Томас Монтелеоне

Встреча

Джим Холлоуэй горел.

Пылал, сжигая неистощимое топливо юности, воспламеняемое искрами воображения. Актер, писатель, иллюзионист, изобретатель — его устремления и мечты рассыпались, как звезды по полуночному небу. Во вполне взрослом возрасте пятнадцати лет он как-то сумел сохранить ощущение чуда и удивления перед миром, как это бывает в детстве, и каждое его утро начиналось с потребности сделать что-то необыкновенное — и сегодня, и завтра, и послезавтра. Что-то новое и небывалое — до того как закончится день.

Каждый день.

В школе Холлоуэя считали белой вороной, но его это не волновало. Он выделялся запоминающимися светлыми, выгоревшими на солнце волосами и очками с толстыми стеклами в роговой оправе, но по-настоящему на него обращали внимание, когда он открывал рот. В голосе Джима звучало искреннее… благоговение, когда он говорил об окружающем мире. Его любознательность простиралась от магии жизни в капле воды до загадок и тайн Марса.

Он понимал, что жизнь — нескончаемый поиск, полный открытий и приключений, если ты сам разрешишь, чтобы так было.

Совсем один в незнакомом городе, он бродил по улицам в поисках магазина не кого-нибудь, а Маэстро магии. Объявления на последних страницах «Amazing Stories» обещали чудеса иллюзии по адресу в Провиденсе, штат Род-Айленд, и из этого волшебного места Джиму прислали по почте «Тайну восточных колец». И теперь благодаря семейному путешествию у него появилась возможность, которая бывает лишь раз в жизни — самому побывать в магазине, пройтись по его затененным проходам, обнаружить его сокровища самолично.

Он совершенно не представлял, куда идти, и только январский ветер подгонял его, направляя по незнакомым улицам. Холодный воздух вонзался в него, как нож убийцы, но Джима это не волновало. На дворе стоял 1937 год, и с Джимом Холлоуэем происходило настоящее приключение!

Он поднял воротник куртки, чтобы прикрыть шею, и, повернув за угол, вышел прямо к дворцу грез — кинотеатру «Маджестик» на Вашингтон-стрит. Величественное каменное сооружение, напоминавшее храм из ушедшей эпохи. Афиша сообщала, что в нем показывают «Облик грядущего». Джим уже видел этот фильм на премьере в Лос-Анджелесе, но столкнуться с ним здесь, в продрогшем городке Новой Англии, — это было волшебно. Даже сердце забилось чаще. «Да, — с улыбкой подумал Джим, — облик грядущего очевиден — это будет что-то хорошее, чудесное, полное магии». Он промчался мимо билетной кассы, вдохновленный своим бесконечным оптимизмом.

Но все изменилось, когда он увидел сухопарого мужчину.

Худой, как щепка, тот пытался подняться на тротуар на дальнем углу, но, лишь ступив на бордюр, повалился на землю, словно сбитое ветром пугало. Все случилось так быстро, что Джим отреагировал, не задумываясь. Он бросился к человеку, неподвижно лежавшему на земле, вывернув тонкие ноги под опасным углом.

— С вами все в порядке? — спросил Джим, наклонившись и легонько притронувшись к костлявому плечу упавшего человека.

— Я… даже не знаю, можно ли так поставить вопрос.

Человек мрачно поднял глаза. Ему могло быть и тридцать, и шестьдесят — сложно сказать наверняка, лицо скрывалось в тени полей мягкой фетровой шляпы.

— Давайте я вам помогу.

Джим схватил человека за руку и осторожно потянул вверх, удивляясь полному отсутствию сопротивления. Мужчина казался таким легким и хрупким, словно у него были полые птичьи кости.

Человек медленно поднялся, замешкавшись только, чтобы поднять сверток, который выронил, когда упал.

— Я подниму.

Джим подхватил с земли сверток из плотной бумаги, обмотанной бечевкой и клейкой лентой. С одного угла бумага порвалась, из-под нее проглядывала пачка бумаги, исписанной мелким убористым почерком.

Человек уже стоял на ногах и рассеянно отряхивал брюки. Джим заметил, что, хотя он был в рубашке и галстуке, поношенное пальто явно знавало лучшие дни — и весь этот человек нес на себе отпечаток неизбывной печали.

Да, печали… Как будто одним лишь быстрым прикосновением Джим почувствовал, что знает этого хрупкого человека.

Мужчина протянул руку и взял у Джима сверток.

— Спасибо. Большое спасибо. Я тут грипп перенес, вот, боюсь, после него и ослаб.

Джим изобразил подобие улыбки.

— И неудивительно… если здесь всегда такая холодрыга…

Человек с узким, как клинок, лицом посмотрел на Джима:

— Ты, очевидно, не из Новой Англии.

— Нет… Я из Лос-Анджелеса, Калифорния! Город с потенциалом, как говорит мой папа.

Человек, похоже, его не слушал. Он осматривал свой поврежденный сверток.

— Надо будет заклеить, а то на почте не примут, — пробормотал он.

Потом сделал шаг и чуть не упал; ноги явно его не слушались.

Джим поддержал его, взяв под локоть.

— Слушайте, мистер. Давайте я вас провожу.

— Вздор! Со мной все в порядке. Почта тут близко. Все со мной будет в порядке.

Джим пожал плечами.

— Как скажете. Но давайте я с вами немножко пройдусь.

— А тебе разве не надобно было идти по делам?

Человек говорил нарочито медленно, с расстановкой, словно тщательно подбирал каждое слово. Он держался чопорно и церемонно, как путешественник во времени, прибывший из прошлого.

— Да, в общем, нет… Я пытался найти магазин. Лавка чудес Маэстро магии — слышали о такой?

Человек на секунду приостановился.

— Ты что же, иллюзионист?

— Ну, вроде как. В смысле когда-нибудь я хочу стать настоящим иллюзионистом.

Мужчина кивнул.

— Боюсь, молодой человек, у меня для тебя есть печальная новость. Здесь нет никакой «лавки чудес»…

— Что? — Джим почувствовал, как у него сжалось сердце. Нет никакой лавки чудес? Не может быть! — Что значит нет?

Мужчина вздохнул:

— У меня есть друзья, страстные поклонники иллюзионистских и театрализованных представлений. У Маэстро — фирма почтовых заказов.

— Я не понимаю. — Джим не смог скрыть боли в голосе.

— Магазина там нет. Только склад, где иммигранты упаковывают и рассылают заказы.

— Но в объявлениях сказано…

Мужчина взмахнул рукой, не дав ему договорить. Они медленно приближались к следующему перекрестку.

— Объявления, скажем так, тоже часть общей иллюзии. Неужели ты думаешь, что у знаменитого исполнителя вроде Маэстро и вправду есть время или желание выступать в роли лавочника?

Джим заметил, что последнее слово человек произнес таким тоном, словно это был «прокаженный».

— Да, наверное, вы правы.

Хотя Джим по-прежнему поддерживал сухопарого мужчину, держа его под локоть, у него самого внутри все сжималось. Ему было стыдно за свои безумные фантазии, когда он представлял, что действительно встретится с великим Маэстро. Черт, он чувствовал себя дураком. Но было и кое-что похуже: чувство невосполнимой утраты. Тоска по мечте, разбившейся о камни небрежного мира. Подстраиваясь под медленный шаг своего спутника, Джим боролся с искушением смириться с сокрушительным поражением.

— Здесь повернем, — сказал человек, указав на перекрестке налево. — Уже недалеко.

Они свернули на улицу, усаженную огромными дубами. Ее викторианские дома с окнами, закрытыми ставнями, напомнили Джиму Гринтаун, его родной город на Среднем Западе. Память на миг всколыхнулась и затрепетала — потом Джим узнает, что это была ностальгия, — а потом он опять постарался забыть о лавке чудес, которой никогда не существовало…

В полном молчании они прошли еще один квартал. Джим прислушивался к натужному дыханию спутника, время от времени прерывавшемуся приступами мокрого кашля. Человек прижимал к груди сверток, словно щит или талисман, что еще пуще разжигало любопытство Джима. Ему было необходимо узнать, какие тайны скрывались под смятой оберточной бумагой, и он не стал долго думать, а просто спросил.

— Это часть моей рукописи, — ответил мужчина. — Часть романа, который меня все же вынудили начать.

Джим весь расплылся в улыбке:

— Правда? Так вы… писатель?

Мужчина пожал плечами.

— Вроде того. Хотя некоторые, наподобие этого паяца Таркингтона, считают иначе…

Джим совершенно не представлял, о чем говорит его спутник, но продолжал любопытствовать:

— А что вы пишете?

В первый раз за все время их непродолжительного общения человек изобразил подобие улыбки, вернее, едва заметной усмешки.

— Статьи по астрономии. В основном письма. Множество писем многим друзьям. Но… я сочинил также немало рассказов и новелл для бульварных журналов, где печатают всякие ужасти.

Джим едва не схватил его за руку, тонкую, словно ручка метлы.

— Рассказы? Вы пишете беллетристику? Я тоже хочу стать писателем!

— Я думал, ты хочешь стать иллюзионистом…

— И это тоже! Но я люблю Бака Роджерса, и Герберта Уэллса, и По, и, конечно, Берроуза…

— В тебе есть… энергия. — Человек приостановился и внимательно взглянул на Джима, словно заметив его только сейчас. — Мне это знакомо. Как тебя зовут, мальчик?

— Джеймс Холлоуэй, но мне больше правится просто Джим.

Он протянул руку для рукопожатия, как его научила мама.

— А я Филлипс Говард. Почему-то мне кажется, что наша встреча была неслучайной, «просто Джим».

Рукопожатие было коротким, но Джим все же успел почувствовать, какая слабая у Филлипса рука. Она не была вялой и дряблой наподобие дохлой рыбы, как бывает у некоторых людей. Скорее рукопожатие напоминало попытку вспомнить о силе, утраченной навсегда. Джима снова накрыло волной неизбывной печали, исходившей от этого иссохшего человека, который выглядел гораздо старше своих лет.

* * *

Когда они вышли из здания почты, Джим предложил зайти в ближайшую кофейню, и Филлипс не смог скрыть очевидного изумления.

— В этой связи у меня возникает вопрос. Даже несколько вопросов: можешь ли ты позволить себе подобную расточительность? И не слишком ли ты молод, чтобы потреблять кофеин?

Джим улыбнулся:

— У меня есть деньги, скопленные для магазина Маэстро. И думается, сейчас самое время начать пить кофе.

Филлипс задумчиво посмотрел на него и кивнул.

— Стало быть, решено. Тут есть кафе неподалеку. Держат его итальянцы, но в такой холод хорошо выпить кофе.

Пока они молча шагали по улице, Джим размышлял об этом человеке, считавшем чашечку кофе в кафе вызывающим расточительством. Этот чопорный, тщедушный мужчина — где он живет? Как он живет? Джим совершенно не представлял его в роли добродушного отца семейства, проживающего в одном из этих обшитых досками домов на одной из этих уютных улочек. Он и вправду писатель — или лишь постаревшая вариация самого Джима? Мечтатель, грезящий о какой-то другой жизни, которая еще не прожита и, возможно, не будет прожита вообще никогда.

* * *

Народу в кафе было немного, и Филлипс выбрал столик у окна, где бледный солнечный свет обещал дополнительное удобство. Гул приглушенных разговоров других посетителей и отдельные, с сильным акцентом, выкрики персонала создавали приятный звуковой фон. Джиму очень понравилось это место: было в нем какое-то лихорадочное, суматошное очарование. Он спросил рекомендации официанта, и тот посоветовал капучино и бискотти.

— А какие вы написали рассказы? — спросил Джим. — Может быть, я их читал?

Филлипс задумчиво смотрел в окно, словно пытался найти ответ где-то вдали. Наконец он сказал:

— Сомневаюсь. Они появляются редко, и они, скажем так, странные. На любителя.

— А почему вы решили стать писателем?

Джим еще никогда не встречал человека, который действительно что-то пишет, не говоря уж о том, чтобы печататься. Он понимал, что второго такого шанса может и не быть, и поэтому не сдерживал любопытства.

— Думаю, я ничего не решал. У меня просто не было выбора. Если ты пишешь, то потому, что так надо. Понимаешь, о чем я?

— Конечно! Я сам чувствую точно так же. Я пытаюсь сочинять комиксы и сам их рисую… ну, когда не пишу просто рассказы. Это как будто… не знаю… Как будто повсюду вокруг — материал для историй, и кто-то должен его разглядеть и рассказать всем остальным, правильно?

На долю секунды узкое лицо Филлипса просияло. Это было так странно для столь угрюмого человека, что Джим едва не рассмеялся.

— Ни разу не слышал, чтобы этот процесс был описан такими словами, но, мне кажется, сказано верно.

— Вам так повезло, — выпалил Джим с равной долей зависти и восхищения. — Увидеть свое имя в печати! За это я отдал бы все на свете!

— Я уже отдал… и боюсь, оно того не стоит.

— Что? — ошеломленно переспросил Джим.

— Тебя разве не предупреждали, что надо быть осторожнее в своих желаниях?

— Кажется, нет. Да и что с того? То, что вы делаете… это так необычно. Это же настоящая магия!

Филлипс отпил кофе из большой чашки и на секунду прикрыл глаза, то ли наслаждаясь ароматным напитком, то ли собираясь с мыслями.

— Я смотрю, ты частенько используешь это слово.

— Какое слово? — Джим вдруг почувствовал себя растерянным, обескураженным.

— Скажу тебе одну вещь, Джим Холлоуэй. Похоже, ты задался безумной целью… поймать в руки молнию. Но так же, как здесь, в Провиденсе, нет никакой лавки чудес, в мире нет никакой магии.

— Я не совсем понимаю… — Джим умолк, так и не договорив.

Филлипс наклонился вперед, его серые глаза смотрели на Джима в упор.

— Магия есть лишь в одном месте. Вот здесь. — Филлипс легонько постучал кулаком по своей впалой груди. — И когда тебя назначают ее хранителем, это не дар, а проклятие.

Видимо, на лице Джима отразилось полное непонимание. Не дождавшись ответа, Филлипс продолжил:

— Мы — единственные печальные чародеи на всем белом свете. Большинство из нас знают не более одного фокуса, и настоящая иллюзия заключается в том, что мы искренне верим, будто владеем великим множеством трюков.

Джим не совсем понимал, о чем говорит Филлипс, но боялся в этом признаться. Похоже, его новый знакомый выдавал некое странное предостережение, но Джим не хотел даже слышать об этом. И уж тем более — от другого писателя! Невероятно, но он вдруг понял, что его раздражает этот человек, который как будто утрачивал телесную плотность в тусклом послеполуденном свете, словно сейчас он исчезнет, растворится, как неприятный туман.

Вот почему Джим сказал:

— Вы так говорите… не знаю… с горечью? Или даже со злостью.

Филлипс кивнул, словно ждал именно такой реакции.

— Если я в чем-то таком и повинен, уверяю тебя, у меня есть причины.

— Что же это за причины?

— Если ты наблюдательный мальчик, ты уже должен понять, что у меня нет ни средств, ни здоровья. Хотя я пытаюсь себя уговаривать, что все дело в обычной хвори, эта ложь никак не отменяет того, что меня пожирает.

И вот тут Джим все понял. И снова почувствовал себя дураком. Ведь он так свято верил в собственную ложь — величайший самообман юности, — что он будет жить вечно.

Он пытался придумать подходящий ответ и вдруг с удивлением услышал свой голос — слова вырвались сами, из того места, где мысли сменяются чувствами.

— Вы считаете, что ваше творчество вас убивает?

Филлипс задумался над вопросом, который, скорее всего, ему еще никогда не задавали.

— Думаю, подмечено верно и весьма проницательно.

Джим весь просиял.

— А я думаю, вы ошибаетесь. Я думаю, наоборот. Оно вас оживляет и доставляет единственное настоящее удовольствие, которое можем знать мы… как вы там говорили? «Печальные чародеи».

Филлипс снова изобразил подобие улыбки, но на этот раз он действительно постарался.

— Вы, молодой человек, проницательны не по годам. Неужели в столь юные годы ты уже знаешь, что творчество — подлинный и единственный механизм радости?

Теперь уже Джим приумолк.

— Я не знаю… я не…

Филлипс наклонился вперед, на миг прикоснулся к рукаву куртки Джима, а потом медленно поднял руку. Это было похоже на какой-то странный ритуал.

— Мне думается, сегодня произошло кое-что важное. Ирония судьбы — страшная сила, верно? Ты приехал сюда в поисках чего-то такого, о чем ты даже не знал, что оно тебе нужно. Боюсь, я сам уже потерял это «что-то», и все-таки я еще в силах дать его тебе. Понимаешь, о чем я?

Джим улыбнулся сияющей детской улыбкой. Сейчас он действительно все понимал.

— Я приехал сюда в поисках одного, а нашел что-то другое.

— И я тоже, — серьезно кивнул Филлипс. — Трагедия жизни не в том, что люди умирают, а в том, что они перестают мечтать.

Джим чувствовал, что благодаря этому разговору в нем что-то переменилось и что между ним и этим печальным болезненным человеком установилась какая-то странная связь. Делая знак официанту, чтобы тот вновь наполнил их чашки, Джим поймал себя на том, что улыбается тому, кого теперь считал другом.

Он был уверен, что им еще есть о чем поговорить.

О рассказе «Встреча»

Да, каюсь, я достаточно вольно обошелся с реальностью (во всяком случае, с той из реальностей, что знакома нам лучше всего) и описал встречу, которой не было. Но ведь в этом-то и заключается основная задача литературы, верно? Как еще нам сорваться с цепи и окунуться в ночную жизнь любой из бессчетных параллельных вселенных? На самом деле меня волнует только один вопрос: почему я вообще написал этот рассказ?

И ответ, как мне кажется, прост.

В юности, в годы становления, я получил пару крепких литературных ударов по голове от доппельгангеров Джима Холлоуэя и Филлипса Говарда. Когда я впервые прочел «Что-то страшное грядет», Джим Найтшейд и Уилл Холлоуэй сразу же показались мне очень знакомыми — потому что они были мной. Брэдбери стал одним из моих самых любимых писателей, поскольку я твердо уверился, что так или иначе он меня знает. Совершенно иначе, но столь же сильно меня поразил Говард Филлипс Лавкрафт. После первой же его книги, которую я прочитал, он стал одним из моих «судьбоносных» писателей, потому что знал, как меня напугать.

Совершенно по-разному, каждый по-своему, и Рэй Брэдбери, и Лавкрафт показали мне мощь языка и чистейшую, первозданную энергию воображения. Сказать, что они меня вдохновили, было бы глупо и несоразмерно — скорее оба они от меня чего-то потребовали. Они принудили меня не отмахиваться от глупостей, которыми я забивал себе голову: вот когда-нибудь я обязательно соберусь и сделаю что-нибудь небывалое… а действительно взять и сделать.

Мне нравится думать, что теперь мы партнеры, и хотя я, конечно, не столь хорош, как эти двое, но я все-таки тоже отметился литературными трудами. Для меня это большая радость и честь.

Спасибо, Рэй. Если бы не вы, ничего бы этого не было.

Томас Монтелеоне

Content

Томас Монтелеоне
Встреча