бедных. У нас не так много времени остается для встреч с друзьями, и бегинки очень разборчивы – их принимают в лучших домах и очень уважают! Именно поэтому они находят себе женихов.

– Даже бесприданницы? – удивился герцог.

– Вот, ваше сиятельство, еще одно отличие бегинажа от монастыря. Вступая в монастырь, сестра вносит довольно большой вклад. Монастырь богатеет, а как он распоряжается своим имуществом – городских властей не касается. У бегинажа – лишь то имущество, которое жертвуют сострадательные люди. И у каждой бегинки – свое имущество, она может получить наследство, может получить деньги или дом по завещанию, может за свои труды получить плату или богатый подарок. Вот вам и приданое, – ответила Дениза. – Сестре Анриэтте за обучение дочери сделал подарок богатый ювелир – покажи перстень, Анриэтта.

Дело было не в перстне, а в белой и надушенной руке, которую Анриэтта медленно подняла и опустила на протянутую ладонь герцога. Прекрасно отшлифованный камень был нарочно куплен для таких затей, и знаток сразу бы признал работу антверпенских гранильщиков.

– Но если бегинки – сущие ангелы для города, в котором поселились, то отчего их нет в Италии и Франции?

Этого вопроса Дениза ждала.

– Наши сестры жили и в Италии, и во Франции, но очень давно. Их погубила снисходительность, а некоторых – гордыня. В бегинажи стали принимать сестер, которые оказались еретичками, и это навлекло гнев отцов-инквизиторов. А некоторые наши сестры, смущенные дурными примерами, стали ходить по улицам и проповедовать. Но в немецких княжествах все еще стоят бегинажи, а в Соединенных провинциях их очень много. Процветающее государство охотно помогает тем, кто своим трудом увеличивает его богатство, ваше высочество.

Дениза знала, что Якоб хочет устроить свое герцогство по образцу Нидерландов, и пыталась ему объяснить, что для полного сходства недостает хотя бы одного бегинажа. При этом она словно бы не замечала, что рука Анриэтты все еще лежит на руке герцога, хотя он уже не разглядывает бриллиант в перстне, а слушает Денизу. Поборник нравственности, кажется, делал вид, будто сам не замечает шалостей своей правой руки, а Анриэтта – тем более.

Подруги даже не обменялись взглядом, означавшим «рыбка клюнула!». Они в таких взглядах не нуждались.

– И сама я ношу перстни, подаренные за услуги. Но я дала обет продать их, чтобы вложить деньги в строительство нового бегинажа, – сказала Дениза герцогине, сняв с пальцев и протягивая ей на ладони дорогие украшения. Она знала женскую натуру – камни были достойны рук знатной дамы, Луиза-Шарлотта примерит перстни – вроде бы из любопытства, оценит тонкую работу, и расстаться с этими безделушками ей будет трудновато. Значит, попытается купить, тем самым показывая, что дает деньги на новый бегинаж…

– Значит, вам, сударыни, нужно лишь мое разрешение на строительство бегинажа? – спросил Якоб Денизу, ловко вставшую между ним и герцогиней. Главное было – чтобы она не заметила, как все еще соприкасаются две руки, мужская и женская.

– Да, ваше высочество. Только это.

– А потом вы явитесь ко мне просить денег?

Дениза улыбнулась так же безмятежно, как граф ван Тенгберген – при виде цветущего шиповника.

– О, ваше высочество! Когда наши друзья в Соединенных провинциях узнают, что разрешение получено, они соберут пожертвования! – радостно воскликнула она. – Деньги придут отовсюду! Потом, когда в бегинаже поселятся первые курляндские сестры, будут пожертвования от здешнего дворянства и купцов. Поверьте – и Франция, и Соединенные провинции, и Шлезвиг, и Ганновер будут рады нам помочь! Мы не попросим у вашего высочества ни талера!

Эта страстная речь имела подкладку.

– Хочется ли тебе, простофиля, чтобы по всей Европе смеялись: у герцога Курляндского, который вообразил себя чуть ли не королем, завел флот и колонии, хочет сделать Митаву северным центром торговли заморскими товарами, не нашлось несколько сотен талеров для бедных бегинок! – вот что на самом деле произнесла Дениза. И герцог ее понял.

– Я предлагаю вам, сударыни, пожить месяц или два в моей Курляндии, познакомиться с моими дворянами и понять, насколько здесь нужен бегинаж, – сказал он. – Вы – мои гостьи, и все ваши расходы я беру на себя. Хотите, вам отведут помещения в замке?

– Нет, ваше высочество, – сразу отказалась Дениза. – Мы снимем комнаты в городе, чтобы не обременять вас. Ведь мы будем часто выезжать, к нам будут приходить люди, от нас столько беспокойства…

Смысл решения был такой: в замке наверняка принято подсматривать и подглядывать, герцог не рискнет проявить интерес к Анриэтте, а вот в частный дом, да еще с отдельным входом для постояльцев, он может прийти – и даже провести там ночь. Тем более что он разъезжает по всей Курляндии, ночует в самых неожиданных местах, и ему легко будет утаить свои проказы.

Мужская рука совершила неуловимое движение, не движение даже – а намек на него, но женская поняла, соскользнула, и перед герцогом оказалась бегинка в белом покрывале, опустившая взгляд, – без смущения и без желания продолжать игру.

Тут вовремя вмешался граф ван Тенгберген.

– Кроме дам я доставил танцовщиков из Антверпена, которые учились у французского танцмейстера и знают танцы поселян, фавнов, менуэты, гавоты и паваны. Также они могут сплясать испанскую сарабанду, чакону, капону, самбапало и прекрасно стучат кастаньетами, – отрекомендовал он свое приобретение. – Эти молодые люди привезли прекрасные костюмы и маски. Коли угодно, завтра же они исполнят для ваших высочеств «Танец четырех ветров» и «Танец аптекарей», нужно только заранее дать музыкантам ноты.

– Как, и девица танцует? – удивилась герцогиня.

Дюллегрит низко присела, словно подтверждая: да, танцует, и не хуже кавалеров.

– Это Маргрит Пермеке, одна из немногих девиц, которые учатся, чтобы выступать на сцене. В этом отношении голландцы даже французов обогнали – в Париже еще нет танцовщиц, а в Антверпене уже есть.

– Это странно, – заявила герцогиня, всем видом показав недовольство.

– Ваше высочество, если в трагедиях господина Корнеля на сцену выходят женщины и произносят монологи о преступных страстях, а вся Европа принимает это как должное, то отчего бы девице не исполнить танца невинной пастушки? – вступился за Дюллегрит граф.

– Дома, среди подруг, но не на сцене! Да еще ехать ради этого бог весть куда!

– Мой друг, не надо обижать девочку, – по-немецки попросил супругу герцог. – И отчего бы ей, в самом деле, не показать свое искусство в твоих покоях? Ведь настоящей сцены у нас все равно пока нет. Граф, кого вы еще привезли?

– Я рекомендую господина Веделя, он лоцман и желает поступить к вам на службу. Он провел «Три селедки» через Эрессунн, и плавание, клянусь, было нелегким, Нептун был в ярости, мы видели на борнхольмском берегу выброшенный на отмель большой корабль. Но наш флейт пришел в Либаву, совершенно не пострадав.

– Опытные моряки нам нужны, – согласился герцог. – Господин Ведель, я потолкую с вами утром, и если срядимся – отправлю вас в Виндаву. А вы, сударь?

Это относилось к Арне Аррибо.

Златокудрый повар понял, что настало время блеснуть светским обхождением. Он подпрыгнул; приземлившись, поклонился, выставив вперед толстую ногу и разведя руки, опять подпрыгнул, опять поклонился, а когда совершил это загадочное действие в третий раз, герцог уже еле удерживал смех. Вдруг у повара в руках оказался свиток, перевязанный золотистой, в тон волос, ленточкой, и Дениза с Анриэттой в ужасе поняли: сейчас чудак вручит-таки герцогу свои латинские вирши.

Именно это он и сделал, прочитав вслух тяжеловесное посвящение. Герцогу ничего не оставалось, как принять свиток. Явно не желая заниматься латынью, герцог спросил графа ван Тенгбергена, всех ли своих подопечных он привел. Оказалось, забыли Палфейна – а он стоял позади прочих и ждал, пока позовут.

Палфейн доложил о доставке мартышек и Изабеллы, чем вызвал легкий спор между Якобом и Луизой-Шарлоттой: герцогиня не понимала, зачем было везти в Гольдинген мартышек, которым все равно предстояло поселиться в митавском зверинце герцога. Герцог, сообразив, что это результат излишнего усердия юного графа, вступился за моряка с его хвостатым товаром и тут же распорядился поставить в форбурге просторный вольер, чтобы любоваться зверьками, живущими почти на свободе.

– Кроме того, мы видели в Митаве московитов, которые привезли вашему высочеству ловчих птиц, – сказал граф. – Они ждут распоряжений вашего высочества.

– Да, действительно! – герцог задумался. – Мое сердечко, мы ведь собирались по меньшей мере две недели спокойно жить в Гольдингене, устраивать танцевальные вечера?

Это относилось к герцогине.

– Да разве же ты способен провести под одной крышей целых две недели? – смеясь, спросила она.

– Я постараюсь! Герберт, приготовь письмо московитам, я подпишу. Мы примем их тут, в форбурге, это будет знатное развлечение.

Услышав про развлечение, придворные принялись вспоминать все истории о московитах, включая верховую езду на белых медведях. Анриэтта с Денизой менее всего интересовались этой причудливой страной, слушали вполуха, но и их поразило, что в доказательство страстной любви московит обязан избить жену плеткой до полусмерти.

Видя, что общество настроено шутить и танцевать, они отошли в сторону.

– Нет, – сказала Анриэтта, – это твердый орешек.

– За ним следила старуха. Все к лучшему – плохо было бы, если бы тебя сразу раскусили…

– Могло быть хуже… – это относилось не к обстоятельствам, а к самому герцогу. Дениза поняла.

– По крайней мере, он будет бодр и весел.

– Любопытно, кто из них – его любовница?

Дамы, окружившие герцога с герцогиней, были, на взгляд бегинок, толстоваты, а их хохот – слишком громок и фальшив.

– Страшная мысль пришла мне в голову, – вдруг прошептала Дениза. – Что, если у него нет любовницы? Что, если он верный муж?

– Такие еще бывают?.. Знаешь, этот твердый орешек нравится мне все больше… Отродясь не видала такого занятного герцога…

Она украдкой следила за Якобом Курляндским, а он отошел с графом к окну, глядевшему на город. Видно было, что между ними – искренняя привязанность, восхищение юноши старшим товарищем и забота герцога о младшем товарище.

Гольдинген был перед ними – небольшой, но уже готовый к светлому будущему, уже заселенный приезжими ремесленниками, уже гордящийся новыми корчмами и гостиницами.

– Этот город, если постараться, будет не хуже нашего Гента, – сказал граф ван Тенгберген. Герцог кивнул – оба внутренним взором увидели одно и то же: прекрасные набережные Лейе и каналов, где что ни фасад – то шедевр, и сторожевую башню Бельфорд, увенчанную знаменитым драконом. Ряды ступенчатых фронтонов, отделанных белым камнем, украшенных лепниной и флюгерами, уходили вдаль – в такую даль, что подлинному Генту и не снилась.

Гольдинген в мечтах был прекраснее любого города на свете, и только его прославленный водопад совершенно не вписывался в картину – еще не придумано архитектуры, чтобы взять его в рамку, словно драгоценный камень. А вдоль берегов Алексфлусс можно было поставить дома, устроить каменные лестницы для спуска к воде, перекинуть через речку нарядные мосты, и она стала бы истинным сокровищем Гольдингена.

Герцог и граф мечтали вслух о будущем, а меж тем Корабельный зал был, точно серебряными нитями, расчерчен сверкающими взглядами. Луиза-Шарлотта и Анриэтта глядели на герцога, Длинный Ваппер – на Анриэтту, Дюллегрит – на графа, Дениза – на Луизу-Шарлотту.

Бегинка уже составляла в уме первое донесение кардиналу Мазарини.

Глава восьмая

Герцог не был забывчив и свой штат к тому же приучил. Рано утром поскакал в Митаву гонец. Дело было не срочное, он явился на следующий день и передал московитам приглашение его высочества следовать в Гольдинген. Началась обычная суматоха – снимали шатры, грузили имущество на телеги. Шумилов поговорил с хозяином домишки и оставил комнаты за собой, заплатив вперед.

Пока Ильич собирался в дорогу, Шумилов читал полученное с гонцом письмо от Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина. К письму прилагалось другое – адресованное курляндскому герцогу, которое следовало передать без лишнего шума. И третье – копия, снятая с письма князя Мышецкого, русского посла в Копенгагене. Данила Ефимович Мышецкий старательно убеждал датского короля Фредерика ввязаться в войну со шведами, чтобы таким образом поддержать государя Алексея Михайловича, объявившего в мае войну шведскому Карлу-Густаву.

Эта переписка Ордина-Нащокина с герцогом велась с января. Весной с Якобом вел серьезные переговоры Мышецкий – прежде чем уехать в Данию. Предполагалось объединиться всем, кто против Швеции.

Шведы не дремали – прислали в Митаву своего командующего, Магнуса Делагарди. Он угрожал оккупацией Курляндии. Якоб, которому это было совсем некстати, согласился со шведским протекторатом над своим герцогством, но – во-первых, лишь на время войны, которую тогда уже ждали со дня на день, а во-вторых, на словах, никаких бумаг он не подписал. Опять же, зять герцога, курфюрст Бранденбургский, был на стороне Швеции. А меж тем чуть более года назад Якоб слал русскому царю грамоту – просил его признать самостоятельность Курляндии. Он тогда уже предвидел будущую войну…

Попытка герцога сидеть одной задницей на двух стульях и рассматривалась в письме боярина Ордина-Нащокина со всех сторон. А также сообщалось, как именно русская армия движется к Риге.

Шумилов, со своей стороны, доложил о приглашении в Гольдинген, где он рассчитывал видеть полезных для себя поляков, а также приложил к посланию купленные в Митаве газеты – немецкие «Еженедельный Меркурий» и «Северный Меркурий».

Двинулись в путь неторопливо, берегли птиц, чтобы красавцы предстали перед герцогом в полном блеске. Впереди ехали Шумилов с боярином и боярской свитой, стрельцы, при них – Ивашка, а Петруха, напротив, вместе с конными сокольниками замыкал караван. Эти двое пользовались всяким случаем, чтобы разбежаться подальше.

В том, что князь Тюфякин взгромоздил на коня необъятное чрево, не было ничего удивительного – не в колымаге ж ему ездить и не в санях об летнюю пору, как митрополит или иной высокопоставленный архиерей. Тем более – нелепо было бы везти князя в телеге, это уж прямое поношение древнему роду.

Дважды в год вся Москва седлала коней и садилась в седло – весной и осенью, когда грязь стояла неимоверная, неподвластная колесам и сытым боярским возникам. Даже дородные боярыни в годах – и те садились на смирных лошадок, в нарочно для них придуманные роскошные седла.

Тюфякин послушался мудрого совета и не надел в дорогу шубу с высокой шапкой – чтобы издали было видно, сколь знатная особа путешествует. Наступившее лето располагало скорее к простому зипуну поверх рубахи и к самым легким холщовым портам. Но князь чувствовал себя неловко – как исполнять государево дело без шубы? Позор на всю державу!

Разумеется, он сперва давал Шумилову всякие указания и пытался приказывать сокольникам. Но начальный сокольник Игнатьев чихать хотел на княжьи глупости, да еще в тысяче верст от Москвы. А Шумилов намекнул, что пишет грамоту государю о доставке драгоценных птиц, упоминая, как велел Алексей Михайлович, все подробности, даже незначительные. Убоявшись попасть в эту грамоту и стать потехой для государя, боярин малость притих.

Когда Гольдинген был уж совсем близко и виднелись церковные колокольни, Шумилов послал Ивашку с двумя стрельцами вперед – узнать, где отведено место для шатров и телег. Ивашка все выяснил без затруднений, если не считать громкого лая со стражей у подъемного моста и перебранки с корчмарем, не желавшим, чтобы на прибрежном лугу, где паслись его коровы, устроили целый вавилон.

Однако вавилона было не миновать. Московиты привели такое количество лошадей, что разместить обоз в городке было невозможно. Им отвели место между рекой Виндавой и скрунденской дорогой, выше по течению, чем знаменитый водопад. Там стояло несколько домишек, о которых уговорились, что московиты снимут их на те две или три недели, что проведут в Гольдингене. Один дом занял Шумилов, другой – стрелецкий пятидесятник Никишин с теми из стрельцов, кто постарше, третий отвели было князю Тюфякину, но князь возмутился: кто посмел законопатить его в такую конуру? Домишки и впрямь были невзрачные, поэтому князь решил жить в своем великолепном шатре.

* * *

Два дня с дороги отдыхали, потом герцог назначил время для торжественного въезда в форбург. Шумилов с Тюфякиным уже побывали в городе и так все рассчитали, чтобы проехать по Церковной улице, где всегда полно народа, стоят лавки и живут богатые бюргеры. Спешиться они решили возле самого моста – Ивашка, побывавший в форбурге, донес, что места там немного, герцог выйдет навстречу на своих двоих, и затевать суету вокруг лошадей не с руки. А так – сдать их своим людям, и пусть ждут за воротами. Понадобятся – тюфякинского мерина и шумиловскую кобылу уж как-нибудь приведут в форбург.

Ивашка с Петрухой как раз и были назначены для охраны лошадей, но не только – им было велено прислушиваться к тому, что говорят горожане, но виду, будто понимают немецкую речь, не показывать.

Герцогский двор ждал явления московитов с таким же нетерпением, как повозок с бродячими акробатами и фокусниками. С одной стороны, дамы и кавалеры не обманулись – шествие и впрямь поражало варварским великолепием.

Впереди попарно выступали стрельцы в светло-синих кафтанах с черными петлицами, в малиновых суконных шапках с меховой опушкой, в остроносых желтых сапогах, с белыми кожаными берендейками через левое плечо. К берендейкам были подвешены деревянные патроны, оклеенные темной кожей, две сумы – фитильная и пулечная, а также деревянный или костяной рог для пороха, имевший крышку на пружине. На правом плече стрельцы несли пищали, ложе у каждой было красного цвета. За спиной на ремнях висели бердыши, при стрельбе служившие упорами. И каждый стрелец был при сабле с нарядной рукоятью.

Затем шли друг за дружкой десять сокольников в одинаковых красных казенных кафтанах из дорогого кармазинного сукна, в бархатных шапках, опушенных соболем. Через плечо на правом боку они несли бархатные сумки с вышивкой золотом: изображена была райская птица гамаюн. У каждого на правой руке была рукавица с золотой бахромой, а на рукавице сидел или кречет-челиг, или кречетова самка, или ястреб. Впереди несли лучшего из кречетов, крапчатого, причем крап был по белому перу, а на лапе у птицы имелось толстое золотое кольцо с лалом. Его выносил начальный сокольник, седобородый Федор Игнатьев.

Птицы даже не на живые создания Божьи были похожи, а на искусно вырезанные из дерева и усыпанные самоцветами фигуры.

Клобучки, закрывающие кречетовые головы, оставляя клювы открытыми, все были из веницейского алого бархата, унизанного жемчугом, ястребиные клобучки – сафьяновые, шитые золотом и серебром, завязывались они на птичьем затылке золотыми шнурками. На каждую птицу надели нагрудник и нахвостник, тоже бархатные, украшенные низаным жемчугом, причем узор жемчуга подражал расположению перьев. И с клобучков, и с нагрудников свисали кисти из пряденого золота и разноцветных шелков. Птичьи лапы были тщательно обмотаны бархатными онучами, тоже расшитыми серебром и золотом. Каждая птица имела на лапе по серебряному колокольцу.

Вся эта роскошь предваряла появление князя Тюфякина, который сильно смахивал на копну сена, если бы кто-то укрыл копну необъятной собольей шубой, крытой узорчатым золотистым плотным шелком, нахлобучил на нее высоченную горлатную шапку и пристроил спереди сивую бороду.

Шуба особенно поразила герцогский двор – и величиной, и полной несообразностью: погода располагала к тому, чтобы остаться в одних рубашках из легкого голландского полотна, а старый чудак преет и парится, превращаясь понемногу в томленое мясо, удобное для жевания тем, у кого почти не сталось зубов. Сколько весит эта шуба, оснащенная золотыми пуговицами сверху донизу по обоим бортам, величиной с голубиное яйцо, и подумать было страшно.

За боярином выступала его свита, полдюжины человек, также в долгополых шубах. Среди них был и Шумилов – с таким лицом, будто наелся кислятины. Он не любил пышных выходов, будь его воля – всю жизнь так бы и сидел в приказе, выбираясь оттуда лишь по известной нужде.

А с другой стороны, московиты не рычали, как дикие звери, не лаяли, и когда чудак в шубе, задрав бороду, произнес герцогу приветствие, его толмач перевел слова на немецкий очень грамотно, да и слова были весьма любезные.

Герцог ответил в том же духе – про дружество между царством и герцогством, подошел к птицам, оглядел их и похвалил, затем пригласил боярина со свитой в замок, а птиц распорядился нести в приготовленный для них домик в глубине форбурга, и велел своему знатоку птичьей охоты принять гостей, обо всем их расспросить, знатно угостить и трезвыми не выпускать. Стрельцов же отправили в казарму, где для них были накрыты столы. Ивашка с Петрухой, не сговариваясь, поделили обязанности – Ивашка пошел толмачом с сокольниками, потому что немецкий язык знал лучше Петрухи, а важно было передать все особенности кречетовой жизни без ошибок; Петруха же пошел со стрельцами.

Гольдингенские жители кое-что знали о России и задавали вопросы: верно ли, что, когда едешь по зимнему лесу, стоит треск от раскалываемых морозом сверху донизу деревьев, и верно ли, что когда варишь в большом горшке мясо на огне костра и криво утвердишь горшок, то с одного бока он кипит, а с другого затянут льдом? Ивашка пытался объяснить, что такого не бывает, ему не верили. Сошлись на том, что сам он ни в Москве, ни в Твери, ни в Троице-Сергиевой лавре таких чудес не видел, а где-то в Сибири они, наверно, дело обыкновенное.

Ивашка и Петруха по приказу Шумилова осторожно выспрашивали насчет иных герцогских гостей, чтобы услышать про молодого господина с загадочной книгой. Повезло Ивашке – и то потому, что вспомнил о мартышках. Герцогские сокольники и псари, угощавшие московитов, повели их смотреть на хвостатых чертенят, уже обитавших в большом наскоро изготовленном вольере поблизости от псарни. Там Ивашка обнаружил Палфейна, не желавшего расставаться со своими питомицами. И сам герцог, и замок, и двор ему понравились, он пытался остаться смотрителем при мартышках и плел для того какие-то неуклюжие интриги.

От Палфейна Ивашка узнал, что молодой граф, имея возможность жить в замке, все же поселился в гостинице, не желая никого обременять, что и вся графская свита живет в городе, а две монашки намерены строить целый монастырь и всюду ходят, отыскивая подходящее место.

– Он с господином герцогом уже встречался? – спросил Ивашка.

– Один раз, когда всех нас ему представил. А потом сразу слег – его слуга Ян говорил, что желудок у молодого человека слаб, не выдержал герцогского застолья. Потому и в замок перебираться не хочет. Дней шесть уже мается, никак в себя не придет. Желудок! Тухлой солонины с червями он не пробовал, вот что! Кто эту солонину ел, того ничем не проймешь! Сухарной трухи он не пробовал и гнилой водой ее не запивал! Я вот Изабеллу свою могу кружками порезать и сырую без соли съесть, ничего со мной не сделается!

Ивашка в ужасе перекрестился – только благодаря крестному знамению его не вывернуло наизнанку.

– А вы, господин Палфейн, его навещаете?

– Навещаю, конечно.

– Так я могу у нашего начальника травок для него взять! – как сказать по-немецки «подьячий», Ивашка не знал. – Он тоже животом слаб. Для хорошего человека не пожалеет! Еще хорошо на воду начитать и эту воду каждый день пить, помогает.

Палфейн не понял, в чем дело, Ивашка объяснил в меру своего понимания: есть молитвы, читаемые над кружкой с водой, от которых она становится целебной. Он рекомендовал также молиться великомученику Артемию, который унимает боль в брюхе, и мученику Аниките, и святому исповеднику Василию, когда брюхо пучит, и преподобному Дамиану, целебнику Печерскому, и священномученику Мокию…

– Кто все эти люди? – сердито спросил Палфейн. – Парень, я таких не знаю! По мне, вполне хватает нашей Богородицы по имени Стелла Марис!

– Отчего ты так называешь Богородицу? – удивился Ивашка. – Мария она!

– То – ваша, сухопутная Богородица. А наша, морская, – Стелла Марис.

Разбираться во флотских ересях Ивашка не стал, чтобы не ссориться с Палфейном. У него была другая цель – чтобы старый моряк привел его к дому, где мается животом граф ван Тенгберген.

Ивашке не давала покоя загадочная толстая книжка, которую граф всюду таскал с собой. С одной стороны, может статься, что письмо, зашитое в переплет (Ивашке очень понравилась мысль о письме), было уже передано герцогу – или кому-то из герцогской свиты. С другой – граф свалился со своей брюшной хворью чуть ли не сразу по приезде в Гольдинген, так что книжка, скорее всего, сохранила свою подозрительную начинку.

– Так я возьму травок и сразу же прибегу! – пообещал Ивашка. – А ты ему отнеси и скажи – московиты-де травками кланяются и всякого исцеления желают.

Поскольку он свою вежливую речь перевел буквально, пришлось объяснять Палфейну, что такое «поклон травками».

Возможности поговорить с Шумиловым у Ивашки не было – Шумилов состоял при боярине, а боярина как раз угощали всякими диковинками, которые, по мнению герцога, могли понравиться московитам: показывали картины и старинное оружие. Он отыскал в лагере Ильича, который с ворчанием и причитаниями занимался благоустройством домишки, взял у него несколько пучков сушеных трав, мало беспокоясь, насколько они нужны графу, потом вызвался проводить Палфейна – и так оказался возле дома на Почтовой улице.

Это был одноэтажный, как большинство гольдингенских зданий, домик, и двор его выходил на речку Алексфлусс. Граф сидел во дворе и был увлечен чтением. Ивашка во двор не вошел, а сообразил, где улица пересекает Алексфлусс, перебежал по мосту на другую сторону и нашел удобное для наблюдения место – женщины развесили выстиранное белье, и для глазастого парня щели между простынями оказались весьма пригодны. Поскольку речка была незначительной ширины – Ивашка бы ее перескочил, не задумываясь, – то и графа он видел отлично.

Эразмус ван Тенгберген сидел на стуле со своей драгоценной книжкой, поблизости бродили куры. Ивашка видел, как к нему подошел Палфейн, как кланялся, как по просьбе графа зашел в дом и вынес стакан воды. А потом появились две женщины, одетые монахинями, которых он отлично запомнил. Старый слуга Ян вытащил им из дома табуреты с сиденьями из переплетенных кожаных полос. Появилась и хозяйка – маленькая, кругленькая, в крошечном чепце и огромном переднике поверх простого коричневого платья. Она вынесла поднос, на подносе было угощение – бокалы (Ивашка вздохнул – с вином, должно быть), тарелка с печеньем, другая с каким-то неизвестным Ивашке лакомством.

Это была картинка, достойная художника: летний день; та пора, когда все цветет и зелень свежа; пестрые куры у самых графских ног; голубоглазый граф, чьи медовые кудри рассыпались по белой батистовой рубашке; склонившийся к нему седовласый слуга в черном колете; румяное лицо той бегинки, что сидит ближе к графу, и ее изящная рука, подносящая к устам золотистый бокал…

Но Ивашка художником не был, а те картины, которые ему довелось увидеть, несколько озадачили простодушного толмача: он не понимал, зачем изображать вазы с цветами и старые мельницы. Услышать беседу Ивашка все равно не мог и потому отправился изучать окрестности.

На мосту он обнаружил ту самую девицу, которая путешествовала с танцовщиками, переодевшись мальчиком. Теперь она была в женском платье с кружевным отложным воротником. Девица без зазрения совести таращилась на графа.

Обойдя дом и двор, Ивашка сообразил, где можно устроить засаду на случай, если граф будет поздно вечером возвращаться из замка. Осталось узнать – когда он соберется к герцогу Якобу.

Об этом сообщил Палфейн. Страдальцу полегчало, и он как раз вечером желал навестить герцога – тем более что его присутствие было необходимо, привезенные им танцовщики давали представление, и он желал лично представить их Якобу, который, как полагается, чем-либо их наградит из своих рук.

– Они там так готовятся! На стену расписные ткани повесили, с графскими музыкантами каждое утро отплясывали, – сказал Палфейн.

– А о чем он с бабами толковал? – спросил Ивашка. Ему казалось диким, что две молодые женщины приходят в гости к мужчине, сидят с ним, пьют вино, смеются, даже руками машут.

– Они ему свои новости рассказали. Сняли дом на Бочарной улице, звали к себе, про книжку говорили.

– Какую?!

– Брали они у него какую-то, должны были вернуть, но отдали почитать тому толстому дураку, который вокруг них скакал. Повару! Сказали – он, как бишь его… датчанин, будь он неладен!.. Арне! Точно, Арне. Так он сам эту дьявольскую книжку принесет.

– Почему дьявольскую?

– Так она называется. Про дьявола потому что.

Ивашка перекрестился.

– Ты мне сегодня вечером понадобишься, Петер Палфейн, – сказал он немного отрешенно, потому что уже соображал, как раздобыть книгу. – Помнишь, о чем мы условились? Ты – нам, мы – тебе…

До ночи следовало отыскать Шумилова и приготовить засаду.

В форбурге Ивашку уже знали – он помогал московским сокольникам обучать здешних, хотя это была немалая морока – все птичьи слова, которые были в обиходе у русских, не имели соответствия в немецком языке. Сокольники подсказали, где искать Шумилова, и Ивашка вызвал его на лестницу для короткого разговора.

– Стало быть, после ужина сразу иду ночевать к Ильичу, – уныло сказал Шумилов. – И туда же принесешь добычу. Но чтоб на рожон не переть, понял? Увидишь, что не выходит, так тут же отступай. Только мне и радости – потом из-за тебя с герцогом объясняться. Кого с собой возьмешь?

– Якушку-конюха и Никишку Жулева.

– Добро. И Петруху. Ты мне рожи-то тут не корчь! Довольно вам лаяться, миритесь, черти. Вам вместе в Виндаву скакать.

– А тебе бы, Арсений Петрович, посмотреть – будет у графа при себе этот кожаный мешок на поясе, что с книжкой. И дать бы нам знать.

– Он, сколько я понял, с тем мешком не расстается.

– Так, может, сегодня герцогу книжку отдаст? – горестно спросил Ивашка.

– Как я это могу знать? Ты вечером, когда в зале устроят потешные пляски, будь во дворе. А знак… хм, знак… Если отдаст книжку, я спущусь вниз, к соколятникам. Жди меня у них. Если не приду – стало, книжка при нем. Хотя и тут бабка надвое сказала – кто его разберет, что он притащит в своем поясном кошеле, да и притащит ли.

В замке меж тем все было готово для выступления танцовщиков – герцогский оркестр отрепетировал все их пляски, слуги повесили в торце зала полотнище, на котором был намалеван сад, окруженный домами с колоннадами, и эти колоннады уходили в невообразимую даль. За полотнищем ждали знака Длинный Ваппер, Дюллегрит, Йоос и прочие исполнители.

Три кресла ждали главных зрителей – герцогскую чету и знатного гостя, князя Тюфякина. За креслами стояло с дюжину стульев для придворных дам и кавалеров, а зрители рангом попроще могли наслаждаться искусством стоя.

Шумилов, пристойно расчесав волосы и бородку, подкрутив усы, надел лазоревый кафтан, синие порты, сапоги казанского дела, собранные из разноцветных квадратов и треугольников. Ильич потребовал украсить руки перстнями – что ж то за государев человек без перстней. Саблю Шумилов брать не стал – не на войну, чай, собрался, а на потеху. Кавалеры герцогского двора носили шпаги и, возможно, даже в постель с ними ложились, а Шумилов подчинялся закону древнего вежества: в гости идти безоружным.

Занимать стул своей особой он не пожелал, наоборот, встал подальше от плясунов. Ему нужно было видеть графа ван Тенгбергена, а не голландских скоморохов.

Граф явился, одетый весьма скромно, да он и не нуждался в роскоши – без нее все дамы сразу ему заулыбались, а герцогиня Луиза-Шарлотта пожаловала руку для поцелуя. Шумилин сразу высмотрел графский фальдрикер. На глаз этот кожаный карман был полон – и что бы мог там таскать граф, кроме своей книги? Теперь следовало не упускать ни единого движения этого красавчика.

А красавчик, поклонившись герцогу Якобу и обменявшись с ним положенными при встрече аристократов словами, премило любезничал с дамами, улыбался, целовал руки, но время от времени трогал свой кожаный кошель – убеждался, что книга на месте.

Танцы Шумилову не понравились – во-первых, музыка была какая-то скучная, во-вторых, плясуны одеты не по-человечески, ноги ставят не по-человечески, носками врозь, руки вздымают вверх не по-человечески, а словно незримую бочку обнимают; вертятся, стоя на одной ноге, лихо, да только какой в этом смысл? Словом, не потеха, а что-то совсем иное…

Ивашка ждал знака, сидя у сокольников и слушая невероятные охотничьи истории. Знака не было, Шумилов не спускался во двор – значит, книга у графа. И очень любопытно, для кого он ее бережет, уж так бережет, что боится дома, в запертой комнате, оставить.

С сокольниками были и графские ловчие – они-то и сказали, что скоро прием в замке завершится, его высочество ложится спать рано, чтобы с утра быть бодрым и немедленно куда-нибудь мчаться.

Ивашка покинул замковый двор, очень ловко выскочил в форбург, оттуда побежал к месту засады. Там сидели под сиреневым кустом на травке Петруха Васильев, конюх Якушка и стрелец Никишка Жулев, потихоньку рассказывали срамные сказки и беззвучно смеялись.

Петер Палфейн чинно прохаживался неподалеку от дома, где граф снял две комнаты.

Ивашка околачивался у мельницы, в тени высоких лип. Он знал, что граф пройдет именно тут. Некоторые гости герцога разъезжались в экипажах, но какой смысл графу садиться в карету или в седло, если нужно пройти две сотни сажен. Наконец Ивашка увидел высокую тонкую фигуру в черной шляпе с тульей высотой – мало чем поменьше горлатной боярской шапки. Он пропустил графа мимо себя, бесшумно пошел следом и вовремя подал знак – сапсанье «пьяк-пьяк-пьяк».

Услышав, Петруха, Якушка и Никишка поднялись и замерли на корточках. Якушка тихо свистнул – этот свист был предназначен Палфейну. Старый моряк изготовился к делу.

Граф ван Тенгберген не шел, а летел – у него была быстрая и легкая поступь.

– Господин граф, господин граф! – закричал старый моряк. – Погодите! Это я, Петер Палфейн! У меня стряслась беда! Меня ограбили!

– Боже мой, Палфейн! – воскликнул граф. – Как это могло быть?

Он остановился, повернулся, ожидая спешащего к нему моряка, и уже стал расстегивать фальдрикер в поисках кошелька.

– Я не знаю, я не понял, кто это!

– Не волнуйтесь, Палфейн, я дам вам денег! Сколько у вас похитили?..

И тут на плечах у графа повис Якушка. Он сунул графу в рот тряпицу и вместе с Никишкой уволок его в кусты. У Петрухи уже был наготове нож, он ловко разрезал фальдрикер, вытащил книгу и кинулся наутек, Якушка с Петрухой – следом.

– Спасите, грабят! – завопил, дав им время удрать, Палфейн. И, когда прибежал ночной дозор, долго и путано рассказывал, как случилась беда и куда скрылись злодеи. Направление указал – куда-то в сторону Либавы.

К жилищу Ильича московиты пробирались огородами, петляли, выжидали. Наконец явились. Шумилов уже ждал их.

– Вот, Арсений Петрович! – Ивашка торжественно выложил на стол добычу.

– Ну-ка, показывай…

Переплетенный в черную кожу том был выложен на стол, поближе к подсвечнику. Шумилов открыл книгу, усмехнулся:

– По-гишпански напечатано. Ну, Господи благослови.

Он перелистал книгу, потряс – выпала закладка, полоска плотного кружева. Тогда он взял небольшой нож с тонким лезвием и стал очень осторожно отделять форзац от переплета.

Полчаса спустя книга являла собой стопку листов, растребушенный переплет лежал отдельно.

– Нет тут ничего, – сказал Шумилов. – И отродясь не бывало. Ошиблись.

Ивашка повесил голову.

– Так он же книжищу эту поганую из рук не выпускал…

– Ну, полюбилась ему чем-то книжища… Собери все это, заверни в холстинку да и выкинь где-нибудь подалее от нашего домишки.

– Может, лучше сжечь?

– Я печку среди ночи разжигать не стану. И Ильич не станет. Завтра выкинешь.

– Арсений Петрович…

– Спать ступай, лазутчик.

– Арсений Петрович! А что, коли письмо – не на бумаге? Что – коли оно прямо в книжке?

– Это как же?

Ивашка схватил первый попавшийся лист.

– А вот! Скажем, на некой странице буквы помечены, и их надо по очереди читать – слово выйдет!

– Сдурел ты, Ивашка, – с изумительным терпением сказал на это Шумилов. – Ты полагаешь, герцог или кто-то из его бояр станут в книжище копаться, меченые буквы искать? Дела у них иного нет!

– Так твоя милость! Послание ведь не к герцогу! Герцога-то наш голубчик может без всяких церемоний увидеть и не то что письмо – мешок с письмами ему отдать! Сегодня как раз видел – и не отдал. Кому-то иному послание!

– Экий ты знаток европейских политик… – проворчал Шумилов. – Коли ты такой мудрый, так скажи – кому и от кого. И отпусти душу на покаяние – спать хочу, сил нет.

– От кого? Граф сам сказывал – едет из Брюсселя. Что там поблизости от Брюсселя? А, Арсений Петрович? Постой-ка… давай с иного конца… Коли граф до сих пор книгу не отдал, а при себе таскает – стало, тот, кому ее велено передать, еще не прибыл. И кого же пока в Митаве нет?

– Славные вопросы ты, Ивашка, задаешь! Мало ли кого тут нет! Папы Римского, вишь, нет, и султана турецкого!

– Может, кому из панов?

Поляки при дворе герцога Якоба бывали, но Шумилов не понимал, для чего бы слать им письма посредством гишпанской книжки. В конце концов листы завернули в холстину и отдали Якушке – пусть спрячет в какой-нибудь из обозных телег.

Потом Шумилов и Ильич легли спать, а Петруха, Ивашка, Якушка и Никишка разбрелись – кто куда. Каждый имел свое место для ночлега.

Ивашка вернулся в форбург, где приютили сокольников. Бдительность более не требовалась, он шагал по ночной улочке и ведать не ведал, что за ним крадется мелкими перебежками какой-то очень шустрый низкорослый человечек.

Глава девятая

Граф открыл глаза и увидел непроглядный мрак. Не сразу он сообразил, что лежит на спине, а над ним – ночное небо.

Он пошевелился – руки и ноги были целы, он сел – и со спиной ничего страшного не случилось. Тогда он вытащил изо рта тряпицу и первым делом нашарил пальцами шпажный эфес. Шпага была дорогая, эфес – с позолотой, отчего же злодеи не унесли такую ценную добычу? Или это была дурацкая шутка, которая разъяснится завтра?

Где-то рядом заорал дурным голосом, призывая стражу, Палфейн.

Вдруг граф вспомнил – кошелек! Все знают, что ван Тенгберген кладет кошелек в фальдрикер. Напасть на идущего ночью человека – несложно.

Сунув руку в фальдрикер, граф нащупал тугой бархатный бок кошелька, удивился и встал в задумчивости – чего-то все же не хватало.

Не хватало толстого тома – «Дон Кихота Ламанчского» в превосходном издании «Офисины Плантинианы».

– Но это же Курляндия… – произнес изумленный граф.

Испанский знали многие французы, испанский был по старой памяти в ходу в Голландии и Соединенных провинциях, но тут, на краю Европы, разве что один человек из тысячи представлял себе, где эта самая Испания находится, а прочитать книжку мог вряд ли и один из десяти тысяч. Нет, моряки, разумеется, про это государство знали, иные там бывали, но на кой черт здешним жителям «Дон Кихот Ламанчский»?..

Подошел стражник. Вопросы стражник задавал нелепые – узнал ли граф разбойников, кого подозревает? А как подозревать, если он, в сущности, никого не знает в Гольдингене, кроме герцога с герцогиней и своей квартирной хозяйки?

Решив, что разберется с этим недоразумением утром, граф почистил рукавом штаны, отказался от провожатых, отмахнулся от несущего чушь Палфейна и направился домой. Настроение было испорчено – если книга пропала навеки, то где теперь раздобыть другого «Дон Кихота»?

Оставалось надеяться, что злоумышленники напутали, ошиблись, кто-то сбил их с толку, и они не позднее утра это поймут. Продать в Курляндии испанского «Дон Кихота» немыслимо – кому он тут нужен? Скорее всего, книгу выбросят – и с кем бы потолковать, чтобы подсказали, где искать пропажу?

Граф вошел к себе в комнату, затворил дверь, снял шляпу. Ян спал, сидя на стуле. Граф тряхнул его за плечо. Дон Кихот будил верного слугу словами: «Брат Санчо, приключение!» Эти слова были сейчас кстати, и граф невольно улыбнулся.

– Это вы, молодой хозяин? – спросил Ян.

– Это я. Знаешь ли, тебе придется к утру почистить мое платье. На меня напали, я отбивался, меня повалили в грязь.

– Мой Бог, отчего вы не хотите, чтобы я по вечерам ходил с вами? – закричал перепуганный Ян. – Вас не ранили? Ничего не повредили?

– Это были странные грабители, они унесли только книгу Сервантеса, кошелька не тронули. А тебя я не беру, чтобы ты побольше отдыхал. Тебе нужен отдых, мой бедный Санчо…

– Кто?

Ян не впервые задавал этот вопрос – понятия отвлеченные у него в голове укладывались плохо. Но граф не хотел расстраивать старика упреком в беспамятстве.

– Санчо. Это образ преданного слуги. Если я зову тебя Санчо – значит, ценю твою заботу. Ты мне с детства служишь – пора бы тебе и отдохнуть.

– На том свете отдохну, – буркнул Ян, помогая графу раздеться. – Плащ, кажется, не очень пострадал. Утром я его хорошенько почищу. А вообще – неплохо бы купить новый. Фальдрикер разрезан! Чудо, что книгу вытащили, а кошелька не тронули! Во сколько прикажете вас будить?

– С рассветом, Ян. Я обещал его высочеству прийти и помочь библиотекарю правильно расставить книги. Ты приготовь мне воротник и манжеты, прикрепи к шляпе перо, тут многие носят перья… чулки тоже…

– Все готово, – доложил Ян. – А насчет грабителей – я завтра пойду в магистрат. Нельзя это так оставлять – пусть ищут!

– Когда узнают, что кошелек остался цел, искать не станут, – заметил граф, раздеваясь. – Утром ты меня побреешь.

– Слушаюсь.

Граф ван Тенгберген обладал врожденным чувством времени, и ему казалось диким, что есть люди, для которых опоздание на четверть часа – в порядке вещей. Он проснулся в хорошем настроении, открыл глаза и улыбнулся – окна комнаты глядели на юго-восток, и на стене уже радовали глаз восемь маленьких квадратов – солнце, пройдя через оконный переплет, принесло обычную утреннюю радость.

– Ян, ты уже встал? – крикнул граф. – Приготовь кофе! Что у нас?

– Свежий хлеб, копченая рыба – угорь, хозяйка жарит вам окуньков.

– Прекрасно!

Для полного счастья недоставало хотя бы страницы…

Граф по привычке полез в фальдрикер за книгой и вспомнил, что «Дон Кихот» похищен.

– О Господи, – прошептал он.

Собственно, сама книга, пусть даже прекрасно изданная, графу была не очень нужна – с его-то блестящей памятью. Если бы догадались его запереть, снабдив бумагой и большим количеством перьев с чернилами, он изложил бы многие эпизоды почти так, как написал их Сервантес. Но тоска по книге была иного свойства – графу требовалось ощущать кончиками пальцев черный кожаный переплет, чуть шероховатый обрез и каждый лист толщиной в неведомую долю дюйма. Это доставляло ему огромное удовольствие, а удовольствие вводило душу в некое состояние, близкое к полету. Сливались воедино две души – душа испанского рыцаря и душа фламандского графа. И рождались благородные поступки, задуманные испанцем и воплощенные фламандцем. Это было так удобно для графа ван Тенгбергена!

Удобно, да. И правильно. Рыцарственная осанка, строгие правила безупречной галантности, речь изысканная и простая – вот лучшая в мире форма для души. И эта форма, которая раньше была стеклянной, но из стекла прочнейшего, подобного стали, оказалась вдруг ледяной – если не поддерживать ее, то она тает, тает…

Книга была необходима!

Без нее душа чувствовала себя преотвратно.

Ян сервировал завтрак на маленьком столике, к кофе подал сладкие оладьи и очищенные орехи. Пока граф ел, пока ходил благодарить хозяйку, Ян окончательно вычистил его одежду и приготовил новый воротник. Потом он вызвался проводить графа до ворот форбурга.

– Никто на меня среди бела дня не бросится, – сказал ему граф, но Ян с перепугу был упрямее, чем осел Санчо Пансы.

* * *

В замке граф сразу же занялся делом – библиотекарь герцога, завербованный в Руане француз Дидье, большой знаток латыни и древнегреческого, уже открыл ящики с книгами, но вместо того, чтобы заполнить хоть один шкаф, забился в угол с «Энеидой» Вергилия; пришлось извлекать его из угла и наставлять на путь истинный. Потом пришел наставник наследника, будущего герцога Курляндии Фридриха-Казимира, предъявил список книг, и граф подтвердил: эти книги куплены и прибыли. Пока детям Якоба было очень мало лет, старшей дочери, Луизе-Елизавете, десять, а старшему сыну, Фридриху-Казимиру, – шесть, остальные – совсем малютки, но ничего – книги подождут! Общими усилиями их отыскали и отдали наставнику. Потом пришла дама от герцогини – пригласить господина графа в гостиную. Там придворные дамы занимались рукоделием и хотели послушать новости – антверпенские, брюссельские и иные, поговорить со знающим человеком о выступлении танцовщиков. Еще дамы хотели невинно пококетничать с красивым молодым графом.

В разгар беседы, распихав лакеев, ворвался златокудрый повар Арне Аррибо.

– Ваше сиятельство, они меня со свету сжить хотят! Когда прикажете ждать его сиятельство? Они нарочно прибавляют огня в печи, чтобы «гроб» пересох!

Арне Аррибо, чтобы сразу явить свои таланты, затеял изготовить для герцогского стола знаменитый английский пирог-«гроб»; это был тот редкий случай, когда пирог стал изгнанником по политическим мотивам. После того, как власть в стране окончательно захватил Оливер Кромвель, а законный государь Карл Стюарт был казнен, причудливое кушанье сочли насквозь католическим и подвергли осуждению. Со столов оно пропало, но старые повара дали Аррибо рецепт, и он рассказывал всем, как накануне Рождества участвовал в тайном приготовлении «гроба» для богатого заказчика.

Повар весь вчерашний день провел в суете, бегая между лавками и замковой кухней. Ему для идеального пирога требовалась оленина и оленьи потроха, к которым он решил добавить еще говяжьи языки и лучшее нутряное сало. Кроме того, он перепробовал весь, сколько его было в Гольдингене, чернослив, весь изюм, все апельсины, все лимоны, отыскал довольно плотные и не сморщенные финики, скупил чуть ли не все горшки со смородиновым желе, потому что ягода еще не поспела, а специи и пряности он привез с собой.

Потом он потребовал, чтобы на кухне установили для него особый стол, принес собственную четырехугольную пирожную форму величиной лишь немногим поменее настоящего гроба, принес свои драгоценные ножи для рубки фарша и принялся месить тесто, покрикивая на поварят, чтобы как следует растопили печь и не подглядывали за его секретами. Единственное, что он им доверил, – ступку с пестиком, чтобы истолочь мускатный цвет с прочими пряностями, при этом никто не должен был видеть, сколько и чего повар кладет в ступку.

Раскатав тесто и выложив им форму, Аррибо замесил оставленный кусочек покруче и вылепил из него оленя с ветвистыми рогами – почти такого же, как на курляндском гербе. Оленю надлежало украсить крышку пирога. Он уложил в тестяную корзину очень мелко порубленное мясо, перемешанное с фруктами и пряностями, подслащенное розовой водой с сахаром, сверху – слой фиников и все это присыпал тмином.

Потом он уселся возле печки – чтобы завистники не подбавили огня и «гроб» не обуглился. Но завистники не дремали и довели его своими вылазками до бешенства.

Герцогиня, выслушав, рассмеялась и послала слугу за старшим поваром – каковой и получил нагоняй за то, что плохо смотрит за поварятами. Что касается времени обеда – оно было туманным: поди знай, не заедет ли его сиятельство по дороге с охоты в поместье к приятелю-барону, устроившему у себя ткацкую мануфактуру, посмотреть, как ткут паруса…

Приглашение к обеду было для графа ван Тенгбергена равносильно приказу. Он подчинился, хотя ему было плохо – накатила неимоверная рассеянность, в разговоре он вдруг стал путать слова.

Герцог к обеду не опоздал, и по серьезной причине – потом он собирался скакать в Скрунден и там переночевать. В Скрундене у него были пороховая мельница и мушкетная мастерская.

После обязательных перемен блюд настала очередь «гроба».

Совершенное творение Арне Аррибо внесли в герцогскую столовую четыре поваренка. Сам он в белоснежном фартуке встал у дверей с большим достоинством, ожидая комплиментов. Тихо играл бесконечную мелодию струнный квартет, гости его высочества переговаривались и смеялись, а повар пытался по лицам угадать – угодил ли. Наконец и музыка завершилась, и от пирога едоки устали. Паж подошел к Аррибо и пригласил его к герцогу.

– Отменно, сударь, отменно! – похвалил Якоб. – Я благодарен господину ван Тенгбергену, который пригласил вас ко мне. Вы остаетесь. Супруга моя тоже благодарит вас.

– Я рада, – кратко согласилась герцогиня. – Завтра утром придите к нашему мажордому обсудить условия. А умеете ли вы готовить легкие мясные блюда для детей?

Граф сидел довольно далеко от Якоба и Луизы-Шарлотты – вроде и за столом, а вроде и не имел отношения к беседе. Он прислушивался, кивал, но чувствовал себя очень странно – словно бы его, выкрав из дома, вдруг поместили на сцену, одетого в театральный костюм, и велели играть благородного кавалера в комедии Скаррона – в комедии, где кавалер служит фоном для трусоватого, пронырливого, наглого и изрекающего горькие истины слуги Жодле. И изволь являть благородный вид, изволь говорить александрийскими стихами, не то будет плохо…

Он вдруг понял, как тяжко приходится актеру, принужденному быть то полководцем, то святошей, то мошенником, и смена масок до такой степени сбивает душу с толку, что уже не понять: а каков ты сам, господин паяц? Добр, зол, весел, слезлив? Человек, который может жить только под маской, – не Господом созданная тварь!

Где бы взять книгу, думал граф, где бы взять книгу? Хотя бы ощутить ее кончиками пальцев, вдохнуть родной запах кожи!

Герцог довольно скоро отпустил гостей. Некоторых, в их числе и графа ван Тенгбергена, забрала к себе герцогиня. У нее музицировали, затеяли игру в карты, потом стали собираться в церковь. Граф повлекся за придворными в смутном состоянии духа – он плохо понимал, на что ему сейчас церковная служба. Все забыть и заснуть – об ином он и не мечтал. Средство для забытья припомнилось немедленно. И герцогская свита стала ему вдруг тягостна, разговоры показались нелепы, лица – отвратительны.

Аррибо, переодевшись, ждал графа ван Тенгбергена, чтобы проводить его и по дороге долго и с жаром благодарить. Его многословие было непонятно – граф не видел причины для благодарностей.

– А книжку я вам верну, как только прочитаю! Отменная книжка, хотя читаю с лексиконом – но наслаждаюсь! – восклицал Аррибо.

– Книжка?..

Надежда вспыхнула золотой искоркой – может, «Дон Кихот» попал к повару? Кому он нужен в Кулдиге? Только двоим – графу ван Тенгбергену и повару-датчанину, которому приспичило учить испанский язык.

– Дивно, ей-богу, дивно, что испанец написал такую книжку про беса! Испания – это же королевство католиков, там лишнего слова не скажи – к тебе привяжется инквизиция и потащит на костер! – убежденно продолжал Аррибо.

Граф смотрел на него так, как смотрел бы больной, разбуженный от тяжкого сна и снова ощутивший боль.

Аррибо трещал как сорока, пока не довел графа до его жилища. Там их встретил Ян, очень благодарил повара, даже предложил ему стакан вина. Аррибо выпил за здоровье графа и ушел.

– Ян, я устал, – сказал граф. – Я безумно устал. Я лягу.

– Сейчас приготовлю постель, – отвечал слуга, очень удивленный, – обычно его молодой хозяин был неутомим. Тоска в глазах и дрожь в голосе – это было что-то новенькое, а движения руки, шарившей там, где полагалось быть фальдрикеру, Ян не заметил.

Пока он стелил постель, граф присел к столу у окошка. Он желал одного – хоть бы скорее заснуть и забыться…

В комнате еще было светло, поэтому Ян не зажег свечу.

Граф достал из баула деревянную коробочку, длинную и плоскую. В ней, завернутые в сукно, лежали три белые трубки. Там же хранились тонко нащипанные лучинки – разжигать трубку. Потом он достал табак и огниво, набил трубку, примял табак большим пальцем, стал добывать огонь. В левой руке он держал кремень и рожок с трутом, правой бил о кремень кресалом с мелкой насечкой, чтобы снопик желтых искр ударил прямо в трут. Когда удалось, он от трута поджег лучинку и стал раскуривать трубку – это искусство он освоил в детстве, научил отец, которого развлекало, когда ребенок проделывал манипуляции опытного курильщика и выпускал изо рта дым колечками.

Но отцовский табак был обычный, а тот, что привез в Гольдинген граф, – с коноплей. Именно он и требовался, чтобы усмирить душу и победить растерянность.

Граф сел поудобнее, откинулся на спинку стула и погрузился в тот легкий транс, который хорошо известен всем завзятым курильщикам. При этом конопля стала понемногу туманить рассудок – и это было хорошо. Для того, кто утратил форму самого себя, даже замечательно. Если знать меру…

Ян тихо пожелал спокойной ночи и, поклонившись, вышел.

А в комнате становилось все темнее – и остался наконец один тусклый прямоугольник окошка, расчерченный на маленькие квадраты.

Вдруг граф ощутил отсутствие тела. Душа была – тело пропало. Он опомнился – тело вернулось, но не свое.

Граф протянул к окну и осмотрел руки, правой ощупал левую, левой – правую. Руки были материальны. Кому они принадлежали – бог весть. Он прикрыл ладонями лицо. Чье оно – понять было невозможно.

– Господи, где я? – спросил граф. – Меня нет, Господи… Верни меня, Господи!..

И закричал, повторяя внезапно созданную молитву:

– Верни меня, Господи!

Ответа не дождался…

Непонятно было – что делать, куда идти, как себя вести. Словно язык, на котором граф привык говорить, вдруг был изъят из головы, а иного взамен не положено. Немота уст, немота рук, немота души – они были страшны. Следовало спрятаться. Граф оглянулся по сторонам, увидел кровать – кровать доверия не внушала. Это был не привычный с детства деревянный домик на ножках, в котором ощущаешь полнейшую безопасность, словно он зачарован, особенно если задернешь занавески. Курляндская кровать была узка, а человек, лежащий в ней, беззащитен.

А в черных углах сидели бесы. Это они похитили у человека образ Божий, ничего не дав взамен. Это они порвали в мелкие клочки единственную книгу, в которой было спасение, и радовались.

– Мерзавцы! – крикнул граф, запустил наугад горячей трубкой, трубка разбилась, а он еще несколько раз плюнул туда, где затаились враги. От этого на душе немного полегчало. Но все же хотелось выкрикнуть еще что-то обидное.

В последний раз это с ним случилось года два назад, и тогда его спас Мигель Сервантес де Сааведра. Забившись на чердак, Эразмус ван Тенгберген взялся перечитывать давно знакомые книги в надежде, что от них настанет в душе просветление. И ламанчский рыцарь Дон Кихот сказал ему едва ли не вслух: ты именно такой, как я, ты добр и благороден, готов прийти на помощь всем, кто в помощи нуждается, служить Господу и прекрасным дамам. А чтобы сходство стало абсолютным, недостает малости – манер и речи на возвышенный испанский лад.

Душа, да и тело заодно, обрели форму – превосходную форму, которая, увы, не обладала прочностью доспехов, ее приходилось все время поддерживать, для чего и был подвешен к поясу фальдрикер с книгой. Два года граф был счастлив – и не подозревал о грядущей беде.

Тут в окно постучали.

– Они… – прошептал граф. – Они…

– Господин граф, господин граф! – позвал девичий голос. – Откройте окно, ради бога, я заберусь к вам! Я должна вам рассказать…

Граф съежился на стуле. Открывать окно? Впускать нечисть? Чтобы она опять завладела душой? Нет и еще раз нет.

– Господин граф, это я, Маргарита Пермеке! Впустите меня! Я знаю, кто вас ограбил!

Граф подумал: если бы эта Маргарита Пермеке явилась днем, ее можно было бы впустить и выслушать. Но то существо, которое приходит ночью, впускать никак нельзя. Оно отнимет и съест то немногое, что осталось от души.

Постучав еще немного, существо ушло. Граф пересел на постель и обхватил себя руками. Ему было страшно. Он повалился набок и, не разуваясь, свернулся клубочком. Стало чуть полегче.

Спасительный сон вернул его в Испанию.

* * *

Он обнаружил себя стоящим перед троном, а на троне сидела дама поразительной красоты, золотоволосая, с гордой осанкой и строгим взором. Трон же обретался на палубе «Трех селедок», и в этом был какой-то тайный смысл.

– Королева, и принцесса, и герцогиня красоты! – произнес, преклонив колено, граф. – Да соблаговолит ваше высокомерие и величие милостиво и благодушно встретить преданного вам рыцаря…

Радость овладела душой – строки из бессмертного романа жили в ней, держали ее, как руки ангела держали бы неоперившегося птенца.

– …вон он стоит, как столб, сам не свой: это он замер пред лицом великолепия вашего, – продолжал граф, но ощущение неправильности происходящего уже овладело душой. – Я – его оруженосец Санчо Панса, а он сам – блуждающий рыцарь Дон Кихот Ламанчский, иначе – Рыцарь печального образа.

Слова были те самые, правильные, и говорил их тот, кому дон Мигель Сервантес де Сааведра вложил их в уста, но граф никак не мог быть оруженосцем Санчо Пансой.

Если я – Санчо, то кто же тогда Дон Кихот, спросил он себя, где он, ему же полагается быть здесь.

Дон Кихота на палубе «Трех селедок» не было.

– Господи, меня нет! Где я, Господи?! – воззвал граф и провалился в трюм, где скалились ослиные морды нечистой силы.

Утром Ян, войдя в комнату, обнаружил графа спящим, но это был какой-то бешеный сон, питомец вертелся, барахтался, отмахивался рукой от незримого врага. Ян не удивился, но очень расстроился: такое с графом случалось в юности, и старый слуга надеялся, что с возрастом беда прошла. Он осторожно разбудил графа, уговорил позавтракать. Граф же сильно тревожился – отчего Ян не называет его по имени, осталось ли вообще у него имя?

Потом Ян стянул с него сапоги, уложил его и сел рядом на табурете, вооружившись молитвенником. Это был старый молитвенник, католический, и Ян негромко выговаривал латинские слова, почти не понимая смысла, но веря, что в них заключена спасительная святость. Граф слушал и иногда поправлял. Потом граф позволил накормить себя обедом и почти без возражений съел ужин.

Присланному из замка слуге Ян объяснил, что графский желудок опять не выдержал герцогского угощения.

– Не он один мается! – засмеявшись, сказал слуга. – Этот чудак-датчанин сварганил такое блюдо, что не всякое брюхо справится! Так и скажу ее высочеству – еще один страдалец нашелся. Стало быть, будут музыкой баловаться без господина ван Тенгбергена.

– Что же будет с господином Аррибо? Его не выгонят?

– А надо бы… – задумчиво сказал посланец.

Повар появился на следующий день и очень просил Яна допустить его к господину графу. Ян подумал и решил, что Аррибо может как-то развлечь питомца.

– Я книжку принес, – жалобно сказал златокудрый повар. – Не знаю, оставят меня в замке или придется спешно уезжать из Гольдингена. Книжка просто прекрасная! Это враги, они чего-то подсыпали в начинку! Может быть, мне поехать в Испанию? Там меня оценят по достоинству? Испанский язык мне прекрасно дается! Послушайте, я правильно выговариваю?

Он открыл книжку на середине и стал старательно читать:

– «Как истый студент Алькала, дон Клеофас, кипя отвагой, спросил: «Ты дьявол из простых или из знатных?» «Даже из весьма знатных, – отвечал бесовский сосуд. – Я самый знаменитый бес и в этом и в подземном мире». «Ты Люцифер?» – спросил дон Клеофас. «Нет, то бес дуэний и эскудеро», – ответствовал голос. «Ты Сатана?» – продолжал спрашивать студент. «Нет, то бес портных и мясников», – снова ответил голос. «Ты Вельзевул?» – еще раз спросил дон Клеофас. А голос ему в ответ: «То бес притонодержателей, распутников и возниц». «Так кто же ты – Баррабас, Белиал, Астарот?» – спросил наконец студент. «Нет, те старше меня по чину, – отвечал голос. – Я бес помельче, но во все встреваю; я адская блоха, и в моем ведении плутни, сплетни, лихоимство, мошенничество: я принес в этот мир сарабанду, делиго, чакону, бульикускус, соблазнительную капону, гиригиригай, самбапало, мариону, авилипинти, цыпленка, обоз, брата Бартоло, карканьял, гвинейца, щегла-щеголька, шутки, дурачества, потасовки, кукольников, канатоходцев, шарлатанов, фокусников – короче, меня зовут Хромой Бес». «Так бы сразу и сказали, – заметил студент, – не пришлось бы долго объяснять. Покорный слуга вашей милости – я давно мечтаю познакомиться с вами…»

– Господин Аррибо, перестаньте читать всю эту бесовщину, – потребовал Ян. Он, как многие жители Голландии, знал испанский язык, хотя и хуже, чем граф ван Тенгберген.

– Нет, пусть читает, – возразил граф. Испанская речь каким-то образом стала его успокаивать, и он не хотел расставаться с голосом, так забавно вещавшим по-испански.

И Аррибо, трогательно поблагодарив, продолжал чтение.

Он читал, а граф ван Тенгберген слушал – и звуки испанской речи, словно волны, несли в душу покой и радость. Душа взлетела – и вместе с Хромым Бесом и студентом Клеофасом, что спас нечисть из колбы в жилище алхимика, опустилась на верхушку колокольни храма Святого Спасителя, самого высокого сооружения в Мадриде. Там Хромой Бес пообещал дону Клеофасу показать все чудеса и безобразия, творимые ночной порой в Мадриде. И с помощью дьявольских чар он приподнял крыши зданий, точно корку пирога, состряпанного на манер «гроба» повара Аррибо, чтобы показать всю мясную начинку славного города, всех его развратников, жуликов, воров, бездельников, чудаков и гордецов, как будто в Мадриде не осталось ни одного приличного человека.

Наконец Аррибо ушел, оставив книгу. Ян отправился хлопотать насчет обеда, а граф взял книгу и до самого вечера читал ее и перечитывал.

Книга оказалась неожиданно радостной. Душа, провалившаяся было в мрачный трюм с ослиными мордами, вылетела оттуда, как мячик, и пошла скакать по воображаемым крышам.

Представив себе, как под очередной растаявшей кровлей мужчина и женщина безобразничают в постели, граф расхохотался.

Улыбка не сходила с его розовых губ, пока он не дочитал книжку до последней строки. Пожалев, что история так скоро окончилась, граф принялся читать сначала, потом громко позвал Яна и потребовал еды.

До ночи он перечитал «Хромого Беса» шесть раз, и с каждым разом – все радостнее.

А когда стемнело и все мирные жители Гольдингена улеглись спать, граф ван Тенгберген вышел из дома.

Он знал, что по соседству собрались чинить крышу. И что к стене уже прислонена высокая лестница-стремянка.

Глава десятая

Дюллегрит и не подозревала, что способна с такой силой ревновать.

Как всякая девочка, она увлекалась сперва мальчиками, потом юношами. Последним увлечением был танцовщик Йоос Рейсинг. Когда Длинный Ваппер привел Йооса, Дюллегрит не было еще пятнадцати. Она уже тайно от всех целовалась с другим танцовщиком, фламандцем Дирком. Но Дирк предпочел дочь булочника Антье и обручился с ней. Правда, ничего из этого обручения не вышло – Антье, подумав, предпочла плясуну подмастерье собственного батюшки; плясун будет разъезжать бог весть где, оставляя дома с детишками, а подмастерье со временем станет цеховым мастером.

Так что Дюллегрит, почти не расстроившись, стала строить глазки новичку Йоосу. Замуж ей было рано, брат и мать твердо сказали – не раньше чем исполнится шестнадцать, и у них с Йоосом хватило благоразумия не слишком увлекаться поцелуями.

Но Йоос был невысок, коренаст и коротконог. При этом прыжки делал неимоверной высоты, ни одному итальянскому плясуну такие и не снились, длинноногий Никласс так не умел. Им можно было увлечься, более того – можно было желать выйти за него замуж. Но Дюллегрит очень хорошо себя понимала. Ей, как всем соседкам-ровесницам, хотелось замуж, более того – она была убеждена, будто это необходимо, как только исполнится шестнадцать, а если до восемнадцати даже ни с кем не обручишься, то ты – унылая старая дева. Йоос был подходящим женихом еще и потому, что хотел жениться. Кроме всего, он бы не стал запрещать супруге заниматься танцами.

Дюллегрит Пермеке спокойно ждала шестнадцатилетия, когда Никласс Пермеке объявил, что труппа едет танцевать при дворе курляндского герцога.

Когда те, кого вез туда граф ван Тенгберген, собрались вместе и Дюллегрит увидела графа, у нее вылетели из головы все мысли, кроме одной: пропала, совсем пропала! Она влюбилась в красавца так, что сама удивилась – откуда в душе столько страсти?

Вместе с любовью на девочку обрушилась ревность. Дюллегрит видела, что граф охотно проводит время с двумя бегинками. Сестру Денизу она в расчет не брала – Дениза слишком была похожа на самую настоящую монахиню и вела себя не как живая женщина из плоти и крови. А вот сестра Анриэтта… Эта была хороша собой и уверена в своей красоте. Дюллегрит, наблюдая за ней, обнаружила, что бегинка поглядывает на ее брата Никласса, а Никласс – на бегинку.

О том, что Никласс и сестра Анриэтта вдруг стали близки, Дюллегрит узнала, подслушав разговор танцовщиков, которым брат сдуру похвалился победой. Танцовщики обсуждали воображаемое богатство бегинки – одни перстни на ее пальцах стоили целое состояние. Они слыхали о бегинках, которые выходили замуж, и уже делили приданое Анриэтты – сколько уйдет на покупку дома в Антверпене, сколько – на новые костюмы для труппы. Дюллегрит вздохнула с облегчением, но Длинный Ваппер вдруг стал сварлив, злобен, чуть ли не с кулаками набрасывался на товарищей, и всем стало ясно – приключение с сестрой Анриэттой завершилось; судя по всему, новый любовник ей не понравился. Дюллегрит опять насторожилась.

Когда вся компания графа ван Тенгбергена прибыла в Гольдинген, Дюллегрит с Дирком прогулялись по городу и посмотрели, кто где поселился. Оказалось, что между домом, половину которого сняли бегинки, и другим, где снял две комнаты граф, сотни две шагов. Это девочке сильно не понравилось.

Потом танцовщикам отвели помещение и время для репетиций с герцогским оркестром. Сердитый Никласс гонял всех чуть ли не с плеткой, и Дюллегрит, почти не покидая герцогского замка, очень беспокоилась о графе.

Она вроде и понимала, что такой аристократ никогда не женится на плясунье. Но она видела, каков он нравом, и предположила, что такой благородный господин просто обязан повести под венец мать своего будущего ребенка. Только бы этой матерью не оказалась сестра Анриэтта…

Нужно было убедиться, что граф по ночам не бегает в гости к сестре Анриэтте. Единственный способ – проследить за ним, и Дюллегрит после того представления, что наконец дали танцовщики герцогу с герцогиней и придворным, сумела ускользнуть от брата.

Граф шел домой пешком, Дюллегрит кралась следом, соблюдая достаточное расстояние, и видела, как к нему подбежал Палфейн, как несколько секунд спустя налетели люди в длинных, за колено, одеждах.

Ей бы следовало кинуться на помощь, хотя бы закричать, чтобы спугнуть грабителей, но она растерялась и онемела. К тому же все произошло очень быстро. Она бы не успела сосчитать до десяти, как грабители разбежались, а Палфейн заголосил, призывая стражу. Теперь уж было бы вовсе нелепо высовываться.

Дюллегрит поступила разумнее – она побежала следом за грабителями. Так она и выяснила, что на графа напали московиты. Но для чего – естественно, не поняла. Граф сказал стражникам, что пропала лишь книга. Дюллегрит читать и писать умела, но очень плохо, все книги для нее были на одно лицо, и ценности пропажи она понять не могла.

На следующий день она видела графа в замке, но подойти к нему при всех не могла – это значило бы признаться, что ночью она за ним следила, и стать общим посмешищем. Граф не жаловался на пропажу денег, он вообще ни на что не жаловался, и Дюллегрит поняла, что потеря невелика. Однако и малую потерю не мешало бы вернуть. Опять же, сообщение о московитах было хорошим поводом для встречи. Она тайком от брата бегала ночью к жилищу графа, стучала в окно, звала, но он не откликнулся.

Дюллегрит была упряма. Может, даже упрямее, чем брат, – а насчет брата она знала, что он пытался объясниться с сестрой Анриэттой, но ничего не добился.

При первой возможности она улизнула и ночью побежала к графу.

Стук в окошко оказался бесполезен. Дюллегрит чуть не расплакалась от злости – вот уже второй раз этот простофиля не хочет ее впускать! Она собралась уходить и прошла десятка два шагов, когда услышала голоса. Эти голоса доносились с неба.

– Враги, враги мне пакостят! – жаловался один. – Я знаю, кто они, а доказать не могу! Того и гляди, его высочество откажется от моих услуг! Я умоляю вас, ваша светлость, замолвите за меня словечко перед их высочествами! Объясните, что злодеи испортили мой «гроб», подсунув туда зловредные травы!

– Злодеев вокруг полно, – согласился другой голос. – Достаточно снять крышу хотя бы вон с того дома, и мы увидим почтенную фрау в объятиях кучера.

– Да пусть хоть с конюхом спит! Ваше сиятельство, на вас вся надежда! Его высочество вас уважает!..

Дюллегрит подняла голову и увидела на соседской крыше два силуэта. Несколько секунд спустя она поняла, что это граф ван Тенгберген и Арне Аррибо.

Она бесшумно скользнула под невысокую, но пышную липу, замерла, прижавшись к стволу. Медовый аромат ее не обрадовал – ей важно было понять, какого черта граф залез на крышу, остальное не имело значения.

– А теперь взгляните туда, дон Аррибо, мой друг! Вон, вон, видите, светится окошко? Ну-ка, приподнимем крышу с этого домика…

– Там, кажется, живет хозяин бакалейной лавки…

– Там живет подлинный чудо-рыцарь! Он раздевается сейчас, я это вижу, а вы – разве нет? Посмотрите на чудеса! Вот скинул наш рыцарь парик – оказывается, он лысый; снял поддельный нос – он безносый; отклеил усы – безусый; отстегнул деревянную ногу – калека; не в постель бы ему ложиться, а в могилу! – пропев «в могилу», граф расхохотался.

– Я читал про это в «Хромом Бесе», но, ваша светлость, поговорите обо мне с его высочеством!

– Мой друг, а ведь вы истинный друг, вы спасли меня в такую минуту, какой я злейшему врагу не пожелаю… Вы вернули мне душу, дон Аррибо! Так вот, мой друг, я выполню любую вашу просьбу, я ваш должник. Но сперва прогуляемся по крышам. Не бойтесь, мы будем переноситься легко, как пташки!

Граф вскочил и с края крыши домика сиганул на крышу сарая – действительно, с неимоверной легкостью. Там он замер на одной ноге, раскинув руки, не хуже, чем Длинный Ваппер; вот только он был гораздо красивее Никласса. А Дюллегрит уж умела отличить красивого мужчину от какого-нибудь уродца и красивую позу от корявой.

Окликать графа было опасно – чего доброго, сверзится с сарая.

– Вы-то пташка, а я-то мужчина в теле, – отозвался Аррибо. – Но если ваша светлость прикажет… Только скажите его высочеству, что я желал угодить! А враг мой, повар Штейнфельд, нарочно припас зловредных трав! Пусть всех поваров и поварят строго допросят! Моей вины нет, я брал наилучшие приправы!

– А не снять ли крышу с герцогской опочивальни? – весело предложил граф. Аррибо в ужасе замахал на него руками.

– А ведь сниму. И увижу их высочества под одним одеялом. Думаете, эта пара предается излишествам любви? Нет, они ссорятся из-за того, что герцогиня чересчур защищает интересы своего братца, курфюрста Бранденбургского, а курфюрст – себе на уме, ему наплевать на Курляндию, его беспокоит лишь Польша. Ему нужно избавиться от ленной зависимости, он больше не хочет быть вассалом польских королей! И ссорятся герцог с герцогиней из-за мариенбургского договора…

– Какого договора? – голос Аррибо вдруг изменился.

– Герцог говорит – разве твоему братцу мало было, что в январе он подписал со шведским королем договор в Кенигсберге и обязался держать наготове для шведов свои полки? У курфюрста двадцать пять тысяч человек войска, и шведский Карл на них облизывается, как кот на сметану. Так они же еще недавно в Мариенбурге о том же самом новый договор подписали.

– Об этом говорили в замке?

– Об этом говорят сейчас герцог с герцогиней, и ее высочество умоляет его высочество не ссориться со шведами. Вон курфюрст, ее братец, уже почти сделался вассалом шведского короля, отчего бы и Якобу Курляндскому не пойти тем же путем? Война идет, так говорит герцогиня, московиты огромный кусок Польши отхватили, остальное шведы возьмут, а потом подерутся из-за Курляндии – и на курляндской земле. Ради этого ли ты, говорит герцогиня, благоустраивал свою страну, заводил мануфактуры, строил корабли?

– Так, так… – бормотал Аррибо. – А не говорит ли герцогиня о посольстве московитов с их птицами?

– О птицах она не говорит. А говорит, что не надо слать писем русскому царю, и тут я умолкаю… – граф рассмеялся. – Как смешны все эти игры под одеялом!.. Летим дальше! Вот еще одна крыша… еще один скачок…

И граф прыгнул с сарая.

Далеко он не улетел – перед домом и под стеной сарая хозяева развели маленький цветник, и графские ноги чуть не по колено ушли в рыхлую землю. Граф, негромко вскрикнув, повалился на бок.

– Боже мой, боже мой! – запричитал наверху Аррибо. – Ваша светлость, я сейчас, я сейчас… Где эта проклятая лестница?..

Одновременно из-под липы выскочила Дюллегрит и кинулась к любимому. Он лежал на сломанных цветах, Дюллегрит опустилась рядом на корточки.

– Вы целы, ваша светлость? Осторожно, не двигайтесь, только пошевелите одной ногой…

– Кто ты, добрый бесенок? – спросил граф. – Откуда ты прилетел?

– Я Маргарита Пермеке, вы не узнали меня? Я сестра Никласса Пермеке, – обиженно ответила Дюллегрит.

– Да, плясун, я помню! Славный бес, отменно скачет! А ты, бесенок?

– Я танцевала пастушку и рыбачку… Я понравилась герцогу, он дал мне два дуката со своим портретом! Вы совсем меня не помните? Мы плыли вместе в Либаву…

– Мы плыли в Либаву? Да… – граф задумался. – Теперь вспоминаю. Ты прелестный бесенок!

Дюллегрит покраснела.

– Ваша светлость, ваша светлость, вы не покалечились? – с этими словами Аррибо упал на колени перед графом.

– Кажется, нет, дон Аррибо. Сейчас встану и узнаю.

Оказалось, граф подвернул ногу, но это его лишь обрадовало.

– Так и должно быть, любезные бесы! Имя обязывает! Ведь отчего я ношу такое имя? Я был первым среди поднявших мятеж на небесах и первым среди низринутых! – гордо сообщил граф. – Все прочие свалились на меня, отчего я и получил увечье, я отмечен десницей Господа и копытами всех дьяволов, а в придачу и прозвищем. Но хромота не помеха, без меня еще не обошлась ни одна каверза.

– Господи помилуй! – ответил на эту речь Аррибо. – Давайте-ка мы с этой любезной девицей отведем вас домой. Попрыгали по крышам – пора и отдохнуть. Обопритесь на меня…

Но граф отважно захромал к дому.

Дюллегрит смотрела на него, и ей было страшновато. Возлюбленный городил ахинею, и ахинею опасную – нельзя так шутить, нельзя заигрывать с дьяволом…

– Ты где, бесенок? – спросил, обернувшись, граф. – Идем!

И Дюллегрит пошла за ним, как на веревочке. Рядом с ней оказался златокудрый повар.

– Лучше бы вам, барышня, повернуть назад, – прошептал он.

Дюллегрит и сама это понимала. Но граф снова обернулся и снова позвал:

– Бесенок!

Не послушаться было равноценно смерти.

– Как вы здесь оказались ночью? – спросил Аррибо.

– Я хотела сказать его светлости про грабителей. Это были московиты, – шепотом же ответила Дюллегрит. – Об этом никто не знает, только я. Но если бы я сказала при всех, мне бы влетело от брата – почему я ночью не сплю, а гуляю по Гольдингену.

– Занятно. На графа ван Тенгбергена напали, его ограбили – по дороге из замка, ведь так? И все об этом молчат.

– У него забрали только книгу. Он носил с собой толстую книгу на поясе – только ее взяли. Наверно, если бы унесли кошелек, он бы пожаловался герцогу. А поднимать шум из-за книги он не стал. Я не знаю – здешняя стража кому-то в замке подчиняется? Да если вы мне не верите – спросите Палфейна!

– Того старого моряка, что привез герцогу мартышек и змею?

– Да, его. Он жаловался графу, что его ограбили, но…

– Но и про ограбление Палфейна никто в замке ничего не знает, – продолжил Аррибо. – Странные интриги плетут московиты. Что же это за книга? Не та ли, что он читал во время плаванья?

– По-моему, та. Он с ней не расставался.

– И ее унесли московиты?

– Да, господин Аррибо.

– Бесенок, где ты? – позвал граф, стоя на пороге своего жилища.

– Идите домой, барышня, – велел Аррибо. – Вам незачем ходить в гости к его светлости.

– Но он зовет, он мне хочет что-то сказать!

– Не то он вам хочет сказать, что пойдет вам на пользу.

– Господин Аррибо, я сама знаю, что пойдет мне на пользу!

Повар только руками развел.

Дюллегрит, очень довольная, что переупрямила взрослого человека, вздумавшего читать ей мораль, поспешила на графский призыв.

Граф галантно пропустил ее вперед и закрыл дверь.

Пройдя через комнатушку, где спал Ян, граф привел Дюллегрит в свою комнату и зажег свечу на столике.

– Отчего здесь так душно? – спросил он. – Я же велел Яну проветрить.

– Сейчас, сейчас… – Дюллегрит отворила окно, распахнула высокие узкие створки.

– Садись, бесенок, – граф указал на постель. Дюллегрит послушно села. Он устроился на табурете и схватил со стола небольшую книжку. Открыв на середине, он стал читать, довольно быстро листая страницы, дочитал до конца, подумал – и взялся читать сначала. Находя в книжке забавные строки, он улыбался – сверкали белые зубы, играли искорки в раскосых глазах, он был похож на хитрого лиса, что затевает новую шкоду. Дюллегрит смотрела на юное восхитительное лицо, как зачарованная.

– Вот, вот… – прошептал граф. – Послушай, это смешно. «Поэт взял в руки кипу старых счетов, исписанных с оборотной стороны, – по объему она скорее напоминала судебное дело о спорном наследстве, нежели комедию, – и, возведя очи горе, поглаживая усы, прочитал название, которое звучало так: “Троянская трагедия, коварство Синона, греческий конь, любовники-прелюбодеи и бесноватые короли”. Бесноватые короли! Это про наших – про шведского Карла, про польского Яна-Казимира… Троянская трагедия – есть, я сам найду троянского коня… Коварство Синона есть – это Палфейн… Любовники-прелюбодеи… Должны быть любовники-прелюбодеи…

Про коня и Синона Дюллегрит ничего не поняла, а насчет прелюбодеев – очень даже поняла и воспользовалась случаем очернить соперницу.

– Они еще в море сошлись, – сказала она. – Сестра Анриэтта и мой милый братец. Как будто он не мог подождать немножко и найти себе милую при герцогском дворе!

– Сестра Анриэтта? – рассеянно переспросил граф.

– Бегинка! Она сама его заманивала, спросите у всех наших, если не верите, спросите у Дирка, спросите у Йооса, господин граф! Он им сам все рассказал. Оказывается, бегинки тоже любят мужчин!

– Что ты так злишься, бесенок?

– Я злюсь оттого, что она больше не желает моего брата, а… – Дюллегрит задумалась на мгновение. – А нашла себе тут другого любовника! Ей нищий танцор больше не нужен, она присмотрела богатого господина.

– И кто же этот господин? – забавляясь внезапным пылом девочки, спросил граф.

– Это очень высокопоставленный господин. И очень богатый. Больше я ничего не скажу, – отрубила Дюллегрит, и по очень почтенной причине: господина она только что придумала и недостаточно знала герцогский двор, чтобы сразу назвать подходящего кандидата.

– Хватит, бесенок.

Граф встал, положил книгу на стол и усмехнулся.

– Любовники-прелюбодеи, – сказал он. – И в самом деле, это будет отменная проказа, не все же крыши с домов снимать и подглядывать. Хочешь быть любовницей-прелюбодейкой, бесенок?

Дюллегрит испугалась. То, чего она желала, явилось не в сонном видении, а наяву.

Когда Дирк уговаривал ее, она знала, что ответить: дорога в ее постель ведет через церковный двор. И он, понимая, что девочка слишком молода для взрослых игр, не слишком настаивал. Ответить то же самое графу ван Тенгбергену, Дюллегрит не могла – он бы с той же хитрющей бесовской усмешкой отправил ее среди ночи искать церковный двор и ждать там жениха. Тем бы все и кончилось – а начались ночные рыдания в подушку и сожаления о собственной трусости. Нужно было решать, нужно было немедленно решать – и решаться…

– Ну же, бесенок, – прошептал граф.

Арне Аррибо, прижавшись к стене возле открытого окна, слышал, что творилось в комнате, все – до последнего словечка, и по тому, как пропало светлое пятно на вытоптанной земле, понял, что свечу задули. Больше слушать было, кажется, незачем.

– Книга, – сам себе сказал он. – И московиты. Откуда же проклятый безумец вез эту книгу? И кто другой безумец – доверивший ему такое поручение?

* * *

Аррибо не пошел прочь, а остался стоять у стены, вспоминая, как вместе с Андерсом Вебелем познакомился в Эльсиноре с графом ван Тенгбергеном. Флейт «Три селедки» шел из Гааги, а Гаага – то место, где можно встретить чуть ли не агентов китайского богдыхана и абиссинского негуса. Перед этим граф, судя по ящикам с книгами, побывал в Антверпене, в «Офисине Плантиниане». В Антверпен-то он откуда явился?

Стоя ночью и слушая постельную возню, географических изысканий не проведешь. Аррибо хмыкнул, сказал: «Бедняжка» и пошел прочь. На ходу легче думается – вот он и сообразил, что браться за дело нужно с другого конца. Молодой граф выполнил поручения герцога Якоба, привез воз книг, включая молитвенники для герцогских дочек, музыкальные инструменты, целый сундук с серебряной и золотой посудой, ограненные антверпенскими мастерами алмазы, мартышек и змею, Палфейна и танцевальную труппу. В Курляндии граф не впервые. Стало быть, герцог мог дать ему и еще одно поручение – навестить кого-то, передать письмо и получить ответ.

Это не польский король – поди излови теперь Яна-Казимира, когда в Польше воюют шведы и русские. Потому граф и выбрал морской путь, чтобы не прорываться с боем через позиции шведов, русских и тех немногих поляков, что уже опомнились и сопротивляются нашествию. Это и не шведский король – с ним таинственность ни к чему. Не курфюрст Бранденбургский – с курфюрстом герцог переписывается без посредников. Не британский лорд-протектор Оливер Кромвель – хотя тут следует подумать…

Датчанин Фредерик, третий по счету король этого имени? Аррибо опять хмыкнул – как раз с Фредериком Якоб мог вступить в тайные сношения. Датский король сильно недоволен шведским королем и, говорят, ищет только повода для хорошей ссоры. Значит ли тайная переписка, что Якоб не желает дружбы со Швецией, к которой его склоняет брат супруги, курфюрст Бранденбургский, а сделал выбор в пользу московитов?

Но как же тогда понимать московитов, стянувших книгу, в которой может быть такое послание? И не странно ли, что граф ван Тенгберген до сих пор хранил его в книге, вместо того чтобы отдать герцогу Якобу?

История с ограблением графа казалась все более фантасмагоричной. И вдруг Аррибо понял, кто еще мог писать герцогу Якобу, обставив это столь таинственно.

Хозяин Франции кардинал Мазарини…

Ведь Франция еще не вмешалась в эту игру. Кардинал следит издали, явно плетет какие-то сети. Он непременно придумал для Курляндии какую-то судьбу! И он мог дать поручение: вручить свое письмо, когда герцог Якоб должен будет принять наконец твердое решение и определиться, на чьей он стороне. Потому что невозможно дружить со всеми сразу, когда идет война – все против всех…

Глава одиннадцатая

– По крайней мере, дом мы выбрали правильно, – сказала Анриэтта. – С домом нам просто повезло.

– Только бы герцог это понял, – ответила Дениза. – Как тебе понравилась Мара?

– Мы с ума сойдем, пока сделаем из нее хорошую горничную. Она деревенская девица и немецкий знает примерно так же, как я китайский. Она умеет доить коров, но как раз коровы у нас нет и не будет.

– Ей семнадцать лет, ее еще можно приучить к порядку. А по-немецки она понимает, значит, если захочет – поймет и по-голландски.

– Ты собираешься застрять тут на десять лет? Быстрее не получится.

Вопрос о горничной, хотя бы одной на двоих, встал, когда Анриэтта и Дениза сняли половину дома на Бочарной улице. Убирать комнаты могла хозяйская прислуга, и об этом уже договорились. Но требовалась миловидная девица, чтобы выполнять всевозможные дамские распоряжения – хотя бы красиво сервировать поднос с угощением и достойно внести его в комнату, где бегинки принимают знатных посетителей.

Одним из таких посетителей должен был стать герцог Якоб.

Гольдинген оказался до того крошечным городком, что дом на Бочарной улице, от которого было рукой подать до ратуши, стоял на самой окраине. Окраина – лучшее место для тайных ночных встреч, к тому же поблизости ворота форбурга, через которые можно, дождавшись темноты, беспрепятственно входить и выходить, поскольку они – не главные, а скорее хозяйственные. Была и такая важная подробность, как отдельный вход со двора. То есть Анриэтта и Дениза, выбрав это жилище, сделали все возможное, чтобы облегчить курляндскому герцогу путь к грехопадению.

– Тогда Хильда? – спросила Дениза.

– Она страшна как смертный грех.

– Но знает немецкий. У нее отец немец, мать латышка, и она не в хлеву выросла, понимает, как должна себя вести прислуга.

– Она всех гостей распугает.

– Еще наша хозяйка предложила в горничные свою дочку. Ей хочется, чтобы мы обучили девицу хорошим манерам.

– Этого еще не хватало!

Обе мнимые бегинки рассмеялись, но смех был невеселый – дочка все, что высмотрит и подслушает, расскажет мамочке, а мамочка – всему Гольдингену.

– Возьмем Мару, – сказала Дениза. – Я сама берусь ее вышколить. По крайней мере, она будет хорошо следить за нашим бельем и без напоминаний стирать чулки.

– Мы сделаем лучше – мы попросим о помощи ратсманских жен.

– Рискованно.

– Не более рискованно, чем брать в горничные Мару. Если девица заведет себе дружка, то будет ему выбалтывать все, что тут увидит.

– Хильда дружка не заведет, но у нее наверняка есть подружки и сестрицы по всему Гольдингену, – Дениза вздохнула. – Хоть выписывай горничную из самого Парижа…

В окошко постучали. Анриэтта, поправив белое покрывало, подошла и выглянула. Это была служанка одной из новых знакомиц, супруги ратсмана Беверинга, ее прислали звать сестер-бегинок на скромное угощение – пирог, сыр и кофе. Отказываться было бы неприлично и глупо – в доме ратсмана можно услышать много любопытного.

Дениза и Анриэтта вышли из дома.

– Здесь забавные запахи, – по-французски сказала Анриэтта. – Чувствуешь, где-то совсем близко косят траву? А через пару шагов запахнет липовым цветом. От речки тянет свежестью – даже странно, если вспомнить, сколько в нее кидают всякой дряни. Эта Алексфлусс такая быстрая, что все мигом уносит. Забавный городок. Не представляю, как герцог собирается превратить его в столицу.

– А знаешь, я бы хотела жить в городе, где пахнет липовым цветом, а не бочкой с нечистотами, – ответила Дениза. – Наверно, такого города и на свете нет. Чтобы каждый дом стоял в саду…

– Гольдинген не идеален – принюхайся! Где-то поблизости чистят свинарник!

– Боже мой, в трех шагах от ратуши! Клянусь тебе, я так и напишу его высокопреосвященству – столица Курляндии благоухает сеном и свиньями!

* * *

Послание кардиналу Мазарини составлялось понемногу и из мелких подробностей. При бегинках обсуждались поставки железа и стали на Виндавские верфи. Никому бы и в голову не пришло, что две возвышенные особы в белых покрывалах запоминают имена и названия: сколько ластов железа могут дать Турлавская и Бальденская мануфактуры, сколько стали скуют в Митаве, сколько удастся купить у шведского партнера герцога, Клааса Шмита, а сколько – заказать брату Клааса, Гансу Шмиту, который может прислать товар из Риги, причем железо – уже в виде гвоздей. Все это было исправно записано и спрятано в надежном месте – тайник в сундуке Дениза устроила давно, еще в Париже.

Бюргерские жены очень заинтересовались будущим бегинажем – многие семьи имели родственниц, которых не знали куда девать, поскольку женские монастыри принадлежали католической церкви, а одинокой кальвинистке или лютеранке некуда было на старости лет податься. Тут расчет кардинала оказался верным – женщины, взявшиеся строить бегинаж, получат поддержку и найдут благотворителей.

Но Анриэтта с Денизой могли сколько угодно навещать своих новых подруг и держать при этом ушки на макушке. Герцог Якоб, которому Анриэтта, несомненно, нравилась, не предпринимал никаких демаршей.

– А ты подумай сама – когда ему заводить любовниц? – спрашивала Дениза. – Если бы наш герцог был парижанин, он бы забрался в твою постель неделю назад – потому что у парижских аристократов это единственное занятие. А Якоб носится по всей своей Курляндии с небольшой свитой и сам следит, как идут дела на мануфактурах. Поэтому мануфактуры процветают, а воровства там немного. У него просто нет времени на любовь.

– По-твоему, мы должны это написать его высокопреосвященству? Нам дали другое задание!

Анриэтта начинала злиться.

– Возьми себя в руки, моя милая. Сейчас нам предстоит держать на устах улыбки, сладкие, как сахар и мед.

К некоторому своему удивлению, бегинки обнаружили возле дома ратсмана Беверинга златокудрого повара Арне Аррибо. Он помогал хозяйке и служанкам накрыть стол в садике, рассыпая всем комплименты и время от времени декламируя латинские вирши.

– Вы не знаете, куда пропал граф ван Тенгберген? – спросила его Дениза. – Он обещал навестить нас и не явился. Не увез ли его с собой господин герцог?

– Он помогает привести в порядок библиотеку его высочества. Это нелегкий труд – к тому же ему поручили заказать книжные шкафы, как делают в Антверпене, застекленные и широкие. Еще ее высочество просила его присмотреть за тем, как музыканты разучивают новую музыку, – вы же знаете, он привез ноты. Граф ван Тенгберген просто незаменим. Я его вечный должник! – вдруг воскликнул повар. – Он говорил обо мне с госпожой герцогиней! Он объяснил ей несчастье с «гробом»! Ее высочество сказала, что не станет разбираться, чьих рук это дело, а меня берет на службу… Нет, нет, сюда мы поставим блюдо с большим штруделем! Мой Бог, это он!

Анриэтта и Дениза невольно обернулись – посмотреть, на кого уставился Аррибо. Оказалось, что к цветнику подходят сам герцог Якоб и два кавалера из его свиты. Увидев их в окошко, сразу выбежала фрау Беверинг и стала приседать, всем видом показывая неземной восторг.

– Я ищу вашего супруга, сударыня, – сказал герцог. – Хочу взять его с собой в Старый Гольдинген. Если строить там порт – то он бы мог заняться поставкой дерева. Дерева потребуется много, это для него выгодное дело.

– Сейчас, сейчас, сейчас! – залепетала фрау. – Я пошлю за ним, он из ратуши пошел к господину Вальденсу – они как раз хотели обсудить сделку по древесине! Карл! Беги скорее за хозяином! Садитесь, ваше высочество, садитесь и вы, господа! Марта, неси большое кресло хозяина, что возле печки стоит!

Кресло еле протащили в дверь, герцога усадили, выставили перед ним на стол чуть ли не все, что нашлось на кухне, в кладовках и в погребе.

– А вы что же стоите, сударыни? – спросил он Анриэтту и Денизу. – Вы – сюда, а вы – сюда.

Бегинки еле удержались, чтобы не переглянуться: Анриэтту Якоб посадил рядом с собой, Денизу – напротив.

– Благодарю, ваше высочество, это большая честь, – тихо сказала Анриэтта. Если герцог не дурак, он должен был услышать в ее голосе совсем другое: «Я так рада, что мы сможем соприкоснуться коленями, локтями, пальцами…»

Дениза позвала Аррибо, предложила ему табурет в торце стола с тем расчетом, чтобы забавный повар своими возгласами и шутками отвлекал общее внимание от герцога и Анриэтты.

Вся эта игра была ей неприятна, но задание его высокопреосвященства следовало выполнить как можно скорее.

* * *

Фрау Беверинг знала, как принимать знатных гостей: запыхавшийся Карл, вернувшись с донесением, что хозяин торопится следом, был послан к соседям, сдававшим комнату двум музыкантам, флейтисту и скрипачу. И прием под открытым небом удался на славу, хотя герцог не стал слишком засиживаться. На Рыночной улице он оставил конюхов с лошадьми и вскоре увез Беверинга к Старому Гольдингену. Зато пришли две соседки, принесли корзиночку с пирожками, и фрау Беверинг расцвела – ей не часто выпадали такие радостные и солнечные дни. Дениза свела разговор к обсуждению будущего бегинажа, все стали спорить о месте, предлагать подходящие участки, и вокруг одного, что на Елгавской дороге, возникло даже великое несогласие – оказалось, что он упоминается в очень сомнительном завещании. Дениза поддерживала кипение страстей, стараясь не глядеть на подругу. Анриэтте после спектакля, устроенного для герцога, следовало перевести дух. А спектакль был отменный – хотя Дениза на них и не смотрела, но знала, что имели место всякие сопрокосновения и слова, постороннему человеку ничего не говорившие, но в беседе мужчины и женщины означавшие: «Хочешь?» – «Да».

Домой они возвращались молча – не на улице же говорить о таких делах. Дома, снимая покрывало, Дениза задала Анриэтте лишь один вопрос:

– Сегодня?

– Может быть. Он от Старого Гольдингена поедет в лес к углежогам, хочет по дороге настрелять дичи и поужинать там у костра. А на обратном пути…

– Намекнул?

– По-моему, намекнул. Но с ним же не угадаешь – немец, будь он неладен! Как будто у него впереди целая вечность!

– Нужно привести тебя в порядок.

– Да. Голову я мыла вчера. Скажи хозяйке – пусть велит принести большую лохань и даст три ведра – с кипятком, с холодной водой и пустое.

– Сейчас. И свежие простыни.

– Простыни тут гадкие. Их крахмалят до того состояния, что они – как деревянные. Это ужасно.

– Да, это не голландское полотно. Это здешний лен.

– Я не представляю, как лежать с мужчиной на этих простынях!

– Нам надо было привезти простыни с собой. Я об этом не подумала.

– Нам надо узнать у здешних дам, можно ли раздобыть хорошее постельное белье ближе, чем в Варшаве!

Анриэтта нервничала, злилась, выплескивала недовольство – ей нужно было изругать все и всех, чтобы к приходу герцога стать милым и кротким созданием, помышляющим лишь о любовных утехах. Дениза это понимала.

– Где наш кипарисовый ларчик? – спросила она.

– Я его поставила на подоконник. Я мазала губы бальзамом… Бальзам! Там в баночке почти не осталось! Это ужасно – здесь такая вода, что изводишь на себя банку за банкой!

– Сейчас посмотрю в сундуке.

* * *

Пока подруги готовились к визиту герцога, стемнело.

Их жилище состояло из трех маленьких комнат. Пока интерес герцога к Анриэтте не проснулся, они спали в одной кровати. Сейчас следовало устроить постель для Денизы в комнатушке, больше похожей на чулан. Они стали перетаскивать туда одну из двух перин, и тут очень не вовремя в окно постучали.

– Боже мой, он… – прошептала Анриэтта. – Как некстати…

– Иди в спальню! – приказала Дениза. – Я его встречу. Иди, иди…

Она взяла фонарь и вышла во двор. Но это оказался не герцог Якоб – перед крыльцом стоял бродячий точильщик ножей и ножниц, с колесом, как полагается, в широкополой шляпе, скрывающей лицо.

– Самое время точить ножи, – сказала Дениза. – Ступай, добрый человек, своей дорогой.

На всякий случай она скользнула левой рукой под покрывало – на ремешке, которым была подпоясана черная ряса, висел небольшой нож.

– Здесь живут сестры-бегинки? – спросил точильщик.

– Да, здесь. Если хочешь, приходи утром – хозяйка найдет для тебя работу. А мы кухонных ножей не держим.

– Вижу, что пришел не вовремя. Уже липы цветут, – точильщик огляделся и вдруг перешел на французский язык. – Хорош городок Гольдинген, но Париж прекрасен в пору цветения каштанов.

– Входите, сударь, скорее входите…

– Поесть ничего не найдется?

– Да, конечно, конечно!

Дениза и Анриэтта не завели настоящего хозяйства, для них стряпала владелица дома, но вино, бисквиты, миндальное печенье у них всегда были, а для герцога, которому после страстных объятий захочется подкрепиться, припасли немного холодного мяса – жареной дичи и ветчины. Фрау Беверинг дала им с собой корзиночку с большим куском штруделя и сладкими пирожками. Все это отдали точильщику – и почти все запасы он съел. Потом он вывернул свой дорожный мешок прямо на пол. Изнутри была пришита большая заплата. Точильщик отпорол ее и достал конверт из плотной бумаги.

Большая печать из красного воска была бегинкам знакома – три пентаграммы.

– Это следует передать курляндскому герцогу в том случае, если станет известно, что шведы взяли Варшаву, – сказал точильщик. – Личное письмо его высокопреосвященства, явно с кое-какими предложениями. Обстановка в Польше каждый день меняется, если так пойдет дальше – Европа останется без Польши, и его преосвященство хочет извлечь из этого хоть какую-то выгоду.

– Будет сделано, – ответила Дениза. – Как передать ответ?

– Пароль тот же. Но, скорее всего, ответа не будет – его высокопреосвященство по действиям герцога поймет, приняты ли предложения.

– Я поняла. Сейчас мы приготовим вам постель.

– Не надо, сударыня. Я должен к утру быть в Виндаве.

Точильщик стал складывать в суму свое имущество.

– Это же безумно далеко. Вот, возьмите. Это наши заметки о курляндском дворе и о московитах.

Стопка листков была довольно пухлой – Дениза и Анриэтта записывали все, что слышали при дворе о союзе с русским царем.

– Благодарю. В Пильтене я сменю лошадь. Вы же не думаете, что я пришел сюда пешком? Я оставил коней и своего спутника в четверти лье от вашего дома. В Виндаве сяду на «Рысь» и отправлюсь в Стокгольм. «Рысь» отплывает не позднее полудня, капитан мой знакомец. На судне и высплюсь. Простите, мои дамы, я должен вас покинуть.

Точильщик очень галантно поцеловал руки бегинкам и поклонился с грацией придворного кавалера. Потом он вскинул на плечо точильное колесо и вышел.

Дениза внимательно изучила печать.

– Ты боишься, нет ли тут подвоха? – спросила Анриэтта. – Думаешь, откуда он узнал, где мы живем?

– Он, наверно, несколько часов бродил с колесом по Гольдингену. Ему любой мог сказать, где поселились бегинки… Я о другом. Что, если герцог не примет предложения синьора Мазарини? В каком положении мы окажемся?

– В гадком положении мы окажемся… Не напоминаем ли мы тебе две пешки, которыми игрок решил пожертвовать? Если герцог примет предложения – значит, нам повезло и мы готовы и впредь выполнять приказы его преосвященства. Если не примет – в лучшем случае выгонит нас из Гольдингена…

– Да… И бежать некуда.

– В Швецию, – предложила Анриэтта. – У нас есть средства, мы можем забраться в глушь, потом – в Данию, потом – доплыть до Ирландии…

– И через океан?

– Через океан…

Подруги обнялись. Они умели отличать фантазии от печальных и тягостных положений, в которые ставит человека жизнь.

– Синьор Мазарини там до нас не дотянется. Но что мы там будем делать? Кому там нужно наше мерзкое ремесло? – спросила Дениза. – Мы даже не сможем выйти замуж – какие из нас жены? И ты, и я вряд ли способны полюбить – разве что терпеть, но надолго ли нас хватит?

– А в Испанию? И уйти в монастырь? Этого хватит на два вклада, – Анриэтта показала на перстни. – А язык мы знаем.

– Не так-то просто добраться до Испании.

Дениза посмотрела письмо на свет.

– А что, если срезать печать? – спросила Анриэтта. – Мы сделаем это очень аккуратно, ты же умеешь. Хоть будем знать, к чему готовиться.

– Не сейчас, – Дениза положила письмо на подоконник. – Это – тонкая работа, ее при свече не сделаешь. Утром, при подходящем свете, – тогда…

И тут в окно постучали.

– Герцог… – прошептала Анриэтта. – Собрался с духом… Проявил неслыханную отвагу…

– Тише, он услышит… Теперь сама соберись с духом, а я впущу его…

Дениза опять, взяв фонарь, пошла к двери. Но у крыльца стоял не герцог Курляндии. Она даже не сразу сообразила, чья это долговязая фигура. Подняв повыше фонарь, она осветила лицо.

– Никласс Пермеке! Что вы тут делаете?

– Я пришел к сестре Анриэтте, – сказал Длинный Ваппер.

– Сестра Анриэтта ложится спать.

– Я должен с ней поговорить.

– Завтра, господин Пермеке.

– Нет, сейчас. Я хочу знать, чем я ей не угодил!

– Тише!

– Я хочу знать, отчего она сперва завлекала меня, а теперь видеть не желает!

– Вы другого времени не нашли?

– Пустите меня к ней.

– Не пущу.

– Пустите, или я подниму шум!

– Поднимайте. Тогда я впущу вас в дом и ткну ножом в печенку, – пообещала Дениза. – Я знаю, как это делается. А утром мы с Анриэттой всем расскажем, что вы пришли пьяный и пытались ее изнасиловать. А ну, пошел вон отсюда! Я сама сейчас такой шум подниму – в замке услышат! Кому поверит герцог – двум знатным дамам или бродячему плясуну? Вон – и чтоб я вас больше тут не видела!

Длинный Ваппер растерялся – он не ожидал от спокойной и рассудительной сестры Денизы такой ярости.

Дениза же вошла в дом, заложила дверь засовом и поспешила в спальню.

– Доставай пистолет, – сказала она подруге. – Если этот дурак начнет бить окна, придется его застрелить. Лучше вымаливать у герцога прощение за покойника, чем испортить всю игру. Мы две женщины, нам приходится себя защищать, мы выстрелили, потому что думали – это грабители. Говорили же что-то о грабителях, которые напали на графа…

– Сейчас.

Пистолеты лежали в сундуке. Дениза приняла у Анриэтты один, потом – кисет с порохом и другой – с пулями. Она ловко зарядила пистолет и, держа его обеими руками, встала у стены, напротив окна.

Но Длинный Ваппер, поняв, что история может плохо кончиться для него и для всей труппы, не стал бить окна, а выругался и ушел. Он вовсе не хотел, чтобы герцог распорядился выгнать танцовщиков из Гольдингена.

– Какая я дура… – сказала Анриэтта. – Вот зачем, зачем я это сделала? Не знаешь?

– Знаю. Если тебе от этого стало легче…

– Не стало!

– Хоть на несколько минут…

– Не стало. Как я тебе завидую…

– Нечему завидовать.

– Ты сильная. Ты можешь обходиться без этого.

– Это ты – сильная. Тебе достаточно этого, чтобы избавиться от боли… от памяти…

– А ты все время помнишь?

– Нет, конечно, я же не сумасшедшая.

Если бы Длинный Ваппер узнал, что он был тогда, на флейте «Три селедки», средством на десять минут избавиться от боли и памяти, то вряд ли понял бы, о чем речь.

– Тебе труднее, чем мне, – сказала Дениза. – Но когда-нибудь мы вместе встанем перед Господом, и я попрошу его: Господи, сделай так, чтобы мы и дальше были вместе, потому что ее грех – это и мой грех, а если меня ждет спасение – пусть это будет и ее спасением, иначе… иначе мне не надо…

– Тихо… там кто-то ходит…

– Погаси фонарь…

Их окно выходило на небольшой дворик, но дворик довольно темный из-за огромной липы. Разглядеть человека, который там слоняется, было мудрено.

– Я ему сказала, что мы живем внизу… – прошептала Анриэтта. – Это же не Лувр, дом можно обойти за две минуты и найти калитку, тем более что она распахнута…

– Да, Пермеке ведь нашел, хотя ему никто ничего не показывал.

– Это не герцог. Герцог бы, если уж пришел, не стал бы бродить по двору. Он пожилой мужчина, он должен смотреть на эти дела просто.

– Ему сорок шесть. Не тот возраст, чтобы волноваться, как мальчишка. Но, знаешь, для этих лет он отлично выглядит. Скорее всего, он силен и вынослив…

– Уж лучше бы он был слаб. Нет, я не испытываю отвращения, поверь мне… Мы бы даже могли хорошо поладить. Но – потом, когда-нибудь потом… Он умный, он получил европейское образование, он крестник английского короля…

– А что, если мы скажем ему правду? Он ведь бывал в Англии, встречался с королем Карлом… Он просто не знает, в каком положении бедная королева…

– Нет, Дениза. Как он может это не знать? Ты думаешь о нем лучше, чем он заслуживает. У него торговые дела с Англией – он не захочет портить свои контракты. Как ты думаешь, что скажет мистер Кромвель, если узнает, что герцог Якоб шлет деньги вдове английского короля – того, которого он осудил на смерть?

– Я бы все же попыталась.

– Если бы ты была одна – ты бы могла попытаться. А я не хочу, чтобы он узнал во мне вдову Тревельяна!

– Молчи…

– Молчу.

Они еще четверть часа смотрели в окно. Во дворе было тихо.

– Наверно, он уже не придет, – сказала Дениза. – Ничего страшного. Главное – что он хотел прийти. Наверно, он со своими людьми сразу поехал в замок, а не отпустил их.

– Он просто вспомнил, что должен быть верным мужем.

– Да ты на его придворных дам посмотри! Там и захочешь изменить жене – так не с кем! Он в последние годы не изменял, наверно, и забыл, как это делается!

Анриэтта рассмеялась.

– Давай зажжем хоть свечку, доедим пирожки и ляжем спать. Завтра…

– Уже – сегодня.

– Сегодня вся эта глупая история прояснится.

– Только ни в чем его не упрекай.

– Нет, вслух – не упрекну. Я буду обиженным ангелочком, вот таким..

Анриэтта скорчила гримаску и приняла позу несчастного дитятка.

– Надо узнать, что делается в Польше. Наверняка курфюрст Брандербургский шлет к нашему герцогу курьеров и пишет обо всех новостях.

– Вот что – мы должны навестить графа ван Тенгбергена. Попросим его узнать польские новости, он не откажется помочь.

– Да, граф – очаровательное создание. Сущий ангел. Хотя… что-то с этим ангелом не так, а что – не могу понять. Ладно, бог с ним. Допьем вино – и в постель.

Глава двенадцатая

Арне Аррибо был снова принят на герцогской кухне. Повара с поварятами уразумели, что граф ван Тенгберген его в обиду не даст. Сам Аррибо, решив, что враждовать незачем, по случаю своего воцарения на кухне потратился – купил хорошее мясо, достал из сундука какие-то особенные приправы и угостил кухонную аристократию. При этом он оставил хорошие кусочки для визита к графу ван Тенгбергену.

Аррибо собрал замечательную корзинку – мисочку с холодным мясом, копченого угря, горшочек собственноручно изготовленной баварской закуски из тертого сыра, сливочного масла, творога, пива и множества растертых в кашицу ароматных травок. Туда же он добавил бутылку вина, хороший пышный хлеб из герцогской пекарни и отправился с визитом.

Всякий, кто видел, как шагает, улыбаясь, златокудрый толстячок со свежей румяной физиономией, как он размахивает корзиночкой, невольно улыбался в ответ. Уж очень выделялся Аррибо среди серьезных горожан, одетых в темно-синее, темно-коричневое, а чаще всего – черное. На нем были колет с разрезными рукавами и штаны богатого зеленого цвета, сапоги с приспущенными широченными голенищами, так что даже непонятно было, как он их не теряет на ходу, и еще прекрасные кружева по верхнему краю чулок. А отложной воротник он нацепил такой величины, как будто снял его с какого-нибудь Голиафа, вздумавшего нарядиться на французский лад. Мелкие кудряшки, от природы завивавшиеся идеальными колечками, золотились на солнце.

Многие женщины даже оборачивались вслед Аррибо. Он удивительно умел располагать их к себе, даже не произнося ни слова.

Путь был короткий – к дому на Почтовой улице.

Граф в этот день побывал в замке и уже вернулся к себе. Он лежал на кровати и читал маленькую книжку, улыбаясь так, как ухмылялся бы сам черт, затеяв новую проказу. Аррибо, войдя, был сильно озадачен – детская улыбка молодого графа куда-то подевалась, ее сменил лисий оскал.

– О, это вы! – обрадовался граф. – Вы останетесь ужинать? Ужин будет поздний, а потом мы пойдем гулять по крышам! Я вам такое расскажу! Я поднял крыши у таких домов, где не рассчитывал увидеть безобразия, плутни и шкоды… или рассчитывал?..

– Охотно погуляю с вами по крышам, только не заставляйте меня прыгать. Пусть ваш Ян возьмет корзинку – я принес все, что нужно для хорошего ужина.

Ян получил корзинку и одобрил содержимое.

– Пока стемнеет, я буду вам читать вслух, – заявил граф. – Это изумительная книжка, ее можно читать с любого места, с любой страницы. Вот, открываю наугад… О, это замечательно!

И он стал читать звучным голосом аристократа, обученного пению и декламации, чтобы блистать в гостиных:

– «Альгвасил тоже проснулся чуть свет – его тревожила мысль о дублонах, накануне спрятанных под подушку. Но, засунув туда руку, он денег не нашел, а когда вскочил с постели и бросился их искать, то увидел кругом горы угля – и в спальне, и в прочих комнатах. Так всегда бывает с деньгами, подаренными чертом!»

Граф расхохотался.

– Этого я и желал! – воскликнул он. – А что было дальше! «И столько там было этого добра, что бедняге пришлось выбираться из дома через слуховое окошко, а когда он наконец вылез, весь уголь обратился в золу. Не случись этого, альгвасил, верно, сменял бы свое занятие на ремесло угольщика, особливо кабы уголь был из того дуба, что растет в аду и вечно дает новые побеги».

– А не объясните ли, ваша светлость, для чего в аду растет дуб? – удивленно спросил Аррибо.

– А вы не знали? Из него черти изготовляют весь уголь, потребляемый в аду. Вы действительно не задумывались, сколько в аду требуется угля? Наш герцог помог бы вам сделать расчеты – он бывает в лесу у углежогов, а когда возвращается из леса – помышляет об одной хорошенькой ханже, которая днем ходит с четками, а ночью принимает мужчин десятками. Но это вы сами увидите. Я буду читать дальше, слушайте.

За чтением и шутками они провели время до ужина – а ужин велели накрывать тогда, когда добрые гольдингенские горожане уже улеглись спать.

– Наша прогулка будет короткой, всего несколько скачков, – сказал граф. – Я жду в гости очаровательного бесенка.

– Как скажете, ваша светлость.

Граф накинул свой коричневый плащ а-ля казак и стал застегивать пуговицы, которыми были усажены длинные стороны четырех лопастей этого причудливого плаща, на особый лад – он хотел сделать из них крылья, но получалось плоховато.

Дома в Гольдингене стояли причудливо – то густо, так что можно было пройти по крышам домов, сараев и всяких пристроек, не спускаясь на землю, два десятка клафтеров, то вразброс, разделенные не то что дворами, а пустырями. Оказалось, что граф уже исследовал окрестности. Он сразу повел Аррибо задворками к церкви Троицы и, обогнув ратушу, нашел место, где можно без большого труда вскарабкаться на крышу заколоченного дома. Дальше он повел повара крышами, делая неожиданные повороты.

– Вот! – наконец сказал он. – Здесь живут две ханжи. Одна – прехорошенькая, ну да вы их знаете, это бегинки. Они принимают по ночам мужчин!

– Но бегинки не дают обета безбрачия, – возразил Аррибо. – Они, если захотят, выходят замуж.

– Эти замуж не выйдут никогда, им нравится менять мужчин. Они ждут мужчин ночью и сразу выходят на стук в окно. Им все равно – лишь бы мужчина, понимаете? Я знал, что если приподнять крышу этого домика – будут всякие безобразия. И они начались! Знаете, кому они дарят свои ласки? О, вы не знаете! К ним приходил ночью бродячий точильщик! Бродяга с точильным колесом за спиной! Он сразу был впущен и обласкан! Я не видел его лица сверху, но это статный молодой мужчина. И богато одаренный природой, я думаю!

Граф расхохотался.

– Ночью все звуки летят далеко, – добавил он. – Знаете, как я догадался, что точильщик – их любовник? Он заговорил по-французски. У него возвышенная душа, у этого точильщика. Он сказал: Париж прекрасен в пору цветения каштанов.

– Так и сказал? – удивился Аррибо.

– Так и сказал. Кто бы мог подумать, что любовник сопровождает бегинок чуть ли не от самой Франции? И кормится ремеслом точильщика? Я от восторга взлетел над крышей чуть ли не до верхушки колокольни. Это еще не все, дон Аррибо. Они выпустили точильщика, а вслед за ним пришел тот длинноногий бездельник, которого я привез к герцогу, чтобы он развлекал их высочества плясками. Бездельник утверждал, что бегинки соблазнили его и бросили! Такого ни в одной книжке не вычитаешь. Это мужчины и бесы соблазняют и бросают… Но, может быть, наши бегинки – бесовки? Так я подумал…

– Только не вздумайте проверять, ваша светлость.

– Я слетел пониже и заглянул в окно. У меня острое зрение, в комнате горел фонарь, на подоконнике лежал конверт с красной печатью. Вы знаете, что пентаграмма – наш бесовский знак? Я напряг зрение и разглядел на красной печати три пентаграммы. Эти пентаграммы меня обрадовали – но они не подпустили близко к дому еще одного мужчину. Наверно, это святой человек – он подъехал, остановил коня, подождал немного и повернул обратно. Мне стало любопытно, я летел за ним следом, едва касаясь крыш, и видел, как он въехал в форбург. Его туда беспрепятственно впустили. Кто бы при дворе его высочества был настолько свят, чтобы за полсотни шагов чуять дьявольские пентаграммы? Я не знаю, тут мое зрение бессильно!

– Три пентаграммы… – повторил Аррибо. – И конверт с красной печатью, говорите?

– Именно это я говорю! Ну-ка, приподнимем крышу еще раз… – граф сделал руками причудливые пассы. – Они спят, дон Аррибо, они спят, но сейчас наверняка явится еще один мужчина, я слышу его шаги…

– Это, часом, не Никласс Пермеке? – спросил Аррибо.

Действительно, танцовщик, которого выдавали и рост, и особая походка, носками наружу, подошел к калитке. На сей раз калитка была заперта, и он безуспешно дергал ее и пытался сладить со щеколдой.

– Они спят, дурень. Должны же они выспаться, чтобы завтра быть свеженькими, как розочки на рассвете! – сказал граф. – Я не дам в обиду своих прелестных бесовок. Дивный город Гольдинген! Тут полно нечисти! Тут недоставало только Хромого Беса – и вот я прибыл. Вон под той крышей старая ведьма варит зелье, чтобы натереться и полететь на шабаш! Но мой бесенок, должно быть, уже явился и ждет меня. Летим, дон Аррибо, я покажу вам бесенка.

Граф скакал по крышам, мало беспокоясь о высоте и скользких поверхностях. Какая-то незримая сила несла его – а вот повару Аррибо приходилось чуть ли не на четвереньках ползти, проклиная безумные затеи Хромого Беса.

Наконец они спустились на землю.

– Тут мы расстанемся, дон Аррибо, друг мой, – и граф раскланялся самым элегантным образом. – Приходите завтра! Каждую ночь я к вашим услугам…

Вдруг граф помрачнел.

– Пока проклятый алхимик не заметит, что колба разбита… – пробормотал он.

Аррибо тоже поклонился и, проводив графа взглядом, тихонько пошел следом за ним. Он озирался и прислушивался – поблизости, недалеко от ратуши, был пост городской стражи, а ему вовсе не хотелось объяснять, какого черта он слоняется ночью по улицам. Даже графа ожидали бы неприятные расспросы – но граф шагал беззаботно, даже насвистывал танцевальную мелодию.

Очень скоро он оказался возле своего жилища. Его ждали – легкая, почти невесомая фигурка выпорхнула из тени и кинулась к нему в объятия.

– Бедняжка… – невольно прошептал Аррибо. Повару действительно было жаль танцовщицу.

Он задумался – куда же идти? В ту комнату, которую ему отвели в форбурге? Он успел перенести туда большую часть своего имущества, но не хотел, чтобы сторожа у ворот знали, что он где-то слоняется по ночам. То жилище, которое он снял, было за церковью Екатерины, на Речной улице, – не то чтобы слишком далеко, но риск встретиться со стражей все-таки был. Аррибо решился и тихонько пошел к Церковной улице. Но шорох листвы заставил его замереть.

Кто-то бродил возле жилища графа.

Аррибо был сообразителен и понял, кто бы это мог быть. Не иначе, Никласс Пермеке, возвращаясь от дома бегинок, заметил сестру. Это было совсем некстати.

Судя по наступившей тишине, Длинный Ваппер сел в засаду. Это было довольно глупо – если граф и Дюллегрит легли в постель, то любовник отпустит подружку разве что перед рассветом. Летняя ночь – довольно теплая, но провести ее в кустах, на сырой земле, сомнительное удовольствие.

Решив, что танцовщик уже не мальчик, ему по меньшей мере двадцать три года, и должен понимать, что от ревматизма его прыжки и пируэты лучше не станут, Аррибо пошел своей дорогой.

Утром он, не позавтракав и одевшись попроще, взвалил на плечо узел со своим имуществом и поспешил в замок. Он предполагал, что там его ждут новости.

Новости были такие – пропала Дюллегрит. Йоос, заглянув на кухню, вызвал Аррибо и спросил, не знает ли господин повар, куда подевалась девица.

– Это должен знать господин Пермеке, – ответил Аррибо.

– Мы его спрашивали, он всех послал к дьяволу. Конечно, он что-то знает! А я сегодня должен был разучивать с девушкой пастораль. Ее высочество желает, чтобы мы показали пастораль… – жалобно сказал Йоос. – Мы и музыку привезли, и я знаю прекрасные позы для пасторали! А ее высочество обещала денег на новые костюмы.

– Мне кажется, но это мне только кажется, что Маргарита поссорилась с братом и прячется у бегинок. Бегинки ее в обиду не дадут. Они уже завели в городе много знакомств, и если Пермеке догадается, что сестра у них, они уговорят кого-то из здешних дам приютить ее ненадолго. Понаблюдайте за бегинками, – посоветовал Аррибо.

– Но из-за чего они могли поссориться? – спросил Йоос.

– Может быть, кто-то из придворных пытался за ней ухаживать. Может быть, Пермеке застал их вместе. Девица должна беречь репутацию! – Аррибо нравоучительно возвел глаза к потолку и туда же устремил указательный перст. – Если репутация страдает, это позор для родственников. Подумайте сами, что будет, если их высочества узнают… А ведь их высочествам обязательно донесут, что танцовщица ведет себя легкомысленно. Вот причина, по которой Пермеке мог рассердиться на сестру. Другой, мне кажется, и быть не может.

– Да, их высочества – образцовая пара, – согласился Йоос. – Они не будут терпеть при дворе такое… Но нужно же как-то помирить Длинного Ваппера и Дюллегрит.

– Сперва нужно узнать, где прячется девица. Поищите бегинок, только не задавайте им вопросы. Просто наблюдайте! Если увидите что-то странное, сразу скажите мне. Я человек опытный, светский, знаю, как улаживать такие дела.

– Я так вам благодарен, господин Аррибо!

– Тс-с-с… – повар огляделся, убедился, что на кухне все заняты делом, метнулся к столу и ловко стянул с противня горячий сладкий пирожок. Этот пирожок он потихоньку отдал Йоосу и выпроводил танцовщика.

Ближе к обеденному времени Йоос опять появился на кухне.

– Господин Аррибо, бегинок пригласила к себе супруга бургомистра, фрау Штафенхаген! Могла она приютить Маргариту?

– Значит, они обедают у бургомистра?

– Да!

– Я не уверен, что фрау Штафенхаген согласится… Но вот что – может быть, девица сейчас у нее, а на обед приглашены и другие дамы, чтобы вместе решить, как помочь бедняжке. Послушайте, Йоос, вам нужно пойти туда и следить, не выведут ли девицу со двора.

Избавившись от Йооса, Аррибо довел до идеальной готовности два блюда, которые стряпал к герцогскому столу, одно – для детей герцога, которых кормили отдельно, и потихоньку выскользнул и из замка, и из форбурга.

Через пять минут он был возле дома, где поселились бегинки.

Он имел больше опыта по части отпирания запертых калиток, чем Длинный Ваппер, да и дверной замок не был для него преградой.

– Мы люди простые, мы крыши с домов не снимаем… – бормотал повар, очень ловко обыскивая комнаты.

Сундук он оставил напоследок и простучал его весь, вставлял тонкое лезвие во все щели, нажимал на головки всех гвоздей. Но до тайника Аррибо не добрался.

– Неужели они носят письмо с собой? Проклятый кардинал… – проворчал Аррибо. Три пентаграммы означали, что письмо запечатал секретарь Мазарини. Но кому адресовалось письмо?

Скорее всего, курляндскому герцогу, рассуждал Аррибо, и может случиться, что оно уже у герцога. Но в последнее время бегинки не были в замке – по крайней мере, днем они туда не приходили. А герцог разъезжал по своим мануфактурам – по тем, что были недалеко от Гольдингена, чтобы вечером уже быть в замке и участвовать в увеселениях. Вспомнив, с какой физиономией князь Тюфякин, главный гость, смотрел на танцевальное представление, Аррибо чуть не засмеялся вслух. Все-таки московиты были безнадежны…

Но что, если письмо предназначалось именно им? И этот толстопузый князь с надменной рожей – на самом деле ловкий и хитрый дипломат?

Не зря же они прибыли в Гольдинген одновременно – бегинки и московиты!

А о том, что в Москве появились толковые дипломаты, Аррибо знал доподлинно.

Взять хотя бы князя Мышецкого. Этот господин был родным сыном того Мышецкого, что ездил с посольством в Грузию (хоть эту Грузию даже просвещенный европеец не сразу на карте найдет, однако грузинские дела – это персидские и турецкие дела, а Персия и Турция играют немалую роль в европейской политике). Младший Мышецкий присоединился к посольству старшего Мышецкого и настолько хорошо себя показал, что часто в важных переговорах замещал отца. Потом был с русским посольством в Речи Посполитой, ездил в Персию – подготовить почву для успешного визита «Великого посольства» князя Лобанова-Ростовского, а из Персии сразу поскакал в Москву – началась война, русская армия отправилась на осаду Смоленска, царю требовались хорошие дипломаты, чтобы во время предполагавшейся войны со Швецией проводить переговоры с европейскими государями. Мышецкий в начале этого года был направлен полномочным послом в Бранденбург и Данию, а по дороге до того ловко поговорил в Митаве с герцогом Якобом, что выторговал нейтралитет Курляндии и много иных благ для своей державы.

В Бранденбурге он сумел уговорить курфюрста не выступать против московитов, а даже направить посла в Москву для переговоров, торговых и политических. Потом, прибыв в Данию, князь добился от датского Фредерика обещания не заключать мира со Швецией и при возможности вступить в войну против нее.

Но Мышецкий был сейчас далеко, за морем, а человек с непроизносимым прозванием Ордин-Нащокин – можно сказать, под боком.

О нем знали немного – из захудалого дворянского семейства, обитавшего во Пскове, но воспитанный и образованный получше княжеского сына: знал не только латинский и польский языки, но еще и математику. Кроме того, он – видимо, часто встречаясь с немецкими купцами, торговавшими во Пскове, – знал немецкие нравы. А надежных людей, знакомых с Западом не по книжкам, в Москве было мало, потому их привечали и давали им поручения, на которых можно выдвинуться. Более двадцати лет назад шведы услышали это имя – Ордин-Нащокин объявился на границе, куда его послали для осмотра и исправления пограничной линии по рекам Меузице и Пижве и для принятия обратно в русское подданство земель, как-то незаметно присвоенных шведами за двадцать пять лет, прошедших со дня заключения Столбовского мира. С поручением он справился, но потом о нем в Москве забыли, а вспомнили лет шесть назад, когда Псков взбунтовался. Странным образом причиной послужил Столбовский мир – с земель, которые Москва уступила шведам, народ побежал на русскую территорию; своеобразным выкупом за этих перебежчиков было обязательство русского правительства поставить Швеции зерно; когда государство стало закупать это дипломатическое зерно, цены на хлеб резко взлетели, а кому это понравится? Ордину-Нащокину, которого обвинили в симпатиях к «немцам», пришлось бежать из города. Он доставил в Москву точные сведения о бунте, потом вместе с отрядом князя Хованского отправился усмирять псковичей, многое сделал для замирения этого края – и потом опять исчез.

Объявился он два года назад – воеводой в приграничном городке Друе, недавно отнятом русскими у поляков. А кого попало в военное время не поставят воеводой в таком месте. Да и слухи о том, что он велит строить струги и речные суда в количестве, вовсе не потребном для торговли, настораживали.

Если увязать все вместе – бегинок, кардинала Мазарини, князя Тюфякина, загадочного Ордина-Нащокина, струги и войну, то возникали всякие любопытные возможности…

Московиты уже могли получить письмо – и по этой простой причине Аррибо не отыскал его. А обшаривать лагерь московитов – для этого нужно последнего ума лишиться. Это не лагерь, а привал татарской орды, столько там походных шатров, телег и дикарей…

Герцог мог получить письмо, а мог и не получить. Если бы получил и был этим письмом недоволен – бегинок бы уже не было в Гольдингене. Если они еще тут и затевают строительство своего бегинажа – значит, письмо кардинала пришлось курляндскому герцогу по душе. И наверняка будут другие письма.

Аррибо мог только плюнуть и потихоньку убраться из жилища бегинок – а потом ждать, ждать, ждать, наблюдая за ними и по их поведению пытаясь угадать ход событий.

Парадный обед в доме гольдингенского бургомистра был целым действом и растягивался часа на два, а то и на три. Поэтому Аррибо не стал разыскивать Йооса там, где танцовщик сидит в засаде, решив, что парень ему сейчас может принести больше вреда, чем пользы. Если бы Йоос, увязавшись за поваром, случайно узнал, что его невеста прячется в жилище графа ван Тенгбергена, началась бы большая суматоха.

Герцог, примерный семьянин, при всем своем прекрасном отношении к молодому графу, мог резко высказаться против разврата – так резко, что граф бы убрался из Гольдингена, гордо задрав нос. А этот безумец был нужен Аррибо – хотя бы для наблюдения за бегинками.

Так что Аррибо отправился к графу ван Тенгбергену в надежде обнаружить его дома и угадал – граф и Дюллегрит сидели в спальне и решали, как же быть, причем их разговор сильно смахивал на беседу двух глухих. Дюллегрит толковала о Длинном Ваппере, который ее прибьет, а граф – о ночных полетах с милым бесенком над гольдингенскими крышами.

– Ваша светлость, нужно отвести девицу хотя бы к бегинкам, – сказал Аррибо. – Она очень сообразительный бесенок, но если ее увидят в вашем доме – у бесенка будут большие неприятности.

И, поскольку граф продолжал декламировать наизусть большие куски из «Хромого Беса», Аррибо тихонько объяснил Дюллегрит свой план. Ей нужно помириться с братом – а для этого необходимо, чтобы он убедился: сестра, обидевшись на него за дурное обхождение, убежала к женщинам, которые дали обет помогать нищим и обездоленным.

– Он видел тебя здесь? – прямо спросил Аррибо.

– Он видел, как я входила в дом, – призналась Дюллегрит.

– Ты уверена, что он тебя узнал?

– По-моему, узнал. Он стучал в дверь и требовал, чтобы я к нему вышла.

– А если бегинки скажут, что ты провела ночь у них, что он ответит? А они скажут – из милосердия! И вообще, на мой взгляд, тебе лучше жить с женщинами, которые почти монахини, а не в компании молодых мужчин.

– Они меня не любят, – призналась Дюллегрит. – Эта, сестра Анриэтта, спала с Никлассом, а потом строила глазки Эразмусу… то есть господину графу.

– Не все ли равно, кому она строила глазки. Сейчас бегинки обедают у бургомистра. Мы пойдем к ним и подождем их во дворе. Они помогут тебе помириться с братом, а ночевать ты теперь будешь у них. Не беспокойся, я им заплачу, чтобы тебе дали еду и постель.

– Но я не хочу ночевать у бегинок! – возмутилась Дюллегрит.

– Значит, ты хочешь поссориться с братом, – такой вывод сделал Аррибо. – Твой брат хочет возглавить придворную балетную труппу. Из-за тебя герцог откажет ему и велит убираться обратно в Антверпен. А граф не женится на девице, которую опозорили перед герцогом и, главное, перед герцогиней. Это хоть ты понимаешь?

Дюллегрит промолчала.

– Если ты хочешь, чтобы у тебя с твоим милым что-то получилось, слушайся меня, – велел Аррибо. – Я дурному не научу. Ты совсем молоденькая, ты от любви ума лишилась, я это понимаю. А добрый дядюшка Аррибо тебе поможет. У меня сестренка твоих лет – я вот тебе, дурочке, помогу, а потом, может, если она глупостей наделает, другой добрый человек сестренке поможет… Ты пойдешь к бегинкам, а я скажу Никлассу, что знаю, которая из гольдингенских девиц бегает к графу в сумерках… Ночью все кошки серы и все девицы хороши. Тем более что две последние ночи, кажется, были безлунные.

– Было это в Мадриде, в конце июля, – отрешенно произнес граф. – Только что пробило одиннадцать вечера – зловещий час для прохожих, а в темную, безлунную пору самое подходящее и законное время для темных делишек и шуточек со смертью.

– О Господи… – прошептала испуганная этой цитатой Дюллегрит.

– Он слишком любит книги, – шепотом же ответил ей Аррибо. – Я тебе помогу, а ты выполнишь одно мое поручение…

Глава тринадцатая

Граф ван Тенгберген был абсолютно счастлив.

Его окружала отличная свита – верный Ян, замечательный Арне Аррибо, с которым так хорошо скакать по крышам и наблюдать за безобразиями, и еще милый бесенок, которого, кажется, зовут Маргаритой.

Аррибо что-то объяснял про репутацию бесенка, но это были наивные рассуждения – не все ли бесу равно, что о нем скажут люди? И даже более того – чем глупее их измышления, тем веселее!

Как-то так сложилось, что граф ван Тенгберген не имел обычных отношений с женщинами. Когда ему было пятнадцать, его совратила двоюродная сестра матери. Он понял, что совершил великий грех, и душа, желая спасения, придумала дивный аргумент: «Это не я!»

Затем было еще несколько неблаговидных поступков, от которых юный граф отмахивался: «Это не я!» И вдруг стряслась беда, граф задал себе вопрос: если тот, кто носит мои штаны и моей рукой вынул три гульдена из материнской шкатулки, – не я, то где же я? С этим вопросом граф так и не справился…

Его спас Дон Кихот Ламанчский, и два года этот самый Дон Кихот был подлинной сутью молодого графа, навязав, кроме множества добродетелей, и строгое воздержание. Но Рыцарь печального образа покинул его, бросил на произвол судьбы. Зато явился иной спаситель – и оправдал все шалости плоти, какие только возможны.

Оказалось – то, что служило источником стыда, на самом деле источник радости.

Бесенок сперва был пуглив, потом освоился и сумел разделить радость. Так что Аррибо, предложивший разлуку, был неправ. Странно, что бесенок с ним в конце концов согласился и пообещал прибегать в гости по ночам, благо бежать совсем недалеко.

– Все складывается просто прекрасно, ваша светлость, – сказал Аррибо. – Я сумею договориться с этим дуралеем Пермеке. Часть ночи мы будем проводить на крышах, а другую часть вы посвятите купидоновым проказам.

– Вы истинный друг, дон Аррибо, – ответил граф.

Перед ним стояла задача – перелететь через Алексфлусс. Он несколько раз уже, стоя на краю крыши, собирался отправиться в полет, но что-то мешало, тревога вдруг возникала – совершенно непонятная. Даже вспомнилось поверье – нечисть боится текущей воды, тем более – так стремительно текущей, а Хромой Бес – доподлинная нечисть…

Аррибо увел бесенка, после чего граф, не имея в тот день особых дел в замке, до вечера валялся на постели, то спал, то читал во дворе книжку. На вопросы Яна он отвечал: все отлично, нужно же когда-нибудь и отдохнуть.

Бегинки после роскошного обеда у бургомистра пытались прийти в себя: Анриэтта считала, что придется лечь в постель, Дениза была уверена, что поможет неторопливая прогулка вдоль Алексфлусс. Они еле брели, ловя себя на том, что дыхание отяжелело; а ведь нельзя было отказать гостеприимным хозяевам, подкладывавшим на тарелки самые жирные кусочки.

– Я сейчас сяду на траву и буду сидеть, пока не приду в себя, – пообещала Анриэтта.

– Мы можем заглянуть к графу ван Тенгбергену, – догадалась Дениза. – Ян вынесет нам табуреты!

Графа они нашли на берегу Алексфлусс с книжкой.

– Хотите, я почитаю вам вслух? – предложил он.

– Хотим, конечно! – сразу согласилась Анриэтта, которой после отличного немецкого обеда говорить – и то было не под силу.

И ей, и Денизе было все равно, что слушать, – лишь бы сидеть на табуретах.

– Скачок четвертый! – по-испански провозгласил граф и усмехнулся с лукавым прищуром. – «Оставим обоих приятелей в харчевне, где они завтракают, отдыхают и, не платя ни гроша, требуют птичьего молока да жареного феникса, и посмотрим, что делает наш удачливый чернокнижник, но незадачливый астролог. Встревоженный ночным шумом на чердаке, он поспешно оделся и, поднявшись наверх, обнаружил разорение, содеянное домашним бесом: колба разбита вдребезги, бумаги залиты, а сам Хромой исчез». Слышите, мои сеньоры, исчез! И носится по крышам!

Граф рассмеялся, и в смехе была совершенно непонятная бегинкам издевка.

– Слушайте дальше! «И в то время как он сокрушался и причитал, пред ним предстал бесенок Левша, служивший на побегушках у Сатаны, и сказал, что Сатана, его повелитель, целует астрологу руки и велит передать, что-де его, Сатану, уведомили о бесстыдной проделке Хромого и он уж проучит негодника, а пока посылает другого беса взамен». Сатана врет – никто не может заменить Хромого Беса.

Таким образом, поминутно отвлекаясь, смеясь и подмигивая, граф прочитал порядочный кусок книжки.

– Вы читаете лучше любого актера, – сказала ему Анриэтта.

– О да, моя сеньора, я сам – отменный актер!

Решив, что испанской литературы на сегодня хватит, бегинки простились с графом. Им полегчало, и они уже могли на ходу разговаривать.

– Графа словно подменили, – заметила Дениза.

– Он увлекся книжкой. Он ведь очень молод, легко увлекается, – ответила Анриэтта.

– У него глаза стали какие-то хитрые.

– У него такой разрез глаз – они от природы раскосые.

Дома Дениза все же легла на кровать, Анриэтта села на стул у окошка с шитьем – у нее порвался чулок.

Аррибо, убедившись, что поблизости не бродит Йоос, явился к ним с самым печальным видом.

– Сударыни мои, юное создание попало в беду! Приютите несчастную испуганную девицу! Если при дворе узнают, что она рассорилась с братом оттого, что завела любовника, герцог выгонит антверпенских плясунов и даже не даст им денег на обратную дорогу.

– Дюллегрит завела любовника? – удивилась Дениза.

– Она уже созрела для этого, – сказала Анриэтта. – И кто же тот несчастный?

– Нет никакого любовника! – воскликнул Аррибо. – Никласс Пермеке ходит злой, как сам дьявол, и ищет, на ком бы сорвать злость. Ему померещилось! А поскольку он очень боится, что сестра заведет дружка, то на всякий случай закатил ей скандал и надавал оплеух.

– Думаю, что ему не померещилось, – заметила Анриэтта.

– Так вы уж приютите бедняжку на несколько дней! – взмолился Аррибо. – Если брат будет знать, что она у вас, он успокоится. А потом я их помирю. Им нужно помириться – они должны разучивать пастораль, которую им заказала госпожа герцогиня.

– Это святое дело – дать приют, – сказала Дениза. – К тому же мы знаем девочку. Она ничего не украдет. Ступайте за ней, господин Аррибо.

– Она уже здесь, ждет у калитки. Я имел смелость взять ее с собой… если вы недовольны, ругайте меня, но пожалейте бедняжку!

Сердиться на златокудрого повара было совершенно невозможно.

Он настоял, чтобы бегинки взяли деньги на содержание девицы, и, сославшись на неотложные кухонные дела, убежал. И впрямь – на кухне было чем заняться. Он обещал приготовить к ужину рыбу в соленом тесте. Есть само тесто не стоило, разве что человеку с извращенным вкусом. Но рыба в нем получалась изумительно сочная.

* * *

Когда стемнело, Аррибо пришел к графу ван Тенгбергену, полностью готовый к приключениям на крышах. Он стянул на кухне два крюка из тех, на каких подвешивают туши, привязал к ним веревки, запасся также крепкой тростью. Кроме того, он оделся во все черное.

На сей раз граф решил освоить новые крыши – на Церковной улице. Там тоже было несколько домов, стоящих рядом, включая дом бургомистра Штафенхагена – как и большинство гольдингенских строений, одноэтажный.

– Ваша светлость, именно там чаще всего бродит городская стража, – предупредил Аррибо.

– Ну и пускай бродит. Мне ли ее бояться? – удивился граф.

– Ваша милость, поскольку вы Хромой Бес, то вас мушкетные пули не берут, а я-то простой смертный!

Сошлись на том, что скакать по опасным крышам будет граф, а Аррибо усядется на безопасной, на каком-нибудь сарае, и полезет выше в том случае, если граф обнаружит нечто любопытное.

Около часа граф лазил, то скользя по черепице, то хватаясь за древесные ветки. Время от времени он возвращался к Аррибо и рассказывал новости, насчет которых повар был в большом сомнении, доверять ли им. Под всякой крышей, сняв ее, граф обнаруживал то скупца, чахнущего над мешками с золотом, то прелюбодеев, включая добродетельную супругу бургомистра, то поэтов, пишущих никому не нужные трагедии. Насчет поэтов в Гольдингене Аррибо сильно сомневался и уже хотел спускаться на землю, но вдруг граф, соскользнув сверху на сарай, сказал:

– А там из-за церкви появился презанятный бес!

– Родственник вашей светлости? – осведомился Аррибо.

– Нет, это бес другой породы, покровитель мартышек и собрат ползучих змей. Он идет пешком по Рыночной улице, хотя наверняка умеет летать. Но когда ему понадобится вернуться в замок, где он имеет местожительство, он наверняка взлетит и перепорхнет в форбург!

Сообразив, о ком речь, Аррибо перебрался на другой край крыши сарая.

Гольдинген, городок не хуже любого немецкого, имел те же заботы: например, ночное освещение улиц. Кому нужно было в потемках выйти из дому, брал факел или фонарь. Дом губернатора отличался тем, что имел уличный фонарь на кронштейне, освещавший крыльцо и дверь. Аррибо увидел, как к крыльцу подходит Петер Палфейн, как стучит, как открывается дверь, впуская старого моряка в нутро дома.

– Черт побери, его ведь ждали… – пробормотал Аррибо.

– Ах, старая проказница, – добавил сверху граф. – Сейчас сниму крышу с ее спальни, и мы увидим чудное зрелище – нежную страсть двух престарелых!

Аррибо думал не о страсти – он пытался понять, откуда шел Палфейн и на кой ему среди ночи потребовался бургомистр. Или же – на кой бургомистру потребовался моряк.

Одно из окон тускло засветилось – там зажгли одну-единственную свечу. Стало быть, Палфейн не принес бургомистру некий предмет, а явился для беседы. А о чем беседа – можно было лишь догадываться.

Граф из любопытства лег на крышу и подполз к самому краю, чтобы заглянуть в окошко.

– Фу, как все пошло… Они читают какую-то бумагу…

– Сидят за столом и читают? – уточнил Аррибо.

– Да.

– А нет ли на столе чего-нибудь еще? Скажем, набитого кошелька?

– Нет. Ни астрономических таблиц, ни глобусов, ни циркулей, ни квадрантов…

– Ваша светлость, может, хватит в эту ночь скачков и открытий? – спросил Аррибо. – Может быть, вернемся к вам? Вас ждет прелестный бесенок…

– Вы правы, мой друг, вы правы.

Часть пути граф прошел по крышам, потом вынужден был спуститься – прыгать через улицы он еще не научился.

* * *

Проводив графа домой и убедившись, что он стянул сапоги и ждет Дюллегрит, Аррибо чуть ли не бегом вернулся к дому бургомистра. Но за это время Палфейн успел уйти.

Аррибо выругался. Старый моряк оказался не так прост – или же бургомистр нанял его для выполнения какой-то загадочной работенки. Понять было невозможно.

Лоцман Андерс Ведель, с которым Аррибо прибыл в Либаву, действительно был его дальним родственником. Аррибо видел и слышал, как лоцман беседует с Палфейном о всяких морских делах. Палфейн не притворялся, он действительно был старым опытным моряком, иначе бы Ведель давно его раскусил.

Так что же означала ночная встреча? Неужели прав безумец и Палфейн приходил к супруге бургомистра?

Аррибо уговорился с Дюллегрит, что утром придет за ней к бегинкам, вместе с ними отведет ее в замок и устроит примирение с Длинным Ваппером. Сейчас девица, возможно, уже прибежала к графу ван Тенгбергену, мешать любовникам не надо, пусть уж резвятся. Но надо как-то выпроводить плясунью до рассвета, чтобы бегинки не догадались о ее ночных гуляниях.

Хотя Аррибо и любил пощеголять, но сейчас оделся очень просто; хотя он и любил спать в свежей и белоснежной постели, но при нужде мог переночевать и в свинарнике. Пробираться в свою комнату в форбурге он не хотел – незачем сторожам при воротах знать, что он шастает по ночам непонятно где. Летняя ночь теплая – если завернуться в плащ, то можно поспать хоть на чужом крыльце, лишь бы не на сырой земле. К счастью, Аррибо уже изучил окрестности. Возле Ратушной площади, она же несколько раз в неделю – Рыночная, стояли старые склады и строился новый. Можно было пристроиться в новом, поскольку там двери еще не навесили и мусор не убрали.

Но именно там Аррибо столкнулся с Палфейном. Старый моряк брел, задрав голову и, очевидно, изучая созвездия.

– Мой бог, я принял вас за грабителя! – признался Аррибо.

– А я – вас. Но я хоть и стар, а с ножом все еще управляюсь неплохо.

То, что Палфейн называл ножом, больше смахивало на абордажную саблю, короткую и с увесистым эфесом.

– Бессонница? – сочувственно осведомился Аррибо.

– Нет, кое-что похуже. Меня пригласил господин бургомистр. Он знает, что я человек бывалый и всякую нечисть повидал. Вот он мне и назначит тайное свидание, как будто я красотка. В городке завелся черт. Пока его видели только слуга бургомистра и еще два человека из городской стражи. Бургомистр всем приказал молчать, а сам хочет понять, что это за черт, и избавиться от него, пока весь городишко от ужаса не спятил. Вот я и решил прогуляться, посмотреть – не явится ли мне это чудо. Может статься, не черт скачет по крышам, а в город залетела какая-нибудь огромная птица, какая-нибудь неслыханная сова. Морских-то птиц я знаю.

– Думаете, заблудилось морское пернатое? Гольдинген-то далеко от моря.

– Бургомистр в молодости был любитель поохотиться. Он думает – может, орлан-белохвост? Скажем, подраненная птица вполне может прибиться к людям и кормиться при них, такое бывало.

– Я слыхал про такие случаи. Хотите, прогуляемся вместе?

Аррибо предложил ночную прогулку, предположив, что под плащом у Палфейна может быть не только нож, но и пистолет; если графа опять понесет нелегкая скакать по крышам, как бы он не схлопотал пулю; а граф был пока нужен Аррибо, очень нужен…

Но граф предавался восторгам страсти. И прогулка оказалась безрезультатной – никто не хлопал огромными крыльями на крышах и не парил над колокольней.

– Ну что же, пойдем в форбург? – предложил Палфейн. – Меня уже ноги не держат.

– Я могу проводить вас до ворот.

– А вы? Так и будете гулять до утра?

– Господин Палфейн, я ведь не просто так гуляю, я знака жду. Тсс…

– Знака?

– Ну да. Есть одна прелестница, замужем за столетним старцем, и ваш покорный слуга помогает ей помечтать о нежности. Когда старец угомонится и уснет, она поставит свечку на окно, и я проскользну в дом. Но свечки еще не было – наверно, старца замучила подагра.

– Эх, и со мной такое случалось…

Аррибо не понял, что моряк имел в виду: прелестницу или подагру. Уточнять не стал.

Они расстались, и Аррибо пошел к недостроенному складу. У него были карманные часы, и он умел просыпаться в назначенное время. К тому же ему бы не дали проспать гольдингенские петухи.

Оказалось, Дюллегрит умнее, чем он считал. Не пришлось скрестись в окошко, вызывая ее из графской спальни, она сама вышла на крыльцо – растрепанная, немного одуревшая от недосыпа, но счастливая.

– Умница, детка, – похвалил Аррибо. – Я провожу тебя к бегинкам. Ну, удалось что-нибудь понять?

– Они при мне ничего никуда не прятали, а говорили главным образом по-французски. Я немного понимаю по-французски…

– И о чем они говорили?

– О кружевах. Они хотели сделать себе ночные сорочки с кружевами и чепчики.

– Хм…

Аррибо понимал, что агенты кардинала не обязаны говорить только о государственных тайнах, поминутно озираясь и чуть что – хватаясь за нож. Он понимал также, что дамы и должны иногда беседовать о ночных сорочках. Но как-то это все плохо гармонировало. А о гармонии у Аррибо было правильное понятие – все-таки он сочинял латинские вирши, читал и помнил наизусть Вергилия и Горация.

– Будь настороже, – велел он. – Где-то в доме есть тайник. Может быть, даже в том огромном сундуке, только я не смог его найти. Следи, что они берут с собой, выходя из дома. Следи также, не готовятся ли они вечером принимать гостей. Тебя ведь уложили в той дальней комнатке, а сами спят вместе?

– Да, господин Аррибо. Но они еще знаете о чем говорили? Что милосердие должно иметь пределы. И что они снимут для меня конурку в этом же доме. А дом такой, что в нем одни женщины живут. Хозяйка платит деньги одному старику, чтобы он делал мужскую работу.

– Значит, времени у тебя немного. Смотри внимательно! И слушай внимательно – особенно если заговорят о Франции. И следи за их глазами. Они могут указать друг дружке взглядом на то место, где у них тайник.

– Это я понимаю, господин Аррибо.

– Не бойся, детка. И вот что, – Аррибо достал кошелек, покопался там и вынул два больших серебряных полуталера с портретом польского короля Яна-Казимира. – Купи себе чего-нибудь, вроде той сорочки с кружевами, или просто купи сорочку, а кружева к ней пришьешь потом.

Дюллегрит улыбнулась.

Ее жизнь с каждым днем делалась все занятнее. Если бы еще только помириться с братом – так жизнь была бы совсем прекрасна.

Обыскивая жилище бегинок, Аррибо изучил оконные запоры и растолковал Дюллегрит, как ими пользоваться. Ловкая танцовщица легко забралась в окошко и легла в постель. А златокудрый повар решил прогуляться, прежде чем разыгрывать второй акт своей комедии – примирение девицы с сердитым братом. Тут он рассчитывал на помощь Йооса.

Для прогулки он выбрал Митавскую дорогу. Как оказалось, правильно сделал.

Гольдингенские жители вставали рано, а окрестные поселяне – и того раньше, чтобы принести в город свежее молоко, сметану, сливки и творог. Но тот, кто шел по скрунденской дороге, мало был похож на поселянку. А вот на старого моряка, которого можно узнать по особой походке вразвалку, очень был похож. Аррибо спрятался за деревом и наблюдал, как к городку приближается Петер Палфейн.

Очевидно, моряк не пошел ночевать в форбург, а куда-то отправился по скрунденской дороге. И вряд ли, что к прелестнице. Зато он мог навестить лагерь московитов…

О том, что Палфейн поладил с московитами, Аррибо знал – моряк сам рассказывал, как они помогли выловить в реке змею Изабеллу. Видимо, русский лагерь по ночам принимал гостей и угощал их какими-то своими загадочными хмельными напитками. Ничего удивительного в том, что Палфейн, перепробовавший все, что горит, приобщился и к русскому пьянству, Аррибо не увидел. Странно было только, что он собирался в форбург, а оказался на скрунденской дороге.

Полчаса спустя Аррибо уже был у калитки бегинок. Прислушавшись, он понял, что Дюллегрит разыграла пробуждение и подняла Денизу с Анриэттой. Сколько времени нужно женщине, чтобы умыться, надеть черное одеяние и накинуть белое покрывало, Аррибо знал – примерно три четверти часа. Ему страшно хотелось спать, прогулка по утренней прохладе взбодрила, но ненадолго. И он мечтал, как, доставив бегинок с Дюллегрит в замок и восстановив мир в балетной труппе, пойдет в отведенную ему комнату и завалится в постель.

Но разговор с Никлассом Пермеке вышел такой, что служанки, подслушавшие у дверей, побежали жаловаться самой госпоже герцогине.

Длинный Ваппер орал, что надоело ему слушать вранье, что Аррибо потворствует его сестре в ее шашнях, что бегинки – не бегинки, а женщины дурного поведения и доверять им сестру он не может. Все это было в Корабельном зале, где танцовщикам разрешили репетировать по утрам.

Ее высочество прислала пожилую гофмейстерину – разобраться, в чем причина склоки, и рассудить склочников в соответствии с правилами христианской морали.

Это была дама, которая управилась бы и с полком пьяных рейтар – ибо убежденность в своей несокрушимой правоте даже на них действует вразумляюще.

Она первым делом отыскала возмущенных бегинок, которые при самом начале скандала просто ушли из Корабельного зала, показав всему замку кроткое нежелание слушать оскорбления. Анриэтта не желала ничего объяснять, а благоразумная Дениза растолковала: девушке негоже ночевать в одном помещении с мужчинами, даже если эти мужчины – друзья ее брата, что же касается плясуна Пермеке – еще неизвестно, какие у него планы насчет сестры, ведь бедная Маргарита – юное нетронутое дитя, а при герцогском дворе могут найтись любители такого товара, так что способ позаботиться о своей карьере у плясуна, можно сказать, всегда под рукой.

Гофмейстерина пошла в зал, призвала к порядку Длинного Ваппера, прикрикнула на прочих членов труппы, досталось и Дюллегрит, ибо не бывает дыма без огня. Аррибо, видя такую картину, отступил к дверям, чтобы не попасть под горячую руку. А потом кинулся к гофмейстерине с такими изъявлениями благодарности, в том числе и на латыни, что пожилая дама даже похвалила его за отеческую заботу о девице.

Приказ от имени герцогини прозвучал так: девицу Маргариту Пермеке передать на попечение бегинок; Никлассу Пермеке запомнить, а если память слаба, то записать на бумажке: их высочества склочников не любят, и если танцовщик хочет возглавлять придворную балетную труппу, он обязан соблюдать правила приличия; если же господин Пермеке вздумает обижать сестру, управа на него найдется.

После чего гофмейстерина взяла с собой бегинок к ее высочеству, а плясуны взялись разучивать пастораль.

Аррибо, убедившись, что все вроде бы завершилось благополучно, пошел вздремнуть. Ему для полного счастья недоставало двух часов сна – и он их получил.

Потом Аррибо открыл свой сундук и откопал склянку с маковой настойкой. Настойка была необходима для графа – чтобы пару ночей он спал мирным сном, а не скакал по крышам. Палфейн, увидев своими глазами черный силуэт, сразу поймет, что это не гигантская сова, не баклан-переросток и не орлан-белохвост. Он не станет кричать о своем открытии на Ратушной площади, но бургомистру доложит непременно. Тем похождения гольдингенского Хромого Беса и кончатся…

А от графа ван Тенгбергена предвиделась некоторая польза, и отдавать его на растерзание герцогским лекарям Аррибо не желал.

* * *

После двух репетиций танцовщики настолько устали, что им было не до ругани, и Длинный Ваппер отпустил сестру к бегинкам, даже не дав ей ни единой пощечины за непослушание. Ее проводил Йоос, очень довольный, что невеста поселилась в доме, где нет ни единого мужчины.

Аррибо ухитрился встретиться с Дюллегрит и еще раз напомнить ей, на что следует обращать внимание.

– И может случиться, что ночью к бегинкам пожалует гость. Ты затаись и внимательно разгляди его – рост, сложение, во что одет, на каком языке говорит. Все запомни и расскажи мне. И послушайся доброго совета – как можно раньше ложись спать. Темнеет поздно, гость если и придет, то после полуночи, а ты ведь еще хочешь навестить господина графа?

– А если гость не придет?

– Он, скорее всего, действительно не придет, но всякое может случиться. Когда запоют вторые петухи, вылезай в окно и беги к своему дружку, красавица…

Сам Аррибо полагал навестить графа еще до первых петухов и подлить ему в бокал с вином снотворной настойки. Разочарования Дюллегрит он в расчет не принимал.

Однако он не учел характера Длинного Ваппера.

Парень с самого прибытия в Курляндию был зол. Танцовщики ждали продолжения его шашней с богатой бегинкой – продолжения не было. Младшая сестра принялась своевольничать, и это было опасное своеволие – выдать Дюллегрит за графа ван Тенгбергена в случае их амурной близости мог бы разве что папа Римский, а найти ей после такого приключения жениха – сложная задача. Йоос от такой невесты отказался бы, а дома, в Антверпене, соседи очень скептически относились и к ее ремеслу, и к поездке в Курляндию, здраво рассуждая, что она может оттуда вернуться отнюдь не девственницей. Позор сестры станет двойным позором брата, не сумевшего уследить за девчонкой, хотя он и поклялся матери, что вернет ее домой точно такой же, какой увез из дома.

Длинный Ваппер оказался догадлив: сбежать ночью из-под его присмотра сестре было мудрено, он не постеснялся бы и привязать ее к кровати, а сбежать от бегинок – запросто.

Он появился возле жилища графа ван Тенгбергена очень не вовремя.

Аррибо и граф сидели возле дома на табуретах, еще один табурет с подносом служил им столом.

Граф, которого Аррибо угостил вином с подмешанной маковой настойкой, уже дремал, рискуя свалиться на траву. Аррибо, не нарушая сонного графского состояния светской беседой, смотрел на небо, вдыхал аромат маттиол, доносившийся из цветника, и слушал шум быстрой речки Алексфлусс, что текла в десятке шагов от его ног. Если бы не черная стремительная вода Алексфлусс, это была бы несравненная тишина: спал городок, спал ветер, спали недвижные кроны лип и дубов. Менее всего прекрасная ночь нуждалась в таком возмутителе спокойствия, как Никласс Пермеке. Но он буквально с неба свалился – Аррибо не сразу сообразил, что танцовщик перепрыгнул на речной берег с моста.

– Ну, вот мы все и встретимся сейчас! – сказал Длинный Ваппер. – Ваша светлость, я не дам вам спрятаться в доме! Сейчас сюда придет моя сестра…

– С чего вы взяли, Пермеке? – сердито спросил Аррибо.

– А я следил за домом бегинок. Об этом вы, господин повар, не подумали? Она уже вылезла в окошко. Я обогнал ее – я шел тем берегом реки и ни от кого не прятался, а она идет этим и чуть что – ныряет в кусты. Так вот, ваша светлость, как только она окажется здесь, я закричу, да так закричу, что прибежит городская стража! И я потребую, чтобы нас всех отвели в замок, и утром я все расскажу господину герцогу!

– С ума вы сошли. Герцог велит пинками выгнать вас из замка, – ответил Аррибо. – Больно ему нужно защищать добродетель вашей сестрицы. Ступайте отсюда…

– Нет! Я найду что сказать и про вашу милость! Сводник вы и интриган! Какое поручение вы дали моей сестре? Зачем вам нужно, чтобы она следила за бегинками? Мало ли кто ходит к ним по ночам? Мало ли что лежит у них в сундуках?

Аррибо на несколько секунд онемел. Он не предусмотрел, что ссора брата и сестры будет иметь продолжение; что Дюллегрит, оправдываясь, сделает все, чтобы отвлечь внимание Никласса от своих шашней с графом, а привлечь к тайным делам Аррибо.

– Его светлость и не знает, с кем связался, – продолжал Длинный Ваппер. – Но я и господину графу открою глаза! И все расскажу его высочеству! Я знаю, госпожа герцогиня не потерпит при дворе такого свинства! Ваша светлость!

Граф ван Тенгберген встал и уперся руками в бока.

– Проклятый альгвасил! – громко сказал он. – Я отниму твой жезл, и мы с доном Аррибо учиним смотр всем богомольным дамам в гольдингенском замке. Мы запретим им нюхать табак, пить шоколад и есть рубленые котлеты.

Длинный Ваппер не читал «Хромого Беса» сеньора Луиса Велеса де Гевары и не мог в странной речи графа узнать цитату. Но он понял эту речь по-своему.

– Вы опоили его, господин Аррибо! Вот и бутылка стоит! Не трогайте ее, я сейчас крикну стражу! Вы мне сразу не понравились! Я все расскажу его высочеству – и про сестру, и про бегинок, и про это отравленное вино!..

Будь Никласс Пермеке чуть поумнее – сообразил бы, что всякий удар следует наносить вовремя, а угрозы – вернейшая примета бессилия. Но негодование и ярость помутили ему рассудок.

– Господин Пермеке! Я вас умоляю! Все что угодно, только не говорите его высочеству! – с этими словами Аррибо устремился к плясуну, словно собираясь рухнуть на колени у его ног.

Длинный Ваппер подпустил его слишком близко и не уследил за быстрым и точным движением руки. Мгновение спустя он, тихо вскрикнув, схватился рукой за грудь.

Аррибо подхватил его и потащил к реке. Когда тело, еще живое, уже почти опустилось в воду, он, упершись ногой в грудь Никласса, выдернул кинжал из его груди.

– Плыви, глупый карась, – сказал Аррибо.

Алексфлусс как будто нарочно обучалась таскать трупы – она понесла Длинного Ваппера прямо к пороховой мельнице, где он и должен был застрять на плотине.

Теперь следовало как-то объяснить все это графу.

Аррибо обернулся, впопыхах вспоминая, нет ли чего похожего в «Хромом Бесе».

Графа ван Тенгбергена возле дома не было.

Аррибо заглянул в приоткрытое окно спальни – пусто. Тогда он побежал вокруг дома. Графа не было. Он вернулся к трем табуретам и увидел Дюллегрит.

– Где он? – спросила плясунья.

Аррибо подумал, что сестра спрашивает о брате.

– Нет его тут, не приходил, не появлялся! – поспешно ответил он.

– Как это – не появлялся? Он… он не хочет больше меня видеть?..

– Господин граф? Он только что был здесь… Я думал, ты боишься встретить тут Никласса…

– Никласс у бегинок.

– Как – у бегинок?

– Они его впустили, и он там. А я убежала. Им сейчас не до меня.

– Почему ты решила, что твой брат – там?

– А кто это еще может быть? Сперва сестра Дениза сказала ему в окно, чтобы он убирался, так и сказала: «Уходите, господин Пермеке!» Потом они о чем-то тихо говорили, потом он вошел… а я – сюда…

– Черт возьми, – сказал Аррибо. – Что же теперь делать?.. Знаешь, деточка, ведь если этого человека впустили – значит, он не твой брат. Ну-ка, сядем, и ты мне все расскажешь еще раз.

Глава четырнадцатая

Граф ван Тенгберген еще днем, прогуливаясь, заметил очень удобное место, чтобы взлететь на крышу. Это был холмик, под которым имелся погреб, возможно, даже ледник. Если взбежать по наклонной двери, ведущей туда, и перескочить на крышу конурки, в которой садовник держит свои лопаты и грабли, и оттуда – на старый курятник, то можно обойтись без лестницы.

Весь день он ждал наступления ночи и прихода доброго друга Аррибо, чтобы попробовать этот новый способ. Друг пришел, принес отличное вино, и это вино ввело графа в странное состояние – полет над крышами, на высоте колокольни, прерывался бредом – графу казалось, будто он опять сидит во дворе на табурете.

Наконец он понял, что из бреда можно выйти так, как выходят из комнаты.

Кто-то пришел, стал кричать на Аррибо. Граф не желал слушать ругань, встал и пошел прочь. Он двигался бесшумно – такое свойство имел чуть ли не с рождения. А когда он завернул за угол дома, то перешел на бег. Бег был началом полета.

Потом он забрался на ту самую крышу, которую приметил днем, и стал думать – чем бы себя развлечь.

– Эй, господин черт! – услышал он грубоватый голос. – Каково вам там, на крыше?

Граф посмотрел вниз и увидел старого моряка, с которым плыл в Либаву. Вспомнив мартышек, граф рассмеялся.

– Полезайте сюда, господин Палфейн! – пригласил он. – Вон там, кажется, удобное место.

Палфейн, истинный моряк, умел лазить по снастям не хуже мартышек. Вскоре он сидел рядом с графом.

– И давно вы, господин черт, так забавляетесь? – спросил моряк.

– Как вы догадались, что я черт? – полюбопытствовал граф.

– Мне господин бургомистр сказал. Пошли слухи, что по крышам ночью прыгает черт. Вот я и решил познакомиться.

– Это замечательно. Только я не рядовой черт, я Хромой Бес, – ответил граф. – Я самый знаменитый бес и в этом и в подземном мире.

Палфейн испанских книжек не читал.

– Вы сам Сатана? – спросил он.

– Нет, Сатана – бес портных и мясников, – с презрением сказал граф.

– Тогда вы – Вельзевул.

– Этот – бес притонодержателей, распутников и возниц. Не-ет! Я – адская блоха, и в моем ведении плутни, сплетни, лихоимство, мошенничество! Я перемещаюсь скачками, господин моряк. Хотите – поскачем вместе?

– Отчего бы нет? – усмехнулся Палфейн. – А чем вы еще развлекаетесь, господин Хромой Бес?

– О-о, я снимаю крыши с домов и смотрю на безобразия! Мы с моим другом, доном Аррибо, столько любопытного повидали!

– С Арне Аррибо? Он что же, вместе с вами бродит по крышам?

– Он мой друг, он спас меня… от чего же он меня спас?.. От колбы алхимика? – граф задумался. – Да, меня заключили в колбу. Явился дон Аррибо и спас меня. Он вернул мне свободу.

– А я помогу вам сохранить свободу, – сказал Палфейн. – Если вы будете блуждать по крышам, вас поймают и посадят в темный подвал.

– Я улечу! Хотите – мы будем скакать по крышам втроем? Я подниму крышу с дома, где живут бегинки. Я покажу вам все их тайны. Вы знаете, что они по ночам принимают мужчин?

– Нетрудно догадаться, – ухмыльнулся Палфейн.

– К ним приходил ночью бродячий точильщик, и они его впустили. Пойдем посмотрим – может, увидим и других любовников. Точильщик, который говорит по-французски, – можете вы это вообразить, господин Палфейн? Вот и дон Аррибо очень удивился. Париж прекрасен в пору цветения каштанов.

– Я никогда не был в Париже, – признался Палфейн. Он знал, что в рассуждениях безумцев есть тайная логика, но выловить ее вменяемому человеку трудно, и лучше поддерживать простую беседу, пока не удастся сманить графа с крыши.

– А я был. Париж прекрасен в пору цветения каштанов. Это чистая правда. А вслед за точильщиком пришел длинноногий плясун, вы его знаете – он плыл вместе с нами на «Трех селедках». Он ничего не говорил про Париж и про каштаны, он требовал, чтобы бегинка опять стала его любовницей. Он заявил, что бегинки соблазнили его и бросили! А еще бегинки получают письма с большими красными печатями. Дьявольские письма – на печати три пентаграммы! Дон Аррибо заинтересовался, я знаю – он хочет прочитать эти письма. Может быть, он тоже любовник бегинок? Как вы думаете, господин Палфейн?

– Все может быть, – дипломатично ответил старый моряк.

– Иначе почему бы он поссорился с плясуном? Плясун только что был у нас и кричал на дона Аррибо, но я плохо разобрал, о чем речь, я уже летел… наверно, я опускался, что-то слышал и опять взлетал на крышу…

– Значит, Арне Аррибо ссорился с плясуном из-за женщин? – уточнил Палфейн.

– И как еще ссорился! На лужайке перед моим домом, прямо над самой речкой. Какую крышу для вас снять?

– Какая вам больше по душе.

– Я еще ни разу не снимал крышу аптекаря… У Фортуны тоже есть свои аптекари – их бы водить на похоронах за катафалками тех людей, коих они уморили…

Палфейн пытался уловить логику в речах графа, но безуспешно.

– Ваша светлость, время позднее, а я с утра на ногах, – сказал он. – Давайте-ка я провожу вас домой, а завтра вечером мы встретимся и всласть погуляем по крышам. Может быть, ваш слуга вас ищет…

– Бесенок! – воскликнул граф. – Ко мне обещал прилететь мой бесенок!

– Тем более.

С немалым трудом Палфейн препроводил графа домой и убедился, что Ян принял его и ведет в опочивальню. Три табурета так и остались во дворике. Палфейн уселся и крепко задумался.

Способы лечения безумцев были однообразны – сажание на цепь, обливание холодной водой, для буйных – побои. Палфейн видывал сумасшедших и в море, и на суше. Граф казался ему безобидным безумцем и рассказал немало любопытного – жаль было бы запирать его в сыром подвале. А вот Арне Аррибо, поддерживавший и укреплявший графа в его сумасбродствах, жалости не вызывал – зато вызвал разнообразные подозрения. Размышляя и вспоминая все, что зацепила и припрятала память касательно повара, Палфейн пошел в форбург. Сторожа у ворот его уже знали, безобидно обругали – не в его годы шастать по ночам в поисках сговорчивых красоток! – но впустили. Комнатушка Палфейна была поблизости от зверинца. Он разложил постель, прислушался – вроде бы зверье не гомонило. И очень скоро моряк заснул.

* * *

Утром Палфейн, встав, первым делом пошел навестить мартышек и змею Изабеллу. Потом было время завтрака. Он завтракал вместе с герцогской челядью, но его самолюбие от этого не страдало – за стол их высочеств моряка все равно не позовут, а от челяди сразу узнаешь все новости.

На сей раз новость была печальная – на плотине возле пороховой мельницы застряло мертвое тело. Сперва думали – утопленник, время от времени кто-нибудь валился спьяну в Алексфлусс. Оказалось – удар ножом в сердце.

– Бедный парень, – сказал старший конюх Бруно. – Называется, приехал за славой и деньгами…

– Кто это? – спросил Палфейн.

– Плясун – тот, долговязый, что у них за главного.

– Никласс Пермеке?

– Он самый. Вы ведь, господин Палфейн, вместе с ним прибыли?

– Вместе с ним, – пробормотал Палфейн.

– И кому бы он мог помешать? Он вел себя, говорят, очень пристойно, только с сестрой ссорился. Каким нужно быть дураком, чтобы позволять сестре танцевать на сцене? А он же и сам ее выучил…

Палфейн поладил с танцовщиками, пока вместе плыли в Либаву. Он пошел в замок, где им полагалось быть с утра, чтобы разучивать новые танцы. Они действительно пришли и ждали в Корабельном зале Длинного Ваппера, пока им не сказали, что он убит.

Дюллегрит плакала на плече у Йооса. Остальные совещались и строили догадки с домыслами. Они знали, что Никласс иногда поздно вечером выходил в город, но задавать ему вопросы не решались, а следовало бы.

– И вот мы ничего не знаем! – говорил Дирк. – Совсем ничего!

– Кое-что знаем. Он мог ходить к рыжей бегинке, – возразили Дирку.

– Если они помирились и он возвращался от бегинки – то кому он помешал?

– Может, у бегинки был другой любовник? Если завела одного – могла завести и другого.

Тут в Корабельный зал ворвался Арне Аррибо.

– Я говорил, я говорил! – восклицал он. – Я предупреждал, что это добром не кончится! Детка, бедная детка, бедная сиротка! Слушайте, я знаю, кто его убил! Где герцог? Идем все вместе к господину герцогу, у нас есть свидетель! И я сам – свидетель! Бедняжка моя!

Он отнял заплаканную Дюллегрит у Йооса и сам ее обнял.

– Идем, идем! Его высочество накажет убийцу! Что вы встали, как каменные? Ждете, что господин герцог сам сюда пожалует? Идем! Идем все вместе! – призывал Аррибо и добился своего – танцовщики пошли следом за ним к личным покоям герцога и герцогини.

Оказалось, его высочество в ночь ускакал в Виндаву. Герцогиня была у детей – когда в детских комнатах шестеро, три сына и три дочки, младшенькому, Фердинанду, всего год, далеко от них не уйдешь, требуется постоянный материнский присмотр. Пришлось ждать, пока она приберется и выйдет в сопровождении двух фрейлин.

– Справедливости, ваше высочество, справедливости! – заголосил Аррибо, падая перед Луизой-Шарлоттой на колени. – Брата этой девицы убили ночью, а тело сбросили в Алексфлусс! Ваше величество, я знаю, кто убийца!

– Господин Аррибо, с каких пор вы нанялись в городскую стражу? – спросила герцогиня. – Поиск убийцы – не ваше дело.

– Ваше высочество, искать незачем – я знаю это, я знаю это так, как если бы сам все видел своими глазами! Клянусь, я знаю, кто убил Никласса Пермеке и сбросил тело в Алексфлусс! – выкрикнув это, Аррибо перекрестился.

– И кто же?

– Ваше высочество, мне стыдно говорить при вас о всяких непотребствах. Вы – святая, вы образец жены и матери! А тут – разврат, сплошной разврат!

Палфейн, который вместе со слугами увязался за Аррибо и танцовщиками, навострил ухо.

– Ничего не желаю слушать про разврат! – заявила герцогиня. – Приедет герцог, мой супруг, и вы подадите ему жалобу, как это принято…

– Ваше высочество! Пока приедет его высочество – убийца скроется, убежит! Придумает неслыханную ложь! Найдет способ оправдаться! – не унимался Аррибо. – Маргарита Пермеке, что же ты стоишь? Или не твоего брата закололи этой ночью?

Дюллегрит, снова зарыдав, кинулась на колени перед Луизой-Шарлоттой. Танцовщики, решив, что это необходимо, со всех сторон обступили герцогиню, и она оказалась в кольце коленопреклоненных людей.

– Ваше высочество, велите задержать убийцу! – взывал Аррибо. – Когда вернется его высочество, при нем произведут дознание. А сейчас, ради всего святого, велите задержать!

– Кого вы обвиняете? – спросила, подумав, Луиза-Шарлотта.

– Бегинку, сестру Анриэтту!

– Вы с ума сошли.

– Ваше высочество, сестра Анриэтта была любовницей Никласса Пермеке, это все подтвердят, даже моряки с «Трех селедок», им про это дело тоже известно. Маргарита, что же ты молчишь, говори! – велел Аррибо. – Ваше высочество, она девица, ей стыдно даже произносить такие слова!

Дюллегрит покраснела.

– А мне стыдно слушать такие слова, – строго ответила герцогиня. – Господин Аррибо, вы можете объяснить это дело благопристойно?

– Могу, ваше высочество, – повар вздохнул. – Вы и меня извольте понять, у меня в Оденсе сестрица растет, тех же лет, что фрейлейн Пермеке… как мне жаль бедняжку!.. Бегинки приехали сюда не для благотворительности. Та, что покрасивее, сестра Анриэтта, ловит богатых мужчин в свои сети. На корабле она развлекалась, а бедный Никласс решил, что она сбросит свое покрывало и выйдет за него замуж. Она же здесь, в Гольдингене, поймала другую рыбку в свои сети, рыбку с золотой чешуей. Я слишком поздно сообразил! Я ведь только на кухне умен, а как выйду с кухни – простак и дурень! Латынь знаю, а простых вещей не понимаю! Я ведь почему добивался, чтобы девицу к бегинкам поместить? Я хотел, чтобы ее репутация не пострадала!

– Вы непоследовательны, господин Аррибо!

– Сам знаю и каюсь, от души каюсь! Я ведь полагал тогда, что танцовщики распускают сплетни о сестре Анриэтте. Маргарита, детка, расскажи, что ты видела, что ты знаешь.

– Мне стыдно, – прошептала Дюллегрит. Свита герцогини быстро перешепнулась – ожидалось что-то любопытное.

– Говори, – велела Луиза-Шарлотта.

– Ваше высочество, к бегинкам ночью приходил мой брат, они ссорились, он хотел узнать, чем он провинился. А она даже сама с ним говорить не пожелала, послала сестру Денизу. Она другого себе нашла! – воскликнула Дюллегрит. – Он к ней этой ночью приходил!

– Ты по порядку говори. Кто пришел первым? – подсказал Аррибо.

– Первым пришел тот господин, я его не видела и не знаю, кто он. Сестра Дениза сперва подумала, будто это мой брат, сказала: «Уходите, господин Пермеке!», потом поговорила с ним и впустила его. Я ничего не видела, я слышала только голоса! И потом… потом я уснула…

– Девицу поместили в отдельную маленькую комнатку, – объяснил Аррибо. – А потом ты проснулась, услышав громкие голоса, бегинки говорили о твоем брате, который вбил себе в голову невесть что и вечно приходит не вовремя, так?

– Так, господин Аррибо… и ваше высочество…

– И сестра Дениза успокаивала сестру Анриэтту?

– Да, успокаивала… Мой брат приходил, чтобы увидеть того господина! А он не должен был его видеть! – выпалила Дюллегрит.

– Где разговаривали бегинки? В доме или во дворе?

– Во дворе. Ваше высочество, со двора можно сразу выйти на берег речки! Они стояли во дворе, а это была ночь, пропели вторые петухи…

– А когда пришел тот господин? Пропели первые петухи? – уточнил Аррибо.

– Да, господин Аррибо, я как раз почти заснула, когда услышала первых петухов. Он был уже в доме.

– И твой брат не должен был его увидеть?

– Нет, не должен…

– Ваше высочество, прикажите, чтобы привели сестру Анриэтту! Умоляю – пусть ее приведут и пусть она скажет, кто тот господин, который навещает ее ночью, тайно! Только он может точно сказать, когда пришел и когда ушел. Если я ошибаюсь – только он может установить истину! Только ему можно верить, если он скажет, что Никласс Пермеке приходил, покричал у дверей и ушел прочь. Ваше высочество, я уверен, что бегинки убили танцовщика, но я прошу справедливости!

Герцогине ни разу не приходилось распутывать дело об убийстве. Она сделала жест, означавший: господин повар, помолчите, мне нужно подумать.

Палфейн, стоящий у открытой двери, на колени не рухнувший, а отступивший подальше от вопящего повара и перепуганных танцовщиков, сделал еще два шага и оказался на лестнице.

Там стояла прислуга, с огромным любопытством прислушиваясь к голосам и шепотом строя свои предположения. Палфейн осторожно протиснулся мимо лакеев и горничных, спустился, вышел из замка в форбург и поспешил к южным воротам. Оттуда было совсем близко до жилища бегинок.

Он обнаружил Денизу и Анриэтту во дворике, где они неторопливо завтракали.

– Сударыни мои, сейчас не до лакомств. Еще пять минут – и за вами придут! – выпалил моряк.

– Кто придет, для чего придет? – спросила Дениза.

Палфейн оглядел дворик.

– Там есть спуск к речке? – спросил он.

– Три каменные ступеньки. Наверно, чтобы белье полоскать, – ответила Дениза. – Тут вода еще относительно чистая, вот ниже по течению – уже бросают всякую грязь.

Палфейн быстро дошел до ступенек и вернулся. При этом он внимательно разглядывал узкую тропинку и траву вокруг нее.

– Что вы ищете, господин Палфейн? – поинтересовалась Анриэтта.

– Кровь на траве, сударыня. Если тут тащили к воде тело, то могли остаться следы…

– Боже мой! – разом воскликнули бегинки.

– Когда к вам приходил ночью Никласс Пермеке?

– Он не приходил. Зачем бы ему приходить ночью? – строго спросила Дениза.

– Вот врать-то не надо. У него такая причина, что врагу не пожелаешь! Он хотел знать, за что красоточка дала ему отставку. Так был он этой ночью?

– Нет! Клянусь, нет! – воскликнула Анриэтта.

– А кто был? Кто тут провел ночь и может подтвердить, что Пермеке не появлялся?

Бегинки переглянулись.

– Никого не было, – ответила Дениза.

– Ну, значит, плохо ваше дело, милые врушки. Сейчас сюда придет городская стража. Герцогиня, дай ей Бог здоровья и деток побольше, уже наверняка сказала… – тут Палфейн очень похоже изобразил ледяной голос Луизы-Шарлотты: – «Когда вернется мой супруг, герцог, он будет разбираться в этом деле. А я приказываю начальнику караула арестовать бегинок и до приезда моего супруга, герцога, запереть…»

– За что арестовать? За что запереть? – возмутилась Анриэтта.

– За убийство Никласса Пермеке, сударыня. Его тело утром нашли на плотине. Кто-то ткнул его ножом в сердце и отправил в плавание. Значит, убили его ночью – и в трех шагах от речки… Что вы на меня так уставились? Бегите!

– Я вам не верю! – воскликнула Анриэтта.

– Ну, если так – сидите и ждите стражников. А я бы на вашем месте поверил старине Палфейну и пошел вместе с ним в лагерь московитов.

– Куда?! – судя по лицу Денизы, она своим ушам не поверила.

– Московиты – мои друзья, они вас спрячут. А тогда уже вы придумаете, как оправдаться перед герцогом. И я не буду сидеть сложа руки – попробую вызнать подробности этого убийства… Собирайтесь, живо! Вы еще успеете убежать!

– Не успеем, – сказала Анриэтта.

– Почему? Я вас проведу тропинкой, мы же не по Митавской дороге пойдем! Сперва надо вас спрятать, потом что-нибудь придумаем…

– Говорят же вам – не успеем! Я не могу бежать!

– Почему?

– Вы бы побегали с пулей в колене!

Со стороны форштадта послышались крики.

– Анриэтта, голубка, не кричи, – одернула подругу Дениза. – Мы поведем тебя под руки…

– Нет! Тогда нас всех поймают. Дениза, уходи. Если ты сумеешь спрятаться – то узнаешь правду и поможешь мне.

– Мы уже не успеем перейти через мост, – сказал Палфейн. – Стража приближается к мосту и увидит нас.

– Я тебя не брошу… – тихо сказала Дениза.

– Ты дура! Уходи! Если нас посадят в подвал под башней – что будет с нашими вещами?

– Нашли время думать о вещах! – возмутился Палфейн.

– Ты права! – Дениза кинулась к крыльцу и вбежала в дом.

– Вы обе – сумасшедшие! – уверенно сказал Палфейн. – Я, как тот Пилат в Святом Писании, умываю руки. Что мог – сделал.

– Уходите, – велела ему Анриэтта. – Скорее. Иначе и вы в это дело запутаетесь.

– А вы, сестрица?

– Что – я? Уходите и забирайте сестру Денизу. Она потом что-нибудь придумает… Да идите же!

Дениза, в черном плаще с капюшоном поверх обычного наряда бегинки, выскочила во двор и сунула Анриэтте кошелек.

– Вот, чтобы тебе хоть дали хороший тюфяк…

– Я ничего не расскажу. Ты найди его, объясни ему… скажи, что я молчу!

– Да, да!

Дениза поцеловала Анриэтту в щеку.

– Вот нашли время нежничать! – прикрикнул Палфейн.

Дениза подхватила подол и, обогнув угол дома, побежала изо всех сил.

– Ничего себе… – пробормотал Палфейн. И рысцой последовал за бегинкой.

Анриэтта стала негромко читать «Отче наш» в ожидании стражников. И усмехнулась, прислушиваясь: Дениза убежала вовремя, еще минуты полторы – и стража, окружив дом, не дала бы ей уйти.

Шанс уцелеть был. И ровно такой же шанс – отправиться на тот свет. Дениза и Анриэтта, зная опасности своего ремесла, всегда имели при себе коротенькие и очень острые лезвия, зашитые в одежду. Кровопускание – не самый болезненный вид смерти, и внешность не пострадает, не стыдно будет перед теми, кто придет укладывать в гроб.

Анриэтта представила, как кривоногий Палфейн, по-моряцки косолапя, поспешает за легконогой Денизой, и поневоле улыбнулась. Даже обремененная пистолетами, Дениза бежала, как Диана-охотница… а вот этого вспоминать не следовало… в той жизни, которая завершилась в январе тысяча шестьсот сорок девятого года от Рождества Христова, был прекрасный вечер, с чтением стихов и интермедиями на античные темы, там Анриэтта, леди Тревельян, была Венерой с букетом роз, а Дениза, другая леди Тревельян, – Дианой с позолоченным маленьким «татарским» луком…

Палфейн действительно отстал от Денизы и даже потерял ее из виду. Он мог только предполагать, где окажется бегинка.

Через Алексфлосс было перекинуто несколько мостов, в самом Гольдингене – четыре, и дальше, кажется, два: один точно в створе Мельничной улицы, другой подальше. По соображениям Палфейна, Дениза, вынужденная бежать не по скрунденской дороге, а в сторону церкви Святой Анны и дальше – к пруду Марии, с каждым шагом все больше удалялась от лагеря московитов. И предположить, где окажется беглянка, он не мог – как все моряки, он свято верил в непостижимость женской логики.

– Черт бы тебя побрал, – проворчал Палфейн, остановившись и пытаясь отдышаться. С одной стороны, правильно сделала бегинка, убежав туда, где ее преследовать мудрено. С другой – Палфейн хотел отвести ее к московитам, это было бы забавным подарком его новым приятелям, Иоганну, Петеру и их начальнику – тому строгому московиту, которому, кажется, ничем не угодишь. Да и страха в нем не было вовсе – Палфейн знал, как даже самые бесстрашные кавалеры шарахаются от змеи Изабеллы, а этот и погладил, и безмозглую змеиную башку пощупал, и не побоялся прикосновений быстрого черного язычка…

Воспоминание подсказало мудрую мысль – идти к московитам, рассказать им всю сегодняшнюю историю, и пусть полдюжины крепких и шустрых парней, которым все равно пока делать нечего, переправятся через Алексфлусс и поищут беглянку. Любопытно, какие такие вещи она унесла с собой…

Палфейн вспомнил ту ахинею, что нес граф ван Тенгберген, сидя на крыше. Если графу не мерещатся наяву клочья когда-то увиденных снов, если не застит глаза придуманная им чертовщина, то вещи могут быть очень даже занимательные…

Глава пятнадцатая

Ивашка с Петрухой впервые в жизни видели такую судостроительную верфь. И ладно бы Ивашка – человек, от морских дел далекий. Петруха, на всякие корабельные затеи в Архангельске насмотревшийся, – и тот, оказавшись в Виндаве, был в изумлении. Укрывшись за штабелем досок, назначенных для обшивки бортов, они наблюдали за компанией всадников в темных плащах и черных широкополых шляпах с высокими тульями. Всадники остановили коней у края довольно глубокой продолговатой ямы и с любопытством в нее заглядывали. Одного из них московиты уже знали в лицо – это был Якоб Кеттлер, герцог Курляндии.

В яме кипела работа – уже был собран остов двухмачтового флейта. Мастера обшивали верхнюю часть кормы, укладывая доски внахлест.

– Это тебе не англичанин, – говорил Петруха. – Это самый что ни на есть голландец. Их как раз с кормы легко различить. Англичанин весь обшит встык, а у голландца та корма, что над водой, внахлест – чего с ней возиться?

– Надо же, какое хозяйство, – оглядываясь, бормотал Ивашка. – Как двор у богатого боярина… Только ни хрена не понять!

– Это тебе не понять. А я вижу, как герцог все хорошо устроил. Тут тебе причалы для зимовки, тут тебе пруды, где мачтовые сосны держат, тут тебе лесопилка, там вон, вишь, дубовые бревнышки отдельно лежат, там вон – смолу варят, борта смолить…

Герцог Якоб переговаривался с мастерами, свита слушала, а Петруха страшно жалел, что не может подобраться поближе – очень хотел еще и такие сведения привезти Шумилову.

– Так как же корабль в реку перетащат? – спросил Ивашка.

– Видишь земляную насыпь между ямой и рекой? Осенью, как начнутся шторма, воду в реку нагонит ветром, и тогда эту насыпь сроют, вода в яму хлынет, поднимет флейт, и его выведут, отправят в зимнюю гавань, доделывать – мачты и стеньги ставить.

– Врешь!

– Дурак ты. Я у голландцев спрашивал. Герцог, когда только все тут начинал, голландских мастеров привез, из них иные уже померли. И шведских кузнецов он привез – ковать якоря. И столяров – из Померании, из той же Голландии.

Ивашка иззавидовался…

* * *

По дороге в Виндаву они, как и следовало ожидать, поссорились. Поэтому решили добывать сведения поодиночке – чтобы, боже упаси, не подраться. Оказалось, что Петруха знает, о чем мастеров, пильщиков, плотников и кузнецов, расспрашивать, а Ивашка – тот только бродил, считал, цифры запоминал. Да еще к голосам прислушивался. Он опознал не только голландскую, но и польскую речь – на верфи трудились мастера из Любека и Колобжега, – и датскую. В канатной мастерской сидели старые моряки, и Ивашка, вертясь поблизости, слушал их причудливые и вряд ли правдивые истории. Половины он не понимал – во-первых, не знал морских словечек, во-вторых, моряки считали делом естественным вставлять в свою речь французские, английские, португальские, испанские и чуть ли не турецкие слова, при этом они прекрасно друг друга разумели.

Очень хотелось Ивашке спросить у Петрухи про сеть – верно ли, что бывают очень толстые сети, которыми судно обтягивают, чтобы враг не мог пойти на абордаж. Коли так – нужно донести государю. А если вранье? Сраму не оберешься. И ведь Шумилин тоже не различит, правда или враки. История об огромном английском корабле, обтянутом такой сетью, который двинулся в поход и в самую тихую погоду из-за избыточного веса лег на борт и затонул, причем сеть помешала спастись семи сотням моряков, потрясла Ивашку.

– Да что ж, у них ножей не было? – бормотал он. – И сабли ни одной не нашлось?

Меж тем Петруха от души наслаждался солнечными днями, любимыми запахами – стружек, распиленной смолистой древесины, даже смолы в котлах, соленым морским ветром, прилетавшим с побережья. Дай ему волю – пристал бы к мастерам, что смолили борта уже готовых пузатых флейтов и изящных галиотов, стоявших в ямах, вплел в приятный его сердцу мужской разговор и свои замечания, поделился архангелогородскими моряцкими затеями.

А еще хотелось Петрухе выйти в море на таком суденышке, и не в холодное и мрачное, а в здешнее – оно все же малость потеплее.

Герцог, узнав у ямы то, что считал важным, поехал дальше. Всюду его приветствовали радостно, многие кидали в воздух шапки. Видно было – курляндского Якоба любят и уважают не только за титул.

Ивашка с Петрухой издали следили за всадниками. Герцог преспокойно, соскочив с коня, заходил в мастерские и сам встретил обоз из десятка телег.

– Хозяин, – с уважением заметил Петруха. – Вот такому бы служить…

– Окстись, дурень! Чем тебе наш государь не угодил?

– У нашего флота нет.

– Будет. Война же началась. Возьмем Ригу, уговоримся с курляндцем о портах – будет свой флот.

Петруха хотел возразить – но сдержался. Обоим крепко влетело от Шумилова за непрестанную склоку, и он не хотел затевать новый спор.

– Я мастеров присмотрел, – сказал он. – Только голландцы могут строить флейты для дальнего плаванья. У них тут главный мастер – Герт Иохансен, а у него – ученики, из здешних, вот как раз полдюжины таких учеников нам бы сговорить. Старшие-то тут, в Виндаве, поженились и детей нарожали, куда они потащатся. А эти – молодые, их можно нанять.

Герцог еще посмотрел, как укладывают в маленькой гавани, всего саженей двадцать в длину, вернувшуюся из дальних странствий «Рысь». Это для московитов тоже было дивное зрелище. Поставленное на якоря с носа и кормы судно освобождали от груза, прикрепляли к мачтам канаты и посредством многих лебедок клали набок, чтобы вылез киль. Портовые рабочие уже стояли наготове со скребками и прочим прикладом, чтобы сразу начать обдирать всю приставшую ко дну дрянь.

– Вот это надобно запомнить, – сказал Петруха.

Герцог все утро пробыл в Виндавском порту, потом поехал обедать в свой здешний замок, что стоял на левом берегу реки, между городом и портом. А Петруха с Ивашкой опять разбежались, помня, что хрупкое перемирие нужно оберегать и не слишком надоедать друг дружке. Им еще предстояло вместе ехать обратно в Гольдинген и вместе сообщать Шумилову добытые сведения.

* * *

Они встретились в назначенном месте и пешком пошли туда, где их ждали два бахмата. Коней они оставили в корчме на пильтенской дороге, примерно в трех верстах от верфи. До Гольдингена было, по их соображению, с полсотни верст. Они рассудили так – если выехать засветло, можно к закату одолеть не меньше двадцати верст; потом дать себе и лошадям отдых, поспать, завернувшись в епанчи, а незадолго до рассвета, с третьими петухами, снова – в седло, и тогда уж без остановок – до Гольдингена.

Сколько можно было, они ехали пильтенской дорогой, миновали Пильтен и стали вспоминать, где была переправа через реку Виндаву. Когда двигались от Гольдингена к городу Виндаве, переправу нашли скоро – потому, что были знающие попутчики. А в вечернее время и спросить-то не у кого, дорога пустынна и темна. Разумеется, стали искать виновника этой беды; разумеется, поссорились. Кое-как уговорились ночевать на лесной опушке, а перед рассветом пуститься в путь, сельские жители встают рано и подскажут верное направление.

Они выбрали такой сложный путь, чтобы не слишком бросаться в глаза. Можно было доехать от Гольдингена до Виндавы и прямой дорогой, но прямая была многолюдной, и два бородатых парня в странных кафтанах слишком бы привлекали внимание. Пожалуй, кое-кто и принял бы их за поляков, каких в здешних краях бывало немало, опять же – по случаю войны в Курляндию пришли беженцы, но человек, водящий с поляками знакомство, уж не ошибся бы.

Ивашку разбудили петухи. Видимо, за рощицей была усадьба. Небо посветлело настолько, что уже можно было собираться в дорогу. Петруха никак не мог проснуться, и Ивашка решил не трогать его, пока не будет съедена горбушка серого хлеба, присыпанная серой же солью. А вот воды, чтобы запить, у него не было.

Ивашка, городской житель, не так уж часто ночевал в лесу, укрывшись епанчой. Под забором, в лопухах – бывало раньше по пьяному делу. Но, попав в Посольский приказ, он себе таких шалостей уже не позволял. Утренний лес с птичьей перекличкой был для него дивом дивным, а кустик земляники перед самым носом – радостью несказанной. Однако не только птицы перекликались – Ивашка уловил далекие голоса. Кто-то шастал по лесу, и Ивашка сперва заподозрил охотников, потом сообразил – охотники не орут, а дуют в рожки. Он недавно сопровождал Шумилова, который в свите боярина Тюфякина поехал на герцогскую охоту. Боярин сперва был рад – будет чем похвалиться в Москве, с самим герцогом охотился. Но день в седле, дело обычное для молодых курляндских баронов, дался ему с таким трудом, что еле довезли страдальца до шатра. Шумилов по этому поводу высказался среди своих:

– Дал Бог честь, так сумей ее снесть.

И даже не улыбнулся, чтобы подчеркнуть собственное ехидство.

Завтракал Ивашка, закутавшись в епанчу, так что одна рожа и рука с горбушкой торчали. Прислушиваясь к голосам, он вертел головой, как птица, и вдруг понял – это действительно охота, потому что сквозь кусты пробирается какой-то крупный зверь; статочно, кабан. И зверюга уже совсем близко.

Пистоли были в седельных ольстрах, а бахматы, не расседланные, лишь с ослабленными подпругами, паслись шагах в десяти от Ивашки. Он сам не понял, как, выпутавшись из тяжелой епанчи, мгновенно оказался у своего коня.

Держа двумя руками пистоль, Ивашка вглядывался в лес и слушал шорох. Одновременно он вспоминал, что рассказывали бывалые охотники про медвежью охоту: не бойся зверя, когда он на задних лапах, бойся, когда несется к тебе на всех четырех. Однако – водятся ли в этой части Курляндии медведи? Насчет кабанов Ивашка знал точно – имеются, и лось может выйти из чащобы, и волки наверняка где-то тут бродят…

Когда за листвой появилось что-то черное, у Ивашки хватило мужества не стрелять сразу.

Споткнувшись о корень, из кустов выпала черная фигура – явно человеческая.

– Монах? – сам себя спросил изумленный Ивашка. Кто бы еще мог слоняться по лесу в долгополой одежде?

Фигура приподнялась на локте, и он увидел безбородое лицо.

– Баба?!

– Спасите меня… – по-немецки прошептала женщина.

– Ты кто такова? – по-немецки же спросил Ивашка.

– Я монахиня ордена бегинок… За мной гонятся, хотят меня убить…

– За что?

– Они думают, что я убила человека. Ради Христа – спасите!

Отказать Ивашка не мог.

– Они далеко?

– Скоро будут здесь. Они – верхом, их шесть человек.

Думал Ивашка недолго.

– Ложитесь сюда, – велел он. И, накрыв женщину епанчой, сам сел ей на ноги.

Минуты не прошло, как на опушку выехал всадник – седой, всклокоченный, в тусклом железном шлеме и рыжем кожаном камзоле, который был чуть ли не под мышками опоясан широким красным шарфом.

– Вы кто такие? – спросил он Ивашку и проснувшегося Петруху.

– Мы московиты. Исполняли поручение нашего господина… – и Ивашка назвал князя Тюфякина.

– Поручение?

– Да, письмо его высочеству везли, теперь возвращаемся.

– Женщину не видели?

– Женщину, в лесу? Петер, ты женщину тут не видел? – спросил Ивашка Петруху.

– Только во сне, – отвечал Петруха.

– Точно ли не видели?

– Как Бог свят! – Петруха широко перекрестился.

– Увидите – постарайтесь задержать и доставить в Гольдинген, будет награда. Сразу ведите в замок. Она – преступница, мужчину убила. Ганс, тут ее нет! – вдруг заорал всадник. – Она может уйти вдоль реки, скачи к берегу!

Он развернул коня, и тот тяжело поскакал прочь от опушки.

– Баба у него сбежала? – спросил не совсем проснувшийся Петруха. – Ну и поделом дураку – мечется по лесу, спать не дает…

Ивашка похлопал по епанче – там, где, по его мнению, было плечо женщины.

– Вылезайте, сударыня, – сказал он и встал.

– Что?.. – Петруха вытаращил глазищи на монахиню. – Так она тут была? Ну и сволочь же ты, Ивашка! Я ж поручился, что ее тут нет!

– Вольно тебе было ручаться! Кто тебе велел?!

Началась обычная перебранка на чистом русском языке.

– Ты как знаешь, а я ее в замок отвезу! – наконец заявил Петруха. – Еще нам преступных баб недоставало!

– Она Христа ради просила помочь, ирод! Христа ради! Это что – совсем для тебя пустое слово?

Монахиня, решив, что ее спаситель будет еще долго браниться, стала потихоньку отступать к лесу.

– Куда?! Стой!

Петруха, вскочив, кинулся за ней и поймал за руку, да так дернул – монахиня упала на колени.

– Ради Бога, отпустите меня! – взмолилась она. – Или поезжайте со мной! Я ничего дурного не сделала, я могу это доказать! У меня есть свидетель!

– Какой такой свидетель? – сердито спросил Петруха.

– Его высочество герцог Якоб. Я должна его найти! Он мне поможет выпутаться из этой страшной истории!

– Врет, – по-русски заметил Петруха и опять перешел на немецкий: – Вы врете, сударыня.

– Клянусь вам, это правда. Если вы поможете мне встретиться с герцогом – сами поймете.

– Врет, – повторил Петруха. – Возьмем ее с собой и довезем до замка.

– Нет, – ответил Ивашка. – Послушай, я дело говорю. Или она кого-то там убила, или не убила. Если убила – то правда очень скоро вылезет на свет божий. Если не убила, а мы ее замковой страже отдадим…

– То что?

– А то, что герцог вернется в Гольдинген, во всем разберется, и если она никого не убивала, так мы же еще окажемся виноваты. А нас для того сюда посылали, чтобы мы с герцогом ссорились?

– Врет она про герцога. Врет, чтобы мы ее отпустили.

– А мы не отпустим. Мы ей свяжем руки и повезем с собой. Все растолкуем Шумилову, он что-нибудь придумает. Подержим ее взаперти, пока герцог не вернется. И тогда мы на коне! Если она убийца – так мы убийцу изловили. А если невинна – так мы ее уберегли. Понял, исчадище?

– Ни черта не понял!

– Ну и дурак!

Ивашка, служа в Посольском приказе, на всякие выкрутасы насмотрелся. Вот и понял, что с бабой, да еще монашкой, которая считает свидетелем своей невиновности самого герцога, держи ухо востро. Поэтому он в конце концов сдержался, перестал отвечать на Петрухину ругань и задумался, глядя на монахиню.

– Отпустите меня, – поймав его взгляд, попросила она.

– Да врет же, как ты того не видишь! – выпалил Петруха. – Еще неизвестно, точно ли монашка! Нацепить черный подрясник – невелика наука! Может, самого подлого рода?!

– А чтоб тебе! Я ж ее признал! Помнишь, когда нас в Либаву посылали? Помнишь, в порту? Ну? Когда на берег высадили Палфейна с мартышками? Он же не один был! При нем был тот молодец, граф, и еще люди, и две монашки! Так это она и была, ее граф из Голландии привез! Она не простого рода! Граф перед ней прямо стелился!

– Так это Палфейна нужно спрашивать… – проворчал Петруха. – Вот по твоей милости, чтоб ты сдох, в такое влипли…

– Может, она графу тому – родня? – предположил Ивашка.

– Отпустите меня, – попросила монахиня. – Я дойду до Виндавы, отыщу его высочество. Герцог собирался пробыть там неделю, а ему нужно срочно вернуться в Гольдинген!

– Вас ищут, сударыня, – напомнил Ивашка. – Вас ищут на виндавской и на пильтенской дороге. Вы же сами сказали – вас хотят убить! Так поймают и убьют! А вот в Гольдингене, откуда вы убежали, вас искать не будут.

И он перешел на русский.

– Петруха, если мы эту бабу выручим и у себя спрячем, так, может, еще от герцога милость какая будет? Может, Шумилов это как-то в дело пустит? Говорю тебе, баба не простая! А Шумилову нужно как-то перед герцогом выслужиться, чтобы совсем его на нашу сторону переманить. Вроде внятно толкую?

– Внятно… Слушай, а давай пошлем ее к монаху на хрен! Хочет она сама пробираться в Виндаву – скатертью дорога! Не наша печаль!

В сущности, это было разумным предложением. Но склока между Ивашкой и Петрухой уже достигла той степени, что, кабы Петруха сказал, что трава зеленая, Ивашка сразу бы возразил:

– Врешь, красная!

Поэтому Ивашка подбоченился и заявил:

– Повезем ее к Шумилову! И только пикни! Я в Посольском приказе служу, а ты кто?!

Дениза, которую пешее путешествие по бездорожью измотало до предела, смотрела на двух сердитых московитов и невольно сравнивала их с бойцовыми петухами. Бежать она не пыталась – понимала, что двое конных легко нагонят и изловят ее, пешую. К тому же имелась своя логика в рассуждениях того московита, что пошире в плечах и раскрашен матушкой-натурой особо: волосы – русые, борода – темнее, зато усы – светлее. Действительно – никто не станет искать беглянку в Гольдингене, да еще в лагере московитов.

Однако ее смущало одно обстоятельство: не только Ивашка признал Денизу, но и Дениза – Ивашку. Она вспомнила, что в Либаве приняла его за вора, и перестала понимать, кто же он такой. С одной стороны – спас и не требует, чтобы за спасение с ним расплатились любовью. С другой – для чего он хочет везти свою добычу в Гольдинген, что у него на уме?

Петруха не был дураком – понимал, что, хотя Шумилову и осточертели его споры с Ивашкой, в приключении с монахиней подьячий будет на Ивашкиной стороне; в тайных делах Посольского приказа Ивашка смыслит больше, так что придется смириться. Временно смириться…

– Сударыня, вы поедете с нами, – сказал он по-немецки.

– Вы поедете с нами, – подтвердил Ивашка.

И тут возник вопрос: как ехать-то? Открыто везти монахиню на крупе бахмата? Дорога от Гольдингена до Виндавы, что по левому берегу реки, довольно людная, проезжий народ обратит внимание, добром это не кончится. А по правому берегу дороги, в сущности, нет – придется пробираться, положась на милость Божью.

Ивашка стал расспрашивать Денизу, как она двигалась от Гольдингена, и оказалось, что монахиня, боясь, что на большой дороге ее заметят, сперва поднялась выше по течению и наняла перевозчика, а потом пошла чуть ли не лесными тропами, но это ей мало помогло – видимо, перевозчик ее выдал. Она описала свои странствия и объяснила, что через лес ведет наезженная дорога, но, опасаясь неприятных встреч, она на эту дорогу не выходила.

Решили ехать правым берегом. И ехать скоро – может статься, те, кого герцогиня Курляндская послала в погоню за Денизой, тем же правым берегом вернутся обратно, и встречаться с ними незачем.

– Но мне нужно непременно встретиться с его высочеством, – сказала Дениза. – Дело очень важное.

– Важными делами у нас занимается сам господин Шумилов, – с большим достоинством отвечал Ивашка.

* * *

Они проехали более десяти верст, когда услышали шум. Ивашка, который вез Денизу, остался с ней в кустах, Петруха выехал на разведку. Вернулся он озадаченный.

Оказалось, что лесная дорога упирается в другую, довольно широкую, и народу там достаточно – она ведет к переправе через реку Виндаву и дальше – к той самой дороге от города Виндавы к Гольдингену. И все жители того лесного края, что к северу от Гольдингена, охотно ею пользуются, когда везут свой товар на продажу в города. Дениза подтвердила – она эту дорогу пересекала. Но, чтобы добраться до Гольдингена, придется опять ехать лесом, потом – вдоль берега, и, когда путь пересечет речушка, переправиться и опять уйти в лес – поскольку начинаются огороды, пашни и дома местных поселян.

– Врет, – в который уже раз сказал Петруха. – Не может баба так по лесу ходить! Слишком хорошо все запомнила!

– Это какая-то диковинная баба, – ответил Ивашка.

– Говорят умные люди – выслушай бабу и сделай по-своему…

Ивашка покивал – он и сам слышал эту мудрость.

Но мудрость оказалась какой-то неправильной. Когда, переправившись вброд через речушку – бахмату по колено, – они не ушли в лес, а поехали краем луга, потом краем большого льняного поля, и вдруг столкнулись с похоронной процессией.

Покойник, видать, был не последний человек в своей деревне – гроб везли на хорошей телеге, следом ехало с полсотни конных, мужчин и женщин, и все – прилично одетые, на сытых лошадях.

Ивашка с Петрухой стали рассуждать, в кулдигский ли храм везут усопшего, или на левом берегу есть где-то свой; из лагеря они вроде никакой колокольни не видели. Но вдруг Петруха заметил, что парни, замыкавшие процессию, показывают на них с Ивашкой пальцами.

– Бахматов, что ли, не видали? – спросил Петруха.

– Ну так пусть полюбуются, – ответил Ивашка.

Но Дениза сообразила, в чем тут дело.

– Стражники, которые меня ищут, наверно, пообещали здешним жителям награду, если они меня поймают!

– Ну, давай бог ноги! – воскликнул Ивашка.

Погоня была стремительная и бестолковая. Видно, хорошие деньги пообещали за поимку Денизы, если парни бросили похоронную процессию и вскачь кинулись за Ивашкой, Петрухой и Денизой. Но они действительно не знали, что такое крепкие, коренастые и неутомимые бахматы. Даже хорошо кормленная деревенская лошадь им не соперница – а лошади земледельцев уже вовсю трудились на страде.

Виндава там, где стоял Гольдинген, была довольно широка – более сотни сажен, одолевать ее вплавь не рискнули, и чем дальше убегали вверх по течению – тем ближе был знаменитый водопад, самый широкий в Европе. Он был не слишком высок – примерно в человеческий рост, и рыба, лосось и рыбец, без труда одолевала его, поднимаясь в верховья реки на нерест. Рыбьи прыжки и навели герцога Якоба, тогда только приступившего к благоустройству своей страны, на занятную мысль – он велел расставить вдоль всего водопада, поперек реки, стояки с подвешенными корзинами. Корзины были так закреплены, что рыба исправно попадала в них, и в ту пору герцогский стол пополнялся свежепросольной икрой.

Этот водопад, к которому и Петруха, и Ивашка уже приходили пешком, и лазили на него, и скакали через промытые водой канавки на нем, был единственным средством попасть в лагерь московитов.

Средство было общеизвестное – вот и сейчас по водопаду тащилось несколько телег. Но лошади шли осторожно, шагом, чтобы копыта не застряли. А Ивашка с Петрухой не могли позволить себе такой роскоши, как шаг.

– Ну, Господи благослови! – воскликнул Ивашка.

– Молись Богу, православные! – как водится у моряков, добавил Петруха.

Бахматы, не приученные скакать по воде, сперва заартачились, потом пошли рысью.

Телеги, сперва казавшиеся опасным препятствием, неожиданно сослужили службу: Ивашка с Петрухой не побоялись проскакивать меж ними, а погоня растерялась. И то – мало радости не только грохнуться вместе с конем, но еще и слететь с водопада на глубину.

Выбравшись на сушу, бахматы опять поднялись в намет и, обогнув форбург по самому краешку берега, чуть ли не мгновенно доставили всадников в лагерь московитов.

Ивашка ворвался к Шумилову, невзирая на крик Ильича:

– Стой, ирод!

– Арсений Петрович! – завопил Ивашка. – Тут у нас такое стряслось!

– Что еще у вас стряслось? – кислым голосом осведомился Шумилов.

– Мы бабу изловили!

– Я вас за бабой посылал?!

Тут Петруха ввел в домишко Денизу, и не просто так, а сквозь плащ ухватив за ворот ее монашеского одеяния.

– Вот твоей милости, Арсению Петровичу, от Ивана Трофимыча подношеньице! – с превеликим ехидством сказал Петруха.

– Ее спрятать надо, – сразу объявил Ивашка. – Потому что ее ищут – сказывают, она человека убила. А она все твердит – не виноватая, а правду знает только герцог Якобус, потому что он при том был свидетелем!

– Ты меня в гроб загонишь, – ответил Шумилов. – Погоди, не та ли это монашка, которая в замке бывает? Я там двух, кажись, встречал.

– Она самая, – подтвердил Ивашка. – Их этот голландский граф к герцогу привез. Так что потолковать с ней надо бы. А коли явится, что врет, отдать ее герцогской челяди всегда успеем!

Глава шестнадцатая

Как следует расспросив своих лазутчиков, Шумилов понял – крестьянские парни своего не упустят и, отпраздновав похороны, придут в замок – рассказывать, что видели пропавшую монахиню в подозрительном обществе двух московитов.

– Как же быть? – сам себя спросил Шумилов. – В подпол вас разве посадить, чтобы никто вас тут более не видел до самого отъезда?

– Нельзя нас в подпол, – возразил Петруха. – Нам еще на верфи ездить, еще про мастеров вызнавать. Коли ты прикажешь – и уговариваться с ними.

– Вот как раз у верфи вас и повяжут.

– Не повяжут, уйдем… Я с мастером свел знакомство, с Альбрехтом Петерсеном из Любека, он в Виндаве уже двадцать лет, опытный, у него сын, Альбрехт, боцманом служит. Полезные люди-то, грех упускать. Герцог хочет строить большие суда, двухпалубные, о трех мачтах, заранее мастеров нанял. Еще я с парусным мастером Мартеном Мартенсеном говорил, этот уже года три в Виндаве, можно было бы переманить. Кузнец по гвоздям еще у них отменный, Мартен Редмер, но этот на виндавской девке женился, уже детей завел, к нам не пойдет.

– Да, эти бы нам пригодились.

Петруха рассказал и про иные знакомства, но об одном человеке умолчал.

Человек этот примазался к разговору, восклицая, что готов служить хоть московитам, хоть антиподам, лишь бы хорошо платили. Мартенсен брезгливо посторонился – и правильно сделал, потому что человек был пьян и грязен, как будто ночевал в хлеву, благоухал соответственно.

– Его высочество всех принимает, и мастеров, и моряков, – сказал Мартенсен. – Вот всякая шваль и думает, что тут будут кормить и поить за герцогский счет. Этот прибыл из Дании. Видно, пока стоял перед его высочеством – был трезв, а как приехал в Виндаву – так и взялся за дело. А мы пьяниц не любим. Выпить в праздник – хорошо, правильно, можно не только пиво. В воскресенье многие выпивают. А этот целыми днями пьет, хорошие сапоги пропил, два отличных золингенских ножа пропил. Его теперь ни один капитан лоцманом не возьмет.

– Он лоцман? – удивился Петруха.

– Я знатный лоцман! – подтвердил выпивоха. – Я Андерс Ведель! Меня знают в Гааге, в Ольборге, в Копенгагене, в Киле!

И он принялся перечислять свои достижения, но Петруха слушать не пожелал. И, разумеется, о таком ценном приобретении Шумилову не доложил – на Москве и своих питухов довольно.

Ивашка молчал, что было для него вовсе не свойственно. А молчал он потому, что в голове у него зрела безумная мысль.

– Арсений Петрович! – вдруг воскликнул он. – А ты вели нас обрить!

– Обрить?

– Только усы оставить! И на здешний лад вели одеться! Те люди видели нас бородатых и в кафтанах! А бритых-то нас, поди, не признают!

– Тьфу! – сказал на это Петруха. – Срамота!

– Срамота не срамота, а как скажу, так и будет, – одернул его Шумилов.

– И всегда ты так, как что путное – так тебе не по уму, вечно тебе не угодишь! – почуяв, что подьячий на его стороне, полез в сражение Ивашка. – Государево дело порушить хочешь, ирод?

Шумилов без долгих рассуждений схватил Ивашку за шиворот, дотащил до двери и выкинул в сени; Петруха, не дожидаясь приглашения, выскочил сам. Дверь же Шумилов заложил на засов.

Дениза кротко стояла в углу – ждала, пока московит обратит на нее внимание.

Наконец Шумилов к ней повернулся.

– Кто вы, сударыня? – спросил по-немецки.

Дениза, неплохо зная голландский и немецкий, путалась в них, но поддержать разговор могла.

– Я сестра ордена бегинок, – ответила она. – Мое имя Дениза-Мария де Кастельморо.

– Вы француженка? – догадался Шумилов. – Тогда будем говорить по-французски.

– Вы можете?..

– Я переводил письма с французского. Читать могу, говорю плоховато. Нужно осваивать речь – это скоро пригодится, – по-французски, с совершенно невозможным прононсом, сказал Шумилов. – Говорите, я постараюсь понять.

– Мы две бегинки, приехали в Гольдинген, который станет столицей Курляндии, чтобы основать бегинаж.

– Это я знаю. Почему вы… почему вас обвинили в смерти?..

– В убийстве, сударь. Я не знаю.

– Вы знаете. Вы хотели оправдаться перед герцогом. Если бы вы действительно не знали, то ждали бы его возвращения. А вы отправились его искать. Значит, дело не такое простое.

– Да, дело не простое, – согласилась Дениза. – Кому-то нужно сделать из нас преступниц. И я все время думала – кому? Я знаю про убийство только со слов Петера Палфейна. Он прибежал, посоветовал нам скрыться. Анриэтта не могла убежать, она не бегает и даже с трудом ходит по лестнице. У нее раненое колено. Я убежала, чтобы найти герцога. Он знает, что в ту ночь ни она, ни я не могли убить того человека.

– Почему он это знает? – подумав и, видимо, переведя в голове слова Денизы с французского на русский, спросил Шумилов.

– Я не могу объяснить.

– Вы плохо понимаете… Я могу велеть своим людям отвести вас в замок. И я могу помочь… если пойму, что происходит… произошло. Мне нужна правда.

– Правда?

– Да. При дворе герцога есть люди, которые склоняют к союзу со Швецией. Есть люди, которые умоляют помочь Польше. Есть люди, которые говорят – нужен союз с русским царем. Если я вам помогу – какая от этого будет польза моему государю?

– Вот как вы рассуждаете?

– Да.

– Я должна подумать.

– Значит, есть о чем думать?

Дениза не ответила. Сперва ей казалось, что московиты оказали ей великую услугу – спасли от стражников. Теперь она увидела, что попала в ловушку и этот хмурый человек не позволит ей встретиться с герцогом, пока не разберется в истории с убийством Никласса Пермеке.

– Мы можем договориться, – наконец сказала она. – Вы мне расскажете подробности всей этой ужасной истории с убийством. Я попробую догадаться, кто за этим всем стоит. И тогда мы поговорим еще раз.

– Я вам расскажу про убийство. А вы еще будете думать, о чем со мной говорить? Я достаю для вас сведения. Я хочу взамен другие сведения. А не обещание – «поговорим».

– Но что я могу вам рассказать?

– Почему вы считаете, что герцог будет вас защищать?

– Потому что он знает правду – мы невиновны.

– Откуда он знает эту правду?

– Я должна подумать, – повторила Дениза.

– Думайте. Вас будут охранять.

С тем Шумилов вышел, даже не поклонившись. А Дениза уселась на стул и действительно крепко задумалась.

Перед домом Шумилов обнаружил Петруху и Ильича. Петруха рассказывал про путешествие, Ильич ужасался.

– Нужно отыскать Палфейна, – сказал Шумилов. – Клим Ильич, вели хоть бы Никитке или Митрошке сбегать в замок – он там, наверно, при зверинце, мартышек нянчит. А ежели нет – тамошние мужики, что за зверьем ходят, подскажут, где его искать.

Палфейна при зверинце не было. И служители не могли вспомнить, видел ли кто его хоть вчера.

Шумилов пошел к сокольникам. Они живут в форбурге, должны знать новости.

И они действительно рассказали все, что слышали про убийство Никласса Пермеке. Более того – они попросили герцогских ловчих, и те добавили подробностей. Картина получилась такая: сестра убитого бросилась в ноги герцогине и смогла доказать, что виновата одна из бегинок; бегинку схватили и держат в подвальном помещении замка, хотя надо бы сдать ее в городскую тюрьму; ее подруга, которую герцогиня велела строго допросить, исчезла.

Шумилов вернулся в свое жилище.

Дениза, увидев его, встала.

– Сударыня, я узнал про убийство. Я не понимаю…

– Чего вы не понимаете, сударь?

– Вы считаете нас, московитов, дикарями, – сказал Шумилов. – Меня знатные господа, которые имеют дома по сотне книг и даже больше, спрашивали, точно ли, когда зимой набираешь воды для питья в озере или колодце, чаша примерзает к пальцам. И точно ли… когда зимой едешь по лесу, слышишь… не знаю слова…

– Скажите по-немецки, сударь.

– Точно ли деревья трещат и разделяются от мороза, вот так, вдоль, на две половины.

– Да, я тоже про это слыхала, – согласилась Дениза.

– У нас бывает – женщина убивает мужа. Это бывает. Одна отравила, другая отрубила топором голову… Я никогда не слышал, чтобы женщина вдруг напала на мужчину и ударила ножом в сердце. Это нужно уметь. Наши женщины не умеют. Мы, московиты, не понимаем – как женщина может ударить ножом в сердце. Я спрашивал – может быть, у Пермеке был враг. Об этом не знают. Он слишком мало прожил в Гольдингене, чтобы приобрести себе врага.

– Что вы еще узнали?

– Не хочу говорить, это…

Шумилов не знал, как перевести хоть на немецкий, хоть на французский слово «непотребство».

– Узнали, что Никласс Пермеке был любовником сестры Анриэтты? – прямо спросила Дениза.

Подумав, Шумилов перевел для себя с французского слово «любовник».

– Это правда? – спросил он.

– Это правда.

Не все монахини – ангелы, и в Москве тоже можно было при желании найти блудливых черноризок. Но говорить об этом с чужим мужчиной добровольно, не под плетью, и даже не изобразив смущения, не опустив взгляда, не покраснев, уже какой-то предел непотребства; так подумал Шумилов и отступил от Денизы на два шага.

– Я велю отвести вас в замок, – сказал он.

– Это означает для меня смерть.

– Почему?

– Потому что люди, обвинившие сестру Анриэтту в убийстве, хотят нас погубить. И они сделают это до приезда герцога. Ведь герцог знает правду. Вы же понимаете, что не Дюллегрит…

– Что?

– Сестру убитого прозвали Дюллегрит. Ее настоящее имя – Маргарита Пермеке. Она не могла сама обвинить Анриэтту и меня в убийстве – она не могла видеть, как мы убиваем Никласса Пермеке, потому что мы его не убивали. Кто-то ее научил. Тот человек хочет избавиться от нас. Чтобы сперва нас обеих посадили в подземелье, а потом… Что вы так смотрите? Это возможно! Сколько было случаев, когда неугодных убивали, изобразив это как смерть при попытке к бегству! Может быть, Анриэтта до сих пор жива только потому, что меня еще не поймали!

– Сударыня, не так быстро.

Спокойствие Шумилова безмерно раздражало Денизу. Она боялась за Анриэтту – подруга могла не выдержать… Приврать ради спасения Анриэтты было благим делом. Пусть этот скучный московит поймет наконец, что речь идет о жизни и смерти!

Но московиту, кажется, была безразлична судьба бегинок. Он снова ушел, заперев Денизу. А когда она подошла к окошку, увидела караульного стрельца. Этот знал только русскую речь.

Впрочем, некоторое милосердие московит проявил – прислал со стариком хлеб и нарезанное холодное мясо.

Ивашка забрался в шатер к стрельцам и оттуда подглядывал за крыльцом. Он еще не понимал, в каком положении оказался по его милости Шумилов.

Ведь бегинки могли оказаться обычными искательницами приключений, норовящими забраться в постель к богатому господину; покровительствовать таким особам – лучший способ испортить отношения с герцогом, который считался верным супругом и шалостей не одобрял. К тому же теперь Шумилову приходилось думать, как спрятать Ивашку с Петрухой, если в лагерь московитов приведут гнавшихся за ними парней и прикажут опознавать всадников в русских кафтанах.

Поразмыслив, Шумилов решил, что бритье бород изменит внешность его лазутчиков, а заодно и послужит им примерным наказанием. Богобоязненный человек подравнивать бороду – и то не смел, а тут – бритва! Нужно было также переодеть их хотя бы в красные кафтаны сокольников, а их собственные, зеленый да бурый, спрятать подалее.

Петруха сперва наотрез отказался лишаться бороды. Ивашка требовал денег на цирюльника, требовал других денег – на здешний короткий, еще короче польского, кафтанец с кружевным воротником, на широкие штаны, высокие сапоги и всю кожаную амуницию.

* * *

Поздно вечером, в сущности уже ночью, Петруха сменил гнев на милость и начал торговаться. Бороду свою он оценил в десять рублей – деньги немалые, даже огромные деньги. Шумилов согласился – но согласился неспроста. Петруха-то рассчитывал получить десять рублей серебром – хоть копейками, хоть алтынами. А подьячий в наказание за сварливость положил рассчитаться с Петрухой именно рублями – два года назад появившимися в Москве монетами, перечеканенными из европейских иоахимсталеров, сиречь ефимков. Но выбить на монете слово «рубль» было нетрудно, а вот заставить брать ее по стоимости сотни копеек – мудрено. Серебра в ней по весу было лишь на шестьдесят четыре копейки, и народ очень скоро сие уразумел. Появились уже и другие талеры с надчеканкой, «ефимки с признаками», которые шли как раз по шестьдесят четыре копейки, но Шумилов твердо решил для такого дела отыскать самые первые рубли – и проучить Петруху, чтобы знал, с кем имеет дело.

И тут встал вопрос – а чем брить-то?

Отродясь у русского человека в его дорожном сундуке бритвы не бывало.

Цирюльники в Митаве имелись, да ведь преображение следовало произвести в глубочайшей тайне. Положим, одежду для следующей вылазки можно выменять в Виндаве у моряков – моряк снялся с якоря и поплыл себе в какую-нибудь Португалию, никому не проболтается. А цирюльник непременно проболтается, да и заметят здешние обыватели, что к цирюльнику повадились какие-то незнакомые люди. Нужно было раздобыть свою бритву с прочим прикладом – ремнем для правки, тазиком для мыльной пены и кисточкой для размазывания оной по щекам.

– Постоялый двор! – сообразил Ивашка. – У проезжих людей могут быть с собой все эти причиндалы… мало ли где ночевать придется?

– А что в заповедях Божьих сказано – забыл? – спросил Шумилов. Он сразу понял, что выпрашивать бритву на некоторый срок Ивашка не собирается, а хочет ее попросту стянуть.

– Забудешь тут! Мы ж вернем!..

– Клим Ильич! Пошли кого-нибудь за Палфейном! – распорядился Шумилов. – Где ж он, старый черт, пропадает? Пусть бы он к цирюльнику за бритвой сходил, что ли… А может, у него своя есть.

Но Палфейн как в воду канул.

Ивашка подумал, подумал – и пошел искать Петруху.

– Сами бритвой разживемся, никому ничего докладывать не будем, – сказал он. – На Церковной улице есть аптека, хозяин промышляет и цирюльным делом. Пойдем, может, сообразим, как у него ту бритву взять.

Петруха смотрел на Ивашку волком, только напоминание о десяти рублях подействовало.

Когда они в сумерках уходили из лагеря, их остановил приятель, конюх Якушка.

– Куда собрались, молодцы?

– Прогуляться. Ты гляди, никому не сказывай, – попросил Петруха.

– Сидели бы вы ночью дома. Там, в городе, такое – черти по крышам скачут.

– Какие черти? – изумился Ивашка.

– Почем я знаю? Я в них не разбираюсь. Но не такие, как наши. Наши – с рогами, с хвостом. Я образа видел, со Страшным судом, знаю. А здешние – крыльями машут. Спаси и сохрани!

Конюх перекрестился.

– А какого цвета? – осведомился Петруха.

– Ну, какого цвета может быть бес? Черного! Как смоль!

– И по крышам скачет?

– И по трубам печным! И на колокольне его видели. Сидит, вниз глядит, крыльями хлопает. Не к добру!

– А морда какая?

Якушка задумался.

– Вот морды, кажись, не разглядели… Свиная, поди! Так вам бы не слоняться в потемках, а хоть с нами, конюхами, посидеть, выпить здешней водки, шнапс называется.

– Дело у нас, – мрачно сказал Ивашка. – Государево. Шумилов послал – так хоть бес, хоть кикимора, а идти надо.

Зрение у обоих было отличное, прогулка по темным улицам их не пугала. Опять же – Ивашка прихватил кистень. Кулак – великое дело, но кистень попрочнее будет. Это оружие он смастерил еще в Москве – когда, засидевшись допоздна в приказе, совсем одуревший домой бредешь, как раз можешь набрести на лихих людей…

По скрунденской дороге они шли молча. Оба понимали – затеяв беседу, через сотню шагов найдут повод поругаться. Целых полверсты молчали, пока не дошли до Бочарной улицы и не перешли по мостику Алексфлусс. А там поневоле пришлось заговорить.

– Гляди, гляди…

– Точно – он!..

На краю крыши стоял черт. Его крылья был сложены, он вертел головой, что-то высматривал.

– Сгинь, рассыпься, нечистая сила… – прошептал Ивашка, крестясь.

– Чур меня, чур, наше место свято, – добавил Петруха и тоже перекрестился.

Черт прошел по крыше и перескочил на другую. Оказалось – ноги у него длинные и в узких сапогах. Кафтанишко – до причинного места. Примерно таковы были черти на образах, только с хвостами – а хвоста Ивашка с Петрухой не заметили.

– Пошли отсюда, – шепнул Петруха. – Увидит нас, слетит, худо будет…

– Погоди ты… Я отродясь живого черта не видал… Да он и в другую сторону глядит…

– Ты сдурел?

– Когда еще живого черта увидим? Молчи, услышит…

Они таращились на нечисть довольно долго и дождались – черт заговорил.

– Сюда, сюда, любезный друг! – позвал он. – Вот тут вам будет удобно подняться!

– Выдержат ли мой вес эти хилые дощечки? – полюбопытствовал хрипловатый мужской голос.

– Выдержат!

– Тогда протяните мне руку, господин черт!

– Ишь ты, черти-то в аду по-голландски говорят, – заметил Ивашка. – Нет, теперь уходить нельзя.

Черт помог взобраться на крышу другому – может, тоже черту, а может, и человеку, сразу это понять было невозможно.

– Сегодня мы снимем крышу с одного замечательного домика, я давно за ним наблюдаю, – сообщил черт. – Я сверху многое разглядел. Там я видел двух бегинок. Они скромны и очаровательны, они похожи на двух сестричек, нежно любят друг дружку, спят в одной постели. Но они тоже бесовки, они хитрые! Они получают загадочные письма! Я нарочно слетел вниз, чтобы разглядеть то, что лежало на подоконнике…

– Ты понимаешь, что он говорит? – прошептал Петруха.

– Не все, многое понимаю… Нишкни…

– У меня орлиное зрение, как у всех бесов. Я разглядел на печати письма три пентаграммы. Наш знак, наш! Это письмо из ада, его принес ночью адский точильщик. Он точит вилы, на которых корчатся грешники. Я послал моего друга, дона Аррибо, чтобы он нашел это письмо. Сестричек нет, они куда-то улетели. Может быть, в Париж? Их ведь звали в Париж – адский точильщик сказал, что Париж прекрасен в пору цветения каштанов. А дон Аррибо – вон он, копается в сундуке… Глядите, глядите, сейчас он что-нибудь найдет…

– Перетолмачь, – потребовал Петруха.

– Потом, потом…

– Осторожнее, господин черт, – предостерег беса его приятель. – Вы уже однажды свалились с высоты и повредили копыто.

Ивашка перекрестился.

– Ты что? – спросил Петруха.

– У него в сапогах – копыта…

Ивашка понимал, что нужно уходить, пока черти их с Петрухой не заметили. Но когда еще посмотришь на такое диво? Любопытство удержало его.

– Я был первым среди поднявших мятеж! – похвастался бес. – Мы все падали с одинаковой высоты, но я был первый, все прочие свалились на меня, отчего я и получил увечье.

– Да, господин черт, это вы уже рассказывали. Но смотрите, дон Аррибо зажег еще одну свечу. Ему трудно в полумраке обыскивать жилище бегинок. Как вы считаете, что он там надеется найти?

– Не знаю, это его проказы, – беззаботно ответил бес. – А мы можем снять крышу с дома бургомистра.

– Можем, – согласился бесов приятель. – Но тогда бургомистр нас увидит. А он хитрее любого черта. Он может позвать старого алхимика, алхимик прочитает свои заклинания и опять засадит вас в колбу. Вы ведь не хотите этого? По-моему, бургомистр уже услышал наши голоса. Ступайте домой поверху, а я слечу вниз и пойду пешком.

– Нет, в колбу я не хочу… Нет, не хочу… Послушайте, вы не знаете, куда пропал мой бесенок?

– Нет, этого я не знаю.

– Я еще прогуляюсь и вернусь. Может, мне составит компанию благородный дон Аррибо.

– Может, и я еще вернусь. Или подожду вас у вашего жилища.

Бесов приятель полез с крыши.

– Сдается мне, я этот голос знаю, – пробормотал Петруха.

– Сейчас проверим…

Тот, кто спустился с крыши, исчез из виду, но Ивашка с Петрухой поняли, куда он пошел.

– По улице ходить не желает, чтобы не нарваться на стражу…

– Да и нам бы лучше пройти берегом. Коли что – стражу в плаванье отправим…

Вскоре они поняли, что бесов приятель направляется к форбургу. А когда он вышел на место, где лунный свет позволял увидеть его развалистую походку, Ивашка с Петрухой окончательно убедились: это Петер Палфейн.

– Господи Иисусе, спаси и сохрани, – прошептал Петруха. – Дожил – с чертом разговаривал… А ведь как ловко человеком притворяется! Не зря же он со змеей странствует…

– Или человек притворяется чертом, – возразил Ивашка, потому что не возражать Петрухе он уже не мог. – Эй, господин Палфейн!

Моряк обернулся.

– Это вы, московиты?

– Господин Палфейн, нам сам Господь вас послал! – сказал Ивашка, внимательно глядя, не поморщится ли моряк от слова «Господь».

– На что я вам сдался в такое время?

– Господин Палфейн, нам нужна бритва.

– Что? Бритва? В полночь?!

– Господин Шумилов велел добыть. Он у нас главный, что прикажет – то и делаем, – Ивашка развел руками. – Думали цирюльника будить. Но у вас наверняка в хозяйстве есть бритва?

– Имеется. Да я сейчас иду к себе, в форбург, бегать взад-вперед не стану, чтобы стражу не пугать. Может, я утром ее принесу?

– Принесите, сделайте милость, да пораньше! – взмолился Ивашка. – А мы ее и купить можем за хорошие деньги. Только чтоб никто не знал.

– Никто и не узнает. Раз я решил к вам наняться, то не подведу. Буду молчать, как соленая треска.

Палфейн хлопнул Ивашку по плечу и пошел к форбургу. Ивашка потрогал хлопнутое место – не горит, не онемело.

– А что, коли Палфейн – человек, так, может, и то, на крыше, не черт? – спросил он.

– А что же оно тогда такое? Ангел Божий? – ехидно полюбопытствовал Петруха.

– Нет, на ангела оно не похоже. А вот из людей – похоже на того графа, что привез Палфейна с мартышками, плясунов и монашек.

– Для чего бы графу скакать по крышам?

– Вот и я думаю – для чего… Пошли, доложим Шумилову, пускай он разбирается! Тсс, стража…

Они прижались к стене.

Стража шла так, как будто ей велено было охранять крыши, – таращилась вверх. Слухи о скачущем по черепице черте, видать, сильно ее смущали. Все три стражника норовили поскорее завершить обход и спрятаться в свою караульню.

– Пошли за бритвой – нашли беса… – пробормотал Ивашка. – То-то Шумилов обрадуется…

А Шумилов сидел у окошка и думал. Пленницу он препоручил Ильичу, тот ее устроил в чулане, снабдил всем необходимым и даже дал свою чистую рубаху, довольно длинную. До утра предстояло решить, что же с ней делать.

Что такое похороны – Шумилов знал. За упокой души пьют, и пьют люто. Вряд ли курляндский земледелец в этом отношении сильно отличается от русского. Те парни, что гнались за Ивашкой и Петрухой, могут к утру проспаться и прибежать в замок, а могут спать до обеда, потом валяться, отпиваясь… чем отпиваясь-то? Пьют ли в Курляндии страдальцы огуречный рассол?..

Но приготовиться к неприятностям нужно так, как если бы они заявились с рассветом.

Нужна ли ему, подьячему Посольского приказа Арсению Шумилову, блудная бегинка? Ежели бы хоть что путное рассказала! Так молчит…

Может, отдать – да и перекреститься?

А что, коли все это дело с убийством и побегом, если копнуть поглубже, имеет значение для только-только налаженных отношений между герцогом Якубусом и государем? Вот и ломай голову – нужно ли герцогу, чтобы бегинку изловили и привели к нему? Она его считает свидетелем – а хочется ли его высочеству быть свидетелем?

Вошел заспанный Ильич.

– Наши обалдуи явились, – доложил он. – К тебе просятся. Примешь?

– Приму. Впусти.

Ивашка и Петруха застряли в дверях – хотели войти разом.

– Ну, чего вы среди ночи притащились? – спросил Шумилов.

– Твоя милость, Арсений Петрович, не серчай, тут такое дело, что до утра ждать не хотели, – начал Ивашка. – Ты слыхал, что в Гольдингене черт завелся?

– Как ты приехал, так он и завелся, – буркнул Шумилов.

Ивашка не обиделся, а подробно рассказал, как пошли за бритвой и где обнаружили Палфейна.

– Так что бритву он обещался принести, и тут же его допросить надо! Если тот, что по крышам скачет, голландский граф, то для чего эта прыготня? Что это за чушь про адских точильщиков? И кто шарил в доме монашек, чего тому человеку надобно? Раз уж у нас монашка завелась, так хорошо бы узнать. Говорил же я – монашка не простая.

– Сам вижу. Значит, письмо с печатью. И что на печати?

– Пентаграммы, Арсений Петрович. Такое слово еще не всякий выговорит, а я для одного человека с немецкого письмо вслух переводил, сам не понял, что такое наговорил, так там пентаграмма поминалась, и он объяснил – звезда о пяти лучах. Плохой знак, говорил, я уж не рад был, что с ним связался…

– И как тот граф, или не граф, называл человека, что пришел шарить в жилье монашек?

– А не разобрать было. Дона рыба… Ну, не донная рыба же!

– Нет у рыб такого названия, – вмешался Петруха.

– У вас, архангелогородских, нет, а тут, поди, есть!

– Кто тут рыбу по-русски называть станет?

– Хватит. Все рассказали – ну и ступайте, – велел Шумилов. – Спозаранку – к сокольникам за красными кафтанами. Пошли вон.

Выйдя из комнатушки, Петруха с Ивашкой расстались. Петруха пошел ночевать в шатер, а Ивашка расстелил себе на кухне тюфячок, разулся, лег и притих – чтобы не беспокоить Шумилова.

Тому только новой ссоры между подчиненными недоставало. Оба они раздражали его безмерно. Он вовсе не хотел ехать в Курляндию, да еще в обществе хорошо ему знакомого Ивашки, а Васильев был для него – человек из иного мира, совершенно не московский человек, простых вещей не понимающий.

Разбираться в их склоках Шумилов не желал. А желал он одного – тишины.

Он трудно сходился с людьми – долго приглядывался, панибратства не допускал и ежели кого в приказе спрашивал о погоде на дворе, то это уж было в его понимании даже не шагом, а трехсаженным прыжком навстречу. Потому долго не женился – мать уж отчаялась, свахи перестали ее навещать. Потом мать слегла, думали – не встанет, и он, сжалившись, позволил ей выбрать невестку на свой вкус, поклялся перед образами, что женится беспрекословно.

Тут-то Господь и сжалился на ним – привел Алену Перфильевну и поставил с ним под венец. В храме Божьем и увиделись-то впервые, хотя до того он, как положено жениху, слал ей подарки – лакомства, украшения, гребни рыбьего зуба и зеркальце в ларчике.

Их оставили одних в спальне, горели свеча и лампада в углу перед заботливо завешенными образами, он смотрел на смутившуюся безмолвную жену и не знал, как с ней заговорить. Прошелся от кровати к печке и обратно. Сел на лавку, повесил голову. Надо было обнять, поцеловать, помочь ей снять тяжелое ожерелье. Это он понимал – но все казалось, что коснется ее рукой – а она и оттолкнет. Как не оттолкнуть – молодая, глупая, девятнадцать лет… а ему уж двадцать девять…

Как не оттолкнуть с перепугу-то!

И первое, что он ей сказал севшим от волнения голосом:

– Ты не бойся…

– Ага… – прошептала она.

– Не обижу…

Она оказалась умнее его – подошла и села на ту же лавку под высоким узким окошком. Не рядом села – между ними было чуть более аршина, и ее рука лежала на красном суконном полавочнике. Он накрыл эту маленькую, крепкую, рукодельную руку своей. Еще посидели этак, молча, словно беззвучно сговаривались. И разом друг к дружке повернулись. Тут он впервые за два месяца сватовства улыбнулся.

Потом Алена нередко припоминала ему их первую ночь и шутя признавалась, что коли бы он так ни на что и не отважился – она бы наутро к матушке своей убежала, ни за что бы не вернулась.

Но и она, и он знали: как их руки в ту ночь соединились, так и души срослись: вдруг, по неизреченной милости Божьей.

А милость Божья – она не большими буквами написана, она в дуновении ветерка является, в неуловимой взаимосвязи намеков. Не давал им Господь зачать дитя – им бы понять, что для их же пользы такое Его решение, и смириться. А они смиряться не хотели, в богомольные походы отправлялись, милостыню раздавали, Алена по обету пелены и воздухи для церквей вышивала. Вымолила дитя – а вместе с ним и свою погибель…

Шумилов был верен жене той упрямой верностью, какая рождается порой в сердце человека молчаливого, своенравного, сохраняющего между собой и прочим миром порядочное расстояние. Он целый обряд себе изобрел: как приходить на кладбище, как стоять, какие молитвы шепотом читать, как уходить. Сейчас, вдали от Москвы, он был сильно недоволен тем, что кладбище далеко и даже храма нет – прийти, хоть грошовую свечку за упокой души затеплить, сорокоуст заказать. Ближайший православный храм был при войске – с собой собирались взять государеву походную церковь-шатер вместе с иереями, да Ордин-Нащокин не отдал – самому в походе понадобится.

Взял с собой Шумилов образа, взял, как же без них, в каждом помещении его нового жилья по образу в углу приспособил, а все не то, все не то… Вот и смотри на луну, вот и думай: может, там, за луной, тот самый рай, где Алена?

Хоть бы сон сморил, так нет – ни в одном глазу.

– Ильич, не спишь? – крикнул Шумилов.

– Заснешь тут с вами…

– Веди сюда монашку. Может, поумнела…

Глава семнадцатая

Дениза тоже не спала. Она сделала все, что могла, – умылась холодной водой по пояс, надела чистую рубаху. Больше развлечься было нечем. Она даже обрадовалась, когда пришел старик и повел к Шумилову.

На сей раз угрюмый московит указал на скамью и по-французски велел:

– Садитесь, сударыня.

В комнате было не сказать чтобы светло – горела в углу лампада, подвешенная под образом. Дениза невольно задержала взгляд на лике святого – лысого и бородатого. Изображения святых у московитов имели с точки зрения образованной европейской женщины странный вид.

Не дожидаясь повторного приглашения, Дениза села и завернулась поплотнее в черный плащ.

– Что за письмо вы получили незадолго до убийства Никласса Пермеке?

– Мы иногда получаем письма из Голландии и из Франции, – осторожно сказала Дениза.

– Вы тут недавно. Если вы отправили письмо в Голландию или Францию, то вам еще не могли привезти ответ. Вам принесли это письмо ночью. Почему нельзя было принести днем?

– Тут какая-то ошибка, нам ночью писем не приносят, – ответила Дениза.

– Если вам не приносят писем, на которых печать с пентаграммами, то что ищет в вашем доме этой ночью человек, которого послал голландский граф… не помню его прозвания, тот самый, который привез вас в Гольдинген?..

Тут Дениза испугалась. О том, что граф тоже мог выполнять чье-то задание, она даже не думала. А он так много знал о бегинках! Он привез приказ от кардинала, он слышал все разговоры?.. Что все это значит?..

Она вспомнила, как еще в Лире сказала Анриэтте: «Мне кажется, этот человек не тот, за кого себя выдает».

– Я знаю, как зовут этого человека, – добавил Шумилов. – И еще кое-что знаю. Я не люблю разговаривать с женщинами. Упрашивать не буду. Если вы, сударыня, не хотите договориться, завтра вас отведут в замок.

– Я должна подумать.

– Это вы уже говорили.

– Вы скоро уезжаете из Гольдингена? – спросила Дениза.

– Видимо, скоро. Мы ждем известия об одном господине. Если он приедет в Курляндию, то присоединится к нам, и тогда мы уедем. Сейчас мы гости его высочества.

Называть князя Мышецкого, который сейчас налаживал для государя дружбу с датским королем, Шумилов не пожелал. Если Господь будет милостив, Мышецкий сам доставит к государю датского посла, а если не сумеет устроить так, что датский король велит послу ехать, то придет известие, и князь Тюфякин тронется в путь без Мышецкого.

– Если вы уедете скоро, то я, пожалуй, могу вам кое-что сказать. Вам от моих сведений не будет ни вреда, ни пользы. Мы действительно получили письмо от знатного господина, которое должны передать его высочеству.

– До сих пор не могли? Вы же часто бывали в замке.

– Письмо нужно передать, когда произойдет одно событие.

– Какое событие?

– Когда шведский король возьмет Варшаву. Если он ее возьмет. В замке говорят, что это произойдет очень скоро.

– А герцог Курляндии – как это сказать?..

– Я поняла. Он – вассал польского короля, господин…

– Мое прозвание Шумилов. Очевидно, в письме герцогу предлагают отложиться от польского короля и избрать другого… как это по-французски?

– Другого сюзерена.

– Возможностей две. Или это будет шведский король, или русский царь. Если бы царь – я бы знал. Значит, шведский король.

Дениза улыбнулась.

– Господин Шумилов, ваши люди были ко мне добры, вы тоже ко мне добры. Вы служите своему государю, мне бы не хотелось, чтобы вы невольно его обманули. Там речь, кажется, не о шведском короле. К тому же зять герцога, брат герцогини, уговаривает его стать вассалом шведского короля, это всем в замке известно. Так что незачем тайно передавать его высочеству письма о том, что он и сам прекрасно знает.

– Письмо из Польши?

– Нет, но явно связано с польскими делами. Мы его не вскрывали, так что не знаем.

Тут Дениза соврала – письмо они с Анриэттой все же успели вскрыть, прочитать и запечатать.

* * *

Кардинал Мазарини, как всегда, плел интригу. На сей раз он вспомнил о Польше. Учитывая хорошие отношения между шведским двором и польским двором, он мог сделать из почти погибшей Польши государство, во всем выполняющее его волю. Для этого достаточно было, чтобы польский король Ян-Казимир официально назвал своим преемником француза – принца де Конде, герцога Энгиенского, родственника французского короля. В письме герцогу Якобу излагались доводы в пользу того, чтобы Курляндия, не заигрывая со Швецией, оставалась верна польской короне и способствовала возведению Конде на польский трон, а за это, разумеется, предлагались блага, список которых занял чуть ли не страницу. Взятие Варшавы для этой интриги было бы весьма кстати, а договориться со шведским Карлом-Густавом Мазарини бы уж сумел.

В этой затее появление в Польше русской армии было совершенно некстати. Но объяснять Шумилову замыслы кардинала Дениза не хотела. Она приберегала это на самый крайний случай – если не будет другого пути помочь Анриэтте. Она, не задумываясь, продала бы секрет хоть московитам, хоть туркам, хоть индийцам, если бы положение стало безнадежным.

– Где это письмо? – спросил Шумилов.

– Я успела взять его с собой и спрятала.

– Где?

– По дороге в Виндаву. Завернула в полотенце вместе с другими бумагами, положила под придорожный камень. Возле камня оставила приметы.

Шумилов уставился на Денизу изумленно и возмущенно: ближайший дождь превратит эти документы в бумажную кашу!

На самом деле письмо лежало в походном кожаном ведре, которое Дениза попросту украла с телеги. Ведро же она поставила вверх дном возле пня и завалила хворостом. Примета была простая – десять шагов в лес от придорожного валуна такой величины, что на нем можно было плясать сарабанду. Второго такого валуна в окрестностях не было.

В то же ведро она сунула пистолеты – какой смысл таскать при себе эти увесистые чудовища, если нет ни пороха, ни пуль?

– Я сказала вам все, что могла. А теперь ваш черед, – напомнила Дениза.

– Я назову имя человека, которым руководил голландский граф.

– Эразмус ван Тенгберген.

– Да. Но граф… он ведет себя странно. Вы не слыхали о том, что в Гольдингене завелся черт, который прыгает по крышам?

– Хозяйка, которая приносит нам завтрак, что-то говорила о черте с крыльями.

– Это граф.

– Как?!

– Граф ван Тенгберген ходит по крышам и даже принимает на крышах гостей. Мои люди видели его и слышали его речи.

– Но зачем?

– Я думал, вы знаете, зачем это можно делать. Он за кем-то следит… Но почему – ночью и сверху?

– Граф ван Тенгберген вообще удивительный человек, это совершенно безупречный рыцарь. Рыцарь без страха и упрека.

– Кто?

– Во Франции очень давно жил рыцарь – Пьер Байярд де Террайль. Его так прозвали за смелость и благородство. Он ничего не боялся, его ни в чем нельзя было упрекнуть.

– Благодарю.

– Граф такой же рыцарь.

– Но что этот рыцарь делает на крышах?

– Я не знаю. Если бы кто-то послал его с тайным заданием, он бы не привлекал к себе внимание таким образом, он бы вел себя как обычный человек, как простак, далекий от политики… Я не слишком быстро говорю?

– Нет. Теперь я должен подумать. Ступайте спать.

– Спокойной ночи, сударь.

Не сказав больше ни слова, Дениза вышла.

Она торжествовала маленькую победу – ей удалось чуточку приручить угрюмого московита. Продолжать наступление не стоило – он и так совершил подвиг, столько времени разговаривая с женщиной, да еще по-французски.

Старый слуга Шумилова спал, положив тюфяк у дверей чулана, предназначенного Денизе. При желании она могла сейчас убежать. Но далеко ли? Рядом с домом был лагерь московитов, и оттуда доносились голоса…

Вдруг она вспомнила – Шумилов так и не назвал имени человека, который обыскивал жилище бегинок.

Он не был похож на вруна или интригана. Это могла быть простая забывчивость. Московит ничуть не походил на галантного кавалера, но он пытался разобраться в европейских делах, от которых был, по мнению Денизы, весьма далек, и делал это очень старательно.

Она вошла в чулан и села на лавку. Тюфяк, который выдал Ильич, был жестковат – но ей приходилось ночевать и на голой земле.

О том, что женщина, ложась спать, должна хотя бы умыться и причесаться, старик, естественно, не подумал. Но, насколько Дениза знала быт маленьких немецких городков, на кухне могло стоять ведро с водой, а то и два, – чтобы не зависеть от водовоза и чтобы в холодное время года иметь для умывания воду, не обратившуюся в лед.

Она бесшумно вышла на кухню.

Московиты попытались, насколько мужчины вообще на это способны, устроить привычный уют. Они подвесили к стене на цепочке медный двуносый рукомой, а под ним поставили на табурете лохань. Кроме того, они приколотили к стене три ряда широкой тесьмы, за которую можно заткнуть нужные в хозяйстве мелочи. Возле рукомоя они держали гребни, вышитые ширинки, какие-то мешочки, ножницы, небольшое зеркало.

Окно было небольшое, но там, в окне, была луна, и Дениза постояла немного, глядя на неровный, с одного бока уже подтаявший диск. Она освоилась в потемках и нашла за тесьмой костяной гребень.

Сняв плащ и покрывало, Дениза расплела косы и взялась за работу – по меньшей мере сорок раз провести гребнем, чтобы волосы росли гуще. Так она привыкла – и так делала, невзирая ни на что, невзирая ни на что…

Пока они с Анриэттой соблюдали свои ритуалы, в жизни была хоть какая-то опора.

Дениза не знала, что на кухне поочередно ночевали Петруха, Ивашка и двое стрельцов. Мало ли что – окошко слишком низко, в него и слепой одноногий горемыка заберется. Войлок они, разумеется, стелили в углу.

* * *

Ивашка проснулся от ощущения: на кухне кто-то есть! Он открыл глаза, медленно повернул голову и увидел странные очертания. Видение не видение, а что-то вроде…

Он не сразу понял, что у окна стоит женщина с распущенными волосами.

Так вышло, что до сей поры он распущенных длинных волос ни разу не видел. Девки при нем не чесали кос, а те женщины, которых он навещал, были замужние или вдовы, в лучшем случае он видел косы, разметавшиеся по постели. А тут – целое покрывало из длинных черных волос!

Разум Ивашкин временно помутился.

Недаром, недаром повелось – замужняя баба показывает волосы только супругу, ибо в них – соблазн! Да какой еще соблазн – соблазнище! Раньше Ивашка знал это, потому что все так говорили, а теперь сам убедился.

Он приподнялся на локте, думал – бесшумно, а она все же уловила движение и испуганно обернулась.

– Это я, сударыня, – сказал по-немецки Ивашка. – Сплю я тут…

– Простите, что потревожила, – ответила Дениза, продолжая расчесывать длинные пряди.

Тут Ивашка вспомнил что-то вовсе непотребное.

В Посольский приказ привозили газеты и книги со всей Европы, попадались и гравюры. Срамные и соблазнительные сразу куда-то пропадали, но некоторые Ивашка видел. На них совершенно голые девки прогуливались с одетыми мужиками. Писцы и толмачи пересмеивались: у нас бы такой обычай завести. Ивашка увидел внутренним взором картинку и вдруг понял: если европейские бабы могут при чужом мужчине с распущенными волосами стоять, так, может, и телешом согласны? Может, это для них дело привычное?

Голых женщин он видел в больших банях на берегу Москвы-реки, где все моются вместе. Так то – баня, в ней соблазна нет, дело житейское, не одетым же мыться. Прикрыл срам веником – и преспокойно болтай с кумой, которая стоит перед тобой в таком же виде. Но у кумы волосы вокруг головы окручены. А тут – по спине, до самого зада…

– Спать идите, – буркнул Ивашка и отвернулся.

– Сейчас пойду.

Но она осталась у окошка. Ивашка опять повернулся, опять увидел женщину, тяжко вздохнул. Память подсунула другое: как он эту самую монашку везет по лесу, она сидит у него за спиной и держится за него обеими руками. Тогда соблазна почему-то не было! Когда она соскочила наземь и подол задрался, тоже соблазна не возникло. А тут – извольте радоваться!..

– Может, вы хотите есть? – вдруг спросил он с надеждой.

Дениза удивилась – время даже для самого позднего ужина было неподходящее. Но этот чудной московит был к ней расположен больше, чем его хмурый начальник. Пожалуй, стоило поддержать разговор.

– Да, конечно, хочу.

Московиты привезли с собой поваров и пекаря. Оно, конечно, герцог не позволит гостям голодать, но по пятницам и субботам все постничают, а поди знай, что курляндцы замешивают в хлебное тесто.

Настоящих калачей тут было не испечь, для настоящих нужен лед, которым снизу охлаждают доску для теста. А постные пироги в хозяйстве всегда имелись – Ильич по этой части был строг. Правда, это были пироги-пряженцы – не потащишь же с собой из Москвы настоящую русскую печь. Пряженцы хороши горячими, холодными их будешь есть, только когда ничего другого себе не спроворишь.

Ивашка полез в короб с хлебенным припасом, достал две ржаные горбушки, пошарил на полке у печи, нашел латку с пряженцами. Из бочонка с квасом зачерпнул ковшик, перелил в оловянную кружку. И с некоторой гордостью выставил на стол это угощение.

Бегинки были странными женщинами – путешествовали всего лишь вдвоем, без служанок и пожилых родственниц, говорили с мужчинами не смущаясь, и говорили о том, что бабе знать незачем, поскольку бабья дорога – от печки до порога. Но обычных баб Ивашка знал, как ему казалось, прекрасно – и о чем с ними говорить после того, как будет завершено постельное дело, понятия не имел; считал даже, что раз все довольны, то и толковать не о чем.

А эта, не пытаясь даже прибрать волосы, преспокойно садится за стол, ломает пирожок с морковью, нюхает, откусывает, замирает, как будто ощутила языком не морковный, а солонинный вкус…

– Вот, пейте, – Ивашка подвинул к ней кружку.

– Благодарю. Ваш господин Шумилов не рад, что вы меня привезли. У вас не будет неприятностей?

Ивашка, живя московскими понятиями, перевел это на русский так: не всыплют ли тебе, добру молодцу, батогов?

– Нет, господин Шумилов добрый! Он и похвалить может!

Сказав это, Ивашка подумал: не родился еще человек, который бы сподобился похвалы подьячего Шумилова.

– Разве он хвалил вас, когда вы меня привезли?

– Нет, сразу не похвалил. А когда мы ему рассказали, как видели ночью на крыше голландского графа… и что кто-то в ваш дом забрался, а граф его видел и знает… вот тогда похвалил!

– Так это вы видели графа ван Тенгбергена? Послушайте, он называл того человека, который искал у нас бумаги… Как он его назвал?

– То-то и оно, что по-русски. Назвал почему-то… – Ивашка собрался с духом и четко выговорил по-русски: – «Донная рыбина»!

– Странное имя, – сказала Дениза. – Повторите еще.

Ивашка исправно повторил.

– Умоляю вас, расскажите мне все с самого начала, – попросила Дениза. – Как вы увидели графа на крыше, почему он с вами заговорил…

– Не с нами, с Петером Палфейном, который привез змею и мартышек. Кажется, этот граф уже давно по крышам бегает. Палфейн еле уговорил его спуститься и идти домой.

– Вы можете устроить мне встречу с Палфейном?

– Могу. Он нам служит, мы его потом в Москву заберем. Он спозаранку придет, принесет бритву. Вы встаньте на заре, подойдите к окошку. Тихо…

Шумилов вышел из комнаты и пошел на двор.

– Скорее, скорее, – торопил Ивашка. Он отвел Денизу в чулан и сам задвинул засов – чтобы не попало засоне Ильичу. При этом Ивашка успел ухватить Денизу за плечо – и, стремительно укладываясь на войлок, только о том и думал, какое у нее округлое узкое плечико.

Дениза же размышляла – как лучше поговорить с Палфейном, чтобы он помог встретиться наедине с герцогом? Про московита, который кормил ее более чем странными пирогами, насквозь пропитанными жиром, и поил кислятиной, она не думала вовсе.

Палфейн с бритвой заявился на рассвете. Сторожевые стрельцы его знали и пропустили к домишку Шумилова. Он постучал во все окна и вызвал заспанного Ивашку.

– Заходи, Петер Палфейн, – пригласил Ивашка. – С тобой хочет поговорить одна госпожа. Только – тихо… Я тебя к ней в чуланчик впущу и закрою, говорите там шепотом.

– Ого! – ответил Палфейн. – Я еще могу нравиться дамам! Жаль, ты меня в молодости не знавал. У меня в каждом порту было по жене и росло по двое, а то и по трое ребят. Все, я думаю, во флот пошли, у меня морская порода сильная, любую сухопутную перебьет. А что за госпожа? Если моих лет, так шла бы она…

– Молодая, молодая! – успокоил Ивашка. – Это та бегинка, которая сумела убежать.

– Сестра Дениза? Так ее не поймали?

– Не поймали… – Ивашка вздохнул. – Из-за этой сестры Денизы мне теперь с бородой прощаться…

– Держи бритву! Как бриться, догадаешься?

– Ну, как? Взять бороду в кулак и брить!

– Хотел бы я на это поглядеть. Жаль, времени нет, да и ваш старичок может проснуться…

– Отчего он вдруг проснется?

– От моего хохота. Послушай, Ганс, ты сперва ножницами срежь, сколько можешь, потом взбей мыльную пену и брей очень осторожно…

– Так еще и ножницы нужны?

– Ладно, я тебе помогу. Иди, добывай тазик с теплой водой, мыло, полотенце.

Палфейн нагнулся и протиснулся в низкую дверцу чулана.

– Вот и я, сударыня, – сказал он. – Понимаю, что старину Палфейна звали не для любовных утех, и горько оплакиваю прошедшую молодость. Еще десять лет назад единственное дело, для которого меня звали красоточки, было это самое… Ну так я оказался пророком, как этот, в Библии… у которого ослица разговаривала… Ну, что я говорил? Вы все-таки попали к московитам.

Дениза села на топчане и одернула подол, чтобы полностью закрыть ноги. В чулане было темно, однако привычка следить за ногами, привитая с детства, оказалась сильнее рассудка.

– Доброе утро, господин Палфейн, – ответила она. – Вы были правы. Надо было вас послушаться.

О том, что, послушайся она Палфейна, ей бы пришлось таскать с собой письмо Мазарини и неизвестно, где бы оно в итоге оказалось, Дениза умолчала.

– Так говорите прямо – для чего позвали?

– Господин Палфейн, мне нужно увидеться с его высочеством. Но это не все – мне нужно с ним увидеться наедине.

– Его высочество в Виндаве, на верфях. Когда вернется – непонятно. Он из Виндавы, может, еще куда-нибудь отправится, у него же по всей Курляндии мануфактуры и заводы.

– Это плохо. Я боюсь за сестру Анриэтту. Она может… Она устала так жить, понимаете? Устала путешествовать, устала от всего, и я боюсь…

– Я могу отнести ей от вас записочку.

– Да, записочку послать надо, – согласилась Дениза. – А лучше всего было бы нам увидеться. Как это можно сделать? Господин Палфейн, я успела взять с собой деньги, я готова заплатить, кому надо и сколько надо.

– Я поговорю кое с кем, – пообещал Палфейн. – Надо же выручать сестричек-бегинок. Я бывал в амстердамском бегинаже, лечил попугая. Сестры были со мной очень любезны!

Дениза вздохнула. Ей все больше хотелось поселиться навсегда в бегинаже наподобие лирского – и выехать оттуда только на похоронных дрогах.

– А теперь расскажите, как получилось, что Анриэтту обвинили в убийстве Никласса Пермеке, – попросила она.

Палфейн подробно описал все, что видел, и добавил:

– Эту девчонку, Грит Пермеке, герцогиня оставила у себя, поселила со своими горничными. За ней там хорошо смотрят. И давно бы пора – нехорошо, когда девушка все время в компании молодых мужчин. Думаю, что герцогиня ее и замуж выдаст.

– Да, таких, как она, нужно пораньше выдавать, она ведь не красавица, а лет через пять очень подурнеет, – согласилась Дениза. – Она похожа на покойного брата, а он красавцем не был.

– Молодчик был хоть куда – высокий, плечистый, – возразил Палфейн. – Дамам, думаю, нравился.

Дениза вспомнила продолговатое, сухое, губастое лицо. Может, и в самом деле это должно нравиться, спросила она себя; может, просто память из милосердия убрала подальше все, что связано с мужской красотой и мужской любовью?

– Узнайте все, что можете, – попросила Дениза. – И попробуйте достать для меня бумагу и карандаш.

– Принесу.

Палфейн тихонько постучал в дверь, и Ивашка его выпустил.

– Где бритвенные причиндалы? – спросил моряк.

– Сейчас принесут. Идем на кухню. Там стол, табуреты, полотенца.

Несколько минут спустя появился Петруха с тазиком теплой воды. Вид у него был похоронный.

Палфейн сам срезал с Ивашкиной щеки тонкую прядь бороды, сам смазал щетину мыльной пеной и осторожно провел лезвием. Ивашка сидел, зажмурившись и от волнения сжимая кулаки. Потом Палфейн велел ему потрогать пальцем бритое место и добиваться такой же гладкости, а сам пошел прочь – он спозаранку еще не навестил мартышек.

Ивашка и Петруха решили, что будут обрабатывать друг дружку. После того, как Петруха порезал Ивашке скулу, а помирился с ним лишь через два часа, орудовали смертоубийственным лезвием очень осторожно. Наконец управились.

Потом свежеобритые молодцы подошли к зеркальцу и по очереди себя изучили.

Ивашка удивился – вроде и ест не так уж много, а щеки – толстые; рот – как у девки, маленький, и губы розовые, как только этот ротишко отворяется для шмата жареного мяса?!

Петруха тоже впервые свою рожу увидел. И усмехнулся – правы были девки, считавшие его чернобровым красавчиком. Очертания удлиненного лица, лепка щек и подбородка, разрез карих с прозеленью глаз – все было каким-то нездешним, хотя и заморским не назовешь; все равно как если бы куря верченое, обычное русское куря с насеста, общипанное и сготовленное русской же бабой-стряпухой, приправили заморскими пряностями, и вышло блюдо – впору к царскому столу подавать.

– Тебе усы еще сбрить, на лоб жемчужные рясны, щеки подрумянить – от женихов отбою не будет! – не удержался Ивашка, несколько озадаченный красотой бритого товарища.

Петруха замахнулся.

Их возня разбудила Шумилова, тот встал и вышел босиком на кухню.

– Хороши, – сказал он. – Вы с сокольниками о красных кафтанах уговорились?

– Уговорились, – ответил Петруха. – А все из-за него! Больно нужно было монашку выручать! И ходи теперь с голой рожей!

– Приедем домой, отрастишь веник, как у Тюфякина, – пообещал Шумилов. – Где Палфейн?

– Пошел к мартышкам.

– Скажи ему – я его нанял, пусть мне служит, а не мартышкам.

Шумилов вышел на крыльцо. Лагерь московитов просыпался. Конюхи, выведя лошадей, чистили их и мыли теплой водой, как полагается. Стрельцы с мисками потянулись к походной кухне. Пятидесятник Никишин, тоже босой, в одних портах и рубахе, подошел к Шумилову.

– А хорошо, – сказал он, потягиваясь. – Разбаловались мы тут, Арсений Петрович.

– Как государь говорит, делу – время, да и потехе час, Федор Савельевич. Что это?

Вокруг княжеского шатра как-то странно суетилась свита. Никишин побежал, на бегу махал рукой стрельцам, чтобы все шли к шатру. Шумилов постоял несколько секунд – и тоже побежал разбираться.

В шатер набилось немало народу. Шумилов протиснулся следом за Никишиным.

Князь Тюфякин лежал на перинах с перекошенной рожей, силился что-то сказать – и не мог.

– Кондрашка его хватил, – сказал Никишин. – Эй, Сенька, Митрошка! Живо за цирюльником! Кровь скинуть надо!

– А где он, цирюльник? – спросил Митрошка.

– Я те дам – где! В городе спросите! В замке у людей! Ну?!

– Пока они цирюльника приведут, князюшка Богу душу отдаст, – Шумилов внимательно посмотрел на толстое несчастное лицо. – Терешка! Ну-ка давай сюда мису какую ни на есть и засапожник.

Кривой нож-засапожник имел подходящее острие. Шумилов взял его, попробовал кончиком пальца и опустился на колени перед княжеским ложем. Обнажив тюфякинскую руку, истинно богатырскую руку, Шумилов решительным коротким ударом вскрыл вену на запястье. Черная кровь потекла в мису.

– Господи Иисусе… – прошептал Никишин.

– Полотенце дайте, руку замотать, – велел Шумилов. – Потом цирюльник придет, лекаря из замка позовем – они разберутся, что к чему. Вроде стакан дурной крови набрался. Больше, я слыхал, ни к чему.

– Арсений Петрович, ты где этому научился? – спросил изумленный Никишин.

– Нигде не учился, от людей слыхал.

– Так ты что же?..

– Ну да, впервые это делал. Князь, поди, не обидится. Мог, конечно, не в ту жилу ножом ткнуть. Ну да Бог милостив – черная кровь пошла, значит, угадал.

Глава восемнадцатая

Забот с князем Тюфякиным хватило – привели цирюльника, герцогиня прислала своего лекаря, лекарь прописал клизму, а не станешь ведь ее ставить обездвиженному человеку в роскошно убранном шатре; князя потащили на свежий воздух для этой медицинской манипуляции; думали, что справятся вчетвером, но князь за краткое время хвори сильно и совершенно необъяснимо прибавил в весе.

Поэтому, когда из замка привели троих крестьянских парней, участников похорон и погони, всем было просто не до них. Они, сопровождаемые начальником замковой стражи, послонялись среди стрельцов, потаращились на бородатые рожи, четырежды опознавали злоумышленников, получали решительный отпор, а Ивашка с Петрухой в это время обретались в форбурге, среди сокольников, куда исхитрились проскочить совсем незаметно.

Дениза смотрела в окошко на суету и ждала Палфейна, обещавшего бумагу и карандаш. Наконец он явился и со смехом объяснил ей княжью беду.

– Но это же опасно для жизни! – воскликнула Дениза.

– Он выживет. Это не пулю в брюхо получить, – утешил Палфейн. Они говорили у открытого окна – сторожевой стрелец убежал смотреть на дармовое развлечение, и никто им не мешал.

Дениза прямо на подоконнике написала короткую записку – просила Анриэтту о ней не беспокоиться, обещала при первой возможности поговорить с герцогом, умоляла о спокойствии. Ничего лишнего не сообщила – мало ли кто увидит записку, даже не подписалась. Анриэтта знала ее почерк, да и кто бы другой в Гольдингене вздумал писать по-французски? Единственное – намекнула, что все сокровища целы.

Потом пришел Шумилов, разговаривать с ней не стал, только отдал по-русски какие-то приказания – и Денизе принесли поесть.

Он потребовал ее к себе поздно вечером – и опять в комнате было темно, горела лишь лампада.

– Садитесь, – сказал Шумилов. – Продолжим нашу беседу. Итак, мы будем говорить о письме, которое искал в вашем доме человек со странным именем. Я хотел видеть Палфейна, чтобы расспросить его, но Палфейн то появляется, то исчезает. Утром его здесь видели, но я был занят.

За частым оконным переплетом, в квадратах темных отражений плохо освещенной комнаты, появилось светлое пятно – это Ивашка любопытствовал, чем там занимаются Шумилов и Дениза. Ему даже кое-что было слышно.

– Палфейн, конечно, знал, кого имел в виду граф ван Тенгберген. Это мне…

Дениза вдруг сообразила – московиту не следует знать, что Петер Палфейн приходил к ней рано утром и взял записку для Анриэтты. А сама она так была обеспокоена судьбой подруги и историей с убийством, что забыла спросить о «донной рыбине».

– Что?

– Мне следовало подумать… Мы плыли вместе с Палфейном в Либаву, у нас общие знакомцы, и граф… Сударь, вы обещали назвать то странное имя!

Догадка была внезапной и малость безумной. Граф, изображая испанского идальго, мог прибавлять к имени словечко «дон». И тогда…

– «Дона рыба», – старательно копируя Ивашку с Петрухой, произнес Шумилов.

– Дон Аррибо?

– Что это значит?

– Арне Аррибо – повар, который присоединился к нам в Эльсиноре. Граф ван Тенгберген помешан на всем испанском, знает чуть ли не наизусть «Дон Кихота», он мог в шутку звать повара на испанский лад…

– Что значит – на испанский лад?

– Повар – не дворянин. А «дон» означает принадлежность к дворянскому роду. Вы в Москве – господин Шумилов, а в Испании вы были бы дон Шумилов, – как можно вразумительнее объяснила Дениза.

– У нас нет ни одного толмача, знающего испанский язык. Нужно хоть кого-то выучить, пригодится. Что граф знает наизусть?

– Книгу вот такой толщины, – Дениза показала пальцами. – Это роман о безумном рыцаре.

– Зачем писать о безумном такую толстую книгу?

– Это трудно объяснить. Но граф с «Дон Кихотом» не расставался. Дон Аррибо! Это значит, что повар обыскивал наши комнаты?

– Почему граф не расставался с книгой? – упрямо спросил Шумилов.

– Потому что он без ума от этой книги! Но какого дьявола Аррибо копался в наших вещах?! Как он додумался?!

Дениза вскочила.

– Я не понял. Отчего граф без ума от этой книги?

Шумилов был спокоен и настойчив до такой степени, что Дениза вдруг осознала: это очень сильный человек, ему незачем кричать и буянить, чтобы настоять на своем.

– От нее без ума вся Испания, – сев, сказала Дениза. – Это история благородного человека, который вообразил себя рыцарем, защитником слабых и обиженных. Он надел доспехи, сел на коня и поехал искать приключений. Ему всюду мерещились прекрасные дамы и страшные великаны… – как можно проще объяснила Дениза. – У вас печатают книги с такими историями?

– Нет, сударыня. Если кто хочет прочитать, берет у кого-нибудь рукописную книгу и заказывает монахам переписать для себя.

Вообразив, сколько пришлось бы переписывать оба тома «Дон Кихота», Дениза невольно улыбнулась. Следивший за ней Ивашка насторожился – это куда ж свернул разговор, если женщина улыбается?

– Значит, вы читали такие истории, сударь? – спросила Дениза.

– Да, наши приказные толмачи принесли такую историю на польском языке, о рыцаре Петре Златых Ключей.

– Вы знаете польский?

– Кто же не знает польского.

Тут и Шумилов невольно улыбнулся, а Ивашка сильно забеспокоился – разговор, сперва бывший деловым, явно уводил черноглазую монашку и его прямое начальство в подозрительные дебри.

– Но вернемся к письму, которое искал у вас повар Арне Аррибо… я правильно произнес?..

– Если этот человек искал у нас бумаги, то он вовсе не повар, – возразила Дениза.

– Он повар, – подумав, сказал Шумилов. – Я его вспомнил. Он уже стряпает для детей их высочеств. Письмо! Если вам поручают передавать такие письма, то кто вы?

– Мы две бегинки, которым дали поручение.

– Вы слишком рассудительны для женщины и слишком смело разговариваете. Кто вы?

– Я слыхала, что у московитов женщины сидят взаперти и не разговаривают с мужчинами, но в Европе все иначе, – возразила Дениза.

– Вы хотите, чтобы я вам помог встретиться с его высочеством?

– Конечно, хочу! Я же должна вызволить сестру Анриэтту.

– Откуда герцог знает, что она не убивала плясуна? И знает ли это кто-то другой?

– Здесь душно. Наверно, будет гроза.

Шумилов отворил окошко. Ивашка успел опуститься на корточки.

– Говорите, – сказал Шумилов. – Как я могу помочь, если не знаю правды?

– Никто другой не знает, что сестра Анриэтта не могла в ту ночь убить плясуна. Вы это понимаете, господин Шумилов? Никто другой.

– Почему?

– Потому что герцог был с ней.

– Герцог был с ней? Зачем?

– Зачем мужчина приходит ночью к женщине? Вот, теперь вы знаете правду – и вы обещали помочь.

– Герцог тайно пришел ночью к сестре Анриэтте. Мне трудно это понять…

– Не думайте о ней плохо! – воскликнула Дениза. – Вы не знаете ее так, как я! Вы не знаете, сколько она испытала!

– Вас подослали к герцогу ради этого?

– Да…

– Я помогу вам встретиться с его высочеством, – поразмыслив, сказал Шумилов. – И после этого мы больше не увидимся. Я не хочу видеть ни вас, ни сестру Анриэтту.

– Для вас это оскорбительно?

– Да.

– Хорошо. Я не буду спорить! Это дурно. Я не буду оправдываться! Мы обе вынуждены служить за деньги его преосвященству…

– Вас прислал кардинал Мазарини?

– Да. Я не хотела этого говорить. У кардинала есть агенты во многих странах. Ему служат и знатные люди, чью знатность легко проверить.

– Что хотел знать кардинал Мазарини?

– Как курляндский двор относится к союзу герцога с русским царем. Кто противники, кто сторонники. К кому герцог прислушивается. Что ему советуют.

– Как вы могли это знать?

– Мы опытные лазутчицы, господин Шумилов. У нас хороший слух, и мы во многом разбираемся.

– Если вы расскажете мне все это, я помогу вам встретиться с герцогом.

– Я расскажу, – ответила Дениза.

Ивашка ухмыльнулся – ловко же ведет дело Шумилов. А потом, слушая, только диву давался – как много могут услышать, околачиваясь при дворе, две монашки…

Особенно Шумилов хотел знать, кто поддерживает герцогиню и ее брата, курфюрста Бранденбургского, в их намерении отдать Курляндию под покровительство шведского короля. Наконец Дениза устала говорить и замолчала.

– Это все? – спросил Шумилов.

– Все – и будет больше, если удастся доказать герцогу невиновность сестры Анриэтты. Я поделюсь с вами сведениями.

– Которые добудет сестра Анриэтта? – Шумилов поморщился. – Вам нужно бросить это дурное ремесло и выйти замуж.

– Я замужем, господин Шумилов.

Ивашка за окном тихо ахнул.

– Это ложь. Ни один муж не позволит жене заниматься таким ремеслом.

– Он не знает, чем я занимаюсь. Он думает, что я с королевой.

– Почему вы должны быть с королевой? – удивился Шумилов и попытался перебрать в уме всех известных ему европейских монархинь.

– Потому что я всегда была в свите английской королевы. С того дня, как вышла замуж. И сестра Анриэтта тоже. Мы вышли замуж за братьев и познакомились у входа в церковь, где должны были венчаться.

– А где ваши мужья?

– Мой – я слыхала, в Шотландии. Анриэтта – вдова. В один день у нее погиб муж и умер сын. Мы вдвоем хоронили их. Это было… – Дениза задумалась. – Я не знаю – в Москве следили за событиями в Англии десять лет назад?

– Когда пришло известие, что английскому королю отрубили голову, наш государь лишил английских купцов права торговать беспошлинно. И он принимал посольства от сына английского короля, он посылал английскому, не знаю, как назвать – когда наследник не коронован и живет в изгнании, как это правильно назвать?

– Это – король Англии Карл Второй. И он был короновал в Шотландии примерно пять лет назад. Рано или поздно он вернется в Лондон.

– С Божьей помощью. И наш государь ссудил его деньгами.

– Храни Господь вашего государя! – воскликнула Дениза. – Когда я расскажу об этом Анриэтте, она будет счастлива. Она готова целовать руки тому, кто поможет нашему королю.

– Она такая… такая верноподданная?.. – удивился Шумилов.

– Они выросли вместе. Анриэтта – крестница английской королевы.

– Я не могу вам верить.

– Жаль. Если мы с Анриэттой останемся живы, а король Карл вернется в Лондон… Но мы вряд ли уцелеем. Кардинал Мазарини не простит нам курляндской неудачи. А поскольку мы очень много знаем – нас постараются найти, чтобы убить. Но… но мы к этому готовы… мы сделали все, что могли…

– Что вы сделали?

– Когда наша королева была вынуждена покинуть Англию вместе с маленькими принцами и принцессами, Анриэтта сперва последовала за ней. Король Карл, покойный король, терпел одну неудачу за другой. Его друзья искали помощи в Голландии, во Франции, всюду. Так я познакомилась с Эдуардом Тревельяном. Он попросил моей руки. Мой опекун согласился. Наша королева жила тогда в Париже. Ричард Тревельян был влюблен в Анриэтту, королева дала согласие на брак. Потом наши мужья должны были вернуться в Англию, чтобы воевать за своего короля. Мы последовали за ними.

– Вы поехали на войну? – уточнил Шумилов.

– Да. Когда женщина любит мужа, ее место – рядом с мужем. Сейчас я даже представить не могу, как мы жили тогда – утром не зная, где поужинаем вечером, а вечером не зная, доживем ли до утра. Но Анриэтта держалась отважно! Она всегда была свежа, будто умывалась росой, с завитыми волосами и в безупречных кружевах. Она возила с собой толстый том Плутарха, чтобы в нем разглаживать кружева. Потом, при каком-то бегстве, мы его потеряли, – сказала Дениза. – И я стараюсь никогда не напоминать ей о Плутархе…

– Вам обеим следовало, приехав во Францию, поселиться в какой-нибудь обители, – глядя в пол, ответил на это Шумилов. – Это было бы полезнее для ваших душ. Там бы вы ждали своих мужей.

– Нет. Если бы мы были во Франции – кто похоронил бы Ричарда Тревельяна? Он так бы и остался на поле боя. А Анриэтта за две недели до того родила сына… и мы не сумели его спасти… Мы только после этого вернулись во Францию. И мы узнали, что нашей королеве нечего есть… О ней забыли. Она жила из милости в Лувре, всем было не до нее – тогда Франция кипела и бурлила. Была Фронда – это вроде войны, ненамного лучше, господин Шумилов. Королева зимой не вставала с постели – нечем было топить камины, она грелась только под одеялами. Мы продали все драгоценности. А потом его преосвященство предложил нам выполнить поручение – за деньги. Мы повезли в Германию письма и золото – он хотел привлечь на свою сторону… впрочем, сейчас это уже не имеет значения. А деньги мы отдали королеве. И потом мы посылали деньги королеве… Обитель, говорите вы? А как же Христова заповедь о душе, которую следует отдать за своих друзей? – Дениза разгорячилась. – Я не знаю, как принято у вас, у московитов! Может быть, у вас принято, когда любимые в беде, во всем положиться на Господа и спрятаться в келью. Сидя в келье, грехов не наживешь! Ну так пусть мы с Анриэттой будем грешницами – но мы сумеем прокормить нашу несчастную королеву и ее семью! Мы сумеем помочь Карлу!..

Вдруг ей сделалось смешно. Она держала эту пылкую речь, она страстно восклицала – и полуправда в ее устах была прекрасна, как стихи Пьера Корнеля, как монологи возвышенных героинь в его трагедиях.

Деньги, посылаемые несчастной Анриэтте Французской и ее дочкам, – это была красивейшая в мире полуправда. Деньги посылались честно – до последнего времени, когда кардинал все же решил платить изгнаннице пособие, и после этого решения тоже. А вторая половина была – невозможность вырваться из упряжки, в которую поместил подруг кардинал Мазарини. Перестать выполнять его поручения – значило сознательно покончить с собой, а самоубийство христианам возбраняется.

– Я не понял, – сказал Шумилов. – Эта женщина торгует собой, чтобы содержать свою крестную мать и ее семью?

– Да, – сказала Дениза. – Мы не думали, что скатимся так низко, но… но у нас теперь нет иного пути…

– И вы тоже?

– Я – нет, я не такая красавица, как Анриэтта. Я никому не нужна, но мне от этого не легче. Я бы охотнее делала то же, что она, а сейчас она грешит за двоих.

– Охотнее?

– Да. Я люблю Анриэтту, мы как сестры. И на том свете мы тоже были бы вместе.

– Мне трудно это понять, – подумав, произнес Шумилов. – Хотя я, наверно, плохо знаю женщин. У нас таких женщин нет.

– Когда девушка соглашается выйти замуж за старика, который возьмет ее без приданого и будет давать деньги ее семье, это то же самое. Продажа тела.

– Я правильно понял? Девушка – соглашается?

– Да.

– Но разве ее спрашивают?

– У нас – спрашивают.

– Так… Я никогда не вел таких переговоров с женщинами. Что вы еще можете рассказать, чтобы я устроил вашу встречу с герцогом и потом помог вам уехать?

– Я не знаю… Вернее – я знаю о курляндских делах то же, что и вы. Мы с Анриэттой могли бы выяснить больше, если бы не это убийство. И ехать нам некуда. Мы нигде и никому не нужны.

– Вы обе можете уйти в монастырь.

– Он найдет нас и в монастыре… Не забывайте – он кардинал, у него связи в Риме и в Ватикане.

– Спокойной ночи, сударыня.

– Спокойной ночи, сударь.

Дениза вышла. Шумилов подошел к окну.

– Полезай сюда, лазутчик, – сказал он Ивашке. – Какого черта ты сидишь тут и подслушиваешь?

– Не полезу, – сразу отозвался Ивашка, вовсе не желая получить оплеуху или зуботычину.

– Полезай, дельце есть. Надо бы тебе ухо накрутить, ну да бог с тобой.

Ивашка забрался в комнату.

– Все слышал? – спросил Шумилов.

– Все…

– Выходит, одна – зазорная девка, а вторая про себя, может, правду сказала, а может, соврала и сама такова же.

– Выходит, так, Арсений Петрович. А разведала много полезного!

– Жалко дур, – неожиданно сказал Шумилов.

– И как еще жалко!

– Ты Палфейна отыскал?

– Пропал старый черт… Он и нам с Петрухой надобен – усы поправить. Стрельцы смеялись – таких усищ, говорят, нигде не видано, кривые какие-то. А мы сами не умеем.

– Достань Палфейна хоть из-под земли. И пусть он вам с Петрухой добудет здешнее платье. Слышал, я обещал эту монашку с герцогом свести? Палфейн, поди, уже знает, как герцога подстеречь. Вы пойдете с ней, будете рядом. Надо же – зазорные девки…

Был надежный способ изловить старого моряка – с раннего утра в зверинце. Поэтому Ивашка и Петруха, взяв с собой бритву и стрельца Никитку Жулева, сразу после третьих петухов помчались к форбургу. Никитке сказали – вызвать Палфейна из зверинца и хоть в охапке – да приволочь к северным воротам форбурга, и оттуда – доставить к пороховой мельнице. Возле мельницы была, как положено, запруда, а у запруды росли разнообразные кусты. Там, в кустах, Ивашка с Петрухой полагали дождаться Палфейна; время было такое, что городишко еще только просыпался, и вряд кто стал бы там слоняться.

Показываться в форбурге обритыми, но в русском платье, они не желали – им еще предстояло идти туда переодетыми, по приказу Шумилова, и ни к чему было раньше времени привлекать к себе внимание.

Но у запруды они обнаружили небольшую толпу. Ее составляли главным образом женщины.

* * *

Гольдингенские обыватели держали скотину, и летом городской пастух гонял ее на пастбище. То, что выше по течению, занял лагерь московитов, и, с дозволения герцога, коров и овец стали пасти на том лугу, что ниже по течению. Пастух проходил по Церковной улице, собирая стадо, и выгонял его уже возле пороховой мельницы. Там-то он и углядел на плотине что-то подозрительное. Пастух закричал, от северных ворот форбурга прибежал караульный, не успевшие вернуться домой горожанки тоже из любопытства пошли поглядеть – и увидели тело.

К плотине прибило утопленника. Откуда его притащила Алексфлусс – можно было только догадываться. Никто этого мужчину не знал.

Из форбурга тоже выбежали любопытные, вместе с ними – Никитка и Палфейн.

– А ведь я этого человека знаю, – тихо сказал Палфейн Ивашке. – Мы вместе от Эльсинора плыли. Это лоцман Андерс Ведель. Нужно сказать повару Аррибо – они родня, чуть ли не двоюродные братья.

– Аррибо? – спросил Ивашка.

– Да. Что, и тебе, парень, этот поваришка не нравится?

– Да я его и не видал даже. Эй, Фриц, Фриц! Беги, найди на кухне Арне Аррибо! Ну что ты встал? Беги! Скажи – его братец утонул!

Ивашка и Петруха отошли подальше, Палфейн поспешил на помощь мужчинам, которые вытаскивали тело из воды.

– Что они там орут? – спросил Петруха.

– Точно – вдруг всполошились, как куры в курятнике… Петруха, его ножом закололи!

– Сам слышу! Андерс Ведель? Ивашка, я ж его знаю! Это лоцман, я его видел в Виндаве. Вот выпивоха! Зачем его в Гольдинген-то понесло? В Виндаве больше не наливали?

– Может, пропился до креста и к братцу приехал денег просить?

– А у него крест-то был на шее? – Ивашка выглянул сквозь ветки шиповника. – Нет, брат, не до креста. Он, вишь, одет, обут…

– Не умеют пить в этой Европе…

– Ох, не умеют… Кому бы его понадобилось убивать – с пустым-то кошельком? И даже не раздели…

– Это дела моряцкие, – с умным видом сказал Петруха. – Это, видать, за давний грех отомстили. Что ты на меня уставился? Ты этих дел не понимаешь!

– Не понимаю? Выходит, я дурак?!

Чтобы не дошло до драки, они разбрелись на два десятка шагов и продолжали наблюдать в одиночку.

Мужчины, что вытащили мокрое тело, притихли, стоявшие в сторонке женщины перешептывались. И вдруг раздались отчаянные вопли:

– Братец мой, братец мой!!!

Это из форбурга вели под руки к запруде златокудрого повара. Арне Аррибо стенал, взывал к небесам, призывал в свидетели Господа Бога и всех святых, восклицал то по-датски, то по-немецки, то на классической латыни. Идти от ворот было – полторы сотни шагов, не больше. Подойдя к телу лоцмана, Аррибо опустился на колени – и вдруг замолчал.

Из груди Веделя торчала рукоять ножа. Кто-то уверенной рукой вогнал этот нож прямо в сердце.

Аррибо взялся за рукоять, словно желая вытащить нож, и замер.

– Что, парень, печальная картина? – спросил Ивашку Палфейн, незаметно подойдя сзади. – Отдавай-ка ты мою бритву…

– Сперва поправь нам усы. И господин Шумилов сказал тебе раздобыть нам с Петером здешнее платье.

– Будет вам платье. А что вы задумали?

– Это он один знает.

– И какое же платье вам угодно получить? Народ здесь по-всякому одевается.

– Такое, чтобы не стыдно было в нем по форбургу и по самому замку ходить.

– За кого вас должны принять? За лакеев, за конюхов, за прислугу? За челядь рангом выше?

– Нет, прислуга всех своих в лицо знает… – Ивашка задумался. – А за таких господ, что издали в Гольдинген приехали. Из той же Либавы. Или из Кандавы. Здешние, но не из свиты герцога и не гольдингенцы.

– На что купить – господин денег дал?

– Отдаст, когда будет куплено.

– Можно и так. Пошли отсюда, я знаю домишко на окраине, где можно устроиться и привести в божеский вид ваши усы. А то вид у вас и впрямь зверский – как у диких буканьеров с острова Тортуга. Ну-ка, покажи свою прекрасную ножку!

Ивашка выставил ногу в желтом сапоге.

– Сломи-ка веточку да измерь, – велел Палфейн.

Во время этого измерения подошел Петруха и получил то же приказание. Потом они с Ивашкой огородами, сделав крюк чуть ли не в четыре версты, вернулись в лагерь московитов и пошли докладывать Шумилову о новостях.

Шумилов был при князе Тюфякине, пришлось ждать. Ивашка просился на кухню, где наверняка имелись припасы, надеялся увидеть бегинку, но Ильич был непреклонен.

Наконец Шумилов появился. Вид у него был мрачный.

– Беда, – сказал он. – Князь-то на ладан дышит, его шевелить нельзя, на телеге везти – как раз окочурится. А к нему из замка письма принесли. Ночью прискакал гонец из Либавы. Князь Мышецкий прибыл морем, везет с собой датского посла к нашему государю, Данилу Касса. Нам велено собираться и тащиться в Митаву, где соединиться с Мышецким. А куда дальше – неведомо. Князя, если будет жив, – хоть в Друю. Нужно будет боярину Ордину-Нащокину спешно писать – на всякий случай, чтобы там все приготовили для такого гостя. До Москвы, боюсь, не довезем…

– Так уезжаем из Гольдингена? – радостно спросил Петруха.

– Уезжаем? – растерянно произнес Ивашка.

– И так уж тут засиделись…

Шумилов взошел на крыльцо, и тут его окликнул подбежавший стрелец.

– Из Друи гонец к твоей милости!

– Ко мне?

– Князюшка-то помирает. Значит, к тебе. Сюда, сюда!

Подъехали два всадника.

– Велено князю Тюфякину в собственные руки отдать, от боярина Ордина-Нащокина, – сказал тот, что постарше.

– У князя правая половина отнялась, под себя ходит. Не ведаю, как домой потащим, – буркнул Шумилов. – Ну как, обратно боярину повезешь или мне отдашь? Я Посольского приказа подьячий Шумилов.

– Тебе тоже от боярина грамотка.

– Давай сюда. Ильич! Спроворь молодцам поесть, уговорись со стрельцами – чтобы им постелили в шатре.

Гонец подумал – и отдал Шумилову все послания. Тот ушел в комнату читать, а выскочивший с кухни Ильич взялся радушно обихаживать гонцов.

Вскоре Шумилов вышел.

– Ну, с Божьей помощью – Динабург взят! – сказал он. – Государь сушей идет к Риге. Часть войска на стругах по Двине будет послана к Кокенгаузену. Это, братцы, уже доподлинная война со шведами. Боярин велит и нам идти к Кокенгаузену. Он еще не знает про княжью хворобу. Надобно решать…

– А что тут решать? Боярина с сокольниками – в Москву!.. Нас со стрельцами…

– Поговори мне еще, воевода! Сперва – в Митаву, там пускай князь Мышецкий решает. Нужно будет – с ним к государю поедем, к войску. Так ли, этак ли – а собираемся в дорогу.

Глава девятнадцатая

Палфейн к обеду притащил мешок, в мешке – все, что требуется кавалеру из захолустья, прибывшему к курляндскому двору. Он помог Ивашке с Петрухой одеться и обуться.

– Волосы коротковаты. Сами видели – тут длинные носят, – заметил он.

– Срамотища. Впору косы плести, – сказал Ивашке Петруха по-русски.

А Ивашка вздохнул – все никак не мог забыть распущенные косы Денизы.

Ведь и не красавица, румянца во всю щеку нет и не предвидится. И дородства никакого. А запали в душу те косы…

Шумилов, которому показали переряженных Ивашку с Петрухой, усмехнулся – а это с ним редко случалось.

– Не передумал служить русскому царю, Петер Палфейн? – спросил он. – Нам сейчас моряки понадобятся. Войско движется к Риге, обложит ее, нужны люди, которые понимают, как морские суда входят в Рижский порт и выходят из порта, какие есть лазейки. Ты ведь бывал в Риге?

– Как не бывать! Я всю Балтику обошел! – гордо сказал Палфейн. – А русскому царю чего ж не служить, коли моряков привечает и платит? Не нужно ли его величеству диковинных зверей? Я знаю, где можно недорого взять.

– Это хорошо. Вот, получи за службу, – и Шумилов, как полагается по московским правилам вежества, вручил старому моряку завернутые в бумажку одиннадцать талеров краковской чеканки с портретом покойного польского короля Владислава.

– В счет жалованья? – осведомился моряк.

– За одежду десять – сам ведь так сказал. И один за услугу. А жалованье тебе пойдет, когда поедем отсюда прочь. Ведь ты сейчас не столько нам, сколько герцогу служишь по мартышечьей части. Когда встретимся с князем Мышецким да когда соединимся с нашими, станет понятно, на что тебя употребить в походе.

– Тоже верно.

– Но за одно дельце плата будет сразу. Ты, Петер Палфейн, лучше нас знаешь, что творится в замке, когда и кого герцог принимает. Нужно сделать так, чтобы одна особа встретилась с герцогом наедине. Придумай что-нибудь, – велел Шумилов. – А эти два красавца будут ее сопровождать.

– Придумаю, – твердо сказал Палфейн. – И не в таких передрягах старина Палфейн выход из положения находил. Только нужно дождаться герцога.

– Подождем.

Шумилов зашел к Денизе в чуланчик и сказал, что Палфейн обещал помочь.

– Только нужно придумать, как вас довести от нашего лагеря до замка. В вашей одежде нельзя – вас сразу узнают.

– Меня можно одеть в русский кафтан, они у вас длинные, на голову – русскую шапку.

– Нехорошо женщине ходить в мужском.

– Я сама знаю, что нехорошо. Послушайте, господин Шумилов, я тут умираю от скуки. Может быть, у вас найдется хоть какая-нибудь книга?

– Душеспасительная?

– Ну, можно душеспасительную тоже, если других нет.

– Я с собой своих книг не вожу. Дома у меня полный сундук, а в дорогу брать не стал, книги – дорогие. Иные мне в Чудовом монастыре переписали, иные – из-за границы привезли. У князя Тюфякина тоже наверняка с собой разве что молитвослов, и тот – русский.

– Жаль… – Дениза вздохнула.

– Впрочем, одна книга для вас есть, если вы знаете испанский язык.

– Знаю, конечно. И испанские книги люблю.

– Но только она, эта книга… – Шумилов замялся. – Она развалилась…

– Как – развалилась?

– На отдельные страницы.

– Это не беда, велите принести.

Шумилов распахнул окно.

– Эй, люди! Сыщите мне конюха Якушку!

Якушка был на берегу – купал лошадей. Он примчался в одних портах, босой, выслушал приказание и доставил книжные листы, завернутые в холстинку. Затем, оставив Денизу в своей комнатушке, Шумилов пошел в княжеский шатер – узнавать новости и попытаться хоть как-то объясниться с князем.

Дениза развернула холстинку, взяла верхний листок и прочитала:

– «И вот, когда он уже окончательно свихнулся, в голову ему пришла такая странная мысль, какая еще не приходила ни одному безумцу на свете, а именно: он почел благоразумным и даже необходимым как для собственной славы, так и для пользы отечества сделаться странствующим рыцарем, сесть на коня и, с оружием в руках отправившись на поиски приключений…»

Она узнала начало «Дон Кихота».

Первая мысль была – о графе ван Тенгбергене. Граф ведь не расставался с «Дон Кихотом». Казалось, и в могилу с этой книжкой ляжет. Поссорился он с Сервантесом, что ли? Разодрал книжку и выбросил, а московиты из любопытства подобрали? Последнее, что было у него замечено, – «Хромой Бес».

Ильича дома не было – пошел за продовольствием. А кого-то нужно было послать за Шумиловым.

Дениза знала, что к окну подходить нельзя. Мало ли кто из замка прибежит по делу в лагерь московитов? Но тут не выдержала – осторожно высунулась. И сразу увидела Ивашку.

Ивашка сидел под кленом на траве и мастерил из тонких кожаных полосок плетку. Конному человеку плеть нужна не только для того, чтобы лошадь погонять, ею и от волка отбиться можно, и от пары налетчиков. Вот только место он выбрал такое, чтобы не только окно на стене, но и внутренность комнаты просматривалась.

Увидев своего сумасбродного спасителя, Дениза невольно улыбнулась. Ивашка вскочил, огляделся и подошел к окну.

– Вы не можете привести господина Шумилова? – спросила Дениза. – Он дал мне книжные листы, а где их взял – не сказал.

– Вам это нужно знать?

– Да, книга такая… как бы сказать… очень важная книга… – Дениза показала несколько листков.

– Я ж ему говорил! – воскликнул Ивашка. – Говорил – книга с тайнописью!

– Вы именно эту имеете в виду?

– Да, – подтвердил Ивашка.

– Как она к вам попала?

Ивашка несколько смутился.

– Дело такое было, господин Шумилов приказал…

– Вы взяли книгу у графа ван Тенгбергена? – догадалась Дениза. – Погодите, я, кажется, поняла. Вы искали в ней секретное сообщение?

– Искали… А вы, сударыня, знаете, где оно? В чем оно? Покажите, бога ради!

– Нет, я ничего не знаю! Мне тоже показалось, что граф выполняет чье-то тайное поручение… Послушайте, Иоганн, расскажите еще раз, когда и где вы видели графа! Мне кажется, это очень важно.

Выслушав рассказ о прогулке по крышам, Дениза вздохнула.

– То, что пришло мне в голову, звучит еще нелепей, чем речи графа, но это – единственное объяснение. Мне нужно видеть господина Шумилова.

– Я сбегаю, приведу! – пообещал Ивашка. – А вы спрячьтесь! Негоже, чтобы вас тут видели.

– Это правда.

Дениза улыбнулась и отступила в глубь комнаты, а Ивашка помчался к княжьему шатру, чуть ли не приплясывая.

Он по-мужски, по-молодецки велел женщине спрятаться, и она с улыбкой покорилась!

Вокруг княжеского ложа собрались стрелецкий пятидесятник Федор Никишин, старый дядька князя, вскормивший его таким дородным, – Савелий Корчемный, племянник князя – Терентий Рябой, начальный сокольник Федор Игнатьев и подьячий Посольского приказа Арсений Шумилов. Судили да рядили – как же теперь быть? Все, кажись, предусмотрели, кроме кондрашки…

– Не довезем, – прямо сказал Никишин и нарвался на ругань и визг Рябого. Мирить их не стали – когда князь был здоров, племянничек с каждой обидой к нему бежал, а теперь – пусть поймет, что цена ему, дармоеду, – грош. Не тот человек был Никишин, чтобы от воплей краснеть и смущаться.

Ивашка выманил Шумилова из шатра.

Тому склока уже надоела. Она сводилась к тому, что кто-то должен приказать грузить князя на телегу. Нельзя было допускать, чтобы князь Мышецкий с датским послом из-за соколиного обоза застряли в Митаве, – время не располагает к безделью на постоялых дворах. Началась война, и пятьдесят стрельцов необходимы, чтобы благополучно дойти до Двины, переправиться и присоединиться к русской армии, которую ведет сам государь.

– Вы хотели меня видеть, сударыня? – спросил Шумилов, войдя в комнату. Дениза в ожидании раскладывала по порядку книжные листы.

– Мне кажется, я догадалась, что означает эта книга и отчего граф ван Тенгберген так странно себя ведет. Если я права – то он может знать очень много. И про убийство Никласса Пермеке – тоже.

– Говорите.

– Мы вместе добирались от Лира до Гааги, потом вместе плыли в Либаву и ехали в Митаву. Я думала, что неплохо его изучила. Он целыми днями, и на палубе, и в седле, читал эту книгу. И вот что у меня получается. Когда граф ван Тенгберген постоянно читал роман о Дон Кихоте, он вел себя как безупречный рыцарь. Слишком безупречный! Но потом он свою книгу потерял. Каким-то образом она к вам попала… Мне кажется, он очень страдал, хотя знал ее почти наизусть. У него был при себе другой роман – «Хромой Бес», тоже на испанском языке. Видимо, он стал читать эту книгу… Я боюсь, что он вообразил себя Хромым Бесом! У него даже лицо изменилось, клянусь вам!

– Вы хотите сказать, что граф ван Тенгберген не в своем рассудке?

– Да, я именно это хочу сказать! Видите ли, сударь, не бывает безупречных рыцарей, настолько безупречных рыцарей… Я раньше должна была понять. Он вел себя как галантный кавалер из романа. Это все было чересчур красиво, чересчур по-рыцарски. Поверьте мне, я видела тех кавалеров, которые сражались на стороне покойного английского короля, я сама замужем за человеком удивительного благородства… Но то, как вел себя граф ван Тенгберген, не поведение живого человека… У него лицо было совершенно ангельское. А теперь – дьявольское. Это не мои выдумки, посмотрите сами… И все эти странствия по крышам! Это же из книги – там студент вызволяет беса из колбы, а тот берет его с собой в путешествие по крышам, главы так и называются – «Скачок первый», «Скачок второй»…

Шумилов и Ивашка разом перекрестились.

– Но граф мог ночью многое увидеть. Он живет у реки, он мог сверху видеть, кто сбросил в воду Никласса Пермеке…

– И лоцмана Андерса Веделя! – перебил Ивашка. – Но как от него толку добиться?

– Нужно забрать у него ту книгу и подложить эту, – предложил Шумилов. – И поглядеть, что получится.

– Если он опять станет Дон Кихотом, то будет сражаться за торжество справедливости. Но тогда за ним придется присматривать, – сказала Дениза. – Он ведь может, узнав убийцу, бросить в лицо перчатку, предложить честный рыцарский бой… Я не уверена, что он хороший боец. Его, конечно, учили фехтованию, но я сомневаюсь…

– Книгу ему мы подбросим. А другую нужно как-то выкрасть… – Шумилов посмотрел на Ивашку. – Займись-ка этим.

– Как вам угодно, – буркнул Ивашка.

Дениза аккуратно сложила листы в холстинку, Ивашка забрал у нее сверток, пальцы на миг соприкоснулись. Она явно не обратила на это внимания, а его в жар кинуло.

Нужно было что-то придумывать. Использовать Палфейна Ивашка не мог – и то уже благо, что граф забыл вранье о грабителях, напавших на старого моряка. Но сейчас у Ивашки и Петрухи появилась здешняя одежда, этим можно было как-то воспользоваться. Очень не хотелось звать на помощь Петруху – но в голове у Ивашки стал складываться план, и в этом плане имелось дело и для Петрухи.

Тот был у стрельцов, рассказывал, как нашли тело Андерса Веделя, и Ивашка явился в разгар диспута: как у немцев хоронят покойников, найденных с ножом в сердце и не имеющих в Гольдингене родни; опять же, непонятно, кем мог быть датчанин – лютеранином, католиком или вообще еретиком.

Петруха отошел с Ивашкой в сторонку и выслушал приказание Шумилова, которое Ивашка, разумеется, распространил на них обоих.

– Петля, говоришь? Ну, случалось мне петли бросать, я и узел для такой петли знаю. Пошли к телегам, найдем там подходящие веревки, – сказал Петруха.

К телегам шли молча, веревку искали молча – понимали, что слово за слово, а там и до драки недалеко.

* * *

Когда стемнело, Ивашка и Петруха пошли караулить графа.

Он не через дверь вышел, а вылез в окно, прошелся по двору, глядя на небо, потом побежал, лопасти плаща плескались за спиной, как черные крылья, потом взлетел!

Ивашка ахнул, Петруха перекрестился. Но граф всего-навсего ловко прыгнул с разбега на невысокий заборчик, утвердился на нем, как канатоходец на канате, и пошел, раскинув руки, к крыше сарая. Оттуда он перебрался на крышу соседского дома и пошел по самому краю. Остановившись, он негромко позвал: «Бесенок! Бесенок!» Никто не ответил.

– Надо брать, пока не ускакал, – шепнул Ивашка. – Имай его…

Петруха подкрался поближе и ловко метнул веревочную петлю. Она захлестнула графу горло, он покачнулся, потерял равновесие и полетел вниз. Ивашка был наготове, толкнул его, облапил со спины по-медвежьи, вместе с ним повалился, приняв его на себя, а Петруха кинулся хозяйничать в кожаном кармане. Он быстро достал книжонку и кое-как затолкал разрозненные листы, холстинку пожалел – оставил себе. После чего петлю с графа сдернули и – давай Бог ноги!

Граф не завопил, призывая городскую стражу, он остался лежать на траве, раскинув руки и ноги, плохо соображая, что это такое с ним стряслось. Потом он сел, помотал головой, встал, пошел к забору, вскарабкался на сарай, но выше не полез.

– Проклятый алхимик… – бормотал он. – Послал за мной бесов, Искру и Стопламенного… хотел заключить в колбу… Но я улетел, я улетел!..

Те, кого он принял за бесов, бежали к лагерю огородами, в обход главных гольдингенских улиц, и сильно запыхались. Шумилов не ложился, ждал их с добычей. Они вручили Шумилову небольшую книжку, он полистал, ничего в великолепной испанской прозе не понял и пожал плечами.

– Утром отдам монашке, – сказал он. – Хотел бы я знать, что из этого всего получится…

Утро у Шумилова выдалось хлопотное, он только вручил книгу и убежал к княжьему шатру. Князю Тюфякину не полегчало, а меж тем следовало собираться в дорогу, да поскорее. Другого выхода не оставалось, кроме как везти мычащее тело на обозной телеге. Возник вопрос дипломатического свойства – как уезжать, не попрощавшись с герцогом? Но вопрос разрешился сам собой – в замок прискакал гонец, сообщил, что его высочество будет к ужину, привез дичь, которую Якоб настрелял собственноручно и велел подать на стол. На замковой кухне началась суета.

К вечеру Шумилов составил себе свиту из тех людей князя, что умели вести себя прилично, и верхом, хотя ехать было – всего с полверсты, отправился в замок.

Герцог уже знал о случившейся с князем беде, посочувствовал – но кратко, пожелал благополучно довезти страдальца до Митавы, куда и сам собирался – встретиться с Мышецким и с датским послом Кассом. Но герцог, в свои сорок шесть – неутомимый и ловкий наездник, да еще имеющий свежих лошадей на подставах во Фрауенбурге и Доббельне, мог оказаться в Митаве часов за восемь, обоз плелся бы не меньше пяти дней.

Аудиенция была короткой – у герцога скопились дела и письма, после ужина он собирался поработать в своем кабинете. Шумилов, понимая это, очень скоро откланялся и увел свою свиту.

* * *

Гольдингенский замок был невелик – когда его строили четыреста лет назад, большой и не требовался. Он имел все, что требовалось такому зданию, – три этажа, угловые башни, толстенные доломитовые стены, внутренний дворик с непременной «крестовой галереей», часовню и зал капитула. Позднее вокруг замка выросли службы, конюшни, казармы, хлева, все это обнесли крепостной стеной – образовался форбург. Но форбург служил для хозяйственных нужд, а герцог с семейством и придворными был вынужден жить в самом замке, строители которого мало беспокоились о потребностях, способных возникнуть через четыреста лет. Поэтому замок изнутри перестраивали, ставили перегородки и лестницы, прорубали новые двери, и он стал таким же, как всякое дожившее до середины семнадцатого века сооружение рыцарских времен, – непривычному человеку без проводника там приходилось тяжко.

Как выяснилось, Палфейн уже разобрался в этих коридорах, лестницах, тупиках и закоулках. Он появился невесть откуда и задержал Шумилова, дернув за рукав.

– Я уговорился, в одиннадцать, закончив дела, его высочество примет меня наедине. Да, да, его высочество ценит услуги старого моряка! Хотелось бы, чтобы и русский царь их так же ценил. Беседа будет короткой, и сразу, как я выйду, в кабинет может войти та особа, которую вам угодно будет послать. Герцог будет там один.

– Но как? – Шумилов даже растерялся от такого предложения. Он хотел спросить, как Дениза может оказаться возле кабинета, не будучи замеченной никем из лакеев, горничных, секретарей, истопников и прочих придворных чинов.

Палфейн понял его с полуслова.

– Замок построили так, будто кто-то с компасом нарочно ходил и командовал: вот эта стена южная, эта – северная, эта – западная, эта – восточная. Прямо безупречно поставили. Так что у него две северные башни – черта с два поймешь, которая на пару футов севернее. И две южные. В башнях – лестницы, по одной слуги носят в герцогские покои и в детскую, что требуется, а выносят ночные горшки! – Палфейн расхохотался. – Лестница в той южной башне, что ближе к реке. Я условился с парнишкой, с Генрихом, что служит при погребах с провиантом, он вас встретит и проведет по той лестнице, только шею на ней не сломайте. И до одиннадцати пусть сестра Дениза будет там и ждет на третьем этаже, я сам ее впущу. Ну, славно я вам служу?

– Славно служишь, Петер Палфейн, – согласился Шумилов. – Не слышно ли чего о графе ван Тенгбергене?

– Слышно. Его слуга Ян приходил, звал к графу герцогского лекаря. Граф лежит в постели, отказывается есть, и, скорее всего, он городит чушь. Лекарь ушел с ним, пробыл там довольно долго, послал за помощником. А я эту породу знаю! Они от всего на свете клизмами лечат! Как-то я одному такому попался – меня лихорадило, а он выпоил мне два ведра настойки александрийского листа и кассии. Как только из меня все потроха наружу не вылетели?! Когда я понял, что остался жив, я попросил приятеля принести мне два заряженных пистолета. Видели бы вы, как этот шарлатан улепетывал!

– Если будут новости о графе, дай мне знать, – велел Шумилов.

Во дворе он и его малая свита сели на коней и через несколько минут были в лагере.

– Эй, дядюшка, Клим Ильич! – войдя в домишко, позвал Шумилов. – Дай-ка свой кармазинный кафтан ненадолго. Шапку тоже дай. И отыщи, сделай милость, сапожки – как на парнишку лет двенадцати.

– Где ж я тебе их возьму? – удивился старик. – Мы с собой парнишек не возим!

– Ступай к сокольникам. Там посмотри, кто из сокольничьих поддатней ростом пониже, – Микишка, Терешка и кто-то третий у них… Уговорись, принеси сапоги, дай хоть пять здешних шелягов, что ли… Да поскорее!

Ильича все знали, шумиловскому дядьке отказывать не хотели и не могли, скоро он принес сапоги, Шумилов посмотрел на них и вздохнул:

– Это, поди, на мою лапищу!

Но выбирать не приходилось – он взял сапоги, шапку, кафтан и понес в чуланчик к Денизе.

– Вот это вы наденете на себя, сударыня. В таком виде вы можете вместе с моими людьми пройти в замок. Сапоги великоваты, но можно намотать на ноги… не знаю, есть ли такое слово в немецком или голландском языке, мне оно не попадалось…

Шумилов имел в виду онучи. И кое-как объяснил Денизе, что это такое.

– Да, без них не обойтись, – согласилась она. – Иначе я на ходу потеряю ваши сапоги. Но что за сочетание цветов? Красный кафтан, желтые сапоги и зеленая шапка…

– А что в этом плохого? – удивился Шумилов.

В чуланчик заглянул Ильич.

– Ивашка к твоей милости. Опять с Петрухой повздорили.

– Царь небесный, как бы я хотел обоих выпороть… – пробормотал Шумилов. – Вели этому лиходею раздобыть самые чистые онучи и принести немедля!

Когда Ивашка примчался, Дениза уже была в кафтане, почти достигавшем пяток, сидела на стуле, одна нога была в сапоге, другая – лишь в белом чулке и видна чуть ли не по колено.

– Научи ее, как онучи наматывать, – велел Шумилов. И вышел, чтобы не видеть этого урока.

Ивашка выскочил почти сразу же.

– Вели Ильичу, пусть он учит!

Он был смущен беспредельно.

В конце концов Дениза справилась сама и вышла – в кафтане до самых каблуков, рукава которого достигали колен, сильно озадаченная этой московитской модой – она не понимала, как эти чудаковатые люди застегивают большие, чуть не с голубиное яйцо, пуговицы. Тут уж Шумилов научил ее собирать рукав в складки.

Свои длинные волосы она заплела в нетугую косу и скрыла эту косу под кафтаном.

– Клим Ильич, ну-ка, глянь – сойдет за парнишку? – спросил Шумилов.

– За татарчонка, поди, сойдет, – отвечал дядька. – Да они все едино в наших рожах не разбираются. Когда пойдете, уже стемнеет, кто там станет приглядываться. Скажет, что к сокольникам идет, и ладно.

Ивашка с Петрухой получили приказ – идти перед Денизой, первыми пересечь мост надо рвом, вступить в объяснения со стражей – требуется-де Петер Палфейн, сам велел прийти в это время. Затем пройти между постройками форбурга к южной башне, озираясь лишь в том случае, ежели Дениза позовет на помощь. Затем вступить в переговоры с Генрихом и подняться наверх. И далее – Дениза пусть ждет вместе с Генрихом у двери, а Ивашке с Петрухой – спрятаться бы так, чтобы видеть ее, а не торчать на видном месте, аки хрен на насесте.

– Еще раз сцепитесь, как пьяные бабы на торгу, – быть вам поротыми, – пригрозил Шумилов. – Как только отъедем от Гольдингена хоть на три версты – так эту радость вам и устрою.

Выезжать было решено утром, позавтракавши, чтобы княжья свита могла без лишней суеты разобрать шатры и выложить всеми перинами телегу для перевозки князя. Первыми отправлялись сокольники – теперь им не было нужды двигаться медленно и с бережением, чтобы не волновать и не пугать дорогих птиц. Княжья телега, по замыслу Шумилова, стрелецкого пятидесятника Федора Никишина и начального сокольника Федора Игнатьева, замыкала обоз. Коли придется ее останавливать – так она никому двигаться вперед не помешает. Хотя Игнатьев предупредил: если князя растрясти, то можно и до Фрауенбурга не довезти. Все молча согласились и разом вздохнули: вот только покойника в этом путешествии и недоставало. Княжий племянник непременно потребует везти дядюшку в Москву, чтобы там хоронить со всеми почестями, а поди довези в летнюю жару…

Выпроводив Денизу, Ивашку и Петруху, Шумилов помог Ильичу уложить вещи и сел к окошку – ждать возвращения своих склочников и бегинки.

Глава двадцатая

Герцог сидел в кабинете и просматривал скопившиеся бумаги. Ему доставляло удовольствие проверять счета – он не первый год занимался портовыми делами и мог поймать самого ушлого боцмана на вранье о парусине, которую было принято мерить брабантскими аршинами, и о такелажных канатах, которые было принято мерить нидерландскими асами, все эти соотношения чисел прекрасно улеглись у него в голове с 1638 года – когда он сам, еще даже не всеми признанный наследник дядюшки, курляндского герцога Фридриха, стал править Виндавским портом и благоустраивал его за свои личные деньги.

После ужина он хотел поработать час-полтора, ощутить приятную усталость и спокойно проследовать в супружескую спальню. Петер Палфейн, попросивший аудиенции, вполне соответствовал мирному настроению герцога – он мог рассказать что-то занятное и даже забавное.

Ровно в одиннадцать лакей Алоиз доложил о прибытии Палфейна.

– Заходи, моряк, – пригласил его герцог. – Я до сих пор не мог с тобой побеседовать и спросить, хорошо ли тебя устроили, доволен ли ты своим житьем в Гольдингене.

– Ваше высочество, – поклонившись, сказал Палфейн. – Вы знаете, я вашему высочеству служу честно. Я всем доволен и за вашу доброту ко мне хотел бы еще отслужить.

– По части мартышек? – усмехнулся герцог. – Их у нас уже достаточно.

– Нет, ваше высочество. Я человек бывалый, много повидал, и я человек любознательный – если что-то захочу узнать, сам главный морской черт не помешает. Так вышло, что я несколько раз, с Божьей помощью, разгадывал всякие загадки, связанные с преступлениями. К тому же нравятся мне всякие чудаки и странные явления. Вот и получилось, что я знаю, кто убил плясуна Никласса Пермеке.

– И я знаю, – ответил Якоб. – За это убийство схвачена одна из двух бегинок, и сидит она в подвале башни, как раз под нами. Сейчас у меня будет несколько дней, чтобы заняться этим делом.

Но он так это сказал, что Палфейн понял – герцогу совершенно не хочется расследовать дело об убийстве плясуна и утверждать приговор.

– Бегинка не виновата, а виноват совсем другой человек, – заявил Палфейн. – Это ваш новый повар Арне Аррибо.

– С чего ты взял, Палфейн?

– Я это знаю, ваше высочество, и мои слова может подтвердить граф ван Тенгберген. Возле дома, в котором он снимает комнаты, и произошло убийство. А тело Аррибо сбросил в Алексфлусс.

– Ты ошибаешься, приятель. Моя супруга, герцогиня, приютила девушку, которая была свидетельницей убийства.

– Девушку? – Палфейн расхохотался. – Грит Пермеке уже лишилась девственности, из-за этого все и произошло! Пусть ваше высочество выслушает все с самого начала! А начало такое – граф ван Тенгберген малость спятил.

– Ты думай, что говоришь! – одернул моряка герцог.

– Ваше высочество знает, что в Гольдингене завелся черт, который скачет по крышам и машет большими черными крыльями. Так это никакой не черт, а граф ван Тенгберген, я его выследил по просьбе бургомистра. Ваш бургомистр Штафенхаген – умный человек, он подумал, что за черта приняли большую птицу, а поскольку таких сухопутных птиц он не видывал, то предположил, что она залетела с моря. Потому и позвал для совещания вашего покорного слугу. Я выследил это пернатое, заговорил с ним, и оно оказалось графом. А почему молодой господин прыгал по крышам и сам себя называл Хромым Бесом – этого я объяснить не могу. Слыхал я про человека, который вообразил себя стеклянным кувшином, сам видел чудака, утверждавшего, будто голоса, что у него в голове, приказали питаться только травой и древесными стружками. Но графская дурь совсем особенная – может, на моих мартышек насмотрелся?

– Этого еще недоставало… – пробормотал Якоб. – Я считал графа сущим ангелом…

– Ну так он теперь падший ангел. И в этом качестве совратил Грит Пермеке, сестрицу Никласса Пермеке. А помогал ему ваш повар Аррибо, зачем – сейчас поймете. Ему нужна была девица, чтобы поселить ее у бегинок, – а она бы доносила про все тайные проказы бегинок. Грит потому его и слушалась, что он знал ее тайну. Какая девчонка захочет позора? Ей же замуж выходить, а кто ее после графа возьмет? Только с большим приданым. Слушайте дальше, ваше высочество! Для чего повару знать о бегинках? Для чего следить за ними ночью с крыш, в компании полоумного графа? Если бы их застали добрые люди – Аррибо бы все на графа свалил. Мол, знатный господин развлекается, пригласил скромного повара разделить забаву! Так что Аррибо потворствовал графу, а для чего…

– Что ты знаешь о бегинках? – резко спросил герцог.

– Они дамы не простые, тайных гонцов принимают. Но я-то что, узнал – и молчу, какое мне дело? А ваш повар, который на самом деле не повар…

– Он же стряпает!

– Он, ваше высочество, умный и опасный враг, который выучился стряпать. И хотел бы я знать, что он привез в своих баночках и скляночках… Его к вам подослали, и я это докажу. Я это сразу заподозрил – уж больно он слащавый…

– Других аргументов у тебя, Палфейн, нет?

– Когда мы из Либавы ехали – он все вокруг бегинок вился. А бегинки меж собой по-французски говорят…

– Это что, большой грех?

– Вашему высочеству, конечно, виднее, но ведь и тайный гонец, что их навестил, говорил с ними по-французски. А кто теперь во Франции настоящий король? Кардинал Мазарини – вот кто! И если мне кто скажет, будто кардинала не интересуют польские дела, я того человека в лицо дураком назову. Он хочет знать из первых рук, что ваше высочество решит насчет Польши. И вот еще один довод – он непременно должен был кого-то подослать, чтобы болтался при вашем дворе, подслушивал и вынюхивал. А никого другого, чтобы на эту должность подходил, в Гольдингене сейчас нет.

– Продолжай, – подумав, велел Якоб.

– Арне Аррибо не дурак, но напрасно он с Пермеке связался. Никласс Пермеке хоть и зарабатывал на жизнь дрыганьем ногами, а был человеком добродетельным и сестру берег. Когда он понял, что дело неладно, то очень скоро сообразил, что к чему, и пришел к графу разбираться, вот только Грит Пермеке уже была у бегинок, зато Аррибо околачивался возле графского жилища. И все они чуть не передрались. Пермеке обвинил графа, потом набросился на Аррибо, грозился пойти к вашему высочеству и рассказать про все безобразия и про то, как повар воду мутит. Тут Аррибо и ткнул его ножом, а тело – в речку. Может, и не ткнул бы, но сообразил, что это убийство можно повесить на бегинок. Они ведь тоже на берегу поселились. Так он и графа спас, граф-то ему еще пригодится, и себя спас, и от бегинок избавился – понимаете?

– Ты при том был?

– Я опоздал, не успел плясуна спасти. А дальше вот что было. Я стал следить за Аррибо – думаю, чем-то же он должен себя выдать. И приехал из Виндавы лоцман, Андерс Ведель, которого вы сами туда и отправили на житье. А лоцман оказался выпивохой, все пропил, приехал просить денег у Аррибо. И сказал, что если тот ему денег не даст, то он, Ведель, донесет вашему высочеству, что никакие они не двоюродные братья, а Аррибо ему заплатил, чтобы Ведель его за братца выдал и еще родней поделился. Как будто повар к вам прямиком из Дании явился и там всю жизнь прожил… Ну, такому мерзавцу, как Аррибо, угрожать опасно – тут он и Веделя ножом ткнул, а вытащить клинок не успел, тело в воду свалилось. Может, он гнался за телом, чтобы нож спасти, этого не знаю…

– Нож спасти?

– Ну да, ваше высочество! Он же этими золингенскими ножами хвастался, всем показывал! Его уже по одному тому ножу можно было опознать! Так что змея заползла в гольдингенский замок, почище Изабеллы, и об этом я почтительно докладываю. А нож я своими глазами видел, когда тело вытащили из запруды.

Герцог ничего не ответил – ему следовало обдумать все эти странные и опасные новости.

Он бывал при европейских дворах. Когда в 1633 году его дядюшка, герцог Фридрих, поехал в Варшаву – приносить присягу тогдашнему королю Владиславу, Якоб сопровождал его и приглядывался к придворным нравам. Потом он через Амстердам поехал в Париж – там инкогнито наблюдал за жизнью французского двора и изучал действия кардинала Ришелье. Наконец он оказался в Лондоне, но при английском дворе уже назвался собственным именем и даже подружился с королем Карлом. Интриги английского двора, стало быть, ему тоже были известны. Присутствие шпионов считалось делом обыкновенным что в Варшаве, что в Париже, что в Лондоне. Но Якобу отчего-то казалось, что в Курляндию, герцогство на самом краю Европы, никакие ряженые не поедут…

Палфейн, стоя перед письменным столом герцога в вольной позе – ноги широко расставлены, большие пальцы рук заткнуты за толстый кожаный пояс, – ждал.

– Значит, ты занимался этим, потому что хотел удовлетворить любопытство? – вдруг спросил герцог.

– Ваше высочество знает – у человека, у мужчины, должна быть страсть. Иначе он – вроде кислого молока… Есть чудаки, которые часы собирают. Есть – которые за девками гоняются, ни одной не пропустят, такая у них страсть. Есть – вроде графа ван Тенгбергена, книжки читают до полного безумия. И у вашего высочества страсть – вы свою Курляндию любите, возделываете, как хороший садовник – грядку с дынями в теплице. А я на людей смотреть люблю, на все их причуды, докапываться люблю, что и почему. У меня страсть – наблюдать и догадываться. И никаких книжек мне не надо.

– Как полагаешь, кто прислал Арне Аррибо?

– Я, ваше высочество, в политике не силен. Может статься, польский король – ему важно знать, кто из знатных господ в Курляндии на его стороне, кто уговаривает ваше высочество остаться под польской властью, а кто, наоборот, сманивает перекинуться к шведскому королю. Может статься, датский король – поскольку война началась, ему нужно знать настоящие, правдивые новости. Может, англичане – эти будут вредить, чтобы потом без большого труда забрать курляндские колонии, африканские и вест-индийские. Я слыхал, ваше высочество уже там и города свои имеет, и гавани. Одно вижу – этот повар, Арне Аррибо, может такое кушанье состряпать, что никому не поздоровится. Если ваше высочество поступит не так, как его хозяину выгодно…

– Так… Скажи, Петер Палфейн, хочешь ли ты мне и дальше служить? Мне такой человек нужен.

– Ваше высочество… – Палфейн вздохнул. – У меня сейчас другие обязательства. Исполню – может, к зиме вернусь. Я если слово даю – так это твердое слово. И я завтра уеду из Гольдингена. Но когда вернусь, первым делом – к вам и напомню об этом разговоре и о том также, как я вашему высочеству благодарен…

Это был намек.

Деньги Якоб хранил в потайном ящике секретера. Он достал оттуда пять золотых полновесных польских дукатов.

– Получай, моряк. Заработал честно…

Однако прозвучали эти слова совсем безрадостно.

Когда старый моряк с поклонами удалился, герцог оперся локтем о стол, пристроил лоб на крепкой ладони. Ему нужно было обдумать новые сведения и понять, как ими распорядиться.

Но не получилось – в кабинет вошла Дениза и сорвала с головы русскую шапку.

– Ваше высочество! Умоляю, выслушайте! – воскликнула она. – Сестру Анриэтту оклеветали.

– Как вы попали сюда? – строго спросил удивленный герцог. И вдруг окончательно понял, что Палфейн прав: женщина, ловко исполняющая тайные получения, не только нарядом московита, но и пальмовой юбкой африканского дикаря разжиться может.

– Я нашла способ, я знала, что вы в кабинете один… Ваше высочество, в ту ночь, когда убили Никласса Пермеке, Анриэтта не могла этого сделать. Свидетельница, Грит Пермеке, врет, почему – не знаю. Но Анриэтта имеет самого надежного в мире свидетеля – это человек, который пришел в полночь и оставался с ней почти до рассвета. До прихода того человека Анриэтту видели хозяйка дома и я, она не выходила во двор. После ухода того человека она оставалась в комнате. Тот человек пришел неожиданно, и мы сперва приняли его за Никласса Пермеке. Мы в окно окликнули его и тогда только поняли, что он – не Пермеке. Ваше высочество! Я боюсь за сестру Анриэтту, она не выдержит заключения в подвале, она может покончить с собой, ради всего святого, отпустите ее!

– Не кричите, – сказал Якоб. – Насколько я знаю, сегодня во время ужина она была жива.

– Ваше высочество, прикажите строго допросить Грит Пермеке! Она могла слышать, как прозвучало имя ее брата, но она же могла видеть, что тот человек – не ее брат.

– Вы хотите, чтобы девчонка опознала того человека?

Дениза поняла, что сказала лишнее.

Герцог, тайно посетивший Анриэтту, вовсе не желал, чтобы его всенародно опознавали.

– Ваше высочество, я всего лишь прошу о милосердии!

– О милосердии просят виновные, – напомнил герцог.

– Анриэтту оклеветали. Доказать это… доказать это нельзя… – Дениза опустила голову.

– И не пытайтесь.

– Но вы, ваше высочество, знаете правду.

– Да, я знаю правду, – покачав головой, ответил Якоб. – Алоиз! Ульрих! Карла ко мне, живо!

Вбежавший лакей уставился на Денизу – он не ожидал увидеть в кабинете женщину, переряженную московитом. Дениза, отпихнув Алоиза, выскочила из кабинета – но тут же ее вернули обратно двое крепких мужчин.

– Будете кричать – вам заткнут рот, сударыня, – пообещал герцог. – Вниз, в ту камеру, где сидит бегинка. Скажите Людвигу – пусть требует с кухни корм для двоих. Голодать у меня вы, сударыня, не будете, но и вредить мне тоже не будете. Подумайте о своем положении – а я, когда выберу время, допрошу вас обеих. Карл, забирай ее.

Денизу с двух сторон схватили под руки и потащили к той самой лестнице, по которой она поднялась в кабинет.

Где-то поблизости были два московита, но звать их она не стала – что они могли бы вдвоем против всей герцогской челяди?

* * *

Гольдингенский замок, как и полагается всякому каменному сооружению на речном берегу, за четыреста лет несколько ушел в землю. Помещения под башнями оказались довольно глубоко и лишились даже маленьких окон. Спускаться пришлось по узкой лестнице с высокими ступенями, и Карл с Ульрихом намучились, пока доставили Денизу в камеру. Там было зябко и сыро. Для узников в незапамятные времена соорудили каменные лежанки. Имелись в стене маленькие ниши, в одной, прилепленная прямо к камню, горела свеча.

Анриэтта забралась на лежанку с ногами. Когда дверной засов заскрежетал, она отвернулась. Ей не о чем было разговаривать с одноглазым стариком, который пришел забрать пустую миску и кружку.

– Входи, располагайся, – услышала она. – Сейчас принесу тюфяк и одеяло.

И, не успела Анриэтта повернуться, как прозвучал знакомый голос:

– И кувшин с водой! И хлеб!

– Дениза! – воскликнула Анриэтта. – Боже мой, вот теперь мы погибли…

– Похоже на то, – ответила Дениза. – Но будем молиться. И не вздумай доставать лезвие.

– Как ты сюда попала?

– Я смогла пробраться к герцогу, но он о тебе и слышать не желает. Он поверил Аррибо. Или был вынужден поверить – чтобы никто не узнал правду. Как твое колено?

– Как – в такой сырости? Милая, если ты им попалась – значит, нам осталось недолго. И мое колено уже не имеет значения.

Дениза присела на лежанку и обняла подругу.

– По крайней мере, не осталось человека, который рыдал бы, узнав, что нас больше нет, – ответила она. – Мы не оставили сироток и безутешных мужей. А ее величество королева-мать английская так и не узнает, куда мы пропали. Давай лучше поговорим о хорошем. Давай вспомним белый шиповник у церковных дверей. Сейчас можно…

Они говорили о том, как познакомились, как были счастливы с мужьями, как вместе с ними скитались по Шотландии, и им казалось, будто годы службы кардиналу исчезли, растворились, больше не имеют никакого значения. Потом они уснули, обнявшись, – как не раз засыпали в своих странствиях.

На следующую ночь в подземелье вошел кривой Людвиг.

– Выходите, – велел он.

– Вставай, – сказала Дениза Анриэтте. – Осталось совсем немного потерпеть.

– Могли бы и здесь нас удавить, меньше шума было бы, – заметила Анриэтта.

– Было бы очень трудно вытащить отсюда два тела. Надеюсь, нам позволят помолиться в последний раз.

– Ты так спокойна?

– Мы ведь знали, что рано или поздно это случится. Держись, милая. Вспомни – мы знатного рода, и ты, и я, нам стыдно плакать…

Людвиг не понимал, о чем говорят по-французски эти женщины. Он по-немецки поторопил их и вскоре вывел в крошечное помещение возле дверей, что вели в форбург. Но там была еще одна дверца. Людвиг постучал, она отворилась.

– Сюда, – сказал, выглянув, мужчина в кожаной маске и с фонарем в руке. – Тихо, иначе – придушу.

По узкому коридору в толще стены Анриэтта и Дениза прошли десятка два шагов, оказались в помещении с крестовыми сводами, оттуда их повели вниз по другой лестнице, потом они шли, согнувшись, узким лазом. И, наконец, потянуло речной свежестью. Потайной ход под форбургом вывел к берегу Виндавы.

– Не пытайтесь бежать, – буркнул мужчина в маске и свистнул. Из темноты ему свистнули в ответ.

– Они убьют нас, а тела сбросят в реку, – по-французски прошептала Анриэтта.

– Молись, – ответила Дениза. – Молись до последнего мгновения.

Их повели в сторону водопада, туда, где к стене форбурга был пристроен маленький бастион – его пушки глядели на водопад. В тени фланков этого бастиона прятались трое мужчин. Они вышли и быстро поклонились тому, кто был в маске.

– Все готово? – спросил он.

– Да.

– Лодка?

– Ждет.

– Сударыни, сейчас мы перейдем реку по водопаду, смотрите под ноги, – приказал мужчина в маске. – Не вздумайте бежать. Сейчас это было бы просто глупо.

– Я боюсь! – воскликнула Анриэтта.

– Я получил приказ – доставить вас на тот берег.

– И там убить?

– Нет. Такого приказа я не получал.

– Держись за меня, – велела Дениза. – Если свалимся с водопада – то вместе. А плавать ты умеешь, я знаю.

О том, что сама она плавать так и не научилась, Дениза промолчала.

Мужчина в маске нес фонарь так, чтобы Дениза и Анриэтта видели промытые водой желобки и перешагивали их. Вскоре они оказались на правом берегу Виндавы. К водопаду вела дорога, их погнали по этой дороге вниз по течению.

В узенькой протоке между берегом и островком стояла лодка, в лодке сидел закутанный в плащ лодочник.

– Сейчас вы поплывете к Виндавскому порту, – сказал мужчина в маске. – Плыть довольно долго, но это лучше, чем лежать на дне. В лодке кое-какое ваше имущество. В порту вы сядете на первое же судно, куда бы оно ни направлялось. С вами будут два моих человека, они присмотрят, чтобы вы не сбежали. Молитесь Богу за здоровье его высочества. Сейчас вас помиловали, но если вы вернетесь в Курляндию – лучше сразу велите отслужить по себе заупокойную службу.

Он помог Анриэтте сесть в лодку, Дениза туда забралась сама. Женщины устроились на корме, к их ногам сложили два узла, изготовленные из простынь. Их спутники взялись за весла, лодочник командовал. Выйдя из протоки, лодка ходко пошла вниз.

– Уж лучше бы нас удавили, – прошептала Анриэтта. – Куда мы теперь денемся?

– Мы можем добраться до нашей королевы.

– И об этом сразу станет известно кардиналу.

– Перестань. Еще неизвестно, какой корабль пошлет нам Господь. Я тебе дала кошелек – там хоть что-то осталось?

– Конечно, осталось. Я заплатила за свечи, за чистый тюфяк, за кровяную колбасу, которую невозможно есть…

– Что это?!

Это был выстрел. С берега стреляли по лодке.

– Ложись! – приказал лодочник, и следующая пуля ударила его в плечо. Он ахнул и упал на лодочное дно.

Из прибрежных камышей наперерез лодке вышло суденышко, с него тоже стреляли. Нападение было таким неожиданным, что молчаливые спутники бегинок даже не успели достать оружие.

– Отдайте женщин и плывите хоть в Африку! – крикнули по-немецки с берега.

– Кто вы? – крикнула в ответ Анриэтта.

– Друзья! Сударыни, прыгайте в воду! Скорее!

– Это вранье, – сказала Дениза. – У нас тут нет друзей.

И вспомнила московитов.

– Нам нечего терять! – ответила Анриэтта. – Скорее!

И она стала дергать Денизу за руку. Дениза оттолкнула ее, и тогда Анриэтта сама выскочила из лодки. Вода была ей по грудь, и она, размахивая руками, пошла к берегу.

– Ты с ума сошла! – крикнула ей вслед Дениза.

Бросить обезумевшую от бед подругу она не могла. Прыгать в воду – боялась. Пришлось выбирать – и Дениза, держась за борт, стала вылезать из лодки. Тут один из ее сторожей, лежавших на дне, схватил ее за ногу.

– Помогите! – закричала она.

Суденышко, с которого стреляли, подошло к лодке вплотную, борт о борт. Сильные мужские руки подхватили Денизу и втянули к себе.

– Вещи, наши вещи! – требовала она. И не успокоилась, пока в лодку не перескочил крупный мужчина и не спас оба узла с имуществом. Попутно он ловко отбивался ногами от тех, кто лежал на дне. Бросив узлы в суденышко, он свистнул, к нему перебрался другой мужчина, такой же сильный. Он уже держал наготове нож. И минуту спустя лодка медленно поплыла по течению, унося три бездыханных тела.

Подруги опомнились уже на берегу. Анриэтта дрожала от холода, Дениза, невзирая на присутствие мужчин, сняла с нее мокрое одеяние бегинки и закутала в московитский красный кафтан.

Рядом двое мужчин возились с факелом, пытаясь зажечь от него другой.

– Вот и прекрасно, вы на свободе, – произнес знакомый голос. – Не зря потрачены мои денежки.

– Это вы, господин Палфейн? – спросила Дениза, уже почти не удивившись.

– Старый морской черт Палфейн к вашим услугам, красавицы. А теперь поговорим о деле.

– О каком деле, господин Палфейн?

– Я не ради ваших прекрасных глаз все это устроил, платил лакеям и старому дурню Людвигу. Сейчас у нас будет выгодная сделка – и для вас, и для меня, – сказал Палфейн. – Я вас спас, а вы мне окажете услугу, и мы – в расчете. Вы что же, думали, что вас так просто довезут до Виндавы и посадят на флейт? Ох, я-то вас умницами считал, а вы – две простушки.

– К чему вы клоните, господин Палфейн? – осведомилась Анриэтта.

– А это уже правильный вопрос, сударыня. Я вот к чему клоню – я вас от герцога… да что от герцога, от самой герцогини спас, дай Боже здоровья ей и деткам! Когда девчонка Пермеке бормотала, что у сестры Анриэтты бывал знатный господин, – думаете, она не сообразила, о ком речь? Значит, удалось вас спасти – и следует расплатиться. Мне нужно письмо с красной печатью, на которой три пентаграммы. Молчите, слушайте! На что оно мне – не ваше дело. Нужно – и все тут. Одна из вас сейчас поедет с моим человеком, найдет это письмо и отдаст ему. Вторая останется тут. Если первая как-то исхитрится и сбежит – вторая на рассвете отправится кормить виндавских рыбок. А если первая привезет письмо – вы обе свободны! Деньги у вас есть, я еще малость добавлю. И ступайте хоть в Виндавский порт, хоть в Либавский. Я бы Либаву выбрал – чтобы след замести. Все-таки троих верных герцогских слуг пришлось к Вельзевулу отправить, чтобы вас освободить, и это скоро станет известно…

– Какой смысл сейчас беречь это письмо? – спросила Денизу Анриэтта.

– Пожалуй, да… Господин Палфейн, я впотьмах это место не найду.

– В лесу спрятали, что ли?

– Можно сказать и так.

– Я полагаю, недалеко от Гольдингена, по дороге в Виндаву?

– Да.

– Так это хорошо, не придется с лошадками на тот берег переправляться. Ночью лошадок водить через водопад – сами понимаете, добром не кончится, а мне их жалко. Усидите в мужском седле?

– Усижу.

Палфейн был весел, разговорчив, доброжелателен – наловчился исполнять роль старого моряка. Трудно было свыкнуться с мыслью, что этот человек – такой же хитрец, как и Аррибо, способный убить ради запечатанной красным воском бумажки. Анриэтта и Дениза думали об одном и том же – вспоминали все, что с ним связано. И обе ломали голову – кто стоит за этим милейшим человеком с его мартышками и змеей Изабеллой?

– Значит, если вы найдете это место на рассвете, то приедете через час или полтора? – уточнил Палфейн. – Когда уже проснутся все здешние землепашцы, которые наверняка помнят, что за поимку беглой монашки им полагается награда? Нет, красавицы мои, так не пойдет. К тому заветному местечку мы поедем все вместе. Ларс, веди сюда лошадей.

Лошадей было три – и Палфейн вскочил в седло с ловкостью человека, которому часто приходится ездить верхом. Ларс, огромный и плечистый, наверняка отлично работал веслами, но всадник был никудышный. Третий из этой компании, безымянный молодой человек, черноволосый и остроносый, тоже умел управляться с лошадью. Все они были одеты в немецкое платье, и, встретив их на улице Гольдингена, кто угодно принял бы их за небогатых горожан. Но вот лошадь у безымянного всадника была отменная – это Дениза с Анриэттой сразу отметили.

Анриэтту посадили за спину Палфейну, а узел с женским добром он примостил перед собой. Дениза села на круп позади черноволосого парня. И довольно скоро они выехали на Виндавскую дорогу.

Не было нужды ждать рассвета – когда небо чуть посветлело, Дениза узнала придорожный валун. Она отмерила от него десять шагов в глубь леса и вытащила из кучи хвороста кожаное ведро. Положив наземь пистолеты, она задумалась. Положение, в которое они с Анриэттой попали, ей совершенно не нравилось. Письмо было своего рода охранной грамотой – пока лишь она знает, где оно спрятано, подруги в безопасности. И неизвестно, что будет, если это письмо отдать…

Под длинным кафтаном на Денизе было одеяние бегинки, как положено – подпоясанное ремешком. Чтобы оно не торчало из-под кафтана, Дениза вздернула его, и над ремешком образовался напуск. Под этот напуск она и спрятала пистолеты, засунув их за пояс, как положено, дулом вниз. Завязывать тесемки кафтана она не стала – только верхнюю. Потом она вынесла ведро на дорогу.

– Давайте сюда! – велел Палфейн, первым делом вскрыл письмо кардинала и, поднеся к самому носу, попытался прочитать. Черноволосый заглянул через плечо.

– Да оно, кажется, по-французски, – сказал он. – Что у нас еще хорошего?

– Похоже, славная добыча. Там разберутся. Забирай все – и вперед! – велел ему Палфейн. – Там скажешь – я все делаю, как задумано, и дам о себе знать через месяц, не раньше. Ну, Господь с тобой, мой мальчик.

Засунув бумажную добычу за пазуху, черноволосый вскочил на своего породистого коня и ускакал в сторону Виндавы.

– Мои красавицы, в замке уверены, что вы сбежали. Именно так по приказу его высочества все было обставлено. Однако, если вас поймают, герцог больше вас выручать не станет. Тем более что вы ему не нужны – да и никому не нужны… Прощайте, красавицы. Не ту вы себе дорожку выбрали… Прощайте.

Палфейн забрался на коня и ускакал в сторону Гольдингена. Остался Ларс – и он смотрел на подруг как-то нехорошо.

Не дожидаясь, пока он что-либо предпримет, Дениза выдернула из-за пояса пистолет и прицелилась прямо в грудь верзиле.

– Ишь ты, – сказал Ларс. – А если промахнешься? Выстрел-то у тебя один.

– В семи шагах не промахнусь, – ответила Дениза, и это была чистая правда – в годы странствий с королем Карлом по Шотландии они с Анриэттой выучились стрелять.

– Ладно, черт с вами, – усмехнулся Ларс. – Все равно долго не протянете.

Он сел на лошадь и ускакал в сторону Виндавы.

– Ты же могла пристрелить Палфейна! Он у них главный, с остальными мы бы справились! – воскликнула Анриэтта.

– Пистолет не заряжен, милая… Идем в лес, там ты переоденешься в сухое. И пойдем прочь.

Анриэтта сделала несколько шагов и встала.

– Колено, – сказала она. – Проклятое колено! Я далеко не уйду.

– Это сырость в подвале виновата. Пойдем, найдем в лесу полянку, ляжешь, полежишь, станет полегче.

– Уходи. Я уже не смогу ходить быстро и бегать. А ты – можешь. Уходи, Господом Богом заклинаю.

– Нет. Некуда мне идти. Будем вместе до конца, – спокойно ответила Дениза.

Глава двадцать первая

Если бы кто сказал Ивашке, что супостат Петруха спасет его от смерти, – ввек бы не поверил.

А меж тем ему бы Петрухе в ножки поклониться…

Они, сопровождая Денизу, забрались на лестницу, по которой, как смеялся Палфейн, выносили ночные горшки, и обнаружили, что на третьем этаже эта лестница не кончается, а простирается вверх еще сажени на две и завершается деревянным люком. Там, наверху, под четырехскатной крышей башни явно было еще какое-то помещение.

Проверять, можно ли туда залезть, московиты не стали: если бы Петруха сказал: «Давай попробуем», Ивашка бы ответил: «Ни за что». Они просто уселись на самые верхние ступеньки, едва ли не подпирая загривками крышку люка.

Собственно, особой необходимости в этом как будто и не было. Шумилов велел проводить Денизу в замок, но ничего не сказал о ее возвращении в лагерь московитов. Но московиты были по природе своей бережливы: если обычная рубаха переходила по наследству от бабки к внучке, то кармазиновый кафтан тем более считался ценностью, а взятые на время у сокольников сапоги – тем паче. Судьба имущества волновала Петруху больше, чем судьба бегинки, и он полагал, что Ивашка рассуждает точно так же.

Когда Денизу выводили из герцогского кабинета и тащили вниз по лестнице, Ивашка едва не кинулся отбивать ее, но у Петрухи хватило ума его облапить и зажать ему рот. Барахтаясь на ступеньках, они едва не скатились кувырком по лестнице. Петруха отпустил товарища, лишь убедившись, что кармазинный кафтан и желтые сапоги недосягаемы.

– Ну, не дурак ли ты? – спросил он Ивашку. – Если бы нас тут повязали, что бы Шумилов сказал? Ему недосуг нас вызволять, завтра с рассветом мы в дорогу выступаем. Он бы и докапываться не стал, куда мы подевались. Так бы и остались в какой-нибудь каменной конуре, в ней бы и сгнили.

Петруха был прав – не те они пленники, которых герцог захочет выменять на что-то ценное.

– К Шумилову… – пробормотал Ивашка. – К Шумилову!..

– Да куда тебя, дурня, понесло? Погоди – не то как раз на сторожей нарвемся…

Они довольно долго просидели на лестнице, внимательно прислушиваясь ко всем звукам, какие только могли достичь их ушей. Последним был далекий плач младенца. Но младенца утихомирили, гольдингенский замок заснул.

К счастью, дверь, ведущая из форбурга в южную башню, оказалась изнутри заперта всего лишь на засов. Ивашка и Петруха вышли в форбург и задумались – как миновать стражу у ворот. Простояли, хоронясь за углом башни, они довольно долго. Наконец в воротах появилась повозка с бочкой для вывоза нечистот. Спускать их в реку герцог и герцогиня не желали, и потому каждую ночь городские золотари навещали замок – в такое время, когда их возня с черпаками никого не побеспокоит.

Бочка благоухала так, как ей положено, и потому сторожа отошли от ворот в обе стороны – пропуская это сокровище. Ивашка дернул Петруху за рукав – и они выбежали на мост с такой скоростью, что самый дорогой и резвый государев аргамак позавидовал бы. До лагеря московитов было недалеко, но они, перебежав через ров, кинулись вправо, чтобы запутать следы в кривых гольдингенских улочках. К лагерю они вышли лишь полчаса спустя.

Услышав новость, Шумилов задумался.

– Арсений Петрович! – жалобно воззвал Ивашка. – Ильичев кафтан вызволять надобно! И сапоги!

– Кафтан я ему новый справлю…

– Арсений Петрович!

– Нишкни. Это проказы того повара, как бишь его… «Донная рыба». Арне Аррибо. Он таким макаром к герцогу подлизаться вздумал. Ну ладно. Повара мы из замка выманим и изловим. И займетесь этим вы оба. Обоз завтра тронется, а вы останетесь тут. Время такое, что можно и в стогу переночевать. Завтра утром вы войдете в замковый двор. Там с утра, поди, много народу взад-вперед шастает, а вы в немецком платье – как-нибудь да пробьетесь. Добудете мел или уголек. Узнаете, где этот чертов повар живет. И на двери нарисуете в ряд три вот таких знака…

Шумилов пальцем изобразил на подоконнике маленькую пентаграмму.

– Так? – Петруха повторил движение пальца.

– Да. Повар начнет ломать голову – кто подает ему знак и что этот знак означает. Про эту фигуру знают две монашки – та, что тут жила, и ее товарка. Знает Аррибо – потому что выслеживал их. И знает граф ван Тенгберген. То бишь только они знают, что три таких штуки в ряд что-то означают. Может, есть в Гольдингене еще кто-то – но я и представить не могу, кто бы это мог быть. По моему рассуждению, ночью чертов повар побежит к графу – задавать вопросы. Тут вы его и схватите. Тряпицу в зубы, связать по рукам и ногам, затолкать в мешок и догонять обоз. Привезете – будет вам награда. Я сам его допрошу, узнаю, кто его нанял, и от этого, статочно, будет польза.

– Коли не соврет, – разумно заметил Петруха.

– Не соврет. Для врунов у нас известное лекарство имеется, сиречь – батоги. Европейская спина их плохо терпит, тут же язык развязывается. Ложитесь спать, молодцы, сколько той ночи осталось… Спозаранку снимаемся с места и идем к Митаве.

– Арсений Петрович… – совсем жалобно взмолился Ивашка. – Пусть бы он сказал про монашек, что оклеветал-де их перед герцогом…

– Ну, скажет, и что – грамоту герцогу пошлем? Да и не оклеветал, сам знаешь. Спать ступай.

До рассвета оставалось совсем немного. Шумилов даже раздеваться не стал, лишь стянул сапоги и прикорнул на разоренной кровати. Петруха с Ивашкой расстелили войлоки на полу, легли – и тут же уснули.

Проснулись они, когда солнце стояло уже довольно высоко. Лагерь покидали последние телеги, Шумилова не было – уехал вместе со стрельцами. Он оставил Ивашке с Петрухой двух бахматов – тех самых, на которых они ездили в Виндаву и в Либаву. При бахматах были две дорожные епанчи и, по особому распоряжению Шумилова, большой мешок из-под овса.

Ивашка с Петрухой натянули сапоги и вышли на крыльцо. Перед ними был истоптанный и почти загубленный луг, на котором валялось всякое ненужное тряпье и рухлядь, которую не стоило везти домой, вроде сломанного колеса и шестов для шатра. Нужно было удирать, пока в домишко не вернулись его законные хозяева. Им незачем было таращиться на московитов, переряженных в немецкое платье. На кухне оставалось немного воды в хозяйском ведре, они ополоснули лица, уже привычным движением подкрутили на немецкий лад усы – и дали деру.

Был у них на примете постоялый двор на скрунденской дороге – туда они и отправились. На постоялом дворе они уговорились о корме для лошадей и еще малость подремали. Потом разжились угольком и пошли в город – узнавать новости. Вместе с телегами, на которых привезли мешки с мукой и крупами, они проскочили в форбург. Это было несложно – днем туда преспокойно забегали и здешние купцы, и ремесленники, и заезжие торговцы.

Арне Аррибо был на кухне – опять стряпал что-то умопомрачительное для герцогского стола. Домишко, где поселили повара, лепился к внутренней стене форбурга, в южной его части, и там ютилось немало герцогской челяди. В отличие от большинства гольдингенских домов, он был двухэтажный – землю в стенах форбурга экономили. Вход в помещение, отведенное Аррибо, был отдельный, со двора – кое-как прилепленная к стене лестница вела на второй этаж. Пока Петруха рисовал на двери пентаграммы, Ивашка стоял под лестницей в дозоре.

Потом они засели за повозкой, груженной бочками. Петруха, по натуре более спокойный и деловитый, предлагал выйти из форбурга и устроиться поблизости от жилища графа ван Тенгбергена. Ивашке же хотел видеть рожу повара, ошарашенного пентаграммами.

Аррибо появился внезапно. По его лицу было видно – чем-то сильно огорчен. Он поднялся по лестнице, уставился на дверь, что-то пробормотал и ворвался в свою комнату. Дверь захлопнулась.

– Сейчас к графу побежит, – предположил Петруха.

– Нет, к графу он пойдет ночью, – возразил Ивашка, и оба друг на дружку вытаращились, сопя и внутренне изготовившись к короткому спору, за которым должна последовать драка. Но тут повозка с бочками тронулась, драться у всех на виду они не захотели и отступили подальше, к угловой башне форбурга.

Аррибо появился на лестнице внезапно, сбежал вниз, огляделся и неторопливо пошел к воротам. Ивашка с Петрухой так же неторопливо пошли следом, молча и держась на расстоянии аршина друг от дружки.

Слух у Петрухи был отменный – он первый услышал топот и обернулся. Трое мужчин бежали к жилищу повара, один – лакей герцога Алоиз, которого московиты знали в лицо, двое – свитские, сопровождавшие его в частых поездках. Все трое стали подниматься по хлипкой лестнице, лестница затрещала и опасно скособочилась.

Алоиз, шедший последним, вовремя сбежал вниз. Двое свитских ворвались в комнату повара, которая оказалась даже не заперта. И тут же они выскочили.

– Ишь ты, – сказал Петруха. – Упорхнула пташка…

– Думаешь, они его ловят?

– Кто их разберет. Вот мы – так точно ловим. Пошли, упустим…

Но московиты уже упустили златокудрого повара. Куда он подевался, выскочив за ворота, они не поняли, хотя пространство перед мостом, по ту сторону рва, просматривалось чуть ли не на четверть версты.

– К графу, – приказал Ивашка, и Петруха даже не возражал.

Графа ван Тенгбергена они застали за странным занятием. День выдался солнечный, безветренный, с травы во дворике, примыкавшем к Алексфлусс, давно сошла роса, и он, разложив рядами книжные листы, перемещался на корточках, как обезьяна, перекладывая их, меняя местами, а иные собирая в стопки. Это зрелище заинтересовало соседок, и они стояли поблизости и на другом берегу речки – так, как выскочили из своих домов, в кухонных передниках, одна – с теркой, другая – со скалкой…

Слуга Ян, осторожно ходя следом за графом, уговаривал его прекратить это занятие и вернуться в дом.

– Оставь меня, мой Санчо, – загадочно отвечал граф.

– Умишком тронулся, болезный, – заметил Петруха. – Ох, чую, зря мы тут торчим. На кой повару безумец? Мало ли, что тайные знаки на двери изобразил? У нас по соседству спятивший дьячок жил – еще и не то на заборе рисовал.

– Повар сбежал без вещей. Сам видел – ему уж на пятки наступали, – ответил Ивашка. – Может, хотя бы за какими-то имуществами к графу заглянет.

– Но не днем. Сам видишь, сколь народу вокруг графа толчется. Побоится.

– Да уж вижу…

Они решили караулить графа поочередно. Ивашка пошел к постоялому двору, добыть хотя бы две краюхи хлеба да пару ломтей сала, к ним жидкого пива в прочный лыковый туесок.

Граф же занимался разрозненной книжкой до вечера – Ян и кушанье ему приготовил во дворе, чтобы не отвлекать от дела. Иногда граф, сев на траву, принимался читать книжные листы, улыбался по-детски, словно обрел сокровище, беззвучно шевелил губами, сопровождая эту немую речь красивыми жестами аристократической руки. Соседские ребятишки передразнивали его, но он их не видел.

– Кто ж знал, что проклятого повара спугнут еще днем, – проворчал Петруха. – Вот теперь и сиди в крапиве…

– Можно в лопухах, – предложил Ивашка, которому с укрытием повезло больше.

Потом к постоялому двору пошел Петруха, принес четыре отваренных яйца – они у земледельцев почитались лакомством. Далеко было до осени, свадебной поры, когда забивали скот и все предавались опасному обжорству, мясо и на постоялом дворе считалось дорогим угощением для богатых людей, а о яйцах Петруха сговорился.

* * *

Наконец наступил вечер, тишайший летний вечер, любопытные хозяйки, покормив семьи ужином, укладывали детей спать; мужчины, ненадолго заглянув в корчму, возвращались домой – пьяненькие, но в меру.

– Вот стемнеет, и он притащится, – сказал уставший от ожидания Ивашка.

– А коли он уже на полпути к Либаве?

– Черт его знает… Но Шумилов ошибиться не мог, он у нас никогда не ошибается.

Граф ван Тенгберген собрал в опрятную стопку книжные листы и сел на табурет, запрокинув голову. Что-то этакое он разглядел в черных тучах, из которых показался бок луны.

– Ты приди, моя сеньора,

Раздели мою печаль.

Или ты о ней не знаешь,

Иль тебе меня не жаль? –

негромко произнес он, но произнес по-испански, так что Ивашка с Петрухой ничего не поняли.

Тут-то и появился Арне Аррибо.

– Ваша милость! – окликнул он графа. – Ночь наступила. Давайте-ка полетаем по крышам, и вы мне расскажете новости. Вы ведь были сегодня в замке? Встречались с его высочеством?

– В заколдованном замке? – уточнил граф.

– Нет, в гольдингенском.

– Он тоже заколдован. В нем все не так, как представляется взору, – сказал граф. – Там непременно должны быть зачарованные мавры.

Этот разговор шел на голландском, так что Ивашка с Петрухой почти все поняли.

– Это любопытно. Вы снимали крышу с гольдингенского замка? Видели, что там случилось этой ночью?

– Что я должен был там увидеть? – осведомился граф.

– Может быть, как его высочество допрашивает бегинок? В подземелье замка находятся бегинки, вы их знаете, это сестра Анриэтта и…

– Кто-то посмел взять в плен чистую и непорочную сестру Анриэтту?!

Аррибо, уже совсем близко подошедший к графу, попятился.

– Ваша светлость, вы приходили ко мне? Только вы могли оставить знак – но зачем? Вы что-то видели с крыш? Бегинки его оставить не могли, они схвачены…

– Ты донес на них! – воскликнул граф. – Я знаю! Ты посмел оклеветать чистейших женщин! Если я не вступлюсь за них, то кто же я? Кто – я? Я – цвет рыцарства, зерцало доблести!

И он выхватил из ножен шпагу.

Размахивая клинком, то описывая круги, то со свистом крестя перед собой воздух, граф ван Тенгберген наступал на ошарашенного Аррибо, выкрикивая какие-то фразы на испанском языке. Аррибо отступал, пока не оказался на самом краю каменной кладки, которой в этом месте был укреплен берег Алексфлусс. Тогда он, поняв, что пора спасать свою жизнь, вытащил довольно длинный и широкий нож. Ивашка с Петрухой и не подозревали, что под его одеждой, коротким колетом и узкими штанами, можно спрятать такое оружие.

– Да они сейчас в речку свалятся! – воскликнул Петруха.

И они действительно с криками туда свалились.

Быстрая Алексфлусс потащила их к запруде.

– На помощь! Люди тонут! – по-немецки закричал Ивашка и кинулся бежать к мостику.

– Стой, болван! Найдется кому их спасать! – и Петруха, тоже по-немецки, завопил: – Стража! Стража!

Потом московиты издали наблюдали, как люди с фонарями носятся возле запруды. Там скорость течения была уже ничтожной, и кто-то из стражников сумел, спустившись в воду, поймать за руку то ли графа, то ли Аррибо.

– Глянь, носилки тащат… – прошептал Ивашка.

– И другие… Это они, выходит, в воде подрались?

– Совсем умом повредились…

Московиты издали проводили носилки до северных ворот замка, потом повернулись друг к дружке, разом развели руками: не повезло.

– Ну что, в дорогу? – спросил Петруха, которому Гольдинген изрядно надоел.

– Нет, подождем утра. Утром узнаем, что с этими двумя было. Я чай, ранены, иначе бы их на носилках не утащили.

Ивашка угадал.

Барахтаясь в холодной воде, граф несколько пришел в разум, опознал Аррибо, стал грозить ему уже не рыцарским турниром, а жалобой герцогу. Повар, понимая, что рассказ о его приключениях в обществе «Хромого Беса» вряд ли приведет герцога в восторг, ткнул графа ножом. Видимо, он полагал, что благополучно вылезет из запруды и убежит. Бросив нож, он попытался отплыть подальше. Но граф шпагу не бросал, шпага у него была длинная, а речка – узкая, сажени две или чуть больше. Там, где она делала резкий поворот, противники опять столкнулись и Аррибо напоролся на острие шпаги. Оно прошло меж ребрами и вышло со спины.

Московиты увидеть это не могли. Не могли они угадать также, что раненого графа понесут в покои герцогини Луизы-Шарлотты, и туда же спешно вызовут ее личного лекаря, а раненого Аррибо доставят в комнату, смежную с герцогским кабинетом.

Они вернулись на постоялый двор, куда их среди ночи еще не хотели пускать, но легли не в общей спальне на полтора десятка персон (причем те, кто побогаче, спали на лавках, а простые люди – на полу), а пробрались на сеновал – там бы никто не услышал их русскую речь.

Утром они собирались покрутиться возле замковых ворот и узнать новости.

Самая первая новость, которая мгновенно разлетелась по маленькому Гольдингену, была такая: бегинки, одна из которых была схвачена за убийство ранее и посажена в подвальную камеру, и вторая, которую изловили вчера, как-то исхитрились напасть на своего тюремщика, связать его и бежать из замка. Сторожа, охранявшие ночью ворота, ничего не заметили. Народ строил догадки, от совершенно бешеных, приплетая к побегу того беса, который повадился по ночам скакать по крышам, до вполне разумных, – тюремщик, кривой Людвиг, был подкуплен, а поскольку он состоит при замковых подземельях уже лет двадцать, то наверняка знает потайные ходы, ведущие, возможно, даже под водопадом, на тот берег Виндавы.

– Слава те Господи, – пробормотал Ивашка, которому на радостях хотелось пуститься в пляс.

– Ну так можно догонять наших, – ответил Петруха, уставший от жизни в немецком городишке и больше всего на свете желавший приступить к отращиванию бороды. Мудрый Ильич пообещал, что теперь она должна получиться гуще и пышнее прежней.

– Погоди, успеется. Давай еще покрутимся тут, еще чего разведаем. Может, про графа узнаем. Шумилов-то обо всем спросит.

Новостей они ждали на Ратушной площади, которая заодно была и рыночной. Туда прибегали из замка за всяким товаром, которого под рукой не случилось; бывало, что и за деревянными игрушками для маленьких детей герцога. Служившие в замке женщины знали, что всегда найдут здесь слушателей, охочих до всяких мелочей придворной жизни. Если герцог Якоб вздумал перенести столицу из Митавы в Гольдинген, нужно заранее привыкать к столичным повадкам и знать все, что творится при дворе.

Петруха, который, лишившись бороды, стал сущим красавцем, бродил вдоль рядов и отвечал на заигрывания торговок. Ивашка тащился следом – он такого успеха не имел. Но он вертел головой, ловя отовсюду слова и даже половинки слов.

– Откуда? – вдруг услышал он. – Излучина… болотистый остров… мой бог, какой ужас… ах, ах, это невероятно…

Ивашка протолкался к тетке, что принесла из замка новость, – хозяин имения, что немногим ниже Гольдингена по течению, прислал мальчишку с письмом: его рыбаки нашли в камышах лодку, а в лодке – три покойника. Причем их, этих покойников, опознали: один был старый лодочник-латыш, два других – известные в Гольдингене парни, вроде бы не имевшие никакого ремесла, но жившие безбедно; поговаривали, что они исполняли некоторые поручения его высочества.

– Кому понадобилось убивать старого Матиса? – удивлялись люди. – Кому он мог помешать?

Не так часто в Гольдингене случалось тройное убийство. Следовало ожидать, что герцог и комендант города, Юрген фон Фиркс, вот-вот пошлют кого-нибудь поумнее из городской стражи – разбираться в этом деле. А поскольку лодка, найденная в камышах, ближе к правому берегу Виндавы, то стражники будут переправляться туда привычным способом, через водопад.

– К водопаду, – шепнул Ивашка Петрухе. – Там, глядишь, что-нибудь разведаем.

В Москве – и то, по мнению Ивашки, все друг друга знали, и если думный дворянин в праздничный день проезжал по торгу в старом кафтане, весь торг обсуждал: пропил ли он свой новый кафтан, подарил ли младшему брату, изодрал ли, попав в случившуюся три дня назад в самом Кремле драку. А в маленьком Гольдингене – тем паче, и стражников, выезжающих из ворот форбурга, обязательно должны окликать родня и кумовья, как же без этого?

– Зачем так далеко плестись? Дойдем до ворот, послушаем – и на постоялый двор, – решил Петруха. – Ничего мы тут больше сделать не можем. Разве что выкрасть повара из замка – ну так нам эта затея не по карману.

– Ладно, – согласился Ивашка. Он понимал, что Петруха прав, что нужно догонять обоз. Если князь Тюфякин помрет – уже не будет нужды тащиться, делая версту в час. Наоборот, тело следует везти как можно скорее, пока не протухло. Если князюшка изволит помереть по пути во Фрауенбург, то беда – вряд ли там удастся купить лед. А в Митаве, скорее всего, заготавливают для ледников лед, идущий весной по Курляндской Аа.

Обсуждая этот важный вопрос, они дошли до моста через ров и встали так, чтобы видеть южные ворота. Им повезло – отряд в дюжину конных выезжал неторопливо, и всадники отвечали на вопросы горожан.

– А для кого двух заводных ведете? – крикнул стоявший рядом с Петрухой господин, судя по хорошей одежде – из цеховых мастеров. Когда кавалькада вся вышла из замковых ворот, оказалось, что в поводу ведут двух оседланных лошадей.

– Его высочество догадался, чьих рук дело! – отвечал стражник. – Это беглые монашки постарались!

– Зачем им людей убивать?

– А затем – чтобы их не выдали!

– Так вы монашек ловить собрались?

– Так его высочество приказал! Они, говорит, к Виндавскому порту подадутся, он ближе Либавского. Так и велел – прочесать все тропы, как девица косу – частым гребнем!

– Нашлась твоя пропажа, – сказал Петруха Ивашке. – Вот ведь чертова баба…

– Это не она. Она не могла!

– А ты почем знаешь? Может, та, вторая? Может, не зря ее за убийство плясуна взяли? Может…

Не дослушав, Ивашка кинулся бежать.

Постоялый двор, где они оставили бахматов, был на Скрунденской дороге, за кладбищем. Бежать Ивашке пришлось немногим более чем полверсты. Петруха, не сразу сообразивший, что значит это бегство, застал его уже у коновязи. Ивашка седлал своего бахмата.

– Ты куда это собрался?

– На Виндавскую дорогу.

– Умишком тронулся.

– Мы поедем напрямик и переправимся через речку вброд.

– Мы?

– Я. А ты – как знаешь.

– Не валяй дурака. Ты их, этих баб, изловишь, а тебя с ними стража изловит. Вдругорядь, как тогда, не повезет.

– Бог милостив, обойдется.

– Если и впрямь милостив – не даст тебе их найти.

– Послушай, был такой латинянин, Маркус Аврелиус. Мы в приказе латинские цитаты сверяли в переводе… Так вот, он бог весть когда еще сказал: делай, что должно, и будь что будет. Понял? Ну так прощай, не поминай лихом.

– Понял… – растерянно произнес Петруха. – Ну и сукин же ты сын! Аврелиус! Чтоб те на том свете на одной сковородке с тем Аврелиусом жариться!

И побежал за своим бахматом.

Глава двадцать вторая

Герцог Якоб был сильно недоволен. Гольдингенский комендант Юрген фон Фиркс, человек верный и надежный, успокаивал его, говоря:

– Никто не может овладеть всеми ремеслами одинаково. Ваше высочество знает свое ремесло – отменно правит Курляндией, а ремесло этого прощелыги Аррибо – хитрить, интриговать и скрываться. Ничего удивительного, что стража его еще не изловила.

– На его месте я бы сбежал из Гольдингена.

– Хватит того, что он сбежал с вашей кухни, когда вы за ним послали, – и слава Богу! Он наверняка имеет в Гольдингене какое-то тайное логово, сидит там и ухмыляется: пока его ловят на дорогах, он переждет в логове, еще и придумает там новую пакость, а потом преспокойно уедет, перерядившись угольщиком или моряком.

– Проклятый Аррибо! На Скрунденскую дорогу тоже нужно послать патруль. Там можно, сделав крюк, выехать через Хазенпот на Либавскую дорогу.

– Уже послан. И гонец в Либаву послан.

– В Сакенгаузен?

– Послан. Хотя, если этого Аррибо дьявол понес в Сакенгаузен, значит, у него там есть свой человек. Город-то не портовый, и даже не город, а большое рыбацкое село при имении Сакенгаузен. Но там есть суда, на которых можно при попутном ветре и хорошем рулевом за сутки преспокойно дойти до Готланда.

– Если Бог будет к нам милостив и мы переживем эту войну, там нужно в речном устье строить порт и прокладывать хорошую дорогу до Гольдингена вместо той медвежьей тропы, по которой мы ехали в прошлом году. Если вести ее в обход болот Грюнен – сколько же это выйдет миль?

В дверь поскребся лакей Алоиз.

– Входи! – крикнул герцог. – Что там нового?

– К вашему высочеству барон фон Драхенфельс.

– Вот выбрал время… – проворчал герцог. – Скажи – пусть сперва нанесет визит ее высочеству. И вот что – пусть ее высочество пришлет ко мне ту девицу, танцовщицу. Я должен докопаться до правды. Не может быть, чтобы Палфейн во всем был прав.

Ее высочество герцогиня Луиза-Шарлотта была отменно воспитана и знала правила приличия – Дюллегрит сопровождала к герцогу ее старая и опытная гофмейстерина. Дело было не в том, что герцогиня не доверяла супругу, напротив – их брак был удачным и прочным, если же что и случалось в жизни герцога – то совершенно мимолетное, на основательную измену у него попросту не оставалось времени. Дело было в затверженных с детства законах поведения: девица и мужчина не должны оставаться наедине, разве что девице – не более десяти лет, а мужчине – все восемьдесят и он ее родной дедушка.

Дюллегрит, которую герцогиня поселила со своими горничными, была в отчаянии. Встречи с возлюбленным прекратились. Надзор за танцовщицей был строжайший – ей не позволялось даже подойти к окну. Танцевать не пускали, перемолвиться словечком с приятелями-танцовщиками не давали. Что ужаснее всего – Дюллегрит усадили за рукоделие. Она, как все девицы, умела шить, чинить одежду, могла вышить платочек или воротничок с несложным узором. Но любви к этим женским делам Дюллегрит не испытывала. Дамы герцогини, сообразив, что она – не мастерица по части вышивания или плетения кружев, сразу завалили ее самым простым шитьем – починкой белья. Кроме того, герцогиня, зная про ее блудный грех, подарила ей молитвенник – из тех, что привез граф ван Тенгберген. Грехи следует замаливать – и Луизе-Шарлотте казалось, будто для этого созданы все условия. Не сразу выяснилось, что Дюллегрит очень плохо читает.

Плясунью одели в черное платье с закрытой грудью, с маленьким белым воротничком, волосы велели причесывать гладко, запретили закручивать кудряшки на висках, выдали чепчик без кружева, и Дюллегрит, посмотрев на себя в зеркало, поняла, как же она жалка и страшна, страшнее самой убогой старой девы, какую ей только доводилось видеть в Антверпене.

– Сейчас ты скажешь мне всю правду. Почему Арне Аррибо все так устроил, чтобы ты поселилась у бегинок? – спросил герцог.

– Ваше высочество… – прошептала перепуганная Дюллегрит. – Господин Аррибо хотел мне помочь. Мой брат… бедный Никласс… брат сильно ругал меня… брат боялся, что я… и это было правильно – чтобы я жила у женщин, у монахинь, а не в одной комнате с братом…

– Значит, Аррибо тебя ни о чем не просил? Просто сделал доброе дело? – уточнил герцог.

– Да… да, ваше высочество…

– Следить за бегинками он тебя не просил?

– Ваше высочество…

– Говори прямо. Просил?

– Да…

– И ты ночью подслушивала?

– Да… да, ваше высочество… но я ничего не понимала!..

– В ту ночь, когда убили твоего брата, ты тоже подслушивала?

– Да…

– И ты слышала, как убивают твоего брата? И не побежала на помощь?

– Ваше высочество, я спала. Я слышала, как сестра Дениза спрашивает у окошка: «Это вы, господин Пермеке?» И потом я заснула…

– Совсем ничего не слышала?

– Совсем ничего, ваше высочество…

– А зачем же врала?

Ответа не было – Дюллегрит сама не понимала, как вышло, что она соврала герцогине.

– Ты понимаешь, что ты натворила?

Дюллегрит опустилась на колени.

– Как этот проклятый Аррибо приобрел власть над тобой? Хоть сейчас скажи правду!

– Ваше высочество, не заставляйте девицу говорить с вами о таких стыдных делах, – вмешалась гофмейстерина.

– Помолчите, сударыня, – приказал герцог. Допрашивая Дюллегрит, он разгорячился, как охотник, бегущий по следу зверя. Гофмейстерина молча сделала реверанс.

Дюллегрит стояла на коленях, сгорбившись и опустив голову. Ей было очень страшно.

– Маргарита Пермеке, ты бы о своей стыдливости раньше позаботилась и не позволила графу ван Тенгбергену себя обольстить. Разве тебя мать ничему не научила? Разве ты не должна была беречь себя для мужа? Теперь из-за того, что граф дал волю гадким и низким страстям, завязалась отвратительная интрига! Граф, несомненно, виновен, но и ты – тебе ведь еще нет шестнадцати? Но и ты…

Дюллегрит вскочила.

– Ваше высочество! Господин граф не виновен! Это я!.. Это я сама!.. Я этого хотела! Он не виноват!

Гофмейстерина не могла допустить, чтобы какая-то распутная девчонка кричала на его высочество. Схватив Дюллегрит за руку, она потащила плясунью прочь. Герцог не возражал.

– Алоиз, пошли к ее высочеству за бароном фон Драхенфельсом! – крикнул он.

Если барон наносит визит на ночь глядя, значит, по важному делу, – так решил герцог. И дело оказалось по-своему важным – старшая дочь барона сбежала из дома вместе с помощником капитана какого-то голландского судна. Как они познакомились, как сговорились – барон понятия не имел, но требовал для морехода строжайшей кары.

Представителя столь древнего рыцарского рода, имевшего в гербе огнедышащего дракона, нельзя было так просто выставить из кабинета. Герцога спас Алоиз – поскребся в дверь и сразу же без позволения вошел.

– Ваше высочество, в запруде у пороховой мельницы плавают граф ван Тенгберген и Арне Аррибо!

– Плавают в запруде? Ночью? О мой бог, что за безумный день! Доставить Аррибо в замок!

Десять минут спустя герцог узнал, что оба вытащены из воды и оба ранены. Тогда он велел доставить в замок и графа. Дело пахло поединком, хотя какой мог бы быть поединок между графом и поваром, герцог и вообразить не мог.

* * *

Граф ван Тенгберген, принесенный в замок, изъяснялся очень странно – о ране своей говорил, как человек вменяемый, узнал герцогиню и ее дам, но вдруг принимался декламировать целые страницы из «Дон Кихота» на испанском языке. Герцог, зайдя в комнату, где ему делали перевязку, послушал эти вдохновенные речи и велел лекарю дать графу снотворного, после чего забрал лекаря в свои личные покои.

Аррибо уже был раздет по пояс и лежал на составленном из стульев ложе. Влажные золотые кудри потускнели, круглое лицо стало блеклым и плоским, как непропеченный блин. Рядом сидел лекарский помощник и тряпицей вытирал кровь с его губ. Сам лекарь готовил тампоны из корпии.

– Можно его допросить? – спросил герцог лекаря.

– У него повреждено легкое, кровь поступает в бронхус и в трахею, – ответил лекарь. – Много говорить ему нельзя.

– Можете вы унять кровь?

– Я постараюсь.

– Постарайтесь.

Войдя в кабинет, герцог вызвал к себе Алоиза.

– Ступай, найди мне Лоренца, пусть придет немедленно.

– Лоренц ждал ваше высочество до десяти часов, потом ушел. Он сказал, что нашел нечто важное. Ваше высочество изволили принимать барона фон Драхенфельса…

– Этот чудак знал, что содержимое ящика важнее моих светских бесед с бароном. Ему следовало настаивать, требовать аудиенции! Он сию минуту должен быть здесь.

Старый аптекарь прибежал довольно быстро – в Гольдингене все было настолько близко от замка, что жители, за которыми посылал герцог, не нуждались в экипажах. За аптекарем вошел Алоиз, таща в охапке ящик наподобие матросского сундучка. В этом сундучке Арне Аррибо хранил всевозможные заморские приправы, его нашли на кухне, когда пришли требовать повара к герцогу. Повар успел сбежать, ящик остался.

– Садитесь, господин аптекарь, – не предложил, а приказал герцог. – Что вы нашли в этом ящике?

– По приказу вашего высочества…

– То, что я предполагал?

– Да, ваше высочество…

– Что именно?

– Настойка аконита, ваше высочество. Ее нетрудно узнать по запаху.

Аптекарь открыл ящик и достал четырехгранный флакон из темного стекла. Герцог выхватил у него из рук этот флакон и взялся за плотно притертую пробку.

– Ради Господа, ваше высочество! Не вздумайте нюхать! У аконита и запах – отрава. Это делается так…

Аптекарь ловко откупорил флакон и, держа его вытянутой левой рукой, правой стал совершать движения ладошкой – как если бы гнал к себе волну воздуха. Герцог принюхался.

– Пахнет польской подливой с хреном, – заметил он.

– Вы верно изволили заметить, ваше высочество, будучи подмешана в подливу, которая подается к жареному мясу… – аптекарь закрыл флакон. – Отравленный сперва даже не может понять, отчего такая слабость и головокружение, отчего пот и головная боль. Потом следуют опасные признаки – тошнота, покалывание языка, в глазах темнеет, руки и ноги сводит судорогой, болит сердце, бред, обмороки. Если посмотреть в глаза отравленному, видно, что зрачок расширен. А потом – потом, ваше высочество, летальный исход.

– Хорошего же повара я нанял… – пробормотал герцог. – Моряк был прав. Благодарю, господин Лоренц, вы можете идти. Ящик и флакон оставьте.

– В настойку еще что-то подмешано, если ваше высочество позволит, я завтра изучу ее…

– Нет, достаточно. Спокойной ночи, господин Лоренц.

Отпустив аптекаря, герцог задумался.

Он догадывался, кто и за что вздумал его отравить. Курляндия всегда была лакомым кусочком, а теперь, когда она становится государством, с которым считаются Франция и Англия, – тем более. Сколько сил, сколько труда вложено в процветание этого дальнего уголка Европы…

– Слава Господу… – пробормотал он, имея в виду Божьего посланца – старого моряка Петера Палфейна, так успешно изображающего простодушного бродягу, торговца диковинным зверьем. Потом он задумался – нужно ли проявлять милосердие к убийце? И, наконец, решил, что важнее допросить Аррибо, пока тот не помер, а милосердие приберечь для более достойных особ.

Герцог вошел в комнату, где врачевали Аррибо.

– Я должен задать ему вопросы, пока он жив.

– Как угодно вашему высочеству, – пробормотал лекарь. – Но он очень слаб.

– Ничего, вопросы будут простые. Послушай, Арне Аррибо… Ты меня слышишь?

Губы повара шевельнулись – это можно было принять за «да».

– Тебя прислал король Карл? Молчишь? А ведь больше некому желать мне смерти – только шведский король хотел бы от меня избавиться, потому что я в мае, когда русский царь объявил войну Швеции, отказался от обязательств, которые пришлось дать Магнусу Делагарди. Я отправил к русскому царю моего Юргена Фиркса просить о защите Курляндии. А что мне еще оставалось? Еще покойник Густав-Адольф хотел уничтожить Курляндию, мою Курляндию…

Я уверен, что король Карл уже заготовил кандидата, который будет тихо сидеть в митавском замке и не станет ему противоречить. Но он отречется от тебя – он не станет спасать убийцу. Подумай и назови своих помощников – кто-то же передает тебе письма твоего хозяина, с кем-то же ты отправляешь свои донесения.

– Я не убийца… – еле выговорил Аррибо.

– Двойной убийца. Во-первых, Никласс Пермеке, который мог испортить твою игру. Во-вторых, лоцман Андерс Ведель, который мог признаться, что ты ему заплатил, чтобы он выдал тебя за своего родственника, датчанина.

– Нет…

– Есть свидетель убийства Пермеке. А в груди Веделя торчал твой золингенский нож. Мои люди расспрашивали поваров, стражу, замкового оружейника. Такие ножи были только у тебя.

– Нет… Веделя – не я…

– Нашел же ты время врать. Подумай и пойми, что единственная возможность как-то облегчить свое положение – выдать сообщников. Покушение на жизнь герцога – это смертная казнь, Аррибо… или кто ты там на самом деле…

Поскольку все, что герцог хотел сказать Аррибо, было сказано, он вышел из комнаты и направился в покои супруги. Герцогиня Луиза-Шарлотта еще не ложилась.

– Как там наш безумный граф? – спросил герцог.

– Он уснул.

– Давай ляжем и мы, мое сердечко.

– Ты говорил с поваром Аррибо? Что ты узнал?

Герцог обнял и поцеловал жену.

– Всего лишь политика. Я знаю, тебе интересна политика, но ничего нового я от Аррибо не услышал.

О флаконе с настойкой аконита он решил умолчать. Супруга была под влиянием брата, курфюрста Бранденбургского, курфюрст настаивал на тесном союзе Курляндии и Швеции, и историю с отравой следовало приберечь для подходящего случая – незачем курфюрсту узнавать такие вещи слишком рано.

– Мне сказали, что эта девица вела себя в твоем кабинете безобразно. Нужно отправить ее и прочих плясунов обратно в Антверпен – и первым же флейтом.

– Да, такие плясуны нам в Курляндии не надобны. Хотя, конечно, у нас должно быть все то, что в прочих европейских столицах.

– И разврат?

– Нет, мы постараемся обойтись без разврата, – пошутил герцог. И, предложив супруге руку, пошел вместе с ней в ее покои.

По дороге он думал о бегинке, сестре Анриэтте. И решил для себя, что больше таких авантюр он себе не позволит, – слишком сложный узелок завязался. Нужно было еще убедиться, что бегинок благополучно выпроводили из замка. И он убедился – когда герцогиня уснула, он встал с супружеского ложа, пошел к себе и выслушал донесение.

Вставала герцогская чета рано – Луиза-Шарлотта, как хорошая мать, спешила в детские комнаты, а Якоб, как хороший хозяин, спешил в кабинет и оттуда, наскоро позавтракав, – в очередную поездку. Хотя Курляндия невелика, но если выехать, когда солнце уже высоко, можешь до ночи не попасть в нужное место. Свита была приучена к тому же.

Но на сей раз герцог не торопился. Ему в голову пришла занятная мысль – и он решил не тратить зря время.

Выслушав донесение о побеге бегинок, он распорядился искать их на Либавской дороге – в Либаве у них больше возможностей сесть хоть на какое судно. По его соображениям, бегинки были уже чуть ли не на полпути к Виндаве.

Затем он навестил раненого графа. Тому ночью удалось поспать, и хотя утром боль вернулась, он был уже довольно бодр. К тому же в замок привели Яна, и он принялся заботиться о питомце, как хорошая кормилица – о грудном дитяти.

– Вы довольны уходом, Эразмус? – спросил герцог. – Если вам чего-то недостает, скажите.

– Я доволен, ваше высочество, – тихо ответил граф.

– Эразмус, у вас все в порядке с памятью? Вы помните, как провели последние дни?

Граф испуганно посмотрел на Яна. Герцог проследил взгляд. Ян же, отойдя за спинку кресла, в которое усадили раненого, прижал палец к губам.

– Я чуть позже загляну к вам, – пообещал герцог и вышел, сделав знак Яну.

Он отвел старого слугу в свой кабинет и потребовал правды. Правда была печальная.

– Нельзя было давать ему эти книги, – сказал наконец Ян. – Будь моя воля – я бы их сжег…

– Есть ли у графа близкая родня?

– Есть дядюшка в Генте, ваше высочество. Граф ван Тенгберген – единственный наследник.

– Богатый дядюшка?

– Да, ваше высочество. И в годах…

– Понятно. Ступай.

Герцог просмотрел почту, выслушал донесение о состоянии Арне Аррибо, дал задания своим секретарям и вернулся в покои Луизы-Шарлотты.

– Мое сердечко, вели привести девицу Пермеке в комнату графа ван Тенгбергена. Я чувствую себя Александром Македонским…

– Мой бог! – прошептала герцогиня. Она знала о помешательстве графа и испугалась, что эта хворь заразна.

– Я всего-навсего хочу разрубить гордиев узел.

Пять минут спустя Дюллегрит уже стояла возле кресла графа и с тревогой смотрела на точеное лицо. Но граф глядел на свои колени. Время от времени он касался рукой поясницы, шарил пальцами, не находил фальдрикера и вздыхал.

Герцогиня и стоявшие рядом с ней дамы глядели на графа с искренним сочувствием – да и как не пожалеть красавчика…

– Не бойся, – сказал плясунье герцог. – И отвечай честно, потому что я знаю правду. За ложь накажу. Значит, этот господин совратил тебя?

– Да, ваше высочество, – тихо ответила Дюллегрит. – Но я сама…

– Господин ван Тенгберген, это правда?

Граф сидел, повесив голову и поминутно вздыхая. Он молча покивал, но говорить не желал. Даже трудно было догадаться, понял ли он смысл вопроса.

– Бедное дитя, – сказала Луиза-Шарлотта; она, имея свое мнение о девицах, не умеющих сохранить девственность, решила подыграть супругу, хотя и не разумела, к чему он клонит. – Так всегда бывает, если за девушкой не смотрит мать. Почему мать отпустила тебя с братом в Курляндию? Почему не поехала с вами?

– Брат обещал, что сам будет за мной смотреть. И… и он хотел здесь выдать меня замуж, как только мне исполнится шестнадцать…

– За кого? – спросил герцог.

– За Йооса Рейсинга… он тоже танцует… в нашей труппе, ваше высочество… мы вместе исполняли рыбацкую пляску и разучивали пастораль…

– Я помню его. Ты бедная дурочка, Маргарита Пермеке, – сурово, но с некоторым состраданием произнес герцог. – Тебе нужно было хранить верность жениху своего круга, а не заглядываться на аристократа. Этот господин граф – он твой первый любовник? С Рейсингом у тебя ничего не было?

– Нет, ваше высочество! – пылко воскликнула Дюллегрит. Она не понимала, как можно помнить о Йоосе, когда рядом – граф ван Тенгберген.

– Девочка попала в беду, мое сердечко, – герцог ласково прикоснулся к руке своей суровой супруги. – Спроси у своих дам, только пусть ответят честно: есть ли хоть одна, кто отказалась бы стать графиней ван Тенгберген? Они все на него поглядывали, только ни у одной не хватило смелости…

Луиза-Шарлотта вдруг улыбнулась.

Трудно найти женщину, которая при мысли о свадьбе и подвенечных нарядах не улыбнется.

– Это отличная мысль, милый муж, – сказала она. – Неженатый граф может натворить немало бед, совратить других девиц, особенно знатных, – им будет казаться, что он готов на них жениться. У нас при дворе есть девицы, достойные графского титула. Я могу прямо сейчас назвать их.

– Да, граф может много натворить, но сам своего греха даже не поймет. Впрочем, это не оправдание ему, мое сердечко, – герцог усмехнулся, но это была нехорошая усмешка, ехидство пополам с оскалом хищника. – Пусть все, кто вздумает найти себе местечко при нашем дворе, знают – разврата тут не было, нет и не будет. Всякая любовь или увенчается честным браком, или будет изгнана. Все это слышали?

Изображать глухого никто не осмелился.

– Мое сердечко, забери к себе невесту и сделай все, что нужно, чтобы через два часа мы все встретились в нашем любимом Божьем храме, – указав на Дюллегрит, велел супруге герцог, и она согласно кивнула. – Пусть на кухне быстро приготовят угощение, пусть накроют столы – тут ты отдашь все распоряжения, я в это не вмешиваюсь. Никакой роскоши не нужно. Господа, кто из вас одолжит графу нарядное платье? Новое шить некогда.

– Пойдем, дамы, – приказала герцогиня и, не оборачиваясь, пошла в свои покои. Дамы, изумленные решением герцога, перешептываясь, поспешили следом.

– А ты что стоишь, глупая, как будто увидела привидение? – шепнула Дюллегрит пожилая гофмейстерина. – Беги, целуй руки ее высочеству.

Но Дюллегрит, не отрываясь, смотрела на графа.

Граф ван Тенгберген сидел неподвижно, смотрел перед собой остановившимся взглядом. Казалось, он не понимал, что происходит. Дюллегрит стало страшно – таким она своего суженого еще не видела. Она подбежала к графу и схватила его за руку. Он посмотрел на невесту и слабо улыбнулся.

– Бесенок, – сказал он. – Господи, кто я? Где я? Зачем все это?

– Что с вами, Эразмус? – спросил герцог Якоб.

– Что со мной? Я не знаю… Меня потеряли. Это не я, – ответил граф. – Я – не здесь! Вот это – не я!

Герцог был сообразителен.

– Не думал я, что все так плохо. Лекаря сюда, немедленно, – распорядился он. – И священников позвать, кого найдут. Пусть разберутся – он играет комедию или действительно лишился рассудка.

– Ваше высочество, если граф лишился рассудка, свадьба отменяется, – сказала гофмейстерина. Она подошла, чтобы взять Дюллегрит за руку и увести.

– Нет, сударыня. Я не могу допустить, чтобы девушка, которая приехала сюда девственной, просила моего покровительства и стала жертвой соблазнителя, осталась незамужней.

– Пожалейте девушку, ваше высочество. Пусть она грешница и развратница, но приковать ее на всю жизнь к безумцу – что может быть хуже?

– Это довольно богатый безумец, сударыня. А у нее нет приданого. Так что не надо мне перечить. Кто нагрешил – тот и искупит грех. По крайней мере, мы повенчаем его с той, которая его любит и будет о нем заботиться. А не с той, которой нужны лишь его деньги и титул. Может быть, рассудок к нему еще вернется.

Дюллегрит, видя, что гофмейстерина занята разговором, опустилась на колени возле кресла, в котором сидел раненый граф.

– Это я, Грит Пермеке, – тихо сказала она, глядя снизу вверх в прекрасные голубые глаза графа, ангельские голубые глаза с бесовским раскосым разрезом. – Тебе очень больно?

– Больно, – печально согласился он. – Но я не знаю, тот, кому больно, – это я?

– Идем со мной, – приказала гофмейстерина. – Тебя оденут и причешут. А господином графом займутся лекари и пасторы. Ваше высочество! Нужно отправить отсюда плясунов – нехорошо, чтобы у госпожи графини ван Тенгберген были в Гольдингене такие сомнительные знакомства.

– Да, верно, я сейчас распоряжусь.

По дороге в кабинет герцог заглянул к Аррибо. Тот был совсем плох.

– Унести отсюда, – велел герцог. – Вреда от него уже не предвидится, но и пользы – тоже. Арне Аррибо, к тебе прислать священника? Ты кто – католик, лютеранин, кальвинист?

– Я… я не убивал… Веделя… – ответил Аррибо.

В кабинете секретарь показал письма из герцогских имений. Управляющие спрашивали, сколько зерна и муки они могут продать. Провиант, как и положено в военное время, вырос в цене, и герцог благоразумно снабжал и поляков, и шведов; рассчитывал, что в самом скором будущем будет снабжать и московитов.

Он продиктовал ответы на письма, потом принял австрийского посланника Франца фон Лизолу – австриец что-то сказал герцогине Луизе-Шарлотте, и она обиделась, нужно было разобраться с этим дипломатическим недоразумением. Потом вошел Алоиз с бумажным листом в руке, за ним – начальник караула, в кирасе и блестящем шлеме, как полагается.

– Пора идти в церковь? – спросил герцог.

– Ваше высочество, бегинки…

– Их поймали?

– Господин фон дер Рекке записку прислал. Его рыбаки нашли лодку, в лодке три мертвых тела.

– Ту самую лодку?

– Да, ваше высочество, старого Матиса сразу узнали.

Герцог треснул кулаком по столу.

– Коменданта ко мне! Послать туда отряд! Достать девок хоть из-под земли! Каждый час мне докладывать! Это хитрые ведьмы! Искать по всему герцогству! А когда найдут…

Он задумался.

– Когда найдут – хорошо было бы их пристрелить при попытке к бегству.

Глава двадцать третья

К реке вышли незадолго до рассвета. Двина разделяла Курляндию и Шведскую Ливонию, так что погоня герцога на том берегу была уже не страшна; с другой стороны, московитам, даже переряженным, опасно было встречаться со шведами, тем более – они не знали, как ведутся военные действия и где чьи войска.

– А что я говорил? – обрадовался Петруха. – Если все на восток да на восток идти – как раз на нее и наткнешься.

– А теперь еще скажи, как к нашим выходить, – с некоторым ехидством предложил Ивашка.

– Вверх по течению, дурак.

Петруха был очень недоволен – сколько ж можно мыкаться по лесам, да еще впроголодь, да еще продвигаясь наугад, да еще опасаясь каждого шороха, да еще в обществе двух иноземок? Кинувшись вдогонку за ополоумевшим Ивашкой, он полагал вернуть товарища после не слишком долгой и совершенно бесполезной скачки вдоль Виндавы. Найти двух беглянок в подступивших к реке лесах – все равно что иголку в стоге сена. И надо ж такому случиться – видно, горяча была Ивашкина молитва, если бегинок обнаружили чуть ли не посреди дороги. И вдали уже стучали подковы гольдингенских стражников. Другого пути не оставалось – только увозить женщин лесными тропами.

Тогда-то Петруха и сказал:

– Карты мы не имеем, только солнышко на небе. Где восток – догадаемся. Стало быть, туда.

Ночью, когда можно безопасно проезжать по дорогам, Петруха глядел на небо и растолковывал Ивашке: вот-де небесный Сохатый, его хвост кажет на восток…

Большая беда была с пропитанием. Ивашка, городской житель, грибы видел только в похлебках да в пирогах, Петруха здешних грибов не знал, Дениза и Анриэтта очень удивлялись тому, какие странные произведения натуры используют в пищу московиты. А грибы, как на грех, прямо сами из лесу к тропам выбегали – бери, режь, зажаривай на прутиках над костром! Но было страшновато – кто их разберет, не ядовитые ли.

К счастью, имелась денежная казна – польские шеляги, несколько полуталеров. Кое-как договаривались с крестьянами, знавшими только свой родной язык, брали у них черный ржаной хлеб (за такой хлеб в Москве пекарей бы крепко отлупили), клецки из отварного гороха, селедку, как-то посчастливилось купить творог. Городки и усадьбы, где можно было добыть чего повкуснее, объезжали за три версты.

О реке Двине знали только то, что неподалеку от устья стоит Рига, а неподалеку от русской границы – Динабург; последние сведения, пришедшие в Гольдинген, были такие – наши взяли Динабург и движутся к Кокенгаузену, стоящему на этой же реке. Про Кокенгаузен слышали, что стоит-де при слиянии Двины и речушки Персе замок на высоком холме, бог весть когда строенный, но лет тридцать назад хорошо починенный. При замке – городишко, в замке, разумеется, шведский гарнизон.

– Стало быть, если минуем этот Кокенгаузен, то уже наши близко, – сказал Ивашка. – Жаль, на тот берег не перебраться.

Двина в этом месте была шириной сажен в полтораста, вдвоем с бахматами мужчины еще могли переправиться, держась за седла коней, но с женщинами эта затея выглядела как-то сомнительно. Хватило уже и ночной переправы через Курляндскую Аа – когда чудом увернулись от погони…

Петруха спорить не стал. У него была забота поважнее: решить, ехать ли поверху или вдоль береговой полосы влажного песка. Река текла словно в ущелье из доломитовых утесов, из которых кое-где струились родники. Поверху – легче, но если на берег выскочит погоня, да еще на свежих конях, то пиши пропало. А понизу, впритирку к утесам, – сверху всадники могут не заметить, но выдадут рыбаки. Петруха отлично видел их лодки, идущие домой после ночного лова.

Дениза и Анриэтта молчали – обе смертельно устали. Анриэтта маялась с коленом – сперва сырое подземелье, а потом сон на холодной земле, видать, вызвали воспаление. Дениза стерла ноги мужскими сапогами – как ни обматывай онучами, а ходить все равно неловко. Но обе даже друг дружке не жаловались – какой смысл?

– Ничего, доставим вас к господину Шумилову, он все устроит, – говорил Ивашка. – Он даром что молчун, а когда нужно – самому государю все прямо говорит!

Где Шумилов и соколиный обоз – Ивашка, разумеется, не знал. Если жив князь Тюфякин – то обоз еле ползет. Если во благовременье помер – может статься, Шумилов, встретившись с князем Мышецким, уже добрался до русского войска.

– Сколько можно, пойдем поверху, – решил Петруха. – Сверху, опять же, лучше вдаль видно – сразу наших углядим. Им-то хорошо, ноги бить не надо – река помогает. Если есть река – все, что можно, повезут на лодках и на стругах, весь военный припас и стрельцов. Вниз по течению и трудиться не надо – вода сама дотащит.

– Так ли уж быстро пойдут? – спросил Ивашка.

– Вперед пустят ертаульные струги – они легкие, быстрые, все разведают. Следом пойдут большие чердачные струги – у них в чердаках жить можно не хуже, чем в терему, – усмехнулся Петруха. – Ну, с Богом, пошли…

Женщины ехали на бахматах, которых мужчины вели в поводу. Бахматов берегли, старались не обременять – и так они, бедные, кормились впроголодь, который день не видели овса.

Вдруг Ивашка насторожился.

– Что там за шум? – спросил он.

– Вода на порогах шумит, – ответил Петруха. – Может, найдется подходящий порог, чтобы уйти на тот берег. За лето речка, поди, хоть малость обмелела.

– Нас с порога течение утащит, – возразил Ивашка.

– Гляди ты, какой знаток выискался!

Они посмотрели друг дружке в глаза – очень нехорошо посмотрели. Но было не до споров – и оба это знали. Первым смирился Ивашка – опустил взгляд.

– Ищем место для спуска, – решил Петруха. – Тут его еще поди найди…

На самый берег спустились с немалым трудом, зато было кое-что отрадное – вдали показались белые башни Кокенгаузена, стоявшего на высоком холме при слиянии двух рек. Замок был невелик и расположился на самом острие клина, образованного реками. Часовые на завершающем это острие небольшом бастионе вскоре заметили, что по левому берегу передвигаются странные люди, но стрелять не стали – четыре человека не угроза для укрепленного замка, в котором сидит немалый шведский гарнизон, да и берег курляндский, пусть с ними герцог Якоб Келлер разбирается.

– Так это Кокенгаузен, что ли? – спросил Петруха.

– Черт его разберет, – ответил Ивашка.

Пороги доверия не внушали. За белостенным замком река резко сворачивала на юго-восток.

– Привал бы сделать, – сказал Ивашка. – Меня уж ноги носить не хотят.

Его поражало молчаливое терпение женщин.

– Да и коней напоить, – согласился Петруха. Не так часто случалось у них согласие, но оба слишком устали для настоящей ссоры.

Дениза и Анриэтта спешились.

– Ты можешь хоть как-то идти? – спросила Дениза подругу.

– Могу, но плохо.

Дениза посмотрела на мелкие волны, набегавшие на серый песок.

– Босиком я бы смогла идти. И ты тоже. Давай разуемся. Заодно и вымоем ноги.

– Что вы затеяли? – спросил по-голландски Ивашка.

– Мы пойдем вперед. Надо же дать лошадям отдых. Вы нас догоните.

Подруги, разувшись, пошли по мелководью, Анриэтта прихрамывала и опиралась на плечо Денизы.

– Вот ведь норовистые бабы, – с одобрением молвил Петруха.

– Если мы их приведем к Шумилову, будет хорошая награда, – буркнул Ивашка. – Бабы, сам знаешь, не простые.

Он не хотел ничего объяснять Петрухе, да тот и не домогался.

Напоив бахматов, они присели на камнях – позволили себе небольшой отдых. К шуму порогов они уже притерпелись, беседовать не хотелось – просто сидели и смотрели на текущую воду. Видимо, потому и услышали наверху перекличку – какие-то люди ехали лесом и довольно громко переговаривались. Лес в этом месте был такой, что без лишней нужды туда не забредали.

– Не по нашу ли душу? – спросил Петруха. – Вроде ищут кого-то.

– По нашу, – кивнул Ивашка. – Нужно уходить, держась утесов. Может, сверху не разглядят.

– Бабы! Будь они неладны!

– Нишкни!

Как раз Анриэтту и Денизу, идущих мелководьем, сверху было бы отлично видно.

Ивашка вскочил, Петруха остался сидеть. Ивашка уставился на него – и представил, что бы могло твориться в Петрухиной голове. Погоня не нуждалась в московитах – наоборот, поскольку герцог Якоб вроде собрался идти под руку русского царя, московитов бы изругали и отпустили восвояси, даже ни разу не дав по морде. Погоне нужны были бегинки. Если не двигаться сейчас с места – конные проедут вперед, обнаружат женщин и сообразят, как их взять в плен.

Спорить с Петрухой было недосуг. Ивашка взял повод своего бахмата и быстро повел его вверх по течению, догонять Денизу с Анриэттой. Петруха остался сидеть в большой задумчивости.

Подруги шли неторопливо. Ивашка нагнал их, когда они едва одолели версту, и позвал сапсаньим криком «пьяк-пьяк-пьяк». Сапсаны здесь не водились, но и окликать по-человечьи он не мог. Дениза обернулась, он молча поманил рукой. Но подойти под защиту утесов им было мудрено – слишком острые и мелкие камни усыпали песок.

– Обувайтесь, – приказал Ивашка, когда они наконец пробрались к нему. – Идите, как улитка по стенке ползет. Наверху – погоня. Тихо…

И дальше подруги шли впереди, он – следом, с бахматом в поводу.

Дениза обернулась.

– Ничего не получилось, – сказала она. – Возвращайтесь назад. Хоть вы спасетесь.

Она отлично понимала, что живые они с Анриэттой никому не нужны. И если погоня не отстает – значит, найдена лодка с тремя покойниками и герцог жаждет возмездия. Поди докажи, кто их упокоил…

– Дура… – по-русски буркнул Ивашка.

Каждый шаг приближал их к русскому войску – но поди угадай, где оно, это войско. Может, верст за тридцать, устроило дневку возле городка Крейцбург и набирается сил перед штурмом Кокенгаузена.

Они шли молча, пока не напоролись на препятствие. В реку вдавался не утес, а целый известняковый утесище, имевший такое же подножие, на которое еще поди вскарабкайся. А вскарабкаешься – вымокнешь до нитки, потому что по всей этой десятисаженной стенке выходы родников, и вода струится вниз сплошным потоком.

– Черт бы тебя побрал, – сказал утесу Ивашка. – Сударыни, я первый пойду, найду дорожку впритирку к стене. Потом вернусь, втащу вас сюда.

Он отдал Денизе поводья бахмата и полез на подножие утеса. Тут же он осознал мудрость пословицы «Русский человек задним умом крепок»: нужно было снять с себя все, остаться в одних портах, и уж, во всяком случае, не лезть под струи в суконном колете. Жмурясь и выискивая ногами ступеньки, Ивашка поднимался все выше – и набрел на сухой пятачок. Оттуда был виден участок реки версты в две, до следующего поворота. И вдруг из-за того поворота показался остроносый струг! Ивашка даже не понял сперва, что это за низко сидящее суденышко с прямым парусом; потом, увидев второй и третий паруса, сообразил.

– Господи Иисусе… – прошептал он и перекрестился.

Тут-то и грянул сверху первый выстрел.

Погоня как-то углядела беглецов. Поскольку никаких криков и требований сдаваться сверху не прозвучало, намерения посланных герцогом людей были ясны.

– Сюда, сюда! – крикнул женщинам Ивашка и, повернув назад, пополз по утесу к подножию – чтобы втянуть туда сперва Анриэтту, потом Денизу.

Все трое вжались в складки покрывавшего известняк волнистого туфа, по которым струилась вода.

Ивашка втолкнул Денизу в щель – глубиной в пол-аршина, заслонил собой. Топчась на мокром камне, он поскользнулся и едва не съехал вниз – прямо под пули. Дениза успела удержать его и не выпускала из объятия. Ивашка стоял к ней спиной, летящая сверху вода заливала глаза. Он запрокинул голову, поймал губами прерывистую струю – коли помирать, так хоть не от жажды. Вода была изумительного вкуса. Рядом щелкнула по камню пуля – кто-то умудрился, немного спустившись, выстрелить сбоку.

Погоня искала удобный спуск к реке. И поиски не должны были затянуться.

– Ну хоть Петруха уцелеет… – пробормотал Ивашка.

А Петруха в это время бежал по лесу, хоронясь за стволами деревьев. Бахмата он оставил внизу, а сам полез наверх – в разведку. Придумал он это, глядя в спину уходящему Ивашке. Приходилось ему дома бывать во всяких переделках, и он надеялся, что на месте, разобравшись, что к чему, примет разумное решение.

Выстрелы его не слишком удивили – он сообразил, что всадники собрались на краю одного из утесов и пытаются достать пулями укрывшихся внизу Ивашку и женщин. Нужно было хотя бы узнать количество врагов.

Вдруг лесная тропа пошла вверх, все выше, выше, и вывела Петруху на край самого высокого утеса, из которого струились родники.

Оттуда он, как и Ивашка, увидел идущие по реке струги. Они были далековато, да и стрельба во владениях герцога их не касалась – может, герцогские лесничие кого-то гоняют. И потому Петруха принял единственно возможное решение. Он понесся, что было мочи, лесом и только чудом не расшибся, споткнувшись о торчащие из земли корни.

Когда он вторично выскочил на самый край, стрельба продолжалась – но и струги были уже совсем близко.

Петруха, размахивая руками, поскакал по уступам вниз. Сорвав с себя колет и рубаху, он сел наземь и, ругаясь, стянул сапоги. А потом, забежав в воду по колено, плюхнулся на живот и нырнул, уходя в глубину. Вынырнул он саженях в восьми от берега, набрал воздуху – и опять скрылся под водой. Таким образом он подплыл довольно близко к головному стругу, а там уж заорал, что было мочи:

– Братцы! Православные! Выручай, Христа ради!

Струговщики не ожидали услышать такое и даже немного растерялись. Но кто-то из стрелецких десятников, а на судне плыло два десятка стрельцов, прикрикнул:

– Дурачье, бросайте ему конец!

Мокрого Петруху втянули на борт.

– Ты кто таков? – строго спросили его.

– Братцы, про то один лишь воевода Ордин-Нащокин ведает, – отважно соврал Петруха. – Да еще Посольский приказ. Там наши люди погибают! Кто тут у вас начальный? Пусть прикажет их у врага отнять!

– Так там по нашим стреляли? – спросил стрелецкий десятник.

– А то по кому же?! Ты тут за главного? Вели гребцам порезвее веслами махать! Коли наших пристрелят – тебе перед воеводой ответ держать!

– Ну-ка, изготовьтесь к бою, молодцы, – приказал десятник. – Акинфиев, запаливай жгут. Забирай правее, ребята, пищали на версту не бьют…

Горящий жгут пошел по рукам, от стрельца к стрельцу, чтобы все могли зажечь фитили пищалей.

– Акинфиев, Абрамов, Лодыгин – палите поверх голов, для вразумления. Отступят – хорошо, нет – еще пугнем.

– Мне к Посольского приказа подьячему Шумилову! – стал требовать Петруха. – Без проволочки! Я с донесением!

– Все эти приказные и воеводы берегом идут, – ответили ему.

Залп с головного струга не достал, но сильно удивил герцогскую погоню, всадники отступили в лес – черт ли их, московитов, разберет, каких от них подарков ждать.

Плоскодонные ертаульные струги тем и хороши, что могут подойти близко к берегу. С головным стругом поравнялся другой, поменьше и более верткий, Петруха перескочил с борта на борт, кричал, грозил царским гневом, и, когда поравнялись с высоченным утесом, струг резко принял влево.

Прикрываемые пищальным огнем, с утеса спустились на подножие и затем в воду Ивашка, Дениза и Анриэтта. Их втащили на струг, и он опять вышел на стрежень, заняв место в строю.

– Батюшки, сколько ж вас тут? – спросил изумленный Ивашка.

– Чуть не полторы тыщи лодок и стругов, – с гордостью сказали струговщики.

– Так что, с воды будете Кокенгаузен брать?

– А что ж? Прикажут – и с воды.

– Высоко ж стоит.

– Это ты пушкарям скажи, это их забота.

Шумилов ехал вместе с начальными людьми и с самим воеводой Афанасием Лаврентьевичем Ординым-Нащокиным по правому берегу. Он держался позади, а рядом с воеводой был князь Мышецкий. Он, встретившись с государем и представив ему датского посла, а также доложив о своих переговорах в Дании и Бранденбурге, получил повеление возвращаться обратно в Копенгаген. Князь и его свита ехали с войском, пока не будет удобной дороги на Митаву, чтобы в Митаве решить, Виндавский или же Либавский порт предпочесть. Туда же вместе с ним должен был отправиться Афанасий Лаврентьевич – по крайней мере, так он полагал, все должно было решиться в царском шатре, а государь Алексей Михайлович от нетерпения умчался вперед, чтобы самолично начать осаду замка.

К Шумилову с разговорами не приставали – он все, что мог, доложил о смерти князя Тюфякина и держался в стороне от молодых и чиновных князей и княжичей, думал о своем. А «свое» это было – намеки верных людей, что-де хватит Шумилову сидеть в Посольском приказе, государь после курляндского путешествия непременно велит ему быть в Приказе тайных дел, который все больше власти в Кремле забирает. Аргамак подьячего был немолод, смирен, позволял унестись мечтами туда, где нет войск и не гомонят стрельцы, затевая на ходу вольные беседы.

К нему подъехал парнишка-посыльный.

– Твоя милость Шумилов из Посольского приказа будет? – спросил, кланяясь, парнишка.

– Кому до меня нужда?

– Там из речки четверых выловили. Один божится, что он Посольского приказа толмач Ивашка Макаров, другой, опять же, не приказный, а твердит, что твоя милость его посылала, он Петруха Васильев.

– Это двое. Кто другие два?

– Баб они где-то себе добыли, – презрительно сказал посыльный.

– Где они с бабами?

– На стругах плывут.

– Веди, показывай.

* * *

В ожидании встречи с Шумиловым Ивашка и Петруха выспрашивали о взятии Динабурга, который в тот же день велено было звать Борисоглебском. Осада длилась около двух недель, хотя гарнизон был невелик. Кокенгаузен и гарнизон имел поболее, и укрепления – получше, и расположен более удобно, чтобы выдержать осаду.

– А на приступ пошли, как вторые петухи пропели, – рассказывали стрельцы, – а как третьим петухам петь, так и в город вошли. А как в город вошли, так на верхний замок нас повели, а там сеча была яростная! А потом государь велел в городе православную церковь ставить, сразу же, без заминки!

– Не вам ли, молодцы, с берега машут? – спросил Ивашку с Петрухой струговщик.

И началась суматоха – нужно было ссадить со струга Анриэтту с Денизой, нужно было найти лекарей, чтобы отдать им Анриэтту с ее коленом, а многие лекаря остались в Борисоглебске – две с половиной сотни раненых с собой не потащишь. Врачеватели были далеко, в обозе, Анриэтту повезли туда, Петруха отправился следом – искать себе хоть какую сухую одежонку и обувку, мокрый Ивашка остался с Шумиловым.

Он первым делом покаялся – бахматы остались на том берегу, иначе никак не получалось. Он даже тыкал пальцем вдаль, показывая, где они стоят.

– Сейчас передовой полк уйдет к Кокенгаузену, приступать к осаде, вы при мне будете… Где вторая монашка?

Шумилов подразумевал Денизу.

– Она с той осталась, помогать врачевать.

– Будь при мне. Я о вас с Петрухой воеводе доложу.

Афанасий Лаврентьевич принял их поздно вечером в своем шатре. Ивашке доводилось с ним встречаться, а вот Петруха видел воеводу впервые и удивился – седоватый и чернобровый, имеющий нос с заметной горбинкой и темные живые глаза, воевода менее всего был похож на раскормленного и высокомерного боярина.

Ордин-Нащокин, в одном полосатом зипуне и простых портах, расхаживал взад-вперед, диктуя важное письмо сыну Воину. Сына, двадцатилетнего молодца, в Посольском приказе знали – он помогал отцу в переписке, отменно знал немецкий, польский и латинский языки, воспитывался на европейский лад.

– Заходи, Арсений Петрович, – пригласил он. – И вы заходите. Много о чем вас надобно расспросить. Только послание докончу. Хочу, чтобы из Казани прислали мастеров добрых – там наловчились строить речные суда для военного дела, а они нам скоро понадобятся. И в Астрахани с Делового двора мастеров потребую – там уже крупные суда строят, чтобы ходить по Каспийскому морю.

– Курляндский герцог даст суда, – сказал Шумилов.

– Нельзя во всем от него зависеть и на него полагаться. Ну, сын, давай мне грамоту на подпись. А вы, молодцы, приготовьтесь – спрашивать буду о многом. Вы, как-никак, лазутчики…

– Я могу только про суда, про флейты, про галиоты, на какой лад их строят, как оснащены, и что у курляндских судов люков для пушек нет, коли что – стреляют из мушкетов через фальшборт, – сразу доложил Петруха.

– Про суда ты напишешь внятно и вразумительно, и тебе поможет человек, которого Арсений Петрович на государеву службу взял. Да ты его знаешь – это Петер Палфейн. Он вместе с войском идет, и я полагаю его в больших делах использовать. Человек бывалый, толковый…

Ивашка с Петрухой переглянулись.

Им бы следовало хоть парой слов перемолвиться – но взгляда хватило.

– Коли будет на то твоей милости воля – я бы прямо сейчас с ним встретился и за ночь все, что надобно, писцу наговорил, – сказал, поклонившись, Петруха. – Палфейн и точно моряк бывалый.

Ивашка потихоньку отступил к выходу из шатра – а там давай бог ноги!

Он понесся по лагерю, всех спрашивая, где обоз, а в обозе – где телеги лекарей.

Денизу он обнаружил у костра – она втирала мазь в колено Анриэтты. Обе были в длинных мужских рубахах. Двое лекарей сидели, отвернувшись, чтобы не видеть голой ноги. Сейчас еще можно было соблюдать правила вежества.

– Там, в палатке у воеводы, Палфейн!

Дениза вскочила, сорвала с телеги еще не высохший кармазинный кафтан.

– Отведите меня туда!

– Погодите! – удержал ее Ивашка. – Не с пустыми же руками идти… Гостинец потребен.

Гостинцем он разжился – и вскоре они с Денизой стояли возле шатра Ордина-Нащокина, и Ивашка злобным шепотом пререкался со сторожевыми стрельцами.

Услышав шум, выглянул Шумилов.

– Опять ты? Опять склоки затеваешь?

– Арсений Петрович, Палфейн – там?

– Там, с воеводой о флотских делах толкует. Пошел вон, не до тебя…

Ивашка, может, и послушался бы начальственного окрика, но не при Денизе. Отпихнув Шумилова, он ворвался в шатер, Дениза вбежала следом.

– Чего тебе, молодец? – спросил удивленный Афанасий Лаврентьевич.

Ивашка прицелился в Палфейна – и тут же на плечах у моряка повис Петруха, захватив его согнутой рукой за горло.

– Господин Ордин-Нащокин, этот человек – лазутчик и убийца! – по-немецки, еле осилив русское прозвание, сказала Дениза. – Он нанялся на русскую службу, чтобы выведывать и разнюхивать!

– Такое обвинение нужно доказать, – ответил Афанасий Лаврентьевич.

– Я докажу! Но сперва я скажу, кто я сама. Меня и мою названую сестру завербовал кардинал Мазарини, мы во всей Европе выполняли его задания. Мы должны были стать посредницами при тайных переговорах кардинала с курляндским герцогом. Напишите письмо герцогу Якобу, сообщите ему, что этот человек, Палфейн, угрозами вынудил нас отдать ему письмо кардинала. Это письмо и другие бумаги он приказал увезти из Курляндии. Я могу дать приметы человека, который прибыл с ними в Виндавский порт.

– Так вы, пожалуй, знаете, куда отвезены бумаги. В Швецию? – спросил Ордин-Нащокин.

– Нет, сударь. Шведским агентом при дворе герцога был другой человек. А этот… Палфейн, вас ведь прислал курфюрст Бранденбургский? Чтобы вы следили за герцогом и доносили о настроениях при дворе? Чтобы вы охраняли герцога от других агентов? А потом, когда вам случайно представилась возможность пойти на службу к русскому царю, было решено, что так вы принесете своему господину больше пользы?

– Все ложь, все ложь! – закричал Палфейн. Он пытался избавиться от Петрухиной крепкой хватки, но Петруха без всякого сочувствия малость придушил его, и моряк захрипел.

– Велите его обыскать! В его матросском сундучке вы найдете много любопытного! – ответила Дениза. – Этот господин предпочитает нож, но наверняка возит с собой и яды.

– Арсений Петрович, что скажешь? – спросил воевода.

Шумилов пожал плечами.

– А что тут сказать, Афанасий Лаврентьевич? Мы, русские, простодушны и доверчивы, да только учимся быстро. Этот человек уж так старательно добивался моего доверия, что мне бы раньше насторожиться… Вперед умнее буду.

– Кликни стрельцов, вели увести Палфейна, связать и караулить, пока за ним не пришлю. А вы, сударыня… вы…

Ордин-Нащокин замолчал, не зная, как в таких случаях говорят с женщинами, да не простыми, а образованными.

– Я отвечу на все ваши вопросы, – сказала Дениза. – Потом вы прикажете позвать мою названую сестру, зададите такие же вопросы – и получите такие же ответы. Мне не сговаривались – у нас не было ни времени, ни возможности сговориться.

Стрельцы выволокли из шатра Палфейна.

– Так не станем откладывать, начнем. Сынок, ты записывай. А вы, молодцы, ступайте-ка отсюда, вас это дело более не касается. За службу вам будет награда, а сейчас не до вас.

Петруха, поклонившись, вышел первым, Ивашка задержался и услышал то, что его совсем не обрадовало.

– Ваше настоящее имя, сударыня?

– Я дочь маркиза де Кастельморо, Анна-Мария-Дениза, двоюродная племянница герцога де Ледигьера, в замужестве – леди Тревельян, мой супруг сейчас находится в Шотландии и, как служил покойному английскому королю Карлу, продолжает служить его сыну, почтившему супруга своей дружбой…

– Это невозможно проверить.

– Возможно – если при дворе русского царя есть французский или английский посланник…

Ивашка, повесив буйную голову, вышел из шатра.

Женщина, за которую он был готов жизнь отдать, не могла принадлежать ему, и это было невыносимо.

Эпилог

Кокенгаузен был крепостью сильной – сам государь в письмах сравнивал его со Смоленском, а ров – с кремлевским. Сперва гарнизону и горожанам предлагали сдаться и обещали государеву милость, они отказались. Тогда русское войско, набравшееся опыта под Динабургом, взяло Кокенгаузен штурмом. Замок и город при нем пали, шведский гарнизон был уничтожен, те из горожан, что оказали сопротивление, – также.

Ордину-Нащокину, назначенному воеводой в Кокенгаузен, предстояло вскоре ехать в Митаву, и он торопился сделать как можно больше неотложных дел. Прежде всего – переименовал новое приобретение на русский лад, дав ему название Царевич-Дмитриев. Затем озаботился – как лучше подготовить замок к зиме. Воевода был не слишком крепок здоровьем, а помещения доломитового замка оказались темными, сырыми и холодными, печи – ненадежными. При штурме в нескольких местах пробили ядрами крышу. Правда, в замке обнаружили пивоварню, хлебопекарню, хороший колодец, даже мельницу на конной тяге. Имелись также две тюрьмы под самыми крупными башнями и пороховые погреба. Место для своих покоев воевода выбрал на втором этаже, с выходом на деревянную галерею, что изнутри опоясывала двор замка. Там, на галерее, он и занимался неотложными делами, пока погода позволяла.

Шумилов находился при нем – до дальнейших распоряжений государя.

Планы у Ордина-Нащокина были огромные – сделать Царевич-Дмитриев столицей «Русской Ливонии». До той поры он решал не столь значительные вопросы, начал создавать речную флотилию, отправлял на стругах в сторону Риги пушки, предназначенные для осады, принимал местное дворянство, которое норовило вместо здоровых молодых рекрутов подсунуть пожилых и негодных, вел переговоры о поставках зерна – Лифляндию шведы считали своей житницей, так что следовало лишить их хлеба. Кроме того, ему нужно было побеспокоиться и о раненых, которых после штурма насчитали четыреста тридцать человек. Были и иные встречи – не менее важные, в том числе и с бегинками.

Уже собираясь в Митаву, уже перечитывая в сотый раз и правя черновик соглашения с герцогом, в котором из пятнадцати пунктов важнейшими были – о русско-курляндской торговле и о превращении Митавы в опорный пункт русской торговли с Западом, Ордин-Нащокин вызвал к себе Денизу и Анриэтту.

Они после бегства из Гольдингена уже пришли в себя, отмылись и отчистились, достали приличную их полу и возрасту одежду.

– Вы не передумали, сударыни? – спросил воевода. – Я могу вас отправить в Москву…

– Нет, мы не передумали, – ответила Анриэтта. – Мы готовы ехать в Ригу.

– Это – то, что мы умеем делать, – добавила Дениза. – Мы выполним ваши задания и постараемся вернуться. Мы знаем, что такое осада, – возможность войти в город и выйти из города имеется всегда.

– Но пусть нас проводят. Хотя бы до того места, где мы можем встретить настоящих беженцев, стремящихся в Ригу, и войти туда вместе с ними, – сказала Анриэтта. – Еще нам нужны вещи, по которым бы все поняли, что мы – немецкие дворянки из Богом забытого имения между Кокенгаузеном и Крейцбургом.

– Арсений Петрович, пройдись с ними по лавкам, пусть наберут, чего им нужно, – распорядился воевода. – И где тот молодец – из Архангельска, что ли?

– Я велел ему ждать во дворе.

– Махни ему, пусть поднимется.

Петруха, знавший, что его позовет воевода, околачивался в замковом дворе, Ивашка – также, но по иной причине: он хотел быть поблизости от Денизы; он видел, что она и Анриэтта из города, где их поселили в почтенном семействе, приходят в замок к Ордину-Нащокину, и надеялся на случайную встречу. Когда Шумилов махнул рукой Петрухе, Ивашка пошел следом за ним к лестнице – нетрудно сказать, что решил, будто приглашение и к нему относится.

Оба молча поднялись на галерею, так же молча поклонились в пояс Ордину-Нащокину и Шумилову. Дениза и Анриэтта, которые должны были подождать Шумилова, отошли в сторонку.

Тот недовольно посмотрел на Ивашку, но промолчал.

– Ты можешь вернуться домой, в Архангельск, – сказал воевода Петрухе. – Силком держать не стану. Поедешь с Арсением Петровичем до Москвы, потом – домой. А лучше бы тебе остаться тут, при мне. Тут – дело, тут ты себя покажешь. Сам знаешь – сколько судов задумано построить. Мне такие молодцы нужны.

Воевода довольно разбирался в людях – знал, на какую наживку может клюнуть молодец вроде Петрухи.

– Коли твоей милости угодно, так останусь, – с достоинством ответил Петруха.

– Правильно решил, – одобрил Шумилов. – Ну, стало быть, Афанасий Лаврентьевич, забирай себе Васильева, сделай милость. А тебя, Макаров, я беру с собой в Москву. Прощайтесь, склочники.

Ивашка уставился на Петруху, Петруха – на Ивашку. Сбылась мечта – им больше не придется терпеть друг дружку. Одному дорога – в Посольский приказ, в Москву, другому – на новые двинские верфи.

– Вот и славно, – сказал Петруха. – Ну, ты, стало быть… прости, коли перед тобой чем грешен…

– Да и ты прости, – отвечал Ивашка.

Понимая, что если и свидятся еще раз, то случайно, они оба покивали друг другу, да и обнялись – вдруг, неожиданно.

– Арсений Петрович, а ведь нельзя их разлучать, – сказал Ордин-Нащокин. – Грех.

– Отчего же грех? – удивился Шумилов.

– Да ты на них погляди. Не видишь, что ли? Побратимы.

– Они?!

– Да. Видно же. Оставь мне и этого, что ли. Не все же моему Воину под диктовку письма писать, я его не к этому предназначил.

– Они твою милость своими склоками изведут и в гроб загонят.

– Ничего, потерплю.

Воевода усмехнулся.

Ивашка с Петрухой не то что отпустили – оттолкнули друг дружку. Сперва свирепо уставились, глаза в глаза, а потом Петруха, улыбнувшись во весь рот, со всей дури треснул Ивашку по плечу и получил такой же короткий и сочный удар.

– Ну вот и договорились, – заметил воевода. – И первое вам дело – в ночь выехать, довезти этих двух, и не ведаю, как их теперь по-русски-то назвать… Довезти до…

Немецкая карта здешней местности лежала на дорожном аналое, придавленная тетрадями. Ордин-Нащокин вытянул ее и ткнул пальцем посередке.

– Хоть до Икскюля, что ли. Но везти задворками, в ногах у нашего войска не путаться.

Передовые полки войска шли к Риге, и шли споро.

– Как твоей милости угодно, – сказал Петруха. – Где для них коней взять?

Оставленные на левом берегу бахматы были благополучно переправлены на правый и уже отъелись.

– Я велю дать им под верх смирных коней. А вы отыщите бритву, щетину обрейте, в немецкое платье опять обрядитесь…

– Опять бритву?! – хором воскликнули Ивашка и Петруха. И Шумилов, еле сдерживая смех, чуть не взашей вытолкал их с галереи.

Приказ воеводы был выполнен – в ночь Анриэтта, Дениза и их охрана отправились к Риге.

Анриэтта уже почти не хромала – у обозных лекарей нашлась отличная ядреная мазь, такой нестерпимой вони, что хоть помирай, но способная убрать воспаление что с конского, что с человечьего колена. Одежду себе подруги выбрали такую, чтобы сойти за дворяночек средней руки. Воспользовавшись добротой воеводы, прикупили и белья – лучшего, какое нашлось в глуши. Все увязали в два узла – как полагается беженкам.

Дорога заняла более суток, и к Икскюлю они выехали на рассвете. Дорога была забита телегами, повозками, попадались и кареты – лифляндские жители бежали под защиту рижских стен.

– Вот тут нам и расставаться, – сказал, обернувшись, Петруха.

– Благодарю, – ответила Анриэтта. – Помогите сойти с коня.

Петруха понял – не хочет прыгать, бережет колено. Он, перекинув ногу через конскую холку, ловко соскочил с бахмата и снял женщину с седла.

Дениза соскользнула наземь сама. Ивашка спешился и встал перед ней, не зная, как быть с руками – они вцепились в ременный повод мертвой хваткой.

– Даже не знаю, как вас за все благодарить, – сказала ему Дениза. – Я таких людей, как вы, очень редко встречала… Мне за вашу доброту и отплатить нечем…

Она смутилась – понятно же ей было, что тут уже не доброта, а совсем иное.

Ивашке тоже было страх как неловко. Есть вещи, о которых молодцы с девками не говорят, а коли такое дело вышло – сваху посылают. Тут же ближайшая сваха – в Друе, поди, и та какая-нибудь бестолковая…

Всю дорогу заговорить о самом главном собирался – до последней минуты дотянул. А слов-то подходящих и нет! Да и страшно – она там, у себя, во Франции, вроде княгини или боярыни, а он – кто?

Однако смелым Бог владеет. Эта поговорка вовремя пришла Ивашке на ум. Страшно было – чуть не до дрожи, а промолчишь – всю жизнь себя корить станешь, честить дураком и болваном…

– Домишко у нас в Замоскворечье, – сказал он. – Домишко невелик, да свой. Матушка там хозяйничает… сад хороший, яблоки, груши, вишня – все свое… сейчас в саду хорошо… лавочка стоит под старой грушей… качели можно повесить… матушка ждет не дождется… домишко еще хороший, крепкий… матушка кур развела… весной у нас – как в раю, все белым и розовым цветом цветет…

Эта несвязная речь по-голландски прозвучала еще более несуразно. Однако иначе Ивашка не умел – не знал, как нужно, и отродясь так не говорил ни с кем.

И Дениза не знала, как тут отвечать. Опять признаваться в своем замужестве? Так мужа, можно сказать, нет – у него другая, у него дети от другой, и встреча невозможна – не гоняться же за ним по всей Шотландии, и вряд ли он обрадуется, увидев безупречно верную супругу…

Вдруг она поняла – это знак, Господь дважды райского сада не предлагает.

Войти в этот сад без любви – пожалуй, грех. Но ведь и закрыть для себя ту дорогу, что ведет к любви, – тоже, наверно, грех?

– Я вернусь, – ответила она. – Я обязательно вернусь. И вот тогда…

– Тогда, – повторил Ивашка. Нужно было бы хоть за руку Денизу взять, но руки прилипли к поводу.

– Тогда… – тихим эхом откликнулась она.

И разве нужны иные слова?

– Пора, – сказала Анриэтта. – Пора, милая.

– Пора, – сказал и Петруха. – Светает.

Ивашка долго смотрел вслед женщинам, которые влились в поток беженцев и уже с кем-то завели разговор.

Петруха похлопал его по плечу.

– Эк тебя угораздило, – сказал он.

– Сам знаю…

Петруха сел в седло и перехватил поудобнее повод Анриэттиной лошади.

– Едем. У воеводы для нас, поди, еще дел – труба нетолченая! А ты – раскис, как нюня! Размазня! Нешто ей такой слюнтяй нужен?

– Иди ты в баню!

– Вот так-то лучше!

Ивашка улыбнулся.

– Кому война, а кому мать родна, слыхал поговорку? – спросил он. – А мне – так сваха! Поехали!

Content

Дарья Плещеева
Курляндский бес

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Эпилог