Эхо Москвы. Непридуманная история (сборник)

Составитель Леся Рябцева

«И нам остается пройти

еще три четверти пути».

© Эхо Москвы

© Леся Рябцева, составление и сборка

© ООО «Издательство АСТ»

Алексей Венедиктов и Леся Рябцева

Серебряная ложечка

Л. РЯБЦЕВА: Мой первый вопрос. Думали ли вы, что «Эхо» доживет до 25?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Честно говоря, не ставил никакие горизонты вообще. До 24, до 25, до 26 – это история непонятная. Это просто часть потока, в котором ты плывешь. Это часть реки, в которой ты плывешь. Думал ли я, где будет водопад и обрыв? Не знаю. Может быть, он за тем поворотом, а может быть, еще лет 25 будем плыть.

Л. РЯБЦЕВА: Еще три четверти пути.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Еще три четверти пути. Я действительно не думаю. Знаешь, это было в 2003 году, когда я понимал, что с нулевого по третий мы висели, и я все время оборачивался, все время думал, что мы не так сделаем, чтобы нас не закрыли. А потом я перестал об этом думать, потому что понял, что нас могут закрыть в любой момент по не зависящим от нас причинам. Поэтому нельзя оборачиваться, нельзя про это думать вообще. Это создает тяжелую самоцензуру. Я знаю, у ребят это есть и бывало.

Л. РЯБЦЕВА: У ребят – у кого?

А. ВЕНЕДИКТОВ: У наших ребят, которые сами делают материалы. Я же не сижу над каждым материалом. Есть эта самоцензура: а вдруг нас закроют? Я перестал бояться с 2003 года, все. Когда закрыли Ходорковского, я понял: слушай, если вот этого толстого миллиардера, самого богатого закрыли, закрыть «Эхо» – это вообще не вопрос, одним мизинцем. Поэтому я не думал ни про 25, ни про 24, ни про 20. Прожили день – и ладно.

Л. РЯБЦЕВА: Вы часто говорите о том, что «закрыть на самом деле нас должны были вчера» или «мы уже живем во время, которое нам не отведено».

А. ВЕНЕДИКТОВ: Лет 15 мы живем, я думаю, что с приходом Путина, потому что Владимир Владимирович всегда относился к прессе и к нам, как к инструменту. Если инструмент не понравится его выкидывают или его ломают. Он не относился и не относится к прессе, как к институту, который надо хранить, лелеять, растить, поливать и так далее. Это его искреннее честное отношение, он мне его продекларировал в 2000 году, молодым президентом. Мы сидели вдвоем, и он мне это сказал. И я вдруг понял тогда… Тогда что инструмент? У тебя инструмент – ручка. Она плохо стала писать – выкинул и купил новую.

Л. РЯБЦЕВА: Какую тогда функцию сейчас «Эхо» исполняет как инструмент?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Для него?

Л. РЯБЦЕВА: Для него, например.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я не знаю, но я могу представить себе, я представляю. Во-первых, мы – конечно же, клапан для выпуска пара, безусловно.

Л. РЯБЦЕВА: Чьего пара?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Оппозиционного пара. Площадка для того, чтобы он мог сказать: «Ну как? Вот свобода слова. В моей стране есть свобода слова».

Л. РЯБЦЕВА: Он это говорит как бы на внешний контур?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Он это говорит на внешний контур, безусловно. И я просто знаю, что он это говорит или говорил.

Вторая история заключается в том, что мы для него, безусловно, альтернативный источник информации. Наше мнение, мнение наших гостей и наши неожиданные новости ему докладывают. То есть мы создаем дополнительный поток. То есть мы – полезный инструмент для принятия решений, маленький, слегка корректирующий. Мы не какая-нибудь бензопила. Мы – какая-то отверточка – маленький, но тем не менее инструмент. Мы входим в его чемоданчик на сегодняшний день.

И, конечно, то, что есть у нас личные отношения. Я думаю, что это все меньше и меньше, но тем не менее я думаю, что…

Л. РЯБЦЕВА: Защищает?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Понимает, что не веду войну. Понимает, что я против него не веду войну на гранты Госдепа, Моссада, Аль-Каиды, украинской СБУ, я уж не знаю. Я так думаю, это моя конструкция. На самом деле кто же знает, что у человека в голове?

Л. РЯБЦЕВА: Есть еще два интересных момента – внутренний и внешний, но примерно один и тот же. Когда вы стоите, стоит «Эхо Москвы», и вы видите, как отваливаются вокруг СМИ, коллеги: Миронюк, «РИА Новости», «Дождь», «Лента» – неважно. Вот это все меняется, у них проблемы. Это внешняя история. Мне интересно, как вы на это смотрите. А есть внутренняя история, когда внутри отваливаются коллеги: Тихон Дзядко, у Саши Плющева были истерики, кто-то уходил, приходил.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это постоянно, это всегда. Очень болезненно. На самом деле для меня это все очень болезненно. Потому что, когда на внешнем контуре отваливаются коллеги, ты понимаешь, что ты все больше и больше о́дин (или оди́н), ты становишься на переднем крае. Налево посмотрел, направо посмотрел – дует со всех сторон, уже никто не прикрывает бок. И это плохо. То есть ты не системный, ты маргинальный. И это болезненная история, кроме того, что жалко коллег профессионально.

Что касается «внутри», то здесь у меня другое ощущение. Я себя веду так, как я считаю правильным. Вот я знаю, что все, что я делаю… Я делаю то, что я считаю делать правильным в этот момент. Я очень уверен, я очень самоуверен. И поэтому когда коллеги внутри не понимают, а я не могу им объяснить, я всегда говорю одно и то же: «Или принимайте, или дверь там». Ну что я могу сделать? «Или мне верьте, что я делаю правильно, или дверь там, или ищите другое место». Это очень болезненно всегда, чрезвычайно. Уход Тихона чрезвычайно болезнен, на мой взгляд, связан с недоразумением и с ошибочным решением Тихона, но это его выбор. Еще люди уходили. Люди на ВГТРК ушли в последний год, и тоже болезненно. Вот болезненно. Ну что делать?

Л. РЯБЦЕВА: История Димы Борисова показывает наоборот, что можно работать на Первом канале и при этом не хотеть уходить с «Эха». А бывают истории…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Нет ограничений. Леся, у меня нет ограничений. Мне все равно, где люди… Есть люди, которых я бы не стал звать, потому что понимаю, что они не искренние и не честны. Мне очень важно, чтобы человек, какой бы он точки зрения ни был, чтобы он был уверен в том, что он делает правильно – то есть был, как я, в этом смысле. Вот я считаю, что он ошибается, что он делает неправильно, но я знаю, что он так считает.

Л. РЯБЦЕВА: То есть он искренний.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да. Вот как ты.

Л. РЯБЦЕВА: Ну, это само собой, это понятно.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Когда ты поступаешь неправильно, тем не менее я с этим мирюсь, потому что ты так считаешь. Так и любой. У меня одинаковое отношение ко всем. С вами очень тяжело, очень трудно, но для меня главное – это то, что человек делает и говорит то, во что верит, а не играет здесь со слушателями.

Л. РЯБЦЕВА: Понятно, было бы проще, если бы мы были простыми. Но, мне кажется, на «Эхе» не могут работать простые.

А. ВЕНЕДИКТОВ: А я не люблю простых. Ну как работать с простыми?

Л. РЯБЦЕВА: Вот о том и разговор. Вы бы и не смогли с такими работать. «Эхо» бы и не построилось, если бы мы все были такие простые.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Неинтересно. В оловянных солдатиков играть, поверь, мне неинтересно. Может быть, я уже прошел то время, когда хотел, чтобы все мне подчинялись и делали: «налево» – налево; «направо» – направо; «кругом, шагом марш». Мне просто неинтересно. С такими людьми мне неинтересно.

Л. РЯБЦЕВА: Тогда случается разлом (по крайней мере, у меня) в том, что вы говорите. С одной стороны, вы хотите, чтобы все слушали вас и верили вам, потому что вы единственный главный редактор, и у редакции не может быть нескольких мнений, потому что все-таки один главный. А с другой стороны, у всех должно быть свое мнение, и они должны быть искренними. Что, это тогда должно быть ваше мнение и их мнение, бьющее в один клин, пусть и по-разному? Или что?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Нет, конечно. Попытаюсь объяснить. Я же не принимаю решения по каждому эфиру – ни по форме, ни по контенту, ни по интонации. Я человек-рамка. Вы – картина, я – рамка. Вот за рамки нельзя. Вот рамки такие. Я в этом смысле столяр, а не художник. Художники – вы. Каждый своей краской малюет, каляки-маляки пишет, а я делаю рамки. Вот за этими рамками, с моей точки зрения, нет профессии, там другие профессии. И моя точка зрения: когда человек вылетает за эту рамку, мне нужно взять его за руку, кисточку вернуть внутрь, и пусть каляки-маляки делает. А там уже все равно, кто – Кандинский или импрессионист. Совершенно все равно. Каждый рисует свое, но внутри этой профессиональной рамки. Никакого противоречия нет.

Л. РЯБЦЕВА: Много было таких разочарований, когда приходилось кого-то возвращать или кто-то так уходил?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я думаю, что они продолжаются каждую неделю на самом деле.

Л. РЯБЦЕВА: Разочарования?

А. ВЕНЕДИКТОВ: «Разочарование» – очень сильное слово. Конечно, разочарований было мало, но досады, что тебя не понимают… Слушай, ты сидишь на директоратах.

Л. РЯБЦЕВА: Ну, это я знаю, а читатели не знают.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Хорошо. Досада, что ты не понимаешь, что люди с тобой 20 лет, 15 лет, 10 лет, что есть люди, которых ты просто вырастил, которые просто одной крови (как в «Маугли»: «Мы с тобой одной крови – ты и я»), люди не понимают. Ну как, ты сидишь здесь, ты сидишь каждую неделю здесь… Я не понимаю, как не понимают. Вот так.

Л. РЯБЦЕВА: Так они до этого же понимали как-то 20 лет, а последние 5 лет не понимают?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Ситуация изменилась вокруг. У людей меняется жизнь, их друзья, они принимают другие решения. Они же не живут только на «Эхе». С ними другие друзья, они им что-то говорят, те приходят и приносят это сюда. Это все нормально. Но как-то обидно, досадно бывает, что есть очевидные вещи, но как-то нужно применять силовые решения, в смысле, дополнительные усилия, а это отнимает силы. И когда у тебя просто бои на внешнем контуре, а еще и внутри вести с этим бои… не бои, а объяснять – это досада. Это не разочарование, это досада.

Л. РЯБЦЕВА: А сейчас сильнее дребезжит внутри, да?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Конечно, дребезжит внутри, потому что вокруг дребезжит – послушай. Вы все люди. Любой корреспондент, любой мой заместитель подвергается давлению среды – семьи, друзей, общества, телевидения, я не знаю чего. И очень трудно всему этому противостоять. Я это очень хорошо понимаю. Может быть, для этого нужно быть уже в зрелом возрасте, как принято говорить, чтобы понимать, где тебя дурят, или жить в Советском Союзе, например. Это очень тяжелая история на самом деле. И люди дребезжат.

Л. РЯБЦЕВА: Эта последняя пятилетка по сравнению с остальными – сильнее дребезжат?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Конечно, потому что внешнее давление резко увеличилось с 2012 года. Более того, есть совершенно принципиальная вещь, когда часть журналистов стала заниматься гражданским активизмом – не только у нас, а вообще, это общая история. Я считаю, что на сегодняшний день это другая профессия. Пожалуйста, только… Почему я начал ужесточать правила? Это ответ на внешнюю среду. Это не я придумал, что есть журналистика, а есть гражданский активизм. И ты сама видела, как это вызывает недовольство, досаду моих коллег. Я ее понимаю, но я ее не разделяю, и поэтому этого не будет здесь, пока я здесь. Я просто считаю, что это другая профессия. Может быть, более благородная, может быть, сейчас надо им распространять альтернативную информацию, антипутинскую, не знаю, какую…

Л. РЯБЦЕВА: Проходорковскую.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Или проходорковскую. Это вопрос психологии. Я просто считаю: хорошо, если ты хочешь сменить профессию, давай ты сменишь профессию, это же не вопрос. Это, кстати, очень тяжело, потому что мы видим, что коллеги из других изданий себе это позволяют, и здесь мы проигрываем. Мы проигрываем, потому что мы не занимаем позицию, потому что мы занимаемся профессией. И это неправильно, наверное, с точки зрения рейтингов, поддержки определенных слоев населения, поддержки ядра наших слушателей, которые хотят от нас видеть только одно. Я это очень хорошо понимаю, но я этого делать не буду. Эта профессия мне не интересна.

Л. РЯБЦЕВА: Потому что вы уже ближе к пенсии, да?

А. ВЕНЕДИКТОВ: К смерти.

Л. РЯБЦЕВА: Про надгробие поговорим отдельно.

А. ВЕНЕДИКТОВ: К надгробию. Нет-нет, просто мой опыт показывает, что мне это не интересно. Я это прошел, наверное. Я это прошел знаешь когда? Когда Борис Николаевич избирался первый раз, еще «Эха» не было – 1987–1989 годы. Я активно в его кампании участвовал. Мне это было интересно. Я бегал…

Л. РЯБЦЕВА: То есть вы занимались гражданским активизмом.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, я занимался гражданским активизмом. Я уже это прошел, я это проехал до «Эха». Просто когда я пришел на «Эхо» – это другая профессия.

Л. РЯБЦЕВА: Цитируя Михаила Юрьевича Лесина, вопрос, который мы задаем всем нашим гостям, – про погоду за окном. Почему на «Эхе» сохранилась другая погода, другая атмосфера, другое все?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Во-первых, потому что все-таки ядро «Эха» – те люди, которые основывали «Эхо» – они остались на «Эхе», и остались очень консервативные, я имею в виду: Корзун, Бунтман, я, грубо говоря. Они остались консервативны. Поскольку мы отвечаем за то, что на «Эхе» мы просто искусственно не давали этому меняться.

А во-вторых, потому что я историк, и я прекрасно понимал, почему… Помнишь, Андрей Васильев нам говорил, как у него были надежды с Владимиром Владимировичем? У меня не было никогда надежд с Путиным. Я просто знал, кого избрали. Я просто представлял себе эту фигуру. И я к ней отнесся знаешь как – «пошел внезапно снег». Когда пошел внезапно снег, надо шапку надеть и шубу купить.

Л. РЯБЦЕВА: И пережить.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Нет, просто другая погода. И все думали, что все продлится. А я точно понимал, что ничего не продлится. Нельзя сказать, что я был более дальновидным. Я просто себе представлял, как это все будет. И надо сказать, что до 2012 года все так и было, как я себе представлял, и поэтому мы были готовы к этому. Этот 2,5-часовой разговор с Владимиром Владимировичем один на один в 2000 году, с молодым президентом, когда мы определяли, что я отвечаю… Он мне это сказал, что я отвечаю за «Эхо», и все. Все равно, кто акционер, не акционер – неважно. «Ты отвечаешь за все». Я говорю: «О’кей, я отвечаю за все». И все, и с этого момента так все и осталось. То есть та договоренность действует, и я недавно про нее напомнил.

Л. РЯБЦЕВА: Говоря про Андрея Васильева… Он как раз в нашем последнем эфире сказал о том, что вы без этого жить не можете – вы не можете жить без этой сумасшедшей гонки, без «Эха».

А. ВЕНЕДИКТОВ: Могу, потому что для меня люди – главное. Для меня не структура главная. Мне плохо, когда уходят люди. Можно построить другую конструкцию, можно построить другой проект, наверное. Сейчас – не знаю. И насколько сил хватит – не знаю (про надгробие опять). Но, в принципе, можно построить другую конструкцию. Главное – людей сохранить.

Л. РЯБЦЕВА: Надгробие может проектом стать. Можете начать уже планировать дизайн.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да у меня уже там скоро места не хватит, на этом надгробии. Придется какое-то большое надгробие…

Л. РЯБЦЕВА: Через запятую. Столб.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, надо уже большое надгробие, через запятую абзацами писать. Столб Хаммурапи – это смешно, да.

Л. РЯБЦЕВА: Что будет после вас на «Эхе» и будет ли «Эхо» после вас?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Конечно, будет, но оно будет совсем другим. Конечно, «Эхо» во многом слеплено по образу и подобию… Естественно, я его лепил, исходя со своих вкусов и интересов. Я ставил людей – ошибался. В эфире ставил программы – снимал. Ставил так, как мне казалось… Ты же знаешь, что последнее слово за мной всегда по программе. Снять людей – это вообще для меня чудовищно. Вот сейчас это будем делать. Вообще чудовищная история! Я всегда мнусь перед тем, как разговаривать. И, конечно, «Эхо» – это отражение меня. Я имею в виду информационную политику и вообще всю политику, не только внешний контур. Уйду я – придет другой человек. Может быть, «Эхо» будет лучше. Оно будет другим. Очевидно, что это все слеплено с меня. Я сам лепил это с себя.

Л. РЯБЦЕВА: Так все говорят, что «Эхо» – это вы.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Они говорят, потому что я 17 лет здесь. Люди, которые понимают, понимают, что это целиком моя вкусовщина. Каждый журналист, каждая программа, каждый приглашенный новый гость – «важно», «неважно», «участвуем», «не участвуем» – это в конечном итоге мое решение. Это просто вопрос ответственности, я привык на себя брать. Это нормально для меня – брать на себя ответственность и признаваться в поражениях.

Л. РЯБЦЕВА: По поводу вкусовщины – как это вырабатывалось? Методом проб и ошибок или же просто родились с этим ощущением?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Во-первых, конечно, моя предыдущая профессия школьного учителя… Ты же ставишь оценку. Школьный учитель: один ставит «3», другой ставит «5». Это всегда отметка, это всегда вкусовщина на самом деле. И когда я это понял, будучи молодым учителем, я стал осторожнее ставить оценки, потому что там возможны последствия: ставишь двойку, а родители убивают. И я в младших классах перестал ставить двойки. Через пять лет я просто двойки перестал ставить в младших классах. Старших не убьют, старшие сами жлобы, а младших били за это, пороли некоторых. И я перестал ставить двойки. Швырял дневник, «Уходи из класса!», но я не ставил, не фиксировал двойку и ни разу не вызывал родителей, потому что я же не знаю, какой конфликт я порождаю.

История в том, что ответственность ты принимаешь на себя, имеет обратную сторону. Все, что ты делаешь, – это вкусовщина. А если ты самоуверен, как я, ты еще считаешь это правильным.

Л. РЯБЦЕВА: История со Стивом Джобсом – человеком, который был никем. Откровенно говоря, просто ботаник, на самом деле не самый гениальный, надо сказать, он просто собрал команду. И всегда им двигала одна мысль, одна фраза: «Люди не знают, чего они хотят. Я могу им дать то, что они хотят, – и они это захотят абсолютно точно». Меня интересует не вопрос «Я прав, я самоуверен», а вопрос вот этой чуйки. Это природно? Почему у вас это есть, а у Габрелянова нет? Он вообще на животном чем-то играет.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это техническая история, на мой взгляд. Я просто понял, что это старая история: надо не рыбу дарить, а удочку. И когда я это понял, я выдохнул и сказал: «Моя задача – открывать двери». Я – ключник. Я открываю двери другим. А дальше – сами.

Л. РЯБЦЕВА: Вы сейчас говорите со стороны журналистов. А я хочу понять еще про сторону потребителя. Есть слушатель, которого вы как-то чувствуете, и вы понимаете, что именно эта рыба ему нужна, а эту рыбу может поймать именно вот этот журналист. Или что?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я понял, Леся. Это одновременно и чувство, то есть чуйка, но я еще и математик – я считаю, я просчитываю. Я очень много читаю поэтому, я смотрю социологию, я разговариваю с референтными группами, людьми. То есть я не доверяю своему чутью. Только чутье – это ошибка. Я еще изучаю вопрос. Совмещение чутья и изучение, мне кажется, как правило, дает позитивный эффект. Хотя ошибок столько, что мало не покажется, мама не горюй.

Л. РЯБЦЕВА: Кстати, про ошибки. Какая за 17 лет главная ошибка, прямо вот трындец-ошибка?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Трындец-ошибки не было, иначе «Эха» бы не было.

Л. РЯБЦЕВА: Вас как менеджера?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я не буду называть фамилии. Я ставил людей слишком рано на ответственные участки эфира – и они ломались, и я их вынужден был снимать. Они продолжают работать на «Эхе», многие, но это было неправильно, то есть я их ломал. Я их ставил, они ломались, я их возвращал назад, но они были уже поломанные. И я не мог их вернуть… Ты сама знаешь, некоторые люди дважды заходили и уходили. Вот это самое главное.

Л. РЯБЦЕВА: Трижды.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Наверное. Это самая большая ошибка, когда я ломал людей таким образом, то есть неподготовленных. А я-то считал, что они могут, я их ставил на участки эфира. А потом понимал: мама родная! Аккуратно заменял, но люди уже были травмированы.

Л. РЯБЦЕВА: Признайтесь, вы же так задавливаете! Я по себе знаю. Вот вам взбрело в голову, что человек готов. На своем примере опять же. Я говорю: «Нет, не готова. Отвалите, не трогайте меня». Вы начинаете додавливать. Кстати, я не могу понять, зачем вы додавливаете. Чтобы понять мою реакцию, то есть понять: правда ли, что я не могу, или я просто боюсь? А потом, когда задавливаете, человек соглашается, ломается, не дай бог. Ну, это же катастрофа, для вас двойная. Получается, вы два раза сделали ошибку.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Так я тебе и расскажу.

Л. РЯБЦЕВА: Я знаю на себе просто, я часть этой истории, как это все внутри, когда ты полгода отказываешься от эфира, ты просто: «Нет! Ни за что! Никогда!»

А. ВЕНЕДИКТОВ: Хлопаешь дверью, устраиваешь истерики.

Л. РЯБЦЕВА: Да, уходишь на неделю в отпуск.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Смотри, это же опять чуйка и расчет. В конечном итоге нельзя поставить человека, который говорит «нет». Все хотят. И ты понимаешь, что эфир – это наркотик. Этот наркотик все хотят. Отказ – это, скорее всего, страх. Если я вижу в человеке возможность и потенциал (может быть, ошибочно), я, естественно, исходя из интереса службы, начинаю его подталкивать под задницу в том направлении, в каком надо – кого-то более жестко, кого-то менее жестко.

Л. РЯБЦЕВА: Это уже манипуляция. Это нечестная игра.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это абсолютно честная игра.

Л. РЯБЦЕВА: Человек может даже не понимать, что вы с ним делаете, если он не такой умный, как я.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Но я-то понимаю.

Л. РЯБЦЕВА: Ну, это же «фу» как-то. А потом проходит время…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Работа главного редактора точно «фу», это точно грязная работа. Любой менеджер по работе с людьми – всегда грязная работа. Всегда ты будешь принимать решения, которые будут людей унижать. Даже если ты очень вежливо говоришь, они будут чувствовать себя униженными, оскорбленными, отстраненными. Ты похвалил одного… Вчера я похвалил четверых, а пятая обиделась и написала в соцсетях. А я про это даже не думаю, потому что я понимаю, с кем я сейчас работаю. А люди взяли и написали и начали вести переписку в соцсетях о том, что «Венедиктов, сука, меня не заметил», или наоборот – «меня забыл», предположим, и так далее. То есть это всегда грязная работа. Я же не специально это делаю? Всегда отстранение, навязывание.

Л. РЯБЦЕВА: Но вы не жалеете при этом, что вы 17 лет главный редактор?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я их не жалею. Я вас не желаю.

Л. РЯБЦЕВА: Я не про людей, я про вас. Вы говорите, что это самая ужасная работа, одна из самых тяжелых, грязных.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Но она же интересная. В этой работе есть все: в этой работе есть работа с людьми, в этой работе есть работа со структурами, в этой работе есть работа с властью, в этой работе есть влияние на принятие решений в государстве. Какая еще работа это дает?

Л. РЯБЦЕВА: Это чудесно, интересно и прекрасно, но приходится мириться с собой. И внутри все равно есть две части, которые борются: «Я – сука или хороший главный редактор?» Нет разлома внутри?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я – сука, и поэтому хороший главный редактор.

Л. РЯБЦЕВА: Может быть, наоборот: хороший главный редактор, и поэтому сука?

А. ВЕНЕДИКТОВ: В основе все-таки лежат личные качества. Нет, на самом деле (кому, как не тебе знать) я очень болезненно все это воспринимаю. Да, я все это пропускаю через себя. Знаешь, когда кто-то мне из ребят сказал: «Слушай, а как ты похудел на 13 килограмм за два месяца?» – я сказал: «Нравственные страдания». И это была правда. Это были нравственные страдания.

Л. РЯБЦЕВА: Эмоциональный detox.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Который продолжается. Поэтому я ем, пью все, что хочу, веду совершенно не здоровый образ жизни, но при этом не набираю килограммы, потому что у меня постоянно эмоциональный detox.

Л. РЯБЦЕВА: Новое поколение, вы видите, потоки каждые 5-10 лет приходят.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я думаю, что новый главный редактор будет из нового поколения. Это не будут люди, с которыми я начинал.

Л. РЯБЦЕВА: Но вы понимаете, какой это возрастной разброс – нереальный.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Мне-то по фигу абсолютно. Слушай, я пришел на «Эхо», когда мне было 35 лет – в общем, не самый большой возраст. И я быстро сделал карьеру.

Л. РЯБЦЕВА: То есть в два раза…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, я думаю, что новый главный редактор должен быть из другого поколения – ни Сережа Бунтман, ни Володя Варфоломеев, ни Сережа Корзун, ни Ксения Ларина, ни Виталик Дымарский. Это поколение совсем другое, которое не советское, а постсоветское. А дальше все будет зависеть от того, как он видит. Потому что, как только я отсюда уйду, я закрою дверь и сюда не вернусь.

Л. РЯБЦЕВА: Никогда?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Никогда.

Л. РЯБЦЕВА: Даже консультантом, советником?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Нет, консультантом – точно нет. Рубрику буду делать или интервью… Знаешь, я же работал, во-первых, в школе, когда ушла наша директриса, которая эту школу создавала, и пришла другая, а директриса оставалась – это был кошмар. Потом я работал здесь главным редактором, когда Корзун оставался здесь председателем совета – и это тоже был кошмар, потому что часть коллектива ходила к нему. И это нормально. Это было другое «Эхо», не мое.

То есть я точно повернусь и пойду. Позовут вести интервью раз в неделю – пришел, ушел. Как сейчас Сережа Корзун. Но, в принципе, это не «Эхо» Корзуна, оно по-другому построено. Мы недавно с ним говорили. Он говорит: «Я бы совсем по-другому радио построил». Я говорю: «Понимаю. Но ты сам ушел». То есть на самом деле это будет другое «Эхо», совсем другое, кто бы ни стал.

Л. РЯБЦЕВА: «Эхо» после вас – понятно. А вы после «Эха»? Пенсия…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Надгробие, надгробие, никакой пенсии. Ты же меня знаешь. Ну какая пенсия? О чем ты говоришь?

Л. РЯБЦЕВА: Что это будет?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я не могу, как Андрюха Васильев, ставить спектакли, продюсировать, бабки зарабатывать. Вот это мне все не интересно.

Л. РЯБЦЕВА: А что вы будете делать? Хорошо. Но вы же наверняка думаете, что бы вы могли делать. Не книжки же писать?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Нет. Видишь, у меня возник исторический проект – «Дилетант» я имею в виду. Как проект он мне кажется не менее важным, чем «Эхо», на будущее. Я не знаю, как его развивать, я не знаю, кто инвестор, но я точно понимаю, что в условиях огромного интереса к истории, если освободиться от всего и найти, получить деньги, можно построить совершенно мегаисторический проект. Можно его сделать. Можно построить мегагуманитарно-информационный проект, потому что мы не понимаем, куда движется Интернет и соцсети – значит, нужно смотреть вперед, попытаться оседлать волну. Собственно говоря, сайт «Эха Москвы» возник абсолютно как игрушка Венедиктова. Мне все говорили: «Ты сдурел? Какой сайт? Ты сдурел? Тебе это зачем?»

Л. РЯБЦЕВА: Он появился в самом начале, да?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, мы были первым традиционным СМИ, которое сделало первый свой сайт – 1994–1995 годы. Мы сделали. И говорили: «Это любимая игрушка Венедиктова». Действительно, я большую часть времени… Я еще не был главным редактором «Эха», а я уже начинал это все делать. Я тогда увидел, мы оседлали волну – и вот сайт. Какой есть, такой есть, но он крутой. И то же самое с историческими всякими историями. А хрен его знает, как история повернется.

Л. РЯБЦЕВА: То есть будущее – Интернет?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Не знаю. Это зависит от того, сколько я буду здесь. Может быть, я буду ездить и лекции читать по университетам.

Л. РЯБЦЕВА: В любом случае Интернет вообще, во всем смысле – в мире, в СМИ, в нашей жизни…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да. Знаешь, Интернет – это сейчас уже звучит как «пыльный диван». Это коммуникационная среда. Потому что люди перестают общаться друг с другом, сидя у клавиатуры – значит, скоро возникнет проблема коммуникации между людьми лично за столом за чашкой чая. Как совместить эту коммуникационную техническую среду с чашкой чая – большой вопрос. Как придумать, чтобы в электронной среде присутствовала чашка чая? Вот это вопрос для меня. Для меня это интересно, я думаю. Может быть, я слишком далеко вперед убежал.

Л. РЯБЦЕВА: Есть ли какая-то, например… Вот вы знаете, ваш сын играет по сети. Эта игрушка сама по себе – это же кружка чая?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Еще нет. Это пока виртуальная чашка. А надо, чтобы она была реальная.

Л. РЯБЦЕВА: Хорошо. Сейчас появляются всякие робототехнические штуки, когда ты находишься на расстоянии от человека, но рядом с тобой есть, например, планшет, к которому ты прислоняешь руку – и у человека, который за километры от тебя, твоя рука отражается, грубо говоря.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это надо выстроить как сеть хотя бы для небольшой аудитории – такой, как «Эхо». Вот это все надо выстроить, дать людям возможность применять. Ребята, мои знакомые нейробиологи, которым сейчас 30–35 лет, говорят: «Ты не понимаешь главное. Главное сейчас происходит в следующем. 5 тысяч лет человеческий мозг искал информацию и был настроен на поиск информации, чтобы выжить, что-то сделать, получить. А сейчас возникла новая функция у мозга – он должен отбирать информацию». То есть мозг перенастраивается, а мы этого не видим. Мне вот там интересно искать. Чтобы люди сразу находили. Помочь им искать, помочь им находить. Интересная история.

Л. РЯБЦЕВА: Интернет-радио – это что-то реальное?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Интернет-радио – это очень скучно.

Л. РЯБЦЕВА: Почему?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Потому что это – вчера. Мне не интересно вчера.

Л. РЯБЦЕВА: Почему вчера?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Что такое интернет-радио? Это то же радио, только с другим носителем. Знаешь, как говорил Лесин Михаил Юрьевич? Он говорил: «Что такое Интернет? Это та же почта». Понимаешь, вот это понимание почты… В этом он прав. Это та же почта. Да, мы передаем что-то, общаемся, как письмами раньше общались. Интернет-радио – это то же самое радио, но с какими-то, может быть, компьютерными возможностями. Но, по-моему, это вчера, и мне это не интересно.

Л. РЯБЦЕВА: Знаете, что мне хочется понять? Что сейчас, по вашему мнению, не то чтобы более сильное или более важное – сайт или радио «Эхо». А вот что является большим носителем?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я тебе скажу – радио. И ты знаешь почему. Потому что там люди. В Интернете пока мало человеческого, в сайте.

Л. РЯБЦЕВА: Просто картинки и текст?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Люди.

Л. РЯБЦЕВА: Образы.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да. Есть Сережа Бунтман, есть Таня Фельгенгауэр, есть Леся Рябцева, есть Алексей Венедиктов, есть Саша Климов. И в радио есть клубы фанов, которые приходят только на Климова, что бы он ни читал. Кулинарные рецепты, неважно – вот они приходят. Этого в Интернете нет. Это пока буквы, картинки.

Как очеловечить Интернет, информационный сайт, чтобы люди приходили и общались? Мы же общаемся, когда мы сидим. Когда мы говорим, человек сидит дома – он один (ну, один, два, три четыре). У него есть приемник, и я, второй, третий, четвертый – все. Никаких этих 150 тысяч, мы об этом не думаем. Я с ним разговариваю, только с ним. И ты только с ним разговариваешь. Нет других людей. Это эффект радио, которого пока никто не превзошел. Как сделать так, чтобы эта машинка, компьютер, Интернет эту индивидуализацию привела? Это задача. Я по-другому ее объяснил. Его очеловечить надо. Потому что ты можешь набрать текст, я его могу переписать и поставить под своим именем – и что? Где там Рябцева, а где там Венедиктов?

Л. РЯБЦЕВА: Я поняла. Проговорить в эфире…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Проговорить в эфире, да еще ответить, если вдруг звонок или эсэмэска, индивидуально… Почему я всегда говорю: «Говорите – Николай, Ник». Вот это важно. Я с вами говорю. Представляешь, он сидит у себя дома, или в машине, или на работе – и я с ним говорю. Вот то, что ночью происходит, в ночном эфире – один на один. Хотя там слушают, как мы выяснили, 65 тысяч каждые 15 минут в Москве. А он один, этот Николай, который звонит в эфир, и ты с ним разговариваешь и отвечаешь ему. В Интернете этого нет.

Л. РЯБЦЕВА: В Интернете намного проще создать образы.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это обманка. Это неинтересно. Мне уже обманывать не интересно.

Л. РЯБЦЕВА: Почему?

А. ВЕНЕДИКТОВ: А неинтересно. Мне интересно с разными людьми говорить.

Л. РЯБЦЕВА: Так они обманывают, и вы обманываете.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Пусть они обманывают. Мы же не знаем, Коля он или не Коля. Все-то знают, что я – Венедиктов. Он – Коля, а на самом деле он – Вася.

Л. РЯБЦЕВА: Вы же тоже обманываете.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Труднее, потому что я публичный человек. Про меня много говорят, и я много про себя говорю. Это же труднее. Я, конечно, в положении снизу с каждым из слушателей. Слушатель может придумать себе биографию, позвонить и сказать: «Я – дальнобойщик». А на самом деле он – человек, прикованный к постели уже 20 лет. Понимаешь? И он выдумал себе… И пусть! Для него это сказка. Эту сказку Интернет не дает, потому что Интернет, на мой взгляд, пока очень прагматичен, очень быстр и прагматичен. Если придумать такой софт, не софт… Не знаю, не софт, наверное. Такую функцию коммуникативную…

Л. РЯБЦЕВА: Очеловечивания.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да. 140 символов – я это очень люблю, но там нет человека, кроме ругательств.

Л. РЯБЦЕВА: Синонимы и ругательства.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Там признак человечности – это синонимы, да. Я над этим думаю параллельно, мне это интересно, почему я и сижу в Twitter и так далее, смотрю за этим. Мне это интересно. И я думаю, что, даже не уходя с «Эха», я могу этим заниматься. А если я каким-то образом покину это кресло, то я буду заниматься этим более предметно.

Л. РЯБЦЕВА: Хочу очень резкую вещь спросить, она меня всегда интересовала (и мне кажется, не только меня). Вы в своей жизни, наверное, очень давно сделали выбор. «Эхо», работа, вы в public – на одних весах, как мне кажется. А вторая часть – это что-то личное. Это семья или…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Друзья, подруги.

Л. РЯБЦЕВА: Заработок. Заработок – в смысле, самореализация и успех, в этом контексте, потому что я понимаю, что «Эхо» было довольно-таки успешной историей изначально. Был же этот выбор?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Нет, не помню.

Л. РЯБЦЕВА: Ну как? Это случайно произошло или вы всегда таким были?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Наверное, я всегда таким был. Как раз тоже недавно с Сережей Бунтманом говорили. Мы с 1976 года знакомы, мне был 21 год. Наверное, я всегда был таким. Что-то обострилось, что-то отмерло, но я себя помню таким. И в 20 лет себя помню таким.

Л. РЯБЦЕВА: Вы не жалеете?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Нет, ну у меня столько упущенных возможностей в жизни. Конечно, был бы я другим – наверное, у меня были бы другие возможности и другие удачи, другие неудачи. А чего про это жалеть? Ну, их нет.

Л. РЯБЦЕВА: Я про личное.

А. ВЕНЕДИКТОВ: И я про личное.

Л. РЯБЦЕВА: Мы с вами сейчас про вашего сына. Когда разговариваем, иногда перекидываемся фразами, я понимаю, насколько, к сожалению, он рос без вас в те моменты, когда он мог быть с вами.

А. ВЕНЕДИКТОВ: И продолжает.

Л. РЯБЦЕВА: Да, и продолжает жить без вас. И, наверное, уже привык, с этой мыслью он живет. В принципе, он уже достаточно взрослый, чтобы понимать. Ну, подросток, но все равно он уже понимает это. И я понимаю, что вам конечно же несколько неуютно и неудобно, что, по сути, вашим детищем стало «Эхо», эта вся история вокруг «Эха» с лоббированием, со всем – не только как радио, а как институт. И с другой стороны, есть детище в виде реального сына.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Как получилось – так получилось. Зато я любимый папа, потому что у меня не было времени не только его награждать, но и наказывать. И в этом смысле это некий плюс, потому что он знает, что, поскольку времени я ему уделял мало, он может прийти и мне рассказать про свою игру или про свои проблемы, если он хочет. Я его никогда не наказывал, просто не хватало времени на это. Это имеет свой плюс. Я такой папа идеальный, потому что я в стороне был.

Л. РЯБЦЕВА: Но он же все равно травмированный эмоционально? Недостаток…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, наверное, но опять-таки это две стороны медали. Наверное, да. Знаешь, когда ему было пять-четыре, что ли, он очень редко приходил ко мне в кабинет, когда я работал. Но я точно (это технологически, это не эмоционально) откладывал работу и телефонный разговор, который у меня мог быть с кем угодно, клал трубку, выключал компьютер, поворачивался – и мы с ним сидели, сколько ему было надо. Две минуты – две минуты. Час – час. Я точно знал, что, если ребенок ко мне редко приходит, значит, надо все выбросить, остановить всю работу, потому что я перед ним виноват, и попытаться возместить, когда ему надо, а не когда мне надо. У меня это был абсолютно рациональный, а не эмоциональный выбор. Рационально: все отложи и начинай разговаривать. И сейчас точно так же продолжается.

Л. РЯБЦЕВА: О’кей. А когда вы хотите к нему прийти, он действует так же?

А. ВЕНЕДИКТОВ: А я не хочу к нему прийти, у него своя жизнь. Нет, я прихожу, здороваюсь: «Как дела?» Он говорит: «Играю».

Л. РЯБЦЕВА: И все. «Отвали».

А. ВЕНЕДИКТОВ: Типа «отвали», да. Нет, когда нам нужно решить какие-то семейные проблемы (не знаю, в отпуск поехать), я говорю: «Алексей, пошли в комнату». Он говорит: «Папа, 10 минут». Я же быстрый. 10 минут – значит, 10 минут. Это отношения партнерства. На самом деле у меня с ним отношения партнерства. Собственно, я это и хотел. Собственно, я это чаще всего хочу. С людьми, с которыми у меня глубокая эмоциональная связь, я хочу отношений партнерства и хочу, чтобы мой партнер понимал не только свои права, но и свои обязанности.

Л. РЯБЦЕВА: Он понимает это для своего возраста?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Думаю, что для своего возраста – да. Конечно, мог бы быть папой, который никогда бы от него не отходил – он был бы другой, и я был бы другой. Оборачиваться назад нет смысла. Я не могу это переиграть. Вот я такой, какой я есть. И он уже такой, какой он есть. Бессмысленно… Нельзя ломать. Так случилось. Так я построился, он построился, жена построилась.

Л. РЯБЦЕВА: Не жалеете?

А. ВЕНЕДИКТОВ: А чего жалеть? Я же не знаю, как было бы. А может, было бы намного хуже? Ты же сама говоришь, что я давящий. А по отношению к нему я не давящий, потому что он меня не видел. Вот если бы я его давил, если бы я был, как с вами… Поэтому не жалею.

Л. РЯБЦЕВА: Про кадры я хотела спросить. Я несколько лет назад, когда поступала в университет, когда еще училась в универе, многих преподавателей, коллег даже на «Эхе» спрашивала: «Чувствуете ли вы проблему кадров?» В том смысле, что есть ли вам смена, а с другой стороны – есть ли кто-то вам на уровне. Потому что мне кажется, что есть огромный разрыв между поколениями журналистов и медийщиков. Мы с вами вспоминали как-то: были вы, потом Парфенов, потом Собчак… Познер еще до этого был. А потом случилось – бум! – ноль, вытертая поверхность. Потом появились Фельгенгауэр, Дзядко, Плющев (тоже очень утрированно). Потом опять – бум! – вытертое, выжженное поле. Чувствуется это?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я не вижу особой разницы, скажем, между Бунтманом, Плющевым, Фельгенгауэр и тобой по возрастной позиции. Во-первых, я к этому отношусь профессионально. Это первая история. Профессионально – это не имеет возраста. Имеет опыт, но не имеет возраста. Это первое. Это рациональная история. Мои друзья и партнеры эмоционально тоже из разных возрастных категорий. У меня нет этой проблемы. У меня лично этой проблемы нет. Возрастной проблемы у меня точно нет. Профессиональная проблема есть, а возрастной нет.

Л. РЯБЦЕВА: Я про эпохальную скорее.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Все должно быть разное. В салате должен быть и горошек, и колбаска, и майонез.

Л. РЯБЦЕВА: Нет, я просто про тот момент, когда горошек появляется в 2000 году, а к нему салат добавляется только в 2005-м.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Ну, так случилось. Я повторяю: я назад не оборачиваюсь.

Л. РЯБЦЕВА: Я не про «назад», я про «вперед». Просто, может быть, у нас нет правильных институтов или людей нет, или неправильная журналистика?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Может быть. Мы это узнаем потом.

Л. РЯБЦЕВА: То есть еще через пять лет?

А. ВЕНЕДИКТОВ: После надгробия.

Л. РЯБЦЕВА: Когда появится ваше надгробие?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, будешь читать это все на моем надгробии.

Л. РЯБЦЕВА: О’кей, хорошо. Тогда, наверное, все. Есть ли у вас вопросы?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, конечно.

Л. РЯБЦЕВА: Давайте.

А. ВЕНЕДИКТОВ: «Эхо» до того, как ты попала сюда, – это было что?

Л. РЯБЦЕВА: Ничего. Для меня это было выжженное поле. Я, что называется, родилась с серебряной ложечкой во рту. У моих родителей была непростая жизнь, несомненно, но я была настолько ими же защищена, они меня настолько оберегали, что я не знала ничего о том, что происходит в стране.

Первые шаги узнавания для меня случились в университете. До этого я думала, что мир замкнут на мне, на моей семье, может быть, на моем родном городе (то есть у меня уже шло разделение Москва/ Волгоград). И только в университете я поняла, что вокруг меня такие же семьи, такие же люди, такие же личности. То есть не просто масса, типа как в школе, вот эти серые бараны, никому не известные и не понятные. «Эха» в моей парадигме не существовало.

И я как раз вчера вспоминала о том, когда я пришла на «Эхо» после третьего курса. Во-первых, я наврала, когда меня шеф-продюсер Нина Эйерджан, нанимая на работу, спросила: «Ты хоть что-нибудь понимаешь в политике? Спикеров знаешь?» Я сказала: «Да, конечно!» Ни черта не знала! Я никогда не слушала «Эхо»…

А. ВЕНЕДИКТОВ: А зачем тогда?

Л. РЯБЦЕВА: Сейчас объясню. Никогда не слушала «Эхо», никогда не смотрела сайт, но я работала в пресс-службе университета, РГГУ. И случилось так, что, отработав какой-то промежуточный период, оставаясь еще в пресс-службе, но уже стажируясь на «Эхе» и постепенно переустраиваясь на радиостанцию, я начала узнавать о том, с какими людьми я работала. Оказалось, что вокруг меня гражданские активисты, в университете куча политиков, которые теперь мелькали у меня в новостях, в лентах. Я до «Эха» не знала, что это за люди. Ну, какой-то мальчик-студент, какой-то фотограф, какой-то корреспондент. А потом оказалось, что этот корреспондент, мой друг – он на самом деле представитель Партии 5 декабря в Москве. Я это узнала, только когда пришла на «Эхо». То есть «Эхо» до «Эха» для меня не существовало, в отличие от моих однокурсников, которые его читали, слушали, заходили на сайт. Зачем? Это было невероятное ощущение, когда я зашла в коридор «Эха». Я рассказывала всем своим ребятам, с которыми мы пришли вместе на стажировку, о том, что я зашла в коридор, вдохнула и поняла, что я хочу здесь быть, я хочу здесь остаться. Я увидела этих снующих людей, делающих новости, реально делающих контент, пытающихся что-то узнать, поменять, исправить, рассказать, неважно. Это какая-то бесконечная мозаика чего-то всего сразу. Эта атмосфера «Эха» настолько вбилась мне просто, в том числе запахом этого коридора с красным ковром и с фотографиями на стенах, настолько вбилась в мозг, что я поняла, что я буду только здесь.

Когда у меня случился кризис два года назад, я ушла с «Эха» ровно для того, чтобы понять, правильным ли было тогда мое решение. И я поняла, что я не могу без «Эха», я не могу без этой атмосферы.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Почему?

Л. РЯБЦЕВА: Это настолько моим оказалось…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Почему? Я про тебя.

Л. РЯБЦЕВА: Почему моим?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Конечно, про это.

Л. РЯБЦЕВА: Это площадка, где ты можешь раскрыться, а можешь не раскрыться. Это абсолютно «app to you», что называется, «выбор за тобой». Ты можешь, как вы всегда говорите, либо стать лучшим в том, что ты делаешь хорошо… И «Эхо» для этого – нереальная плодородная земля, чтобы, во-первых, попробовать выбрать лучшее и показать себя в этом лучшем. С другой стороны, «Эхо» может переломить, но оно (мы с вами это как-то раз обсуждали) переламывает по-своему. Это как кофемолка: если лишние зернышки, они сами уйдут. И мы с вами это замечали, когда мои коллеги и ровесники просто уходили. Они понимали, что коридор «Эха» не их – и они просто уходили. Они просто выскакивали из обоймы, и этого никто, в принципе, не замечал, может, кроме них самих. Но когда я осознала, что у меня есть возможность не быть функцией на «Эхе Москвы», а стать, ну, не spokesman «Эха Москвы» (я тогда даже об этом и не думала), а не дай бог ведущей… Я же просто зарекалась – никогда, ни за что! Но когда я поняла, что я могу быть ножкой, подпирающей чей-то костыль, грубо говоря… Очень утрированно сейчас. Это невообразимо! Это нигде такое невозможно – ни в одном институте, ни в одной компании, ни в одном СМИ, нигде.

А. ВЕНЕДИКТОВ: А ложечку не жалко?

Л. РЯБЦЕВА: Серебряную?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Вынули…

Л. РЯБЦЕВА: А это моя ложечка была, мне ее всунули при рождении. Это уже другая история.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Не жалко?

Л. РЯБЦЕВА: Нет, абсолютно, нисколько. Не было вопроса размена: или серебряная ложечка… Уютная комфортная жизнь, слушать своих родителей, и все будет хорошо – это была бы не я. Это было бы то, что мне навязали стереотипами, воспитанием, мышлением, но это была бы не я. Я всегда была другой. Мне кажется, на «Эхе» есть эта возможность свою «другость», инакость показать, перевернуть, развить. Опять же мне просто повезло, что я перестала быть функцией, вы меня заметили, и я стала заметной.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Надо признать, что я тебя заметил через два года только. Надо это сказать.

Л. РЯБЦЕВА: Больше, больше.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Больше?

Л. РЯБЦЕВА: Три года. То есть я была продюсером два с половиной года, потом я стала уже стажироваться на помощника. Это просто как-то все вместе щелкнуло, это одновременно произошло. Но я понимаю, что нигде бы я так не развилась, как на «Эхе».

А. ВЕНЕДИКТОВ: А для тебя «Эхо» – это СМИ?

Л. РЯБЦЕВА: Нет.

А. ВЕНЕДИКТОВ: А что это?

Л. РЯБЦЕВА: «Эхо» – это люди.

А. ВЕНЕДИКТОВ: На том и совпали.

Л. РЯБЦЕВА: Это огромный институт, облако, летающий остров, в котором есть все. Это микрокосм, в котором есть свои философии, свои негласные и гласные правила, свое поведение, свои разговоры, свое СМИ несомненно, свое радио и свой сайт, свои проекты. Даже судя по тому, что я делаю на «Эхе», когда я начинаю кому-то перечислять, это и книги, это и эфиры (и прямые, и записные), интервью, разные форматы, это придумывание, это названия, это какое-то сумасшествие с партнерскими отношениями, на сайте что-то. Это же бесконечная вообще вселенная, мне кажется. Это не СМИ.

А. ВЕНЕДИКТОВ: И когда это схлопнется, ты..?

Л. РЯБЦЕВА: Не знаю, черная дыра образуется – соответственно, выхлопнется что-то другое.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Конечно. Уж точно не надгробие.

Л. РЯБЦЕВА: Нет. Слушайте, я не…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Я тебе возвращаю твой вопрос. Ты думала, я это пропущу?

Л. РЯБЦЕВА: Абсолютно я это понимаю, я к этому готова. Я не ассоциирую себя на всю жизнь с «Эхом», само собой. То есть для меня нет такого, что на надгробии у меня будет написано «Эхо Москвы» – и все. Кстати, я смотрю на своих коллег, которые старше или не сильно старше, и я не понимаю, как можно работать на одном месте 17 лет, на одной и той же функции.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Смотри на меня.

Л. РЯБЦЕВА: Нет, ваша функция меняется ежедневно, ежечасно, я бы сказала. И настроение за окном на вас отражается, в отличие от функций, которые сидят по кабинетам в коридоре. Это не в обиду им сказано. Это о том, что есть люди, которые могут быть исполнителями, и очень хорошими. А я не умею так. Поэтому я уверена, что… Я-то никуда не денусь. И те возможности, которые открылись, никуда не денутся. Тот микрокосм, который меня уже заразил и затянул, никуда не денется. Те проекты, которые уже запустились или будут запущены, никуда не денутся. Будут ли это те же «Дилетант» и «Эхо», неважно, будут ли это новые «Эхо» и «Дилетант», будет ли это вообще что-то кардинально новое – это бесконечная поляна, которая не пугает. И ты, наоборот, встал и пошел пахать. Это ощущение бесконечных возможностей и бескрайнего просто кайфа от того, что нужно что-то еще делать, еще.

У меня нет жизни до и после. Нет мысли: «Чем же я буду заниматься после «Эха Москвы»? О боже, что же случится со мной?» Этого вообще нет. Я, наоборот, хочу в какой-то момент дорасти и выпрыгнуть из этого. То есть как бы одной ногой остаться, потому что уже никуда не денешься, но делать что-то свое – делать свои проекты со своим главным редактором, со своим СМИ и микрокосмом.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Не понял. Еще раз.

Л. РЯБЦЕВА: Стать главным редактором своего СМИ, своего микрокосма.

А. ВЕНЕДИКТОВ: А, я просто не расслышал. Создавать свой микрокосм.

Л. РЯБЦЕВА: Да, абсолютно. Такой же больной на голову, как у Венедиктова.

А. ВЕНЕДИКТОВ: А не подавишься?

Л. РЯБЦЕВА: Нет, конечно.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Почему «нет»? Почему ты думаешь, что не подавишься?

Л. РЯБЦЕВА: Ложечку вытащила, а место под ложечку осталось, вы знаете. Поэтому…

А. ВЕНЕДИКТОВ: Стоп, стоп, это концовка. Стоп, стоп, это концовка!

Cакен Аймурзаев

«Я прошел всю дедовщину, я все прошел»

АЙМУРЗАЕВ

21 марта 2008 г.

В апреле 2006 года я увидел объявление на сайте: был такой баннер – «Вакансия корреспондента на «Эхо Москвы». Нужны были мужские голоса. Я «кликнул» на этот баннер, и открылось задание. Нужно было написать о себе: небольшую анкету, фотографию, чем занимался и т. д. И нужно было выполнить одно задание, которое придумала Марина Королева: нужно было написать небольшой репортаж по мотивам стихотворения «Наша Таня громко плачет: уронила в речку мячик». Ну, я и написал, естественно. Что тут сложного?! Хотя надо понимать, что в информационном материале все ограничено. У меня получилось (насколько я помню, хотя не смог найти дома в компьютере этого письма, но здесь где-то есть) на две страницы, наверное, репортажа о том, как Танечка сидит на берегу Москва-реки, подъезжают какие-то спасатели, МЧС, начинают этот мячик вынимать, нацпроект какой-то. В общем, бред абсолютный. Но – вызвали! Через две недели, по-моему, мне позвонили и сказали: «Мы с «Эха Москвы» и хотели бы Вас увидеть». Ну, хотите – хорошо. Я прихожу, и лежат бейджики с именами, и мои имя и фамилия написаны правильно. Это уже хорошо!

И началась такая селекция. Нас было, наверное, человек 15 в том призыве. Сначала с нами разговаривали, спрашивали, знаем ли мы, где живем, кто у нас президент, кто у нас премьер, слушаем ли мы «Эхо».

Потом демонстрировали нам всяких звезд эховских. Вот, Бунтман молча зашел. Пока рта не открыл, мы же не знали, что это Бунтман, а он стоит молча и нас изучает. Ганапольский! Ну, Ганапольского и за закрытой дверью слышно было, когда он заходил (мы в гостевой все сидели). С нами разговаривали, давали какие-то задания: сделать материалы небольшие, расположить новости (нам давали такие с ленты распечатки) в порядке приоритета: что важнее. Спрашивали, какие газеты мы читаем, вообще читаем ли мы какие-нибудь газеты. «Не читайте советских газет!» Я честно сказал, что не читаю советских газет: в Интернете новости смотрю.

Марина Королева все фиксировала. Это был первый тур. Потом меня вызвали на второй. Нас уже было не 12, а 8, положим. Потом был третий. И нас осталось четверо. 4 человека, которые должны были прийти. Там много было смешных моментов на всех этих промежуточных собеседованиях, когда мы писали материалы в записывающей нашей девятой студии маленькой. Стоял Володя Варфоломеев. Вы знаете, какой у Володи Варфоломеева голос! Обзавидоваться! А я пришел, он у меня был еще более писклявый, чем сейчас. И я сижу, читаю что-то, как пономарь. И мрачный Володя говорит: «Вы тут должны рассказывать новости, как будто перед строем солдат стоите». А я не смогу при всем желании, даже если буду по 2 пачки сигарет в день выкуривать, таким голосом разговаривать. Но – ничего. Было много забавных моментов. В том числе – связанных с моим именем. Я хотел ответить, если позволите. Я подсмотрел на сайте вопросы. Один наш слушатель спрашивает, как мое имя правильно произносить. Он считает, что правильнее произносить с двумя «а». Знаете, вот точно так же считает Алексей Алексеевич Венедиктов, который называет меня Саакен.

А главное, чем оправдывается! Оправдывается тем, что у него много армянских друзей. Но, знаете, там вообще есть такой корень – в имени Саакян. Но ко мне это не имеет ни малейшего отношения. Сакен – с одной «а». Я всегда говорю: запомните как «саке» – водка – и букву «н» добавьте в конце. И все хорошо будет. Слово это вообще арабское, переводится как «сосед». Фамилия моя Аймурзаев. «Ай» – это совсем не приставка, не надо ее писать отдельно от остальной части фамилии, как кто-то на сайте пишет.

«Ай» означает луна. Это самостоятельная часть моей фамилии.

Что касается моего имени, кстати! Как только я пришел, уже, видимо, было понятно нашим магистрам, которые нас отбирали – Марине Королевой и Владимиру Варфоломееву, – что, может быть, я и приду на «Эхо». Володя мне сказал: «Тебе надо менять фамилию. Нельзя с такими фамилией и именем на радио. Вот представь: бабушка жарит оладьи на кухне и слышит – «Сакен Аймурзаев». У нее от одного этого оладьи из рук выпадут!»

Я прошел всю дедовщину, я все прошел. Первый VIP, как мы называем, человек – крутой ньюсмейкер, с которым я разговаривал, был Борис Абрамович Березовский. Это было непросто. Да, я это делал. Но делал недолго. 2 или 3 недели всего. И потом сразу в корреспонденты. Я помню первый мой материал, который звучал в эфире «Эхо Москвы». Помню, что он вышел 6 июня 2006 года и был посвящен тому, как в разных странах отмечают «666». Я это рассказывал в «Большой программе «Эхо» в два часа. Это была моя первая пленка. Потом пошло-поехало. Я много делала опросов. Там на сайте спрашивали: «Как Вам личное общение». Знаете, я делал еженедельные опросы для программы «48 минут». Где-то год, наверное, их делал, так что наобщался со слушателями. И лично. И здесь мы с моим другом Тишей Дзядко вели программу «Супервласть», так что со слушателями наобщались.

Знаете, вот нас здесь много на «Эхе» молодых, и мы между собой друг с другом общаемся, дружим. Так, слава богу, получилось. И вне работы встречаемся, говорим. И в общении в этом у меня появилось четкое осознание того, что моя цель никакая не «стать главным редактором», как пишут. Сейчас или через семь лет. Сегодня вот только утвердили Венедиктова – о чем вы говорите! Это на ближайшие 20 лет! Нет, не хочу. Цель вот такая, какая у меня сейчас: то, что я сейчас делаю. Я сам называю для себя это «малый путь», это буддистское определение. Вот, прихожу на работу, вижу новости. Звонит мне какой-то человек, который меня знает, говорит что-то: вот об этом надо рассказать. Вижу Василия Алексаняна, который сидит больной на цепи. И делаю свое дело: рассказываю об этом. Понимаете? Я-то, конечно, для себя понимаю, зачем я это делаю. Я не рассказываю о том, как колосится пшеница на полях. Но у кого-то вот это – цель. И они рассказывают про свеклу, про урожай. Там свои цели какие-то. Если говорить о малом пути, то мне, рассказывая все эти вещи, хочется одного: чтобы те, кто это слушают, начали как-то думать. Вот это, наверное, моя цель.

И еще вопрос: не тесно ли Вам в рамках католицизма?

Вот уж точно не тесно! Очень не тесно! Вы знаете, столько простора, что не хватает сил даже все оглядеть. Что касается работы, вхождения в коллектив – конечно, это было непросто. Через муки, буквально. Есть у нас персонажи уважаемые, которые жестко вводят себя в коллектив. Хочешь – не хочешь, понял – не понял: вот, перед тобой ставят такой набор требований. Если ты не соглашаешься их принять, ты очень быстро понимаешь это сам и уходишь. Вот готов ты к тому, что может подбежать Венедиктов и на тебя накричать просто потому, что такой эмоциональный человек, а потом это как-то сгладить? Есть люди, которые очень тяжело физиологически воспринимают повышенные тона. Или бег! У нас все время на радиостанции бегают-бегают-бегают, надо быстро двигаться. Первое замечание, которые мне сделали: медленно ходишь. Здесь я бегаю. Потенциальный спортсмен. Что касается того, как решаю вопросы, проблемы. Двое в комнате: я и Ленин. Как я живу с осознанием того, где я и где «Эхо»? Вы знаете, уникальность нашей радиостанции в том, что мы все разные. Если вступаешь в какое-то противоречие, то не с каким-то абстрактным «Эхом Москвы», которое давит своим авторитетом и волнами, а вступаем в противоречие друг с другом: в курилке, в корреспондентской. Не разговариваем, бывает, кричим друг на друга. Это личные какие-то вещи. Вот мы здесь сидим, причем это совсем не значит, что мы на разных звеньях находимся: вот мы в своей песочнице ссоримся, корреспонденты, и не можем, например, сказать Сергею Бунтману что-то. Например: неправда, я так не думаю. Никакой проблемы идентичности я, честно говоря, не ощущаю. С отдельными людьми я не согласен. Все мы разные, но есть какая-то общность, ощущение того, что все мы – свои люди.

Сергей Алексашенко

«…на «Эхе» работают только те, кому одного «Эха» мало»

Сегодня я уже не могу вспомнить, когда «Эхо» стало для меня своим. Не в том смысле, что это та станция, которая постоянно работает у тебя в машине, а в том, что, приходя на «Эхо», ты чувствуешь себя «среди своих». Среди тех, с кем ты работаешь, с кем готов обсуждать то ли футбол в исполнении «Манчестер Юнайтед», то ли последний французский фильм, то ли развилки непростой истории нашей страны, то ли последний чемпионат мира по чему-то, то ли Сергея Довлатова. Заходя в «гостевую», ты можешь встретиться с самыми непредсказуемыми людьми: от премьер-министра до хипстера, который зашел за своим призом. Проходя по коридору с вывешенными там фотографиями гостей, ты как бы перелистываешь свою жизнь, вспоминая что-где-когда.

Как и любая организация, «Эхо» бывает разным. Иногда приходишь, а там – почти мертвая тишина. Это значит «начальника» нет на месте, в стране все спокойно, новостей особых нет, и для всех передач уже набраны все цитаты и точки зрения. А в другой раз все бегают с выпученными глазами, в кабинете Веника дым коромыслом и народу не протолкнуться (про себя я эту картину называю «Ленин в Смольном») – значит, что-то произошло, то ли со страной, то ли с «Эхом», то ли у ведущего, которому через час-другой нужно выходить в эфир, провал с контентом, который нужно срочно заполнять.

Меня поражает и радует, что «Эхо» является инкубатором для молодых журналистов, которые приходят сюда еще зелеными и неопытными, на твоих глазах постепенно растут (или вылетают отсюда через месяц-другой, не находя себя здесь), иногда быстро перерастая «старших товарищей», и уходят в другие места продолжать свою карьеру. Сначала я думал, что Венику должно быть чертовски обидно – тратить силы, время, выискивать и взращивать эту молодежь, которая при первой возможности готова соскочить в более «теплое» место. Но потом понял, что в этом частично и состоит миссия «Эха» – сеять разумное-доброе-вечное не только в головах слушателей, но и в головах тех, кто со слушателями общается. И радостно, что редко кто из «ушедших на сторону» откажется прийти на августовский день рождения «для своих» – потому что именно в этот момент понимаешь, как много хороших журналистов прошли через эту школу.

Иногда складывается ощущение, что на «Эхе» работают только те, кому, собственно говоря, одного «Эха» мало – у большинства голова кипит и бурлит различными проектами и идеями, которые могут «выстрелить», а могут и провалиться. Нормальной практикой для «Эха» считается, когда новый проект, начинаясь в недрах станции, в какой-то момент отпочковывается и начинает жить самостоятельной жизнью. Так, например, случилось с «Дилетантом» и сайтом «Эха», который стал уникальной площадкой, где могут сталкиваться совершенно противоположные точки зрения и мирно соседствовать люди, которые в обычной жизни, что называется, друг другу руки не подадут.

Об одной части «Эха» хочется сказать особо. О том, что можно назвать «бэк-офис» – секретари, референты, операторы аудио– и видеоаппаратуры. Если ты простой слушатель, то ты их и не видишь, и не слышишь. В крайнем случае, кто-то из ведущих назовет фамилию и имя звукорежиссера, который молча с благодарностью кивнет ему из-за стекла аппаратной. Но без этих людей, без их работы в режиме 24 × 7 не было бы того «Эха», к которому мы привыкли и которое нам нужно.

«Эху» – двадцать пять. Для нашей страны прошедшая четверть века – время едва ли не самой крутой загогулины, которая, впрочем, еще неизвестно куда выведет. «Эхо» помогло мне их прожить, осознавая, что происходит. «Эху» помогает мне сохранять жизненные ориентиры и не дает спутать черное с белым. И это – самое главное, что я могу сказать об «Эхе».

Ирина Баблоян

«Референт всегда виноват»

Психологи говорят, работу необходимо менять каждые 3 года, чтобы не надоело. Ха-ха. Очень смешно. Хотя, если психолога пригласить к нам в редакцию – он или она точно захотят новую работу, да что уж там, освоить новую профессию и сходить на прием к психотерапевту. Если вы в своем воображении нарисуете сумасшедший дом, умножите это на миллион то получите атмосферу, царящую в нашей редакции. «Эхо Москвы» – настоящий сумасшедший дом, где вы за один день можете превратиться из пациента в лечащего врача и ровно наоборот. Сумасшедший дом, и я в нем живу уже 10-й год.

Мне посчастливилось пройти классический путь журналиста «Эха Москвы». От референтской службы до ведения эфира. Почти 10 лет назад(даже не верится, когда я это пишу). 10 лет назад я пришла работать в это безумное место. Помню как сейчас: 3-й курс университета, я сбежала с лекции по зарубежной литературе, чтобы успеть на собеседование. Егор Куроптев, в те далекие времена был главой референтской службы, встретил меня словами: «Жених есть?» Я робко ответила: «Нету», Егор сказал: «Ну тогда проходи». Следующий вопрос был, знаю ли я, кто такой Венедиктов. Как видите, собеседование я прошла.

Несмотря на то что референтом я не работаю уже лет 8, написать главу, не рассказав об этой удивительной службе, не представляю возможным.

Сумасшедший дом, как и все больницы, начинается с приемного отделения, в нашем случае это «аквариум», первая комната, в которую вы попадете на «Эхе». За «барной» стойкой всегда сидит референт. С первых минут вы можете подумать, что референты обычные секретари, которые отвечают на звонки и выдают вам призы, но нет, вы глубоко ошибаетесь. Референт, в первую очередь, прекрасный психолог с навыками секретаря, помощника, грузчика, няни, повара, стилиста, флориста, со знанием китайского, французского, итальянского, испанского языков. Референт должен знать абсолютно все, не реагировать на крик, без лишних эмоций отвечать на тупые одинаковые вопросы сотрудников, хорошо уметь врать и, естественно, оказывать эскорт-услуги.

Так сложилось, что на «Эхе» референт всегда виноват. Ведущий забыл о своем эфире? Референт виноват. Сотрудник не подходит к телефону? Референт виноват. Мобильный телефон выключен? Референт виноват. И даже если у всех вокруг плохое настроение, в этом тоже виноваты референты. Почему так? Да никто не знает, но если вы это выдержите, не сломаетесь, не уволитесь и перестанете рыдать, двери на станции вам открыты в любой отдел!

Так вышло, что приемное отделение – это единственное место на «Эхе», где нет сумасшедших. Мы все ходим по тонкому лезвию, у большинства из нас совершенно точно раздвоение личности. Утром мы лечим кого-то, а к полудню уже приходится принимать успокоительное. Почему-то только референты всегда в здравом уме.

Я была хорошим референтом. Мне все было в удовольствие. Я сто раз в день говорила по телефону со слушателем, который считал себя Бароном Мюнхгаузеном, c тетенькой, которой никогда не нравился наш прогноз погоды, и дедушкой, который разыскивал номер Бога в Воронеже. Я всегда была мила, приветлива, пунктуальна и ответственна. Поругать меня может только лучший референт всех времен и народов – Маша Морозова. Но она меня любит и на «Эхе» (к моему сожалению) уже не работает, так что вам придется поверить мне на слово.

Можно смело заявить, что боевое крещение референтурой я прошла на отлично. И знаете, это как в компьютерной игре: ты проходишь один уровень, борешься с боссом и попадаешь во второй, чуть более сложный!

Next Level

Следующий этап моей жизни на «Эхе» я назову «Сальпетрием». Помните, что это? Французская женская больница для душевнобольных. В народе называется «Палата продюсеров и программистов». 1411.

В этих двух (практически самых главных) службах работают одни девочки. Скажу вам по секрету, это страшное место. Пожалуй, самое страшное после палаты 1410 (но о ней позже). Каждый день оттуда доносятся жуткие крики, при чем совсем необязательно они несут негативный характер. Например, мы с моим гениальным шеф-продюсером Ниной Эйрджан просто не умеем выражать свою любовь тихо. Что уж там, прекрасный город Тбилиси, из которого мы родом, дает о себе знать.

Но очень часто наши коллеги слышат вопли, которые не долетают, пожалуй, только до луны (и то благодаря закрытому окну). Кстати говоря об окне – это один из самых острых и конфликтных вопросов в нашей палате! Из-за него многие не разговаривают друг с другом месяцами! Да что уж мелочиться – годами! Ах, это вечно, открыто-закрытое окно и чертов кондиционер! Нам всегда жарко, а программистам всегда холодно! Как с этим бороться, никто не знает, а лекарство от этих споров еще не изобрели. Остается только одно – смириться. Не мне, конечно, и не программистам, а нашему лечащему врачу Льву Гулько.

Психотерапевт женского отделения Лев Моисеевич навещает нас почти каждое утро. За что ему такое наказание, я не знаю, смею только предположить, что он как-то провинился еще лет 20 назад и Главный ему мстит.

Как я уже сказала выше, Лев Моисеевич приходит к нам каждое утро. Приносит еду, газеты и смешные истории. Он очень добрый и хорошо к нам относится (так ведь говорят во всех фильмах о психах?). Правда, надолго его не хватает, после обеда Гулько собирает свои вещи и уходит, предварительно проведя с нами исправительную беседу.

Но, несмотря на психоз, царящий в нашей комнате, мы каким-то чудом справляемся с одной из самых сложных работ на радиостанции! Вы даже не представляете, с каким количеством людей нам приходится разговаривать, и к каждому нужен свой подход. Ведущие капризные, гости еще капризней, да и мы, как вы уже поняли, не сахар, а еще через коридор от нас сидит Венедиктов, который все это видит и слышит. Но ААВ нас терпит и любит, потому что продюсеры «Эха» самые крутые – это факт! Достанем любого гостя, даже если для этого нам придется устроить спиритический сеанс!

Волей судьбы болезнь моя закинула меня еще в одно отделение безумного «Эха» – это интернет-редакция! Палата 1410.

Тут все просто. Чем меньше ты говоришь, тем больше тебя любят. Хотя нет, не любят, скорее терпят, потому что интернет-редакторы, в большинстве своем, вообще людей не любят! Эдакие аутисты-мизантропы. Иногда мы вместо слов просто поднимаем взгляд на обратившегося к нам человека и грозно молчим пару секунд, после возвращаем голову в прежнее положение.

Главные правила палаты 1410:

– лучше переписываться, чем говорить;

– обязательно сидеть в наушниках;

– не разбрасывать мусор и еду;

– не ломать стулья;

– НИЧЕГО не проливать на клавиатуру.

Мы месяцами копим в себе эмоции, поэтому лучше нас не трогать. Думайте про нас что хотите, говорите все что хотите – нам совершенно все равно, главное не злите!

Как видите, у меня много талантов, я умело маскируюсь под нормальную, психованную и агрессивную одновременно!

Next Level!

Последний и, пожалуй, самый любопытный эксперимент на сегодняшний день ставит надо мной ААВ вот уже больше года! Каждое воскресенье после 7 утра мы с невероятно талантливым Севой Бойко развлекаем публику после Латыниной и перед Пешковой, ну вы поняли.

Утренний разворот, конечно, удивительная площадка для самовыражения. Сумасшедших бросают в омут общаться с такими же сумасшедшими, если не хуже. В надежде, что кому-то станет легче. И знаете, это работает. В парных шоу всегда необходимо играть в ролевые игры, иначе провал обеспечен. У нас с Севой все просто, он отвечает за разум и информативность, а я – за эмоциональность и раздражение публики. Одно воскресенье – вы нас любите, следующее ненавидите. Мы привыкли. Мы не обижаемся. Поверьте, так даже веселее. Как-то после эфира я вышла в «аквариум» заварить себе кофе. Зазвонил телефон, а референта еще не было. Я по старой памяти поднимаю трубку и говорю: «Эхо Москвы», здравствуйте». На другом конце провода очень эмоциональная женщина по имени Елена кричит на меня и умоляет убрать Баблоян из разворота. Я, еле сдерживая улыбку, спрашиваю: «Почему?»

В ответ получила: «Ну как почему? Она же смеется в эфире, она такая глупая, слушать ее не могу! Понимаете меня? Вы только ей не передавайте, она, может быть, хорошая девушка, но все время хихикает и людей не любит». Возразить я не пыталась. Выговориться захотел человек, зачем я буду прерывать? Как раз тот случай, когда необходимо умело из пациента превратиться в лечащего врача. Я спокойно выслушала и обещала передать все претензии к Баблоян главному редактору. Уважаемая Елена, если вы меня читаете, то знайте, я все честно передала Венедиктову.

Хороший сумасшедший всегда отменно сыграет любую роль: и дурочки, и умника, и спокойного, и разъяренного. Вы нас не знаете и никогда по эфиру не поймете, какие мы и что на самом деле у нас в голове. Поэтому ругайте, любите, возмущайтесь. Мы не обижаемся. Все равно все в редакции решает Главный. Главный редактор, он же главный сумасшедший, он же главврач Психиатрической больницы «Эхо». Палата 1412.

Про Венедиктова писать много я не буду. Даже могу уложиться в два предложения. ААВ гениальный, а гениям можно простить любые безумства. И еще он всегда прав, даже если вы уверены в обратном – забудьте, смиритесь и примите новую реальность. Венедиктов всегда прав. Не понимаете, как так может быть? Вы и не поймете. Если вы не внутри, вы никогда нас не поймете.

Вот так и живу. Пошел 10-й год…

Всеволод Бойко

Уронить самолет

У сотрудников службы информации «Эха Москвы» есть такое устойчивое выражение «уронить самолет». Этот фразеологизм, как и многие другие сленговые словечки, которые мы используем, конечно, очень циничен. С помощью словосочетания «уронить самолет» описывается ситуация, когда во время рабочей смены того или иного журналиста случается авиакатастрофа.

Я «уронил» свой первый самолет 29 декабря 2012 года, в субботу. Обычно в выходные дни в мире происходит не очень много интересных событий, если не брать в расчет редкие массовые протестные акции или спортивные матчи. Но этот день я запомнил. Смена продолжалась с 16:30 до полуночи. После первого выпуска новостей я вышел из студии и сказал выпускающему редактору Ольге Кузнецовой, что очевидной главной новости этим вечером у нас пока нет. Через несколько минут на лентах информационных агентств появилось сообщение о том, что пассажирский самолет совершил экстренную посадку на Киевском шоссе. К тому моменту я работал ведущим новостей примерно полгода и с таким еще не сталкивался.

В это время в прямом эфире были Сергей Бунтман и Владимир Рыжков. Я забежал в студию, не обращая ни на кого внимания, плюхнулся на стул и уверенно, как мне казалось, выдал срочную новость о катастрофе. Все прошло нормально, если не считать того, что часть текста я прочитал в выключенный микрофон. Звукорежиссер просто не успел его включить. Кроме того, за минуту до моего феерического появления все немногое, что было известно о катастрофе, уже рассказали слушателям Бунтман и Рыжков.

Вскоре появились первые подробности трагедии. Самолет ТУ-204, на борту которого был только экипаж, при посадке выкатился за пределы полосы, пробил ограждение и остановился почти поперек Киевского шоссе. На месте погибли четыре человека. Недостаток информации сменился ее избытком. В таких случаях каждое причастное ведомство (МЧС, Минздрав, Следственный комитет) старается продемонстрировать прессе, как активно оно работает. Пресса, в свою очередь, пытается выяснить любые мало-мальски значимые детали. Сводные ленты информационных агентств (еще один пример жаргона) «становятся красными». То есть каждое СМИ выделяет свое сообщение красным цветом, чтобы другие журналисты обратили на него внимание и сослались в своих заметках.

Когда обрушился этот вал противоречащих друг другу данных, то я, откровенно говоря, «поплыл». Стал пересказывать слушателям все сводки подряд (порой дублирующие друг друга, а порой опровергающие). Вдобавок участился «шаг новостей» – мне приходилось бегать в эфир каждые 15 минут, и времени на подготовку почти не оставалось. В итоге я так запутался в поступающей информации, что допустил грубейшую фактическую ошибку – назвал Наталью Тимакову пресс-секретарем президента, хотя она на тот момент являлась пресс-секретарем премьера.

После этого постыдного выпуска новостей у двери в студию меня поджидал главный редактор Алексей Венедиктов. Самое плохое, что можно услышать от него в таком случае, – это роковая фраза: «Я снимаю тебя со смены». Но Венедиктов ее не произнес. Да, он ругался, но его выволочка привела меня в чувство. Мы провели «летучку» в службе информации, расставили приоритеты в работе. Инфореферент Варвара Костина взяла комментарии у очевидцев и экспертов. Корреспондент Алексей Соломин прошел пешком по трассе несколько километров от полицейского кордона до места катастрофы и вышел в прямой эфир с места событий. Смену я закончил сносно.

Уже дома, ночью до меня окончательно дошло, что я «уронил самолет». Я бы соврал, если бы сказал, что не испытывал удовлетворения от проделанной работы. Думаю, многие журналисты в тот день или в другой экстремальной ситуации ощущали нечто вроде извращенного азарта. Об этом не принято говорить вслух, но любой из нас хоть раз сталкивался с такими эмоциями сам или видел их в глазах коллег. Нормально ли это? Наверное, нет. Нужно ли это для того, чтобы быть журналистом? Наверное, да.

Сергей Бунтман

Еретические заметки

«Эхо Москвы» родил не Корзун, а корреспондент Международного Московского радио Лев Витальевич Танский.

Когда в начале Перестройки стало возможно вкладывать в свою работу на вышеупомянутой службе хоть какую-то частицу души, диктор Корзун стал изобретать новую информационную программу. Бодрую, современную и очень французскую. Мало кому это нравилось. Жизнь была так хороша, спокойна, привольна и безбедна. И вот, после очередного эксперимента редакция собралась в большой комнате окнами на Кремль и ширмы Нового Арбата. Это было коллективное прослушивание и рецензирование программ. Нет ничего хуже, чем слушать всем вместе чужую передачу и выдавливать из себя мнение. Вырванный из эфира кусок, представленный на какой-то пионерский сбор… Ну так вот, слушали, как всегда, с постными лицами корзуновский инфожурнал, а потом стали натуральным образом собачиться: то не так, это не эдак и вообще зачем? Корзун рычал и отстаивал. И тут, в пылу дискуссии, Лев Танский широко махнул рукой в сторону чего-то за окном, за трамвайной линией и Москвой-рекой, сказал: «Хочешь нового – сделай свое радио и там резвись!» Корзун глубоко задумался. И стало «Эхо».

* * *

Когда-то, лет двадцать назад, Сережа Корзун сказал с досадой: «Не такое получилось радио, каким мы его задумывали». И, честно, говоря, я сразу подумал, что это хорошо. «Эхо» мне тем и нравится, что оно очень своевольное. Живет своей жизнью и не вписывается в схемы. Придумаешь передачу, все вроде просчитаешь, а она – бац! – и пошла-поехала куда-то в сторону. Послушаешь через месяц: «Что это такое?» Каждая программа обживается, будто дом. Проходит время, пока мебель станет на свои места, картинки повиснут на стенах, некогда идеальные половицы уютно заскрипят.

Дважды на «Эхе» пытались ввести дресс-код. Второй, недавний, образца 2014 года, и вспоминать не стоит. Он был частью удавки, которую пытались накинуть на наше радио руками из вредности поставленной гендиректорши. Код этот подвергся публичному глумлению и не имел никаких шансов быть введенным. А вот первый учреждался самим Сергеем Корзуном, первым главным редактором. После того как мы вылезли из тесной «коммуналки» на Никольской и через несколько остановок в разных удивительных местах (вроде нынешнего Совета Федерации) поселились на проспекте Калинина, Сережа посмотрел пестроту и непристойность нашей одежды. Запорожцы нервно курили в углу свои люльки. Лето. Шорты. Майки. Ну, и так далее. Главный редактор повелел одеваться прилично, в соответствии с новым помещением, казавшимся шикарным. Ведь мы даже тогда потерялись в «гигантских» объемах четырнадцатого этажа. Целое крыло! Множество комнат! Мы чувствовали себя многодетной семьей, переселившейся из барачной клетушки в трехкомнатную «хрущобу». А потому бродили по огромному коридору, собирались в каком-нибудь самом тесном кабинете и только тогда чувствовали себя уютно. Знаете ли вы, кстати, что на Никольской мы брали в референты самых миниатюрных девушек, легких и тоненьких, которые могли просочиться между столами, а то и пробежать по ним? Ну так вот, Корзун провозгласил приличие в одежде. На следующий день все кое-как приоделись. И уныло принялись за работу. Но тут из отпуска вернулся Варфоломеев, ничего не знавший о новых веяниях. Человек, нисколько не чуждый элегантности и стильности, ВВВ любит в работе домашний комфорт, а потому по прибытии на службу переобулся в любимые сандалеты без задников. Корзун посмотрел и махнул рукой.

И ведь был у нас главный мастер дресс-кода. Андрей Александрович Черкизов. Человек-протест, способный разъезжать на самокате с кипой на голове – не из каких-нибудь конкретных убеждений, а только потому, что это ему нравилось. Был он еще и человек-календарь: все мы знали, что, если Черкизов переоделся в свои знаменитые шорты, пришла весна, несмотря на какой-нибудь жуткий снег с дождем. Черкизов ходил, как ему нравилось: он был уверен, что ум, свобода и честь – самое главное и самое понятное для нормальных людей. Однажды, встретив в коридоре выходящего из эфира генерала Лебедя, Андрей Саныч решил пригласить его на наш первый полуюбилей: «Александр Иванович, приходите на праздник, нам исполняется пять лет». Лебедь, взглянув на черкизовские шорты, сказал своим невероятным басом: «Я вижу, что вам пять».

* * *

Да, радио получилось «не таким». Идеальный, дистиллированный эфир так же дик для «Эха», как офисный дресс-код. Потому что это радио живых людей. А каким еще может быть радио, которое прежде всего хотело уйти от дикторского «бу-бу-бу» и стандартных интонаций? Сережа Корзун задумал французское радио на русском языке. Нет, конечно, не «иновещание наоборот» – это делало RFI – а темповое, точное и свободное изложение новостей, экспресс-анализ, естественное общение в студии и со слушателями. Радио, не задушенное галстуком и мундиром, находчивое, способное импровизировать. Это радио, способное работать, где угодно, когда угодно, писать на чем попало и вещать на любой аппаратуре. Нет – да! Конечно, очень хочется, чтобы дивные компьютеры бесперебойно выводили в эфир фигурно сделанные «джинглы», чтобы заигравшийся ведущий никогда не нарушал хронометраж и каждые пять – семь минут напоминал, кто там у нас в эфире. Конечно, очень хочется, чтобы на сайте не было описок, чтобы портреты в коридоре висели ровно, и вообще, редакция бы походила чистотой и современностью на адвокатскую контору из какой-нибудь «Хорошей жены» (Сезон 121-й). Но если бы пришлось выбирать между стилем clean и славным анархическим порядком, понятно, что бы я предпочел.

* * *

В коридоре, у дверей Венедиктова, висит рында. Появилась она после гибели «Курска». Принес Игорь Дыгало, с которым мы все те августовские дни и ночи 2000 года замирали и надеялись, что кто-то спасется. Очень хотелось! Алексей Алексеевич ходил бледный и мрачный. Его отец ведь был подводник и погиб за неделю-другую до рождения сына. Учился, как и мой папа, в Рижской мореходке, только был на два курса младше. При нашем с Алешей знакомстве, аж в 1976 году, папа сразу вспомнил того Алексея Венедиктова, ставшего военным моряком. Так что мы всю эховскую жизнь очень трепетно относимся к флоту, а тут такая трагедия…

Детям разного возраста, приходящим на «Эхо», всегда хочется поотбивать склянки. Но этого не стоит делать. Звон дойдет до эфира, а Алексей Алексеевич явно не будет счастлив. Но и без того на «Эхе» есть что-то корабельное. Но, скорее, не строго военно-морское, а пиратское. Ведь что с того, что джентльмены удачи не носят строгих мундиров и тянутся, отдавая честь? Разве Исраэл Хэндс хуже стрелял из пушки, оттого что носил бандану, а не форменную шляпу? А Билли Бонс менее точно прокладывал курс? Дисциплина, когда нужно, ром только на берегу или 22 августа, а в случае чего Флинт/Сильвер быстро наведет порядок. Да, не исключен и канатный ящик, а в крайних случаях – прогулка по доске… Однако в последний момент провинившийся корсар хватается за воротник и возвращается на борт. Бывает, что кто-то спускает на воду спасательный ялик и устремляется в ночную тьму. При встречах на Тортуге мы зла не держим друг на друга. Пожалуй даже, и когда беглец оказывается на службе у, скажем, Адмиралтейства.

Лорды из Адмиралтейства периодически пытаются «привести нас в порядок». Они давно решили покончить с береговым братством и вот уже пятнадцать лет захватывают корабль за кораблем. Первым пал фрегат «НТВ», на котором лорды подняли свой флаг, часть команды сумела спастись, но ненадолго: «ТВ6» и «ТВС» были потоплены. И так – вплоть до линкора «РИА» и скоростного корвета «Лента. ру». К нам посылали парламентеров. Поэтому на нашей посудине появился пятнадцать лет назад «гросс-адмирал» Кох, а совсем недавно – «контр-адмирал» Лесин. Оба наткнулись на что-то такое, что никак не укладывалось у них в голове. Итак, в начале двухтысячных лорды добивали империю Гусинского и заслали на «Эхо Москвы» Альфреда Коха в качестве профессионального ликвидатора (ничего-личного-только-бизнес). Мы его приняли, как полагается, в нашем занюханном лифт-холле, выслушали с нарочитым невниманием, упершись глазами в стену позади пришельца. Он осведомился, нет ли у нас вопросов, и был убит наповал. Майя Лазаревна Пешкова нежным голосом спросила: «Альфред Рейнгольдович, а кто были Ваши мама и папа?» Онемевшее тело Коха уехало в лифте.

А в четырнадцатом году, когда за откровенный твит Сашу Плющева пытались повесить на рее без ведома Венедиктова, начался жестокий спор, чреватый кровавой битвой. Абордажные сабли блистали, фитили тлели в руках канониров. Последние переговоры. Михаил Юрьевич Лесин, не желая ступать на наш пиратский борт, пригласил «Эхо» в Дом журналистов. В зале поставили даже какие-то столы с водой и закусками, кожаные диваны, в общем, – «Голубой Огонек» и встреча с космонавтами. Лесин пришел бодрый, загорелый, порывистый, по-приятельски грубоватый: смотрите, я тоже пират, да еще похлеще вашего – не хватало только попугая на плече. Судя по всему, он думал, что «Эхо Москвы» – это Венедиктов, еще пара-тройка закаленных джентльменов удачи, а все остальные – однообразно подпевающая матросская масса. Откуда он мог знать, что блондинка в рваных джинсах – это журналист-боец и упорнейший поисковик, а восточная красавица в черном платье – одна из самых образованных журналистких леди; как уложить в сознании, что молодой человек с хорошо поставленным голосом, сидящий на полу и записывающий все логические несуразицы докладчика – журналист-бульдог, не намеренный разжимать челюсти до победного конца, а разгильдяй со смартфоном, твитящий, не поднимая глаз на начальство – бесстрашный репортер? Когда стало понятно, что «эти» не отдадут ни квадратного дюйма своей редакционной палубы, встреча завершилась, а переговоры ушли за кулисы.

Кто это тут старчески кряхтел, что только раньше корабли были деревянные, а люди – железные?

Вот такое «Йо-Хо-Хо Москвы».

* * *

А был ведь у нас и свой Пью. Остроумный, язвительный, блестящий музобозреватель Анатолий Агамиров, вечно мучившийся с глазами и концу уже почти ничего не видевший.

Один из первых московских плейбоев, теннисист, он в свое время бросил «перепиливать» средний ящик – виолончель и взялся за контрабас – ящик покрупнее. Добрый приятель Анатолия Суреновича и автор фразы про «перепиливание» – композитор Николай Каретников – говорил, что в Агамирове пропадал новый и, может быть, лучший Ираклий Андроников. Нескончаемые рассказы о музыкантах, писателях, художниках, артистах только малой своей частью вошли в агамировские передачи на «Эхе». Анатолий Суренович увлекался, сочинял, прибавлял, разукрашивал и всегда – увлекательно, блестяще. Он знал всех, и самое замечательное – все знали его. Иногда, правда, его рассказы улетали в какую-то «новую хронологию», он становился очевидцем событий, которых никак не мог застать, но еще чуть-чуть, и мы бы все поверили, что Агамиров родился «четыреста лет назад, в горах Шотландии». Гипотеза, что он бессмертный Горец, объяснила бы все, в том числе выстроились бы в более разреженную цепочку все его любимые жены, с каждой из которых он прожил долгую и страстную жизнь. А родился Агамиров в проклятом тридцать седьмом, когда отца его уже арестовали, и приютила его «тетка Розенель», актриса, вдова Луначарского. Если к людям вообще, даже самым нелюбимым, Анатолий Суренович был в худшем случае ядовито саркастичным, то Сталина и все, что с ним связано, ненавидел люто и холодно.

Помню, как во время одного из путчей, когда все занимались всем, Агамиров сел на место референта отвечать на звонки. Телефон бурчал, Анатолий Суренович нащупывал трубку, подносил ее к уху, вежливо говорил: «Эхо Москвы» – и долго слушал. Потом так же вежливо отвечал: «Должен Вам сказать, что Вы мерзавец», – наощупь находил рычаги и клал трубку на место. Агамиров к своему зрению относился очень мужественно и иронично. «Знаете, почему я не вожу автомобиль? – спрашивал он, сидя на стуле, опершись на палку и поддерживая какой-то разговор о машинах. – Потому, что я выпиваю». Сидел он обычно у дверей, выходящих в коридор. Заслышав приближение дамских шагов, Анатолий Суренович оборачивался и провожал ножки внимательным взглядом сквозь затемненные очки. Клянусь вам, он все видел!

Бессмертным он, увы, не оказался. Ушел тихо, как джентльмен, прямо накануне нашего августовского праздника. Как жаль, а то сказал бы что-нибудь короткое, но емкое про нынешнюю жизнь, сопроводив все это ядовитым своим смешком.

* * *

Заметки еретические, но и радио само – еретическое.

Только новости могут быть каноническими, то есть действительно важными, действительно свежими, и тут – никаких индивидуальных прыжков в сторону.

Все остальное – люди.

У нас никогда не было и никогда не будет, думаю, так называемых «важных тем», которые в отдельной программе «должен» будет кто угодно поднять. Требуются маньяки, одержимые чем-то и способные это что-то увлекательно представить.

– У нас были и будут «Битлз», потому что есть сумасшедший дядя Володя Ильинский.

– У нас миллион нетаков, всетаков и прочих воттаков, потому что мы с Венедиктовым – психи, помешанные на Истории.

– У нас был джаз только потому, что в эфире работали великолепные безумцы: Борис Алексеев и Моисей Рыбак.

– Так было, есть и, надеюсь, так будет.

Ольга Бычкова

«У вас своя история, а у нас своя история»

Ольга Бычкова

21 октября 2000 г.

К. ЛАРИНА: Добрый день еще раз. Программа «Сотрудники», которая у нас приурочена к славному юбилею радиостанции «Эхо Москвы», 20 лет мы отмечаем в этом году. Поэтому мы решились пройти по всем сотрудникам, еще раз вас с ними познакомить, перетасовать эту колоду и посадить их на место гостя, что сегодня и происходит. И если вы сейчас настроите свой Интернет на наш сайт, то увидите роскошную женщину здесь в студии, в синем сарафане.

О. БЫЧКОВА: В синем платье. «Сарафане». (все смеются)

К. ЛАРИНА: Ну, сейчас они увидят все и поймут, что это, действительно, самая красивая ведущая радиостанции «Эхо Москвы».

О. БЫЧКОВА: Спасибо, дорогая.

К. ЛАРИНА: Да, я тут подписываюсь, поскольку все наши слушатели пишут об этом – что Оля Бычкова самая красивая. Оля Бычкова – самая красивая, у Оли Бычковой самый чарующий голос, у Оли Бычковой острый ум и быстрая реакция. Великолепное чувство юмора и чувство выдержки, и вообще она настоящий герой. Оля, здравствуй.

О. БЫЧКОВА: Ой, дорогая. Собственно, уже можно заканчивать программу на этом, потому что уже больше ничего говорить не надо. А то, не дай бог, все испортишь.

К. ЛАРИНА: Сейчас добавит к этому меду еще что-нибудь, надеюсь такое же сладкое, Лев Гулько. Потом начнем наш разговор с Олей Бычковой. Конечно же, отвечаем на ваши вопросы – их много пришло на наш сайт. И, конечно же, будем задавать по телефону вопросы – готовьте, дорогие друзья. Номер напомню 363-36-59, номер SMS +7 985 970-45-45. Лев Гулько.

Л.ГУЛЬКО: Бычкова Ольга Евгеньевна – ценнейший сотрудник нашего предприятия, универсальный специалист. Уникальная способность товарища Бычковой работать сразу на нескольких участков, от экономики и встреч один на один со звездами и до обзоров капиталистической прессы, нередко используется руководством для усиления, так сказать, и повышения. Во время работы Ольга Евгеньевна всегда стильно спокойна и профессионально выдержанна, что помогает ей использовать специальные навыки и добиваться нужного результата.

Фанатизм в хорошем смысле слова по отношению к своей профессиональной деятельности, уважение товарищей по работе и беспощадность к посредственности помогают товарищу Бычковой высоко нести свое звание. Товарищ Бычкова, несомненно, пользуется уважением и популярностью у большинства потребителей продукции нашего предприятия, что неоднократно выражалось в сообщениях, присланных как в адрес самой Ольги Евгеньевны, так и в адрес руководства предприятия.

К. ЛАРИНА: Ну и тут конечно же красота, красота. Ну, приятно, Оль, ну что ты говоришь?

О. БЫЧКОВА: Ой, ой. Хорошо как. Слушай, а как хорошо сидеть на этом месте, я тебе скажу.

К. ЛАРИНА: «Ольга, я вас совсем не такой себе представляла. Красавица! Тезка». «Ольга Евгеньевна, голос, взгляд – надо озвучивать Багиру», – пишет Евгений из Пензы. Ну вот все твои поклонники здесь с нами, я надеюсь.

О. БЫЧКОВА: Ну ладно, спасибо им.

К. ЛАРИНА: Ну, давай мы поговорим немножечко о сегодняшней Ольге Бычковой специально для Алексея Венедиктова, поскольку он меня просил выполнить его спецзадание, узнать, что из себя представляют, собственно, сотрудники радиостанции «Эхо Москвы» к 2010 году. (все смеются)

О. БЫЧКОВА: Сегодня, а не в середине XIX века примерно. (смеется)

К. ЛАРИНА: Оль, конечно же, звездный час, безусловно, для тебя – это общение с одиозными фигурами типа Проханова и Шевченко.

О. БЫЧКОВА: Ты думаешь?

К. ЛАРИНА: Ты себе здесь набила руку в прямом и переносном смысле этого слова. (смеется)

О. БЫЧКОВА: Голову. Ногу.

К. ЛАРИНА: Да. Вот скажи мне, пожалуйста. Я в этом смысле тебе, конечно, безусловно, завидую, когда слушаю, потому что понимаю, что нужно иметь такую выдержку, действительно, такое терпение, чтобы разговаривать с такими людьми. А когда вот… Как ты борешься с собой? Потому что я бы убила бы, чем-нибудь запустила бы. Ну, есть такие люди, которые, собственно, это и проделывают иногда в нашем эфире. (смеется)

О. БЫЧКОВА: И не в нашем тоже.

К. ЛАРИНА: Да.

О. БЫЧКОВА: Ты знаешь, ну, честно говоря, я как-то не стала бы преувеличивать все эти вещи, потому что я не первый год общаюсь в эфире «Эха Москвы» с, как бы это сказать, с представителями разных политических, идеологических и прочих взглядов. И я, конечно, прошла несколько стадий в этом своем совершенствовании духовном. Потому что, ну, стадию «убить» – она была, но она уже закончилась.

К. ЛАРИНА: То есть, ну, были такие порывы? Вот такого раздражения и бешенства? Бывают?

О. БЫЧКОВА: Ты знаешь, нет.

К. ЛАРИНА: Нет?

О. БЫЧКОВА: Нет. Потому что в конечном счете я всегда понимаю, что имеют такое большое значение только вопросы жизни и смерти. Вот, все это важно. А там какие-то такие отдельные специальные разногласия, которые касаются политики или чего-то еще – это тоже важно, безусловно, но не до такой степени. То есть я понимаю, что у людей бывают разные взгляды. И эти взгляды – они формируются в результате их жизненного опыта. Вот, у меня такой жизненный опыт, у тебя другой жизненный опыт, а у кого-то он третий, четвертый или 28-й. Понимаешь? Поэтому… Ну, по крайней мере, надо понять, кто что думает.

А потом еще история такая, что, например, 10 лет назад или больше мы могли как-то более спокойно закрываться от того, что нам не нравится, и от тех, кто думает, как нам не нравится. Ну, как-то мы могли этого не замечать, потому что мы жили какой-то своей жизнью.

К. ЛАРИНА: Да. Типа у вас там своя история.

О. БЫЧКОВА: У вас своя история, а у нас своя история. Но мне кажется, что сейчас мы просто не можем себе этого позволить, потому что нужно понимать, что происходит. Нужно понимать, что было, что будет, чего не будет. И нужно понимать, из чего состоит реальная жизнь вокруг. Для этого нужно просто людей выслушать. Иногда бывает сложно, потому что, ну, не выключишь же у себя совсем вот эту функцию реагирования, да? Но тем не менее…

К. ЛАРИНА: Но ты же слышишь прекрасно их интонацию и слышишь, когда ты их начинаешь раздражать, да? Вот, своими вопросами, своими репликами, комментариями. Ну, вообще тоном разговора. Это же слышно тоже. И вот здесь вот каким образом ты себе линию поведения?.. Или ты этого не замечаешь? Не замечаешь, что, вот…

О. БЫЧКОВА: Не, ну, честно говоря…

К. ЛАРИНА: Там же и до хамства иногда доходит – мы же это слышали, да?

О. БЫЧКОВА: Да, хамство – это неприятно, прямая агрессия – это неприятно. Что еще неприятно? Неприятно, например, когда тебя там щелкают по носу и говорят, типа, «ты, блондинка, молчи». Я, конечно, блондинка, безусловно, и я готова помолчать сколько угодно. Но тем не менее, когда это используется в качестве аргумента, это неправильно. Это неприятно. Ну, что делать? Значит, нужно что-то найти в ответ.

К. ЛАРИНА: Ну, вот, возвращаясь к тому, что ты уже сказала, когда ты говоришь о текущем моменте – что время изменилось, что вчера они были параллельно, а сегодня мы практически перемешаны, все в одном этом котле.

О. БЫЧКОВА: Я только хочу сказать, что они… Не надо говорить «они», да? Это такое слово. Не надо себя отделять от других людей. Потому что, ну, в чем-то ты с кем-то не согласен, а в чем-то ты с кем-то согласен.

К. ЛАРИНА: То есть ты толерантный человек?

О. БЫЧКОВА: Ну, не то чтобы я достигла высоких степеней духовного совершенства, но я к нему стремлюсь.

К. ЛАРИНА: А каким образом ты себя в этом воспитываешь? Это приобретенное качество или врожденное у тебя? Вот эта толерантность и терпимость к чужому мнению, даже к тому, которое тебя абсолютно не устраивает или которое ты совершенно не разделяешь?

О. БЫЧКОВА: Ну, ты знаешь, я думаю, что здесь это не вопрос терпимости, а это вопрос интереса. Тебе интересно узнать, как устроена эта логика или, там, тебе интересно понять, почему люди аргументируют что-то чем-то. Но вот я бьюсь, честно говоря, головой все время о некоторых наших гостей, я пытаюсь понять, почему можно, например, оправдывать какие-то вещи, которые оправдания вроде как не находят? Ну, почему можно говорить, что Сталин великий, прекрасный и это наше все? В то время как у тебя же твоего же дедушку или твою же бабушку – вот, понятно, что с ними сделали энное количество десятилетий назад. Ну, это какая-то логика, которую нужно понять или, по крайней мере, ну, понять, что происходит. Понимаешь? Вот, я не понимаю этого до конца. Не то чтобы мне было очень интересно в этом копаться, но я понимаю, что это нужно осмыслить для того, чтобы понимать, что происходит вокруг.

К. ЛАРИНА: У тебя есть объяснение вообще вот такой странной аберрации памяти народной?

О. БЫЧКОВА: Нет.

К. ЛАРИНА: Если мы уже отойдем от гостей. Потому что, как говорит Венедиктов, совершенно точно и справедливо, что они выполняют свои собственные задачи.

О. БЫЧКОВА: Абсолютно.

К. ЛАРИНА: И отыгрывают свои собственные обязательные программы.

О. БЫЧКОВА: Абсолютно. Потому что люди приходят только потому, что им это зачем-то нужно, безусловно.

К. ЛАРИНА: Да. Но есть аудитория, есть наши слушатели, которых мы, слава богу, за все эти годы очень подробно изучили. Вот, у тебя есть эти объяснения, когда вдруг какие-то идут невероятные всплески народной любви, казалось бы, уже к законченным персонажам в истории, про которых мы уже, как бы, все сказали и сказать больше нечего. Очевидные же вещи – тот же Сталин или Ленин, или коммунистическая великая идея, или эта страсть к империи, к тому, чтобы мы были великой державой. Чем это объяснить? Это кем-то подогревается? Или вот это такое броуновское движение народных помыслов, настроений? Это от чего-то зависит?

К. ЛАРИНА: Я думаю, что это и то, и другое, конечно. Потому что, конечно, подогревается. Конечно. Ну как? Ну, когда тебе каждый день морочат голову в телевизоре то одним, то другим. И еще меняется же концепция еженедельно, как мы знаем, или ежемесячно. Она все время меняется. И бедные люди, которые и так-то, в общем, не очень ориентируются в том, что происходит… Ну, просто потому, что не все обязаны знать все, да? И им, конечно, просто нужно предоставлять какую-то информацию и какие-то объяснения для того, чтобы они могли сами понимать, что происходит. Не знаю. Чаще всего мне бывает жалко просто людей, которые вынуждены… Ну, вот, если говорить знаешь о таком рядовом потребители телевизора, предположим. Просто жалко людей, которые вынуждены слушать какую-то ерунду и в нее верить, потому что их не научили как-то разбираться или им некогда разбираться. Или у них жизнь такая трудная, что просто руки не доходят и голова не там находится, понимаешь? Ну, жалко. В действительности просто жалко. Потому что обидно бывает. Люди ж нормальные.

К. ЛАРИНА: Нормальные, да.

О. БЫЧКОВА: А ведутся на всякую фигню. Обидно.

К. ЛАРИНА: Ты уж вспомни, как мы говорили в 90-е годы – не мы говорили, а говорили, там, люди уровня Горбачева или потом Ельцина – что это процесс необратимый. Оказалось, очень даже обратимый. Сегодня очень многие говорят о том, что наступает эпоха нового застоя. У тебя есть подтверждение этой теории? Ты находишь какие-то в сегодняшнем времени приметы вчерашнего дня? Если да, то какие?

О. БЫЧКОВА: Ты знаешь, меня безумно раздражают приметы вчерашнего дня. Просто безумно. Я понимаю, что вот это вот первое 2000-е десятилетие в смысле культуры, стиля, знаешь, какого-то понимания жизни – оно не очень сильно останется чем-либо в памяти. И тем более в истории.

К. ЛАРИНА: Вот, «нулевые» так называемые.

О. БЫЧКОВА: Да, вот эти «нулевые». Не очень сильно останутся, потому что, ну, вот, все, что было создано в таком, стилистическом смысле – это вот этот самый замечательный гламур, который мы все так сильно обожаем. Ну, как бы, вот и все. И поэтому огромное количество выплывает таких вещей, которые повернуты назад. Не знаю, меня страшно раздражают вот эти все ностальгические приметы, там, не знаю, как в ресторане «Жигули», который мы тут видим с тобой каждый день, идя на работу. 70-х годов, там, какой-нибудь Брежнев на охоте, понимаешь? До этого было что-то еще раньше, твердые знаки какие-то.

К. ЛАРИНА: Это такая милота ностальгическая.

О. БЫЧКОВА: Ну, она, конечно, милота, когда есть что-то еще, кроме этой милоты. Не знаю. По-моему, есть такое ощущение, что нет таких четких ориентиров и нет четкого понимания, каким должно быть будущее. Потому что не вполне понятно, какое настоящее. Поэтому очень много этой ностальгии. Не знаю. Мне это не нравится безумно, потому что мне в этом видится какая-то пустота. Вот, отсутствие идей и отсутствие смыслов.

К. ЛАРИНА: А чем ты это объясняешь, отсутствие идей, отсутствие смыслов? Что случилось? Люди те же. И там, и там. И в Кремле вроде все те же. Это кажется, что другие – на самом деле те же. Или другие?

О. БЫЧКОВА: Я не знаю.

К. ЛАРИНА: Идеология по-прежнему запрещена у нас по Конституции. Единственной одной идеологии государственной по Конституции – у нас не может быть такой, да? Но она тем не менее безусловно присутствует, и мы это знаем. Ты говоришь про пустоту, ты говоришь про отсутствие идей. Но из чего-то это формируется, вот сегодняшнее государство, сегодняшнее состояние страны, сегодняшнее общественное настроение? Разве это не есть идеология?

О. БЫЧКОВА: Ну, идеология и идеи – это же не одно и то же, правильно? Не знаю. Я думаю, что в этом есть какая-то опосредованная связь с тем, что… Ну, у людей же должны быть какие-то свободы, понимаешь? Вот, они у них должны быть просто. Они должны идти и общаться, они должны разговаривать обо всем, о чем они хотят. Они должны включать телевизор и видеть там новости, например, а не что-нибудь там.

К. ЛАРИНА: Не имитацию, да?

О. БЫЧКОВА: Не имитацию, конечно. Они не должны иметь источником информации, там, только какие-то очень глубокие раскопки в Интернете, потому что не все умеют это делать и не у всех есть навык. И пойди еще там разберись в этом всем, что представляет из себя Интернет. Ну как? Люди должны как-то думать, наверное. Люди должны разговаривать. Но поскольку таких внешних рамок и условий для этого не очень много остается – может быть, поэтому. Я не знаю. Может, не поэтому.

А потом тоже, ну, что? Ты включаешь телевизор, что ты там видишь? Ничего. Вообще ничего. Такого, что заставляло бы людей о чем-нибудь задуматься. Или почти ничего. Я не знаю, ты больше смотришь телевизор, чем я.

К. ЛАРИНА: Да, я маньяк. (все смеются)

О. БЫЧКОВА: Я стараюсь не смотреть. То есть я смотрю какие-нибудь такие, кабельные, знаешь, музыкальные какие-нибудь канальчики приятные.

К. ЛАРИНА: Ну, может быть, поэтому у тебя нервы покрепче? (смеется) Может быть, потому что ты не смотришь телевизор.

О. БЫЧКОВА: Послушай, я слушаю вас с Петровской периодически по субботам и думаю: «Господи, бедные девушки, несчастные».

К. ЛАРИНА: Слышишь, что в падучей люди бьются практически. (смеется)

О. БЫЧКОВА: Кошмар. Они должны все это смотреть так же, как бедные люди другие вынуждены все время смотреть кинофильмы по долгу службы. И вы, несчастные, вынуждены все время смотреть вот эти вот официальные телеканалы.

К. ЛАРИНА: То есть ты смотришь музыкальные эфиры, в основном музыку и что-то такое?

О. БЫЧКОВА: Ну, у меня дома стоит какая-то там кабельная сеть.

К. ЛАРИНА: Новости из Интернета или из «Эха Москвы», да?

О. БЫЧКОВА: Ну да.

К. ЛАРИНА: Телевизор как источник информации отсутствует?

О. БЫЧКОВА: Отсутствует. Там иногда бывают какие-нибудь смешные, конечно, истории по каким-нибудь большим отечественным каналам, но это бывает редко, в действительности. Ну я не знаю, ну, посмотри, сейчас что происходит с этой Распадской? Ну что? Я сегодня все утро пыталась понять, как освещают…

К. ЛАРИНА: Вот сегодня не было ничего в телевизоре опять?

О. БЫЧКОВА: Не знаю – может, я что-то пропустила.

К. ЛАРИНА: Потому что я во время эфира смотрела, только на «Евроньюс» я увидела какие-то без комментариев сюжеты.

О. БЫЧКОВА: На «Евроньюс» были какие-то без комментариев картинки. Я пыталась смотреть первый, второй, «Россию-24» и что-то еще. Но, говорят, что были какие-то сюжеты по НТВ про Амана Тулеева, который встречался с митингующими. Говорят, что-то было по РенТВ. Ты видела?

К. ЛАРИНА: По РенТВ было в новостях у Михаила Осокина, конечно же, и у Марианны вчера было. Конечно, было.

О. БЫЧКОВА: Да. Но это я пропустила, но слава богу.

К. ЛАРИНА: Этого следовало ожидать, это как раз тоже предсказуемо.

О. БЫЧКОВА: Разумеется, да. Но там просто, там какие-то… Я не знаю, там такие события происходят сейчас. Это очень важно, это важно для всех, безусловно.

К. ЛАРИНА: Я думаю, что мы еще поговорим и про журналистику про сегодняшнюю, про ее состояние обязательно. И конечно же я дам возможность нашим слушателям задать вопросы Оле Бычковой. После новостей продолжим, и напомню, телефон для вас работает и SMS тоже, вижу, работает, сейчас посмотрю, что пишут.

К. ЛАРИНА: Продолжаем нашу творческую встречу сегодня с Ольгой Бычковой. Еще пару вопросов от меня, а потом уже передам слово нашим слушателям – звоните и пишите. Чтобы далеко не уходить от сегодняшней ситуации в СМИ. Про телевизор мы сказали чуть-чуть, но тем не менее, Оль, ты поскольку же давно работаешь в этой системе.

О. БЫЧКОВА: Мягко говоря.

К. ЛАРИНА: И до «Эха Москвы» работала и в газетах, и на телевидении, поэтому наверняка обросла огромным количеством знакомых, коллег по цеху.

О. БЫЧКОВА: Ну да.

К. ЛАРИНА: Вот сегодня, поскольку жизнь очень сильно развела, и мы же всех этих людей, которые работают совсем в какой-то другой парадигме, отличной от радиостанции «Эхо Москвы», мы их всех знаем. И наверняка там люди, с которыми ты встречаешься в частной жизни, где-то пересекаетесь. Вот, вообще, обсуждаете эту тему, почему один человек, вот, журналист N, которого раньше можно было видеть где-то в приличных местах, если говорить о СМИ, сегодня работает совсем по другую сторону.

О. БЫЧКОВА: По другую сторону чего? Ну, не баррикад же.

К. ЛАРИНА: По другую сторону, ну, скажем так, придерживаются другой точки зрения на жизнь и на страну, и на ее будущее, и на ее власть, отличную от твоей. Тут какие-то споры происходят. Ты никаких претензий не предъявляешь к этим людям?

О. БЫЧКОВА: Нет, претензий я точно не предъявляю, не собираюсь этого делать. По крайней мере, по таким общим поводам, таким, теоретическим. Конечно, иногда может возникнуть ситуация некоего непонимания, там, или, предположим, ну, знаешь, как-то там, ну, так… Знаешь, промолчали, разошлись, все всё поняли. Но в принципе опять-таки я тебе хочу сказать, что жизнь меняется, люди разные, обстоятельства…

К. ЛАРИНА: То есть ты готова понять?

О. БЫЧКОВА: Ну, по крайней мере, не спорить с этим. Обстоятельства, в которых оказываются люди, которые работают там или не там, да? Ну, во-первых, все не могут работать на «Эхе», как бы мы ни хотели. Во-вторых, просто, ну, люди имеют право, опять-таки, выбирать себе то, что они выбирают. И это не ужасно. Понимаешь? Это не ужасно, это не преступление работать в государственном СМИ.

К. ЛАРИНА: Ну, а ты бы смогла?

О. БЫЧКОВА: Нет.

К. ЛАРИНА: Почему?

О. БЫЧКОВА: Не знаю. Ну а чего? Потому что. Ну, я уже не помню, честно говоря, когда я работала в таком месте. (смеется) У меня был короткий опыт работы на московском телеканале, очень короткий. После этого я благополучно, слава тебе господи, хватило мозгов как раз, вот, и эвакуировалась на «Эхо Москвы». И с тех пор прошло уже больше 10 лет, между прочим. Ну, послушай, ну, я не хочу никого осуждать. Ну, это бессмысленно совершенно.

К. ЛАРИНА: Но некое сожаление наверняка же присутствует в оценке человека?

О. БЫЧКОВА: Ну, понимаешь, это зависит от человека. Потому что, в конце концов, есть люди, с которыми, в принципе, интересно. Вот, интересно слушать, что они скажут. Интересно, что они думают, и интересно, как выглядит картинка мира под каким-то другим углом зрения. Но это может быть само по себе интересно. И ты просто пытаешься это выяснить и понять. Ну, вот, просто потому, что любопытно это узнать. Потому что человек сам по себе не банальный, да? Ну, не банальные же люди могут работать где угодно и заниматься тоже чем угодно. Понимаешь, я опять-таки хочу сказать, что имеют значение только очень серьезные вопросы, в которых есть серьезные темы.

К. ЛАРИНА: Принципиальные вещи, да?

О. БЫЧКОВА: Принципиальные вещи, действительно, касающиеся жизни-смерти и чего-то еще такого рода. Вот это важно, когда что-то происходит. И, конечно, у всех у нас были такие ситуации в жизни, когда ты каких-то людей просто вычеркиваешь из списка знакомых и тем более друзей. Но это бывает крайне редко, слава богу. Это бывает крайне редко. И не надо придумывать лишних поводов для этого. Потому что поводы всегда найдутся.

К. ЛАРИНА: Ну, а ты можешь с кем-то расстаться из ближнего круга, что называется, по идеологическим соображениям?

О. БЫЧКОВА: По идеологическим соображениям? Которые не касаются чего-то совсем серьезного?

К. ЛАРИНА: Ну, а что это значит, «совсем серьезного»? Ну, принципиальные какие-то оценки происходящего или, там, не знаю, когда какое-то событие случаются. Вот, у меня такие были проверки. Даже не проверки – это же жизнь выкидывает.

О. БЫЧКОВА: Ну, например?

К. ЛАРИНА: Ну, не знаю. Вот, если из недавнего, это трагедия под Смоленском, когда разбился самолет с президентом польским. И у меня была история, когда я человека вычеркнула из своей жизни, с которым мы очень давно дружили, как-то были в очень таких, нормальных, человеческих отношениях.

О. БЫЧКОВА: Ну, вот эта история, кстати говоря…

К. ЛАРИНА: Поскольку меня поразила его интерпретация, да?

О. БЫЧКОВА: Да. Эта история с польским самолетом – мне кажется, это из серии жизни и смерти. Потому что, ну, мы видели с тобой, что происходило, что писали нам на вот этот смсный компьютер, что писали на сайт. Там было не подавляющее большинство вот таких вот уродов. Не подавляющее. Все-таки в большинстве своем люди как-то реагировали нормально, согласись, да? Или у меня, по крайней мере, сложилось такое ощущение.

К. ЛАРИНА: Да, конечно.

О. БЫЧКОВА: То есть это всех как-то, вот, по-человечески задело. Но там, действительно, были такие уроды. Не знаю, вот, если бы это был человек из моего совсем близкого окружения, мне было бы сложно, конечно, через это переступить. Потому что мне кажется, вот это вот да, это важно. Потому что нельзя, там, веселиться, глумиться над такой историей, нельзя говорить «Так им и надо» или там что они еще говорили, да?

К. ЛАРИНА: Да. Это как с 11 сентября, да? Тоже ведь вспомни, когда у нас очень много было таких людей. И среди наших слушателей, которые вот такую людоедскую точку зрения выкидывали на наш SMS, что типа так им и надо, это им возмездие.

О. БЫЧКОВА: Ну, мне трудно себе представить, чтобы кто-то из наших с тобой, например, общих знакомых или тех, с кем мы общаемся, всерьез, вот именно всерьез как-то вот так это все интерпретировал, такие события. Ну, мне не приходилось, честно говоря, иметь дело вот с этим.

К. ЛАРИНА: Но когда какие-то принципиальные вещи, как ты говоришь, вопросы жизни и смерти – они все-таки имеют значение в оценке человека, да?

О. БЫЧКОВА: У меня не было такого опыта, о котором ты говоришь, когда, вот, с человеком пришлось расстаться, потому что совсем было серьезно все. Ну, как-то, слава богу, все остальное находит более или менее понимание. Потому что, ну опять-таки, понимаешь, люди могут по-разному судить о разных вещах, которые происходят вокруг нас. Но, в принципе, ты же знаешь, там, людей если в течение многих лет, да? Ну, какие-то, ты же понимаешь, какие-то все равно общие позиции существуют?

К. ЛАРИНА: Безусловно, согласна. Но я вижу только одно, если понаблюдать за тем, что изменилось в обществе, по тому набору, который мы получаем вот здесь вот, эффект прямого действия, аудитория, которая с нами разговаривает посредством SMS, что люди перестали стыдиться каких-то совершенно безнравственных вещей. То что раньше даже если обнаруживал в себе что-то гнусное, то ты старался это скрыть, потому что типа, как бы, неудобно, да? А сегодня – нет. Значит, получается, что это созвучно с государственной точкой зрения.

О. БЫЧКОВА: Может быть. А у меня другое представление на этот счет.

К. ЛАРИНА: Ну-ка?

О. БЫЧКОВА: Вот, мне кажется, что происходит 2 каких-то совершенно параллельных процесса независимо или все более там, я хотела сказать параллельных, но, может быть, расходящихся друг от друга. Мне кажется, что мы видим, с одной стороны, какую-то такую, не знаю, варваризацию структур, которые имеют то или иное отношение к власти, там, все эти мигалки, все это кошмарные нескончаемые милицейские истории, все эти там бесконечные наезды, кошмаренье того-сего, пятого-десятого, вот это все. А с другой стороны, мне кажется, что какая-то совершенно другая ситуация происходит, собственно, в обществе.

К. ЛАРИНА: Что это не пересекается.

О. БЫЧКОВА: Не пересекается. Или пересекается далеко не так однозначно и не линейно. Ну, как-то люди там, на дороге автомобилисты начинают уступать место, вернее, дорогу пешеходам.

К. ЛАРИНА: Да-да-да, это приятно, как-то непривычно.

О. БЫЧКОВА: Понимаешь? Или, предположим, люди там ходят куда-нибудь и здороваются с тобой вдруг просто в каком-то неожиданном месте. Или как-то люди проявляют дружелюбие там, где ты всегда привыкаешь ждать от чужих людей чего-то другого. У меня такое ощущение, что люди между собой пытаются сейчас найти общий язык и создать какие-то такие, вот, системы отношений человеческие и какие-то нормы поведения, которых не было, может быть, раньше.

К. ЛАРИНА: Это очень хорошо, мне очень нравится это наблюдение.

О. БЫЧКОВА: Вот, мне кажется. У тебя нет такого ощущения?

К. ЛАРИНА: Нет, но я ж от тебя услышала, и, может быть, я просто этого не замечаю.

О. БЫЧКОВА: Но я это замечаю в разных местах. Ну, я не знаю, ты приходишь в какое-нибудь место, там очередь стоит, не знаю, у какого-нибудь окошка, понимаешь? И там вдруг люди говорят тебе: «Вот, пожалуйста, проходите», или «Не проходите», или «Чем вам помочь?». Или говорят: «Вот, я вас подожду».

К. ЛАРИНА: Представляешь, до чего мы дожили, что для нас вот это вот какое-то событие? Ты в данном случае замечаешь эти человеческие проявления. Это как с Польшей. Когда я тут была на реквиеме в честь Дня Победы, там выступал среди прочих Даниэль Ольбрыхски, который чуть ли не на колени упал перед зрительным залом в Москве, говоря о том, насколько благодарен польский народ такому человеческому отношению и поддержке во время такой трагедии. То есть насколько мы уже превратились в монстров, что нормальная реакция – она кажется невероятным событием.

О. БЫЧКОВА: Это нормальная реакция президента, премьер-министра и так далее. Мы не привыкли к тому, что нас очень балуют нормальными реакциями представители власти. Мы все время ждем подвоха какого-то. Потому что большая проблема состоит в том, что люди, которые занимают какие-то посты, обладают властью, принимают решения и, соответственно, представляют эту нашу витрину во внешнем мире, они просто элементарно не очень хорошо умеют себя вести.

То есть, вот, погибли люди, надо объявить траур. Случилось что-то – надо выступить по телевизору в черном галстуке. Ну, надо. Просто, вот, надо это делать. Не потому, что тебе хочется – не хочется. Не потому, что это соответствует политическому моменту или не соответствует. А просто потому, что все так поступают. Но когда в нашей личной жизни случается что-то с нашими близкими, мы звоним, предположим, мы пытаемся что-то сказать, мы идем, не знаю, на свадьбу – на похороны. Правда? Просто потому, что мы знаем, что так нужно поступать.

К. ЛАРИНА: Я думаю, что в частной жизни все эти люди – они как раз придерживаются этих канонов.

О. БЫЧКОВА: Конечно. Наверняка.

К. ЛАРИНА: У них не возникает даже мысли.

О. БЫЧКОВА: Ну, есть же какие-то правила приличия. И когда президент или премьер-министр соблюдают правила приличия, вот как это было в случае с поляками, слава богу. Они просто поступили так, как надо, и мне совершенно все равно, если честно, сделали ли они это из политических соображений или потому, что их тоже как-то вот так эмоционально это задело. Или потому что, я не знаю что. Ну, все равно мне абсолютно. Просто вот они поступили правильно.

К. ЛАРИНА: А не включить ли нам?

О. БЫЧКОВА: А давай.

К. ЛАРИНА: 363-36-59 – телефон прямого эфира. Здесь Ольга Бычкова, она же и на сайте в Интернете в совершенно роскошном виде – можете посмотреть и позвонить. Звоним. А я сама это буду делать, да? Подождите, я сейчас найду этот колокольчик. Вот он.

О. БЫЧКОВА: Тебе помочь?

К. ЛАРИНА: Вот, нашла. Вот он, вот они все, наши люди. Пожалуйста. Алло, здравствуйте. Алло?

СЛУШАТЕЛЬ: Алло?

К. ЛАРИНА: Да?

О. БЫЧКОВА: Алло, добрый день.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте, девушки, милые. Неужели я до вас дозвонился?

К. ЛАРИНА: Говорите.

СЛУШАТЕЛЬ: Игорь Борисов, Москва.

К. ЛАРИНА: Прекрасно.

СЛУШАТЕЛЬ: Хочу даже не то что спеть дифирамб. Вы – самые мои любимые ведущие. Ксюшенька, Оленька, дай бог вам оставаться такими, какие вы есть.

К. ЛАРИНА: Мы постареем очень скоро. (все смеются)

СЛУШАТЕЛЬ: Ведь вы действительно делаете радость людям, которые кое-что понимают в этой жизни.

К. ЛАРИНА: Спасибо

О. БЫЧКОВА: Ладно. Спасибо вам большое на добром слове.

К. ЛАРИНА: Алло, здравствуйте. Алло? Говорите, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте.

К. ЛАРИНА: Здравствуйте.

О. БЫЧКОВА: Здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Девочки, я тоже удивлена, что я дозвонилась.

К. ЛАРИНА: Да пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Меня зовут Нина Александровна из Москвы. И я действительно тоже обеих вас люблю. Вообще обожаю радио «Эхо Москвы».

К. ЛАРИНА: Спасибо.

СЛУШАТЕЛЬ: Уезжаю в Рязанскую область и, в общем, в ужасе, потому что там нет «Эха Москвы» и нет там у меня компьютера. А Олю, когда я слушаю вашу передачу… Ну, я не буду называть имен, вы сами знаете.

К. ЛАРИНА: А мы их уже назвали.

СЛУШАТЕЛЬ: Я так вам сочувствую…

О. БЫЧКОВА: Да ладно! Господи.

СЛУШАТЕЛЬ: Честное слово!

К. ЛАРИНА: Спасибо. Спасибо за искреннее сочувствие. Это хорошее чувство.

О. БЫЧКОВА: Нет, спасибо большое. Разумеется, спасибо большое за искреннее сочувствие. Но, честное слово, есть масса других видов деятельности, заслуживающих еще большего сочувствия.

К. ЛАРИНА: Оля вообще молодец, хочу вам сказать. Некоторые подозревают, что Оля чего-то там покуривает перед эфиром. (смеется) Ничего подобного.

О. БЫЧКОВА: Ну, по крайней мере, ничего подозрительного. (смеется)

К. ЛАРИНА: Никаких медикаментов не употребляет.

О. БЫЧКОВА: Да ты что. Боже упаси!

К. ЛАРИНА: Давайте еще звонок. Алло, здравствуйте. Алло?

О. БЫЧКОВА: Алло?

СЛУШАТЕЛЬ: Алло?

К. ЛАРИНА: Да, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день.

О. БЫЧКОВА: Добрый.

СЛУШАТЕЛЬ: Милые девушки, я очень рад, что удалось дозвониться.

О. БЫЧКОВА: А вас как зовут?

СЛУШАТЕЛЬ: Меня зовут Григорий, Москва.

О. БЫЧКОВА: Очень приятно.

СЛУШАТЕЛЬ: Дело в том, что я давно хотел бы сказать Оле Бычковой, что я понимаю, как ей трудно разговаривать с теми…

К. ЛАРИНА: Телеграммы соболезнований мы уже больше не принимаем. Вопрос у вас есть?

СЛУШАТЕЛЬ: Нет, не вопрос. Одну минуточку, одну минуточку. Не вопрос. Я просто хочу высказать свою благодарность вам. Мало того, у вас, наверное, там обозначается мой телефон.

К. ЛАРИНА: Да.

СЛУШАТЕЛЬ: Вот. Значит, я художник, звоню из мастерской. Я был бы счастлив, если вы когда-нибудь в любом составе пришли ко мне в мастерскую, предварительно позвонив. Нам есть о чем поговорить.

К. ЛАРИНА: Да не только поговорить – вы просто обязаны написать портрет Оли Бычковой.

СЛУШАТЕЛЬ: С удовольствием.

К. ЛАРИНА: Хорошо, договорились.

О. БЫЧКОВА: А вначале Ксении Лариной для тренировки.

К. ЛАРИНА: (смеется)

О. БЫЧКОВА: Григорий, спасибо.

К. ЛАРИНА: Алло, здравствуйте. Алло?

СЛУШАТЕЛЬ: Алло?

К. ЛАРИНА: Да, пожалуйста.

О. БЫЧКОВА: Здрасьте.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Во-первых, я в эфире?

К. ЛАРИНА: Да-да.

СЛУШАТЕЛЬ: Меня зовут Валентина Петровна.

К. ЛАРИНА: Да, Валентина Петровна.

СЛУШАТЕЛЬ: Я поздравляю Олю с днем рождения.

К. ЛАРИНА: Да, с прошедшим.

О. БЫЧКОВА: Спасибо. А Ксению тоже – у нее тоже было недавно.

К. ЛАРИНА: Я уже давно, а ты – майская.

О. БЫЧКОВА: А ты же тоже майская?

К. ЛАРИНА: Я – апрельская.

СЛУШАТЕЛЬ: Я поняла, что у нее день рождения.

К. ЛАРИНА: Нет-нет.

СЛУШАТЕЛЬ: Ну, извините, если не так.

К. ЛАРИНА: Вы почти попали, 4 мая у Оли день рождения.

О. БЫЧКОВА: Был совсем недавно. Спасибо.

СЛУШАТЕЛЬ: А. Ну, недавно.

О. БЫЧКОВА: Да.

СЛУШАТЕЛЬ: Желаю вам здоровья. Но я не собираюсь вам петь дифирамбов, которые сейчас вам…

К. ЛАРИНА: Ну говорите уже что-нибудь, а то у нас времени мало.

О. БЫЧКОВА: Скажите что-нибудь строгое.

СЛУШАТЕЛЬ: Что-нибудь строгое? Я все-таки вас поздравляю с тем, что вы не такая фанатичная, как Ларина.

О. БЫЧКОВА: О господи!

СЛУШАТЕЛЬ: И все-таки Проханов на вас очень хорошо повлиял.

К. ЛАРИНА: Не такая противная?

О. БЫЧКОВА: Не такая фанатичная. Я еще более фанатичная. Ларина просто нервно курит в коридоре по сравнению с моим фанатизмом.

К. ЛАРИНА: (смеется) Спасибо вам большое. Давайте еще звонок от вас, дорогие друзья. Алло, здравствуйте. Алло?

О. БЫЧКОВА: Ой, а радио там выключите.

К. ЛАРИНА: Очень издалека звонок. Алло? Ну, долго ждем. Говорите уже.

О. БЫЧКОВА: Алло?

К. ЛАРИНА: Долго не могу ждать. Еще звонков полно. Алло, здравствуйте. Алло? Говорите, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день.

К. ЛАРИНА: Здрасьте.

О. БЫЧКОВА: Добрый день.

СЛУШАТЕЛЬ: Я присоединяюсь ко всему, что было сказано до меня – меня Дмитрий зовут, Москва. Вы просто не представляете, какие счастливые ваши дети, что они растут в таких семьях и они, я так надеюсь, что научатся отличать добро от зла. И здорово, что такие люди, как вы все-таки есть. И их можно услышать.

О. БЫЧКОВА: Ой, Дмитрий, спасибо.

К. ЛАРИНА: Спасибо. Ну вот про детей давай тогда я спрошу.

О. БЫЧКОВА: Надо чтобы дети услышали вот это все обязательно.

К. ЛАРИНА: Да. Все-таки дети уже взрослые.

О. БЫЧКОВА: У нас с тобой одинаковые практически дети.

К. ЛАРИНА: Да, практически одинаковые, которые действительно эту жизнь живут вместе с нами. Вот, ты ее воспитывала как-то? Или?..

О. БЫЧКОВА: Ну, конечно, воспитывала. Ну а что? Ты не воспитываешь, что ли, своего?

К. ЛАРИНА: Вот, она слушает радио? Она, вот, уже как-то о политике работы ведет с мамой?

О. БЫЧКОВА: Слушает радио, да.

К. ЛАРИНА: Да? Спрашивает что-нибудь?

О. БЫЧКОВА: Ну, конечно, да.

К. ЛАРИНА: А есть уже свое отношение какое-то к тому, что происходит в стране в нашей, на родине?

О. БЫЧКОВА: Ну, как тебе сказать? Ну, отношение… Я не буду пересказывать, в чем заключается отношение. Ну, конечно, разумеется, мы разговариваем и о политике, и не о политике, и о чем угодно. И там о музыке, о кино и о том, что происходит вокруг. Но надо сказать, что я очень горжусь своей дочерью. Я просто, вот, ужасно ей горжусь, я тебе честно скажу. У нее завтра день рождения, между прочим – ей завтра 16 лет. Представляешь?

К. ЛАРИНА: Вы майские обе?

О. БЫЧКОВА: Мы обе майские, да, да.

К. ЛАРИНА: Поздравляю, поздравляю.

О. БЫЧКОВА: И мне очень нравится смотреть на то, как она меняется, что с ней происходит, как она воспринимает мир. И мне просто это очень интересно, если честно. Вот, согласись, что самое интересное, вообще, самое главное в том, что ты имеешь детей – это просто ужасно интересно. И чем дальше, тем интересней это становится.

К. ЛАРИНА: Не страшно тебе за нее?

О. БЫЧКОВА: Ну, страшно как всем за всех.

К. ЛАРИНА: Нет, я имею в виду именно с точки зрения сформировавшегося уже такого вот общественного состояния на сегодняшний день. Она же наверняка уже спорит со своими одноклассниками, наверняка иногда задает не те вопросы учителям, как я предполагаю.

О. БЫЧКОВА: Слава богу, она учится в хорошей школе.

К. ЛАРИНА: То есть она самостоятельный в этом смысле человек и никто ей не мешает быть самостоятельной?

О. БЫЧКОВА: Да. И там можно, в общем, разговаривать. Там можно разговаривать и там не будут, знаешь, бить по голове. Ты знаешь, ну, а чего там бояться, собственно? Каждая жизнь – она неожиданна, и непонятно, что будет. Ну, хорошо, давай тогда не будем заводить детей, а будем все время бояться.

К. ЛАРИНА: Мы уже завели, все.

О. БЫЧКОВА: Уже поздно бояться, конечно.

К. ЛАРИНА: Все. Оля. Что ты будешь нам петь в конце эфира?

О. БЫЧКОВА: Ой. Я подумала, я решила поставить Portishead. Знаешь такую?

К. ЛАРИНА: Нет.

О. БЫЧКОВА: Нет?

К. ЛАРИНА: Представляешь?

О. БЫЧКОВА: Значит, если тебе сейчас понравится, я тебе пришлю пару треков.

К. ЛАРИНА: Окей.

О. БЫЧКОВА: Это совершенно замечательная британская группа, которая играет… Вот эта музыка, которая сейчас будет у нас, называется Roads (Дороги). Итак, значит, джаз, Portishead, замечательный совершенно женский вокал, нью-йоркский филармонический оркестр, очень много хорошего.

К. ЛАРИНА: Музыкальный портрет Ольги Бычковой. Спасибо.

Владимир Варфоломеев

Подработка

В 93-м я еще совмещал работу и ведущего и корреспондента. Впрочем, во время экстраординарных событий у нас традиционно каждый становится репортером. Времена тогда были не самые хлебные, поэтому приходилось еще и подрабатывать на стороне. Как только началось противостояние между Ельциным и Верховным Советом, я начал помогать одной шведской телекомпании. Работа, в сущности, была простая: надо всего лишь ночами дежурить у Белого дома и в случае начала штурма или чего-то вроде того следовало позвонить шведам и вызвать их на место с камерой. Мобильных телефонов тогда еще почти ни у кого не было. И у «Эха» в том числе. Поэтому для передачи информации в редакцию необходимо было сначала запастись коллекцией двухкопеечных монет, а потом искать поблизости телефонный автомат. А вот богатые шведы располагали спутниковым аппаратом, которым они тогда и снабдили меня. Тот телефон, правда, на нынешние модели был совсем не похож. По весу – килограмм 5–6, наверное, а по размеру – в половину «дипломата». Плюс к нему полагалось специальное разрешение от какого-то ведомства. Вот с этим чудом техники я и дежурил по ночам у Белого дома. Иногда один, иногда в компании с кем-то из наших, в основном с Климовым.

Дежурства

В первую такую смену, помню, долго с ним выбирали точку обзора, чтобы и видно все было как на ладони, и при этом не замерзнуть. Конец сентября, кстати, в 93-м выдался очень холодным, не в пример нынешнему. Две или три ночи даже снег шел, а потому было очень зябко и сыро. Брр… Сначала пытались обустроиться в жилом доме, который напротив Белого, через дорогу от мэрии. Это тот самый дом, возле которого недавно застрелили Ямадаева. В те времена еще далеко не все подъезды запирались кодовыми замками, поэтому без особых проблем попали внутрь. Надеяться на то, что кто-то пустит незнакомых журналюг на ночь в свою квартиру, оснований, естественно, не было. Поэтому мы рассчитывали на чердак. Но двери всюду были заколочены. Попытались аккуратно и потихоньку вскрыть одну, но вот как раз «потихоньку» и не получалось. Дабы не накликать вызов бдительными жильцами милицейского наряда, пришлось ретироваться. В другую ночь мы поступили иначе. Решили подобраться к Белому дому с противоположной стороны. Оттуда, где находится стадион. Сделать это было довольно просто. В отличие от нынешних времен, когда «несогласных» окружают несколько омоновских кордонов, тогда милицейское оцепление оказалось почти прозрачным. Было полное ощущение, что стоят посты там только для видимости. Обойти их не составляло большого труда. И вот мы с Сашей пробрались на стадион, от которого до импровизированного лагеря сторонников ВС было рукой подать. Ночь. Снег. Холодно. Долго так продержаться мы не могли, а потому решили занять единственное доступное на стадионе помещение. Это было что-то вроде строительного вагончика. В мирное время в нем, наверное, была спортивная раздевалка. Внутри – пара стульев, стол и что-то еще из простой мебели. Можно было включить свет, но делать этого мы, разумеется, не стали. Конспирация. Просидели так, кажется, полночи, пока не услышали за окнами чьи-то голоса. И шаги, которые постепенно приближались. Мы замерли и сделали вид, что нас здесь нет. С милицией еще можно было бы разобраться, но вот с «защитниками» Белого дома сталкиваться не было никакого желания: вряд ли бы они отнеслись по-дружески к обладателям редакционных документов «Эха Москвы». «Гости» постояли некоторое время возле нашего убежища, а потом ушли… Уж и не помню, как и чем мы после этой ночи возвращали уровень адреналина к норме. Впрочем, самая экстремальная ночь, как потом выяснилось, была еще впереди.

В подвале

Для шведов я работал не каждую ночь, а где-то через сутки. И в те дни, когда я был корреспондентом собственно «Эха», спутникового телефона у меня с собой не было. Что хорошо, а то бы я долго потом с телевизионщиками не смог бы расплатиться. В очередную ночь, то ли 1, то ли 2 октября, я дежурил у Белого дома в одиночку. Ситуация внешне была вполне спокойной, а потому пошел в сам лагерь ополченцев, хотя напрямую задания такого и не было. Но любопытство пересилило. Вокруг ВС, как и в 91-м, расположились тысячи людей, которые стояли группами, сидели у костров и пели революционно-патриотические песни, куда-то все время перемещались. Вооруженных автоматами среди них было довольно много. Я был там, наверное, около часа. Повстречал нескольких знакомых журналистов, у одного из костров угостился горячим чаем. При этом, разумеется, делал какие-то записи в блокноте для будущих репортажей. Не пригодилось, однако… Потому как поведение мое вызвало естественное подозрение у «защитников». И то правда: ходит какой-то непонятный чел «с лейкой и блокнотом», все высматривает, с людьми беседует и записывает. В общем, подошли ко мне несколько человек с автоматами и сказали что-то типа «вы арестованы, сопротивление не имеет смысла». Пытался объяснить, кто я и что я тут делаю, но бесполезно. Отвели меня в подземное то ли убежище, то ли хранилище. Во дворе Белого дома стояло (м.б., и сейчас тоже) какое-то небольшое здание. В нем и был вход в подземелье. В сопровождении конвоя спустился вниз, не очень, кстати, глубоко. Поскольку в Верховном Совете весь свет уже давно отключен, то и в подвалах, разумеется, было темно. Впрочем, тускло горели аварийные лампы. В одной из комнат началось что-то вроде допроса. Были какие-то неизвестные мне люди, впрочем, одного я помнил – это тогдашний лидер Союза советских офицеров Станислав Терехов. Задавали какие-то вопросы, все выпрашивали, на кого я шпионю. Впрочем, ответ они уже знали заранее – конечно, на клику Ельцина. Все это продолжалось довольно долго, однообразно и крайне неприятно. Совершенно не был уверен в том, что удастся быстро выбраться из белодомовских подвалов. Постепенно им надоело со мной возиться, но отпускать вовсе не собирались. Почти все они разошлись, поскольку, наверное, были у них дела и помимо меня, но оставили при этом часового. В ВС были тогда отключены не только свет и телефоны, но и канализация. А потому, когда прижало, конвоиру пришлось ненадолго вывести меня на поверхность. По дороге, помню, удалось получше рассмотреть эти подземелья. Много длинных и неизвестно куда ведущих коридоров; повсюду были ящики явно армейского предназначения, некоторые из которых были открыты, и в них лежали автоматы и выстрелы для гранатометов. Это то, что я видел.

Освобождение

По коридорам между тем ходили и бегали разные люди, и через некоторое время двое из них, довольно прилично одетых и непохожих на обычных «защитников», обратили внимание на присутствие арестованного, т. е. меня. Это оказались какие-то московские бизнесмены средней руки, которые подвозили к Белому дому продукты и воду, а может быть, и что-то «погорячее». В разговоре выяснилось, что они чеченцы. И, благодаря опыту нескольких поездок в Чечню в предыдущие годы, удалось довольно быстро найти с ними общий язык и поговорить нормально, по-человечески. Они в итоге и помогли мне не только выйти на поверхность, но и вообще покинуть мятежную территорию. К тому времени уже открылось метро, и через полчаса был дома. То есть на «Эхе». Ночные дежурства у Белого дома на этом для меня закончились. Тем более что и развязка всех событий наступила уже довольно скоро.

Никита Василенко

Сказ о том, как юный слушатель «Эха» сотрудником стал

Так получилось, что пол моей жизни я являюсь слушателем «Эха Москвы». С тех пор как мы с семьей переехали ближе к столице, приемник на кухне круглосуточно передает 91.2 FM. Не знаю, было ли здесь какое-то прямое влияние, но с годами мои будни все плотнее пересекались с тем, о чем говорилось в эфирах радиостанции. Я увлекся творчеством группы The Beatles, для которой уже много лет на «Эхе» есть свой час, поступил в Высшую школу экономики, эксперты которой чуть ли не ежедневно появляются в эховских передачах, был свидетелем и участником многих политических событий последних лет, о которых так часто говорила радиостанция. Я чувствовал, что рано или поздно мне удастся познакомиться с «Эхом» поближе, и этот день настал!

На факультете прикладной политологии, по окончании 3 курса, как всегда наступает период летней практики. Вдоволь насладившись своим небольшим, но интенсивным участием в политике, мне захотелось от нее отстраниться, так как многое из того, что я наблюдал, приводило к мысли, что выбранный мной путь политолога непременно ведет меня к жизни Остапа Бендера, знавшего миллион способов «честного» отъема денег у граждан, в моем же случае «честного» отъема голосов электората. Естественно, можно заниматься и академической политологией, но такой путь был бы для меня слишком скучным. Поэтому в поисках практики я руководствовался тем, что ждал от будущего места нескончаемого драйва, то есть возможности с первых дней окунуться в работу и уходить в нее все глубже, чтобы найти себя. И вот, мне сказали, что есть возможность попробовать себя на «Эхе Москвы», нужно только отдать резюме.

Звонок из редакции застал меня на последней паре, уходящего учебного года. Женский голос сказал, что 1 июля меня ждут на встрече с главным редактором Алексеем Алексеевичем Венедиктовым, после чего состоится собрание и распределение практикантов под руководством его зама Марины Королевой. Я не поверил своим ушам, события набирали стремительный оборот. Еще вчера, разочаровавшись в выборе своей специальности, я не знал, куда приложить свои силы, а сегодня передо мной открылись двери одного из ведущих российских СМИ. Трудно было передать мою радость, а еще труднее восторженную реакцию моих родителей, друзей и однокурсников, мне стало ясно, что впереди лежат новые горизонты.

События 1 июля до сих пор помню по минутам. Помню, как нам выдавали стажерские бейджи, как мы, практиканты, знакомились друг с другом, обсуждали, кто, как и почему оказался здесь. Прежде чем приступить к самой встрече, Марина Александровна попросила Машу Ясонову, ставшую на тот момент шефом референтской службы, провести нам экскурсию. Наверно, со стороны наш поход «гуськом» за Машей выглядел очень забавно, ведь для многих появление в стенах СМИ подобного масштаба было чем-то новым. «Аквариум», Агентство, Корреспондентская… Студии 13, 14, Интернет-редакция … везде нас встречали приветливо. Кто-то с любопытством разглядывал, кто-то подкалывал, пугая трудностями производственного процесса, кто-то рассказывал байки из истории своей службы, но мое внимание привлекла продюсерская служба, где шеф-продюсер Нина Эйерджан сразу четко дала понять, что если вы хотите здесь чего-то достичь, то необходимо много и упорно работать. Поэтому дальнейший выбор, на какой позиции проходить практику, был для меня очевиден. Встреча с Венедиктовым была очень короткой, Алексей Алексеевич забежал к нам на собрание буквально на пять минут, но и за это время он дал понять важную вещь, что здесь все серьезно, никто с нами церемониться не будет. Обучение происходит в процессе работы, и он, как главный редактор, несет за нас ответственность перед аудиторией. В итоге после всех организационных моментов я оказался у продюсеров.

В чем состоит работа продюсера, я подозревал смутно. Ведь есть продюсеры кино и телевидения, театральные продюсеры, о чьей работе я имел некоторые знания, но здесь для меня объявился новый тип – продюсер радиоэфира. Список его обязанностей, как выяснилось, довольно разнообразен. Это и работа с ведущими над темами эфиров, кооперация с другими эфирными службами и, пожалуй, самое главное – приглашение спикеров для наших передач. И с первых дней мне удалось погрузиться в этот безумный процесс поисков и переговоров с гостями наших эфиров. Со временем работа продюсером стала напоминать занятие детективной деятельностью. О, тот великий момент, когда ведущему нужен человек, условно говоря, разбирающийся в «работе правых двигателей самолетов, сделанных в Воронеже», или «изучающий восприятие гражданами людей, передвигающихся в мегаполисе в восточных нарядах». И ты ищешь, используя все ресурсы, к которым имеешь доступ. Главный инструмент продюсера, помимо его головы, это база спикеров «Каддафи». Как и почему название связано со свергнутым ливийским полковником, я не знаю, но в ней хранится целая история контактов «Эха» за весь период существования, с необходимыми в поисках пометками, которые помогают найти практически любого интересного нам человека. Вторым важным элементом в работе является умение искать с помощью открытых источников в Интернете, и в частности, в социальных сетях, благодаря им действительно убеждаешься, что каждый человек знаком друг с другом через шесть рукопожатий. И вот, день за днем, собирая эфиры, ты видишь результат своей работы по тому, как исчезают пробелы в сетке вещания, и это не может не радовать.

Отдельно стоит сказать о «боевом крещении». К сожалению, обычно это связано с теми или иными трагическими событиями, когда необходимо пропускать через себя огромный поток прибывающий информации, обзванивать все стороны, проверять, что происходит на самом деле. На мою же долю выпала трагедия на станции метро «Славянский бульвар» и гибель гражданского рейса MH17 в небе Украины. Освещение этих событий стало реальным испытанием на профессиональную пригодность.

Собрав десятки эфиров, я и не заметил, как закончился месяц моей практики. Расставаться с «Эхом» очень не хотелось, финальное собрание как раз выпало за день до моего Дня рождения, и Марина Королева, сама того не подозревая, сделала мне подарок, сказав, что за время своего пребывания на станции я показал неплохие результаты. А потом она спросила: «Не думал ли я продолжить свою стажировку?» Естественно, мой ответ не заставил себя ждать. Далее прошло еще несколько замечательных месяцев знакомства с редакцией, сбора эфиров, участия в разного рода мероприятиях, прежде чем Алексей Алексеевич, уже в недоумении, почему я до сих пор не оформлен, не предложил мне войти в штат. Так началась моя история «Эха Москвы», в которой, надеюсь, будет еще много новых страниц.

Алексей Венедиктов

«Нас трижды выключали, четырежды включали»

Радио я никогда не слушал, до того как пришел на «Эхо Москвы». Нет, совру: слушал. Слушал «Архипелаг ГУЛАГ», который читали по «Голосу Америки», естественно. Это был 1974-75-й год. Собственно, это и были переломные годы для моей работы на радио. В октябре 1975-го я познакомился с Сергеем Корзуном и Сергеем Бунтманом. За 15 лет до создания «Эха Москвы» при весьма трагикомических обстоятельствах.

Для тех, кто не знает: тогда была практика выводить студентов на Ленинский проспект встречать руководителей иностранных государств. Это была глубокая осень. И руководитель Вьетнама товарищ Ле Зуан, помню как сейчас, приезжал в Москву. Шел мерзкий дождь холодный. Мы, студенты, стояли вдоль всего Ленинского проспекта с вьетнамскими флажками. И, соответственно, ими должны были махать. У меня был школьный друг, с которым я 10 лет сидел за одной партой. Наверное, у всех есть такие друзья. Звали его Андреас Пападопулос. Он был сыном политэмигранта и сыном одним из руководителей компартии Греции. И мы с ним созвонились и договорились, что, когда промокнем основательно и товарищ Ле Зуан, наконец, доедет до Кремля, мы пойдем в нему домой выпивать. Он учился тогда в инязе, поэтому стоял близко к центру и своей квартире. А я, учась в педагогическом институте, стоял довольно-таки далеко, поэтому я приехал поздно. Приехал я промокший, злой, негодующий, проводив товарища Ле Зуана или встретив его, точнее. Позвонил в дверь, и мне открыл человек-гора. Человек, который головой упирался в притолоку. Впрочем, потом это оказался Сергей Корзун.

Корзун посмотрел на меня – неизвестный Корзун мне посмотрел на меня – мутным взглядом. И сказал фразу из «Бравого солдата Швейка», слегка ее переиначив: «А мы уже все выпили, товарищ». Естественно, мы друг друга не знали. А я знал, где у Андрея в квартире запрятана бутылка отличного коньяка, который его папа получил в подарок от ЦК КПСС. Поэтому, сказав неизвестному человеку «вы просто не знаете, где выпить», я прошмыгнул мимо него в квартиру. На диване раскинулось что-то совсем гусарско-кавалергардское, в усах, тихо перебиравшее струны гитары и напевавшее на французском языке всякие шансоны. Это был Сергей Бунтман, который точно уже все выпил в этой квартире.

Я, соответственно, пошел на кухню, залез там на шкаф, достал бутылку «Метаксы», и мы дружно ее раздавили вчетвером, с Андреем. Затем добавили хорошего одеколона. Это тогда было принято. Так началась наша дружба. В 1975 году, за 15 лет до создания «Эха». Думаю, именно поэтому «Эхо» пропахло хорошим коньяком и одеколоном. И вот так оно было если не задумано, то зачато. В этих разговорах. Прошло 15 лет. Мы встречались, как встречались студенты: тусовки, девчонки, разговоры про политику. 90-й год – год перестройки. С одной стороны – Горбачев, с другой – Ельцин. Я уже 12 лет работаю учителем в школе, ребята работают на радио. Но нас совершенно наши работы не смущали. И вот однажды звонит мне Сергей Корзун и говорит: послушай, мы тут радио открываем. Я сказал: «Ну что, выпить по этому поводу, что ли?» Мне было все равно, что они открывают: хоть конюшню, хоть радио. У меня были свои заботы. Он говорит: «Нет, ты знаешь, у нас не хватает ведущих; ты не придешь, не поговоришь? Ты же школьный учитель, ты должен что-то говорить». Я говорю: «Ну, в принципе я умею разговаривать, да. Но я понимаю, что ты платишь не будешь». А времена были голодные, мы получали зарплату школьными завтраками, можно сказать и так, в 90-м году.

Поскольку это был август и делать мне было все равно нечего, я говорю: «Ну да, я приду – только поставь». Он говорит: «Я тебе поставлю». В первый день я не смог прийти, 22 августа 90-го года, а пришел 24-го, на третий день создания радиостанции «Эха Москвы». Потолкался на Никольской, посмотрел. Все это было мне чрезвычайно неинтересно, тем более через неделю начинался новый учебный год: надо было писать конспекты. И тут мне Корзун говорит: «Слушай, сейчас мы откроем эфир», – а эфир у нас тогда выходил с 19-ти до 21-го – два часа в день. Он говорит: «Ты знаешь, мы принимаем телефонные звонки, но мы не очень понимаем, есть звонок или нет, поэтому я тебя попрошу, посиди тут, поподнимай трубку: есть звонок или нет». Практически под столом – там было такое кресло продавленное. Я говорю: «Ну хорошо, я поподнимаю трубку. Сколько это будет продолжаться?» Он говорит: «Два часа». – «Ну два часа – потом пойдем выпьем». – «Хорошо, потом пойдем выпьем». Я сел, и моя первая работа на «Эхе» была: поднимал трубку… Это потом мы догадались в телефон включить лампочку, чтобы было видно, что есть звонок. А так – брал трубку: Алле-алле! – я показывал ему: есть звонок – он вводил в пульт; или нет звонка – длинный гудок – значит, нет звонка.

Так началась моя работа на «Эхе». И, собственно, первые полгода это было сплошное развлечение. Я просто приходил с ними, сидел, иногда вел интервью, связанные с образованием. Конечно, после уроков, тем более, повторяю, два часа в день. Вот так была моя первая история на «Эхе».

Моя вторая история на «Эхе» – это, конечно, январь 91-го года, когда в Вильнюсе начались столкновения между, собственно, армейскими подразделениями и жителями Вильнюса, а затем – и Риги. Я помню, как рано утром мне позвонил Сережа Бунтман и сказал, что в Вильнюсе идут столкновения, есть погибшие – надо выходить в эфир. Я говорю: «Какой эфир? У нас эфир в 19…». Он говорит: «Не-не, пошли на “Эхо”». И мы рано утром сошлись – я прямо сейчас помню – с трех сторон на Никольской улице одновременно – одновременно к дверям подошли: Корзун, Бунтман и я – с трех сторон. Постояли, потоптались. Ну что, надо выходить. Никакие другие СМИ советские про это не сообщали. А Сергею позвонили знакомые – про погибших. Это были первые погибшие уже в такую горбачевскую эпоху в Прибалтике. Мы зашли, Сергей начал разбираться, можно ли включить эфир, потому что эфир должен был начаться в 19, а это где-то часов 11 утра было. А дальше я этот день помню довольно смутно, потому что было очень много работы. Мы включились, я пошел в литовское представительство. Затем я работал в Моссовете, я познакомился в этот день с Галиной Васильевной Старовойтовой – я это хорошо помню. Она была народным депутатом, и помню, как несколько народных депутатов шли по Красной площади, взявшись под руки. За ними шла манифестация. Было холодно, но они расстегнули пальто и шубы, чтобы были видны депутатские значки. Их нельзя было трогать – депутатов – руками. Милиция, естественно, хотела остановить эту манифестацию, но депутаты шли впереди, таким образом, не давая милиции соприкоснуться с просто гражданами, похватать просто граждан. И с ними шли журналисты, в том числе и я. И мы тогда, повторяю, познакомились с Галиной Васильевной. Но самое для меня яркое впечатление, как это ни странно – вот для меня, человека, который между уроками и этими мероприятиями, я бы сказал, массовыми в поддержку Литвы, я приходил в студию – и меня посадили первый раз вести эфир. И когда я положил руки на пульт, я получит два ожога, потому что пульт разогрелся так – это был старый армейский пульт, который не был предназначен для работы 24 часа, а он уже бесперебойно к этому времени работал 10 часов, а работать должен был три, и у меня до сих пор есть след от ожога от разогревшегося пульта, на котором наверняка можно было жарить яичницу – такой он был разогретый. И мне надо было очень аккуратно трогать микшеры для того, чтобы еще раз не ожечься, но я честно провел свой час. Приходили люди в эфир, принимались уже звонки нормально.

И, пожалуй, это было второе рождение «Эха Москвы», и, пожалуй, я тогда впервые понял, насколько это не игрушки, и насколько это такая моя работа… не работа, а хобби бесплатное – прийти помочь друзьям провести что-то, сделать какой-то репортаж, ну просто так, для того чтобы выдохнуть от обычной бытовой жизни – насколько это серьезно. Потому что я тогда впервые увидел людей, которые на улицах стояли с приемниками и слушали на «Эхе Москвы»… Когда вокруг машин собирались люди, включались автомобильные приемники, двери открывались и водители давали слушать «Эхо Москвы». Вот такой был звездный час, хотя мы тогда, конечно, не понимали, что это новое рождение «Эха». Мы просто работали. Нас был человек 7, может быть, 10, и может быть, меня тогда это и перевернуло, и я понял историческое значение того, что мы делали. И это было 20 января 91-го года.

История про путч. Конечно, «Эхо» работал в путч. Нас трижды выключали, четырежды включали. И нами были недовольные все уже тогда, во время путча. Я получил свой первый выговор – кстати, он и единственный – от главного редактора Сергея Корзуна за то, что мне не удалось привести в эфир путчистов. «Надо предоставлять все точки зрения», – говорил Корзун. Я говорю: «Где я тебе их возьму? Я сидел в Белом доме, я выводил в эфир других людей. Я выводил в эфир руководство России. Другие пусть…» – «Нет, вот ты должен был отвечать, ты у нас самый политически ответственный. Вот тебе выговор». Это при том, что я на «Эхе» не работал. Друзья они такие… А длинные друзья, высокие, они вообще… им нельзя доверять. Ну неважно.

Что было в путч. Какие три истории из истории путча я вам могу рассказать? Я сидел в Белом доме. Это была та ночь в ожидании штурма с 20 на 21 августа. Мы теперь знаем, что штурм готовился, что просто не прошла команда. Но все были отряды выдвинуты на позиции, и «Альфа» в том числе, и снайперы в том числе. Мы сидели на 11-м этаже Белого дома. И вот одна из историй, она как-то помнится мне хорошо. Мы сидим – несколько журналистов – разговариваем. Врывается человек с автоматом и говорит: «Вы что, с ума сошли? Там снайперы напротив. Ну-ка погасили свет и сели на пол!» Мы же люди не военные. Мы погасили свет и сели на пол. Я помню, там был Сергей Пархоменко, кстати, тогда, еще несколько человек. И нам удалось кипятильником заварить кофе. А я не пью без сахара ни кофе, ни чай. Я говорю: «Ребята, у кого-нибудь есть сахар?» При этом мы понимаем, что сейчас начнется штурм, и возможно, это последняя наша чашка кофе, вот вообще последняя в жизни… Страшновато было. Я человек не военный, трусоватый, а тут нам сказали, что снайперы. Мы знаем, что техника движется: естественно, прибегали депутаты – рассказывали. Я говорю: «Есть ли сахар?» Все говорят: «Нету», ну кто-то промолчал, кто-то – «нету». Проходит минут пять, я вижу, что один из наших журналистов, который сейчас хорошо известен и вещает о патриотизме со 2-го канала – подробно – открывает свой кулечек и вынимает сахар и кладет в свой кофе. Мы сидим под столом, напомню. И повторяю, мы все говорим о том, что нам кранты: войдут они – стрелять будут, что тут…

И вот с этих пор я не могу смотреть его передачи. Последний кусочек сахара в жизни – пожалел. У него еще оставалось. Это первая картинка. До сих пор ее помню. Когда его вижу, у меня всплывает это сидение под столом. Да, злопамятный я, наверное.

Вторая история связана с тем, что после 21-го числа я возвращаюсь на «Эхо». Там спят люди. Перешагиваю через спящих людей и вижу, что Сергей Бунтман говорит по телефону с кем-то. А идет эфир. Я прохожу – ему показываю: «Привет, Сергей!» Он говорит: «Хочешь в эфир?» – и протягивает мне трубку телефона. Оказалось, что спецслужбы вырубили нас, отрубили нас от передатчика, но наши умельцы соединили нас по телефонному проводу с передатчиком, и мы вещали по телефонной трубке. И это не был никакой разговор по телефону, а вместо микрофона была телефонная трубка – просто по нему говорил. Я так сел обалдевший, взял эту трубку – как с домом говорить – и начал рассказывать, что было в Белом доме этой ночью, как я там тоже увидел Ростроповича – это тоже правда. Но я помню, как эту несчастную телефонную трубку в этой комнате – внимание! – три квадратным метра – это была наша такая переговорная записывающая комната, – и я, как идиот, по телефону говорю, понимая, что в этот момент меня слышит Москва.

И в конце концов, третья история с путчем. Это была упущенная возможность. Дело в том, что я пошел тогда к Аркадию Вольскому, был у него в кабинете, это 22-е или 21 – все сплелось – уже засыпал. И в это время он говорит: «Хочешь поехать к Горбачеву? Сейчас Руцкой туда выезжает». И я как идиот – не надо быть журналистам идиотом – говорю: «Да, конечно, только я сейчас позвоню главному редактору, скажу, что я улетаю в Форос». Пока я нашел телефон, пока я позвонил Корзуну, пока я взял у него разрешения, кортеж уехал в аэропорт. И у меня не состоялась возможность лететь и встречать Горбачева с Руцким, и вести Горбачева обратно. До сих пор упущенная возможность, мой звездный час, возможно – мне не удалось улететь. Пропустил. Профукал. Черт знает, что такое!

Мое знакомство с Борисом Николаевичем Ельциным. С Борисом Николаевичем Ельциным близко я познакомился в 94-м году, а на самом деле был знаком, конечно, раньше. Освещал как корреспондент его деятельность, как председателя Верховного Совета и, естественно, как президента Российской Федерации. Но три сцены с Борисом Николаевичем, они такие, индивидуальные.

Верховный Совет. Место для курения было между мужским и женским туалетом. И туда набивалось всегда масса народа – депутатов. Они курили, там стоял дым: направо – женский, налево – мужской. И там можно было всегда подцепить массу информации, потому что люди, куря, – я курил – не курил к этому времени уже – они расслаблялись и рассказывали разные истории. И вот стоим мы, там человек двадцать стоит, курит – и вдруг идет председатель Верховного Совета Борис Николаевич Ельцин с его охранником Коржаковым и заходит в мужской туалет. Пауза. А Борис Николаевич в это время не очень доступен для прессы, вот в этот месяц. И мне все стали шипеть: «Слушай, он тебя знает, он тебя точно знает. Иди – задай ему несколько вопросов». Я говорю: «Вы озверели? В туалете?» Они говорят: «Иди-иди-иди!» Я значит, выдыхаю, поворачиваюсь – захожу». Борис Николаевич в это время выходит из кабинки. За ним Коржаков, он смотрит на меня, потом я понимаю, что он смотрит мимо меня и говорит: «Вы обалдели?» Я говорю: «В смысле, Борис Николаевич?» Он на меня смотрит сквозь: «Вы обалдели?» Я понимаю, что за моей спиной что-то не так. Я поворачиваюсь и вижу: распахнутая дверь, и вся дверь сверху донизу в камерах телевизионных, а над моей головой висят эти огромные микрофоны. То есть не выйти: слева писсуары, справа кабинки. Картинка замечательная. Я говорю: «Борис Николаевич, мы бы вам хотели задать несколько вопросов». Он говорит: «Какие здесь могут быть вопросы? Здесь вопрос только один: Что ты тут делаешь?» – перешел он на ты. Вот такая была замечательная встреча. Несколько вопросов, конечно, ему задали, но вот эта дверь туалета распахнутая и огромное число камер, – потому что за ним охотились все журналисты всего мира – и я впереди, выставленный на заклание. Это раз.

Вторая история с Борисом Николаевичем была после путча 93-го года, когда я работал опять в Белом доме именно по нашему спутниковому телефону, который я одолжил, по-моему, у Associated Press. Самопровозглашенный президент Руцкой призвал самолеты лететь бомбить Кремль. Это было в эфире «Эха Москвы», и тут уже у нас были, с одной стороны, Чубайс, с другой стороны, Руцкой. Я выговора не получил, но я работал в Белом доме с путчистами вместе, такая была работа. И где-то уже в январе 94-го, прошло 2–3 месяца, нам говорят: Борис Николаевич хочет встретиться с журналистами пула. Мы все туда рванули, естественно, прямо в Кремль. Это январь 94-го, очень хорошо помню. Обычно мы садились кто как хочет, свободная рассадка, а тут шеф протокола Владимир Николаевич Шевченко сажает меня строго напротив президента и говорит: «Ты здесь будешь сидеть». И все понимают, что дело не чисто. Все садятся. Входит Борис Николаевич, садится – смотрит на меня прямо. Взгляд у него был очень тяжелый на самом деле. И ни здрасьте, ни до свидания никому, как обычно. Без малейшего намека на приветливость – обычно он был приветлив – он говорит: «Как не стыдно, Алексей, как не стыдно! «Товарищи, поднимайте самолеты – летит бомбить Кремль!» – как вам не стыдно!» И я понимаю, что он сейчас нажмет кнопку, и я провалюсь в какие-нибудь кремлевские пыточные подвалы. Которые там со времен – уж не знаю – Ивана Грозного куда-нибудь. И вижу, как от меня люди начинают отодвигаться. Вообще, Борис Николаевич нравом свирепым нравился. Я не был готов к этому разговору. Да я и забыл: к этому времени много чего случилось. Уже и Верховный Совет был распущен, и выборы прошли в 1-ю Государственную думу. У меня уже этого в голове не было. Впереди – новые подвиги. А я очень гордился тем, что мне удалось Руцкого вывести в прямой эфир. Это была трудная задача.

Я говорю: «Борис Николаевич, стыдно, не стыдно – это моя работа такая. К вам бы прорвался – вы бы были в эфире. А к Александру Владимировичу прорвался – он в эфире. Работа такая, понимаете», – говорю я, наверное, блея – не помню. Он на меня смотрит, говорит: «Работа, видите ли, у него такая! Ну работой, работничек!» И с тех пор у меня среди его окружения и у него самого была кличка: «Работничек». Вот это была вторая такая сущностная встреча с Борисом Николаевичем интересная.

И третья встреча была на стыке… это был уже, наверное, 97-й год, на стыке моей работы школьной уже на уходе и Бориса Николаевича. Звонят в школу – не было мобильных – и говорят: «Борис Николаевич собирает опять журналистов. Надо, чтобы они сегодня приехали». А у меня конец четверти, и у меня 5-е классы – это греко-персидские войны, и у меня 60 контурных карт – два класса. И мне их нужно проверить к завтрашнему кровь из носа, а мы понимали, что Борис Николаевич – за ночь… В общем, я предчувствовал длинную ночь.

Мы приезжаем туда, садимся в приемной, ждем, и мы понимаем, что Борис Николаевич, что с ним бывало очень редко, опаздывает. Нас предупреждают: у него встреча и так далее. Я говорю: отлично! Я вынимаю контурные карты прямо в приемной и начинаю проверять красным карандашом. Немая сцена! Ну там адъютанты, генералы, мои коллеги – они смотрят на меня как на… Столика нет: проверенные карты – слева на полу, не проверенные – справа на полу; я на коленках красным карандашом эти несчастные греко-персидские войны проверяю и ставлю оценки, которые влияют не четверные. Все понимают, что ждать долго, мне мои ребята начинают говорить: «Слушай, поделись с нами, мы быстрее проверим». Я говорю: «Ага! Что вы помните про греко-персидские войны? Тут вот дети-пятиклассники – у них оценки». А они говорят: «А ты дай нам пятерочные – мы по твоей матрице проверять будем». Ну я там двум раздал. Красные карандаши дал адъютант Бориса Николаевича, и мы, значит, скрипя перьями… И в этот момент входит Ельцин! То есть картинка – да: на полу разложены в приемной контурные карты для 5-го класса, и журналисты, скрипя зубами, проверяют… Он говорит: «Это что?» Я говорю: «Это контурные карты, Борис Николаевич. Это четверть заканчивается». Он: «Не понял? Опять какие-то истории, – сказал он, – ну собирай и пошли!» Мы все заходим к нему в кабинет, он мне: «Вы садитесь сюда и допроверяйте ваши карты, а я пока с людьми поговорю». Вот, собственно говоря, была такая с ним история. Он, конечно, был совершенно фантастический человек.

В 94-м году контрольный пакет акций купил Владимир Гусинский, человек, у которого была внутри холдинга кличка «Худрук» – художественный руководитель. Он постоянно фонтанировал идеями, которые иногда можно было применить, но чаще нельзя было применить. Но самое ценное качество в нашем акционере Владимире Гусинском было то, что он никогда не слушал «Эхо Москвы». Он вообще не понимал радио, не влезал в него. Может быть, телевидением, газетами и журналами он занимался, но радио было ему не интересно. Ему интересно было поговорить.

И вот однажды – уже были мобильники – еду я в машине – еще не главный редактор, но уже директор информационной службы – звонит мне Гусинский и говорит: «Скажи, пожалуйста, что нового в мире», а меня в это время по радио начинается программа «Эхо Москвы» – у меня идет «Эхо» в машине, естественно. И я с опозданием на 10 секунд начинаю Гусинскому пересказывать новости, которые я слышу по «Эхо Москвы»: тот-то уехал, такая-то встреча, такой-то урожай собрали, там-то отбомбили… Он слушает, я говорю. Минут десять говорю. «Как много ты всего знаешь», – говорит Гусинский, и, я думаю, в этот момент я сильно вырос в его глазах.

На самом деле с Владимиром Гусинским отношения строились очень непросто. Мы, до того как продали ему пакет акций по предложению Корзуна, который был главным редактором тогда, приняли тот самый устав, в который внесли, что именно журналисты избирают главного редактора, а акционеры только утверждают, и Гусинский на это согласился. И 20 лет эта часть – что главный редактор определяет все – не применялся до последнего времени, а мы его применяли против Гусинского, мы боялись: придет толстый дядя – будет навязывать свою информационную политику, поэтому мы от него защитились – спасибо Сереже Корзуну.

Кстати, про Сережу Корзуна. Сережа Корзун в 96-м году после выборов президента сказал, что он хочет уйти, что ему надоело, что он собирается посвятить себя телевидению, другим проектам. Мы его долго уговаривали и в конце концов договорились, что у нас не будет главного редактора, а программную дирекцию возглавит Бунтман, а информационную – я, Сережа возглавит редакционный совет. И два года мы были без главного редактора, вот эти последние два года до моего избрания, до 98-года, они прошли в таком виде. Мы были такой «тяни-толкай»: я отвечал за политику, Сережа Бунтман отвечал за все остальные программы. Именно в этом время я познакомился и привел в эфир Владимира Путина. И вот эта история тоже достаточно интересная.

Представляете себе, когда нет новостей. Многие из вас, наверное, читали, смотрели «День радио» и нужно придумать новости. И вот мы сидим, я – директор информационной службы, смотрим ленты: ну нет новостей и нет новостей. И вдруг мы видим, что президент Ельцин дал команду, поручение начальнику Контрольного управления В.В Путину – о котором мы знали, что он был помощником Собчака – рассмотреть вопрос, как танки, которые должны были быть утилизированы в Мурманске, попали в Армению – вот такая история. Мы, конечно, ничего не понимали ни про Мурманск, ни про Армению. Мы понимали, что Армения – это зона конфликта военного, и надо звать кого-нибудь… про танки. Я говорю: «Ну давайте позовем В.В. Путина». А как ему позвонить? Открываем справочник: Приемная начальника Контрольного управления. Я говорю: «Соедините меня, пожалуйста». Я звоню в приемную, там девушка сидит в приемной… не, не девушка – там сидел мужчина, и звали его Игорь Иванович Сечин, как теперь известно. А тогда он был начальником приемной и канцелярии. Там точно сидел мужчина. Я говорю: «Здравствуйте, я Алексей Венедиктов…» Мне говорят: «Знаем». Я говорю: «Будьте любезны, а нельзя ли переговорить с Владимиром… Владимировичем Путиным?» – я еще отчество подсмотрел, не запомнил сразу. – «Сейчас соединим» – дын-дын-дын! – проходит 10 секунд: «Здравствуйте, Алексей Алексеевич!» Я говорю: «Здравствуйте, Владимир Владимирович! Я ведущий «Эхо Москвы»…» Он говорит: «Знаю». Я говорю: «Владимир Владимирович, знаете, у вас тут поручение Бориса Николаевича. Мы тут делаем про это программу, про неутилизированные танки. Вы не могли бы дать небольшое интервью?» «Могу – говорит Путин. – А когда?» Я говорю: «Да часа через два». «Пожалуйста, – говорит Путин. – А где?» Я говорю: «Удобнее в прямой эфир, конечно, Владимир Владимирович». «Приеду», – говорит Путин. И приехал. И вот так вот этот чиновник, который сразу встал и приехал – это была, конечно, интересная история. Мы сели с ним в эфир. Конечно же он ничего не сказал, и он честно сказал: «Вы понимаете, я об этом не могу говорить. Вы понимаете, расследование еще идет… Вы понимаете, здесь есть секрет». Но тем не менее сам факт того, что он приехал… Так Владимир Путин оказался в прямом эфире «Эха Москвы». И теперь до сих пор, когда я говорю президенту: «Владимир Владимирович, ну надо дать интервью» – каждый раз я получаю тот же ответ: «Я же тебе давал интервью». Я говорю: «Так это ж когда было!» – говорю… Он: «Было давно, но давал, про армянские танки».

Ирина Воробьева

«У каждого свое "Эхо"»

У каждого свое «Эхо». У каждого своя любовь к радиостанции, своя боль, свои разочарования. Совершенно точно можно сказать одно: ни для кого из сотрудников «Эхо» никогда не будет пустым звуком. Кто-то называет нас сектой, кто-то семьей, нас прилаживают то к пятой колонне, то к кремлевским провокаторам, то еще к кому-нибудь. У каждого свое «Эхо».

Для меня история радиостанции началась с Марша Несогласных в Питере в 2007 году. Тогда я еще работала на Русской Службе Новостей. Это была моя первая работа на радио, я ничего не умела, писала кривые тексты, ошибалась. А потом поехала на тот Марш. Здесь следует оставить небольшую ремарку. В СМИ меня не хотели брать работать, я была «политической». За спиной были участия в пикетах, митингах, были задержания полицией, административный арест в Белоруссии, участие в московских выборах – в общем, полный комплект. Поэтому, когда меня вдруг взяли все-таки работать на радио, я автоматически стерла в себе все попытки вернуться в политический активизм. Это было решение, и я ему следовала. Так что на Марш Несогласных в Питере ехала работать. Когда все началось – шествие, перекрытия, задержания – я позвонила в редакцию и сказала, что у меня готов репортаж. В ответ мне сообщили: мы этот Марш не освещаем.

Я долго не могла для себя решить, что же с этим делать. Это была цензура в чистом виде. Тогда я написала свой репортаж в Живой Журнал и ни словом не обмолвилась о произошедшем со своей редакцией. И тогда же мне позвонили с «Эха» и позвали участвовать в программе Жени Альбац вместе с другими гостями: Гарри Каспаровым и Эдуардом Лимоновым. Я пошла туда как журналист. И рассказывала про Марш. Не про цензуру.

А на следующий день меня уволили. Точнее долго объясняли, что я обязана написать заявление по собственному желанию, иначе подставлю всю редакцию. Я тогда совсем не умела бороться, и у меня не было такого главреда, как сейчас. Поэтому я сдалась и ушла. Был скандал.

Буквально через несколько дней, сидя в гостях в редакции журнала The New Times, меня убедили, что надо отправить резюме на «Эхо». Если вам когда-нибудь журналист Илья Барабанов расскажет, что это резюме я писала и отправляла с его компьютера, верьте, это правда.

Весной 2007 года я пришла работать на «Эхо».

Было очень странно. Многих сотрудников я знала по другую сторону баррикад. Я стояла в пикетах, на которых они работали журналистами. Спустя какое то время Женя Бунтман мне скажет: «Я был уверен, что ты не выдержишь и уйдешь». Было очень трудно в самом начале.

Но «Эхо» оказалось про меня. Или я про «Эхо». Тут точно никогда не знаешь.

Помню самый первый раз, когда случилось ЧП. Умер Борис Николаевич Ельцин. Я тогда не работала в смене, но мне даже в голову не пришло, что можно ехать куда-то еще, кроме как на работу. На «Эхо».

И так происходило каждый раз, когда случалось что то глобальное.

Когда взорвали московское метро, многие из нас вот также приехали на работу в свои выходные. Все ходили белые как мел и работали, работали, работали. А вечером к нам с Таней Фельгенгауэр пришел наш коллега Яша Широков и сказал: «Спасибо, что случайно поставили мне другую смену, я в то время должен был ехать на работу». Тут нас обеих и накрыло.

Практически во всех таких ситуациях была работа, «Эхо» и Таня.

Однажды так случилось, что новость вышибла почву только из-под моих ног. Это было лето 2011, когда мне в прямом эфире пришлось сказать, что двухлетняя девочка, которую мы искали, найдена погибшей. Сказать это и ждать долгие секунды до перерыва на рекламу. Выбежать из студии, потому что невозможно было говорить. И в то же мгновение в коридоре меня уже ловила Таня со стаканом ледяной воды, умоляя меня одновременно начинать дышать, попить воды, покурить и продержаться еще 10 минут до конца утреннего разворота. Так я и продержалась те самые долгие минуты эфира.

Свой самый первый прямой эфир я тоже запомню надолго. Утренний разворот с Сашей Плющевым, в котором за два часа я сказала слов, наверное, десять. И все время думала, что сказала слишком много. Терпение у Плющева просто бесконечное.

Мы к утренним эфирам часто записывали видеоролики. Однажды мы изображали что-то вроде системы ПВО, когда я должна была стрелять из рогатки смятой бумажкой по бумажному же самолетику, который запускал Плющев. И ровно в тот момент, когда самолетик уже летел, а я стреляла из рогатки, дверь в нашу гостевую комнату открылась и на пороге застыл сотрудник ФСО. Он проверял безопасность перед приездом кого-то важного. Как тот эфир не отменили, ума не приложу.

У каждого свое «Эхо». И у каждого, наверное, свой Венедиктов. Для меня он открыл большой мир радио, подарил вселенную Кейса. Ругался много-много раз. И еще, наверное столько же поругается. Иногда приезд Венедиктова на станцию мне напоминает фильм «Дьявол носит Prada», когда Миранда Пристли идет через редакцию. Шутим мы про главреда много и часто. Но когда в службе информации звонит красный телефон (считается, что номер есть только у ААВ), выпускающий редактор теряет пару тысяч нервных клеток.

Не знаю, секта мы, или семья, или что похуже. Думаю, что на самом деле «Эхо Москвы» – это скорее образ жизни.

Матвей Ганапольский

«…мы просто показали им пример естественности»

Матвей Ганапольский

22 авг. 2010 г.

К. ЛАРИНА: Да, это Матвей Ганапольский. У нас сегодня завершающая программа в цикле «Сотрудники», поскольку именно сегодня, 22 августа 1990 года в эфир впервые вышла радиостанция «Эхо Москвы». Мы начинали этот цикл со встречи с Сергеем Львовичем Корзуном, что было естественно, а завершаем его одним из самых одиозных ведущих радиостанции Матвеем Ганапольским. Давайте, перед тем как начать наш разговор, по традиции дадим слово Льву Гулько, да, именно он делает такие небольшие портреты сотрудников нашего предприятия, и вот портрет Матвея Юрьевича.

Л. ГУЛЬКО: Ганапольский Матвей Юрьевич. Товарищ Ганапольский – один из ветеранов нашего трудового коллектива. Он, если можно так сказать, человек-оркестр. Умением товарища Ганапольского играть сразу на нескольких досках, качественно закрывать самые разные участки не раз пользовалось руководство предприятия. Одна из важных характерных черт товарища Ганапольского – искренность, даже если в данный конкретный момент она совсем и не кстати. Товарищ Ганапольский никогда не смотрит назад, он всегда в любом случае идет вперед, чтобы в конце концов добиться нужной цели. Товарищ Ганапольский одинаково хорош как в командной игре, так и, что называется, а капелла. Трудовая деятельность товарища Ганапольского получила признание в профессиональной среде: диплом международной конфедерации журналистских союзов, медаль дерева дружбы от Совета глав СНГ, почетный диплом конкурса «Телегрант», товарищ Ганапольский: трижды финалист «Тэффи», академик Евроазиатской академии телевидения, член Союза журналистов, Член союза театральных деятелей, а кроме того – писатель, режиссер и путешественник, ну и конечно же невозможно представить себе товарища Ганапольского без его чувства иронии и самоиронии, невозможно, и все тут.

К. ЛАРИНА: Ну как?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Сначала я в первой части думал Гулько убить, а сейчас ему очень благодарен.

К. ЛАРИНА: Хороший портрет, очень правильный, действительно, это Матвей Ганапольский сегодня в программе «Сотрудники», поэтому я напоминаю нашим слушателям, что вы можете задать вопрос Матвею, напомню номер телефона: 363-36-59, СМС тоже +7-985-970-45-45.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ксения, почему ты сказала, что я одиозный?

К. ЛАРИНА: Одиозный? Потому что вызываешь много споров. Ну, вот, я тебе прочитала две телеграммы. Одна – восторг, другая – возмущение и ненависть. Я думаю, что и того, и другого. Мне кажется, ты идеальный ведущий для радиостанции «Эхо Москвы». Такие ведущие, собственно, и делают радиостанцию. Я бы хотела начать вот с чего, Матвей: поскольку помню твои слова, которые ты мне сказал когда-то много лет назад, когда я впервые получила приглашение работать на программе на каком-то на телевидении. И ты мне тогда сказал, уже имея опыт телевизионный: что бы ни случилось, что бы тебе ни предлагали – горы золотые, программу «Время», все, что угодно – никогда не уходи с радио, никогда не уходи с «Эха». Ну, вот, этому завету ты сам следуешь все эти 20 лет, а ты можешь объяснить почему?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Тут две причины. Первая причина – что телевидение, мы много об этом говорили, это такое, я бы даже сказал, слишком электоральное средство массовой информации. Вот, часто повторяю это слово, по-другому и не скажешь. Всеохватное. Оно зиждется на том, не то что ты умеешь, никакие твои человеческие или профессиональные качества, а на том, насколько твое, вот, открытое, честное лицо, это очень важно иметь для телевидения, открытое честное лицо позволяет тебе говорить ложь в эфире. Все мои телепроекты, ну, если мы говорим про Бомонд, то там ушел по одной причине, по другой всегда есть работодатели, но любые социальные передачи, а ты была участником социальных передач, они могут не совпадать с тем, что хочет власть, и власть тебя сметет, а телевидение – это страшно притягательная вещь, вот это искушение славы… И очень многие этим болеют. Мы с тобой знаем примеры, когда люди впадали в депрессию. Я, например, знаю…

К. ЛАРИНА: Когда их лишали.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Когда их лишали эфира. Я сейчас знаю примеры, когда люди, которых лишают эфиров, идут на все и в конце концов получают эти эфиры. Эти примеры налицо. Так вот, очень важно иметь какую-то гавань, где нет вот этой знаменитой сшибки между тем, что ты хотел бы делать и тем, что тебе позволяется делать. И как не ругай «Эхо», и как, может быть, для многих радиослушателей и телезрителей, которые смотрят RTVI, «Эхо» не совпадает с тем, что они думают о жизни, главное, что на «Эхе» работают те люди, для которых их душевное устройство, их понимание жизни в этом мире совпадает с тем, что разрешается делать на «Эхе Москвы». Это непросто, мы не в Америке, я и в Америке пожил, и в Италии пожил. Сейчас очень долго был в Грузии, ну, вот, знаешь, как там это естественно. Там есть другие какие-то сложности, да, которые мешают жить, но там не задушено. И практически говорят часто радиослушатели такую фразу, они думают, что она обидная, но это высшее признание. Они говорят – вот, «Эхо Москвы», оно известно и вы там всем известны только потому, что вам нет альтернативы, поэтому вы завиваете пальцы.

К. ЛАРИНА: В смысле нет конкурентов, да?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет конкурентов, да. Вот, если бы была, если бы у бабушки кое-что было, так она была бы дедушкой. Тут стоит подумать, как на протяжении двадцати лет.

К. ЛАРИНА: Двадцати лет ничего не появилось.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет. Как на протяжении 20 лет радиостанция «Эхо Москвы» умудрилась объяснить всем вокруг, начиная и заканчивая. Начиная с Корзуна, которому, я думаю, все, ну, просто непросто признательны, просто бывает такой моральный стержень, который в какое-то время сказал – вот это будет так. И вот так оно было на протяжении всех этих 20 лет и поддержано потом руководством – Венедиктовым, Федутиновым, позицией, честно скажу, по всей видимости, и государства. Сначала Бориса Николаевича Ельцина, Владимира Владимировича Путина, которые не решились сделать то, что делается в России легко. Причем мне абсолютно все равно, почему они решили оставить «Эхо», но то, что в какой-то момент, а я знаю, мне рассказывали, было несколько очень тяжелых моментов для «Эхо Москвы».

К. ЛАРИНА: Мы все это знаем, да, и Алексей это рассказывал и в эфире для слушателей, да, да, да.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: А их рука дрогнула, большое им за это спасибо. Я, знаешь, вначале мы дальше пойдем о другом, я просто хочу сказать, что я вас всех очень люблю.

К. ЛАРИНА: Это ты кому говоришь?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я говорю и сотрудникам радиостанции, моим уважаемым коллегам, и которых уже нет в живых, и которые продолжают работать на «Эхе», и которые ушли, и молодым, которых из-за моего двухлетнего путешествия я почти не знаю. Я чувствую, что меня здесь защитят.

К. ЛАРИНА: Да, это правда.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Понимаешь, и это дает мне силы. Очень важно, когда ты где-то работаешь, неформально где-то тебя защитят. Я знаю, что такое существует в «Новой газете». Там если кого-то тронут, то поднимется весь коллектив.

К. ЛАРИНА: А на «Первом канале» как защищают! Знаешь как?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Не хочу… Ну, защищают, ну, хорошо. Вот, дай им Бог. Я ж не касаюсь.

К. ЛАРИНА: Отстреливаются буквально.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Поэтому хочу тебе сказать, что «Эхо Москвы», конечно, феномен, который сделан всеми, и, кстати, хочу сказать вот что: если бы радиослушатели «Эха Москвы» предали когда-нибудь радиостанцию, то «Эха» бы уже не было. Я не говорю о том, что кто-то бы вышел куда-то. НТВ, более респектабельное, электоральное, телевизионный канал, с прекрасными людьми, закрыли в одну секунду. Ну, как. Сначала неделю было 2000 человек. На следующей неделе – 300, ну, и так далее, и так далее. Я знаю, что такое может быть и с «Эхо Москвы». Если вдруг «Эхо Москвы» закроют, конечно, людям это не понравится, но в конце концов пойдут…

К. ЛАРИНА: Никто не выйдет. Я тебя умоляю.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Слушать. Вопрос не в том. Мы чувствуем поддержку аудитории. Мы знаем, что люди едут в машине, скачивают наши передачи.

К. ЛАРИНА: Востребовано. Кому-то это необходимо.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это дает неюридическую защиту радиостанции «Эхо Москвы». Это дает нам моральные силы говорить абсолютно откровенно то, что мы думаем. А это, собственно, то, на чем «Эхо Москвы» имеет самый бешеный рейтинг. По-моему, это слова Венедиктова, которые он сказал много лет назад, восхитительные: что правда оказалась товаром, причем самым продаваемым, а за это особое спасибо нашим руководителям государства.

К. ЛАРИНА: Слушай, но тем не менее: все-таки вопрос еще и смысла. Опять же вспоминают твои, поскольку как и было сказано Львом Гулько, ты человек искренний и, наверное, это правильно, иначе какой смысл выходить к микрофону. В какой-то момент какие-то были очередные выборы, я помню, ты работал в эфире перед выборами. И звонили наши слушатели, и кто-то, прямо подряд было несколько звонков, типа вы нам скажите, Матвей Юрьевич, за кого.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это знаменитая история с этой женщиной.

К. ЛАРИНА: Да. И ты сказал – блин, 15… а, я даже помню, когда это было… 15 лет мы вам долбим одно и то же, 15 лет мы призываем вас к самостоятельности мышления, самостоятельности в принятии решения, и все это без толку. Получается, что все без толку? Переделать мир невозможно.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: А переделывать мир не надо.

К. ЛАРИНА: Мозг переделать невозможно.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Не надо. Мы ведь, знаешь, как есть замечательная фраза, что никто не знает, что является венцом творения. И дальше такая фраза замечательная – может быть, тот бокал с вином или шампанским, который я держу в руках. Никто не знает цели жизни. Мы знаем одну цель – родить детей. Но все остальное, вот, что такое, например, я не знаю, там, социальный результат? Это что? Какая-то демократия? Ничего подобного. Мы знаем, что демократия американская – это одна. Немецкая – это другая. Британская – да? В России, ну, вот, такая полудемократия, которым руководство наше довольно. Я думаю, главное, что мы делаем, совсем не в этом. Да, переубедить никого невозможно. А я заметил, что мы сейчас стали мудрее и не пытаемся. Мы просто естественны в эфире. И люди, видя наш пример, думают: а может быть, действительно так можно жить? Я думаю, что мы не перевоспитали поколение за эти 20 лет, а мы просто показали им пример естественности, понимаешь? Что не надо никого бояться. Эти же там говорят, показывая на нас. Ну и я. А дальше уже расшифровка своему начальнику.

К. ЛАРИНА: Все равно боятся.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Что?

К. ЛАРИНА: Все равно боятся, ты же видишь.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Пусть боятся. Моисей 40 лет водил по пустыне, понимаешь? Водил или не водил – неизвестно.

К. ЛАРИНА: Ну, идут же голосовать за «Единую Россию» строем. Строем голосуют за одну и ту же партию. Боятся.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Объясню.

К. ЛАРИНА: Голосуют все: пенсионеры, учителя, врачи.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Объясню тебе: это дело не народа.

К. ЛАРИНА: Военные.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, Ксюш, давай говорить честно и прямо, опять же. Когда люди будут видеть, что есть и другие партии, которые выгрызут свое место, хотя бы под солнцем, просто они будут существовать, и, внимание, вот, это очень важно: эти партии будут также воздействовать на местную власть, чтобы ремонтировали крышу, как «Единая Россия», крышу – я имею в виду дома, то тогда они уже будут думать, за кого им голосовать. Может быть, лицо, там Рыжкова, Каспарова, условно я говорю, да, не очень приятное лицо у Володи Рыжкова, нос у него…

К. ЛАРИНА: Да ладно? Прекрасное.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет. Кому-то может не понравиться. Но они понимают. Вот, смотри: это же знаменитое письмо, которое было, помнишь, что я очень хотела проголосовать за, там, «Яблоко», но выяснилось, что они не могут отремонтировать крышу, а я пришла…

К. ЛАРИНА: Купили мне лампочку, да, да, да.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Но я пришла в местное отделение «Единой России», и через два дня все было сделано. И дальше эта женщина написала, это письмо было мне. Простите меня, но у меня крыша течет. Так вот, это не проблема глупого народа, умного народа, это проблема людей, которые называют себя политиками. Можно что угодно говорить про Путина и про Медведева, но надо признать одно: пользуясь ситуацией в стране, пользуясь назначением Путина Ельциным, они сделали мощную структуру, которая формально руководит государством.

К. ЛАРИНА: Но крыша-то все равно течет у всех?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, крыша течет, ремонтируется.

К. ЛАРИНА: Крышу ремонтируют только во время прямых эфиров с Путиным, когда девочке подарят елку, мальчику – портфель.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Еще раз. То, что ты говоришь, только подтверждение моих слов. Значит, господа оппозиционные политики. Это ваши проблемы, как вы выгрызете у этой власти, которая просто оккупировала страну, свое место, но когда вы создадите хотя бы что-то похожее по организационной структуре на «Единую Россию», когда люди почувствуют, что мы не просто проголосуем, что нам Явлинский нравится… ну, Явлинский условный, чтоб Григорий Алексеевич, там, не думал, что в данном случае я что-то про него говорю. Вот, короче говоря, вот, давай Рыжков. Он не обидится. Вот, есть Рыжков, он не просто скажет чего-то по радио, а он с помощью друзей, с помощью соратников, с помощью граждан, у него какая? Республиканская партия?

К. ЛАРИНА: Какая партия?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну у него, его закрыли партию.

К. ЛАРИНА: Мне кажется, я тут с тобой не согласна совершенно. Это невозможно, ты знаешь прекрасно.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это никого не интересует, что это невозможно. Вот, пока не будет партии, на которую…

К. ЛАРИНА: Только если начать действительно сначала, купить себе инструмент, чемодан с инструментами, идти и чинить крышу тете Вале. Понимаешь, возможностей-то нет никаких.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Послушай меня. Никого это не интересует. Никого не интересует, как ты добираешься на работу.

К. ЛАРИНА: Ну, представь себе, чтобы у тебя не было микрофона.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну и что?

К. ЛАРИНА: У тебя нет микрофона, у тебя нет возможности сказать что-то.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну, мы же имеем микрофон.

К. ЛАРИНА: А если нет?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Как понять – нет?

К. ЛАРИНА: Вот, считай, что у условного Явлинского сегодня такого микрофона нету.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Значит, не хочет.

К. ЛАРИНА: Я с тобой не соглашусь.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Слушай, большевики..

К. ЛАРИНА: Структуру невозможно…

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Взяли свою власть… давай так, давай уйдем с этой темы.

К. ЛАРИНА: Мы живем в стране, где все решается силовыми методами, мы прекрасно это знаем.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ксения, мои 2 года путешествий доказали, что нет.

К. ЛАРИНА: Вот, сегодня посмотришь, как будут ломать гитару Шевчуку, понимаешь?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это не имеет значения, как будут ломать гитару. Но эти ребята, каждый раз выходя на эти концерты, митинги своим примером показывают: можно…

К. ЛАРИНА: Ты что, записался в «Единую Россию»?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ты меня дослушаешь?

К. ЛАРИНА: Нет, я… там даже значок я вижу какой-то.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Итак, да, это значок, общество любителей, только не скажу чего. Итак, послушай меня. Это серьезно то, что я говорю.

К. ЛАРИНА: Да ладно. Издевается надо мной. Сидит, стебается.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это непросто потому, что я сидел здесь, только на «Эхе». Для этого я 2 года путешествовал. Я смотрел, как утроены политические механизмы в других странах. Все очень просто: партии новые, молодые любыми способами должны выгрызть свое место в политике.

К. ЛАРИНА: У нас это не новые молодые партии. Явлинский условный – это не новая молодая партия.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мне все равно кто. Еще раз, Ксюша, я сказал. Все, все, все, все.

К. ЛАРИНА: Это люди, выкинутые из этого котла.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Выкинутые, да, выкинутые, да.

К. ЛАРИНА: Выкинутые. Понимаешь, оплеванные, оклеветанные, ты посмотри, что с ними делают. Как это можно? У нас уже целое поколение говорит о том, что Каспаров – это, там, неизвестно кто. Это человек, который вчера еще был гордостью этой страны. Они сами на него молились. А сегодня – кто это для них такой? Хулиган с Триумфальной.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну и что. Ну, значит надо стараться изменить мнение о себе. Мы же нашли эту возможность.

К. ЛАРИНА: Однако, время новостей.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Видишь, передача совсем не «Сотрудники».

К. ЛАРИНА: Сегодня тихий Ганапольский.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Не моей тонкой душой ты занимаешься. Опять Каспаров, опять Рыжков. Не сдвинешь ты меня с моей точки зрения.

К. ЛАРИНА: Давайте новости, потом продолжим.

НОВОСТИ

К. ЛАРИНА: Советский телевизор не смотрит, вообще ничего не знает. Все ты знаешь, да?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Смотрю очень внимательно.

К. ЛАРИНА: Я хочу добавить к тому, что говорил еще Лев Гулько про Матвея Ганапольского, помимо того, что он профессионал высочайшего класса, очень ироничный, остроумный, яркий человек. Он еще очень добрый человек, щедрый человек. Очень комфортный в общении. Я с ним провела несколько приятных дней, когда мы вместе путешествовали по Хорватии, помнишь?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да.

К. ЛАРИНА: Я еще скажу, что Матвей Ганапольский научил меня плавать. Меня никто не мог научить плавать.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Многие потом пеняли меня по этому поводу. Они говорили, что был шанс, чтобы радио стало чище. Да.

К. ЛАРИНА: Да, да, да. Ну, это на самом деле, так, лирическое отступление. Давайте мы продолжим наш разговор, но мы не будем зацикливаться на той теме, которую мы уже оставили в прошлых 30 минутах. Давай так: во-первых, мы не сказали, что ты действительно возвращаешься уже в эфир на полную загрузку и завтра уже приступаешь.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну, она довольно специфическая, надо сказать.

К. ЛАРИНА: Вот, скажи про это, пожалуйста.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да, я очень рад, что руководство станции как бы пошло мне навстречу, и я работаю две недели, веду утренний «Разворот», достаточно забытый для меня формат.

К. ЛАРИНА: Утренний, да?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Утренний, да, «Разворот», с 9 до 11, а дальше 2 недели меня на «Эхе» нет, но я есть в комментариях к программе «Эхо», вот эти, знаешь, комментарии.

К. ЛАРИНА: Реплики.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Реплики, да. Я их могу писать откуда угодно. Просто мне 2 недели нужны на всякие мои дела такие, международные. И кроме этого, вот эти две недели я буду приходить в программу «Кейс», которую я безумно люблю, но в качестве гостя.

К. ЛАРИНА: По «Кейсу», кстати, даже сделал книжку Матвей.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да, я сделал. Но сейчас, вот, 3–4-я мои выходят книги – про Италию и детская. Поэтому, вот, две недели я есть прямо здесь, в прямом эфире, а две недели я в написанных комментариях.

К. ЛАРИНА: Угу. «Возвращаться на прежнее место тяжело?» – спрашивает наш слушатель из Москвы.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, легко и приятно. Почему? Потому что когда ты два года путешествовал пО миру или в данном случае, как по мИру. Наверное, пО миру – это немножко другое. Безусловно, как бы опыт обогащен… Просто у тебя опыт другой, и очень трудно тебе повесить лапшу на уши, то есть я считаю, что в принципе каждый журналист должен пожить где-то, но не просто так, знаешь, вот, как, приезжают на Кипр, например, и просто купаются. Ты должен окунуться в этот мир и понять, по каким законам он действует.

К. ЛАРИНА: Пожить именно этой страной.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Совершенно верно. И, понимаешь, вот, пример тебе скажу. Многие знают мой пост, который я сделал на сайте «Эха» про то, как платят американским полицейским. Может быть, даже ты его читала.

К. ЛАРИНА: Да, да, да.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Вот и ответ на медведевскую реформу милиции-полиции. Если бы я не жил 7 месяцев в Соединенных Штатах, дотошно выясняя, как там все устроено, и просто на своей шкуре все это испытывая, я бы не знал этих обстоятельств, понимаешь? А так, когда я вдруг увидел про эту реформу сообщение, я позвонил знакомым полицейским в Нью-Йорк, и они мне подробно рассказали, как у них это сделано. Ну и что ты думаешь? Кто-то на это прореагировал? Я ведь для кого этот пост сделал? Для Дмитрия Анатольевича Медведева.

К. ЛАРИНА: Думаешь, что он читает?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Меня это не интересует. Я еще буду думать, читает он, что я написал или нет. У нас с ним разная работа. Я поднимаю вопрос. Более того, я сделал даже то, что журналист не должен делать, потому что многие пишут – а что вы предлагаете? Журналист ничего не должен предлагать. Журналист должен сказать: я считаю, что это хорошо или плохо. То есть он поднял проблему. Дальше официальные лица должны как-то на это реагировать, не реагировать.

К. ЛАРИНА: Или не реагировать. Их право не реагировать вообще ни на что.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это право Медведева вообще делать вид, что он ничего не знает, что он ничего не читал, что… это его дело, но мое дело – повесить это на сайт.

К. ЛАРИНА: Скажи, пожалуйста, сегодня, помимо дня рождения радиостанции «Эхо Москвы» еще, как мы знаем, День государственного флага. Вот, в какой стране возможно, когда в стране отмечается День государственного флага, а на улице задерживают людей по причине проноса государственного флага. Вот, объясни мне, пожалуйста. Вот, что это такое? А?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это такие российские перекосы.

К. ЛАРИНА: Это не перекосы. Это бред сумасшедшего.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Подожди, это твоя оценка такая, вот, оценка такой интеллигентной девушки, да?

К. ЛАРИНА: Перекосы. Это перекосы.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я смотрю немножко шире.

К. ЛАРИНА: Так.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Понятно же, что несут не только флаг, а несут флаг со смыслом.

К. ЛАРИНА: Кто тебе сказал?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Еще раз.

К. ЛАРИНА: С каким смыслом несет флаг Немцов, объясни мне. М? Давай.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: То есть как понять? А видишь, Немцов несет. И что у Немцова…

К. ЛАРИНА: Его задержали в отделении милиции. Его спрашивают – за что? Они пишут ему – пронос государственного флага.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Пронос государственного флага.

К. ЛАРИНА: В День государственного флага.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Не надо спрашивать, почему они это делают. Наша задача – об этом сообщить. Мы говорим.

К. ЛАРИНА: Я у тебя спрашиваю, ты же в гостях сегодня.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну, и что спрашиваешь?

К. ЛАРИНА: Вот, я спрашиваю: как ты думаешь, почему, что это такое, что это значит, о чем это говорит?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Потому что это Немцов. Это говорит о том, что совершенно ужасный пережиток, который практически уничтожил Путина. Ведь Путин не только насильник страны, он еще жертва своей собственной психологии. Понимаешь, в чем дело? Вот, те истории, когда он пришел и когда было страшное напряжение, была Чеченская война, и прочее, прочее, и вдруг грохнули две цветные революции, понимаешь? По всей видимости, на него это произвело какое-то слишком сильное впечатление. И ему помогли товарищи вокруг него, которые объяснили, что еще секунда – и почему-то сметут власть, понимаешь? Я не знаю, я не психотерапевт и не аналитик Путина, но мне кажется, что ему как-то надо серьезно подумать, проанализировать все, что он делал. У него есть свой…

К. ЛАРИНА: Это ж не Путин его остановил.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Кого?

К. ЛАРИНА: Немцова задержал. Правда же?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Дело здесь не в этом. Этот рудимент остается. Если человек несет флаг России, то они смотрят не то, что он несет, а кто идет. Идет Немцов, понимаешь? Сразу. А что этот человек идет? И срабатывает эта история. Опять же у нас часто говорят такую фразу: не думаем, что дал указание Путин сам. Да, но Путину следует…. Вот, многие удивятся и скажут: кто ты такой, чтобы давать указания Путину? Еще раз напоминаю: Путин – это нанятый менеджер, о чем он неоднократно сам говорил. Так вот эта часть работы у него из рук вон плохо идет. Почему? Потому что он указаний не дает, но когда несут флаг России, то на всякий случай…

К. ЛАРИНА: Забирают.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Забирают, понимаешь, человека. И я думаю, что Владимиру Владимировичу с Дмитрием Анатольевичем следует серьезно по этому поводу подумать. Вообще, я считаю, что у каждого человека есть какой-то момент, когда он занимается, я даже не знаю, как эту фразу точно сказать, гамбургским счетом с самим собой. Иногда это называют совестью, но совесть – это если ты что-то сделал ужасно.

К. ЛАРИНА: Это химера какая-то.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, нет, не в том дело. Вот, просто, наверное, бывают моменты, когда Путин думает – вот, интересно, я это правильно сделал или нет? Он даже может ни с кем по этому поводу не разговаривать.

К. ЛАРИНА: Мне кажется, что ты идеализируешь.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мне, еще раз, мне без разницы, я предполагаю, но могу сообщить Кремлю…

К. ЛАРИНА: Довожу до вашего сведения.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Довожу до вашего сведения как журналист: только что мне стало известно, что Немцов нес флаг, его остановили. Я считаю, что это очень тревожная вещь для России, когда человека, несущего флаг, останавливают.

К. ЛАРИНА: Второй вопрос. Где написано, в каком законе, что на митинге нельзя петь?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Вот, ты знаешь, я не могу тебе сказать это. Я не читаю эти законы.

К. ЛАРИНА: Вот, где-то, наверное, написано: запрещено на митинге петь песни, читать стихи, танцевать чечетку.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Еще раз – не знаю. Возможно, наши законы так устроены, что там они… может, как-то неправильно подали заявку, может, там птичка была. Знаешь, вот, птички. Петь будете – поставьте птичку. Танцевать будете – птичку. Они не поставили, утвердили просто, где они будут говорить. Я этого не знаю.

К. ЛАРИНА: Ну, ты сам понимаешь абсурдность всего того…

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Еще раз.

К. ЛАРИНА: Это Хармс в чистом виде.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ксения, ты человек эмоциональный.

К. ЛАРИНА: А ты нет. Ты прикидываешься сегодня хладнокровным, отстраненным.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да не хладнокровным. Мы ж с тобой разговариваем. Мы никого не осуждаем, мы пытаемся просто анализировать то, что происходит.

К. ЛАРИНА: А кого ты называешь портянками? Мне тут рассказали, что Матвей придумал новое слово «портянки».

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну, это слово я придумал… вернее, не я его придумал. Ну, опять ты перескочила на другую тему. Те, кто портянки, знают, кто они. Портянки – это люди, которые отказались от звания, от высокого звания гражданина страны.

К. ЛАРИНА: В смысле – эмигранты?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, гражданин как социальная функция, гражданин. Ксения, люди некоторые считают, что оно как-то то ли само должно сделаться, то ли как-то само рассосаться, понимаешь? Они сидят дома, но поскольку все плохо вокруг них, они звонят по телефону или на форумах пишут – а, это все, и так далее… и когда кто-то из нас делает передачу, посвященную какой-то животрепещущей проблеме, они предпочитают не ее обсуждать, а обсуждать ведущего, и так далее. Таких людей я называю портянками, то есть это знаешь, вот, сейчас же все пытается армия. По-моему, наша армия уже отказалась от портянок. Но это что-то такое…

К. ЛАРИНА: Уже перешли на носки.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: На носки. Ну, носками – это слишком для них высоко. Не хочу я сейчас говорить об этом. Просто я их так называю. Это люди, которые не желают заниматься судьбой своей страны. Люди, которые… это надо думать, надо какие-то решения принимать, еще ходить, может, куда-то надо. Да зачем?

К. ЛАРИНА: Скажи, пожалуйста, по твоим ощущениям или, может быть, ты знаешь: за последние 10 лет много уехало из страны людей.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну, Россия… как? Зачем мне… это не секретные сведения. Последние, когда я смотрел, это была статистика. Россия – третья страна по эмиграции в мире. Ну, во-первых, она большая. Понимаешь, да? Поэтому, если брать, например, может быть, если из Словении уезжает 5 человек, это равносильно 500 из России. Ну, это тревожная ситуация. Я думаю, руководство знает точные цифры, и я думаю, что, вот, те шаги, которые делает Медведев или полуделает, ну, неважно, которые он объявил. Вот это то, что мы будем менять страну, мы будем менять какие-то названия, не уезжайте, ученые, мы будем…. Что значит…

К. ЛАРИНА: Сколково?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Что значит призыв Медведева делать Сколково? Это значит, что он понимает, что ученые уезжают. Люди науки уезжают. И он, я не знаю, удастся ему это, не удастся, я сейчас не об этом. Просто, раз лидер страны вдруг начинает делать что-то комфортное, пытается для людей с этой страны, значит, он понимает, что народ уезжает. Уезжает по двум главным причинам, по трем. Это, вот, я тебе могу сказать, потому что я изучал этот вопрос, хотя есть у нас специалисты по этому поводу, но уезжают 1)из-за неверия, что что-то можно сделать свое из-за повальной коррупции; 2)уезжают из-за того, что, если человек придумал наукоемкий и финансовоемкий, простите за тавтологию, проект, он понимает, что, к сожалению, он не может спонсоров найти, и так далее, то есть структура подъема науки, перехода науки в реальные какие-то результаты – они не получатся. Дальше идут дела Сутягина, и так далее, и так далее. В общем, ты всего этого боишься, поэтому ты стремишься получить какой-то контракт на Западе. Ну, и самое главное: я, честно говоря, ну, вот, может быть, единственная моя просьба к Путину – нет, но к Медведеву просто… он же, наверное, видит это. Ведь нельзя же, как помнишь знаменитый анекдот, когда Брежнев сказал, кто там его попросила, Софи Лорен или что, выпустите граждан, откройте границы, и Брежнев сказал – дорогая, ты хочешь остаться со мной наедине? Надо понимать, что пока у нас призыв в армии…

К. ЛАРИНА: Все будут бежать.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Когда-то слушатели страшно обиделись, когда я сказал, что приговор нынешней России, вот, в том виде, в которой она есть, – это зарубежный паспорт в руках любого человека без потери гражданства, согласно российской конституции. Какая же мать согласится отдать своего дорогого, там, кого? Козленка, слоненка, понимаете, да ребенка своего, кто же отдаст в армию?

К. ЛАРИНА: Не отдам.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Не отдам. И ты своего не отдашь.

К. ЛАРИНА: Не отдам.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Раньше это как-то говорили как стеснительно, и так далее, но после того, как ребят привозят в цинковых гробах, как-то смелость у людей появилась, они спрашивают – да что это такое? Да что, я отдам этим живодерам… это не живодеры, это наша армия! Вот, она защитница, и тогда начинается лавина, начинают спрашивать – а кто у нас враги? И тогда на первое место выясняется, что у нас Грузия враг, Украина враг.

К. ЛАРИНА: А из Грузии уезжают?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Что?

К. ЛАРИНА: Из Грузии уезжают?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Из Грузии уезжают и приезжают. Понимаешь, не хочу заниматься пиаром Грузии.

К. ЛАРИНА: Нет, просто интересно.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Уезжает из Грузии огромное количество людей, грузин.

К. ЛАРИНА: На заработки или как?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Уехали на заработки.

К. ЛАРИНА: И вернулись?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, они возвращаются, они уезжают. Вот, я, например, знаю историю человека. Опять же это не пиар Грузии, не хочу Грузией сейчас заниматься. Я скажу тебе, просто расскажу судьбу этого человека. Он был дипломатом. Когда закончилась его дипломатическая карьера, он, привыкший к западным этим самым, он остался на Западе. Ну, это спокойно. Просто там занимается какими-то делами. А потом, когда в Грузии наладилось, в частности, бизнес, ведение бизнеса, он договорился с одной компанией и сейчас делает бизнес уже в Грузии. Я по поводу Грузии могу сказать одно: я все понимаю про геноцид осетинского народа, все это я понимаю. Но говорю прямым текстом: я понимаю, что сейчас все портянки взовьются, значит, надо пригласить сюда Саакашвили и Мерабишвили. Напомню, Саакашвили – это не кровавый режим, это Президент Грузии, а Мерабишвили – это соавтор этих реформ, это Министр внутренних дел, Иван Сергеевич Мерабишвили, Вано Мерабишвили. И заплатить им большие деньги и пойти к ним в ученики, потому что я считаю их, особенно… ну, я не могу кого-то выделить, но реформы, которые они проводят в Грузии, сравнимы с реформами Рузвельта, которые он делал, спасая страну, Америку, когда она вошла в Великую депрессию. И не надо источать яд, злость и так далее. Надо понять простую вещь: люди очень разные, и у некоторых это получается лучше других. И когда я прочитал… я об этом сказал в эфире, но можно и… можно там слюной изойти, можно сказать, что я дурак, ничего не понимаю. Когда я прочитал, что Медведев хочет делать реформу милиции и полиции, выведя всех сотрудников за штат, я понял: ну, парень, да, Южная Осетия – Южная Осетия, но он прекрасно понимает, что нужно начинать все сначала.

К. ЛАРИНА: Всех сотрудников за штат?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Реформа его состоит в том, что…

К. ЛАРИНА: Включая генералитет?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Еще раз. По всей видимости – да. Я не знаю, там точно…

К. ЛАРИНА: Это важно, потому что одно дело – набрать новых.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Еще раз. Не мой вопрос. Не мой вопрос. Мерабишвили сказал, что когда они сделали реформу полиции, у них осталось всего что-то 8 человек. Через 3 месяца старых, через 3 месяца остался один, а потом один пришел и сказал: «Вано, я хочу уйти, я не могу так работать». Понятно, да? Поэтому я приветствую любые шаги, которые направлены на модернизацию страны, но призываю, пока Медведев не остался наедине с Путиным без Софи Лорен, понимаешь?

К. ЛАРИНА: Нет, ну еще портянок.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, еще раз, давай не будем. Я не хочу, да? Пока они не остались наедине, пусть они не занимаются фигней, а пусть действительно реформируют страну, чтобы люди вернулись в Россию, чтобы люди себя тут нормально чувствовали.

К. ЛАРИНА: Ну что, у нас 53 минуты, уже мы будем близиться к финальной части, давай вернемся…

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: А во сколько у нас финальная часть?

К. ЛАРИНА: Ну, я думаю, что сколько у тебя музыка звучит?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да она 30 секунд звучит.

К. ЛАРИНА: 2 минуты, вон говорит наш звукорежиссер.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, не надо 2 минуты. Там 30 секунд достаточно.

К. ЛАРИНА: Я просто хотела же вернуться к радиостанции «Эхо Москвы».

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да, хорошая у нас передача «Сотрудники», политобзор.

К. ЛАРИНА: Ну, ты же, я же с тобой разговариваю. Что мне, биографию свою изучать? Мы ее знаем все. Где родился, где женился, где пригодился, чего сделал хорошего в жизни.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Биографию… да.

К. ЛАРИНА: Если все-таки опять вернуться к «Эху», можно как-то сформулировать, вот, все-таки ты у нас помимо того, что ты практик, ты еще и теоретик, целую книжку написал про кисло-сладкую журналистику, в чем все-таки особенность этой радиостанции? Вот, мы вначале говорили, что не было… до сих пор нет никакой альтернативы. Действительно, нет конкуренции на этом рынке, ну, нету. Вот, как ни пыжиться, нету. В чем особенность? Кроме искренности, откровенности.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я могу тебе ответить. Я бы сравнил «Эхо Москвы» с «Колоколом», не с герценовским.

К. ЛАРИНА: Нет, вот, который висит тут у нас у кабинета главного… с рындой.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Который, да. Значит, в «Колоколе», вот, если ты помнишь фильм Тарковского и вот эту знаменитую новеллу, которую я считаю абсолютно гениальной, «Колокол», да, где, мне кажется, вся Россия показана, вот, за сколько она там идет, 30–40 минут, эта новелла. Ведь звук колокола, вот этот центральный тон, знаешь, «донн», который мы слышим, его на самом деле в колоколе не существует, он рождается, когда ударяют по колоколу, он рождается как результирующая из всех обертонов, из которых колокол состоит. Ты знаешь, что, если в колокол ударили, потом этот звук исчезает, и остается как бы отзвук. И многие не понимали, ну, тот, кто не знал, как это устроено, почему вот этот юный мальчик беспокоился, что колокол не будет звучать, понимаешь? Потому что, если ты где-то в колоколе ошибешься, вот этот центральный тон будет либо неправильным, либо расщепленным тогда. Вот, почему я сравниваю…

К. ЛАРИНА: Или он будет, как удар об рельсу.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да, вот почему колокольных дел мастера они обладали вот этим удивительным секретом. Так вот, «Эхо Москвы» состоит из 2 частей. Оно состоит из коллектива, который чувствует себя свободными гражданами, свободно говорит то, что он думает.

К. ЛАРИНА: Даже главному редактору.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да. Я бы даже так сказал, и считает это своим долгом. «Эхо Москвы» не продается. Те, кто решили, многие ушли по своим делам, многие ушли на деньги, которые были бабки, потом их, естественно, кинули, и та-та-та-та-та. Некоторые прекрасно сейчас будут работать и работают за очень большие деньги, называя это свободной журналистикой. Но еще раз, они меня не касаются. Итак, внутри «Эхо Москвы» это ведь тебе же принадлежит историческая фраза «свободное…», нет, а, нет, подожди, «свободное радио для свободных людей».

К. ЛАРИНА: Это Корзун.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Корзун. Значит, свободные люди, свободное радио, есть еще одна вещь: Веник – не сука, понимаешь в чем дело?

К. ЛАРИНА: Я не слышала этих слов.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я тебе объясню. Вот, я точно назвал вещи своими именами.

К. ЛАРИНА: Ты еще скажи по фене.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Веник – не сука. Он свою радиостанцию… он как Путин, он много научился у Путина, а может, Путин научился у него.

К. ЛАРИНА: А Путин?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Путин своих не сдает, в этом смысле Путин – не сука. Путин своих не сдает, слышишь, Ксения? Ксения! Что ты ржешь? Ты слушай, что я говорю. Сейчас на первое место выходит у руководителя умение защитить коллектив. Это тонкая политика переговоров, разговоров, выпивания водки с кем-то, проговоров, телефонных звонков, увещеваний, это много… это умение Быть, понимаешь? Умение прикрыть коллектив. Я напомню тебе, что когда ему звонят и начинаются крики, и так далее, то он вызывает людей. Я помню, в первый раз что-то такое было, позвонили, и он мне сказал – только что был у меня звонок, значит так. Знаешь, что он сказал дальше? Простую фразу. Попробуй только что-то изменить в своем эфире.

К. ЛАРИНА: Я скажу больше. Я знаю, что о многих вещах он даже нам не рассказывает. Не вызывает. Он через какое-то время расскажет тебе, что звонили по твоему поводу 10 лет назад, понимаешь?

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Значит, когда ты ведешь эфир, и ты знаешь, что ты за каменной стеной.

К. ЛАРИНА: Да.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: То тогда ты без оглядки ведешь эфир. Да, часто – с перегибами, часто… ну, по-разному бывает, иногда плохое настроение, иногда вдруг тебя возмутил какой-то факт. Ты живой человек, слушатели должны с пониманием относиться. Но когда я знаю, что, что бы я ни сказал, я вижу, что заканчивается время, что бы я не сказал, это не будет иметь последствий, если это не касается профессионального моего поведения, понимаешь?

К. ЛАРИНА: Нарушение статьи Уголовного кодекса.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да, что я говорю, а он где-то там отвечает.

К. ЛАРИНА: Ну, и ты сам отвечаешь.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Нет, я сам отвечаю, но перед собой, а он – перед всем коллективом.

К. ЛАРИНА: Ну, да.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Причем в этом смысле я не участник программы «Дифирамб», помнишь, то, что… где я… я просто говорю о профессионализме человека, понимаешь? И о том, что ты приходишь на работу, не думая о последствиях, а думая только о своем профессиональном и человечеством долге, когда ты сейчас ведешь эфир. Все. Вот, из этих трех составляющих: радиослушатели нормальные, коллектив нормальный и руководство нормальное. Юра Федутинов, который защищает, Газпром, спасибо большое, не лезет, и этот… и Путин, который по слухам сказал, что не трогать «Эхо Москвы». «Эхо Москвы» – это моя ответственность. Тогда и Владимиру Владимировичу…

К. ЛАРИНА: Прямо орден.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Еще раз, не знаю: за что купил, за то продаю.

К. ЛАРИНА: 16:00, мы даже музыку нашего сотрудника…

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Не надо, хорошая музыка, завтра дам утром во время «Разворота».

К. ЛАРИНА: Новый слоган родился сегодня в программе… «Веник…». Не могу повторять. Я не могу повторить.

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Веник – не сука.

К. ЛАРИНА: Спасибо. Это Матвей Ганапольский.

Алексей Голубев

«Лайв с пожара – это символично»

РОССИЯ/ МУРМАНСК/ КОМБИНАТ/ РЫБА /Корр. ТАСС Алексей ГОЛУБЕВ/. «Мурманский рыбокомбинат, производящий ежегодно 70 тыс. тонн рыбной продукции, за минувший год увеличил добычу на 8 %» – сообщает мурманское издание «Северный рыбарь». Эту информацию агентству ИТАР-ТАСС подтвердил представитель комбината Сухолейкин Владимир. «Мы действительно увеличили добычу рыбы на 8 %», – заявил он.

Это было мое первое новостное сообщение в жизни, которое разошлось во все крупнейшие российские и зарубежные агентства, газеты, теле– и радиоканалы. Я испытывал удовлетворение и даже гордость. Ведь для того чтобы новость вышла, ее должны были сначала проверить, отредактировать и одобрить шеф-редактор, выпускающий, корректор и кто-то еще главный из отдела по российским новостям. Важный и толстый шеф в брюках на подтяжках, затягиваясь сигаретой в тассовском кабинете с гигантским окном, хлопнул меня по плечу:

– Поздравляю, дружище. Это твоя первая новость в главном информационном агентстве страны.

В тот же миг я осознал, что она будет последней.

…Что может быть хуже, чем журналист, ищущий работу? Ничего. Во-первых, потому что в России найти нормальную работу журналисту довольно сложно. Наши учебные заведения выпускают сотни журналистов по всей стране ежегодно, рынок чрезвычайно переполнен. При этом журналистами хотят стать отнюдь не только выпускники журфаков.

Так или иначе, многие из тех, кому удается попасть в серьезное СМИ (а в подавляющем большинстве случаев это происходит посредством связей и знакомств), обречены на однообразный, монотонный и, по большому счету, никому не нужный труд. Можно, конечно, пробовать совершить карьерный рывок, но в этом случае ты принимаешь всем известные правила игры государственных средств массовой информации и действуешь в четких рамках, гласно или негласно установленных начальством (плохо это или нет в случае с казенными изданиями, я здесь судить не берусь).

Для нас, студентов конца первой путинской десятилетки, не на последнем месте были такие возвышенные понятия, как свобода слова, четвертая власть, острые вопросы, самореализация. Все это к тому времени уже было не совсем уместно на российском телевидении, однако вполне допускалось в ряде серьезных газет, куда многие и пытались пробиться.

Конечно, несбыточной мечтой, идеальным местом работы свободолюбивого и, безусловно, гениального журналиста казались открыто оппозиционная «Новая газета», журнал The New Times, радиостанция «Эхо Москвы». И если «Новая» пугала отдельными перегибами, а контора Лесневской становилась все более демшизовой, то «Эхо» оставалось профессиональнейшим СМИ на всем постсоветском пространстве, задававшим планку остальным. Именно в таком месте я и хотел работать.

Радио я любил с детства, слушал его практически круглосуточно и всегда мечтал быть ему сопричастным; есть у этого способа коммуникации что-то особенное и таинственное, но едва ли объяснимое. Журналистское образование я захотел получить именно для того, чтобы работать на радиостанции.

Все это, впрочем, не отменяло потребности зарабатывать на жизнь, и случай в ТАССе – это лишь один из не самых удачных примеров моего трудоустройства, однако перспектива написания скучных и никому не интересных новостных сообщений едва ли вселяла оптимизм.

После первой смены в главном информационном агентстве страны я с распечатанной новостью про рыбокомбинат отправился домой и решил, что такой журналистикой заниматься не хочу.

В одном из эфиров на «Эхе» Марина Королева рассказывала, что ей можно написать письмо с просьбой о прохождении практики. Через пару месяцев, в первый день лета, я сидел в состоянии шока в гостевой комнате эховской редакции среди других таких же студентов различных вузов. Я и мои сверстники слышали голос Венедиктова с детства и даже видели его в телевизоре, куда он нередко приходил в далекие девяностые. И вот он, с пышной прической и бородой, сидит прямо перед тобой, что-то рассказывает и грозно предупреждает: самое главное на радио – время, поэтому не вздумайте опаздывать.

Между тем шок от пребывания на радиостанции усиливается по мере продвижения по ее знаменитому длинному коридору и достигает пика на редакционной летучке, во время которой ты живьем слышишь голоса, много лет звучавшие для тебя исключительно из приемника: Ганапольский, Бунтман, Орехъ, Венедиктов, Королева… Они настоящие!

Несмотря на шок, практиканты сразу же включаются в напряженную работу и выполняют те же функции, что и штатные сотрудники. Всю серьезность данного процесса мы осознали на второй день практики, когда на утреннее собрание практикантов в редакцию с опозданием в две минуты влетела растерянная студентка МГУ, которую тут же, прямо на пороге, развернули домой.

Венедиктов предупреждал – время.

Что сразу поражает на «Эхе», так это уровень доверия к сотрудникам со стороны начальства и степень ответственности самих работников. Почти все аудиофайлы, включая репортажи (т. н. пленки) корреспондентов, не проходят редактуру и оказываются впервые явленными миру непосредственно в эфире, поэтому если кто-то захочет сказать в своем материале, что США объявили России атомную войну, то об этом непременно услышит вся страна.

Еще одна особенность работы эховской редакции заключается в универсальности ее сотрудников, которые могут занимать сразу несколько должностей. Когда я пришел на «Эхо», то, к примеру, Таня Фельгенгауэр работала одновременно корреспондентом, выпускающим редактором, ведущей «Разворота» и ряда других программ, а также могла сесть на место инфореферента, где целый день записывала спикеров для новостей. Она же отвечала (и отвечает до сих пор) за составление расписания сотрудников, что, поверьте, очень непросто, и вы в этом еще убедитесь. Сегодня Таня, помимо всего прочего, является заместителем главного редактора и занимается разными административными делами.

Работу корреспондента, выпускающего и ведущего эфиров на моей памяти совмещали и другие эховцы – Инесса Землер, Ира Воробьева, Тихон Дзядко, Женя Бунтман, Леша Соломин, Оксана Чиж. Зам главного редактора Владимир Варфоломеев руководит информационной службой, работает на сменах выпускающего, ведет новости и свои знаменитые «Развороты». Человек-оркестр Леша Нарышкин одновременно и корреспондент, и ведущий нескольких программ, включая утренние эфиры, и – внимание – звукорежиссер. Все эти люди (и многие другие) блестяще справляются со своими обязанностями на любой должности и делают «Эхо» таким, каким вы его знаете.

Есть и другой секрет, который, на мой взгляд, делает «Эхо Москвы» успешным СМИ. Это система управления редакцией. На станции царят абсолютная диктатура и авторитаризм, которые, как показывает опыт, весьма эффективны, несмотря на все свободолюбие сотрудников. Алексея Алексеевича боятся и уважают, ибо он один вправе карать или поощрять (чаще поощряет), казнить или миловать (в основном милует).

Этим объясняется поведение сотрудников, которые перед появлением шефа в редакции нередко напоминают усердных чиновников какой-нибудь губернской администрации накануне приезда президента: все вокруг вдруг принимает рабочий вид, и каждый внезапно оказывается при деле.

* * *

Итак, по итогам производственной практики мне посчастливилось оказаться в корреспондентском корпусе «Эха Москвы». С особым трепетом я дожидался первой самостоятельной смены в редакции и первого лайва (выход в прямой эфир с какого-либо мероприятия). Так получилось, что оба эти события я запомнил надолго.

Представьте себе стажера, которому после двух месяцев упорного труда доверили делать материалы для новостного эфира. Избегая всевозможных косяков, перепроверяя каждый источник по десять раз и ударение в каждом втором слове, я стремился успеть сдать свой первый самостоятельный материал до установленного дедлайна.

И вот он напечатан, записан в студии и готов стать достоянием общественности, как вдруг выясняется, что на всех компьютерах зависла звуковая программа. До выпуска новостей остается пять минут. Три минуты, одна… Ко мне приходит понимание, что свою первую пленку в жизни я пойду читать живьем, в студии, в прямом эфире…

Я стал судорожно заучивать текст и пытаться сохранить спокойствие. Оно не покидало меня ровно до того момента, когда у самой двери, над которой горел большой фонарь с надписью On Air, меня остановила выпускающий редактор Ира Воробьева. Желая вдохнуть жизнь в побледневшего от страха корреспондента, она стала внушать мне, что ничего страшного не происходит.

«Главное не нервничай, все хорошо, – наставляла она. – Просто не думай, что тебя слушают тысячи людей…»

Это был конец.

Остатки спокойствия окончательно испарились, и перед моими глазами выстроились эти самые тысячи слушателей, которые разом прильнули к радиоприемникам всей необъятной Российской Федерации в ожидании дебюта Алексея Голубева.

Не помня себя от нервного напряжения, я дошел до микрофона, уселся за стол и прочитал свой текст. Впрочем, прочитал — это, мягко говоря, не совсем подходящее слово: запинаясь и буквально задыхаясь на каждом предложении, я его из себя выдавил.

На выходе из студии меня ожидали коллеги, уверявшие, что для первого раза сойдет и так.

Тем не менее прямой эфир, пускай и вполне запланированный, рано или поздно случается в жизни каждого корреспондента. Новым сотрудникам, как правило, лайвы не доверяют, но по прошествии некоторого времени кто-либо из новостников все-таки решается вызвонить новичка в прямой эфир. В моем случае это был Андрей Белькевич. Со словами «ну когда-то же надо начинать» он отправил меня на пожар: в центре Москвы, возле Белорусского вокзала, горело офисное здание.

Лайв с пожара – это символично, подумал я. По своей первой специальности я пожарный, ни одного пожара, правда, не тушивший, однако сложно было не разглядеть в этом задании особую миссию или даже провидение.

На этот раз все прошло почти гладко, без фатальных провалов, но то чувство нервного напряжения, которое я испытал во время своего первого выхода в эфир, забыть сложно. Пожалуй, наиболее точно эти ощущения однажды описал журналист Роман Плюсов, начинавший когда-то корреспондентом на «Эхе». «После первого прямого включения, – рассказывал Рома, – ноги подкосились и сделались ватными; единственное, чего хотелось в ту минуту, – это добраться до ближайшей лавочки, лечь под нее и долго там лежать не двигаясь…»

Пожар на Белорусской, между прочим, был серьезный – для его ликвидации съехались расчеты сразу из нескольких частей. В какой-то момент среди закопченных лиц эмчеэсников я заметил до боли знакомую физиономию – это был мой старинный друг и однокашник, с которым мы вместе заканчивали училище. Для него этот выезд оказался первым боевым выездом на пожар такого масштаба, с чем я его и поздравил, а он меня – с первым лайвом. Впоследствии мой товарищ стал настоящим героем, который неоднократно с огромным риском для жизни вытаскивал людей из огня, а между делом еще и успел крестить моего первого сына. Но это было несколько позже.

2010-й год запомнился мне не только новой работой на «Эхе Москвы», но и определенными переломными событиями в личной жизни: тем же летом я женился. Правда, не без помощи Тани Фельгенгауэр.

Не секрет, что свадьбу обычно планируют задолго до самого праздника. Торжественная дата была известна заранее, и я попросил Таню дать мне на этот день выходной. О запланированном торжестве из моих коллег никто не знал, в том числе и Таня, поскольку делиться подробностями своей жизни, пускай и такими радостными, я не считал необходимым – все-таки совсем новый человек в коллективе…

Но составленное расписание повергло меня в шок… я должен был выйти на работу в день своей собственной свадьбы! Дело происходило глухим летом, народ разъехался по отпускам, работать больше некому… В общем, с выходным ничего не получалось, и это была сущая катастрофа.

Представить себе, как я, человек, которого толком и на работу еще не приняли, попросил бы просто взять и снять меня со смены, казалось невозможным. В моем понимании это было равносильно самоубийству. Тогда я попросил коллег подменить меня, но выйти именно в этот день никто из них не мог, решительно никто.

Я стал представлять, как по очереди набираю телефонные номера нескольких десятков родственников и говорю примерно такую фразу: простите, свадьбы не будет, у меня корреспондентская смена.

А ведь отдельным гостям пришлось бы сдавать билеты на поезда и самолеты…

«Скажи Тане все как есть, – испуганно говорила мне моя невеста. – Она девушка, наверняка поймет, это же свадьба!»

Ресторан оплачен, программа составлена, родители молодых в нетерпении. Делать нечего, решил я, и с робкой надеждой на то, что меня не уволят, обратился к Тане с не менее странной фразой: я не могу выйти на работу, я завтра женюсь…

Таня, конечно же, все поняла, произвела какие-то немыслимые манипуляции с расписанием и со словами «Привет невесте. С тебя поляна» – отпустила меня гулять на свадьбе.

В общем, если бы не Фельгенгауэр, я бы не женился, хотя до сих пор так и не проставился.

Таня, когда-нибудь я это исправлю!

* * *

Тот же 2010-й год всем запомнился ужасно жарким летом. Жизнь москвичей в раскаленном городе становилась почти невыносимой из-за удушающего дыма, который окутал весь город на несколько мучительных недель. Пожары бушевали не только на площади Белорусского вокзала, но и в лесах соседних со столичным регионом областей.

Одной из самых проблемных оказалась Липецкая область, где в результате стихии без крова остались сотни людей. Разбираться в ситуации с жильем для погорельцев в Липецк отправился тогдашний уполномоченный по правам человека при президенте Владимир Лукин. «Эхо» решило отправить вместе с ним своего корреспондента. Так наметилась моя первая эховская командировка, не предвещавшая никаких особых сюрпризов и больших журналистских сенсаций.

Однако открытия начались уже на самом старте. В частности, я осознал, что никогда до этого не ездил на автомобиле со скоростью двести километров в час. Черная «БМВ» с правильными номерами мчалась сначала через всю Москву, а затем по не самым ровным междугородним дорогам, лихо минуя посты ДПС.

Самое интересное началось чуть позже, когда липецкие чиновники вместо того чтобы провезти нас по наиболее пострадавшим от пожаров селам, стали катать Лукина (а заодно и меня с ним) по самым важным, с точки зрения местного руководства, объектам в области. Нашему вниманию были представлены новый детский бассейн, стадион, несколько школ, садов, дом культуры, интернат и что-то еще в этом роде. В составе целого кортежа мы перемещались из города в город, где должны были лицезреть очередной свежепостроенный объект.

Все это время Владимир Петрович пытался ненавязчиво уточнить, где же те самые лишенные крова жители, которых мы приехали повидать, однако вразумительного ответа не получал. Когда в очередном бассейне Лукин, недоуменно глядя на юных пловцов, настойчиво потребовал отвезти нас к погорельцам, то липецкие чинуши с видом оскорбленных, но щедрых хозяев, попросили не обижать их и проследовать вместе с ними в Елец, и не куда-нибудь, а в Вознесенский собор, чтобы откушать там с самим отцом N. и получить его благословение на наше доброе и важное дело. Да и не голодными же, в самом деле, ехать в другой конец области.

В величественном храме нас встречал холеный батюшка, который провел столичных визитеров в шикарную трапезную с длинным накрытым столом. Тут были и салаты нескольких видов, и красная икорка, и коньяки, и водочка. А горячее… Усилиями работников одной просфорни принимающая сторона явно не обошлась.

– Ну, дорогие гости, – радушный священнослужитель поднял бокал, – с приездом!

Все выпили.

Потом закусили и выпили еще. Начались разговоры о вере, о Церкви, о ее роли в жизни государства. Лица чиновников округлились, глаза заблестели. После третьей государственные мужи стали нести какую-то околорелигиозную чушь, а батюшка их вежливо поправлял.

Чем больше выпивали, тем мрачнее становился батюшка, сидевший во главе стола. Наконец, когда один из местных в пиджаке и развязанном на красной шее галстуке поднялся с бокалом и завел речь о попах, которые призваны Богом исполнять волю чиновников, священник не выдержал и, поднявшись с места, перебил тостующего восклицанием: «Хватит!»

В трапезной грянуло «Эхо» священнического баса, а затем воцарилась абсолютная тишина. Возле раскрытых ртов застыли рюмки.

– То, что вы говорите, – уже сидя продолжил отец N., – это совершеннейший бред. Вот у вас все и горит. – Он обвел в воздухе пальцем по кругу. – И будет гореть. И правильно…

Не заметить конфуз постарался главный липецкий начальник:

– Вот вы говорите – погорельцы, – обратился он к Лукину, – а мы их эвакуировали. В школу. Но это временно.

– Так поедемте наконец к ним! – почти вскрикнул Владимир Петрович, и мы стали выбираться из-за длинного стола.

На обратной дороге в Москву нам предстояло осмыслить весь этот бред – липецких хозяев, бассейны, Елец, трапезную, остовы сгоревших домов и заходящихся в истерике баб, которые остались без жилья.

На середине ночного пути уполномоченный при президенте попросил остановить возле придорожной шашлычной. Там мы взяли по бутылке местного пива и помолчали.

* * *

Конечно, самое интересное в работе корреспондента – это командировки. Они подразумевают работу в поле, прямые эфиры и всякие необычные истории. За последние несколько лет журналисты «Эха Москвы» побывали в самых разных местах и наблюдали за самыми разными событиями, включая революции, войны, межнациональные конфликты. Чего стоят только киевский Майдан с Донбассом, откуда, слава богу, все благополучно вернулись живыми и здоровыми. Или Крым… Тем не менее лично у меня в памяти отпечатываются вот такие, наподобие липецкой, истории, которые кажутся более жизненными и приземленными.

Взять, к примеру, мою поездку в брянскую колонию, где заключенные затеяли бунт. Про сам конфликт я уже мало чего помню, зато многочасовую ночную дорогу от Москвы до Брянска с адвокатом Виктором Федорченко в салоне его джипа помню очень хорошо. В какой-то момент я подумал, что уважаемый юрист и ехавшие с нами столичные правозащитники выкинут меня из машины прямо на шоссе, несмотря на мороз. И все из-за расхождения в оценках деятельности Владимира Путина на посту президента РФ.

Кстати, о политической позиции. Хорошо известно, что на радиостанции работают люди разных убеждений. Несмотря на это, «Эхо Москвы» упорно называют оппозиционным СМИ и, пожалуй, не без оснований, ведь большинство журналистов редакции являются людьми скорее либеральных взглядов, которые при этом готовы терпеть рядом с собой коллег с совершенно противоположными воззрениями.

Нас называют «Эхом» Госдепа, Газпрома, Кремля или Вашингтона… Не знаю, к какой версии я бы склонялся, если бы не попал на «Эхо», но точно могу сказать, что всех нас объединяет желание быть честными. За пять лет работы мне никто ни разу даже не намекнул, что тот или иной вопрос стоило бы осветить как-то по-особенному. Руководство дает мне возможность говорить все, что я вижу и слышу, и никто не пытается меня каким-то образом ограничивать. В этом смысле один из слоганов «Эха» – «Мы говорим все, что знаем» – совершенно оправдан.

В то же время я слукавлю, если ограничусь этим и скажу, что вот такой у нас стерильный коллектив, в котором все друг друга безумно любят без оглядки на личные убеждения. Это не так. Некоторые открыто выражают свое недовольство и вступают в полемику по поводу публичной позиции того или иного коллеги; другие – как правило, молодые и радикальные – выражают несогласие более скрытно.

Несмотря на всю либеральность сотрудников, идеалы толерантности терпят в нашей редакции полное фиаско. Конечно, если бы на «Эхе» вдруг завелся негр или гей-активист, то представить место, где к ним отнеслись бы более толерантно, чем на «Эхе», почти невозможно. Вся терпимость, однако, моментально испаряется, когда речь заходит, к примеру, о Церкви – тут в присутствии верующих высмеивается все что угодно – от попов и «Гундяева» до иконопочитания. Оскорбляет ли это лично мои чувства? Сложный вопрос. Я и сам далеко не образчик толерантности и не требую этого от остальных, предпочитая ей открытость и здравый рассудок.

Особые коррективы в работу журналистов внесли все те же события последних двух лет. Крым, Украина, Донбасс раскололи все российское общество. Идеологическое противостояние приобрело гораздо более выпуклые формы, не обошло это и нашу редакцию.

И все бы ничего, но, как мне кажется, это противостояние отрицательно сказывается на работе самих журналистов, которые перестают объективно оценивать происходящие события.

Хотя, по моим ощущениям, этот перелом начался еще до украинских событий, а именно в дни несостоявшейся «снежной революции». Увы, ей слишком увлеклись многие журналисты, включая и эховцев, которые в последние годы по понятным причинам представляют интерес не только для людей с Лубянки, но и для деятелей российской оппозиции. Думаю, не раскрою большой тайны, если скажу, что и те, и другие с разной степенью успеха регулярно совершают попытки вербовать сотрудников столь влиятельного СМИ.

Впрочем, такая проблема, как утрата объективности, стала головной болью всего современного журнализма. Столкнуться с ней пришлось и «Эху Москвы». Но давайте вспомним хотя бы одну проблему, с которой «Эхо» не сумело бы справиться за 25 лет своего существования.

Лев Гулько

«Мне хочется сказать: прекратите истерику»

Лев Гулько

2 мая 2010 г.

КСЕНИЯ ЛАРИНА: Ну что, начинаем программу «Сотрудники», которая приурочена к славному юбилею радиостанции «Эхо Москвы», напомню, что в этом году нам исполняется 20 лет, из которых сколько лет?

ЛЕВ ГУЛЬКО: Я-то? Ну, смотри, я в 93-м году пришел как стажер…

К. ЛАРИНА: 17.

Л. ГУЛЬКО: А в 2004-м меня оформили. Ну, считай, 17 лет.

К. ЛАРИНА: Из которых 17 лет на этой радиостанции верой и правдой, скажем так, служит Лев Гулько. Сегодня именно Лев ГУЛЬКО: ваш дорогой гость и мой любимый герой. Нашим слушателям напомню: 363-36-59 – телефон прямого эфира. Смс, пожалуйста, присылайте, +7 985 970-45-45. Можете посмотреть наконец-то на Льва Гулько прямо на нашем сайте. Он здесь живой и настоящий. Потому что обычно ведущий не сидит перед этой камерой, обычно он сидит там, где я сейчас сижу. А это тот самый уникальный случай, когда можно все рассмотреть практически. Подвинься, покрупнее сделайся. Приблизься. Помаши ручкой.

Л. ГУЛЬКО: Вот так вот.

К. ЛАРИНА: Да, вот это Лев Гулько. Значит, перед тем как начать нам разговор, я надеюсь, что сегодня Лев Вам, наконец, все скажет, что он думает по поводу этой баржи…

Л. ГУЛЬКО: Про ваш канал.

К. ЛАРИНА: Да, про ваш канал. Да и про вас, дорогие слушатели, и про жизнь, которая за окном проистекает. Ну, а сейчас по традиции мы даем такой парадный портрет нашего гостя, который он сам про себя и сочинил. Итак, Лев Гулько.

ДИКТОР: Гулько Лев Моисеевич, передовик радийного производства, народный обозреватель прессы, труженик одного из подразделений нашего предприятия, с раннего утра, а иногда и до позднего вечера товарищ Гулько не покладая рук несет свою вахту, не жалея, как говорится, расходного материала. Товарищ Гулько, если возникает острая необходимость, всегда готов прийти на помощь своим товарищам. Как правило, делает он это безвозмездно, т. е. даром. Умение правильно использовать полученные знания не раз помогало товарищу Гулько выходить из сложных ситуаций. Оптимизм, готовность к компромиссу, чувство локтя – вот отличительные черты характера товарища Гулько, которые он с удовольствием использует в своей трудовой и нетрудовой деятельности.

К. ЛАРИНА: Ну, вот действительно практически даром работает на радиостанции «Эхо Москвы».

Л. ГУЛЬКО: Безвозмездно.

К. ЛАРИНА: Лев Гулько, и он, конечно же, специалист по всем газетам. И я уже боюсь что-нибудь спросить про эти газеты. Надеюсь, что никто про них уже и не спросит. Уже сил нет никаких эти газеты обозревать.

Л. ГУЛЬКО: Слушают пускай, слушают.

К. ЛАРИНА: Лева, скажи, пожалуйста, а что тебя бесит?

Л. ГУЛЬКО: В жизни?

К. ЛАРИНА: Да.

Л. ГУЛЬКО: Чего я не люблю совсем?

К. ЛАРИНА: Да.

Л. ГУЛЬКО: Сразу могу сказать, унижение одного человека другим. Ненавижу, когда в последнее время так жизнь сложилась, многие стали приглашать к себе в дом домработницу, няню, сиделку, что-то еще, и когда приглашающий человек разговаривает с приглашенным, как барин с холопом, хочется в морду дать, честно скажу. Ну, я просто видел это все в реальной жизни, как-то вот это очень не терплю.

К. ЛАРИНА: Между прочим, многие гости, которые приходят в наш эфир, и к тебе тоже, они иногда частенько ведут себя, как барин с холопом. Но ты сдерживаешься. У нас есть люди, которые не сдерживаются, и мы таких знаем. Встреча с ними впереди, дорогие товарищи. Но Лев Гулько очень сдержанно себя ведет.

Л. ГУЛЬКО: Понимаешь, может быть, мне с ними не всегда приходилось встречаться так вот прямо, чтобы они не сдерживались, кто знает.

К. ЛАРИНА: Ну, а ты человек, конечно, не конфликтный, поскольку я тебя знаю, и ты всегда стараешься дать человеку шанс выглядеть прилично. Но тем не менее я прекрасно понимаю, что есть ситуации, на которые, может быть, в других обстоятельствах ты бы по-другому реагировал. Но поскольку ты сидишь у микрофона, ты себя сдерживаешь.

Л. ГУЛЬКО: Ну, конечно, я же понимаю ту ответственность, которая лежит на мне.

К. ЛАРИНА: Ну, а часто бывает, когда тебе хочется человеку сказать – пошел вон отсюда? Тому, которой пришел в эту студию? И закрыть программу и сказать: «Спасибо, до свидания».

Л. ГУЛЬКО: Слава Богу, не часто. Потому что люди, как правило приходящие сюда к нам в эфир, они все-таки понимают, куда они пришли, если они те люди, которым хочется сказать, или приходят люди, которым не хочется этого говорить.

К. ЛАРИНА: Но со слушателями иногда вступаешь в конфликты?

Л. ГУЛЬКО: Ну, иногда бывает. Уродов-то хватает везде.

К. ЛАРИНА: Скажи, пожалуйста, по твоим наблюдениям, уродов стало больше или меньше? Честно ответь на этот вопрос?

Л. ГУЛЬКО: Честно могу сказать. Их как было так и осталось, в процентном отношении.

К. ЛАРИНА: Мне кажется, что больше, нет?

Л. ГУЛЬКО: Нет, как были, в процентном отношении, как были, так и остались. Просто у нас аудитория увеличилась. Если там на то количество человек, которое нас слушало, было столько уродов, кажется, что их стало больше. На самом деле аудитория увеличилась.

К. ЛАРИНА: Что такое уроды, давай мы объясним. А то люди сейчас подумают, что мы говорим о каких-то физических увечьях. Нет же, что такое уроды?

Л. ГУЛЬКО: Ну, моральные уроды, люди, которые, ну, понятно, кто там, я не знаю, фашисты, которые в эфир прорываются, вот это уроды. Или люди, ну, я не знаю, человек хочет себя выразить в этом эфире, но выражает себя через какашки. Понимаешь, вот он какашка, и он начинает пахнуть у нас здесь в эфире.

К. ЛАРИНА: Как ты думаешь, этих людей возможно каким-то образом перевоспитать?

Л. ГУЛЬКО: Нет, только палкой по голове. Хоть я и не конфликтный человек…

К. ЛАРИНА: Сейчас многие вещи откроются, тайные страсти.

Л. ГУЛЬКО: Только палкой по голове. Эти люди понимают только силу, к сожалению.

К. ЛАРИНА: А у тебя были на улице, ты сталкивался с такими уродами?

Л. ГУЛЬКО: Сталкивался.

К. ЛАРИНА: И что, палкой по голове бил, серьезно?

Л. ГУЛЬКО: Меня очень сложно вывести из себя. И вообще я человек дружелюбный и в конфликты пытаюсь. Но если сильно захотеть, конечно, было. Как и у любого человека.

К. ЛАРИНА: Я просто знаю человека, представителя центрального округа Москвы. Я знаю, как Лев Гулько относится к различным торжествам и праздникам столичным, и что как житель центрального округа, что он огребает после каждого праздника и что он по этому поводу думает.

Л. ГУЛЬКО: Ну, Западного округа, Центральный, Западный, ну, близко. Просто рядом Поклонная гора. Но я тебе хочу сказать, что количество этих уродов, если уж мы говорим, у Поклонной горы, у нас приезжающих к нам стало меньше в десятки раз.

К. ЛАРИНА: Ага, все-таки меньше. А почему? Как ты думаешь?

Л. ГУЛЬКО: Потому что стало понятно, что, в общем, и у себя можно покалабродить, побить, пописать в своей помойке, хотя остаются люди, все больше приезжает людей просто покататься на роликах. На автомобилях. Что, в общем, конечно, не приветствуется с одной стороны, поскольку у нас там, конечно, с этим проблемы, но с другой стороны, когда приезжают нормальные люди, ну и пускай себе приезжают, и катаются, и гуляют, и отдыхают. Вот все меньше людей стали писать у помойки. Посмотрим, что будет 9 мая.

К. ЛАРИНА: Почему я с этого начала разговор, поскольку Лева в отличие от многих своих коллег, и в частности от меня, он иллюзиями себя не тешит. Насколько я понимаю, работа у микрофона, работа с населением посредством выступления по радио на население никакого влияния не оказывает. Судя по тому, как ты к этому относишься. Мне-то все время кажется, что мы можем что-то изменить в этой жизни. Но я так понимаю, что ты давно потерял всякую надежду на это. У тебя были какие-то иллюзии, когда ты сюда пришел?

Л. ГУЛЬКО: Ну, конечно, были, как и у любого человека.

К. ЛАРИНА: Когда они начали рушиться?

Л. ГУЛЬКО: Ну, сложно сказать, наверное, на середине срока. 17 лет. Где-то лет через 8,5.

К. ЛАРИНА: То есть ты серьезно, я так иронизирую, серьезно убежден, что ничего изменить невозможно с помощью работы с аудиторией?

Л. ГУЛЬКО: Ну, мне так кажется, во всяком случае. Что вот так глобально изменить это невозможно.

К. ЛАРИНА: Почему? Что мешает?

Л. ГУЛЬКО: Даже сложно сказать, что мешает. Мешает, наверное, то, что человек слушает и делает по-своему. Он же не создавай себе кумира. У некоторых он есть, конечно, и это хорошо и здесь у нас, и…

К. ЛАРИНА: Ты на выборы ходишь? Почему?

Л. ГУЛЬКО: Нет. Все по той же причине.

К. ЛАРИНА: Что бесполезно.

Л. ГУЛЬКО: Мне кажется да. Потому что демократия, как сказал один тут уважаемый человек, политолог, я слышал просто, я с ним согласен.

К. ЛАРИНА: Ты слушаешь радио. Признавайся.

Л. ГУЛЬКО: Нет, я слышал его не по радио, мы были с ним в разговоре. Он сказал, я с ним согласен, это заблуждение, что демократия – это власть народа. Демократия – это борьба элит. В США борьба элит, в других странах, в нашей, в том числе. Ну, просто в нашей эта борьба только определяется, только формируется.

К. ЛАРИНА: Ну, тогда подожди, а ты как представитель СМИ кто в этой борьбе? Или тебя вообще не учитывают лично, как ты думаешь?

Л. ГУЛЬКО: Нет, конечно, они учитывают, они, как мне кажется….

К. ЛАРИНА: Используют.

Л. ГУЛЬКО: Используют в хорошем смысле этого слова эти ребята.

К. ЛАРИНА: А ты чувствуешь…

Л. ГУЛЬКО: А я выбираю из этих элит меньшее зло.

К. ЛАРИНА: То есть когда совпадает, то хорошо, а когда не совпадает, приходится с этим мириться.

Л. ГУЛЬКО: Да, конечно. Ну, когда не совпадает, значит, не совпадает. Мириться, может быть, не мириться, но не совпадает.

К. ЛАРИНА: Как ты относишься к политологам, к представителям этой древнейшей профессии.

Л. ГУЛЬКО: Знаешь, как говорили, рот открыт, рабочее место готово. По-разному я отношусь к политологам. Есть люди прекрасные, грамотные, хорошие.

К. ЛАРИНА: Вот всерьез ты что-нибудь воспринимаешь из того, что происходит здесь в эфире, в публичном пространстве…

Л. ГУЛЬКО: Конечно.

К. ЛАРИНА: То, что остается в памяти. Потому что иногда кажется, что это, скажу тебе всерьез, иногда кажется, что работа твоя существует отдельно, а жизнь твоя отдельно, т. е. это две вещи, которые ни в коей мере не пересекаются. Действительно так?

Л. ГУЛЬКО: Ну, жизнь параллельно течет, она не может не пересекаться с работой. Потому что я здесь живу какой-то отрезок времени. Я здесь получаю средства, которые трачу на жизнь, в конце концов. И все те проблемы, которые существуют в жизни, они переносятся сюда и наоборот. Потому что мы же сидим в эфире, и ты же знаешь, мы же примеры из собственной жизни сюда в микрофон говорим. Поэтому это все существует параллельно, пересекаясь ручейками маленькими, но в принципе, мне кажется, когда ты приходишь с работы, надо как-то жить.

К. ЛАРИНА: Раж приставить у стены.

Л. ГУЛЬКО: Да, автомат ставить в сторону. Мне так кажется.

К. ЛАРИНА: Я напомню, что Лев Гулько у нас в гостях, я хочу обратиться к вопросам, которые пришли на наш сайт. Здесь очень по-разному тебя оценивает аудитория. От полного неприятия и раздражения до абсолютного восторга.

Л. ГУЛЬКО: Так это же хорошо.

К. ЛАРИНА: «Уважаемый Лев, Вы молодец, корректный, убедительный, ненавязчивый, короче, интеллигентный. Удачи Вам в работе и в жизни».

Л. ГУЛЬКО: Это ошибка.

К. ЛАРИНА: Ты понимаешь, за кого тебя здесь держат? За интеллигентного человека. Согласен ты с такой оценкой твоей личности? Ты интеллигентный человек?

Л. ГУЛЬКО: Ну, что такое интеллигентный человек, я до сих пор не знаю.

К. ЛАРИНА: Воспитанный.

Л. ГУЛЬКО: Местами.

К. ЛАРИНА: Умный.

Л. ГУЛЬКО: Тоже местами.

К. ЛАРИНА: Скромный.

Л. ГУЛЬКО: Ну, в силу возможностей.

К. ЛАРИНА: Честный.

Л. ГУЛЬКО: Честный, как правило.

К. ЛАРИНА: Не высокомерный.

Л. ГУЛЬКО: Нет.

К. ЛАРИНА: Наверное, все-таки можно назвать Льва Гулько интеллигентным человеком.

Л. ГУЛЬКО: Ну, если вот это, то да.

К. ЛАРИНА: Последовательным и принципиальным.

Л. ГУЛЬКО: Ну, принципиальный…

К. ЛАРИНА: Компромиссный все-таки.

Л. ГУЛЬКО: Компромиссный я больше.

К. ЛАРИНА: Почему? Это твой выбор сознательный?

Л. ГУЛЬКО: Я просто таким родился.

К. ЛАРИНА: Да, в конце концов, я хочу вспомнить, что Лев Гулко пришел на радиостанцию достаточно взрослым и сложившимся человеком.

Л. ГУЛЬКО: Мне было в 93-м году…

К. ЛАРИНА: Не пугай меня.

Л. ГУЛЬКО: 93 минус 57, сколько это было лет? Ну, 30 с лишним.

К. ЛАРИНА: Ну, взрослый человек.

Л. ГУЛЬКО: Сложившийся уже.

К. ЛАРИНА: Вот компромиссность некая, она у тебя действительно врожденная? Или это советская жизнь приучила?

Л. ГУЛЬКО: Врожденная. Нет, не советская жизнь. Врожденная компромиссность. Конечно, чему-то меня приучила и жизнь. Выживать. Там служба в Вооруженных силах тоже туда внесла определенные свои коррективы. Работа там на разных местах, это тоже. Но компромисс он не плох, на самом деле. В этом ничего плохого нету.

К. ЛАРИНА: А своего сына ты так же воспитывал?

Л. ГУЛЬКО: Своего сына. Он воспитывался сам, сын. Ну, как он видел, всю семью видел, видел бабушку с дедушками, видел там все, что творится вокруг. Он делал выводы сам. Поэтому так сказать, чтобы я его прямо так воспитывал.

К. ЛАРИНА: Ну, ты ему говорил, что не высовывайся, это говорить можно, а это нельзя.

Л. ГУЛЬКО: Нет, он сам это понимал. Поскольку прошел тоже все, что ну кроме вооруженных сил.

К. ЛАРИНА: Ах, все-таки в армию ты его не отдал.

Л. ГУЛЬКО: В армии он не служил, нет.

К. ЛАРИНА: А почему?

Л. ГУЛЬКО: Ну, как почему? По болезни.

К. ЛАРИНА: Хороший ответ. А потом он в аспирантуру пошел. Ну, а так если всерьез, стоит в армию отдавать сегодня сыновей?

Л. ГУЛЬКО: Нет, конечно.

К. ЛАРИНА: Почему? А ты патриот, Гулько, скажи мне?

Л. ГУЛЬКО: В смысле?

К. ЛАРИНА: А вот буквально? Любишь ты свою родину?

Л. ГУЛЬКО: Люблю.

К. ЛАРИНА: За что?

Л. ГУЛЬКО: Знаешь, есть такой анекдот. «Рабинович, а как Вы относитесь к своей родине?» – «Как к жене. Немножко боюсь, немножко люблю, немножко хочу другую».

К. ЛАРИНА: Нет, а серьезно.

Л. ГУЛЬКО: Конечно.

К. ЛАРИНА: За что ты любишь свою родину?

Л. ГУЛЬКО: Да я не знаю, за что ее любить. За то, что я здесь родился, за то, что… Я очень люблю город Москву. Я москвич. Такой радикальный москвич. Люблю.

К. ЛАРИНА: Да, я знаю, поэтому всегда очень неравнодушно относишься к тому, что здесь происходит.

Л. ГУЛЬКО: Неравнодушно, да. Ну, потому что мне здесь хорошо, в конце концов.

К. ЛАРИНА: Тебе здесь хорошо?

Л. ГУЛЬКО: Хорошо мне здесь.

К. ЛАРИНА: Это интересно, тогда что ты вкладываешь в понятие «хорошо»?

Л. ГУЛЬКО: Ну, комфортно мне здесь. Конечно, если бы это было вот так, еще лучше, а вот так, еще лучше. И вот так еще лучше. Ну, просто дело в том, что где родился, там и пригодился.

К. ЛАРИНА: А ты кричишь: «Вперед, Россия!», когда рядом все кричат?

Л. ГУЛЬКО: А я не попадаю в эту толпу «Вперед, Россия».

К. ЛАРИНА: Вот. А это патриоты кричат, между прочим.

Л. ГУЛЬКО: Пускай они себя считают патриотами. И я себя считаю патриотом.

К. ЛАРИНА: Что такое патриотизм тогда в твоем понимании?

Л. ГУЛЬКО: Что такое патриотизм?

К. ЛАРИНА: Так кто у кого спрашивает? Я спрашиваю у тебя.

Л. ГУЛЬКО: В моем понимании патриотизм?

К. ЛАРИНА: Да.

Л. ГУЛЬКО: Не знаю, просто мне нравится здесь находиться, я не знаю, что такое патриотизм. И когда обижают эту страну незаслуженно, заслуженно понятно. Незаслуженно – мне становится обидно.

К. ЛАРИНА: А какой случай есть, напомни мне, незаслуженной обиды. Когда Россию незаслуженно обидели последний раз.

Л. ГУЛЬКО: Ой, мне сложно сказать, когда Россию незаслуженно обидели последний раз, ну, когда, скажем, в той же Прибалтике вдруг меня это обижает. Не знаю, страну, или не страну, но меня это обижает. Когда 9 мая в Прибалтике не считается праздником, меня это обижает. Потому что ну понятно я сейчас буду говорить вещи банальные. Потому что деды воевали. Потому что все прошли через эту большую войну.

К. ЛАРИНА: Ну, почему, в Европе 8 мая считается праздником. Тебя же это не оскорбляет.

Л. ГУЛЬКО: У них ни 8, ни 9 нет.

К. ЛАРИНА: У них вообще нет Дня Победы?

Л. ГУЛЬКО: Нет.

К. ЛАРИНА: Я не знала. Серьезно? Т. е. ни в Эстонии, ни в Латвии, ни в Литве?

Л. ГУЛЬКО: Нет у них этого.

К. ЛАРИНА: Нет 8 мая даже?

Л. ГУЛЬКО: Нет у них этого дня.

К. ЛАРИНА: День освобождения от нацизма, от фашизма.

Л. ГУЛЬКО: Не знаю. Нет его. Я так понимаю, что у них нет этого дня.

К. ЛАРИНА: Я попала. Я тоже не помню, для меня это, кстати. Потому что я знаю, что 8 мая отмечает весь мир.

Л. ГУЛЬКО: Ну, это Европа отмечает.

К. ЛАРИНА: Весь мир. Европа освобождение от фашизма. То есть день, когда был официально подписан акт о капитуляции. У нас понятное дело, 9 Мая. Ну, хорошо, это понимаю. А еще? Когда бывает обидно? Вот когда тебе бывает обидно за страну?

Л. ГУЛЬКО: Ну, мне обидно за страну, когда страна не может нормально жить. Тут мы с тобой состыкуемся, когда видишь, какое вокруг творится, не буду говорить чего. За страну обидно.

К. ЛАРИНА: Это, конечно, не то что патриотические чувства. Это сожаление, что могло быть и лучше, что называется.

Л. ГУЛЬКО: Ну, а какие чувства еще? Я их называю патриотические. А эти называют их там другими, когда стоят эти ребята…

К. ЛАРИНА: Гулько 57?!

Л. ГУЛЬКО: Нет, нет, мне не 57 пока. Мне 53.

К. ЛАРИНА: Ну, потому что это он так пошутил, когда отнимал одно от другого. 53.

Л. ГУЛЬКО: 93 минус 57 я считал. 57 – это год рождения.

К. ЛАРИНА: А не 57 лет. Хотя приблизительно 57, можно и так сказать.

Л. ГУЛЬКО: Плюс-минус.

К. ЛАРИНА: Лев Гулько, к сожалению, сейчас у нас работает в таком моножанре. Хотя в свое время вел и какие-то передачи. Но вел он передачи со своим любимым партнером Константином Евгеньевичем Кровинским, которого, к сожалению, нет с нами уже сколько?

Л. ГУЛЬКО: Много. 2004-й год.

К. ЛАРИНА: Уже 6 лет.

Л. ГУЛЬКО: Будет.

К. ЛАРИНА: Я думаю, что мы о Косте должны отдельно сказать. И мы это обязательно сделаем уже в следующей части программы. Сейчас у нас новости, а потом продолжим нашу творческую встречу с Львом Гулько и обязательно включим телефон. Обязательно.

Л. ГУЛЬКО: Я готов.

К. ЛАРИНА: Пошли дальше, Лев Гулько у нас здесь в студии «Эхо Москвы». Он же и на сайте. Нас смотрят 188 пользователей. И я надеюсь, после этого объявления будет и 189. На нашем сайте.

Л. ГУЛЬКО: Давай, может, начнем. А то нам главный редактор принес уточняющие…

К. ЛАРИНА: Сейчас я скажу. Я напомню всякие наши цифры. 363-36-59 – это телефон прямого эфира. Смс +7 985 970-45-45. И вот мы говорили до программы о том, как в Прибалтике отмечают или не отмечают День Победы. Как мы и предполагали, спасибо, Алексей нам помог, принес справочку. Наш главный редактор. Так вот Латвия отмечает 8 мая день разгрома нацизма и день памяти жертв Второй мировой войны. Ну, собственно, как и вся Европа, которая отмечает день разгрома нацизма. Я так понимаю, что в Литве тоже существует этот праздник. А вот по Эстонии не скажем. Если, кстати, у кого-то есть информация, дорогие друзья, мы были бы Вам очень благодарны по поводу 8 и 9 мая. Вообще отмечаются ли эти праздники в странах бывшей советской Прибалтики. То есть в Эстонии и Литве. Кем бы Вы работали, не будучи журналистом, есть ли у Вас враги? Разве можно перейти на радио из другой профессии да еще в зрелом возрасте?

Л. ГУЛЬКО: Ну, видите. Перешел же. В зрелом возрасте.

К. ЛАРИНА: Да, ну, можно на эти вопросы на все ответить. Все-таки тогда, когда радио «Эхо Москвы» создавалось, туда в основном все перешли в основном из других профессий. И в достаточно зрелом возрасте.

Л. ГУЛЬКО: Ну, в общем, да.

К. ЛАРИНА: Потому что журналистов среди основателей радиостанции «Эхо Москвы» не было. Единственный был, по-моему, Черкизов.

Л. ГУЛЬКО: По-моему, Андрюша был, да.

К. ЛАРИНА: Лев, ты можешь напомнить, кем ты был до 93-го года.

Л. ГУЛЬКО: Я сейчас скажу. Все удивятся, мастер очистных сооружений. Если это кому-то что-то говорит. Химик-технолог называется.

К. ЛАРИНА: Ассенизатором?

Л. ГУЛЬКО: Нет, я чистил, водичку очищал. Был таким начальником большого четырехэтажного здания, где всякие процессы, аппараты происходили. А туда попадала вода из гальванического цеха, а мы ее приводили в нормальный вид перед городскими очистными сооружениями.

К. ЛАРИНА: Ты был диссидентом, я надеюсь?

Л. ГУЛЬКО: Нет.

К. ЛАРИНА: Членом партии?

Л. ГУЛЬКО: Нет.

К. ЛАРИНА: А кем же ты был? Либо одно, либо другое.

Л. ГУЛЬКО: Я был Львом Гулько. Да, я был сам по себе. А что такое быть диссидентом? Выходить на улицу? Не выходил. Протестовать? Не протестовал. Конечно, фига в кармане – это святое дело.

К. ЛАРИНА: Голоса слушал?

Л. ГУЛЬКО: Ну, слушал, я слушал музыку в основном по голосам.

К. ЛАРИНА: Ну, понимал вообще, где живешь?

Л. ГУЛЬКО: Ну, конечно понимал.

К. ЛАРИНА: При советской власти.

Л. ГУЛЬКО: С детства понимал, поскольку и мама, и папа, и бабушка, и дедушка, все понимали прекрасно, кто, где живет.

К. ЛАРИНА: Когда открылись все границы, и у вас появилась возможность выезжать, я знаю, что, кстати, в Израиле вы побывали впервые не так давно. Когда?

Л. ГУЛЬКО: Да, не так давно. Это было года 3, 4, 5.

К. ЛАРИНА: Не было таких мыслей никогда уехать?

Л. ГУЛЬКО: Мысли были. Это понятно, тут чего скрывать. Понимаешь, я не склонен, я ненавижу истерику. Ненавижу. И когда вокруг поднимается истерика, и поднимается народ и пачками начинает, мне хочется сделать обратное. Мне хочется сказать: прекратите истерику. Многие по истерике уехали. И теперь бы с удовольствием вернулись. Но, к сожалению, это было до 91-го года. Поэтому здесь уже ничего нет, вернуться невозможно. Кто-то хорошо устроился.

К. ЛАРИНА: То есть много есть знакомых, которые уехали? Да?

Л. ГУЛЬКО: Конечно. И родственников и знакомых. Конечно. Просто такая волна истерики поднялась. Что делать. Мы не поддались этой историки, и я не жалею об этом, честно. Особенно страшно было в 93-м году. В 91-м мне, честно скажу, было не так страшно. А в 93-м, да, когда всякая рвань и срань фашистская подняла голову, вот тогда мне стало реально страшно. И после этого я пришел на «Эхо Москвы».

К. ЛАРИНА: Скажи, пожалуйста, а вот то, что называешь ты сранью, рванью фашистской…

Л. ГУЛЬКО: Ну, нацисты.

К. ЛАРИНА: Нацисты, антисемиты, вообще, ты на себе это когда-нибудь чувствовал?

Л. ГУЛЬКО: Всегда. С детства.

К. ЛАРИНА: А как это проявилось?

Л. ГУЛЬКО: Да, ладно.

К. ЛАРИНА: Ну, как ладно? И в школе?

Л. ГУЛЬКО: Были в школе. Правда, в морду бил сразу. Это то, что ну естественно, чего там говорить. Проявилось, конечно, и в армии это проявлялось особенно. Когда старшина роты… Я не буду разжигать межнациональную рознь, говорить, откуда он был. Когда он там… документы были на руках, прочел, кто есть что. И именно поэтому меня стали долбачить по несколько человек сразу на одного. Поэтому. Ну, потому что москвич, потому что этот, потому что тот.

К. ЛАРИНА: Ты можешь найти все-таки объяснение. Почему так живуча эта страсть, эта ненависть к любому проявлению инаковости. Это откуда?

Л. ГУЛЬКО: Издалека. Что касается евреев, то это совсем издалека. Это понятно. Это совсем издалека. Это такой народ, который вроде должен отвечать за все и за всех.

К. ЛАРИНА: Почему это именно здесь так активно и всегда агрессивно проявляется.

Л. ГУЛЬКО: Потому что к этому приложило руку и государство, и в том числе и религия, когда она была с государством сопряжена.

К. ЛАРИНА: В России ты имеешь в виду.

Л. ГУЛЬКО: Да. Великому художнику Верещагину когда-то запретили ввозить в Россию картину, когда он путешествовал по Ближнему Востоку, он нарисовал Стену Плача. И ему церковь запретила сюда ввозить эту картину. Почему? Зачем?

К. ЛАРИНА: Хорошо, а то, что касается ненависти провинциалов к москвичам, которую ты тоже ощущаешь на себе, когда ты попадаешь в это пространство. Сейчас сам сказал. Когда в армии был. Это с чем связано? Кстати, эту ненависть и тут чувствуем.

Л. ГУЛЬКО: Ну, элементарная зависть. Кто-то должен отвечать за все, что творится у нас тут. Такое творится, а вы там жируете. Это все вещи, которые мы с тобой слышали 25 раз. Вот все деньги у вас. Все девки у вас. Все у вас. Все мясо у вас, а нам остаются крохи. А чтобы поднять задницу, и как-то чего-то там подумать, или голову напрячь, это нет…

К. ЛАРИНА: А можно какую-то закономерность вообще проследить, когда обычно всплеск этих ксенофобских настроений возникает, или это спонтанно получается? Как тебе кажется?

Л. ГУЛЬКО: Я тоже об этом думал. Не могу тебе сказать, почему и как. Ты хочешь меня спросить, нет ли кого-то за спиной у этих ребят, которые вдруг науськивают?

К. ЛАРИНА: Не знаю, какие-то обострения. Мы же их научились определять, мы эту кривую можем нарисовать. Причем даже не важно, на чем она основана, на каких-то антисемитских настроениях, или антикавказских, или антимосковских.

Л. ГУЛЬКО: Это не важно какие, ксенофобские. Абсолютно. Ну, наверное, если вдруг где-то образуется брешь и надо ее заткнуть чем-то, начинается волна этих непонятных вещей вдруг. Не знаю, для отвлечения внимания ли, для переноса главного удара на что-то ли. Не знаю, хотя мне кажется, что если бы я был на месте действующих товарищей у власти, это же вредит только вам. Только власти вредит.

К. ЛАРИНА: Ну, они, кстати, умело этим манипулируют и умело этим пользуются. Направляют в нужное необходимое русло. Или направляют в ту брешь, о которой ты сказал, которая в этом время обнажилась. Вот заткнем-ка мы ее вот этим. Как всегда, по привычке.

Л. ГУЛЬКО: Ну, да, если кто-то что-то начинает говорить: а у нас демократия. А у нас все, у нас все флаги. Я недавно посмотрел сюжет, тут вчера или позавчера. Первомайские демонстрации в Германии, и пожалуйста, она не называется фашистская, называется по-другому, нацистская партия. Но тоже они вышли. Тоже было немало. И полиция их, так тоже мне показалось несколько странно, особенно в Германии. Ну, это вроде как плюрализм.

К. ЛАРИНА: Ты против плюрализма?

Л. ГУЛЬКО: В каких-то вещах я против.

К. ЛАРИНА: Ну, например. Вот у нас, конечно же, запрещены фашистские партии, которых у нас официально как бы и нету. Но тем не менее мы знаем, что люди с такими взглядами живут и прекрасно себя чувствуют, и опять же, когда в них есть необходимость, их допускают и к микрофону, и к телевизору.

Л. ГУЛЬКО: Я против.

К. ЛАРИНА: Ты против.

Л. ГУЛЬКО: Потому что и так все знают то, о чем они думают, как и зачем. А когда этот человек приходит, начинает вещать, ну, его идеи начинают расползаться во все стороны. Кому-то это может показаться увлекательным. Лицо его увлекательно, не знаю.

К. ЛАРИНА: Ну, извини, меня. Одно дело дать ему возможность высказаться, что называется микрофон поставить, и оставить одного в студии, чтобы он проповедовал свои взгляды. А с другой стороны, попробовать по этому поводу пополемизировать. Вот в такой форме дискуссии возможно это?

Л. ГУЛЬКО: В полемики, когда другой человек, не этот самый нацист, фашист начинает заводиться, то человек, который сидит, как правило, с другой стороны, он чувствует себя, мне кажется, вот они гады, они спокойнее, чем мы. Чем те, кто заводится, понимаешь. Они гады спокойнее, и как-то это действует на окружающих, как удав на кролика.

К. ЛАРИНА: Нет, ну, а потом всегда очень популярны эти взгляды. Они очень просты.

Л. ГУЛЬКО: Ну, конечно, кто-то должен быть виноват.

К. ЛАРИНА: Они очень просты и очень притягательны. Ну, правильно ли я понимаю, что в принципе ты в этом смысле не разделяешь позицию главного редактора по части плюрализма мнений на радиостанции «Эхо Москвы».

Л. ГУЛЬКО: Ну, может быть, в каких-то местах и нет.

К. ЛАРИНА: Есть люди, которых ты сюда никогда в жизни бы и не позвал.

Л. ГУЛЬКО: Да. И никогда я это, в общем, не скрывал.

К. ЛАРИНА: Давайте мы сейчас телефон включим. 363-36-59 телефон прямого эфира. 222 пользователя Интернета, которые смотрят на тебя сейчас, Лев Гулько.

Л. ГУЛЬКО: Видишь как.

К. ЛАРИНА: И мы сейчас готовы принимать Ваши звонки, дорогие друзья. Активно звонит телефон и это отрадно. Ало, здравствуйте. Говорите, пожалуйста, погромче.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день.

К. ЛАРИНА: Добрый.

Л. ГУЛЬКО: Здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Я, видимо, попал в прямой эфир прямо, да?

К. ЛАРИНА: Да, Вам бы этого не хотелось?

СЛУШАТЕЛЬ: Я включил «Эхо Москвы» и услышал очень близкую тему. К сожалению, не могу узнать, кто Ваш собеседник.

К. ЛАРИНА: Лев Гулько, мой коллега.

СЛУШАТЕЛЬ: Я полностью поддерживаю то, что он высказал в эфире и особенно отношение к москвичам. Действительно, если проехаться по нашей стране, вот эта внутрироссийская ксенофобия к москвичам, она достаточно сильно развита. И здесь необходимо, конечно, принимать какие-то меры. Ну, я не знаю, в масштабах страны. Потому что москвичи действительно это труженики, и как-то это надо вот эту линию проводить во всей стране.

К. ЛАРИНА: А какие меры Вы предлагаете? Воспитательные, наверное.

СЛУШАТЕЛЬ: Ну, просто у меня свое производство находится в одной из областей России. И я провел очень серьезную реконструкцию, модернизацию, но чем больше я делаю, тем больше я сталкиваюсь с непониманием и противлением тому, что я делаю.

К. ЛАРИНА: Потому что Вы москвич.

СЛУШАТЕЛЬ: По всей видимости да, и начинается это с самого верха. Это начинается, скажем так, с администрации…

К. ЛАРИНА: Ну, все поняли. Спасибо Вам большое. Там не совсем вопрос, просто тему Вы предложили нам развить. А какие тут могут быть меры. Скажи мне.

Л. ГУЛЬКО: Просто надо всем дать жить так, как живут в Москве. Я же попросту. Как в центр приезжают люди из там московских окраин. Потому что здесь это, здесь то.

К. ЛАРИНА: Здесь все.

Л. ГУЛЬКО: Но, к сожалению, там тоже построили те же центры, те же большие магазины. Едут сюда все равно. Центробежная сила.

К. ЛАРИНА: Ну, колоссальная разница в уровнях жизни. Она очевидна. Хотя с другой стороны…

Л. ГУЛЬКО: Здесь красивые дома в центре, так же, как по всей стране.

К. ЛАРИНА: Ну, все равно есть города у нас достаточно богатые, где люди имеют рабочие места и неплохие зарплаты, а иногда даже выше, чем московские. Но все равно здесь все-таки центр во всех смыслах этого слова, и центр мира для нас.

Л. ГУЛЬКО: Ну, империя, она, конечно, развалилась, но какие-то штуки остались имперские. От империи, так исторически сложилось.

К. ЛАРИНА: Скажи, пожалуйста, а как ты относишься к понаехавшим? В тебе есть некий такой московский шовинизм или ты стараешься его из себя выдавливать?

Л. ГУЛЬКО: Я выдавливаю.

К. ЛАРИНА: Но он есть. Ты его обнаруживаешь в себе?

Л. ГУЛЬКО: Иногда некоторые вещи раздражают. Но я выдавливаю. Бегу от этого.

К. ЛАРИНА: То есть «Москва для москвичей» – это не твой лозунг?

Л. ГУЛЬКО: Нет.

К. ЛАРИНА: Честно-честно?

Л. ГУЛЬКО: «Россия для русских» тоже. Честно.

К. ЛАРИНА: То есть ты считаешь, ограничивать не надо миграционные потоки эти?

Л. ГУЛЬКО: Надо ограничивать законно. То есть все эти проблемы, ребята, все ваши вопросы не к тем, кто приехал, мигрантам, а тем, кто разрешил проникнуть в столицу незаконными, кто? Вот этот из милиции. Вот этот…

К. ЛАРИНА: Ну, я думаю, что милиция конечная точка, самая низшая. Самая высшая – это понятно какая.

Л. ГУЛЬКО: Нет, просто этот из милиции, а этот оттуда, а этот отсюда. К ним вопросы, к ним, потому что есть законы, которые надо соблюдать, их просто надо соблюдать. Есть просчитанное количество рабочих мест. Есть еще чего-то. Есть предприниматели, которые пользуются тем, что эти бедные живут в нечеловечьих условиях и гибнут пачками на стройках. Просто никто ничего не знает. В бетон закапывают. И все. Ну, упало два человека, закопали. Никто ничего не знает, ни документов, ничего. Вот и все.

К. ЛАРИНА: Давайте еще звонок, пожалуйста. Алло. Здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте, Ксения Ларина, здравствуйте, Лев Гулько, это город Сургут, Закиров Гапур.

Л. ГУЛЬКО: Очень приятно.

СЛУШАТЕЛЬ: Мне очень приятно слушать всех Вас. Особенно Лев Гулько. Лев, скажите, пожалуйста, неужели Вам не интересна политика. Вот, например, в данное время в России не так всем хорошо живется же.

К. ЛАРИНА: В смысле что Льву не интересна политика? Вы в чем его подозреваете, скажите?

СЛУШАТЕЛЬ: Да. Вот слушаю, он разговаривает, будто в России все хорошо, все гладко, все честные, все чиновники добрые.

К. ЛАРИНА: Вы ему не приписывайте. Некая доля пофигизма, я согласна, в нем, конечно, присутствует. Он так не заводится, как некоторые, по любому поводу.

Л. ГУЛЬКО: Не завожусь.

К. ЛАРИНА: Что тебе позволяет все-таки относиться к этому спокойно, как будто бы, как сказал наш слушатель, все хорошо.

Л. ГУЛЬКО: Не знаю. Историческое врожденное чувство самосохранения.

К. ЛАРИНА: Ну, не удивил меня этот звонок. Потому что я сама часто раздражаюсь на Гулько. Мне хочется его чем-нибудь ударить. Я говорю, ну, как же ты можешь там спокойно реагировать? Ну, такой человек.

Л. ГУЛЬКО: Такой человек, да.

К. ЛАРИНА: Алло, здравствуйте. Пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день.

Л. ГУЛЬКО: Здравствуйте.

К. ЛАРИНА: Добрый.

СЛУШАТЕЛЬ: Да, просто хочу сказать, что на москвичей обижаться не надо. Они хорошие люди.

К. ЛАРИНА: Это мы знаем, конечно.

СЛУШАТЕЛЬ: И сам я когда в армии был, в начале было наезжали ребята, из Москвы, все, ну, (НЕРАЗБОРЧИВО) и все нормально.

Л. ГУЛЬКО: Дикий Запад.

К. ЛАРИНА: Да, действительно. Спасибо за совет. Мы поняли. Алло, здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬНИЦА: Здравствуйте. Извините, я простуженная.

К. ЛАРИНА: Вы прекрасно звучите.

СЛУШАТЕЛЬНИЦА: Я обожаю, когда в эфире Лев Моисеевич Гулько. Я просто обожаю. Мне так приятно слышать его, как он отзывается обо всем…

К. ЛАРИНА: Обзывается.

СЛУШАТЕЛЬНИЦА: Спасибо, Ксения, что Вы его пригласили.

К. ЛАРИНА: Знаете, как трудно было получить его в наш эфир. Он невероятно занятой человек.

Л. ГУЛЬКО: Ужас.

К. ЛАРИНА: Спасибо. Мне тут помогли продюсеры, главный редактор настоял, чтобы обязательно сегодня Лев появился в нашей студии. Алло, здравствуйте. Пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день. «Эхо Москвы», да? Меня зовут Михаил. Очень приятно слышать Льва Гулько.

Л. ГУЛЬКО: Спасибо.

СЛУШАТЕЛЬ: Ну, слов, конечно, нету, у него обостренное чувство справедливости. Редкое явление на сегодняшний день. Ну, а что касаемо темы, которая обсуждалась, ксенофобия, она, наверное, все-таки сидит в крови. Отчасти, я думаю, власти всегда интересно иметь эти процессы среди обывателей, потому что всегда есть, на кого свались свою бездарность. А сегодня у нас век торжества бездарности. Поэтому власти всегда будут подогревать эти процессы. Я лично русский, я испытываю огромное уважение к евреям. Потому что…

К. ЛАРИНА: Прекрасно. Хорошо начал, плохо кончил… Спасибо Вам большое за этот звонок. Но Вы разве сами не поняли, что Вы сейчас поступили как классический ксенофоб и антисемит.

Л. ГУЛЬКО: Ну, может, человек не хотел. Ну, ладно тебе, ну что ты.

К. ЛАРИНА: Ай, Лев, конечно, он даже не подозревает об этом. Он сейчас слушает и думает: вот сволочи. Я со всей душой к евреям. А она. Понимаешь? Вот так. Давайте еще звонок, алло, здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день, Юрий, Москва. Несколько частных замечаний по поводу ксенофобии, ну, естественно касаемо не сколько кавказцев и всех остальных, которые у нас считаются ну как бы сказать людьми нежелательными, эмигранты. А что касается ксенофобии относительно еврейской. Извините, пожалуйста, я живу в районе Марьиной рощи, ну, например, сегодня на полтора часа были перекрыты основные магистрали, соединяющие центр Москвы, т. е. улица Октябрьская и улица Советской армии…

К. ЛАРИНА: Евреи? Еврейская кавалерия.

СЛУШАТЕЛЬ: Да, совершенно верно. Устроили могучую, могучую демонстрацию. Никто об этом не был предупрежден, некоторые люди опоздали…

К. ЛАРИНА: Мы поняли, спасибо большое, эта тема у нас вечная. Тут за что ни возьмись, везде. Лев, я бы хотела, чтобы мы все-таки про Костю вспомнили. Остается у нас несколько минут до конца нашего эфира. Мне очень радостно и приятно, что его помнят наши слушатели, и то, что у нас его голос звучит. Вот Кровинский для Гулько – это кто?

Л. ГУЛЬКО: Я не знаю кто. Наверное, член семьи, брат. Это мое второе я, понимаешь. Потому что если бы, конечно, Кости не было бы, все могло бы быть совсем по-другому. И жизнь, может быть, сложилась по-другому. И не было бы тех людей, с которыми я познакомился, благодаря Косте, и продолжаю с ними дружить. И, вообще, это такой светлый отрезок жизни. Мне кажется, что я был знаком с ним всегда, несмотря на то что я знаком с ним был всего-то чуть больше 10 лет.

К. ЛАРИНА: Ну, это срок все равно большой.

Л. ГУЛЬКО: Конечно. И мне кажется, что я учился с ним в Щукинском училище. И в вечерней школе, где Костя учился. И рос в этой замечательной семье. Вот как-то я не могу его отделить от себя теперь уж совсем никогда.

К. ЛАРИНА: Ты вспоминаешь о нем часто?

Л. ГУЛЬКО: Да всегда, потому что дома висит Константин на видном месте. Потому что ребята его однокурсники, и мы дружим. Потому что его первая, вторая и последующие жены всякие разные двоюродные, троюродные, потому что тоже поддерживаем отношения. Вообще, Костиному мальчику уже 20 лет, Кириллу, будет в этом году. Замечательный мальчишка. Вот так что Костя навсегда.

К. ЛАРИНА: Вот, кстати, если бы не было «Эхо Москвы», и этой судьбоносной встречи в твоей жизни не было бы. Мне кажется, она тебя очень сильно изменила, и многие вещи по-другому открылись.

Л. ГУЛЬКО: Конечно.

К. ЛАРИНА: Лева, у нас рубрика последняя музыкальная. Что ты нам принес, скажи, в качестве музыки и почему.

Л. ГУЛЬКО: Я принес группу «Чикаго», люблю всех подряд, люблю, «Битлз», «Лед Зеппелин». «Дип Перпл», вот это музыка, на которой я вырос и выросли многие сотрудники нашей радиостанции, но очень люблю группу «Чикаго» и песню, композицию, которая называется «Дрим э литтл дрим оф ми», потому что они близка мне по духу. Потому что, понимаешь, когда мне плохо, я ее ставлю, и когда мне хорошо, я ее ставлю.

К. ЛАРИНА: Ну, пусть будет так, что сейчас нам хорошо. Спасибо тебе большое.

Алексей Дурново

Корреспондентская

Корреспондентская на «Эхе Москвы» – это что-то вроде секретной службы. Комната расположена нестандартно внутри другого помещения, а вход в нее слегка напоминает дверь подсобки. И если новому в редакции человеку нужно попасть туда, то он тратит на поиски добрых пятнадцать минут, обходя другие отделы до тех пор, пока кто-нибудь не укажет ему верную дорогу. А так как дверь в корреспондентскую почти всегда закрыта, то там, внутри, давно уже сложился свой собственный обособленный мир, мало похожий на остальную редакцию. И тот, кто проводит в корреспондентской хотя бы полгода (за редчайшим исключением), уже совершенно не хочет уходить оттуда, даже несмотря на то, что корреспонденты работают как минимум по 10 часов в день, а вечерняя смена у них начинается в 11 утра. Этот мир живет своей жизнью. Здесь посреди рабочего дня может быть разыгран турнир по настольному хоккею. Здесь как-то раз завязался шестнадцатичасовой спор о вкусовых особенностях ватрушек и сочников, по итогам которого в разных социальных сетях было проведено семь различных опросов. Здесь однажды было разобрано до винтиков, а затем собрано обратно рабочее кресло, сидение которого отказывалось подниматься. Все эти действия никогда не мешали работе.

Кстати, никто из эховцев не называет обитателей этого мира корреспондентами. Всем лень мучатся с произношением столь длинного слова. Местных жителей давно уже называют исключительно коррами, а их вотчину – коррской.

За долгие годы своего существования коррская стала хранилищем несметного количества всякого барахла. Одни предметы имеют хозяев, другие не принадлежат никому. Это, своего рода, склад всевозможного добра. По некоторым вещам можно легко узнать их хозяев. Вот, например, если вы видите огромную пивную кружку со столовой ложкой внутри, то это спортивный обозреватель Алексей Осин. Потому что Осин пьет из этой гигантской кружки чай, а сахар размешивает столовой ложкой, ибо чайная ложечка там просто утонет. Если в углу вы видите гигантскую кучу удивительных книг, то это верный признак того, что где-то поблизости бродит Майя Лазаревна Пешкова. Вес этих книг, нередко, превышает массу всех работающих тут сотрудников вместе взятых. А если вашему взору предстают наушники, которые не подходят ни к одному из звуковых компьютеров, то значит здесь только что был Андрей Гаврилов. Потому что Андрей Гаврилов не только корреспондент, но еще и музыкант, и музыка – неотъемлемая часть его жизни.

Многие предметы, что хранятся в коррской, никогда не использовались по назначению. Зонтик, что лежит на широком подоконнике, не знал дождя. Никто не выходил с ним на улицу в ненастную погоду, чтобы спастись от ливня, ибо зонтик этот служит для закрывания и открывания окон. Так как окна отделены от людей не только широким подоконником, но и монолитным столом, то корры приспособили зонтик для открывания защелки, чтобы не лазить всякий раз через головы коллег.

И вообще чего тут только нет. В разные времена здесь побывали фритюрница, двухместная туристическая палатка, домик для кошек, несколько детских колясок, крышка от автомобильного багажника и даже световой меч Дарта Вейдера.

Обеденных перерывов у корров не бывает, так что в помещении всегда находится какая-нибудь еда. Это могут быть ириски или крекеры, а могут быть суши, пицца, бургеры с колой или, к примеру, котлеты, плов, сушеная рыба. Сюда часто приводят гостей, журналистов или новых сотрудников, но все они стремятся как можно скорее покинуть это место. Как-то раз Марина Королева привела в корреспондентскую группу практикантов. Дело было после двух часов, когда работа над большой новостной программой уже закончилась.

– Это корреспондентская, – сказала Марина Королева, открывая дверь студентам, – здесь наши корреспонденты готовят свои материалы.

В этот момент в корреспондентской было человек шесть, и никто из них не готовил материал. Каждый был занят своим делом. Кто-то читал газету, кто-то ел, кто-то приводил себя в порядок перед зеркалом. И на практикантов, как водится, никто не обратил внимания.

Оглянемся немного назад. У вас может сложиться впечатление, что корреспонденты – это банда дезорганизованных бездельников и лоботрясов. Так вот, это не так. Большинство их них проводят в этом помещении минимум 10 часов в сутки. Работа здесь начинается в семь утра, а заканчивается не раньше десяти вечера. Это не считая тех людей, которые уезжают на мероприятия – митинги, пресс-конференции, суды и так далее. Тогда начинаются отдельные, индивидуальные приключения, нередко с совершенно фантастическими подробностями. К журналистам у нас многие относятся с подозрением, особенно это характерно для тех, кто сталкивается с ними в первый раз. Со мной был такой случай. Я отправился в окружной военный суд одного подмосковного города. Добирался до туда больше двух часов, само здание суда оказалось в лесу, его сотрудники были крайне удивлены моему визиту. В принципе на открытый процесс может прийти кто угодно. Для этого не требуется ни аккредитация, ни даже пресс-карта. Если ты без камеры, то чтобы попасть в зал, достаточно показать паспорт. Эти правила, однако, известны не всем и действуют не везде. И я, видимо, был первым журналистом, чья нога ступила на территорию этого суда. За полчаса, что оставались до начала заседания, со мной поговорили едва ли не все сотрудники суда, в том числе и его председатель. В его кабинете я провел минут десять, и, честно говоря, мне никогда не доводилось вести более бессодержательный диалог.

– А что вы собираетесь тут делать? – спрашивал он меня.

– Работать, – простодушно отвечал я.

– Но видите ли, тут уже работаем мы.

– Одно другому не мешает. Я журналист и имею право освещать процесс.

– Несомненно, но главное, чтобы вы освещали, а не очерняли.

В итоге, когда началось заседание, судья специально объявил, что в зале присутствует корреспондент «Эха Москвы». Это был момент бессмысленной локальной славы.

На самом деле у каждого корра была хотя бы одна похожая история. У кого-то был бомж, который подходил просить десять рублей на опохмел ровно в ту минуту, когда у корреспондента начинался прямой эфир с места событий. А ведь десять рублей в таких ситуациях, всегда просят очень громко. Кого-то задерживали на несанкционированных митингах, причем от задержаний этих не спасали ни пресс-карта, ни другие внешние атрибуты, по которым полицейский может отличить журналиста от протестующего. Кому-то приходилось преследовать ньюсмейкера, который не хотел делиться важными мыслями и делал вид, что не замечает микрофона. Да вообще чего только не видели корры. У них были командировки в самые удивительные уголки как России, так и всего мира. От Новой Земли до экватора, от линии перемены дат до Гринвича и дальше. Да и в Москве не так много осталось мест, куда не ступала бы нога корра. Закрытая стройка нового высотного здания, элитный ночной клуб напротив Кремля, многокилометровая очередь к какой-нибудь привезенной в Москву реликвии. А еще баржа, курсирующая по Москва-реке, кладбище, где хоронили всемирно известного вора в законе, бар, посетители которого только что наблюдали победу сборной России над Голландией. Но это еще не все. Были прямые эфиры в сорокоградусные морозы или под шквальными ливнями. Был случай, когда корреспондента отказывались выпускать из зала суда, потому что судья боялась утечки информации. Как-то раз другого корреспондента не пустили в здание Госдумы, потому что охране показалось, что он не подобающе обут.

В корреспондентской трудятся очень разные люди. Они сильно отличаются друг от друга, кроме работы их мало что роднит друг с другом. У них разные увлечения, разное образование, разные взгляды на одни и те же вещи, разные голоса и разное представление о жизни. Один страстно любит регби, а другой не знает значения этого слова. Один обожает бананы, а у другого на них аллергия. Один специалист по радиоэлектронике, а другой по античной литературе. Но все они единое целое. Как оно получается из столь разных людей? Бог его знает.

Вот одна история, о которой нельзя не упомянуть, ибо она лучше всего охарактеризует корров. В марте 2010-го Москву сотрясли два страшных теракта в метро. Взрывы на Лубянке и Парке Культуры вновь напомнили всем ужасы Беслана и «Норд-Оста». В тот день все корреспонденты «Эха», не сговариваясь, вышли на работу. Кто-то поехал прямо к станциям, чтобы помогать делать оттуда репортажи. Кто-то пришел непосредственно в редакцию. Когда в 9 утра в службу информации влетел Венедиктов и строго спросил выпускающего редактора, кто из корреспондентов дополнительно вызван на смену, выпускающий не смог дать ответа. В тот момент работали все корреспонденты, но никого из них не пришлось вызывать.

Это был жуткий день, каждому было плохо, больно и страшно. Но боль и страх преодолевали вместе. И от этого становилось немного теплее.

Виталий Дымарский

Французский связной

Сюжет этого фильма, признанного одним из величайших произведений киноискусства, никак не связан с историей «Эха Москвы». Вспомнить о нем заставило его название French Connection (в русском переводе «Французский связной»), как нельзя лучше подходящее к той функции, которую мне пришлось выполнять за почти восемь лет работы во Франции.

В начале 1992 года я приехал туда в качестве заведующего корпунктом РИА Новости. А в конце 1999 года уезжал оттуда фактически (но не юридически) в качестве нештатного собкора «Эха Москвы». Венедиктов тогда не был еще главным редактором радиостанции, но эксплуататорскими качествами обладал в избытке. Не было, по-моему, дня, чтобы в парижском корпункте не раздался звонок с очередной просьбой прокомментировать, рассказать, сообщить, переговорить, устроить и т. д.

Тем более что в 90-е годы через Францию проходило множество нитей, связывавших или только начинавших связывать Россию с внешним миром. Так, дипломатическим марафоном стало вступление нашей страны в Совет Европы. (В скобках замечу, что, судя по всему, выходить из этой организации наши депутаты хотят куда быстрее.)

Собственно говоря, Страсбург и породнил меня с «Эхом». Венедиктов, считавшийся франкофоном и франкофилом, закрепил за собой ежеквартальные поездки на сессии ПАСЕ, где мы с ним и познакомились. Знакомство оказалось чревато несколькими непредвиденными поначалу последствиями. Во-первых, ежедневными звонками с «Эха» (см. выше). Во-вторых, бесконечными гастрономическими похождениями по французской кухне, которую Венедиктов полюбил очень прочно. (Еще одно замечание в скобках: как показали дальнейшие события, он готов принять не только французскую кухню, но и любую другую, которая может удовлетворить его ненасытность.) В-третьих, общение с этим франкофилом обернулось активными вояжами по самой Франции, и я стал по совместительству еще и личным водителем Венедиктова, удовлетворявшим его познавательную ненасытность.

Причем Венедиктов потреблял с моей помощью Францию не эгоистически. Он готов был делиться этим удовольствием с другими людьми. Мы до сих пор вспоминаем, как с Олегом Сысуевым, тогдашним заместителем руководителя Администрации Президента, мы отправились на моем авто из Парижа все в тот же Страсбург. По дороге решили показать Сысуеву Сент-Женевьев-де-Буа, кладбище, где захоронен весь цвет русской эмиграции. Потом не спеша двинулись в сторону Страсбурга. На подъезде остановились в загородном ресторанчике, демонстрируя Олегу прелести эльзасской кухни… В общем, где-то к полуночи добрались до нашего представительства при Совете Европы и увидели – о, ужас! – вытянувшихся в струнку дипломатов, уже несколько часов ожидающих высокопоставленного чиновника.

Еще одним следствием – и очень приятным! – нашего знакомства стали регулярные визиты во Францию сотрудников «Эха». Володя Варфоломеев, Сережа Бунтман, Марина Королева, Ксения Ларина, Сережа Корзун… Сейчас уже и не упомнить всех, кто по мере роста финансового благополучия наконец-то мог приехать в Париж, куда испокон века бесплодно мечтало попасть множество отечественных интеллигентов – ровно так же, как чеховские провинциальные три сестры безнадежно стремились в Москву.

Во всяком случае именно с таким чувством я впервые отправлялся во Францию, на протяжении долгих лет до того изучая эту страну и ее язык. Поэтому и подозреваю, что для сотрудников «Эха» (а это сплошь франкофоны, многие из которых работали еще в советские времена на Иновещании) поездка в Париж была событием особым.

Ну а в 1998 году мы с Венедиктовым чудом избежали общения с французской полицией. Вскоре после дефолта Алексей объявился в Париже с миссией, выполнимость которой нам предстояло проверить. Из кармана он достал кипу банковских карточек сотрудников «Эха» и НТВ. «В Москве, – объяснил он мне, – банкоматы не работают, людям надо платить зарплату, будем снимать деньги здесь».

Пошли к ближайшему банкомату. На пятой-шестой карточке я обернулся и увидел выстроившуюся за нами очередь, начинавшую – вопреки французской терпимости – выказывать недовольство. Пришлось ретироваться под полными подозрений взглядами клиентов местных банков. У следующего банкомата история повторилась. Мы поняли, что операцию в этой районе надо прекращать. Поехали на другой конец города и там уже завершили нашу инкассаторскую миссию. Последнюю преграду – две таможни – Венедиктов с карманами, набитыми франками, преодолел без проблем.

Вот так, оказывается, бывает: не ты вливаешься в коллектив, а коллектив понемногу «вливается» в тебя.

Закончить эти заметки хотелось бы словами Томаса Джефферсона, полагавшего, что «у каждого две родины – его собственная и Париж». Но по нынешним временам это чревато обвинениями в дефиците патриотичности, посему считайте, что этой двусмысленной сентенции здесь нет.

В общем, не знаю, как с Парижем, а Россия и «Эхо Москвы» – это навеки!

Наталья Жукова

«Архивы "Эха Москвы" хранят голоса сотен тысяч человек»

Я знаю голоса всех эховцев. Оля Бычкова, Леша Соломин, Лева Гулько и все остальные – я ни за что на свете не перепутаю вас ни с кем другим! Эти голоса, такие родные и домашние, согревают меня, где бы я ни находилась.

К слову сказать, архивы «Эха Москвы» хранят голоса сотен тысяч человек. Для «Эха» не существует времени – голоса тех, кто ушел, звучат также сильно и уверенно, как и тех, кто сейчас сидит в нашей студии. Борис Немцов, Валерия Новодворская, Олег Янковский хохочут, перебивают, рассказывают взахлеб, а значит, живут и всегда будут жить в нашем эфире.

Это волшебное свойство «Эха» дает мне возможность насладиться голосами коллег, которых уже нет с нами. Я счастлива, когда слышу в эфире саморекламы, записанные рекламным продюсером Рамилом Ибрагимовым, погибшим в автокатастрофе в 2011 году. Я наслаждаюсь записями невероятно остроумного Анатолия Агамирова и повторами программ так рано ушедшей Оли Ореховой.

Иногда мне кажется, что времени не существует и внутри самой редакции. Пожалуйста, только не подумайте, что на «Эхе» царит безмятежное спокойствие. Нет, атмосфера здесь скорее напоминает вселенную в первые моменты Большого взрыва. Здесь все плотно, сжато, горячо.

Я окунулась в это безумие в 2001 году, почти сразу как стала референтом. Но кем я действительно хотела работать на «Эхе», я поняла не сразу, а только после трагедии, произошедшей позднее.

23 октября 2002 года я вышла на вечернюю референтскую смену. По большому счету это был скучный день, где-то около двадцати двух, когда все разошлись по домам, ведущая новостей Аня Казакова сказала мне, что информационные агентства передают о захвате заложников «Норд-Оста».

Все, кто были на «Эхе», в мгновение ока собрались в «Аквариуме» – комнате, где сидят референты. Никто не мог поверить, что это возможно. Через несколько минут нам позвонили родственники заложников и подтвердили – в «Норд-Ост» действительно ворвались террористы и захватили зрителей. Дальше все происходило как в тумане.

Я позвонила Венедиктову и пересказала ему новости. Венедиктов проорал в трубку, что это полная ерунда и такого просто не может быть, но добавил, что едет на «Эхо». Юлий Гусман, который только вышел из нашей студии, шел по эховскому коридору и плакал, не скрывая слез.

Тогда я впервые поняла, что хочу быть продюсером – работать с эховскими гостями. Тогда я обзванивала наших спикеров, просила дать нам комментарий, потом бежала в студию и набирала их уже в прямом эфире. В тот вечер мне помогала наш программист Ира Чеснокова, она сидела за референтским столом, отвечала на звонки, успевая при этом делать свою работу.

Мои воспоминания о «Норд-Осте» одновременно самые яркие и самые замутненные. Мы работали сутками – и днем, и ночью. Сотрудников из службы информации – Алену Степаненко и Антона Черменского приходилось буквально силой выталкивать с работы.

На референтские телефоны постоянно кто-то звонил – одни проклинали нас за то, что мы приняли в прямом эфире звонок от террориста и дали ему слово, другие благодарили за то, что мы рассказываем больше остальных. К нам в студию без предупреждения приходили разного уровня спикеры. Ночью на несколько минут мог забежать Михаил Платонов, тогда руководитель Московской Городской думы, просто потому что он обещал нам интервью днем.

Эти двое с половиной суток казались мне вечностью, одним долгим тяжелым днем. В конце концов, на «Эхе» стали ходить слухи, что «Норд-Ост» будут брать штурмом. Уходя с работы, сотрудники просили меня позвонить им и сказать только одно слово – «да», если произойдет штурм, а я отвечала, что этого никогда не случится. Как говорит Ира Чеснокова, я не помню сама, 26 октября рано утром я позвонила ей домой и произнесла только наше ужасное кодовое слово.

«Норд-Ост» оставил на всех нас сильный отпечаток, хоть это и было давно, мы никогда этого не забудем. После этой трагедии я ушла из референтской службы и стала работать продюсером.

Сейчас мой голос, дрожащий от самой мысли о том, что он войдет в историю наравне с голосами великих, звучит на «Эхе». И конечно, я безумно счастлива этому, а также тому, что у меня есть возможность быть частью феномена под названием «Эхо Москвы».

Ольга Журавлева

Программисты или программологи?

Любой нормальный человек понимает слово «программист» как «специалист по компьютерному программированию». Но так как весь наш внутренний язык вырабатывался стихийно и бесконтрольно, то и эта служба – служба планирования эфира – со времени своего появления называется «программисты». Чтобы не путать людей «с воли», стараемся не называть их так, в результате получаются какие-то «планировщики эфира», «программисты, только другие» и даже «программологи».

Кстати, появились программисты далеко не сразу. Сначала эфир был короток, потом другие были заботы, одним словом, служба возникла уже совсем официально в 96-м году. Первыми программистами были Рузана Закарьян, Артур Якубов и Ирина Чеснокова. Согласно одному древнему документу, работали они посменно с 8:30 до 20 часов и отвечали за «программу передач и внесение изменений в нее». К ним следовало обращаться по вопросам хронометража и времени выхода программ, анонсов, подводок к записанным программам, размещения коммерческих передач и так далее. Это все до сих пор входит в круг обязанностей программистов.

Ну вот, представьте себе, что вы – программист. У вас есть шаблон сетки вещания, вы его аккуратно выверяете, вставляете хронометраж передач и рекламных блоков, указываете (и показываете) размеры выпусков новостей, ставите имена ведущих и гостей и даже помечаете, какой фрагмент «живой», а какой – записанный. Вы такой весь методичный, довольный, все нарисовали и бежите всем эту сетку раздавать. Одну – ведущему, одну – звукорежиссеру, еще одну – в службу информации. Можете сидеть и радоваться. Ага. А потом служба информации обнаруживает срочные новости, и запланированный выпуск в три минуты становится пятиминутным. А рекламный блок внезапно (из-за технического сбоя, например) «подвисает», и рекламу из него надо переносить в другие блоки. А потом гость оказывается еще в лифте, вы срочно ставите перед ним записную передачу на 3 минуты, а через три минуты выясняется, что гость в лифте не в нашем здании – перепутал. И да, он будет, но через 7 минут. Короче говоря, мало нарисовать (то есть изменить и распечатать) сетку часа, надо, чтобы она была максимально приближена к реальности. И поэтому программист всегда бодр, поджар, быстро бегает и очень быстро соображает. И ругается иногда громко. И после некоторых эфиров может поседеть. И да, он (а обычно – она) тратит очень много бумаги. Потому что каждое изменение в сетке надо отразить, распечатать и всем-всем заменить старую сетку на новую. Бегом.

Когда вы слушаете в эфире вчерашнее «Особое мнение» или вообще архивную передачу пятилетней давности, вам невдомек, наверное, что из-за перемены места в эфире многое меняется. И если вчера беседа прерывалась два раза, то сегодня – один или ни одного, или пять лет назад был предновогодний вечер, а сейчас вот как раз 8 Марта. Когда в эфире нужно дать так называемый «повтор» – это тоже искусство программиста. Потому что повтор надо исполнить в том виде, в каком он встанет в эфир. Берете 49 минут грязными, с новостями внутри и прочим, и быстро-быстро, удаляя все лишнее, монтируете так, чтобы получилось, например, две части по 9 и 12 минут соответственно. Идеально, чтобы в начале каждой части ведущий говорил, что происходит, представлялся и называл гостя, ну или хотя бы начинал с вопроса. И да, нужно слушать всю передачу, целиком, понимая, что можно отрезать, чего нельзя и что удалить прямо-таки необходимо. Что касается Нового года и 8 Марта, то, разумеется, в прямом эфире на них ссылаются, а на повторе это тоже надо удалять, аккуратно и ненавязчиво. Это называется «все привязки я отрезала». Ну, или «там по актуалке ничего, можно брать целиком». «Актуалка» – это даже упомянутый день недели, пожелание «доброй ночи» или поздравление милых дам, не говоря уж о «том, что сейчас происходит на Пушкинской площади». Поэтому программисты нежно любят ведущих, которые либо вообще ловко избегают большинства «привязок», либо не менее ловко делают паузы, не налезают на гостей и вообще создают комфортные условия для монтажа. И кстати, «по смыслу» программисты тоже монтируют. Но не для того, чтобы исказить ценное мнение хорошего человека, а чтобы банально сократить размер и разделить на части. Иногда бывает, что «такой хороший, резать жалко», а иногда – «прям не знаешь, что и взять-то».

Я много лет работала программистом, и верьте, я могу отрезать от фразы «не надо переживать» и «не», и даже «пере». Это можно. Но не было случая, чтобы при монтаже программы потребовалось бы изменить смысл сказанного на противоположный. Зато помню много случаев, когда довольно унылый гость или просто человек тяжело и мучительно говорящий после монтажа оборачивался веселым и бойким оратором. Программисты любят сокращать хронометраж не за счет речи гостей, а за счет пауз, мычаний, представлений, объявлений времени и номеров телефонов. Некоторые известные люди вошли в легенды службы потому, что при подрезке всех их мычаний и пауз объем выступления сокращается почти вдвое. А некоторые инфореференты, тонмейстеры, звукорежиссеры и программисты хранят все отрезанное в тайных папочках и иногда склеивают вместе. Самореклама «Сути событий» Сергея Пархоменко дает представление о так называемой «бяке». Так называются ролики, нарезанные из оговорок, ошибок и мычаний. Самые смешные оговорки делаются, конечно, теми, кто начитывает текст в студии, они иногда переговаривают трудное слово по тридцать раз и где-то с десятого начинают ругаться и стонать. Но для анонсов программисты берут не это. Наиболее яркие и необычные высказывания «звезд» эфира из самого эфира и выписываются. Теми самыми программистами.

Попробуйте на себе: последите за своей речью, когда вы просто что-то рассказываете. Можете записать, а потом послушать. Испытайте отвращение к собственному голосу – правда, он противный и гораздо выше, чем думалось? Так у всех. А теперь представьте, что все э-ээ, «может», «ну этот вот», «например» и «ну, я не знаю» вырезать и сложить отдельно. Перемонтировать. Перемешать. Положить на музыку. Если получается смешно, вы – любимый клиент программиста, а может, вы и есть – программист. Это веселые люди.

Эти веселые люди уже много лет с незапамятного 96-го планируют эфир и «верстают сетку». Ирина Чеснокова, кстати, делает это до сих пор. Виртуоз, без преувеличения, когда речь идет о счете минут и секунд, когда надо «освободить мне вот эти два часа» или срочно вотпрямщас чем-то закрыть дыру в эфире, вызванную опоздавшим или застрявшим в пробке гостем. Кстати, о секундах. Обычные люди, даже очень аккуратные и собранные, могут сказать «через 5 минут», имея в виду через 3 или через 10. Человек, работающий на радио, пять минут от семи отличает с ходу.

Попробуйте на себе: если вам говорят, что до дома от метро идти две с половиной минуты – включите секундомер. Если правда, дошли за 2–3 минуты, человек точен. Если дошли за 2’35”, это был наш программист. От «Щукинской» до метро «Беговая» ехать 8 минут. Можете проверить.

Хронометраж так называемой «пленки» – это короткий материал одним голосом, может быть и 15 секунд, и полторы минуты. При планировании эфира секунды крайне важны. В часе не может быть 62 минуты. Как бы ни хотелось. А превышением хронометража на 10–12 секунд эти самые две минуты легко могут набежать. Поэтому: программисты – страшные борцы за точность хронометража. Недобрать еще можно, перебрать – уже нет. Ну нет, бывает, конечно, когда по некоторым обстоятельствам, точнее по их совокупности, конкретная передача может быть чуточку больше, чем планировалось. И даже не чуточку. (Если другая передача или рубрика не добрала до нужного размера.) Но узнать, сколько именно секунд есть в запасе, вы можете только у программиста. И только он (она) милостиво позволит вам «вылететь» на 23 секунды. Строго говоря, не вызывает нареканий превышение хронометража на 3 секунды. Остальное – повод для беседы с программистом. Если места нет – сокращайся. Если не можешь (убежал, уехал в командировку, потерял голос и сознание), программист сократит тебя сам. Но я бы не рисковала. То есть в эфире будет все хорошо. А вот за эфиром могут быть неприятности. Программисты – строгие люди.

Кстати, про 62 минуты в часе. Бывало и такое. Дело в том, что в сетке эфира (а это обычная вордовская таблица, по часу на страницу) пропечатаны все минуты. Цифры идут подряд, а хронометраж программы не только указан (4’33” к примеру), но и выделен в таблице – пять минут отчеркнуты, и в графе слева перечислены минуты, где идут эти «четыре тридцать три»: 18, 19, 20… и так далее. Так вот, перенося блоки, отчеркивая новые фрагменты, можно иногда несколько минут потерять или приобрести. Однажды планировали новую сетку утреннего информационного канала. Там все очень густо и дробно: две минуты того, три – этого, полторы – чего-то еще, короче – мелкая лапша. И тут радостный Варфоломеев говорит: «Вот, у нас и “Московские старости” влезли, а вы говорите, их некуда поставить!» Программисты прищурились. Поглядели. А там – оно самое: 56, 57, а потом – опять 56, 57. То есть в часе образовалось 62 минуты. Жаль, конечно, так все хорошо влезало!

Работа программиста – это одновременно и высокая точность, и соответствие схеме (сетке вещания), и – постоянно меняющаяся реальность, которая сетку и точность постоянно норовит нарушить. Любой слушатель знает, что, когда в стране и мире случается что-то экстренное, сетка меняется. Когда новости требуются чаще, а события быстро развиваются, мы «ставим пятнашки», то есть новости каждые 15 минут. Каждый выпуск – это минута, а иногда и две. И поставить их, сократив остальное время часа, иногда приходится очень быстро. И часто бывает, что программист, слыша новости, уже бежит в информацию, а навстречу по коридору к программисту мчится «второй глаз» (выпускающий редактор новостей) – оба понимают, что пора ставить пятнашки. Иногда, конечно, звонят по телефону, но часто добежать быстрее.

Вообще работа программиста зависит от многого: от того, кого позвали в эфир, от того, кто в эфир не пришел, от того, как развиваются события, есть ли экстренные новости и как они будут развиваться, от того, в какой студии и когда ведется эфир, а в какой – запись, и откуда будут читать новости. Опытный программист, услышав новости, понимает, что его ждет: срочный монтаж архивной передачи (если не стало кого-то из известных людей), включение дополнительных выпусков новостей, изменение тем или ведущих передач, а заодно и анонсов, снятие развлекательных или рекламных рубрик (если в стране объявлен траур). Поэтому программист всегда «в новостях». И напряженность его работы (как и всех прочих) от новостей очень зависит.

Бывает, что мы скучаем, что «новостей нет». Трудно подбирать темы для дискуссий, трудно звать гостей, выпуски новостей не всегда дотягивают до нужного объема, у программиста «нет анонсов», а иногда (в новогодние или летние дни) приходится делать куда больше «вневременных» повторов передач. Но когда кто-то скажет уныло: «Ничего не происходит!», остальные вздохнут, конечно, но скажут: «И слава Богу». Потому что самые важные новости – они всегда плохие. Никто не хочет внезапной смерти политика или кинозвезды, теракта, кризиса, войны или эпидемии. Поэтому хорошо, когда профессионализм и изворотливость программисту приходится проявлять по менее жутким поводам: гость опоздал, ведущего забыли предупредить об эфире, другой гость пришел «нарядный» и не вяжет лыка, компьютер в студии обезумел и прочие бытовые радости. Даже от подобных, мелких неприятностей у программиста возникают дополнительные проблемы, а значит, и дополнительное ускорение. Зато, когда проблему «разрулили», гостя упихнули в студию, ведущего нашли в коридоре, программу хитрым образом переустановили, «дырку» красиво закрыли, сорокаминутную запись отмонтировали за пять минут, а студии мгновенно переключили – это радость. Тогда хочется налить себе чаю, обнять всех, кто сейчас тебе помогал изо всех сил, обменяться впечатлениями с коллегами, перестать бегать и пойти к программному компьютеру слушать «бяки» или смешные анонсы.

И вот ночь. Вечерняя смена программиста заканчивается. В штатном режиме – в 22 часа. В ином – когда закончится работа и на ночь и утро уже все запланировано, выверено, распечатано и роздано. И тогда самое лучшее – написать письмо утреннему сменщику. Можно и позвонить, «сдать смену», но утреннему вставать рано, а вечерний может подзадержаться. У меня в коллекции есть несколько таких писем, которые мы оставляли друг другу уже довольно давно. Они прелестны. Про них ходят легенды. Это прекрасные исторические свидетельства.

Ну вот, скажем:

«С Саакашкили все прошло почти идеально. Он лежит в нашем монтажном, почищенный, чтобы его нарезать на повтор. Признаки «Рикошета» я оттуда удалила. С гостями – хуже. Около восьми вечера Иру Солареву вместе с Землер послали в аэропорт, встречать Рыбкина, чтобы пригласить его в эфир тепленьким. Ирка умчалась, не успев ничего толком сообщить о гостях. Что было в сетке, я перенесла, но если будет-таки Рыбкин или там, скажем, Горбачев (ему тоже удочки кидали), то все может измениться. Позднее стало известно, что рыбкинский самолет из Киева задерживается на несколько часов. То есть вообще не понятно, когда будет Рыбкин, а тем более – Соларева».

По этому тексту знающие люди легко установят год и даже точную дату этой самой смены программиста. Ира Соларева, если кто не знает, продюсер нашего эфира, то есть занимается приглашением гостей во все эфиры. Работа продюсера тоже очень нервная, очень сложная и очень интересная. Но о ней пусть расскажет кто-нибудь еще.

Сергей Корзун

Апокрифы

Однажды в эфир советского ТВ вышла программа «Взгляд», где четверо ведущих – Вакуловский, Захаров, Листьев и Любимов – безо всякого видимого стеснения катили бочку на советскую власть и рассказывали о модных молодежных фенечках. «Бааа! – подумал Корзун. – А мы тут еще тряпочным мячиком в футбол играем. А ребята из скандинавской редакции и ГРП (на секундочку, Главной редакции пропаганды) Гостелерадио СССР уже вон чего творят!» Напрашиваться к коллегам, которых знал только по работе, Корзуну не хотелось. А вот сделать свое радио – очень.

Однажды в СССР приехал из Франции Жорж Полински, владелец сети «Kiss-FM». Французские музыкальные программы выходили на радио «Юность». С ответным визитом в Париж отправили троих журналистов «Юности». А переводчиком предложили быть Корзуну. Он благоразумно не стал отказываться. Только попросил Бунтмана записать по-французски несколько текстов о культуре, чтобы их сразу можно было ставить в эфир. А потом отважно поехал в империалистическое логово, где за 2 недели провел несколько программ и освоил оборудование настоящей радиостудии «Kiss-FM». Ему понравилось. Да еще и в подарок дали два десятка CD, проигрывателя которых у Корзуна не было. Эти CD стали первой коллекцией качественной музыки на «Эхе». А Жорж Полински запустил радио «Европа плюс Москва» и остался в России навсегда.

Однажды в раздумьях, откуда взять денег на новое радио, Корзун наткнулся на статью великого русского офтальмолога Святослава Федорова, который придумал почти капиталистический колхоз и производил впечатление миллионера, готового вложить средства в проект сейчас и немедленно. Тут же было состряпано и отправлено письмо с просьбой денег на благое дело. А через месяц референт Федорова ответил, что светило медицины и политики подобными проектами не занимается. Позже, когда сам Федоров приходил выступать на «Эхе», ему было ехидно упомянуто об этом. Он даже не смог вспомнить об этой бумаге – сколько их тогда приходило в канцелярию! И где тот референт сейчас, интересно?

Однажды во французской редакции Иновещания Гостелерадио СССР объявили, что редакторы и дикторы должны будут делать выпуски новостей для новой радиостанции «Nostalgie Москва». Эту весть принес редактор Сергей Мешков, которому удалось прижать в углу основателя французского радио «Nostalgie» и уговорить его открыть бизнес в России. Корзун и Бунтман в числе прочих подписались на эту дополнительную работу, и с 30 апреля 1990 года радио говорило их голосами, а также голосами других сотрудников французской редакции. Бонус – потрясающая музыка и чистая французская речь по ночам, когда новостей не было.

Однажды, вскоре после выхода радио «Nostalgie Москва», встретились в курилке Корзун и Мешков. И Мешков сказал, что те связисты, с которыми он работает в проекте «Nostalgie», запали на голос Корзуна и хотят его позвать на разговор. Корзун согласился. Через неделю Корзуна пригласили на неформальную встречу. Из комнаты Корзун вышел типа главным редактором еще не существующего радио без названия, студии, сотрудников и техники.

Однажды, еще при СССР, Владимир Буряк, Григорий Клигер, Михаил Розенблат (Ассоциация «Радио»), Лев Гущин, Александр Щербаков (журнал «Огонек»), Ясен Засурский и Георгий Кузнецов (журфак МГУ), собравшись с Корзуном, думали, как бы понадежнее получить лицензию на радиовещание. Радиочастоту и передатчик на средних волнах обеспечивали Буряк, Клигер и Розенблат, всенародную любовь либералов – Гущин и Щербаков, теорию журналистики – Засурский и Кузнецов, а редакцией и программой занимался Корзун. Придумали взять в учредители еще и Моссовет, где главой был Гавриил Попов, замом – Сергей Станкевич, а куратором медиа – Олег Орлов. Моссовет согласился.

Однажды в коридорах Моссовета встретились Корзун и Ганапольский. Обоих позвал туда Олег Орлов. И один и другой хотели радиостанцию, но Моссовет был готов подписаться только под одной. Орлов сказал, чтобы Ганапольский и Корзун разобрались между собой и договорились. Корзун похолодел, поскольку у Ганапольского были спонсоры, и его позиции казались сильнее. Но у Корзуна была радиочастота. Так и не договорившись, они разошлись недовольными друг другом. А через несколько месяцев Ганапольский пришел работать на «Эхо Москвы».

Однажды Корзуну позвонил Щербаков (отв. секретарь «Огонька») и сказал, что он придумал название «Эхо Москвы». Корзун с облегчением выдохнул, поскольку названия типа «Столица» или «Сталкер» ему не нравились. Если бы не Щербаков, то радио до сих пор именовалось бы «Радио-М», как привиделось Корзуну в самом начале.

Однажды к Корзуну на Гостелерадио пришел Слава Крискевич. Ему кто-то шепнул, что будет новое радио. Он взял у Корзуна интервью и немедленно попросился на работу. Вскоре он стал первым штатным сотрудником редакции нового радио. Первый выпуск новостей – это его рук дело.

Однажды Корзун несколько часов уговаривал Бунтмана пойти работать на новое радио. Бунтман упирался и продолжал рваться в театр режиссером. Корзун пообещал невиданные перспективы. Бунтман не устоял и, вернувшись из отпуска, стал начальником по культуре. Его отдел впоследствии конечно же назвали «прачечной».

Однажды, за неделю до выхода в эфир, Корзун задумался о том, кто же будет работать на радиостанции. Особого выбора не было – он кинул клич среди сотрудников французской редакции, где он тогда работал. Как ни странно, люди пришли. Потом они подтянули своих друзей и друзей друзей. И многие помогали безвозмездно, хотя долгом чести на радио считалось платить гонорары за любую работу.

Однажды на «Эхо» пришел Алексей Калачев. Он работал на «Маяке» и решил узнать, нужны ли «Эху» информационщики. Потом с «Маяка» пришел его коллега Сергей Фонтон и попросился директором информации. Корзун попросил его сделать один выпуск международной информации по телефону и по результатам взял его. Фонтон сделал информационную матрицу «Эха» и научил профессии всех молодых. А Калачев вместо себя отправил на «Эхо» свою жену Светлану. Она делала блестящие авторские 10-минутные выпуски печати «М-дайджест». И конкуренты в эфире «Эха» были у нее потрясающие – Слава Блинов (в эфире Андриевич), Венедиктов… Какая же упоительная и разнообразная тогда была пресса!

Однажды друг Бунтмана и Корзуна Венедиктов, подрабатывавший на «Эхе» вечерами, после учительской смены в школе, захотел стать ведущим программ. А ведущий сам должен был управляться со всеми микрофонами и микшерами, поскольку студия была маленькая. И звукорежиссер к пульту подлезть не мог. Главным инструментом дирижирования журналистами и звукорежиссерами в студии был предупредительный двойной взмах рукой – типа «внимание» и потом «старт». Венедиктов рукой махал неважно, но Корзун оставил его в студии без поддержки на весь эфир. К концу смены Венедиктов научился махать рукой и стал ведущим программ.

Однажды Лев Гущин обрадовал редакцию тем, что его («Огонька») американские партнеры пообещали для новой станции эфирную технику. Когда она пришла, Корзун открыл коробку. В ней были две профессиональные виниловые вертушки и два профессиональных CD-плеера Tascam. Они были покрыты вековой пылью, а шнуры питания обрезаны. Проверка показала, что они отработали не менее 3–4 ресурсов, практически не функционировали и вместо помойки были посланы в дар радиостанции. Корзун психанул и написал американцам патриотическую отповедь. Гущин его поддержал. А потом все охолонули, и блестящий инженер советской закалки Володя Петраков на коленке почистил, поправил и припаял все необходимое. Техника отработала еще несколько лет.

Со слов Корзуна записано верно им самим. Любые другие версии упоминаемых событий также имеют право на существование.

Ксения Ларина и Ринат Валиулин

Союз прекрасных сил

Ларина и Валиулин

25 МАРТА 2000 г.

С. БУНТМАН: Добрый день! Сегодня наши гости – Ксения Ларина и Ринат Валиулин. В конце программы по желанию наших участников – если, конечно, их настроение не переменится к концу программы, мы включим телефон для ваших вопросов.

К. ЛАРИНА: Не переменится! Слушатели просят, говорят, что у нас тут – цензура сплошная!

С. БУНТМАН: Не буду я включать телефон! Разве что по слезной просьбе самых сотрудников, которая и была сегодня. Но сначала – традиционно наша характеристика на сотрудников – гостей сегодняшней нашей программы: Ларину Ксению – в миру Барышеву Оксану Андреевну и Валиулина Рината Фаритовича, в дальнейшем именуемые СПС – Союз прекрасных сил. Характер Союза определяется степенью солнечности погоды, наличием положительных факторов: здоровье, работа, деньги и отсутствием раздражителей. Сочетание актерского и языковедческого в полной мере отразились на агентурной деятельности в эфире «Эха Москвы» по выходным. Отношение Союза прекрасных сил к спорту, товарищам по работе и врагам выяснить не удалось. В порочащих связях СПС замечен не был. В свободное от работы время увлекается музыкой, театром и переводами. Самый главный человек в Союзе – сын Олег. Ну, теперь вы все про себя узнали.

К. ЛАРИНА: Все правда!

С. БУНТМАН: Ну, хорошо. Тогда – в детали: самый первый день на «Эхе Москвы»?

К. ЛАРИНА: Самый первый день – когда я принесла написанные от руки 4 минуты с театром – тогда они еще так не назывались, название придумал Бунтман. И я стояла в коридоре, пока Сережа читал про себя. Я была уверена, что вот сейчас прочитают, сделают пару замечаний, потом подпишут, потом я запишу, потом опять проверят, чего-нибудь вырежут, а потом только дадут в эфир. Замечу, что тогда я работала на Пятницкой, и этот процесс каждый день происходил. Но ничего этого не произошло – вот так, это был первый день на «Эхе». Я очень нервничала. И что? И все! Так и началось. Началось все с 4 минут с театром, потом стала расти по карьерной лестнице.

Р. В АЛИУЛИН: 5 минут, 6 минут… Дошла до 5 часов!

С. БУНТМАН: Ринат?

Р. В АЛИУЛИН: 9 октября 1990 года, программа «Что старенького?», посвященная Джону Леннону – день, в который родился наш сын через 4 года.

С. БУНТМАН: Это вы специально подгадали?

К. ЛАРИНА: Это был мой подарок мужу!

С. БУНТМАН: Как вы познакомились на «Эхе»? Тут спрашивают, была ли это первая свадьба?

К. ЛАРИНА: Нет, у нас у обоих были семьи. Мы познакомились на «Эхе», это был тот самый служебный роман, который в дальнейшем перерос в тот самый СПС.

Р. В АЛИУЛИН: Служебно-радийный роман, поскольку я, например, не знал Ксюшу в лицо, а она слушала передачи «Что старенького?» И даже как-то потом, когда ты поздоровалась со мной, я даже не сразу понял, с кем я здороваюсь. А по эфиру мы были уже знакомы.

К. ЛАРИНА: Программа «Что старенького?» шла в моем эфире в понедельник. Я ее очень любила, всегда с любовью представляла, и мне очень хотелось посмотреть на обладателя этого чудного голоса. А потом Игнатов мне его показал.

С. БУНТМАН: Спрашивают, вот Ринат – ты раньше много работал, а теперь только по субботам с Ксюшей в паре. Спрашивают, как это получилось? И чем ты любишь заниматься в свободное время?

Р. В АЛИУЛИН: Я уходил с «Эха» 3 года назад. Некоторое время проболтался, потом пришел в одну известную телевизионную программу на одном известном телеканале с названием из 3 букв.

С. БУНТМАН: Ну, Ринат!

К. ЛАРИНА: Не из тех букв!

Р. В АЛИУЛИН: А потом я вернулся – меня позвал Корзун к себе в пару, потом я остался на субботу, а потом перешел в этот же эфир к Ксении. А моя основная работа последний год с небольшим – это преподавание португальского языка в институте иностранных языков им. Мориса Тереза. Я преподаю на переводческом факультете, где лежала моя первая трудовая книжка, т. е. фактически я вернулся туда, откуда начал.

С. БУНТМАН: Скажи, а ты бы хотел возобновить музыкальные передачи?

Р. В АЛИУЛИН: Думаю, что для меня это уже пройденный этап. Я часто отказываюсь от того, что считаю уже повторением.

С. БУНТМАН: А что бы ты хотел делать?

Р. В АЛИУЛИН: Я, возможно, вел бы какую-нибудь музыкальную ночь на «Эхе», хотя это и тяжело.

К. ЛАРИНА: Ночь принадлежит мне!

Р. В АЛИУЛИН: Но боюсь, что тут я бы тоже повторялся, поэтому, наверное, пока – ничего, кроме того, что я сейчас делаю. Может быть, потом какие-нибудь идеи придут.

С. БУНТМАН: Вот слушатель говорит: Ксения забивает Рината, не дает ему говорить! Хотелось бы больше слушать Рината!

К. ЛАРИНА: Я хочу, чтобы Ринат сам и ответил, потому что я сама ему об этом говорю.

Р. В АЛИУЛИН: Все должны понимать и знать, что микрофон мой всегда включен. Просто правила игры – есть ведущий, есть соведущий. Ведущий сидит за пультом, у него слева пейджер, он включает-выключает телефон. Я сижу напротив. А потом – я всегда очень боялся надоесть слушателям за эти почти 10 лет. Я очень стараюсь выдержать меру и стиль. Это принципиальное мое соображение. А главное – распределение ролей.

К. ЛАРИНА: То есть он предоставляет мне возможность надоесть слушателям.

Р. В АЛИУЛИН: Мне никто не затыкает рот.

С. БУНТМАН: Ринат, курите ли вы?

Р. В АЛИУЛИН: Да.

С. БУНТМАН: А как вы поддерживаете спортивную форму?

Р. В АЛИУЛИН: Никак. Она существует отдельно от меня. Она висит в шкафу.

С. БУНТМАН: Есть группа вопросов по поводу того, что не возникали ли вопросы потому, что это – межнациональный брак? Не были ли против родители?

Р. В АЛИУЛИН: Нет, не были, поскольку это не первый мой брак. Единственное, о чем я жалею – о том, что я удалился от своих национальных корней, очень плохо говорю на своем родном языке. Мне очень жаль.

С. БУНТМАН: Но, может быть, это как-то восполнимо?

Р. В АЛИУЛИН: Да, я уже лет 10 мечтаю пойти в какую-нибудь школу, я даже как-то ходил на курсы татарского языка, но, к сожалению, недолго.

К. ЛАРИНА: Я подсовываю ему татарские книжки, чтобы он не забывал.

Р. В АЛИУЛИН: Да, когда я был в Казани, я с удовольствием набрал себе целый чемодан книг.

С. БУНТМАН: Это счастье, что соединились 2 прекрасных человека с двумя изумительно прекрасными голосами.

Р. В АЛИУЛИН: Посмотрели бы вы на нас! Ну, на меня во всяком случае…

С. БУНТМАН: Да ладно, это же радийный брак. Вот, кто-то тут приревновал уже: «Вы мне надоели, потому что вы – муж Ксении!» Вот, уже и сцены. Ринат, скажи, а ты слушатель «Эха Москвы»? Ты приходишь-то только по субботам.

Р. В АЛИУЛИН: Да, слушатель, прежде всего – новости. Я считаю, что «Эхо Москвы» – одна из лучших радиостанций.

С. БУНТМАН: А что-нибудь другое слушаешь?

Р. В АЛИУЛИН: Сейчас, когда появился приемник с цифровой настройкой, начал слушать, чтобы просто понимать, что еще существует. А так, долго слушал только «Эхо».

С. БУНТМАН: Вопрос для Ксении – так получилось, что у тебя практически вся семья радийная. Спрашивают про папу, Андрея Николаевича – как он, чем занимается?

К. ЛАРИНА: Там какая-то очень странная ситуация на радио «Россия – Ностальжи», она волнует и наших слушателей, как я понимаю. Ничего не понятно. Скорее всего, все упирается в финансирование. Я думаю, что та радиостанция, которую любили и слушали, где работали Таня Сырова, Андрей Барышев, многие другие замечательные ведущие – она исчезла. Отец мой сейчас зарабатывает деньги тем же, чем он зарабатывал, работая на радио – переводами, но, естественно, не оставляет надежду, что появится в каком-то другом радиоэфире.

С. БУНТМАН: Да, потому что таких ведущих вообще в эфире не хватает, там совершенно особая манера. Вопрос: Почему Ксения Ларина, актриса, не участвует в радиоспектаклях «Эха Москвы»?

К. ЛАРИНА: Я сознательно ушла из этой профессии и не собираюсь к ней возвращаться ни в каком виде. Я, к сожалению, наверное – таков мой характер – расстаюсь с прошлым навсегда. И никогда не возвращаюсь в прежние места в любом их проявлении.

С. БУНТМАН: Вот, тут говорят, что начали слушать «Эхо» только из-за вашего жизнерадостного смеха.

К. ЛАРИНА: Спасибо большое, а то меня просто забили ногами! Если бы ты слышал, Сережа, что говорят! И мерзкое хихиканье, и бульканье, и прочее. Люди не любят моего смеха. Ну что же вы такие недобрые, а?!

С. БУНТМАН: Вот Ксюша – одна из тех, кто тоже всегда читает весь пейджер подряд. И Ксения Ларина прекрасно понимает, почему не все послания попадают в эфир – потому что они не только в эфир, но и на забор с трудом могут попасть. Так что я прошу их авторов, особенно анонимных, не обижаться. Ксения, на радио «Россия» тоже есть Ларина. Она – ваша сестра?

К. ЛАРИНА: Это псевдоним. На самом деле моя настоящая фамилия Барышева. Мне пришлось взять псевдоним, поскольку мы начинали с папой вместе работать на одном радио. В ту пору не разрешалось семьей выходить в эфир, и мне надо было чем-то прикрыться.

С. БУНТМАН: Здесь можно выходить семьей!

К. ЛАРИНА: Эта фамилия – собственность «Эха Москвы». Если я уйду, пожалуйста, передайте ее кому-нибудь другому!

С. БУНТМАН: Конечно-конечно! Это называется интеллектуальная собственность. Скажите, вы любите друг друга?

К. ЛАРИНА: Молчим!

С. БУНТМАН: Хорошо. У нас достаточно много семей. Вы – первая, которая участвует в программе «Сотрудники». Будет еще некоторое количество. Но скажите, это хорошо или плохо? Некоторые учреждения против, чтобы семьи работали или дети-родители. Вы как это ощущаете?

Р. В АЛИУЛИН: Я считаю, что это нормально. Я, например, не считаю субботу своим рабочим днем и убеждаю в этом Ксению. Суббота для меня – это выходной.

К. ЛАРИНА: То есть хорошо проводим время! Но для меня – это все-таки работа, потому что я страшная сова и для меня это огромный труд – встать и к 9:00 приехать на работу. А если говорить о каких-то семейных делах, то было бы, наверное, некрасиво, если бы я была генеральным директором, а Ринат – моим первым заместителем или наоборот. Тогда в этом есть какой-то этический момент. А так – мы здесь никому не причиняем зла, как мне кажется, из-за того, что мы являемся мужем и женой.

С. БУНТМАН: Профессиональный вопрос: как ты относишься к тому, что речь на радио стала нечистой, неправильной? Я думаю, что это не только наша беда, это изменение соответствует изменению характера радио вообще. Как ты к этому относишься?

К. ЛАРИНА: Я плохо к этому отношусь, меня это раздражает, хотя я и сама часто допускаю ошибки и оговорки. Я очень от этого страдаю. Иногда бывают проблемы с падежами, но это, как мне кажется, из-за того только, что что-то очень эмоциональное начинаешь говорить и путаешься в собственных словах. И тем не менее раздражает речь на многих радиостанция, а про телевизор вообще молчу!

Р. В АЛИУЛИН: Раздражает американизированная манера ведения передач, особенно музыкальных. Я считаю, что в России должно быть что-то оригинальное. Считаю, что «Эхо» претендует на то, чтобы быть оригинальным.

С. БУНТМАН: Американизированное – что ты имеешь в виду?

Р. В АЛИУЛИН: Интонации, каша во рту.

С. БУНТМАН: Раз уж упомянули телевидение, спрошу: Ксюша, ты много работаешь на телевидении. Это же разные виды искусства. Нет ли такой шизофрении?

К. ЛАРИНА: Нет. Я знаю, что я не люблю делать на телевидении – не люблю делать различные шоу с приглашенной публикой, я пыталась это делать еще на российском канале. Получалось – не получалось, это другой вопрос, но это – не мое. Сейчас на телевидении в программе «Третий лишний» я делаю то же, что и на радио – я встречаюсь с людьми. В этом смысле, мне абсолютно все равно, где я. Как здесь, я не чувствую людей, которые меня слушают, так и там я не чувствую людей, которые меня смотрят. Это, наверное, опять же спасибо «Эху Москвы» за некоторые профессиональные навыки.

Р. В АЛИУЛИН: Я тоже знаком с телевидением – я работал корреспондентом, только недолгое время, я ушел, потому что понял, что телевидение меня не очень любит. Кроме того, мне очень нравится именно радио, потому что здесь расстояние между твоим ртом и микрофоном очень небольшое, меньше техники, меньше людей, вовлеченных в процесс производства. Там корреспондентом я снимал материал, приносил его режиссеру, из него что-то там кроили. Текст мой смотрели обычно, потому что телевидение было довольно ответственным. А когда водят моей рукой – я это не очень люблю. А на радио это непозволительно. Во всяком случае, у нас.

С. БУНТМАН: Радио, действительно, это больше непосредственности. Вот тут замечают, что раньше у советских дикторов была культура, а у вас, как и у всех на радио теперь, ее нет. Кстати, тут вот благодарят за хороший, внятный и грамотный русский язык. Насчет манеры – вот вы ведете с Шерелем программу «Наше первое радио». Как вы считаете, такая манера – она может сейчас еще существовать?

К. ЛАРИНА: Знаешь, и я думаю, со мной все согласятся, что культура речи – это культура отдельного человека. Вот и все. В этом смысле «Эхо Москвы» выгодно отличается от всех прочих, поскольку все-таки люди с образованием, и это никуда не скроешь. Это и в речи проявляется, естественно.

Р. В АЛИУЛИН: А потом, зря вы называете нас дикторами.

С. БУНТМАН: Нет, мне кажется, что сравнивать – это как сравнивать театральную манеру Малого театра в начале века, а потом – Художественного театра, мы изучали это по истории театра, все фыркали и говорили – какая там речь! О говорке Блок еще писал.

К. ЛАРИНА: Да. И давайте еще не забывать, что дикторы, при всем уважении к нашей дикторской школе, – это люди, которые всю жизнь произносили чужие слова. Мы появивись, мы стали говорить свое – то, что накопили за все эти годы.

С. БУНТМАН: Спрашивают, как относится Ксения Ларина к ненормативной лексике Лаэртского или Черкизова?

К. ЛАРИНА: Я ни разу не слышала Лаэртского. Мне кажется, это все зависит от контекста.

С. БУНТМАН: Еще вопросы о детях. Ринат, у тебя еще дочь есть?

Р. В АЛИУЛИН: Да, ей семнадцатый год. К моему большому сожалению, мы с ней сейчас очень редко видимся. Наверное, это моя плата за то, что сейчас я живу с Ксенией и у нас есть сын.

С. БУНТМАН: Спрашивают, Олежка ходит в сад, дома сидит, с кем он остается?

К. ЛАРИНА: Он ходит в замечательный детский сад, хочу, пользуясь случаем, об этом сказать. Это детский сад Большого театра, он рядом с нашим домом. Он там и читает, и пишет, и поет. И, к моему страху, по-моему, у него есть тяга к актерству, к лицедейству – он любит играть кого-то, конкретных персонажей.

С. БУНТМАН: Ребят, вы будете влиять на Олега? Если он, например, захочет стать актером, музыкантом, да кем угодно, а?

К. ЛАРИНА: Я бы уже сейчас начала влиять. Я не хочу, чтобы мужчина был актером. Это ужас!

Р. В АЛИУЛИН: Ну, Виктюк уже звал его в театр, помнишь, когда он у нас был?

К. ЛАРИНА: Нет, пусть лучше будет журналистом! Но, конечно, если талант… Ну, посмотрим.

Р. В АЛИУЛИН: Мы постараемся начать влиять на него сейчас, пока ему еще не так много лет, чтобы он осознанно сделал свой выбор не в пользу актерства.

С. БУНТМАН: Ну, а теперь давайте примем несколько звонков. Алло, добрый день!

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте, Ксения. Я слушаю вас многие годы и хочу сказать, что вы единственная на «Эхе» отличаетесь удивительной доброжелательностью и ровностью в общении со звонящими, независимо от того, кто вам звонит. Хочу пожелать, чтобы на долгие годы эта доброжелательность осталась!

К. ЛАРИНА: Спасибо большое! Я только хочу сказать, что все, что говорят слушатели, – комплименты или претензии, – это все очень субъективно.

С. БУНТМАН: Да, и еще хочу попросить – задавайте вопросы. Алло, добрый день!

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Извините, но я тоже только хотела поблагодарить вас за прекрасную русскую речь и за то, что вы так хорошо и грамотно ведете эфир.

К. ЛАРИНА: Спасибо вам! Но где же вопросы?

С. БУНТМАН: Алло, добрый день!

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Я очень люблю вашу станцию. И у меня есть предложение: возможно ли Ксении приглашать на REN-ТV сотрудников «Эха Москвы»?

К. ЛАРИНА: Хорошее предложение!

С. БУНТМАН: Кстати, а как там гостей приглашают?

К. ЛАРИНА: Так же, как и здесь, – есть информационный повод – вперед! Там еще один критерий, как мне кажется, очень важный, т. к. там очень сжатое время – чтобы человек умел грамотно говорить, выражать свои мысли, чтобы его не раскачивало.

С. БУНТМАН: Есть ли у тебя какой-нибудь другой похожий проект, кроме 4 минут с театром?

К. ЛАРИНА: Писать я бы хотела очень. Я, к сожалению, очень ленивая, но писать хочу, люблю и, может быть, когда-нибудь я к этому возвращусь и буду больше времени на это тратить.

С. БУНТМАН: Ринат, а у тебя есть идеи?

Р. В АЛИУЛИН: Да, но она, к сожалению, не осуществилась. Я хочу создать радиостанцию. Некоторое время я был главным редактором одной небольшой FМ-радиостанции. К сожалению, там не было денег вообще, но даже в их отсутствии мы с Леной Тришиной выпустили порядка 15 оригинальных передач.

С. БУНТМАН: Ну, давай, подумай – что-нибудь сделать на «Эхе», кроме соведения с Ксюшей – это было бы здорово. Вот тут вам привет от Александра Аркадьевича Шереля.

К. ЛАРИНА: Приходите скорее, уже нет мочи, что же это такое! Хватит, лучшее лечение – это работа!

С. БУНТМАН: Ну что ж, если обобщать, то конкретных замечаний достаточно мало. Есть мнения вполне положительные, вполне отрицательные.

К. ЛАРИНА: Можно, я почитаю потом?

С. БУНТМАН: Конечно! Например, говорят, что очень не хватает обзоров печати Ксении. Ну что же, у вас по 7 секунд для последнего слова!

К. ЛАРИНА: Дорогие наши слушатели! Я хочу пожелать вам, чтобы вы были такие же доброжелательные, потому что от вашего хамства страдают не только наши гости, но и хозяева радиостанции. Это очень болезненно.

Р. В АЛИУЛИН: Я бы пожелал всем не увлекаться политикой, а больше увлекаться собой и своими близкими.

С. БУНТМАН: Ринат Валиулин, Ксения ЛАРИНА: спасибо вам!

Мария Морозова

«Пожалуйста, дорогие слушатели, не развращайтесь!»

Морозова

16 мая 2008 г.

С. БУНТМАН: Добрый вечер еще раз. Сегодня финальная передача сегодняшних суток – программа «Сотрудники». Все, мы с Колей Котовым исчезаем, и появляется Маша Морозова. Привет, Маша!

М. МОРОЗОВА: Здравствуйте!

С. БУНТМАН: Маша Морозова – столп нашего референтизма. И сейчас мы послушаем ее характеристику, а потом поговорим. Наш телефон +7-985-970-45-45. И смотрите нашу интернет-трансляцию.

ЮСТАС – АЛЕКСУ

Характеристика на сотрудника радиостанции «Эхо Москвы» Морозову Марию. Агентурный псевдоним «Момус». Агент Момус была завербована в 1995 году. За время работы на фирму проявила и закрепила себя. Характер нордически-сдержанный, хороший спортсмен. В связях, порочащих ее, замечена не была. Беспощадна к врагам фирмы. В еде неприхотлива, в одежде предпочитает сезонность и отсутствие стиля «милитари». В свободное от работы время отдыхает от работы. С 1995 и по нынешний день находится на переднем крае обороны.

ЮСТАС

С. Бунтман: Итак, Маша Морозова. Маша, ты еще не застала те времена, когда референты выбирались так, чтобы они могли просачиваться между столами и стульями в теснейшей комнате на Никольской.

М. МОРОЗОВА: Не застала, но мне рассказывали об этом. Я застала людей, которые просачивались между столами и стульями.

С. БУНТМАН: Они и до сих пор есть эти люди. Только в других функциях, на других должностях. С этого времени у нас все сильно развилось, увеличилось, пространство это уже кажется тесным, а работа референтов, мне кажется, стала совсем неподъемной. За эти твои 13 лет референтская служба как изменилась?

М. МОРОЗОВА: Сильно. У меня 13 лет будет как раз через месяц.

С. БУНТМАН: Ну, 12 лет, 11 месяцев. А что изменилось? Главное что?

М. МОРОЗОВА: Я расскажу, наверное, о референтской службе вообще, то, чем занимаемся. Первое – это у нас call-центр. Телефоны. Поступающие звонки, поступающие факсы, теперь электронная почта. Когда я пришла, никакой электронной почты у нас не было.

С. БУНТМАН: Ее в природе было мало еще.

М. МОРОЗОВА: Мы работали, как я сейчас помню, в Norton Commander. У нас была Лена Иванченко, которая умела работать в Windows, и она нам печатала приметы. Красиво.

С. БУНТМАН: Единственный продвинутый человек был.

М. МОРОЗОВА: Это раз. Второе. Tea ladies – чайные барышни. Сотрудникам, руководствам, гостям. Третье. Reception. Прием посетителей, гостей, слушателей, приходящих, личный помощник. Мы ведем график. Главного редактора. И Ваш тоже, с переменным успехом.

С. БУНТМАН: Ну да…

М. МОРОЗОВА: Как недавно у меня было. Одно и то же мероприятие три недели подряд отмечали.

С. БУНТМАН: Я отправился на презентацию английской книжки ровно три недели назад.

М. МОРОЗОВА: Это, кстати, была не моя вина. Я про «Грани. Ру», которые одно и то же празднование стояло две недели подряд.

С. БУНТМАН: Я спросил, чего это они две недели как не просыхают, ребята.

М. МОРОЗОВА: Ну, что еще у нас? Готовим материалы к эфиру. То, что вы слышите фактически, метеоскопы. Вот такое у нас офисное пятиборье.

С. БУНТМАН: Все звонки из студии.

М. МОРОЗОВА: Да, конечно.

С. БУНТМАН: Иногда продюсеры спускаются с высот продюсерства, чтобы обеспечить звонок. Плюс еще призы. Кто мне приносит?

М. МОРОЗОВА: Да, это все эфирные материалы, это то, что касается эфирных материалов, списки победителей. Те самые, про которые потом говорят, что «вы меня не выбрали». Никто никого не выбирает. Сколько есть призов – сколько первых правильно ответивших человек, эти призы и получат. И подписываться надо, между прочим. Если подписываться не будете, тогда, к сожалению, каким бы первым вы не ответили, приз получить не можете.

С. БУНТМАН: Я сочувствую несчастным коллегам с новых интерактивных радиостанций, которые проходят все те же голгофы, которые проходим мы и референты тоже. «А вы, абонент индекс такой-то, обратитесь туда». И несчастными голосами это говорят.

М. МОРОЗОВА: Ну, у нас призов побольше будет. Мы тут впереди.

С. БУНТМАН: Мы и давнее. «Референт – это раб», – пишет Николай из Самары. «Его все постоянно гоняют по своим делам. Мне так кажется. Вы согласны? Мне вас жалко. У вас тяжелая работа».

(Реплика) ОБИДЕТЬ ХУДОЖНИКА МОЖЕТ ВСЯКИЙ.

М. МОРОЗОВА: Работа, может быть, тяжелая. Но то, что раб, что гоняют… Этого нет.

С. БУНТМАН: Гоняют. Но не раб.

М. МОРОЗОВА: Гоняют. Но не раб. Не все. Куда старший пошлет – это почетное занятие.

С. БУНТМАН: Приходят волны новых референтов. Ты референт старший и по давности, и по должности.

М. МОРОЗОВА: Я довоенного референтского корпуса.

С. БУНТМАН: Я понимаю, конечно, ты «дедуешь» среди референтов.

М. МОРОЗОВА: Аааа! Они меня не слушают! Если бы я их била, тогда бы конечно! А то какое там «дедуешь».

С. БУНТМАН: В скобках – Маша может. Что ты им первое рассказываешь, когда они приходят работать? Новым референтам?

М. МОРОЗОВА: Обязанности выдаем. Распечатку. Станцию показываем. Честно говоря, даже не могу сказать, что конкретное, первое и основополагающее мы говорим, что бы отличало нашу работу от всех компаний и фирм. Не могу сказать.

С. БУНТМАН: Но есть какие-то правила? Например, у меня был конфликт с референтской службой не так давно. У нас просочилось внешнее воздействие на службу информации. Одна компания, которая была недовольна нашей информацией, требовала опровержения. И это просочилось непосредственно в службу информации, чем просто мешало им работать. Это не их дело. Вот эта самая «огненная стена», которую представляют собой референты, это на моей памяти…

М. МОРОЗОВА: Мы не отбойник, потому, что это не сгорает, это попадает к вам, к руководству. То есть оно не попадает в другие службы, а идет непосредственно к тому человеку, который может ответить за всю станции.

С. БУНТМАН: Это не референт говорит: «Идите со своими претензиями!»

М. МОРОЗОВА: Тем более, что мы так никогда не говорим. Всегда есть бумага, которая, с помощью нашего юриста, отвечает на все пункты рекламации популярно.

М. МОРОЗОВА: Но этим занимается начальство, что означает свободу творчества для всех остальных. Все правильно. «На «Эхе» нужны референты? Если да, то как к вам можно прийти работать?» – спрашивает Оля. По-моему, у нас висит объявление?

М. МОРОЗОВА: Даже если не висит, то нам люди все равно нужны. Пишите нам на наш адрес – echo@echo.msk.ru Присылайте резюме.

С. БУНТМАН: Общий адрес, который есть у нас на сайте.

М. МОРОЗОВА: Да. Там есть. Присылайте резюме, мы рассмотрим, свяжемся, пригласим.

С. БУНТМАН: Но, правда, работа достаточно тяжелая. Это начальная работа. Например, те, кто приходит к нам информационниками, корреспондентами. Они делают не менее сложную работу и не менее в чем-то неблагодарную на первый взгляд, когда они работают в инфореферентской.

М. МОРОЗОВА: Зачастую гораздо более однообразную. За что мне нравится наша референтская – за разнообразие.

С. БУНТМАН: Спрашивают через «д» на конце: «Алексей Алексеевич деспоД?»

М. МОРОЗОВА: В смысле «не ломайте мне руки»? Нет, не могу так сказать. Хотя всякое бывает. «Муж хлестал меня узорчатым, вдвое сложенным ремнем». Ну, за дело попадает.

С. БУНТМАН: «Сколько людей вы обслуживаете?» – спрашивает Егорка. Что значит – лично редактора? У нас редактор, как глава редакции, обслуживается редакцией.

М. МОРОЗОВА: Референты редакции мы называемся. Хотя и осуществляем функции личного помощника. Как и Амалия, которая была в эфире тоже.

С. БУНТМАН: «Скажите, – пишет Таня, – а Маша – это такая маленькая, коротко стриженная девушка, стоящая за стойкой в референтской и выдающая призы?»

М. МОРОЗОВА: И это тоже.

С. БУНТМАН: Это внешняя сторона дела. «Вы карьеристка? С какой должности или к какой работе Вы стремитесь?»

М. МОРОЗОВА: Нет, я не карьеристка. Я вообще ни к чему не стремлюсь, ни по работе, ни по жизни. Плохо, наверное. Просто живу. Наслаждаюсь жизнью, получаю удовольствие от существования. Мне нравится эта работа. Люблю я ее.

С. БУНТМАН: Когда-то ты сказала, в какой-то передаче, что ты как Питер Пэн. Тебе нравится вот это. Это очень важно, и это нам всегда очень здорово помогает. «Ошибки в работе референтов бывают? Какие свои ошибки можете вспомнить?»

М. МОРОЗОВА: Ошибки бывают. Свои ошибки… Тоже, наверное, могу вспомнить. И много их было! Но не буду! Как говорится… Это замечательный вопрос! Следующий вопрос, пожалуйста.

С. БУНТМАН: Это В.С. Черномырдин. Копирайт. «Я недавно выиграл у вас приз, но сейчас много работы, никак не могу до вас доехать? Можно придержать? Впрочем, мне важнее экскурсия к вам», – Вячеслав.

М. МОРОЗОВА: Самый большой секрет нашей радиостанции. Мы всегда даем срок для получения приза – две недели. Но призы хранятся 2 месяца.

С. БУНТМАН: Ты развратила за одну секунду всех слушателей! Представляешь, как легко развратить всех!

М. МОРОЗОВА: Пожалуйста, дорогие слушатели, не развращайтесь!

С. БУНТМАН: Это Вам, Вячеслав, специально.

М. МОРОЗОВА: Придете, пароль – Вячеслав. Остальные приходите в течение двух недель.

С. БУНТМАН: С кем сложнее, с гостями или со слушателями?

М. МОРОЗОВА: Со слушателями, наверное. С гостями как-то проблем мало, прямо скажем… Основная проблема, может быть, какой-нибудь экзотический напиток. Мы загоняем их в угол нашими вопросами. «Что Вы будете – чай или кофе?» – «Чай». – «Черный или зеленый? С жасмином или без?» В основном люди подвисают. Есть особо подготовленные, которые говорят: «А с женьшенем?» Тут уже подвисаем мы.

С. БУНТМАН: Нет, надо отвечать, что с женьшенем временные перебои.

М. МОРОЗОВА: Нет, мы идем и находим.

С. БУНТМАН: Все-таки находим? А вода с газом, без газа, такая, сякая…

М. МОРОЗОВА: Без газа у нас полно в кулере, а с газом есть «Перье». В кладовке.

С. БУНТМАН: Хорошо. «Есть ли возрастные и половые ограничения в составе референтов?» – Татьяна.

М. МОРОЗОВА: Возрастные… Как сказать? Алексей Алексеевич любит, чтобы была молодежь. Он говорит, что нам нужны молодые, чтобы мы их потом в другие службы. Мне бы хотелось, чтобы люди уже были не очень молодые. Где-нибудь за 20. И желательно уже отучившиеся, чтобы никакие путы и узы в виде института, который надо посещать.

С. БУНТМАН: Все. «А у меня сейчас сессия». И нет человека.

М. МОРОЗОВА: Да. Нет, у нас такого нет. Кстати, когда я пришла, люди еще уходили в учебные отпуска, сейчас приходится совмещать.

С. БУНТМАН: Сдал экзамен – пошел на смену?

М. МОРОЗОВА: Да. Или сходил на смену, потом побежал что-то сдавать, предварительно договорившись. Ограничений уже нет.

С. БУНТМАН: То есть любой из возможных 125 вариантов у нас присутствует. С мальчишками тяжелее, когда они приходят?

М. МОРОЗОВА: Нет. Единственное, мы сразу объясняем людям, что посуду надо мыть. Если у человека с этим проблем нет, то дальше проблем не будет.

С. БУНТМАН: То есть мальчик приходит, он не сидит, как петух, глава семьи, а вокруг все скачут. Он точно так же скачет, как остальные.

М. МОРОЗОВА: У нас не посидишь.

С. БУНТМАН: Референты обижаются?

М. МОРОЗОВА: Да. Мы же люди, человеки и ничто человеческое не чуждо.

С. БУНТМАН: А на что особо обижаются? Что обиднее всего бывает?

М. МОРОЗОВА: Не знаю… «Вас много, а я одна». Но когда люди не понимают, что мы занимаемся не только просьбой конкретного человека или конкретной службы, а что существуют еще и звонки, которые невозможно «подвесить», что существуют еще и люди, которые приходят. Вот это количество дел, которое надо делать одновременно… И не исключено, что возможно, что ты что-то забываешь.

С. БУНТМАН: А как выбираешь приоритеты? Это уже не из вопроса обид. В практику переходим. Как выбирать приоритеты? Например, одновременно звонит слушатель, звонит фирма «Мыльно-пильная фабрика», которая хочет связаться со службой информации, скажем так. В это время звонит кто-нибудь…

М. МОРОЗОВА: …из студии сигнал.

С. БУНТМАН: У нас из студии сигнал… он только мне микроволновку напоминает? Когда что-то поджарилось – блям-блям-блям.

М. МОРОЗОВА: На что-то другое похоже, не могу сказать, но это не микроволновка.

С. БУНТМАН: Ну, хорошо. Ну вот звонит эта «не микроволновка», звонит кто-то из начальства и говорит, что нужны дела на сегодня или тут же свяжись с кем-то еще, звонят продюсеры, что надо встретить гостя или еще что-нибудь. Как вы выбираете приоритеты?

М. МОРОЗОВА: Это Вы какой-то Апокалипсис сконструировали.

С. БУНТМАН: Нормальный Апокалипсис.

М. МОРОЗОВА: Обычно – приоритет эфира. Это важнее всего. То есть звонок из студии – сразу бежим в студию. А потом… Конечно, бывает, что утром один человек и вдруг это все случается. Но это редко случается. Я даже не могу сказать, как можно было бы все это разрулить. Как правило, нас двое минимум, бывает трое. И нас хватает и на телефоны, и побежать. А так… Скорее всего, сначала – эфир, потом начальство, потом людям в трубке можно сказать: «Подождите, пожалуйста» и потом продолжить с этими людьми. И гости, конечно. Гости – это проблема, если один человек. Тогда продюсеры сидят у нас в редакции.

С. БУНТМАН: Это хорошо, когда продюсеры сидят.

М. МОРОЗОВА: Утром такое бывает. Хотя, по идее, могли бы и за гостем спуститься. Оставить нам трубку свою и просто пойти за гостем. Но они предпочитают другой вариант. А мы и не спорить. Что спорить! «Шашечки или ехать?» Надо ехать. Чем быстрее дело будет сделано – тем лучше.

С. БУНТМАН: Лучше гостя привезти на лифте, чем долго спорить о том, кто за ним по номенклатуре должен был пойти и встретить. +7-985-970-45-45. «Бывает такое, что на вас кричит руководство?» – спрашивает Егорка.

М. МОРОЗОВА: Бывает. Я же сказала про ремень.

С. БУНТМАН: Так… Нет, Марию станцевать я не буду просить здесь. «Такое ощущение, что я нахожусь в кабинете нашего начальника ОК. Тот же голос, тот же тон. Как все компании похожи», – говорит Егорка. Кто из нас с Машей начальник вашего, Егорка, отдела кадров?

М. МОРОЗОВА: И где наши зарплаты вашего начальника отдела кадров?

С. БУНТМАН: «Из 9 выигранных мною за три года призов доставлено только 6», – Роман из Перми. Отдельная, великая, нескончаемая история.

М. МОРОЗОВА: Эпопея.

С. БУНТМАН: Бесконечная история.

М. МОРОЗОВА: Иногородние призы.

С. БУНТМАН: Что там происходит? Мы вам даем все рекламации. Вот как это происходит?

М. МОРОЗОВА: Человек выигрывает приз. Первый звонок всегда после выигрыша от референта. Мы дозваниваемся, узнаем адрес, записываем все, вкладываем бумажку в приз или приклеиваем к призу и переносим на стол людей, которые занимаются отправкой. Это тоже часть референтской службы, но это отдельные люди, которые в референтские смены не выходят, они занимаются исключительно призами. Они приходят, там тоже есть какое-то разделение. Упаковкой занимается Катя, а Стас занимается вопросами отправки и рекламации. Он звонит вам, наверняка, он вам звонил. Потом, конечно, бывает, что они могут сразу, в этот же день, собрал и унес, но это бывает редко, потому что почта не работает с нами как с юридическим лицом. Они работают с нами как с лицом физическим. Это исключительно личные договоренности Стаса и Кати о том, что у нас будут принимать большое количество призов. Алексей Алексеевич Венедиктов на самом деле. Как правило, каждый день они относят на почту по пакету призов. И еще раз в месяц отвозят туда машиной 20 пакетов. Большие пакеты, набитые дисками и книгами. Бывают во время праздников задержки. Бывает, что кто-то болеет, бывает, что отпуск на почте у дамы, с которой договоренность. Всякое бывает. Опять же бывает, что мы не дозваниваемся. Телефон выключен, телефон недоступен.

С. БУНТМАН: Слушателя?

М. МОРОЗОВА: Да. Призеров. Мы набираем после эфира. Нам дали список, наш рабочий лист. Выключен, недоступен – не обслуживается. Звоним, звоним, звоним, потом так же, с описанием причины, передаем это Стасу и Кате. Периодически они прозванивают этот номер. Дозвонились – хорошо, не дозвонились – так это все и лежит. Но потом начинаются рекламации. «Я выиграл приз, а мне не позвонили». Но дорогие мои! Мы звоним после эфира сразу же, максимум в течение часа.

С. БУНТМАН: Если вы выиграли, то пожалуйста, не убегайте сразу.

М. МОРОЗОВА: Не выключайте телефон, будьте в зоне действия вашего оператора связи, чтобы мы могли до вас дозвониться. Помните свой индекс. Это важно.

С. БУНТМАН: Или запишите где-нибудь на бумажке, если вы хотите выигрывать.

М. МОРОЗОВА: И получать. Выиграть – выиграете. А если хотите получать, желательно как можно более полную информацию нам дать. И ответить по телефону. Призы все отправляются. Рано, поздно… Ничего такого, что бы у нас тут оставалось, если есть адрес.

С. БУНТМАН: Или бы мы решили какой-нибудь приз не отправлять. Не может быть такого. Роман, Вы понимаете, после этих эпопей, о которых Маша рассказывала, вступает еще работа почты здесь, работа почты линии, работа почты у вас.

М. МОРОЗОВА: Почта дает контрольный срок 2 месяца, независимо от того, отправляем ли мы по Москве и области или на Камчатку. Если в течение 2-х месяцев, не надо считать сразу с даты выигрыша, не пришло, тогда присылайте рекламацию. И вам отзвонят Стас или Катя, в основном Стас. Договорится о замене приза, выяснит на почте, что там случилось с призом, либо просто договоритесь о замене приза и отправит вам другую книгу, или другой диск, или что-то, что вы выберете на замену. Никто тут их не зачитывает, а то и такое было… «У меня такое чувство, что доходят мне только те призы, которые вы мне посылаете» или «Я получил книгу, вы ее явно читали».

С. БУНТМАН: Ее не читали. Она была в пути, эта книжка.

М. МОРОЗОВА: Может быть, ее читали. Там, в пути.

С. БУНТМАН: Так что, друзья мои, там много всего происходит. Но я должен сказать одну вещь. Никому из нас: ни референтам, ни ведущим, ни организаторам процесса – не приходило в голову отказаться от рассылки призов. Я когда вижу, как ребята работают и готовят эти призы, это ужасно тяжелая работа, которую мы делаем только потому, что вам хотим отправить призы. Только потому! Вы понимаете в чем дело? Когда мы их разыгрываем, мы хотим вам, в ваши города, отправить призы. И это хотят ребята, которые этим занимаются. И никогда в жизни не приходила в голову идея от этого отказаться. Так что… Бывают некоторые вещи…

М. МОРОЗОВА: Звоните, пишите, не стесняйтесь!

С. БУНТМАН: Смотри… Из Твери пишут: «Я в общем-то немного образованный. Тверская Медакадемия. Считаюсь неплохим бариста, барменом, обладаю навыком хостеса. Возьмите на работу в вашу службу на «Эхо». Хочется в ваш коллектив. Вы молодцы. Спасибо», – не вполне молодой Эрик, 34 года.

М. МОРОЗОВА: Замечательно! Какие навыки! Особенно бариста…

С. БУНТМАН: Если вы посылаете из Интернета, посылайте покороче, потому что обрывки из недописанного тяжело всегда читать. «Голос у Вас целеустремленный», – Александр из Чапаевска. Конечно, целеустремленный. Я всегда когда звоню и подходит Маша, у меня сразу, если я звоню утром, то я тут же просыпаюсь. На самом деле то, что вы ощущаете себя, как вывеску «Эха Москвы»?

М. МОРОЗОВА: О да! У нас в одной должностной инструкции первым пунктом записано «Референт – это живая вывеска радиостанции». Не знаю… Честно говоря, нет. Потому что есть эфир, эфирные сотрудники. Есть руководство, которое иногда на последнем значке у нас. А.А. Венедиктов – он лицо радиостанции. А мы…

С. БУНТМАН: А вы тоже! Все, кто куда-нибудь вообще выходят – все лицо! Но первый звонок.

М. МОРОЗОВА: А мы не выходим, к нам приходят.

С. БУНТМАН: Нет, на кого выходят. Или кто выходит в эфир, или на кого выходят, кому звонят – это все равно лицо и это очень важно. Ты знаешь, с некоторыми волнами референтов бывало, я всегда внутренне моделировал ощущения слушателей. Вот когда звонишь по телефону. Как тебе отвечают «Эхо Москвы», Маша, Наташа, Юля, Юра и т. д., когда отвечают, я как-то моделировал, как себя ощущает слушатель. Когда я звоню, как мне отвечают, еще не слыша. Для меня это было очень важно. И у меня иногда какие-то старые волны… Сейчас не стало вообще. Раньше у меня портилось настроение. Я понимал, что я сейчас буду полчаса объяснять что-нибудь, я буду будить человека.

М. МОРОЗОВА: Вы позвонили на галеры.

С. БУНТМАН: Ну да. Этот ужас!

М. МОРОЗОВА: Может быть, Вы положите трубку?

С. БУНТМАН: Да. Вы позвонили на галеры или в школу гладиаторов между тренировками.

М. МОРОЗОВА: Да нет, там, наверное, пободрее.

С. БУНТМАН: Да нет, там они полумертвые, как сейчас помню. Еще что-нибудь… Не понял… А! «У меня 67 процентов…» – Джеси Дентон вычислил. Сколько у него шансов получить приз толстовку. Он из Петербурга. После того, как ты описала работу с почтой.

М. МОРОЗОВА: А что такое? Индекс, что ли, не сказал?

С. БУНТМАН: Я не знаю. «Мне 33. Мне к вам уже поздно?» – Наталья спрашивает.

М. МОРОЗОВА: Я думаю, поздновато. Я не знаю… Если человек работал где-то раньше, условно говоря, на побегушках и мыл посуду… Я не знаю, как в 33… Приходит человек, девочки, которым по 20 лет, учат, рассказывают, а еще посуду надо мыть. Не знаю. Честно говоря, мне кажется, что тяжеловато.

С. БУНТМАН: Ты сама говорила, что ты предпочла бы кого-нибудь, кто уже закончил учиться.

М. МОРОЗОВА: Да.

С. БУНТМАН: Но все-таки смотрите, рассчитывайте свои силы в работе. Дело не в том, что… Мне, например, все равно, толковый референт – это самое лучшее, что есть на свете. И здесь не от возраста зависит.

М. МОРОЗОВА: Но начинать у нас в таком возрасте тяжеловато. У нас же по функциям, что я перечислила, это же формально так. А по существу у нас какая-то военная игра в условиях, приближенных к боевым. Как штаб. Причем не генштаб в тылу, а ставка командующего на передовой.

С. БУНТМАН: Ну да. При этом один с рулоном телефонного провода тянет связь, другой бежит с котелком, третий передает донесение.

М. МОРОЗОВА: Это же не стандартный офис у нас.

С. БУНТМАН: Чинно у нас не ходят. Вот чинно не ходят.

М. МОРОЗОВА: Бывают спокойные дни. Я тоже авральных работ не люблю. Я не буревестник. «Пусть сильнее грянет буря». Я рутину люблю. Чтобы делать, делать, делать, делать работу. Сделал – и хорошо!

С. БУНТМАН: «Моя компания, – Слава говорит, – вынуждена доставлять всю почту России. Плачем и продолжаем отправлять». Ну а что делать? Почта России клянется, что будет работать все лучше и лучше. Но другой почты у нас нет. Или с курьером в город, или со скоростной.

М. МОРОЗОВА: Бывали случаи, когда мы разыгрывали у нас по телефону телевизоры. Помните?

С. БУНТМАН: Да! Когда серьезные призы такие, мощные были!

М. МОРОЗОВА: Приезжает человек из Челябинска в Москву за своим телевизором. Приходилось. Мы зачастую тратили денег, наша станция, наша компания, потратила денег на отправку больше, чем стоят эти призы. Но дело чести.

С. БУНТМАН: Надо доставить.

М. МОРОЗОВА: Ограничений не было. Выиграл человек из Челябинска – отправили.

С. БУНТМАН: Борис пишет: «Призы могут пропадать, как все другие посылки». Бывает и так.

М. МОРОЗОВА: Да мы-то это понимаем!

С. БУНТМАН: Мы об этом не рассуждаем.

М. МОРОЗОВА: Но если приз пропал, мы не виним во всем почту и не говорим, что с почты спрашивайте. Мы заменяем приз.

С. БУНТМАН: Джеси Дентон пишет: «Ладно! Буду ждать. Раз уж вы до меня с первого раза дозвонились. Сколько до Питера бандероль идет?» По-разному.

М. МОРОЗОВА: Почта – это контрольный срок 2 месяца.

С. БУНТМАН: Да. По-разному идет. Иногда из Москвы в Москву идет столько…

М. МОРОЗОВА: Как мы замечательно получаем поздравления массово. Особенно после январских праздников.

С. БУНТМАН: Джеси Дентон совет дает слушателям: «Самое главное – не спускайтесь в метро сразу после выигрыша приза, чтобы до вас дозвонились». Вот! Не спускайтесь в подвалы. Дальше… «Летом получил книгу, плюс календарик «Эха Москвы». Спасибо». Понимаете, календари сложно в другие города. Пока он дойдет, год начнется уже и продолжится.

М. МОРОЗОВА: И закончиться даже может.

С. БУНТМАН: Ребята! Обращаюсь я к слушателям. Я ваши конкретные рекламации потом распечатаю.

М. МОРОЗОВА: Но только я после полуночи вам сегодня не перезвоню. Завтра позвоним.

С. БУНТМАН: Маша вам сегодня звонить не будет.

М. МОРОЗОВА: Хотя после полуночи – это технически уже будет завтра. Но мы вам позвоним завтра утром.

С. БУНТМАН: Да. «А звонок после «Аргентума» бывал в 2 часа ночи», – Роман из Перми. Ладно. Персонально, кто кричит, кто не кричит, тоже отвечать не буду. «А за границу вы призы посылаете?» – спрашивает Кира.

М. МОРОЗОВА: Да. Почтой России посылаем. Бывали случаи.

С. БУНТМАН: Ух ты, сколько вопросов! «Спасибо Маше за ее очень важную работу. Так держать!» – Олег из Воскресенска.

М. МОРОЗОВА: Пожалуйста, Олег. На здоровье.

С. БУНТМАН: Саша из Санкт-Петербурга: «А я ничего не выиграл. Но очень хочется книжку Нестерова «Юкка». Где купить в Питере?» Это вы у меня спрашиваете или у Маши? Мы с ней сидим в студии на Новом Арбате. Если бы в Москве, мы бы Вам сказали, пальцем показали за окно на Дом книги. Там, наверное. А что мы можем сказать про Питер? «А посудомоечная машина у вас есть?» – спрашивают.

М. МОРОЗОВА: Нет. Ставить некуда и кормить нечем. Мы по старинке.

С. БУНТМАН: Руками. С водой и с мылом.

М. МОРОЗОВА: С водой и с «Фейри». Ой, реклама!

С. БУНТМАН: Да! У нас же выключили горячую воду сейчас. Всегда начинается с нашего здания, все эпопеи.

М. МОРОЗОВА: Сначала на Кутузовском проспекте, а потом и до нас дошло.

С. БУНТМАН: «А что, на «Эхе» не принято мыть посуду за собой? Почему вы моете чужие чашки?» – спрашивает Митек, который готов возглавить профсоюзную организацию референтов.

М. МОРОЗОВА: Ох… Какой вопрос! Как Вам сказать… Вот когда я сюда пришла, посуду за собой никто не мыл. Задача референта была и сейчас есть – иметь чистую посуду, чтобы можно было ею воспользоваться, когда попросят чай и кофе руководство или гости. Соответственно тут вопрос – «шашечки или ехать». Либо ты будешь ходить по комнатам и нудеть: «Почему вы не моете за собой посуду? Почему? Почему? Почему? Вам тут прислуги нет! Господа в Париже!» Либо ты соберешь посуду и помоешь. И у тебя будет чистая посуда, чтобы, когда она понадобится, она бы у тебя была.

С. БУНТМАН: Я знаю людей, которые проникаются чувством долга.

М. МОРОЗОВА: Кто знает, как мокра вода, как страшен холод лютый!

С. БУНТМАН: Да! «Можно ли звонить на референтский номер, – пишет Диана, – с целью поделиться новостью? Или только смс?» Например, можно ли референтам сказать?

М. МОРОЗОВА: Можно и нужно! Конечно! Мы в таких случаях всегда говорим службе информации, что звонит человек и сообщает, что что-то случилось. Человека берет выпускающий редактор или переключают на монтажку, инфореферент, человека записывают, и это выходит в эфир.

С. БУНТМАН: Вы знаете, проверяют. Диана, это иногда бывает даже эффективнее, чем в эфир. Потому, что мы не всегда сразу из эфира можем сразу. Мы передадим тем же референтам или в службу информации. Мы не можем выбежать отсюда и сразу сказать, что вы нас о чем-то предупреждаете с помощью смс.

М. МОРОЗОВА: Распечатываете сразу, как правило. Пока с вами свяжутся.

С. БУНТМАН: Нам говорят, что где-то там сообщили или что-то случилось, я вижу дым где-то у нас. Мы сразу звоним туда, или тому человеку, или туда, где это происходит. Смотрим.

М. МОРОЗОВА: Как правило, если нам сообщают, что видят дым где-то – это значит, что по агентствам это прошло. А вот если видят открытый огонь напротив, то это другое дело.

С. БУНТМАН: Конечно. Да. «Мне 21, но я не из Москвы. К вам можно?» – Максим из Казани.

М. МОРОЗОВА: А мы из Казани вещаем? Может там…

С. БУНТМАН: Нет, почему?

М. МОРОЗОВА: А жить где?

С. БУНТМАН: Вот если у вас есть, где жить, например. Если вы решаете работать у нас, может быть, вам окажется трудно или у вас что-то не получится, или разонравится, если вы решаетесь на это…

М. МОРОЗОВА: Общежития в «Эхо Москвы» нет.

С. БУНТМАН: И служебных квартир, подъемных и т. д. Если вы решаетесь, у вас есть, где жить, то никаких противопоказаний нет. Абсолютно нет. У нас есть и журналисты, и корреспонденты, и референты были из других городов.

М. МОРОЗОВА: Да. Из Тулы.

С. БУНТМАН: «Какой срок давности для рекламаций? Года 2,5 назад выиграл соломенную шляпку, но так и не получил», – Дмитрий из Ижевска.

М. МОРОЗОВА: Честно говоря, я не помню, чтобы у нас была соломенная шляпка. Наверняка шляпку отправили как раз 2,5 года назад.

С. БУНТМАН: Где она, бедняга?

М. МОРОЗОВА: Пишите, чем мы можем заменить? Книжка, диски… Обращайтесь.

С. БУНТМАН: Шляпку хочется.

М. МОРОЗОВА: А шляпки нет.

С. БУНТМАН: Или дождемся шляпки, когда будет шляпка.

М. МОРОЗОВА: Они бывают от Центрального агентства путешествий. Сейчас разыграли, а люди не идут за своими шляпками. Они стоят в больших пакетах. Вот не придет кто-нибудь два месяца, отправим Дмитрию в Ижевск.

С. БУНТМАН: Говорят: «Используйте ю-пи-эс, три дня, игру в штатах», – Митек, руководитель вашего профсоюза. «Ваш референт гораздо адекватнее некоторых эфирных», – Ян говорит. Конечно! Знаете, как не бывает поколений, так же и ни в какой работе не бывает разделения по способностям, талантам, трудолюбию между службами. У нас одна служба трудолюбивая, а другая нет. Так не бывает никогда! Это как со странами, то же самое.

М. МОРОЗОВА: И потом, эфирный сотрудник, журналист – это творчество, это творческий человек!

С. БУНТМАН: У него всякое случается. Референт не имеет право на то, на что мы имеем право. «Христос в 33 свою секту организовал, – пишет Леля, – которая до сих пор существует, а вы говорите, что поздно». Вообще-то он с 12 лет начал проповедовать, если мне не изменяет память. С 12 лет. В 33 уже все…

М. МОРОЗОВА: А до этого вкалывал у папы в мастерской.

С. БУНТМАН: Да. У приемного папы, скажем так. Саратов. Почта России… Почта России…

М. МОРОЗОВА: Как людей почта задела!

С. БУНТМАН: Естественно!

М. МОРОЗОВА: Понимаете, наболело! Не только у нас проблемы!

С. БУНТМАН: Но все надеются на Козьмина, что он организует Почту России.

М. МОРОЗОВА: Мы тоже надеемся. Козьмин – наш добрый друг. Может, по блату нам организует.

С. БУНТМАН: Нам не надо по блату. Надо, чтобы во всей стране почта работала. В разных странах существует термин с возвратом почты. Когда быстро пишут ответ, бывает, и возврат почты. Практически в тот же день, на другой конец страны, бывают и такие места.

М. МОРОЗОВА: Кстати, у нас и возвраты бывают. Вот так люди и не получают свои призы, все приходит обратно.

С. БУНТМАН: Это Борис Житков такой…

М. МОРОЗОВА: Нет, не выбыл. Если бы выбыл. Просто не приходят на почту за призом. Им извещение одно, потом вторичное, как это обычно у них бывает.

С. БУНТМАН: Так что ответственней, товарищи, относитесь. «Какое у Маши образование?» – спрашивает Наташа.

М. МОРОЗОВА: Средняя школа.

С. БУНТМАН: Общеобразовательная?

М. МОРОЗОВА: Да. Лесная, как говорили в детстве. Обычная школа.

С. БУНТМАН: Обычная, нормальная школа. «Если человек из США…» Понятно…

М. МОРОЗОВА: Хочет работать у нас человек из США?

С. БУНТМАН: Нет! Приз получить хочет. «Какие технические достижения используются в работе?»

М. МОРОЗОВА: Компьютеры, процессоры, принтеры, даже шредер у нас есть.

С. БУНТМАН: Что это?

М. МОРОЗОВА: Уничтожитель бумаги.

С. БУНТМАН: А! Да, да, да! Есть такая страшная машина.

М. МОРОЗОВА: Один, правда, уже сломался.

С. БУНТМАН: А чем вы его сломали?

М. МОРОЗОВА: Не знаю даже, чем сломали.

С. БУНТМАН: Нераскрепленными скрепками?

М. МОРОЗОВА: Как в «Крахе инженера Гарина»: «Сломался или сломан?» Сам сломался.

С. БУНТМАН: Не пробовали туда какие-нибудь доски для разрезания?

М. МОРОЗОВА: Нет.

С. БУНТМАН: «Референтам всем почем. Всем спасибо и зачет», – Александр из Чапаевска. «Купите одноразовые чашки», – тот же Митек.

М. МОРОЗОВА: Пластмассовые?

С. БУНТМАН: Нет.

М. МОРОЗОВА: А как вы себе это представляете?

С. БУНТМАН: Правда, у нас шайтан-машина появилась. А она вам облегчила работу? Которая кофе, какао, молоко выдает. Автомат облегчил?

М. МОРОЗОВА: Возможно. Но не намного.

С. БУНТМАН: «А я люблю мыть посуду», – Сергей из Тюмени.

М. МОРОЗОВА: Я тоже люблю мыть посуду.

С. БУНТМАН: Приезжайте!

М. МОРОЗОВА: Только не в мою смену, потому что я сама посуду помою.

С. БУНТМАН: «По поводу Новостей. Звонила Людмила Васильевна. И ей кто-то нагрубил».

М. МОРОЗОВА: Случается. Плохо. Всякое бывает. Отрицать не буду.

С. БУНТМАН: Виновные будут наказаны?

М. МОРОЗОВА: Расстреливаем их в туалете. У нас кафель там, с него смывать кровь удобно.

С. БУНТМАН: В другом. В нашем я не видел никогда.

М. МОРОЗОВА: Крови? Конечно! Потому, что мы все смыли.

С. БУНТМАН: Так… Так… Так… «А я пыталась устроиться на саратовское «Эхо» звукорежиссером. Мне сказали, что я дезорганизатор», – Диана.

М. МОРОЗОВА: Интересно, как они это поняли?

С. БУНТМАН: Не знаю.

М. МОРОЗОВА: В результате работы в испытательный срок или просто посмотрели на человека: «Ооооо! Да Вы, матушка, дезорганизатор! Ступайте-ка Вы отсюда!»

С. БУНТМАН: Саша из Петербурга… Ребята! Призы, все рекламации мы ваши распечатаем. Сегодня не позвоним, но завтра все это посмотрим, как и всегда. «Мария! – спрашивает Юрий…

М. МОРОЗОВА: Пугающее начало.

С. БУНТМАН: Там пугающее продолжение! «Мария! Можно ли Вас увести с «Эха»?» Покажите мне того человека, который способен увести Машу с «Эха»! Я все себе могу представить. Знаешь, как В.И. Чапаев: «Все могу представить, а эту ситуацию не могу». Есть какая-нибудь ситуация, которая может увести тебя с «Эха»? Кроме зеленых человечков, рассекреченных ныне в США.

М. МОРОЗОВА: В Британии.

С. БУНТМАН: Да, да, в Британии. Сегодня я смотрел. А почему я сказал США, потому что Лари Кинг вел по CNN интервью с этими ребятами.

М. МОРОЗОВА: С человечками?

С. БУНТМАН: Почти. Они очень похожи были, это бывшие полковники. Так вот, кроме зеленых человечков, что-нибудь может тебя увести с «Эха»?

М. МОРОЗОВА: Премьер-министр Путин, Владимир Владимирович. Возможно. Если он за мной придет и скажет: «Маша!..»

С. БУНТМАН: «…будете референтом у меня в Правительстве?»

М. МОРОЗОВА: «Вы мне нужны!»

С. БУНТМАН: И ты будешь референтом в Правительстве??? И там интересней, чем на «Эхе»???

М. МОРОЗОВА: Я не знаю. Посмотрим.

С. БУНТМАН: А! Тебе хочется этого – вызова? Но не ниже премьер-министра Путина. Понятно. Хорошо.

М. МОРОЗОВА: Меня выгонят, как дезорганизатора.

С. БУНТМАН: Да нет. Ты, наоборот, организатор.

М. МОРОЗОВА: Организатор наоборот – это дезорганизатор.

С. БУНТМАН: «Хороша Маша, хорошо, что наша». Правильно совершенно. «Вкусный ли у вас кофе?» – Саня из Ростова-на-Дону думает зайти и попробовать нашего кофе. Разный!

М. МОРОЗОВА: Разный кофе. Растворимый.

С. БУНТМАН: Растворимый. Причем и для начальства и для не начальства. А нерастворимый, который совсем не растворяется – это в шайтан-машине у нас.

М. МОРОЗОВА: Это уже вопрос вкуса, кому что нравится.

С. БУНТМАН: Мы здесь, честно говоря, не роскошествуем.

М. МОРОЗОВА: Однажды к нам пришел один гость, посмотрел вокруг, на программу «Город», по-моему, приходил. И, выходя из гостевой, сказал Главному редактору: «Ремонт бы у себя сделал. Трущобы».

С. БУНТМАН: Трущобы? А нам нравится!

М. МОРОЗОВА: Да мы работаем тут!

С. БУНТМАН: И мы делаем ремонт, и работаем, и ничего у нас не трущобы! У нас достаточно все рационально.

М. МОРОЗОВА: Это главное. Главное – рационализм.

С. БУНТМАН: Главное – рационально. Если вы надумаете, например, работать с референтами, заходите на «Эхо». Интересно, а изменился состав тех, кто поступает в референты? Или то же, только разные поколения?

М. МОРОЗОВА: Изменился. Мне кажется, что стало у нас больше «золотой молодежи». Это я так называю.

С. БУНТМАН: Это ты называешь или брюзжишь уже?

М. МОРОЗОВА: Да. По-стариковски так. «Мажоры! Пришли! Мы такими не были».

С. БУНТМАН: Ну, мажоры мажорами, а дело делают!

М. МОРОЗОВА: Да. Я стараюсь за этим следить.

С. БУНТМАН: Ну, конечно.

М. МОРОЗОВА: Чтобы делали у меня!

С. БУНТМАН: Правильно! «Почему в эфире, – спрашивает Ирина, – вы озвучиваете сообщение одних и тех же людей – Диана, Митек. Складывается впечатление, что аудитория «Эха» очень маленькая». Нет, Ирина. Не маленькая.

М. МОРОЗОВА: Все на усмотрение ведущего.

С. БУНТМАН: Я читаю то, что мне интересно. Все на свете я не читаю. Читал бы все на свете, я думаю, что осеннее увядание ушей всей нашей многотысячной аудитории проходило бы постоянно. Так… «Что-то Маша Вас, Сергей, слегка подавила, а?» – Кэмел из Москвы. Дорогой Кэмел…

М. МОРОЗОВА: Ух!

С. БУНТМАН: …нет, я очень внимательно слушаю Машу, как всегда. И по телефону, и здесь. Потому, что Маша чрезвычайно толковая. И референтская служба, хотя у нас бывает масса претензий…

М. МОРОЗОВА: Да и у меня бывают претензии, и к себе бывают.

С. БУНТМАН: Но на самом деле, это одна из самых важных, это без хребта ничего не будет, мне кажется. Вообще не будет ничего! Даже служба информации может рухнуть, если не будет референтов редакции. «Сколько раз в день Вы кушаете?» – спрашивает Илья.

М. МОРОЗОВА: Один.

С. БУНТМАН: Да. У нас нет официального обеденного перерыва.

М. МОРОЗОВА: Да. Я дома ем, завтракаю. Главная еда.

С. БУНТМАН: Так что, если вы хотите рациональной жизни с элементами цыганского табора, то добро пожаловать к нам.

М. МОРОЗОВА: Но мы не кочующий табор, оседлый.

С. БУНТМАН: Стационарный цыганский табор. Без кочевания и ресторана. Нравится такое дело?

М. МОРОЗОВА: Нравится! И полувоенная организация.

С. БУНТМАН: Да. Военизированная цыганская народная армия. Вот так вот! Вот, примерно мы с Машей за это время охарактеризовали все. Маша Морозова – главный референт у нас. Ты хочешь стать Генеральным референтом «Эха Москвы»?

М. МОРОЗОВА: Нет. А у нас нет такой должности.

С. БУНТМАН: Пока. Хорошо. А если будет – станешь. Это я сказал!

М. МОРОЗОВА: И если захочу – стану.

С. БУНТМАН: Маша Морозова в программе «Сотрудники». Мы с вами прощаемся. Помаши всем ручкой, Маша. Вот, помахала Маша ручкой. А Машу вы слушаете постоянно, когда она на смене, по телефону.

Алексей Нарышкин

«Большинство моих коллег – «Человеки» с большой буквы»

Сразу скажу, что «Эхо» – то место, где приятно проводить время и куда приятно возвращаться после выходного или отпуска. Честно. Конечно, ранние подъемы на утренние смены звукорежиссера, корреспондента и особенно на «развороты» – та еще «радость». Зато когда появляешься в редакции, становится легче. И бодрее. Без кофе, разумеется, не обходится.

«Эхо» – это любовь и дружба. Работая первый год, был в полной уверенности, что в этой «большой семье», как бы банально это ни звучало, все дружат. Наивный очень. Не все в этом коллективе, как выяснилось, идеально и гладко. Но сейчас могу признаться: большинство моих коллег – «Человеки» с большой буквы. Отзывчивые, добрые, веселые, остроумные (в нашем цехе одна из важнейших характеристик). И, само собой, профессиональные.

В моей трудовой книжке (давно ее, кстати, не видел) упоминается только «Эхо Москвы». Даже неофициальных заработков до этого вроде не было. Первая работа, как первая любовь – помнишь потом всю жизнь. А еще «Эхо» – это болезнь. Вирус. Вряд ли смертельный, но заразный. Как лечится, не знаю.

Антон Орехъ

Я знаю, что мы делали прошлых 25 лет

Первый раз я совершенно отчетливо осознал, что работаю тут вообще-то уже довольно давно, когда у нас на «Эхе» появилась одна чудесная студентка. Помимо чудесности была у нее одна важная для меня особенность, про которую я узнал абсолютно случайно. Она родилась 10 апреля 1992 года. И тогда я сказал ей: «Голуба моя, в тот день, когда ты родилась, я первый раз вышел в эфир на нашей радиостанции».

И вот она родилась, росла, ходила, наверное, в садик и совершенно точно ходила в школу, в студентки подалась, выучила два иностранных языка (а я до сих пор только по-русски, и то со словарем) – а я, стало быть, все на «Эхе» и на «Эхе». И при этом никак не могу назвать себя ветераном, потому что навскидку перечислю десятка полтора товарищей и подруг, которые пришли в редакцию еще раньше.

Что мы тут делаем все? Так долго и упорно! За те полтора десятка «дедов» ответить не возьмусь, а за себя попробую.

Ну, во-первых, на радио работать очень легко. Это вам не телек. На телеке масса всяких геморроев, сложной техники, свет, грим, пятьсот согласований с дюжиной начальников. Там пока до эфира допустят – годы пройдут.

Да и в газете с журналом тоже хуже, чем на радио. Потому что в газете и журнале какой-никакой, а текст требуется. А на радио – что? Пришел, сел в прямой эфир – и безо всякого текста говоришь, что в голову придет. К тому же тебя не видно! Ты можешь появиться небритым. Можешь ходить в одном свитере две недели. Можешь быть в принципе некрасив – но от тебя, кроме голоса, ничего не требуется. Даже после того, как к нам подключили – дай бог ему здоровья – «Сетевизор». Все равно: «Сетевизор» – это замочная скважина и видно в нем как в обычной замочной скважине.

Поэтому работать на радио мне понравилось сразу, а потом как-то уже привык. «Часть корабля – часть команды», врос в палубу и в борт. Теперь, чтобы уйти отсюда, нужны какие-то очень веские аргументы. И как ни крути, лучшие годы жизни – здесь. Можно сказать, что «лучшее, конечно, впереди», но какие же они еще, годы с 19 до 43, если не лучшие?

Нет, минусы тут тоже имеются. Обогатиться сказочно на «Эхе» трудно. Говоря откровенно, вообще невозможно тут никак обогатиться. Знали бы вы, с какой горькой ухмылкой слушаем мы проклятия наших благодарных слушателей, которые кричат, что мы разваливаем Россию на деньги Госдепа. Господи! Где эти деньги уже? Когда, наконец, дойдут до нас?! Что же мы все разваливаем и разваливаем, как дураки, забесплатно?

К тому же, скажу я вам по секрету, наш предводитель – редкой души человек. Лучшая похвала от Алексеича – это когда он спокойно пройдет мимо тебя и скажет: «Привет». Но не дай бог налажаешь! Каска и бронежилет, а заодно беруши в такие моменты – твои основные гаджеты. Правда, если бы он убивал нас всякий раз, когда грозился это сделать, в эфире уже давно была бы тишина, а коридорах на Арбате – пустыня. Так что пережди атаку – и отправляйся исправляться, шанс тебе дадут.

Вот вы можете спросить меня: а действительно ли у вас там прямо-таки образовался Уникальный Журналистский Коллектив? Правда ли, что вы все – как одна семья?

Про семью отвечу – нет. Семья у человека все-таки должна быть дома, а не на работе. Хотя некоторые на работе бывают чаще, чем с семьей, а коллег видят больше, чем родственников.

А вот коллектив действительно очень славный. Насколько он уникален – судить не берусь, поскольку по вышеизложенным причинам иных коллективов в моей биографии и не было. Но что народ на «Эхе» всякий раз подбирается из поколения в поколение хороший и дружный – это правда. В коллективе, конечно, бывает всякое, но откровенных мерзавцев, подлецов, карьеристов и тому подобных отрицательных персонажей я так навскидку и не припомню. Бывали, наверное, и такие, но в памяти не отложились. Потому как надолго и не задерживались.

Что будет с нами в будущем? Отметим ли мы, допустим, 50-летие? Загадывать глупо. Но чую я, что главный выбор в своей жизни я уже сделал. Хотя бы чисто математически. 23 года из 25 «эховских» – я здесь. Чтобы перекрыть этот показатель на другой работе, надо или прожить очень долго, или убегать отсюда поскорее. Прожить подольше – не откажусь. А убегать пока как-то не хочется. Где еще найдешь такую легкую и приятную работу, сами посудите.

Карина Орлова

Венедиктовская девочка

Венедиктовская девочка. Партизан, засланный Венедиктовым на «Дождь», чтобы развалить канал. Дочь высокопоставленного кремлевского чиновника. Так меня чаще всего представляют себе слушатели «Эха Москвы». Хорошо, что фигура Алексея Алексеевича настолько загадочна и популярна, что другие персонажи, типа меня, могут беззастенчиво купаться в лучах, а точнее, в тени его всеобъемлющей славы.

Про девочку, кстати, отчасти правда. Это же вот как было. Осенью 2013 года «Эхо Москвы» и «Дождь» придумали совместный проект – программу «Дилетанты». От «Эха» ведущими стали ААВ, Виталий Дымарский и Сергей Бунтман. От «Дождя», а я тогда имела отношение только к «Дождю», вести программу главред канала Михаил Зыгарь предложил мне.

На первой летучке Алексей Алексеевич пристально рассматривал меня. После предстояла неделя-две подготовки, и вот, в день первого тракта, Зыгарь, искренне недоумевая и извиняясь, сообщает мне, что от «Дождя» на должность ведущей назначается Татьяна Арно. Так решило руководство канала, не предупредив, впрочем, ААВ. Позже выяснится, что один из присутствовавших тогда на летучке сотрудников «Дождя», я бы сказала, тяжеловесов, отвечавших за креатив, наконец, нашел применение своей должности – пошел и сообщил Наталье Синдеевой, что Венедиктову я ужасно не понравилась и что надо бы замену произвести. Вообще-то это была женщина. Позднее она назовет Венедиктова прелестным стариком, будучи всего на двадцать лет его моложе (почти что Вика Цыганова, которая в свои 52 заявила, что журналист Минкин ей в отцы годится). Короче, поскольку Венедиктову я все-таки оказалась симпатична (что, впрочем, можно было и сразу заметить, стоило отвлечься от втягивания щек. Да-да, примета времени – надувая щеки, теперь принято их буквально втягивать), место ведущих было поделено между мной и Татьяной Арно. И хотя всем, кто хоть немного знает ААВ-ст, очевидно, что он не меня спасал, а в своей манере жестко отреагировал на «без него его женили», мне больше нравится версия «венедиктовской девочки».

Недолго же продержалась наша программа в эфире «Дождя». В злополучный день 21 января, годовщину снятия блокады, все пошло не так. Сначала прямой эфир перенесли почти на полтора часа из-за событий в Киеве. Меньше чем за 40 минут до программы Дымарскому сообщают, что то ли его квартиру затопили соседи, то ли он затопил квартиру соседей. Но на эфир он успевает. Придумываем вопрос для зрителей. Дымарский, кстати, был против такой жесткой формулировки, но для краткости решили оставить как есть. Что было потом, все знают. А теперь, благодаря анонимному Интернационалу[1], мы знаем даже больше. Например, какую неоценимую роль в атаке на «Дождь» сыграла Кристина Потупчик.

Тем не менее к концу 2014 года версия о том, что Венедиктов участвовал в заговоре против «Дождя», стала популярной. Атака на канал была записана в подвиги ААВ-ст.[2]. Тут я хочу процитировать самого Олега Кашина, на чьем сайте вышел материал, из его, кашинской статьи про Вику Цыганову (опять она). «Вику знают все третье десятилетие подряд, то есть если ее покажут по телевизору, то подписывать не надо – всем и так понятно, что это Вика. Но еще всем понятно, что от Вики ничего интересного ждать не приходится, аудитория еще двадцать лет назад выучила, что у Вики ничего никогда не получится, она вторичная даже по меркам российской эстрады, скучная, неинтересная, вообще никакая. Как бы звезда, но такая звезда, которая только и нужна для того, чтобы на ее фоне ярче светили те, кого народ будет любить»[3]. Так и с Кристиной. Потупчик. Все ее знают, но лавры снова достались мистической фигуре Венедиктова.

После истории с опросом «Дождя» с самой холодной головой оставалась, кажется, только Наталья Синдеева. Но из эфира телеканала «Дилетанты» все же переместились на «Эхо». И я туда же. Смешно было, как поначалу я, по телевизионной привычке, всегда торопила Бунтмана и Дымарского в студию – пойдем быстрее, 10 минут осталось. Но оказалось, что одной минуты вполне достаточно, чтобы сесть за стол и начать программу. Я нашла это очень удобным. Также удобным оказалось не накручивать на голове чудовищные локоны-свечки, не выливать на волосы полфлакона лака и не краситься как дрессировщица из цирка. Слушатели часто отмечают мою привычку поправлять волосы, некоторых это сильно раздражает. Отвечаю – это у меня такой нервный тик. Режиссеры на ТВ (как я думаю, по старой советской привычке) всегда нервничали, если моя прическа хоть как-то отличалась от гипсового слепка. Так я сама научилась постоянно нервничать и поправлять волосы раз в минуту.

Но настоящую славу на «Эхе» мне принес не мой нервный тик, а Максим Шевченко (которого спустя почти год совместных эфиров я могла бы назвать своим нервным тиком. Хотя слушатели именуют Максима Леонардовича нервным типом). Венедиктов предложил мне вести «Особое мнение». Будучи человеком беспощадным, поставил сразу же на Шевченко. И вот 3 апреля я оказалась лицом к лицу со сгустком темной энергии по имени Максим Шевченко. Впрочем, в тот первый эфир Шевченко оказался для меня черной дырой, поглотившей мой разум и волю. Через 10 минут после начала программы я была уверена, что это мое последнее «Особое мнение». Я не помню, о чем мы тогда говорили, а впоследствии никогда не переслушивала, но помню, как очень трезво оценивала себя. То есть я не то что не боялась, что это моя последняя программа, наоборот, я думала, что таких, как я, нельзя к ней даже подпускать. И еще мне было стыдно подводить Венедиктова. Будучи дважды беспощадным, после эфира ААВ сообщил мне, дружественно похлопывая по плечу, что некоторые ведущие после Шевченко рыдали. В буквальном смысле этого слова. Не могу сказать, что меня это утешило. Тем не менее в следующем эфире чары Максима Леонардовича как-то неожиданно растаяли. Он больше не казался мне демоном. А наоборот, в чем-то даже трогательным человеком (не считая, естественно, его пасквилей в отношении Киева). К тому же почти детская способность Максима Леонардовича отвертеться от любых ранее сказанных, а иногда и написанных им слов не может не умилять. Через полгода я уже скучала, если Шевченко отсутствовал по четвергам.

Периодически куски наших интервью с Шевченко расходятся по Интернету на цитаты.

«Вот видите, как вы относитесь к людям, Карина. Пойдите и изнасилуйте женщину!»[4]

«М. Шевченко: Либерал-фашисты – это не байки. Это политическая оценка. Еще раз говорю, я многократно описывал, что такое либерал-фашизм. Хотите еще раз опишу?

К. Орлова: Нет, вы же даже меня называете либерал-фашисткой.

М. Шевченко: Карина, вы не либерал-фашистка…

К. Орлова: Это хорошо или плохо?

М. Шевченко: Ну лучше, конечно, не быть либерал-фашисткой, чем ею быть».[5]

Но цитируют не только Шевченко.

«С. Шаргунов: Давайте не будем сейчас топтаться на Советском Союзе, потому что, между прочим, пятилетки, вы знаете, кроме того, что это стоило колоссальных усилий стране, но они приводили к неслыханным результатам. Достаточно вспомнить…

К. Орлова: Развал Советского Союза.

Но это, конечно же, из приятного. В то время как грязью меня тоже поливают, в большом количестве. Цензурное люблю зачитывать в эфире или в перерывах. Однажды во время рекламы приходит «У Карины прическа, как у бомжихи». Но я вообще люблю такие почти умильные гадости, беззлобные. Зачитываю вслух Шевченко, вместе, думаю, посмеемся. А Максим совершенно серьезно начинает в негодовании размахивать руками и утешать меня. Ну не прелесть?

Но вообще что касается слушателей, то поначалу из положительных отзывов я получала только редкие слова поддержки и утешения (в собственной, видимо, некомпетентности). Но эфир за эфиром симпатии перетекали на мою сторону. И рубежом, я думаю, стал эфир от 17 июля 2014 года, когда мы с Шевченко выясняли, отчего всего за два дня у него поменялось отношение к полковнику Гиркину – от полного восторга до полного же неприятия.

В общем, еще меня называют цепным псом Венедиктова – якобы он специально ставит меня на эфиры с «прокремлевскими» экспертами с тем, чтобы я их, экспертов, как можно сильнее выбешивала. Что у меня часто получается. Случился даже курьез – один главный редактор одной известной и независимой газеты отказался садиться со мной в эфир. Хотя за несколько месяцев до того звонил, чтобы лично похвалить за «Особое мнение» с членом «Яблока» Сергеем Иваненко.

Кстати, я же не только «Особое мнение» веду, но и лучшую программу на «Эхе», лучшую в смысле производственного процесса, «На двух стульях». Только представьте, раз в неделю (а на самом деле чаще, так как программа записная) я встречаюсь с послами иностранных государств в Москве – умными, тонкими, образованными, ироничными людьми, которые открывают мне мир, в буквальном смысле этого слова. Ну знали ли вы, что в Эквадоре едят морских свинок на гриле, зажаривая их прямо с хвостами и зубами? Или что посол Швейцарии так любит русские просторы, что садится за руль автомобиля и едет в российскую глубинку один? А я за это еще и зарплату получаю.

А подводя итог, могу сказать хоть и банальное, зато правдивое – на «Эхе» я нашла себя и совершенно серьезно счастлива здесь работать.

Алексей Осин

«Болельщики с высшим образованием»

Я пришел на «Эхо» почти сразу после того, как редакция переехала на Новый Арбат. Былинные рассказы с присловием «а помнишь, на Никольской» мне, увы, ни о чем не говорили, а Эхо в его нынешнем виде только начинало кристаллизоваться. Необычное время. Профессионалов было мало, а редакция становилась все больше. Новое поколение в профессии представляло из себя «болельщиков с высшим образованием». Дома мы играли в «золотые перья» и изображали из себя комментаторов. Кто бы мог подумать, что это когда-нибудь станет профессией, но так уж случилось. За меня решающее слово – тембр голоса, остальное пришлось прикладывать по мере приобретения опыта. К моменту моего появления на Новом Арбате спорт по сути присутствовал в эфире одной своей гранью – программой «Чемпион», которую вел Евгений Любимов и его друзья из газеты «Спорт-Экспресс». Каждый из них был в своем виде ходячей энциклопедией. Они объездили весь мир, побывали в местах, о которых можно было только мечтать, особенно в тогдашнее голодное и лихое время, и потому получалось весьма объемно и интересно. Через некоторое время я и сам по необходимости выступил в роли ведущего, когда Женя куда-то отлучился. Прекрасно помню животный страх перед пультом с огромным количеством рычажков и кнопочек, отвечающих за многочисленные звуконосители – бобинный магнитофон, минидискер, CD-проигрыватель. Эта серая махина гипнотизировала и лишала воли, но за спиной стояла суровая, но справедливая Наташа Селиванова – наш звукорежиссер. Она хлопала меня по рукам всякий раз, когда я, дернув какой-нибудь тумблер, пытался погубить эфир на корню. Я чувствовал себя монгольским космонавтом из анекдота, который вернулся на Землю с синими конечностями. Теперь от всего этого политехнического музея почти ничего не осталось. Компьютер и точка. Цифра победила. При этом она поглотила некоторые милые артефакты древнего радийного быта, те же бобышки, на которые наматывалась пленка. Ими было так удобно открывать пиво. На свалку истории отправились маникюрные ножнички звукорежиссеров, с помощью которых они без различия пола монтировали пленки, вырезая лишние куски и склеивая концы специальным белым скотчем. Субстанция ушла – слово осталось. Звуковые материалы у нас до сих пор называются пленками, хотя никакой продукции Шосткинского химкомбината в редакции нет и в помине. Отсутствие пленки, кстати, не мешает продолжать «вырезать» оговорки, хотя никаких хирургических действий при этом звукорежиссер не производит – всего лишь манипулирует мышкой.

«Эху» в спортивном отношении повезло с самого начала. Один из отцов-основателей – Сергей Бунтман не просто болельщик, а отъявленный фанат «Манчестер Юнайтед». На его двери значится аутентичная табличка с надписью «sir Matt Busby way» в память о легендарном боссе этого славного футбольного коллектива. В лице Сергея Александровича у нас всегда был свой агент влияния в мире большой политики, а может, и целая пятая колонна. Впрочем, и сам Алексей Алексеевич, или просто ААВ, благоволит некоторым видам, чем мы беззастенчиво пользуемся. Если темы для большого «Эха» как-то не находится, стоит заглянуть на шахматные сайты. Само название этой древней игры влияет на настроение начальства умиротворяюще. Как-то раз мы, дабы не упустить момент, когда Каспаров выиграет у Крамника или наоборот и немедленно сообщить об этом граду и миру, вывели на экран компьютера трансляцию партии, где ходы отображались в режиме реального времени. Все, что доступно моему пониманию из этой вязи символов, – это счет, который должен был появиться внизу страницы. Коллеги тоже явно игнорировали в детстве передачу «Шахматная школа» с Раднэром Муратовым – он же Василий Алибабаевич, но ААВ был куда лучшего мнения о нас. Мы получили выволочку за то, что во время рабочего дня анализируем (!!!) шахматные партии. Как там? Если конь берет на це-пять, то пешка занимает ключевое поле бэ-2, что создает давление на ферзевом фланге. Двойственное чувство, доложу я вам. С одной стороны, приятно, особенно для людей с шахматной квалификацией Остапа Бендера, с другой – несправедливо, хотя бывает ли начальство несправедливым? Риторический вопрос.

Спорт – это анклав в любой редакции. «Эхо Москвы» вряд ли является исключением. В этой особенной области человеческих интересов разговаривают на том же языке, что и в окрестностях, но перевод со спортивного на общечеловеческий тем не менее дело непростое. Дабы устранить трудности этого перевода, руководство как-то пошло на эксперимент. Ведущие новостей были брошены на ведение спортивных каналов, а спортивные обозреватели – на изготовление новостей. Некоторые из нас застряли на этом поприще, вошли во вкус и остались в комнате на другой стороне коридора, но в целом эксперимент так и остался экспериментом. Через некоторое время спортсмены продолжили тачать голы-очки-секунды, а новостники печь программы «Эхо». Сокровенными знаниями две параллельные цивилизации не слишком обогатились да и новых адептов «секта спортопоклонников» не приобрела.

Само существование спортивного острова в недрах радио, которое любят совсем за другое – компромисс. То, что кажется важным самим «спортсменам», вызывает недоумение у их коллег, спортом не интересующихся. Для многих из них, как это ни парадоксально, чем меньше спорта в спорте, тем лучше, поэтому оживление и интерес в глазах возникает при упоминании женитьб с разводами, допинга, контрактов с зарплатами и прочего «околоноля». «Спортсмены» отбиваются, коллеги настаивают. Бывают, правда, светлые моменты, когда спорт перестает быть котлетой в гамбургере между курсом доллара и погодой. Раз в два года случаются чемпионаты мира и Европы по футболу и Олимпийские игры, и тогда между службой информации и ее частью воцаряется мир. Работы, правда, становится гораздо больше, но это уже детали. В остальное время борьба продолжается.

Из-за специфики работы я, признаться, терпеть не могу лондонский «Челси». Происходит это темное как пиво Гиннесс чувство из того интереса, который возник в обществе после покупки лондонского клуба Романом Абрамовичем. Я бы осторожно назвал этот интерес лихорадочным. Те, кто воспринимал футбол по известной райкинской формуле «двадцать два бугая на полтора часа» вдруг пропитались английской премьер-лигой до невозможности. Любая покупка «Челси» за наши кровные российские фунты была поводом максимального освещения в эфире, даже если речь шла не о славном Дидье Дрогба, а каком-нибудь дублере. Через несколько лет интерес спал как паводок, но личная неприязнь к «Челси» осталась.

Примерно такой же ажиотаж вызывала и Анна Курникова, портрет которой до сих пор украшает рабочее место «спортсменов» – прижился. Из-за примы российского тенниса, полуфиналистки «Уимблдона», я пережил несколько отчаянных минут. Мнение об Ане всегда были полярным, но равнодушие было абсолютно исключено, тем более что Курникова подогревала интерес к себе всеми методами шоу-бизнеса. Когда она собралась замуж за знаменитого хоккеиста Сергея Федорова, атрибуты процесса были налицо – и становление жениха на одно колено, и преподнесение кольца с бриллиантом за большие тысячи и все, что там полагается в Голливуде. Коллега Катя Маловичко вынуждена была освещать это событие покадрово. Через несколько часов пытки она в бешенстве отправила мне на пейджер (если кто-то еще помнит это чудо техники) сообщение: «Поздравляю с бракосочетанием любимой женщины и любимого хоккеиста». Нет бы написать – «любимой спортсменки», но страдать в одиночестве ей было скучно. Я в это время мирно спал и прочитал этот текст, увы, не первым. Что случилось потом, легко догадаться.

Впрочем, лучшее, как обычно, рождается на стыке этих цивилизаций, когда спорт – это еще и человеческая история, а не просто результат. В конце концов, он и придуман для того, чтобы обычный человек со своей рутинной жизнью и рельсовыми маршрутами работа-дом-дача хоть иногда испытывал сопричастность и эмоции. Поводов для единения у нас не так много, и спортивные победы – один из них, что иногда вызывает ревность у сторонних наблюдателей, но ведь они – такие же слушатели, а на «Эхе» это наверное большинство аудитории, поэтому мне всегда было крайне лестно слышать фразу: «Я терпеть не могу спорт, но вас слушаю с интересом». До сих пор считаю это высшей похвалой.

Еженедельные программы для гурманов и постоянное информационное вещание принципиально разные вещи, и второе как раз и предстояло налаживать совместными усилиями и поисками той самой середины из драгоценного металла. Выдающиеся «эховские» персонажи делали эту задачу выполнимой. Во-первых, у нас был Антон Орехъ, который еще на доисторической Никольской делал программы о спорте вместе с Сашей Ивановым. Орехъ прославился своим особым методом записи Спорт-курьера. Он приходил в студию шаркающей кавалерийской походкой а-ля Понтий Пилат. Из нагрудного кармана рубашки торчали трубочки новостей. Тогда еще не было Интернета и информацию мы извлекали из тассовского компьютера с монохромным зелено-черным мертвенным дисплеем. Принтер к нему прилагался тоже особенный. Бумага по мере выползания и отрыва непременно скатывалась в трубочки, и Орехъ напоминал абрека в черкеске с газырями. Впрочем, удивительное состояло не в этом. Имея перед собой исключительно результаты соревнований, он, ни разу не оговариваясь, сочинял в голове складный текст и записывал программу с ходу, что вызывало мое восхищение, зависть коллег и благодарность звукорежиссеров. Основная масса эховцев вынуждена была писать все это на бумаге и чаще всего от руки, поскольку компьютеров, как уже было сказано, тогда еще не было, а пишущая машинка присутствовала едва ли не в единственном экземпляре. Лет через много я тоже научился этому искусству, но тогда вершина казалась мне непокоряемой. Этот выдающийся человек на каком-то этапе вернулся в лоно олимпийского движения и его окрестностей, где уже пребывал ваш покорный слуга и не только он. Теперь Антон, как и многие мои товарищи по спорту, продолжил самостоятельный полет или, как говорят в мире шоу-бизнеса, начал сольную карьеру.

Несколько позже мы переманили у тогдашней Службы Культуры Константина Похмелова, что сохранило для «Эха» этого замечательного человека. Сумма трансфера не подлежит разглашению, да это и неважно. С тех пор Костя успешно делит себя между двумя своими ипостасями, продолжая передвигаться между театром имени Пушкина и редакцией «Эха», благо ходу от двери до двери минут 15. Перетекает из одного помещения в другое и его неповторимая и острохарактерная журналистско-актерская манера. Когда Костантин Похмелов беседовал с известным врачом Николаем Дурмановым, а темой разговора был допинг, это всегда вызывало в редакции приступы буйного смеха.

Многочисленно фейсбучно-эфирные баталии приучили меня не обижаться, когда слово «спортсмен» употребляется в пренебрежительном тоне, а то и в качестве оскорбления. Шутки не отличаются разнообразием. На самом деле все далеко не так. Екатерина Маловичко, будучи спортивным обозревателем, стала лауреатом премии Попова, причем наградили ее не за рассказ о гонке, матче или бое. Она получила премию за спецрепортаж … о букве Е. Сергей Корзун, вернувшись на «Эхо», придумал проект, который паства приняла со скрипом. Нагрузка на каждого корреспондента, и без того многотонная, значительно возросла. Плохо делать стыдно, хорошо – тяжко. Придумай тему, утверди ее, запиши текст, возьми интервью, потом смонтируй в студии и все это в свободное от работы время – фактически двойная работа. Народ роптал, но делал. Один коллега проявил креативность мышления с ударением на «ы», облюбовав магазин на первом этаже. Его репортажи были сухи, лаконичны и, как правило, имели называния из одного слова – «Крупы», «Макароны», «Водка». Прочие, не обладая креативным мышлением, носились, высунув язык, поскольку Сергей Львович был строг и сам оценивал произведения, после чего выставлял оценки и проводил своеобразный чемпионат. Видимо, это обстоятельство и сделало наши козыри более весомыми. «Спортсмены» были среди лидеров по этим оценкам. Даже премии получали. Орехъ, помнится, рассказывал о всепланетных катаклизмах, я – о суеверии в спорте, но Катя со своей буквой Е переплюнула всех в редакции и в стране тоже. А ведь начало было… После одного из первых рабочих дней Кати мне позвонил Алексей Алексеевич. Родные, естественно, принесли мне трубку в ванную, которую я аристократически принимал. Разговор получился долгим. Предмет его я сейчас не помню, помню только, что фраза «ничтоже суменяшеся» в ее исполнении очень не понравилась. ААВ говорил, я слушал и делал выводы, иногда давая пояснения. Через какое-то время вода остыла, потом стала холодной. Вылезать, расплескивая воду или тем более добавлять горяченькой, было опрометчиво. Сдерживая стук зубов, я дотянул до конца беседы. Катя, к счастью, осталась.

Естественно, такие редкие кадры требуют более глобального использования, поэтому почти все из нас расширили границы своих интересов в профессии.

Андрей Родионов попросился к нам, набравшись здоровой спортивной наглости после того, как стал победителем Викторины, посвященной чемпионату мира по футболу во Франции. Ему тогда было всего 18. Пришел и остался. Теперь он значится в каких-то таинственных рейтингах лучших молодых медиа-менеджеров, так что в нашем случае спортсмен – это звучит гордо.

Впрочем, удерживались в нашей небольшой компании не все. Один из потенциальных коллег, обойдемся без имен, уже прошел все испытательные сроки, был зачислен в штат, успешно работал какое-то время и был поставлен на важнейшую смену – день открытия Олимпийских игр – один из тех случаев, когда спорт безоговорочно становится темой номер один. По неясным причинам, вчерашний стажер вдруг скрылся во мраке ночи и исчез. Он не отвечал на звонки, не появлялся лично и даже не пришел за зарплатой, которая причиталась за отработанное. Это самая большая тайна спортивного сообщества «Эха», своя янтарная комната и иероглифы Наска. До меня доходили слухи о его физическом существовании, но сам я его больше ни разу не видел. Пришедший на смену «призраку» товарищ налетел возле лифта на возмущенного до крайности главного редактора и долго не мог понять, откуда все эти громы и молнии и отчего они обрушиваются именно на его неповинную голову.

И все же спортсмены – одна из самых постоянных популяций на «Эхе», и этим все сказано.

Майя Пешкова

«Непрошедшее время»

ПЕШКОВА

1 авг. 2010 г.

С. БУНТМАН: Мы продолжаем нашу серию, в год 20-летия «Эха Москвы» мы решили снова встретиться с рядом наших сотрудников. Майя Пешкова здесь, здрасте, Майя, добрый день.

М. ПЕШКОВА: Здравствуйте!

С. БУНТМАН: Майя Пешкова, и все равно, я не знаю, как, это самое… Помните, когда, Майя, в школе читали по дороге, читали под партой во время уроков, читали на переменах на подоконниках…

М. ПЕШКОВА: Еще с фонариком.

С. БУНТМАН: С фонариком ночью и т. д. Вот здесь вместо того, чтобы просто сидеть и к передаче не готовиться, во всяком случае, морально готовиться. Майя Пешкова все равно читает какие-то книги. Вот сейчас у нее все книжки отберу, и будем разговаривать.

М. ПЕШКОВА: (смеется)

С. БУНТМАН: Но сначала, сначала личное дело у нас есть на каждого сотрудника.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Пешкова Майя Лазаревна. Товарищ Пешкова отчаянно отважный сотрудник нашей легендарной организации. Где, казалось бы, не пройдет никто, товарищ Пешкова проходит, с ней беседуют даже те, кто не хочет разговаривать ни с кем. Именно товарищу Пешковой наш известный поэт Иосиф Бродский прочел по телефону свое последнее рождественское стихотворение. И именно благодаря товарищу Пешковой в нашем эфире звучали записи голосов легендарных людей. Работа товарища Пешковой отмечена на самом высоком уровне. Товарищ Пешкова награждена памятной серебряной медалью Александра Блока, не говоря уже о благодарности Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям. Вообще товарищ Пешкова хранит в себе много талантов. Она, например, талантливый фотограф, ее фотовыставка в рамках «Сказочная страна Гамсуна» – это настоящий документальный репортаж. И еще: товарищ Пешкова удивительно тактичный человек, обидеть другого, пусть это даже будет не совсем приятная личность, для товарища Пешковой абсолютно исключено. А жаль.

С. БУНТМАН: А, здесь у меня есть про Пешкову, такая наша любимая хохма есть, про Майю Пешкову. Помните, как-то так вот наступил 2001-й год?

М. ПЕШКОВА: Да, да.

С. БУНТМАН: И здесь, ну что 2001-й год? Космическая одиссея, все не так, мы не на Луне, никаких таинственных обелисков нет, вот, а чего бы нам не поговорить с Артуром Кларком тогда? Ну и вот, смеха ради вот, потому что знаем, что Майя Пешкова может с кем угодно поговорить. А вот с Артуром Кларком неплохо было бы! И забыли про это. Оказывается, Майя здесь, вы же его из какого-то бунгало, его специально к телефону привезли, там, на Цейлоне где-то.

М. ПЕШКОВА: Да.

С. БУНТМАН: Вот как это было-то?

М. ПЕШКОВА: Это наша коллега делала, коллега, которая здесь работала. Это не я делала, я доставала только телефон.

С. БУНТМАН: Только телефон! Вы только телефон.

М. ПЕШКОВА: Да. А с ним я не беседовала.

С. БУНТМАН: А кто беседовал тогда? Но достали-то телефон вы?

М. ПЕШКОВА: Достала телефон я, раздобыла, да.

С. БУНТМАН: Да, раздобыла. И вот Кларка мы достали. И, а вот скажите…

М. ПЕШКОВА: Успели поговорить.

С. БУНТМАН: Успели поговорить. Вот также здесь Лева, когда читал торжественно личное дело, успели поговорить. Тогда Бродский действительно прочел нам стихотворение, а представляли ли мы, что вот буквально, буквально, и будет уже как-то мир без Бродского?

М. ПЕШКОВА: И стало очень грустно.

С. БУНТМАН: Грустно…

М. ПЕШКОВА: Вы меня обвинили в том, что я читаю, но я сегодня захватила на передачу, и захотелось еще раз перечитать. И вместо того, чтобы побежать дышать, кушать, я решила – нет уж, лучше я побуду с Бродским. Книга, которая мне безумно дорога, «Венеция Иосифа Бродского». Может быть, еще и потому, что она первой вышла в этой серии. Эта серия выходит в Петербурге. Сделал эту книгу, буквально собрал ее Михаил Мильчик. Это друг Иосифа Бродского, который встречался с ним и в Венеции. И больше встреч не было, и тогда он его снимал, снимал, потому что рядом шли съемки фильма «Прогулки с Иосифом Бродским»…

С. БУНТМАН: Да, это те самые, где постоянные разговоры, где сидят в кафе знаменитых, и все разговоры.

М. ПЕШКОВА: Да, и на набережных.

С. БУНТМАН: Да, на набережных, да.

М. ПЕШКОВА: И очень много дали фотографий, 50 фотографий для этой книги, и от книги действительно невозможно оторваться. Больше того, мне хотелось развернуть карту, теперь есть карта мест, где был в Венеции Иосиф Бродский. И теперь, поехав в Венецию, я точно знаю, что я буду делать! Если я раньше я думала, где это все искать, перечитав все его произведения, в том числе и…

С. БУНТМАН: А там все номерами отмечено?

М. ПЕШКОВА: Все номерами отмечено, здесь есть абсолютно все. Больше того, это не просто книжка, это серия книг. Уже вышла такая книга «Бродский в Литве».

С. БУНТМАН: А диск – что там?

М. ПЕШКОВА: Это фильм.

С. БУНТМАН: Это фильм как раз?

М. ПЕШКОВА: Это фильм. Да, это фильм, он идет в качестве приложения к этой книге. Вот такая книга увидела свет в Санкт-Петербурге.

С. БУНТМАН: Здорово.

М. ПЕШКОВА: Да.

С. БУНТМАН: А, Майя, но я вот к чему это говорил, я к чему сейчас говорил как раз о Бродском, вы же делаете еще серию «Непрошедшее время» постоянно. И многое успеваете – с кем не удалось и с кем не успели, это всегда такая беда.

М. ПЕШКОВА: Вы знаете, это трагедия. Это трагедия, потому что думаешь о человеке, пытаешься сделать так, чтобы непременно с ним встретиться, и вот не получается. И с Натальей Леонидовной Трауберг я буквально вбежала в уходящий вагон, простите за это банальное сравнение.

С. БУНТМАН: Вы много сделали с Натальей Леонидовной?

М. ПЕШКОВА: Я все дала в эфир. Все, что записали.

С. БУНТМАН: Да, но сколько это получилось?

М. ПЕШКОВА: Это получилась одна программа. Кое-что мне пришлось выстричь, что называется, это было.

С. БУНТМАН: То есть одно «Непрошедшее время»?

М. ПЕШКОВА: Одно «Непрошедшее время». И я понимала, что я приду еще, я не знала, что через три дня Наталья Леонидовна уедет в свой последний хоспис, это будут ее последние дни. И ее дочь, Маша, мне говорила, что, узнав о том, что я приду, мать велела дать самое красивое платье, она чуть-чуть подкрасилась, она была такой, она уже пребывала в почти предсмертии, и вдруг человек преобразился ради меня! Для меня это была высшая награда, которая могла быть. Может быть, поэтому я сегодня и принесла эту книгу, «Дар и крест», так называется книга. И о Наталье Леонидовне, здесь же ее академические работы, и воспоминания друзей. Книга замечательно иллюстрирована семейными фотографиями, и тут такой материал, который читаешь не в спешке, не суетно. В метро это читать не будешь, это можно читать только дома, эту книгу.

С. БУНТМАН: Майя, а что, если книжку сделать из «Непрошедшего времени»?

М. ПЕШКОВА: Простите, если я все соберу, это будет уже многотомник, потому что передача уже идет 13 лет.

С. БУНТМАН: Ну, если собрать, мы же делаем из передач, из программы «Все так», мы делали. Но это еще, энергия для этого… Но вам энергии не занимать. Но это должно быть…

М. ПЕШКОВА: Нет, нет, моя телега уже идет с ярмарки!

С. БУНТМАН: Угу, с ярмарки, да?

М. ПЕШКОВА: С ярмарки, да.

С. БУНТМАН: Да ладно! Ладно, Майя, будем мы здесь рассказывать, ничего. Все равно надо бы сделать. Вот такие вещи тоже хочется еще и читать, хотя вот и с диском сделать.

«Непрошедшее время». Вот у меня такое ощущение, что вы больше всех своих передач любите «Непрошедшее время».

М. ПЕШКОВА: Вы знаете, мне об этом очень трудно говорить, был один слушатель, который, провожая меня на маршрутку, всегда говорил: «Я побежал слушать классика! Я хочу успеть». В это время я была в дороге. Этого человека не стало. И вот ради, ради его памяти, я готова это делать ровно столько, сколько я это буду делать.

С. БУНТМАН: Хорошо. А «Непрошедшее время» – это очень трудоемкая работа, и вот съездить, записать человека, и узнать, и дать нам послушать – это, это очень важно. А книжки вы постоянно нам приносите, тоннами, килотоннами, мегатоннами. Мы их проигрываем слушателям, ну, это условно говоря, и нам отвечают на вопросы, получают, представляют издательства. Вы за издательствами следите уже – сколько у нас продолжается эта эпопея, когда мы с издательствами работаем? Ну, больше 10 лет.

М. ПЕШКОВА: Я работаю 16 лет.

С. БУНТМАН: Да. Но это больше, во всяком случае, больше 10 лет. А, очень много говорят, с одной стороны, говорят: «Ну, счас все есть». А с другой стороны, как-то все изменилось. В издательствах остались, там, несколько монстров, и тех, кто старается выжить…

М. ПЕШКОВА: Их 5 в стране.

С. БУНТМАН: 5 монстров, да, у нас?

М. ПЕШКОВА: 5 монстров, 5 крупных издательств. Многие из них то, что называется, подмяли под себя маленькие издательства, которые согласились на такое положение вещей, потому что ситуация в стране, скажем так, не лучшая. Для книжников. Наверное, есть причины и у тех, кто более крутой, и у тех, что поменьше, для того чтобы это все именно так оставалось. Но ситуация критическая, потому что народ книги перестал покупать.

С. БУНТМАН: Неужели меньше, неужели упали по продаже?

М. ПЕШКОВА: Сейчас все издатели стонут. Не далее, как час назад, я говорила с Натальей Аветисян и с Владимиром Воробьевым на эту тему. Люди вообще перестали покупать. Дело не в жаре, и дело не в том, что зимой был страшный холод и люди тоже не выползали..

С. БУНТМАН: А в чем, в ценах?

М. ПЕШКОВА: И даже не в ценах.

С. БУНТМАН: А в чем?

М. ПЕШКОВА: Просто людям стало не интересно. Ощущение такое, что все заморозили свои библиотеки на какой-то точке, на точке замерзания. Вот у меня есть 58 см книг, как писал Евтушенко в своей прозе, вот столько мне и нужно, и больше мне не надо. Он живет новостями, ему заменяет видео, ему средства информации заменяют все. И они надеются, что книга – это не компенсация того убытка, который они наносят сам себе. Наступает некая ущербность, с которой сам человек согласен. Так мне кажется.

С. БУНТМАН: А во что это выльется? Будут электронные книги, о чем мы все время говорили, и буквально два часа назад тоже говорили? Будут электронные книги, вот которые сейчас по Амазону, в Соединенных Штатах уже продажи электронных больше, чем бумажных. Что мы будем делать тогда? Будем только покупать редкости, без которых мы обойтись не можем, или что это будет?

М. ПЕШКОВА: Я думаю, что электронная книга, она не то что задушит нормальную книгу, продукт Гуттенберга, я думаю, что электронная книга – это веяние времени, и это будет как-то развиваться. Я сейчас не могу сказать, в какую сторону это будет развиваться. Либо в эстетическую сторону, что это будет так красиво, что мы не сможем оторваться, либо в объемную сторону. Я не представляю, например, что я буду читать, держать в руках электронную книгу – то, что происходит сейчас. В любой момент я могу ее взять.

С. БУНТМАН: Но тут у нас Алексей Алексеевич такой продвинутый, я тоже пока не читаю электронные книги.

М. ПЕШКОВА: А вы обратили внимание, в метро сколько людей читают?

С. БУНТМАН: Я должен признаться, что я в метро бываю не так часто, но охотно верю. Но вот когда бываю – вижу.

М. ПЕШКОВА: А в самолетах?

С. БУНТМАН: Вижу. Вижу или в телефоне вот в этом самом, в этой штучке электронной.

М. ПЕШКОВА: Да. Это удобно. Они в этой вот штучке могут черти сколько страниц поместить, а так ты за собой тащишь кирпич. «Войну и мир» ты с собой носить не будешь. А там она есть!

С. БУНТМАН: Ну, да. Ну, хотя вот, я не знаю, я пока не могу перейти, как-то это трудно, и ту же «Войну и мир», мы недавно говорили, что вот каждый из нас помнит то или иное издание, в котором читал. Может, дети нынешние будут помнить, там, вкус и цвет электронной книжки и тот шрифт, которым они читают. Там же можно любой шрифт самому сделать.

М. ПЕШКОВА: Да. Конечно.

С. БУНТМАН: Ну, не знаю, для меня это немножко такие вот вещи, это насчет телеги с ярмарки, я тоже, наверное, с ярмарки, но на возе книг, на целый воз книг, я буду все равно увозить оттуда.

М. ПЕШКОВА: Вы знаете, как трудно расставаться с книгой?

С. БУНТМАН: Знаю.

М. ПЕШКОВА: Это трагедия.

С. БУНТМАН: Знаю!

М. ПЕШКОВА: Это как потеря любимого человека. Невозможно расстаться с книгой, невозможно ее делить с теми, скажем, с семьей сына, да? То есть ты можешь отдать, там, 5–10 книг, но отдать большой кусок библиотеки ты не можешь. Это буквально сердце разрывается на части.

С. БУНТМАН: А зачем отдавать? Пришли, почитали.

М. ПЕШКОВА: А потому… А, нет, потому что растут дети, они, в моем представлении, должны расти в окружении книг.

С. БУНТМАН: Правильно.

М. ПЕШКОВА: Ребенок должен взять книгу и читать, любую, какую он хочет.

С. БУНТМАН: Но мне, мне, например, приятно, что есть уже варварские, цветными карандашами разрисованные, мой «Чиполлино», помните, такая была здоровенная книжка?

М. ПЕШКОВА: Да, да, да.

С. БУНТМАН: Большая. Мой «Чиполлино» сейчас у внука.

М. ПЕШКОВА: Это очень хорошо.

С. БУНТМАН: Ну, это нормально.

М. ПЕШКОВА: Да.

С. БУНТМАН: Вот Лариса считает, что все-таки дело еще… Лариса в Копейске нас слушает, в Челябинской области. Она считает, что дело и в цене тоже. Может быть, цены все-таки, действительно, непомерные.

М. ПЕШКОВА: Конечно. Для Москвы, может быть, они и более менее нормальные, и тоже…

С. БУНТМАН: У нас вообще дорогой город.

М. ПЕШКОВА: Да. И то, что книга роскошная стоит 5000 рублей и ты ее покупаешь отнюдь не себе, а кому-то в подарок, это тоже понятно. Но в целом книга дорогая. Тогда как брошюра стоит, простите, 300–400 рублей – это дорого. Я не говорю о том, чтобы книгу, скажем так, рублей за 800, и потом ее оставить на подоконнике в подъезде – как-то не хочется. Значит, ты идешь и выбираешь.

С. БУНТМАН: Но у нас народ еще очень тяжело привыкает к бумажным обложкам. То, что естественно, там, для англичанина, американца, француза… Англичанам было тяжелее, кстати, я вот, англосаксам было тяжелее, а французы, итальянцы к бумажным обложкам просто привыкли. А у нас как-то, с другой стороны, если уж я заплатил, зачем мне такая вот бумажная обложка, это для детектива или для чего-то прочитать. А нормальная книга…

М. ПЕШКОВА: То есть покетбук только бумажный. Только бумажная обложка, и в этом очарование книги: ты ее можешь читать, где хочешь, когда хочешь, и если она у тебя раздвоится или растроится, тоже не страшно.

С. БУНТМАН: Но, с другой стороны, вот, с одной стороны, невозможно покупать книгу в больших количествах, а с другой стороны, так как-то не престижно, если у тебя тот же самый Достоевский в бумажном издании. Кто там, «Азбука классика»?

М. ПЕШКОВА: А почему бы нет?

С. БУНТМАН: Я это не меня убеждать, Майя, я думаю, что и не вас тоже. Майя Пешкова у нас, задавайте вопросы, +7-985-970-45-45. Вот путешествие по Венеции Иосифа Бродского – это еще не состоявшееся уже с этой картой мечта?

М. ПЕШКОВА: Нет-нет, книжка есть, книжка…

С. БУНТМАН: Нет, ваше путешествие, собственно. Поедете в Венецию?

М. ПЕШКОВА: Нет, оно не состоялось. Хочу поехать. В этом году у меня сорвались две поездки, из-за которых я страшно переживаю. Одна не состоялась в Вильнюс с докладом о Бродском, и вторая поездка на север, на Фестиваль малых народов. Так случилось, по разным обстоятельствам. А в Венецию, я убеждена, что я возьму отпуск и поеду.

С. БУНТМАН: И пойдете именно по карте?

М. ПЕШКОВА: Я пойду по карте, больше того, я договорилась, я хочу записать людей, которые знали Бродского. Это тоже будет «Непрошедшее время».

С. БУНТМАН: Вас наведут там на них?

М. ПЕШКОВА: Да, да. Есть кое-какие наводки.

С. БУНТМАН: То есть вы поедете и все равно будете работать, да?

М. ПЕШКОВА: А у меня не бывает иначе.

С. БУНТМАН: То есть это…

М. ПЕШКОВА: Надо мной смеялись в Кисловодске: я приехала в санаторий и заболела. Но я пришла к главврачу и сказала: «Вы знаете, мне нужно отъехать на два дня». Он говорит: «Как же так? У вас температура…» Я говорю: «Разрешите, я буду отсутствовать!» Хлопнула дверью и ушла. Я поехала записывать сюжет об Александре Исаевиче. И привезла оттуда передачу. И я была счастлива безмерно.

С. БУНТМАН: И вылечились?

М. ПЕШКОВА: Мгновенно.

С. БУНТМАН: Мгновенно.

М. ПЕШКОВА: Это панацея от всех бед!

С. БУНТМАН: Работа – панацея от всех бед. Хорошо! Только я, сделаем вид, что мы не слышим, не слышим, а то будет всегда удобно не давать Майе Пешковой отпуск.

М. ПЕШКОВА: (смеется)

С. БУНТМАН: Пусть работает, пусть записывает «Непрошедшее время», пусть «Книжное казино обеспечивает» нам…

М. ПЕШКОВА: Все 52 «Казино» в году.

С. БУНТМАН: 52 «Казино» в году. А хватает на все у нас издательств? Или как, или… Ведь при этом издают страшно много!

М. ПЕШКОВА: Страшно много, и каждый год! Если вам приходилось бывать на Франкфуртской ярмарке, обратите внимание – книги не повторяются. Куда девается этот книжный массив, какой нож это режет, я не представляю. В следующем году – новые книги. Я собираюсь в этом году во Франкфурт, и я опять не увижу тех книг, которые были годом раньше или двумя годами раньше. Естественно, их не выставляют, естественно, они запроданы. А где столько хранить книг? Сколько хранилищ нужно. Обратите внимание: стоят книги примерно полуторагодовалой давности на книжных полках в магазине, а остальные где-то. У нас, к сожалению, нет такой системы, что: ах, тебе нужна книжка – через час ты ее получишь со склада. Она стоит, стоит…

С. БУНТМАН: Или со склада, или… А как делали в одно время, это, по-моему, до сих пор делают: в общем, набираются заказы и просто сейчас печатать – это не фокус.

М. ПЕШКОВА: Конечно.

С. БУНТМАН: И во многих странах так делают.

М. ПЕШКОВА: Да.

С. БУНТМАН: Мы тебе напечатаем книжку! Мне печатали несколько книг.

М. ПЕШКОВА: Спокойно, спокойно, и переплетут, и сделают ее точно такой, какая она была.

С. БУНТМАН: Точно такой! Выпускали точно такую же книгу, которые были, а которая была выпущена несколько лет назад.

М. ПЕШКОВА: Мы прерываемся сейчас в нашей программе «Сотрудники» и, пожалуйста, задавайте вопросы за это время, а мы с вами в 15.35 снова окажемся в этой студии.

С. БУНТМАН: Майя Пешкова. Вы можете задавать вопросы, +7-985-970-45-45, идет видеотрансляция, можете следить.

Вот любопытные есть вопросы. Михаил из Москвы спрашивает, встречались ли вы с Евгением Рейном.

М. ПЕШКОВА: Да, я встречалась с Евгением Рейном, записывала с ним передачи и о Бродском, и о Довлатове. В этом году, кстати, 20 лет со дня смерти Довлатова, и, конечно, я бы очень хотела встретиться с…

С. БУНТМАН: …90-й год, да?

М. ПЕШКОВА: Да, 90-й год. С Валерием Поповым, потому что буквально со дня на день должна в издательстве «Молодая гвардия» в серии «Жизнь замечательных людей» выйти книжка Валерия Попова, посвященная Довлатову. Говорят, очень интересная книга!

С. БУНТМАН: Вот здесь нам отвечают, что магазин «Фаланстер» печатает нужные книги, Саша из Москвы, спасибо, спасибо вам за наводку. Елена спрашивает, как поживает «Фантом Пресс»? Вы знаете?

М. ПЕШКОВА: «Фантом Пресс», по-моему, замечательно поживают, они по-прежнему издают книги. Спасибо вам за наводку. Мы постараемся учесть и рассказать об их книгах, так что…

С. БУНТМАН: Вы поосторожнее, Майя воспринимает вот как, э…

М. ПЕШКОВА: Руководство к действию.

С. БУНТМАН: Руководство к действию, вот. Может, вы просто спросили, а Майя будет в перспективе делать «Книжное казино», раз вас интересует. Вот смотрите, здесь еще Константин задается таким вот вопросом: вот купил бы и Гамсуна, и Стейнбека, но где? Вот у нас существует такой вопрос – где? Сейчас.

М. ПЕШКОВА: «Где?» – не существует вопрос. Есть, и можно прийти в любой магазин и оставить там заказ-заявку. Когда мне нужна книга, я иду в «Библио-Глобус» и оставляю там заявку. Мне звонят буквально на следующий день. Где они достают эти книжки, я не знаю. «Мечтатели», которую я не могла найти в издательстве, я обила пороги, я проела плешь буквально Максиму Амелину, главному редактора этого издательства. Да, мне нужна книжка Гамсуна «Мечтатели», потому что там те статьи, которые меня интересуют, там опубликованы были…

С. БУНТМАН: А кто издавал?

М. ПЕШКОВА: ОГИ.

С. БУНТМАН: ОГИ. Так, и?

М. ПЕШКОВА: И нет, нету книги на складе, нет, ни у кого нет и т. д., тираж-то всего 1000 экземпляров. Я пошла в «Библио-Глобус», оставила заявку, и на следующий день звонок: «Приходите, вас книга ждет». Так у меня было со многими книгами, тираж которых исчезает бесследно.

С. БУНТМАН: Угу. Так что можно, оставляйте. Константин, сейчас, мне кажется, не то время и не та ситуация, в которой можно так вообще отчаяться найти какую-то книгу.

М. ПЕШКОВА: Да, то, что касается Гамсуна, и я хочу сказать, что буквально 4 числа будет 151 год со дня рождения Гамсуна. В прошлом году так случилось, выпало счастье мне побывать на открытии Центра Гамсуна. Тоже в Северной Норвегии, я безумно люблю именно этот регион. Север, север, север Скандинавии. И Центр-то открыли, обещали, через год там будет музей. Но, видимо, в связи с экономическими проблемами, которые охватили весь земной шарик, и там все это отодвигается, я, правда, не знаю, в какое время…

С. БУНТМАН: Что, пока не будет музея, что ли?

М. ПЕШКОВА: Вот это внутреннее наполнение, внутреннее наполнение пока, видимо, не завершено.

С. БУНТМАН: А какой ваш любимый литературный музей, Майя? Здесь вообще-то странная история: бывают такие, вот ходил кто-то из коллег, мне говорил, иноземных. Говорил: «Ну почему все писательские музеи такие одинаковые и эта такая банальная вот, живет вот как просто, как буржуа банальный? Ничего интересного». А ваш какой любимый музей?

М. ПЕШКОВА: Фонтанный дом, в Петербурге.

С. БУНТМАН: Фонтанный дом, да?

М. ПЕШКОВА: Да. Музей Анны Ахматовой. Я готова там быть бесконечно, и каждый раз я нахожу что-то новое. Либо какой-то автограф, мимо которого я прошла, проглядела, либо работа Тырса, которую я просто так прошла, видела, не разглядела так, как этого хотелось. Либо зеркальный зал. То есть туда вот хочется не просто приезжать, в Петербург. Для меня, для меня это какое-то такое состояние, физическое, когда я не могу описать.

С. БУНТМАН: То есть надо обязательно, обязательно…

М. ПЕШКОВА: Обязательно я должна туда прийти. Что бы ни случилось, даже если приезжаю на день, даже если специально еду на выходной, чтобы побывать в Эрмитаже – все равно я непременно пойду в Фонтанный дом.

С. БУНТМАН: Мне все время как-то на Пряжку хочется, вот в квартиру Блока. Не в музей, который дом, вот, действительно, он какой-то такой, суховатый.

М. ПЕШКОВА: Казенный чуть-чуть.

С. БУНТМАН: Казенный он просто. А квартира фантастическая просто.

М. ПЕШКОВА: 5 числа будут отмечать день памяти Блока, традиционное событие, которое отмечают в журнале «Наше наследие». Такой праздник поэзии, тоже проходит в эти дни.

С. БУНТМАН: Слушайте, а что-нибудь будет в Петербурге? Что-нибудь будет?

М. ПЕШКОВА: Я не знаю.

С. БУНТМАН: На 5 число, интересно.

М. ПЕШКОВА: Я позвоню, я позвоню и непременно спрошу.

С. БУНТМАН: Нет, к вам невозможно обращаться, Майя! Я просто задаю светские вопросы, знаете ли вы, а вы начинаете: «Счас я позвоню, счас я все сделаю». Вот, приходится работать с такими сотрудниками.

М. ПЕШКОВА: Простите меня! Выгнать!

С. БУНТМАН: Это ужасно совершенно, это невозможно.

М. ПЕШКОВА: Я пишу: «Пряжка…»

С. БУНТМАН: Да. Нет, будет ли что-нибудь, интересно.

А, вот здесь задают вопросы. Здесь все время идут рассуждения об электронных книгах.

«Электронные книги, – пишет Максим из Нижневартовска, – это не книги, пробник книги. Прочитав и полюбив цифровое издание, непременно хочется взять эту книгу в руки». Просто, ну, вот… Ну, это другой вопрос, сейчас мы не об этом говорим. Об электронных книгах, «взять книгу в руки» – а может, это атавизм такой, потом вообще не будут себе представлять люди, что такое бумажная книга.

М. ПЕШКОВА: Вы знаете, я думаю, что бумажная книга не умрет окончательно, не суждена ей смерть физическая. Я думаю, что эти оба пути будут идти параллельно. Ну не может быть такого, чтобы человечество рассталось с продуктом Гуттенберга! Не для того он старался делать печатную книгу! Не для того художники-иллюстраторы так работают над иллюстрациями!

С. БУНТМАН: Ну, мало того, мало ли что, были свитки, были папирусы, потом книга такая сброшюрованная, от руки написанная, монахи писали, переписывали бесконечно. Потом стали печатать. Потом следующий этап – электронная книга, или это более серьезно?

М. ПЕШКОВА: Вы хотите сказать, гад прогресс?

С. БУНТМАН: Гад прогресс, да. Или бог прогресс, кто его знает. Гад или бог? Такова жизнь, ну и что, мы же на лошадях больше не ездим.

М. ПЕШКОВА: Не ездим. Но все-таки мне кажется, что книга останется в доме. Может быть, ее не будет так много, как сейчас, ну, не как сейчас, как, скажем, 20 лет назад. Тогда помните, как покупали, как стояли ночью в очереди за подпиской, только бы достать эту подписку.

С. БУНТМАН: Вы знаете, я не с большой ностальгией вспоминаю это время.

М. ПЕШКОВА: Я тоже не хочу…

С. БУНТМАН: Вспоминаю это время. И мне кажется, что, когда есть книги, что они есть, это книги по, там, рубль 20, это то, что колбаса была 2.20, далеко не всегда они были, и чаще их не было. И как и стояли не только за подписками, а стояли, помните: выходит новый Эйдельма, все несутся в «Политкнигу», в проезд Художественного театра, там почему-то выбрасывали пламенных революционеров.

М. ПЕШКОВА: Да, да, да.

С. БУНТМАН: Это не то.

М. ПЕШКОВА: А кого печатали в пламенных революционерах! И Окуджаву, и…

С. БУНТМАН: Да, Окуджава, там еще был Трифонов.

М. ПЕШКОВА: Да, Юрий Трифонов там был. Кстати, в этом месяце 85 лет со дня его рождения.

С. БУНТМАН: Как-нибудь будем отмечать?

М. ПЕШКОВА: Я очень хочу этого.

С. БУНТМАН: Здесь спрашивают, я все подряд читаю: «Не хотите ли вы сделать передачу, – Адель пишет, – с Владимиром Борисовичем Микушевичем?»

М. ПЕШКОВА: Он у нас был на программе. Конечно, мне бы очень хотелось записать.

С. БУНТМАН: Потому что, мне кажется, он рассказывает совершенно упоительно.

М. ПЕШКОВА: Да.

С. БУНТМАН: Упоительно рассказывает, тоже…

М. ПЕШКОВА: Тем более что он почти наш сосед, он здесь преподает неподалеку в Институте литературного творчества.

С. БУНТМАН: Да, да, это удивительный человек совершенно. Майя, у меня вопрос, который вам задают вот здесь. Я просто почему замялся, потому что его искал. Федор из Санкт-Петербурга задает вопрос о «Непрошедшем времени». Вот его неприятно поразило, что в одной из передач шла, по его мнению, пропаганда мифов прошлого: обеляли политику Сталина дети видных военноначальников. А, ну и что? Я не знаю, а вы как относитесь? Вот говорят вам люди, даже дети военноначальников, другие, вот у вас есть целая подсерия, там, в «Непрошедшем времени». Они так видят. Вот вы видите по-другому, наверняка я просто знаю. А как вы к этому относитесь, когда вам рассказывают, действительно начинают повторять вот такие мифы?

М. ПЕШКОВА: Вот знаете…

С. БУНТМАН: Внутреннее отношение.

М. ПЕШКОВА: Внутреннее отношение – я понимаю все, и понимаю, что дети говорят о своих родителях. Они не в праве осуждать своих родителей. Их родители были такими. Это ведь было время такое. Попробуйте перечить Сталину! Это сейчас мы все такие боевые, задорные, смелые, а тогда?

С. БУНТМАН: А может, они и так думают, ну и что?

М. ПЕШКОВА: А может, они так думают, это же их право! Почему я их должна в чем-то обвинять? Сегодня у меня вообще почти праздник, личный праздник. Сегодня 100 лет со дня рождения генерал-полковника Глеба Бакланова. Неделю тому назад звучала передача с его сыном, а сегодня, когда я позвонила в их дом, я застала их на мобильнике на кладбище, и очень жалела о том, что я не могла быть. В его мемуарах я нашла два фрагмента. Боевые действия я опускаю, тогда, когда он со сводным полком, он шел во главе сводного полка Первого украинского фронта. И он шел по Мясницкой, он увидел мечущуюся старушку. Она искала место, как бы увидеть, как бы подойти ближе, это была его мама. Он не видел ее много лет. Он подошел, обнял ее, и они прошли вместе. Потом он уже был настолько растроган, что потом уже, когда он шел по 25 октября, да, который сейчас называется, он не мог собраться, он не мог сосредоточиться, настолько это было трепетно. А перед этим он увидел, тоже на улице, среди тех, кто приветствовал героев победы, своего старого учителя. И он тоже вышел. Я, как полковничья жена, понимаю, что такое нарушить дисциплину. Еще так, когда идешь на парад, когда идешь таким маршем! Это меня настолько тронуло, и потом, когда я увидела в Интернете фотографию полковника, я поняла, что я должна делать о нем передачу.

С. БУНТМАН: Конечно, надо делать передачу.

М. ПЕШКОВА: Спасибо Наталье Родионовне Малиновской, которая мне подсказала, как найти его детей. Вообще, безмерная ей благодарность за то, что она мне подсказывает: «Постучись вот в эту дверь, тебе непременно откроют».

С. БУНТМАН: А, Наталья Родионовна вот в этом помогает все время, потому что она сама-то удивительный человек, сама по себе.

М. ПЕШКОВА: Да, она не просто человек, она ведь выпустила сейчас книгу, именно она была редактором книги, которая называется «Имена Победы». Это роскошный фолиант, который вот тем, кто, чьи имена упомянуты, их родителей, в этом фолианте, каждому дали по одной книге. Они хотят вторую и купить не могут, это правительственная книга. Ее, я знаю, дарило руководство страны на 65-летие Победы. Книга составлена потрясающе, это фотографии каждого из участников этой книги на 45-й год. А дальше уже идет материал: и их автобиографии, написанные их рукою, факсимильное воспроизведение, и фрагменты из воспоминаний, и т. д. То есть это с такой любовью сделанная книга, и такая серьезная, что я думаю, она будет на века. Я теперь молю бога о том, чтобы было нормальное издание, не такое роскошное, в велюре или еще в какой-то такой дорогой ткани. Чтобы хотя бы в каждой библиотеке могла быть такая книга, и мечтаю о том…

С. БУНТМАН: А вообще это ведь целая проблема, Майя, потому что есть очень много шикарных изданий, действительно, там. Если не чистое золото, то, там, какие-нибудь позолоченные пряжки, бархат…

М. ПЕШКОВА: И серебряная ткань!

С. БУНТМАН: Да, бархат и кожа тисненая. Но они сами по себе эти книжки интересные. Может быть, чуть-чуть в худшем полиграфическом исполнении. Вот то, о чем вы сейчас так походя упомянули, такая система есть?

М. ПЕШКОВА: Есть.

С. БУНТМАН: Как смотрим – видим первые, там, 14 экземпляров такие, вторые 142 – подарочные, вот это очень часто пишут на книгах. А дальше – ходовой тираж, или это не выгодно делать?

М. ПЕШКОВА: Вы знаете, наверное, издателям не выгодно все-таки это делать. Наверное они хотят, а обеспечить себя в истории, все-таки такая книга, простите, с ней не расстанешься, раз. Во-вторых, она будет в анналах. О ней будут писать, о ней будут говорить много-много лет, а может быть, и столетия. А во-вторых, их поджимают и другие проекты, может быть, более выгодные, они хотят работать над ними.

С. БУНТМАН: Ну, то есть есть, как есть сверхдорогие ателье, да, которые больше ничего не делают.

М. ПЕШКОВА: Да, да, да.

С. БУНТМАН: Жаль, потому что книги все-таки, ну, мне кажется, можно сделать такой вот популярный вариант почти любой книжки.

М. ПЕШКОВА: Больше того, эта книга называется «Имена Победы». Согласитесь… Это каждая семья может материал предоставить!

С. БУНТМАН: Ну, тем более! Нет, здесь вообще нет сомнения, что здесь должен быть подарочный, шикарный, начальству в подарок, можно и вполне полиграфически сделать достойно, но подешевле.

М. ПЕШКОВА: Конечно.

С. БУНТМАН: Да, вполне можно сделать. Майя Пешкова. Еще здесь масса книжных всевозможных вопросов. Например, говорят здесь, Константин обращается: В «Библио-Глобусе» просто сейчас есть Кнут Гамсун. Просто есть.

М. ПЕШКОВА: А разные издания Гамсуна, дело в том, что в юбилейном году издательство «АСТ» выпустило его собрание сочинений. Замечательную книжку – переписку Гамсуна с его супругой, это Наталья Будур составила, участник наших многих передач, книга вышла в издательстве «Азбука». И она есть во многих местах. Больше того, молодогвардейская книга и ее же будуровская книга «Биография Гамсуна» вдруг исчезла, и теперь появилась новая, я не знаю, из каких закромов ее достали. И теперь ее можно купить, так что и о нем, и его произведения есть.

С. БУНТМАН: Даже здесь, скорее, проблема выбора, чем проблема нахождения.

М. ПЕШКОВА: Да, да.

С. БУНТМАН: Никаких особых привилегий у Майи Пешковой в «Библио-Глобусе», дорогие скептики, нет. Это есть система, по которой можно заказывать и находить в других магазинах тоже. У каждого магазина своя система.

М. ПЕШКОВА: Больше того, я стараюсь туда ходить, когда 20 %-ная скидка. Есть определенные дни, они их объявляют.

С. БУНТМАН: Уясним, это не пешковская скидка, а это общая по дням.

М. ПЕШКОВА: Да, это общая скидка.

С. БУНТМАН: Тем более сейчас, по-моему, во всех книжных магазинах любые скидочные карточки.

М. ПЕШКОВА: Абсолютно.

С. БУНТМАН: Они, по-моему, решили вообще, если у вас есть книжная какая-то скидочная карточка, то вы ею можете пользоваться.

М. ПЕШКОВА: То она действует во многих магазинах.

С. БУНТМАН: А, сети стали рушиться, другие возникать. Вот что с этим происходит? Или все-таки мы переходим окончательно, что касается, к сетевым книжным супермаркетам, по вашим наблюдениям?

М. ПЕШКОВА: Я думаю, нет. Я думаю, что останутся такие магазины, магазины небольшие, может быть, магазины, я бы так сказала, какой-то определенной направленности, вот как «Фаланстер». Я вспоминаю все время стихи Мандельштама, только умные книги читать, тогда, когда вступая на порожки на лестнице уже такие, отбитые от времени, от многих шагов, в этом небольшом-небольшом магазине на втором этаже в самом центре Москвы, рядом со зданием генерал-губернатора, и я думаю о другом. Я думаю, как здорово приходить сюда, потому что никаких книг, которые тебе противны, там нет. Никаких, простите меня, людей, которые тебя раздражают, там нет, туда приходят люди, которые хотят купить интеллектуальную литературу. Это такая маленькая ярмарка нон-фикшн. И мне очень нравится Борис Кудрявцев, директор этого магазина, который может ответить на любой вопрос! О любой книге, на самый-самый сложный вопрос, на который…

С. БУНТМАН: Ну, наверное, нужно и то, и то, конечно, Майя.

М. ПЕШКОВА: Да, да.

С. БУНТМАН: Наверное, вообще нужно и то, и то, и хороший баланс. Знаете, что говорят здесь, говорят, что отомрет наверняка и уже почти отмирает. Это утилитарная, такая техническая литература. Пособия, вот это…

М. ПЕШКОВА: Да, это трагедия.

С. БУНТМАН: А, нет, ну это есть, говорят, все есть в сети. Никто не берет вообще ее даже.

М. ПЕШКОВА: Понимаете как, да, может быть…

С. БУНТМАН: Зачем нужен справочник?

М. ПЕШКОВА: А как быть тому человеку, который живет, простите, вдали, в деревне и хочет готовиться в вуз, где ему найти Лансберга, по которому мы готовились в университет?

С. БУНТМАН: Ну, по Лансбергу сейчас уже можно, можно и не готовиться, но вот это проблема: и книжки не достать, и сетки нет. Вот что делать?

М. ПЕШКОВА: Я не знаю, что делать. Я не знаю, как сделать так, чтобы, скажем, работал «Химиздат» и выпускал книжки.

С. БУНТМАН: Все-таки думаете нужно? Все-таки думаете нужно, или это все заменится сетью? Или в электронном виде все-таки?

М. ПЕШКОВА: Нет, я думаю, что нужно.

С. БУНТМАН: Все-таки книжкой.

М. ПЕШКОВА: Я думаю, что нужна книга.

С. БУНТМАН: Мы уже отвыкаем словарями пользоваться, справочниками. Вот это уже точно уходит.

М. ПЕШКОВА: Да, потому что это, то, что называется, универсально. Универсальный словарь для любого: для технаря он подойдет и для гуманитария подойдет.

С. БУНТМАН: Ну, конечно, вместо 50 томов англорусский такой, англо-русский сякой, у меня есть просто ресурс, в котором из любого словаря возьмет тебе любое значение.

М. ПЕШКОВА: И быстро.

С. БУНТМАН: Я тут подглядывал за своим младшим сыном, который переводил, как он переводит. И я у него очень много взял, просто переводит, не теряя качества с очень большой скоростью. Мне кажется, это тоже… Главное, нам дальше, больше делать, вот.

М. ПЕШКОВА: Да.

С. БУНТМАН: Майя, делайте дальше, больше.

М. ПЕШКОВА: Спасибо.

С. БУНТМАН: И не рассказывайте нам про телегу, которая уезжает с ярмарки. Лучше сейчас мы еще одной вещью займемся под конец.

НУ А ТЕПЕРЬ ЛЮБИМАЯ МУЗЫКА НАШЕГО СОТРУДНИКА

С. БУНТМАН: Майя, что мы сейчас с вами послушаем?

М. ПЕШКОВА: А мы будем слушать йоики. Это Мари Бойне, она саамка. Вот почему я так рвалась на север.

С. БУНТМАН: Саамка, да?

М. ПЕШКОВА: Она саамка настоящая. Я в прошлом году ее увидела именно на открытии Гамсун-центра. Это толпа в 4000 человек, она встала и стоя ее приветствовала и аплодировала вместе с кронпринцессой. Она так поет, что Има Сумак отдыхает.

С. БУНТМАН: Бедная Има Сумак пускай у нас отдохнет, тогда мы все равно слушаем. Спасибо, Майя, за программу «Сотрудники».

Александр Плющев

«ЖЖ в России больше, чем ЖЖ»

ПЛЮЩЕВ

23 мая 2010 г.

К. ЛАРИНА: Стойте, товарищи! Саш, ну, включи, пока я буду тебя представлять.

А.ПЛЮЩЕВ: Видеотрансляцию? Я сам все время забываю, ты знаешь.

К. ЛАРИНА: Да. Итак, пока мой гость тут разбирается с техникой, я его представлю. Сегодня в программе «Сотрудники» собственной персоной Александр Плющев. Здравствуйте, Александр.

А. ПЛЮЩЕВ: Добрый день.

К. ЛАРИНА: Не один он, конечно, со своей боевой подругой – зовут ее Варвара. Фамилия у нее та же, а отчество – Александровна. Все правильно?

В.ПЛЮЩЕВА: Здравствуйте. Да.

К. ЛАРИНА: Здравствуйте, Варвара Александровна.

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, Варвара как-то не уходила. Потому что еще вчера с МакSим мы ехали в поезде, поэтому она вчера тоже участвовала в эфире. Правда, халтурила, ничего не делала.

К. ЛАРИНА: То есть готовишь смену потихонечку?

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, это она меня готовит, на самом деле.

К. ЛАРИНА: Ну, Варя, правда? Будешь журналисткой?

В.ПЛЮЩЕВА: Ну, не знаю. Как получится.

К. ЛАРИНА: А как получится? Как тут может получиться?

В.ПЛЮЩЕВА: Ну, я вроде хотела продолжить папино дело.

К. ЛАРИНА: Дело отца. (смеется)

А. ПЛЮЩЕВ: Подхватить из рук знамя выпавшее.

К. ЛАРИНА: Ну, есть с чего наследовать, действительно. Мы сегодня об этом поговорим. Итак, дорогие друзья, конечно же есть наша трансляция в Интернете, поэтому настраивайтесь скорее на сайт «Эха Москвы» и смотрите на Плющева и на его дочь Варвару. Конечно же, можно вопросы задавать. Напомню номер телефона 363-36-59. Вот, Рябочкина тоже с ребенком. (все смеются) Напомню номер SMS +7 985 970-45-45. Ну и все остальное – все к вашим услугам. Начнем мы традиционно. У нас есть такое, небольшое досье, портрет нашего сотрудника, который как всегда делает Лев Гулько. Слушаем.

Плющев Александр Владимирович. Как говорится, свой парень. Товарищ Плющев может найти общий язык практически с любым сотрудником нашего трудового коллектива. Энергичен, трудолюбив, имеет большой практический и теоретический опыт и знания. Хочется отметить значительный творческий потенциал товарища Плющева. Его, если можно так сказать, рационализаторские предложения и ноу-хау способствовали увеличению производительности труда и позволяли выдавать продукт лучшего качества. Увлеченность товарища Плющева новыми технологиями по-хорошему заражает и его товарищей по работе. И Александр Владимирович всегда готов поделиться и, так сказать, подсказать. Оптимизм – вот что еще отмечают в товарище Плющеве его товарищи. И этим он тоже готов поделиться со всеми и всегда.

К. ЛАРИНА: Ну вот, собственно, и все.

А. ПЛЮЩЕВ: Берите – ничего не стоит.

К. ЛАРИНА: Не бог весть что, да?

A. ПЛЮЩЕВ: Ничего, нормально.

К. ЛАРИНА: Ну, все-таки как бы такой вот образ такого жизнерадостного оптимиста, да? Он как бы создан нашим коллегой Львом Гулько. Пока шла эта пленочка, Варя говорит «как в Советском Союзе».

B. ПЛЮЩЕВА: Да.

К. ЛАРИНА: А что мы знаем про Советский Союз? Как ты к нему относишься, Саш?

А. ПЛЮЩЕВ: Как там? Самая страшная геополитическая катастрофа, у нас принято считать?

К. ЛАРИНА: Да, XX века.

А. ПЛЮЩЕВ: Не, ну, я застал Советский Союз, родившись в 1972 году. У меня было время, чтобы его оценить во всей красе. Это были последние годы Советского Союза, самые не лучшие, я так полагаю. И, конечно, мы все любим с ностальгией вспоминать, когда мы были маленькими или молодыми. Но как только поймешь, что половины – ну, какой половины? Наверное, 90 % предметов, которые вокруг тебя, предметов, без которых мы себе не представляем жизнь – я уж не говорю про высокие технологии, которым я отдаю много часов своей жизни и в эфире тоже. Ну, какие-то элементарные. Я не знаю, там, носовые платки бумажные, прокладки, черт побери. Что угодно. Этого не было ничего. Просто не было не из-за того, что прогресс того времени не достиг этого, я даже не говорю про продукты. А то скажут, что мы только пожрать собрались. Вот. А потому что страна была такая. Поэтому я к Советскому Союзу отношусь с некоторой ностальгией, потому что в Советском Союзе прошло мое детство. Но не более того. Советский Союз вообще был такой, страшной страной. И я бы не хотел совсем туда возвращаться.

К. ЛАРИНА: Вот почему, как ты думаешь, у нынешнего поколения – ну, Варя, надеюсь, в правильной семье воспитывается – все равно такое превратное представление об этой советской эпохе? Почему оно в основном у людей молодых, которые вообще не знают, что это такое? У них в головах складывается, действительно, абсолютно эпохой светлой, великой, чистой и лучшей.

А. ПЛЮЩЕВ: Наверное, потому, что создан образ такой. Во-первых, ностальгия у людей, там, может быть, моего возраста, в основном и постарше. Ностальгия по былому величию – нашему человеку свойственно к величию, вообще, широк человек, как известно. Такому мнимому, на самом деле-то, величию. Оно внутри. Все находится не вне нас, а внутри по моему глубокому убеждению. И мне кажется, что тогда насаживаемое конечно же, ну, можно сказать, властями, можно сказать, СМИ, если их так можно назвать, средствами пропаганды. Вот это величие – оно компенсировало для многих людей все тяготы и лишения повседневной жизни, и они как-то совершенно спокойно с этим мирились. «Зато мы делаем ракеты», да?

К. ЛАРИНА: А, вот, почему, как ты думаешь, наш народ (говорю я уже так, приступая к масштабному разговору) все-таки склонен больше любить символы? Почему так страстно он реагирует на символику, на величие, на это ощущение державности, забывая о том, что в реальной жизни ничего этого нету?

А. ПЛЮЩЕВ: Я, вот, убейте, не знаю. Убейте, не знаю. Причем, надо сказать, что…

К. ЛАРИНА: Ты же видишь, что происходит, да?

А. ПЛЮЩЕВ: Да. Причем, надо сказать, что я в обеих лагерях, что называется, вижу одно и то же.

К. ЛАРИНА: В обоих, мы говорим.

А. ПЛЮЩЕВ: Ой да, в обоих. Простите. В обоих, да. В обоих лагерях вижу одно и то же. Ну, я так, я ж не сильно вдумчивый человек-то. И поэтому мне очень странно, например. Вот, мне точно так же странно, что люди любят символы советской эпохи и точно так же странно, что люди стараются их выкорчевать. Вот, они всю энергию пускают, я не знаю, на портреты Сталина, там, еще что-то, еще что-то. И те, и другие для меня абсолютно… И я не знаю, почему так, понятия не имею. И даже не хочу исследовать, если честно. Я совсем не такой. Для меня символ – я сейчас, наверное, страшную вещь скажу – для меня, в принципе… Я понимаю, что была большая война и были большие жертвы, и был Холокост, и были страшные мучения многих народов. Но для меня, вообще, знак и символ ничего не значит. Мне кажется, что это в нас до сих пор есть пережиток первобытного строя. Там люди верили, что знаки – они обладают силой, приносят счастье, приносят несчастье. Мне кажется, что звезда, что свастика – не имеет никакой силы вообще, это просто значок, нарисованный человеком, больше ничего.

Ну, я понимаю, что целые социальные слои в него вкладывают огромный смысл, поэтому мы сталкиваемся, там, с запрещением одной символики, с разрешением другой, с борьбой с портретами и так далее. Для меня вот это странно, я не могу ничего с этим поделать, вот, хоть убейте.

К. ЛАРИНА: Скажи, пожалуйста, а в сегодняшней жизни ты видишь какие-то приметы с Советского Союза?

А. ПЛЮЩЕВ: Да полно! Совок кругом.

К. ЛАРИНА: Ну-ка?

А. ПЛЮЩЕВ: Кругом абсолютно! Ну, начиная, там, я не знаю, ну, например, с призывной армии, которая точно такая же осталась, как и при Советском Союзе, даже еще хуже стала. И заканчивая всякими столкновениями с чиновниками, с разрешениями – это я даже не по новостям говорю, а по своей собственной, такой, частной жизни. Ну и уж заканчиваю прямо совсем бытовыми проблемами – отключение горячей воды. Вот, у нас сейчас горячую воду отключили – это пережиток Советского Союза. Слава богу, хоть до 2-х недель с 3-х сократили. Спасибо большое Юрию Михайловичу Лужкову, собственно, такому же совку, как и все остальные.

К. ЛАРИНА: Саш, а в школе ребенок у тебя учится – там есть пережитки советской власти? Рудименты и атавизмы.

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, конечно, в школе есть. Но вот Варе повезло – она ни в какой не в специальной школе учится, обычная средняя школа, просто у них очень подобрался хороший коллектив учителей. С вашего позволения, не буду называть школу, чтобы там не загадили просто.

К. ЛАРИНА: Не надо, да.

А. ПЛЮЩЕВ: И учителей, и учеников, и, в общем, я когда смотрю, слава богу там все, ну, просто в наименьшей степени. То, что я смотрю, вижу по новостям или звонят нам в прямой эфир родители, такого понарассказывают. Слава богу, на фильм Никиты Михалкова их не водили, на «Утомленные солнцем. Предстояние» и других всяких разных элементов идиотизма. Мало, мало. Есть что-то, но по мелочи.

К. ЛАРИНА: Ну а ты следишь там за учебниками? Что пишут в учебниках истории? Как рассказывают про какие-то исторические периоды? Или пока нет? Какой класс-то у вас?

А. ПЛЮЩЕВ: У нас еще только в 5-й переходим, у нас еще такого особенно не было – потом посмотрю обязательно. Но, вот, то, что я видел сейчас, вроде бы ничего. Но, во всяком случае, не сильно отличается от того, что мы изучали, с одной стороны – да, у нас было советское преподавание. Но там еще, там, про Петра I, туда-сюда. Все вроде бы ничего. Но сравнивая с тем, как мы сейчас, я не знаю, читаем в энциклопедиях, в википедиях, в интернетах. В общем, я ничего вопиющего такого прямо не нашел. Не знаю, слава богу.

К. ЛАРИНА: Хотела успеть до перерыва еще, естественно, в Интернет заглянуть, в смысле, в твой Интернет, поскольку мы все знаем, что Плющев – это гуру в Интернете. Хотя, как нам здесь написали, он ничего толком не знает и ничего не умеет, но к вопросам я чуть позже обращусь.

Ты в Интернете, действительно, существуешь достаточно давно в отличие от нас от всех, мы тут все абсолютно полные идиоты, и каждый раз если что спросить, мы все обращаемся к Плющеву, он нам на все вопросы даст ответы. А твое ощущение вот этого пространства, я имею в виду как сообщества – насколько оно реально имеет рычаги управления на страну сегодня? Действительно ли там формируется то самое гражданское общество или это все наши иллюзии?

А. ПЛЮЩЕВ: А это очень большой и длинный вопрос. Но, во-первых, я хочу сказать насчет гуру. Сколько я ни развеиваю этот миф, он не развеивается.

К. ЛАРИНА: Пусть будет.

А. ПЛЮЩЕВ: Ну да, хорошо. Просто ко мне обращаются часто с вопросами, например, по сайту «Эха Москвы», а я им совсем не занимаюсь – им занимаются другие, специально обученные люди, и я ничего, например, о нем не могу сказать. Про Интернет. Значит, во-первых, я просто исследую это пространство. И в основном-то я не гуру, а такой, популяризатор. Я считаю, что действительно это прогресс в любом – и в технологическом, и в социальном, и в гражданском, в любом смысле этого слова. И поэтому я всячески агитирую людей, чтобы они пользовались интернетом в том или ином виде. Пусть даже хотя бы там одними Одноклассниками, или mail.ru – чем угодно, что им нравится. Слушали «Эхо Москвы» через Интернет. Пожалуйста. Лишь бы пользовались тем, что двигает вперед нашу нацию, как ни громко это будет сказано. Вот, я такой вижу способ движения. Кто-то с портретом Сталина, значит, борется, а у меня такой пунктик.

И что касается гражданского общества, мне кажется, сейчас это просто совпало с модой. У определенной части нашей власти есть мода на Интернет. Она, забив отчаянно все другие институты, вдруг обнаружила, что есть такой Интернет, который как-то не очень забивается и забивать его как-то не комильфо, да и, в общем, с ним даже прикольно. Я не знаю мотивов, честно говоря, это я сейчас выдумываю. И поэтому, когда он читает, там «Боже мой! А что же, оказывается, происходит? Люди где-то шумят, они как-то объединяются, что-то там такое выходит. Смотрите-ка».

А еще, понимаете, в Интернете нет среднего звена. В Интернете вы напрямую попадаете на высшее звено. Ну, можете попасть. То есть не происходит так, что… Вот, почему акции разгоняют на улицах, например? Ну вот, я думаю, что, если бы мимо ехал Путин или Медведев, мимо акции какой-нибудь, он вряд ли отдал бы приказ разогнать. Ну, просто вряд ли. Но там есть среднее звено и даже мелкое звено, которому обязательно попадет от вышестоящего в случае чего. Главное – чтобы чего не вышло, поэтому их разгоняют. Вот и все. Ну, как мне кажется.

К. ЛАРИНА: А можно разогнать акции в Интернете?

А. ПЛЮЩЕВ: В Интернете – ну, теоретически можно. Кстати, можно. И даже есть ходы, есть известные способы. Но пока не разгоняют и, может быть, слава богу. Может быть, наоборот, на улицах прекратят, на что у меня надежда. Тут сказали, что я неисправимый оптимист – я буду поддерживать этот имидж.

К. ЛАРИНА: Саш. Ну, все-таки, действительно, там формируется некое движение сопротивления? Или мы все-таки склонны преувеличивать это пространство, его значение, его силу?

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, я не вижу какого-то, прямо, формирования такого. Явно, что люди умные, люди мыслящие, люди, жаждущие общаться. Причем опять же по самые разные стороны баррикад и в разных сторонах политического спектра они почему-то оказываются там. Ну, почему? Потому что больше негде. А где еще? Вот, на радио «Эхо Москвы» иногда и в Интернете. Все, собственно, больше мест нет. Ну, я утрирую, но это так, по большому-то счету.

К. ЛАРИНА: Ну а можно? Не знаю… Хотя тут ты, может, мне скажешь, правда это или нет, молдавскую революцию, которую устроила Наталья Морарь, действительно ли это было с помощью Интернета?

А. ПЛЮЩЕВ: Там чисто организационные вещи. На самом деле, лучше спросить – мне рассказывала об этом подробно достаточно Евгения Альбац, и мне кажется, лучше спросить это у нее, потому что она с Натальей Морарь держала связь. Насколько я понимаю, организационные вещи какие-то были через Твиттер тот же. Меня, кстати, просили Ксению Ларину поагитировать за Твиттер.

К. ЛАРИНА: Да-да-да. Обязательно. Нет, я его завела, но я не знаю, что с ним делать.

А. ПЛЮЩЕВ: Я обязательно тебя к этому, как это модно говорить в Интернете, поевангелирую.

К. ЛАРИНА: Хорошо. (смеется)

А. ПЛЮЩЕВ: Евангелировал-евангелировал, да не выевангелировал.

К. ЛАРИНА: А есть статистика какая-нибудь относительно нашей страны, какое количество людей вообще активные пользователи Интернета? В процентном содержании?

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, сейчас принято останавливаться на отметке 40 миллионов того, что люди пользуются. Как из них еще считать активных…

К. ЛАРИНА: То есть почти треть?

А. ПЛЮЩЕВ: Четверть. Ну, между четвертью и третью. Как из них считать активных, это достаточно сложный вопрос, и что считать активным. Это когда человек заходит каждый день? Или он разговаривает на политические темы? Это, ну, у каждого свой критерий активности.

К. ЛАРИНА: Мне кажется, что человек, который заходит каждый день туда по любому поводу, он рано или поздно все равно будет политически активным.

А. ПЛЮЩЕВ: Не всегда. Далеко не всегда. Да нет, ну…

К. ЛАРИНА: Ну как? Все равно ты с этим встретишься внутри.

А. ПЛЮЩЕВ: Ксюшечка, дело в том, что мы в своей среде, что называется. Иногда тоже такое заблуждение у меня, и когда там говоришь кому-нибудь, там… ну, как там писал Тема Лебедев, условно говоря, или, там я не знаю, Ксения Ларина: а это кто? Ты говоришь: «Ну как же! Это блогер № 1 или 5, или вообще это самый известный человек в Интернете». А люди ничего. Они на Анекдот. Ру сходили или что там сейчас? Башорг тоже популярный ресурс. И все, им отлично.

К. ЛАРИНА: То есть там тоже есть свои перегородки?

А. ПЛЮЩЕВ: Конечно.

К. ЛАРИНА: Когда из одного сообщества в другое человек не перетекает – параллельно существует, да?

А. ПЛЮЩЕВ: Ты понимаешь, в чем дело? Сейчас вообще сообщества, социальные сети, например, Вконтакте очень популярная социальная сеть. Они стремятся не упускать. Вот, поймав однажды человека, они стремятся не выпускать. Они стремятся сделать ему все условия там внутри, чтобы он считал Интернетом только эту социальную сеть – почту, телеграф, телефон, картинки, я не знаю, музыку. Ну, все, что угодно, общение между собой. И люди, вот, например, войдя в Интернет через Одноклассники (таких очень много, за что Одноклассникам стоит памятник при жизни вылепить), они часто дальше не идут. И они полагают, что, собственно, это Интернет-то и есть, вот он какой. Очень интересный феномен.

К. ЛАРИНА: А действительно ли – вот, я об этом читала – действительно ли, в этом смысле у нас такая уникальная страна, что у нас Живой журнал используется для таких серьезных целей, как политическая борьба?

А. ПЛЮЩЕВ: ЖЖ в России больше, чем ЖЖ. У нас все больше, чем что-либо. Поэт больше, ну, так далее. Все. У нас вообще Интернет, в принципе, больше, чем Интернет, конечно же. И здесь даже нельзя, как мне кажется, сравнивать, там, с Ираном или Китаем, для которых тоже Интернет очень важен, безусловно. И в политическом, и в социальном смысле тоже. Но мы всегда немножечко сакрализуем какие-то вещи, и Интернет у нас тоже немножечко стал сакрализован. А еще внимание первого лица в государстве формально, и прямо этой сакрализацией какую-то еще и легализацию придало. Поэтому, конечно, он играет большую роль, нежели где-то еще. Мне кажется, мы прямо уникальны в этом.

К. ЛАРИНА: Ну что? У нас сейчас новости. Дорогие друзья, после новостей я обращусь к вашим репликам и вопросам. Здесь тебя очень любят и тебя так ненавидят. Вот, я думаю, что здесь для тебя не является это новостью, такой разброс мнений.

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, слава богу. Это ж хорошо?

К. ЛАРИНА: Это нормально. Это Александр Плющев, дочь его Варвара, ведущая Ксения Ларина. А сейчас у нас новости.

НОВОСТИ

К. ЛАРИНА: Ну что ж? Продолжаем нашу программу. Напомню, что сегодня у нас в студии Александр Плющев, он пришел не один, а с Варей, со своей дочкой. Так что если у вас есть вопросы к Варе, мы и их принимаем тоже. Я напомню еще раз номер телефона 363-36-59 и номер SMS +7 985 970-45-45. Также напомню, что мы есть на сайте, в Интернете можно смотреть на картинку – там двое помещаются сегодня. Удачно помещаются.

А. ПЛЮЩЕВ: Несмотря на габариты.

К. ЛАРИНА: Габариты нормальные, бывали и хуже времена. Правда же, Александр?

А. ПЛЮЩЕВ: Да, да.

К. ЛАРИНА: Да. И весь мир следил за этим процессом похудания Александра Плющева.

А. ПЛЮЩЕВ: Вот, кстати, Интернет – он помогает в неожиданных совершенно ситуациях. Это мы с Ксенией Лариной рассказываем о том, как я публично худел на весь Интернет.

К. ЛАРИНА: Саш, у тебя со всеми хорошие отношения, насколько я понимаю, да? Учитывая огромный совершенно круг знакомств людей, и в Интернете, и в пространстве журналистском, и там не знаю на каких-нибудь дебатах, которые совмещают, с одной стороны, Интернет-деятельность твою, с другой стороны, журналистскую. И я прекрасно понимаю, что люди разные. Есть там в этом пространстве люди, которых я не то что видеть не могу, а даже не хочу вообще ничего знать о них. Но ты с ними находишь общий язык. У тебя не бывает никаких принципиальных столкновений идеологических с людьми, с которыми тебя сводит судьба, вот, в разных пространствах?

А. ПЛЮЩЕВ: Да не, мне кажется, это иллюзия. Может быть, просто, действительно, у меня порог терпимости повыше, чем у кого-то, чем у тебя, например. Я не знаю, ну, конечно, есть, но это, скорее, на личном уровне. То есть если человек делает подлость, я стараюсь с ним больше не общаться, например.

К. ЛАРИНА: То есть убеждения и взгляды не являются в этом смысле помехой в отношениях?

А. ПЛЮЩЕВ: Да нет. Да нет, конечно же. Во-первых, это свойственно меняться у людей. У некоторых людей… Я знаю, что многие этого не терпят, у некоторых людей взгляды и подходы – это вообще часть работы. Бывает такое. Я стараюсь ко всему относиться с пониманием более или менее даже не потому, что там, не знаю, это может пригодиться и так далее.

К. ЛАРИНА: То есть ты человек толерантный?

А. ПЛЮЩЕВ: Я толераст, я атипичный, да.

К. ЛАРИНА: Да? А почему тогда такое общество у нас не толерантное? Почему такой радикализм?

А. ПЛЮЩЕВ: Меня это потрясает!

К. ЛАРИНА: Спрашиваю я, кстати, известная своей толерантностью. (смеется)

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, понимаешь, в чем дело? Я не знаю. Я не знаю ответов на этот вопрос. Я все время бьюсь над этим. Почему люди считают нужным указать другим, как им жить? Я, вот, в Интернете же общаюсь с очень многими людьми. Редкий пост обходится без того, чтобы в комментариях мне что-нибудь не посоветовали. Причем так, посоветовали в категорическом императиве и так далее. Ну, не говоря об SMS. Меня это поражает и потрясает. Я читаю, там, зарубежные блоги – там, в принципе, как-то по-другому принято общаться. И вот это само по себе развлечение, которое у нас называется «Дерьмо на вентилятор» – оно не так уж и популярно. Когда скандал ради скандала, вот, просто такое развлечение.

К. ЛАРИНА: Как провокация, да?

А. ПЛЮЩЕВ: Поддеть, там я не знаю, коммунистов, поддеть либералов, ну, я не знаю, кого угодно. И понеслась.

К. ЛАРИНА: Нет, это понятно – я про это не говорю. Это есть такие формы существования, люди, которые жизнь кладут на эти провокации. Ну, вот, даже посмотреть на наш сайт «Эха Москвы».

А. ПЛЮЩЕВ: Я стараюсь не смотреть.

К. ЛАРИНА: С одной стороны, это вроде бы является демонстрацией некоего плюрализма. А с другой стороны, абсолютной шизофренией. Вот здесь вот нет никаких противоречий?

А. ПЛЮЩЕВ: Нет, я хочу сказать, что я очень люблю сайт «Эха Москвы», первую страницу. Но, вот, как только ты вглубь заходишь, в блоги, там тоже взрывает мозг абсолютно. И мне даже хватает комментариев к своему собственному блогу. Я иногда выкладываю один и тот же пост у себя на plushev.com, и, соответственно, Livejournal, и на «Эхе». Просто посмотреть разную реакцию, насколько разная реакция бывает у людей. Это потрясающе совершенно. И у меня нет ответа на этот вопрос, почему так? Я могу только наблюдать. Может быть, когда-нибудь до меня дойдет. Но я не знаю, почему так – она совершенно разная. Действительно, вот здесь у нас… На «Эхе», может быть, опять же из-за того, что другие институты все перекрыты, а осталась какая-то одна более-менее площадка для выражения своих эмоций. Они, конечно, заметны, в основном крайние взгляды. И они бросаются в глаза, в том числе и нам. Но это бывает. То есть такое впечатление, что, если отринуть конспирологические всякие идеи о бригадах – они, наверное, есть, но они все равно не могут все заполонить собой. То есть существует масса людей, которым реально нечем заняться. Реально нечем заняться. Слава богу, Интернет дает им эту возможность.

К. ЛАРИНА: Себя реализовать, да.

А. ПЛЮЩЕВ: И в этом смысле я за Интернет исключительно.

К. ЛАРИНА: Ты себя цензурируешь на своей другой работе, я имею в виду твою работу на государственном телеканале «Вести 24»?

А. ПЛЮЩЕВ: Не, он сейчас «Россия 24» называется, у нас передача «Вести. Net». Когда я нанимался, я первое, что сказал там: «Друзья, вы вообще представляете, кого вы на работу-то берете?» Они говорят: «Да вроде представляем». Я говорю: «Ну, вы понимаете, что как только мы как-нибудь разойдемся во мнениях, то придется это дело заканчивать. Конструкция нестабильная». Они говорят: «Да чего там? Это ж Интернет». Вы не представляете себе.

А там в передаче есть 2 рейтинга, это 2 рейтинга имен самых интересных за неделю, которые интересовали людей, и событий. То есть люди интересуются не теми событиями, которые по телевизору передают, вот в чем дело. Я говорю: «Мы с вами очень скоро выйдем в тупик такой. А как мы можем цензурировать рейтинги? Мы их не можем. Это же люди сделали. Мы же не можем. Давайте сами тогда их писать и без меня – вот, сами и без меня». «Да нет, – говорят, – все будет нормально». И у нас был всего единственный случай. Единственный случай с майором Дымовским – тогда была проблема. Она и носила такой, полутехнический-полуцензурный на самом деле характер. И после этого мы… Ну, то есть возник кризис, когда мы почему-то не могли показать опять же рейтинг, мы его просто вырезали из программы.

К. ЛАРИНА: То есть, прости, чтобы объяснить тем, кто, может быть, эту программу не знает и не понимает, о чем ты говоришь. Там смысл в том, что ты предлагаешь нам такой рейтинг Интернет-новостей?

А. ПЛЮЩЕВ: Да, точно.

К. ЛАРИНА: Что было самое главное в блогах.

А. ПЛЮЩЕВ: Нет-нет, это не блоги. Это то, что люди запрашивали к популярным системам. Вот, что они искали. Допустим, они в Яндексе спрашивали «Майор Дымовский», значит, новость про майора Дымовского занимает первое место. Вот.

К. ЛАРИНА: То есть то, чего нет в телевизоре, по сути.

А. ПЛЮЩЕВ: Часто совпадает с телевизором. Часто. Людям не хватает телевизионных новостей или, наоборот, спровоцированные телевизором, они идут в Интернет выяснять подробности, которые, может быть, не показывали по телевизору.

Это бывают какие-то сшивающие все события. Ну, там, я не знаю, умер Ельцин. Это было на первом месте везде, естественно. Или там Олимпиада часто бывает. Тоже на первом месте везде, и так далее. Был единственный вот этот момент, и у нас был разговор с руководством телеканала, и оно просило извиниться перед зрителями и пользователями. Я обещал, что больше такого никогда не повторится. Это реальный был момент, когда я готов был сказать «Все, ребят, расходимся».

Другое дело, что у меня там технологическая программа. У меня нет задачи сделать как бы программу оппозиционную. Я стараюсь делать рейтинги, мы не цензурируем их абсолютно. вот, как они вышли там, так и есть. Плюс еще события какие-то. Более того, мне кажется, что у нас там самая такая, все-таки самая оппозиционная программа – я надеюсь, меня не слушают сейчас кто надо – потому что мы единственными на телевидении, например, показывали марши несогласных в тех же самых рейтингах. Никто из гостелевидения вообще их просто не замечал.

К. ЛАРИНА: А, вот, сейчас шахтерские выступления?

А. ПЛЮЩЕВ: Если они войдут… Вот, у нас не вошли, не было в рейтинге шахтерских выступлений просто. Если они входят в рейтинг, обязательно. У нас на первом месте на этой неделе то, что у нас на телевидении не показывали, а на украинском показывали – это на Януковича упал венок. На первом месте в Яндексе. Естественно, что мы показываем – да, в этой программе можете поглядеть, которая сейчас выходит.

К. ЛАРИНА: То есть, кроме одного случая, пока таких столкновений не было?

А. ПЛЮЩЕВ: И то, этот случай – он, скорее, носил такой характер недопонимания, серьезного недопонимания. Возможно, там были какие-то поползновения, но, в общем, все поправило, на самом деле, было.

К. ЛАРИНА: По сути, ты в своей передаче показываешь то, чего не показывают новости этого канала.

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, в общем, да.

К. ЛАРИНА: Но это же шизофрения в чистом виде.

А. ПЛЮЩЕВ: Мне кажется, да. Но понимаешь как? Я делаю свое дело. Чего там новости показывают или не показывают, меня, в общем, мало…

К. ЛАРИНА: И не рассказывай. Ты же знаешь, что они показывают, а что они не показывают.

А. ПЛЮЩЕВ: Не. Не в этом смысле. Я не говорю, что не знаю, я говорю, что это меня мало волнует опять же.

К. ЛАРИНА: То есть никаких условий по этому поводу тебе никто не выставлял, да?

А. ПЛЮЩЕВ: Нет. Более того, ни в какой бумаге, и даже устно это никак не зафиксировано.

К. ЛАРИНА: И сколько ты уже лет это делаешь?

А. ПЛЮЩЕВ: Сколько ты там зарабатываешь. (все смеются)

К. ЛАРИНА: Сколько ты это делаешь?

А. ПЛЮЩЕВ: 4 года. Мы каждую передачу делаем как последнюю, абсолютно. Мы закладывались года на полтора. Вот, с моим шеф-редактором Павлом Кушелевым – он у нас когда-то работал. Да все там выходцы, вообще, отсюда. Вот. Я имею в виду, все в разных СМИ, значимые люди – они так или иначе прошли через «Эхо Москвы», вот. И мы с Павлом где-то думали, что год, ну, полтора. И потом, ну, не пройдет либо по цензурным соображениям, либо по рейтинговым, либо еще по каким-то. Потому что программ об Интернете – их мало, это вообще весьма стремно и так далее.

К. ЛАРИНА: Ну, что это? Искусство компромисса?

А. ПЛЮЩЕВ: Да нет. Просто… Не знаю. Я не знаю, что это такое.

К. ЛАРИНА: Чудеса, да и только.

А. ПЛЮЩЕВ: Да черт его знает. Не знаю. Может быть… Я не знаю, может быть, Медведев ее смотрит. Я не знаю, мне не докладывали. Я не в курсе.

К. ЛАРИНА: Если вы знаете, в чем дело, сообщите нам, пожалуйста, как вы думаете, почему Плющева до сих пор терпят на канале «Россия 24»? Как вы думаете, спрошу я так у наших слушателей – как вы в «Разворотах» спрашиваете.

А. ПЛЮЩЕВ: Не, ну, наверное, если бы я ставил себе задачу, там… Я ее не совсем автор, этой программы еще. Я ее ведущий, скорее. Вот, весь текст, который говорю я, он мой. От первого до последнего слова. Иногда Павлик там чего-то добавляет, потому что я где-то слово пропустил, или поправляет меня как-то.

К. ЛАРИНА: Возвращаемся к «Эху Москвы» – это чтобы Варя не скучала. Ты слушаешь «Эхо Москвы»-то?

В.ПЛЮЩЕВА: Ну, только когда папа включает, тогда слушаю.

К. ЛАРИНА: И чего тебе нравится у папы в эфире?

В.ПЛЮЩЕВА: Не знаю.

К. ЛАРИНА: Все нравится?

В.ПЛЮЩЕВА: Ну, да. Но мы не так часто слушаем.

А. ПЛЮЩЕВ: Нет, ты знаешь, была какая история? Извини, просто Варя может не помнить, но я иногда сейчас слушаю конкурентов новых наших. А Варя вдруг говорит: «Ты знаешь, а мне больше нравится «Эхо Москвы». Я говорю: «А почему?» И тут Варя говорит. Что ты сказала?

В.ПЛЮЩЕВА: Не помню.

А. ПЛЮЩЕВ: Варя говорит: «Ну, там есть передача про сад, про огород». (все смеются) Учитывая, что у нас нет дачи, это очень важно для нас. Самое интересное для нас.

К. ЛАРИНА: Ну что? Переходим к интерактивной части нашей передачи. «Венедиктов, говоря о вас, аж светится от счастья», – считает наш слушатель из Санта-Моники.

А. ПЛЮЩЕВ: Ни разу не замечал, честно говоря.

К. ЛАРИНА: «Когда вы станете его преемником, вы пойдете по пути демократии? Или прекратите лихие 90-е на «Эхе Москвы»?»

А. ПЛЮЩЕВ: Предлагаю в силу бессмысленности вопроса просто к следующему перейти.

К. ЛАРИНА: Не нравится тебе этот вопрос?

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, потому что я никогда к административным должностям не стремился. Венедиктов пару раз мне предлагал стать своим заместителем. Я не думаю, что я какую-то тайну сейчас выдаю.

К. ЛАРИНА: У него очень много заместителей, на самом деле. Устанете считать.

А. ПЛЮЩЕВ: А, ты думаешь обесценен?

К. ЛАРИНА: Девальвирован, да-да, абсолютно.

А. ПЛЮЩЕВ: Не, я не люблю командовать людьми.

К. ЛАРИНА: А где этот вопрос-то дурацкий? Я хотела его первым задать, наш с тобой любимый.

А. ПЛЮЩЕВ: Давай.

К. ЛАРИНА: Да, вот он.

А. ПЛЮЩЕВ: Про «Э»?

К. ЛАРИНА: Нет. «Александр, как вы, серьезно ничем не владея и толком ничего не умея, добились такого успеха?»

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, сначала я чуть-чуть серьезно отвечу, а потом как обычно. Значит, серьезный ответ – давайте договоримся о терминах, что вы считаете успехом и что вы считаете навыками, умениями, знаниями и так далее. Может быть, мы разное считаем. Если мы не договоримся, то мы не ответим на этот вопрос.

Теперь вторая часть ответа на этот вопрос. Ну, серьезная, самая что ни на есть серьезная. Просто работодатели, которые нанимают меня на разные работы, они идиоты. Ну, что сделаешь? Ну, тупые люди. Они не видят на самом деле всей моей беспомощности, неспособности и так далее и зачем-то приглашают меня на работу, чем я бессовестно пользуюсь. Вот, собственно, и все. Хитрость, знаете ли, и все. Как там? На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь и делай с ним, что хошь.

К. ЛАРИНА: Ну, я думаю, что автора этого вопроса этот ответ вполне удовлетворит. Телефон включаем? Варь, можно? Не боишься?

В.ПЛЮЩЕВА: Конечно. Нет.

К. ЛАРИНА: Сейчас будет включен телефон. Как в этом, в «Денискиных рассказах», сейчас зазвонит телефон, да? Пожалуйста, 363-36-59.

А. ПЛЮЩЕВ: Ужасно непривычно. Значит так, 363-36-59.

К. ЛАРИНА: 363-36-59, мы готовы. Сейчас, подождите, я же здесь колокольчики свои не вывела, здесь на площадке. Вот они. Поехали. Алло, здравствуйте. Алло?

СЛУШАТЕЛЬ: Алло?

К. ЛАРИНА: Да?

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день.

К. ЛАРИНА: Здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Москва, Юрий Иванович.

К. ЛАРИНА: Да, Юрий Иванович.

СЛУШАТЕЛЬ: Хотел сказать вам вот что. Вы знаете, в Интернете, между прочим, тоже существует цензура. И я с этим сталкивался. Ну, есть там сайты знакомств, и там знакомый сказал, что вообще плохо, что правительство с такой помпой справляло эти праздники.

К. ЛАРИНА: Короче говоря, этот его комментарий был удален с сайта, да?

СЛУШАТЕЛЬ: «Мой комментарий был удален, мне сказали, что я в черном списке».

К. ЛАРИНА: Прекрасно. Вот хороший вопрос, по сути, Есть ли цензура в Интернете сегодня? Если есть, то как с ней бороться?

А. ПЛЮЩЕВ: Не, ну, государственной цензуры, насколько я понимаю, в китайском смысле этого слова нет. Часто бывают случаи на местах, что называется, потому что все дела, которые в Интернете так или иначе заканчивались плохо, например, осуждение блогера Саввы Терентьева или еще какие-то известные истории, это все истории местных уровней, когда там местная милиция, местное ФСБ, там, местное управление «К», обидевшись. Как правило, это личная обида вообще. Там, честь мундира или еще что-нибудь и вообще там не касается коррупции или еще чего-то, они пытаются преследовать людей. Вот такие случаи бывают, да.

Ну, я думаю, что тот случай, который был описан нам сейчас нашим слушателем, это случай обычный самоуправства администрации форума.

К. ЛАРИНА: То есть как бы чего не вышло?

А. ПЛЮЩЕВ: Да нет, мне кажется, что они просто других политических взглядов, им не нравится такое и все. И они там делают чего хотят. Я бы не называл это цензурой, мне кажется, это просто идиотизм – не более того.

К. ЛАРИНА: Алло, здравствуйте. Алло?

СЛУШАТЕЛЬ: Алло?

К. ЛАРИНА: Да, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Скажите, пожалуйста, а вот у меня вопрос к Александру. Он смотрел сериал «Клуб»?

А. ПЛЮЩЕВ: Нет. Нет, сериал «Клуб» я не смотрел.

СЛУШАТЕЛЬ: А чего же вы так его критиковали в вашей передаче, когда в поезде ездите, с Павлом Бардиным?

А. ПЛЮЩЕВ: Да, это Дима Борисов критиковал, потому что он смотрел, мой коллега.

К. ЛАРИНА: А что это такое?

А. ПЛЮЩЕВ: Я его, убейте, не знаю. Вот я, собственно, из этой передачи о нем узнал. Мне кажется, по MTV шел. Я никогда не смотрел, извините, и не критиковал.

К. ЛАРИНА: А видишь как? Это фанатка, наверное, звонила сериала «Клуб».

А. ПЛЮЩЕВ: Наверное-наверное.

К. ЛАРИНА: Алло, здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте.

К. ЛАРИНА: Да, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Александру Плющеву вопрос.

К. ЛАРИНА: Давайте.

СЛУШАТЕЛЬ: Сколько стоило его родителям отправлять его в пионерлагерь? И сколько он платит за пионерлагерь дочки?

К. ЛАРИНА: Это к вопросу о Советском Союзе.

А. ПЛЮЩЕВ: Ой, я, вы знаете, я бы сейчас заплатил бы с удовольствием большие деньги, чтобы вернуть время назад, чтобы меня никогда не отправляли в пионерлагерь.

К. ЛАРИНА: Абсолютно снял с языка. Я от звонка до звонка провела в этих лагерях. Да, действительно, бесплатно это было, в большинстве случаев это от работы.

А. ПЛЮЩЕВ: Я это терпеть ненавидел.

К. ЛАРИНА: Страшнее воспоминания…

А. ПЛЮЩЕВ: Делал все, чтобы меня забрали до конца смены.

К. ЛАРИНА: А ты ребенка никуда не отправляешь одного?

А. ПЛЮЩЕВ: Не, ну, мы отправляем с бабушкой там куда-то. Ну, вот, в лагеря – нет. В лагеря – мы как-то… Не потому, что… Варя – очень коллективный ребенок, на самом деле, в отличие от меня, например. Но я как-то вот лагерей…

К. ЛАРИНА: Нет. Спасибо не надо.

А. ПЛЮЩЕВ: Спасибо, не надо, да. Если вы хотите отправлять своих ребенков в лагеря, то не трогайте меня при этом.

К. ЛАРИНА: Алло, здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Алло?

К. ЛАРИНА: Да, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Это Сергей, Москва.

К. ЛАРИНА: Да, Сергей.

СЛУШАТЕЛЬ: Я-то в лагеря ездил и ничего, нормально.

К. ЛАРИНА: Вопрос есть?

СЛУШАТЕЛЬ: Вопрос по поводу призывной армии.

К. ЛАРИНА: Так?

СЛУШАТЕЛЬ: Почему же в своей передаче Плющев никак не займется вопросом призывной армии? Ведь у нас же есть орудие против призывной армии, называется «альтернативная служба». Но когда же мы до него дойдем-то?

К. ЛАРИНА: Давайте. Хорошо, спасибо.

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, довольно странно требовать от меня заняться чем-либо в передачах. В передаче «Разворот», кстати, мое любимое детище на «Эхе Москвы», которое существует, мы регулярно затрагиваем эту тему призывной армии и альтернативной. Мне кажется, то, что сейчас называется альтернативной службой, это абсолютная профанация этого понятия, обман как обычно. Ну, то есть как у нас произошло с заключением под стражу до суда по экономическим преступлениям. Профанация произошла. Так и здесь происходит профанация альтернативной службы. Вот, что я могу сказать по этому поводу.

К. ЛАРИНА: Следующий звонок, пожалуйста. Алло, здравствуйте. Алло? Говорите, да-да?

СЛУШАТЕЛЬ: Алло, здравствуйте.

К. ЛАРИНА: Здравствуйте. Только сделайте радио потише, а то мы вас не слышим.

СЛУШАТЕЛЬ: Уже выключил.

К. ЛАРИНА: Пожалуйста, слушаем.

СЛУШАТЕЛЬ: Меня зовут (НЕРАЗБОРЧИВО), я звоню из Вологды.

К. ЛАРИНА: Так?

СЛУШАТЕЛЬ: Хотел сказать Плющеву спасибо.

А. ПЛЮЩЕВ: Спасибо вам.

СЛУШАТЕЛЬ: Дело в том, что его книга про Интернет – это книга, которую я купил сыну. Просто на все остальное у меня рука не поднимается платить такие деньги за книжки.

К. ЛАРИНА: И что?

СЛУШАТЕЛЬ: А Плющеву – спасибо.

А. ПЛЮЩЕВ: Спасибо вам.

СЛУШАТЕЛЬ: И еще хочу сказать Александру, такое пожелание у меня. Чтобы мало того, что он публикует в Интернете, об Интернете. Сделать бы еще какую-нибудь адресную рассылку, на которую была бы подписка бесплатная какая-нибудь.

К. ЛАРИНА: Поняли-поняли, спасибо. Извините, обрываю звонок, понятно, про что вы говорите. У тебя, по-моему, есть эта подписка?

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, все, я же все, вся жизнь в блоге, все вываливаю на plushev.com. Там сейчас идет видеотрансляция, например, которая идет на сайте «Эха Москвы», на сайте plushev.com. И там просто по тэгам, по ключевым словам я все время ставлю «Интернет». Если пишу об Интернете, можно, собственно…

К. ЛАРИНА: А все, кончилась передача-то.

А. ПЛЮЩЕВ: Ну, извините.

К. ЛАРИНА: Нам же песню еще надо, песняк.

А. ПЛЮЩЕВ: Такой болтливый я, простите.

К. ЛАРИНА: Да. Что принес?

А. ПЛЮЩЕВ: Я принес группу «The Real Tuesday Weld» английскую, они были тут у меня в «Попутчиках» тоже. И они – авторы подложки к нашему с Тоней «Развороту» давно. Сейчас мы другую уже ставим. Я ее утром иногда использую, когда один там читаю новости. А я принес другую песню – это римейк песни «ABBA», «The day before you came». И мне очень нравится – я, пожалуй… Поразвлечем ей.

К. ЛАРИНА: Спасибо большое. Александр Плющев и Варвара, которая займет скоро место отца на радиостанции «Эхо Москвы», если радиостанция «Эхо Москвы» к тому времени еще будет работать в эфире. Спасибо, Саш.

А. ПЛЮЩЕВ: Спасибо.

В.ПЛЮЩЕВА: До свидания.

Виталий Рувинский

«Я привык каждый день получать письма, в которых меня обещают физически уничтожить»

Я поздно пришел на «Эхо». Не в том смысле поздно, что не застал лучшие годы радиостанции (они у нее всегда лучшие), а в том, что мне к тому времени было уже 30. В обыденной, повседневной жизни совсем не чувствуя свой возраст, переступив порог «Эха Москвы», я ощутил его тут же, моментально. Меня окружали преимущественно 20-летние мальчики и девочки. Нет, конечно, были и есть мэтры, магистры, живые легенды – но они-то вне возраста, вне времени. На них вообще глаза поднять боязно было, прикоснуться страшно, заговорить невозможно. Но остальные ведь – шпана какая-то. Жутко гениальная, но ужасно несерьезная на вид.

И вот как на них смотреть, как общаться? Снизу вверх? Да несолидно вроде бы. Сверху вниз? Нет оснований. На равных? На равных… Так и надо, да. Но до сих пор мне это сложно, до сих пор я теряюсь в их присутствии. Поскольку только что, за секунду до этого они вышли из прямого эфира, в котором творили непостижимые и недостижимые чудеса.

В первый день моей стажировки Наташа Нелупенко, руководившая тогда совсем небольшим Интернет-отделом радиостанции, дав мне осмотреться, спросила:

– Ну что, в целом ясно? Хочешь сам попробовать?

Я не понял ее. Точнее, понял, но не поверил.

– Попробовать – то есть потренироваться?

– Да чего там тренироваться. Сейчас выпуск новостей будет – садись и вешай его на сайт. Не бойся.

А я именно что боялся.

Вот то самое предельно острое ощущение (подобно мандражу от прямого эфира): сейчас ты сделаешь нечто – и это сразу же увидят/услышат/прочитают десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч людей! И это чувство со временем не исчезает, не притупляется. Можно лишь попытаться увести его куда-то на периферию сознания. Чаще всего получается. Или нет.

За годы работы на «Эхе» я привык ко многому.

К тому, что «дедлайн – вчера», к тому, что выполняется невыполнимое, делается невозможное, происходит невероятное.

Я привык каждый день получать письма, в которых меня, персонально меня обещают физически уничтожить, с подробным описанием сего процесса. Я почти привык наблюдать, как вменяемые адекватные люди (часто виртуальные, но ведь живые!) на глазах сходят с ума, захлебываются ненавистью, заражают ею всех, до кого могут дотянуться.

Но привык я и к тому, что нас постоянно и искренне благодарят, называют глотком свободы, светом в окошке и последней надеждой.

Привык к тому, что одним движением «мышки» я наполняю этот мир чем-то новым. Простым и сложным, интересным и сенсационным, веселым и страшным.

Привык, что разместив на сайте всего-то набор цифр – банковский счет – мы помогаем спасению чьей-то жизни. Настоящей, всамделишной жизни. Хотя нет, привыкнуть к этому невозможно.

Кое-что на «Эхе» поражает меня до сих пор. Принципиальное, системное, знаковое.

Людям здесь нравится работать. Еще раз, по слогам: нра-вит-ся ра-бо-тать.

Тут, к примеру, принято сразу же, не откладывая, не медля приступать к решению поставленных задач и возникающих проблем. Что в наше время немного странно. Мы же по жизни как привыкли: на день – забыли, на второй – вспомнили, на третий – подумали, на четвертый – отмазались, на пятый – слили. И не специально, а просто – зачем иначе? Чего жилы-то рвать? Лениво и бессмысленно.

Но здесь так было не принято и не будет здесь так принято никогда. Потому что тут – по-другому. Нет, иногда кто-нибудь может рискнуть попробовать иначе… по незнанию или эксперимента ради… но лучше не надо. Плохо кончается.

Здесь – извините за пафос и банальность – люди занимаются любимым делом. Или лучше так: Любимым Делом. Остальное – важно, но вторично. Деньги, перспективы, известность… Старый анекдот про работодателей («– Я уж и зарплату им платить перестал, но они все равно на работу ходят. – А ты попробуй вход платным сделай».), – он про нас, наверное.

А еще – вот:

«Сюда в двенадцать часов новогодней ночи, прорвавшись через пургу, пришли люди, которым было интереснее доводить до конца или начинать сызнова какое-нибудь полезное дело, чем глушить себя водкой, бессмысленно дрыгать ногами, играть в фанты и заниматься флиртом разных степеней легкости. Сюда пришли люди, которым было приятнее быть друг с другом, чем порознь, которые терпеть не могли всякого рода воскресений, потому что в воскресенье им было скучно. Маги, Люди с большой буквы, и девизом их было – «Понедельник начинается в субботу».

Разве скажешь лучше?..

Владимир Рыжков

««Эхо» – это маленький средневековый цех радиокулинарии»

«Эхо» – это маленький средневековый цех радиокулинарии, в крошечных комнатках которого круглосуточно пекутся вкусные радиокуличи, радиопироги и радиоэклеры. В этом старинном цеху все прямо противоположно идее порядка, идее унификации, принципу конвейера, идолу упорядоченной промышленной сборки. «Эхо» принципиально субъективно и эмоционально, оно вдребезги разрушает любой конвейер, любые упрощения и монотонность. «Эхо» – это мир ручной работы, мастеровитой выделки, индивидуального стиля, личного клейма мастера. Здесь кипят страсти и сгорают без следа любые попытки инструктирования и упорядочивания. «Эхо» – это цех самобытных мастеров, каждый из которых готовит блюда по своему рецепту, на свой сугубо личный вкус.

Самое стабильное и спокойное место во всем этом цеху – деревянная стойка охранника, что торчит посреди увешанного фотографиями гостей длинного коридора. Только здесь время идет медленно и тихо – уткнувшись в экран телевизора с бесконечным сериалом, шаркая по длинной красной дорожке, как будто бы только вчера стащенной из советского сельского райкома. Охранник появился в эховском коридоре после серии угроз и провокаций, да так и остался в нем, ведь угрозы и провокации – часть повседневной жизни радиоцеха. Когда из лифтового холла кто-то входит в эховский коридор через алюминиевую со стеклом дверь, охранник смотрит на входящего поверх тумбочки – на всякий случай.

В тесных каморках по обеим сторонам от коридора всегда кипит жизнь. Цеховики заняты своим ремесленным производством. На «Эхе» много закутков, чуланов и щелей, в которых еще не ступала нога человека, но все они забиты людьми. И все эти люди что-то делают, шьют, варят и парят.

Справа от входа – комната референтов. Это своеобразная смесь бара с высокой барной стойкой, кухни и почтамта. Туда-сюда снуют люди, суета – весь день напролет. Кто-то что-то несет туда, кто-то – напротив, тащит оттуда. Все завалено коробками с книгами и журналами. В углу – недоеденный бисквитный торт и рулон бумаги. В другом углу что-то вечно печатает, гудя, перегретый принтер. Трезвонят телефоны, поднимается пар над вечно кипящим чайником. Парень – референт прижал плечом к уху телефонную трубку, что-то кричит в нее, одновременно он крутит и ест вилкой острый доширак, пуская свободным пальцем на печать какой-то документ. Во все концы Москвы летят отсюда приглашения, тянутся к стойке один за другим за призами благодарные слушатели, проходят мимо стойки стайки гостей, готовится для них чай и кофе, получают свои задания водители и курьеры. Референтская комната – центр всего «Эхо» вского цеха, перекресток всех дорог, здесь всегда толчется народ, большей частью – лишний.

Слева от стойки – деревянная дверь в гостевую комнату. Это цеховая гостиная. Здесь даже есть сильно потрепанный черный кожаный диван и несколько кресел на колесиках. Здесь ждут эфира гости, здесь они обсуждают программы с ведущими. Тут же, у стола, сидят ведущие других программ, они готовятся к своим эфирам, вперившись в мониторы компьютеров. Порой набивается так много народа, что негде бывает поместиться. Когда на «Эхе» ждут какого-то большого начальника или лидера зарубежной страны, в гостевой комнате заблаговременно появляются высокие крепкие мужчины в черных костюмах, с пластмассовыми спиральками в ушах и торчат там по полдня, наводя на всех тоску и мешая работать. Отчего-то при них все косятся в сторону и разговаривают шепотом.

Весь день через гостевую комнату идут самые разные люди. Лохматый и сердитый патриот сменяется ироничным либералом, потом заходит, цепляя дверной косяк, большой генерал, а его сменяют поджарые спортивные обозреватели. Круговорот людей в гостевой комнате соответствует круговороту в эховском эфире.

Как-то раз, помню, я привез в прямой эфир Гарри Каспарова – прямо из кутузки на Петровке, 38, где его продержали под административным арестом пять суток, за участие в несанкционированной акции протеста. Это был удивительный эфир – ведь в нем принял участие еще и Анатолий Карпов. Так в студии одновременно оказались два великих шахматных чемпиона – 12-й и 13-й чемпионы мира (знаменитые «два К»). Когда-то они были непримиримые соперники и даже враги, а теперь Карпов сделал все возможное, чтобы помочь Каспарову. И пришел с ним в эфир «Эха», чтобы высказать свое несогласие с подобными методами борьбы властей с оппозицией. Это было очень достойно. После эфира мы все собрались в гостевой комнате. И вдруг Карпов и Каспаров заговорили о шахматах. И о международном турнире, что проходил в те дни в Китае. И тут же оба они оказались у монитора компьютера и взялись разбирать какую-то только что сыгранную там партию. Позабыв про нас и вообще про все на свете!

Слева по коридору – комната новостников. У них вечно воспаленные глаза и серая кожа лиц. День напролет они процеживают бесконечные новостные ленты, выбирая главное, звоня героям новостей или экспертам – за короткими комментариями. Им всегда надо бежать в студию, читать новости, они громко, через всю комнату, диктуют новости для сайта. Им всегда можно позвонить и сообщить новость, если что-то вдруг случилось. Если, например, в Назрани неизвестные обстреляли, из калашей, машину известного ингушского оппозиционера Магомеда Хазбиева, и брат Магомеда, что был за рулем, теперь тяжело ранен и оказался в больнице. Тогда новостники звонят в Ингушетию жене Магомеда или ему самому и выдают новость с комментариями в прямой эфир. Это может помочь, может, например, спасти чью-то свободу или даже жизнь!

За новостниками, дальше по коридору, открытая дверь в комнатку Бунтмана. Который Сергей. Там всегда дымит трубка и светится зеленым сиянием футбол – в телевизоре, привинченном почти к самому потолку. Сергей – болельщик со стажем английского «МЮ» и московского «Спартака». Не просто болельщик, а знаток! Он помнит и знает про свои команды абсолютно все – кто, когда, кого обыграл и с каким счетом. Каждый раз перед чемпионатом мира или Европы по футболу он ждет победы от своей Англии, но каждый раз – увы! Стол Сергея завален книгами, у него всегда хорошо посидеть поболтать, перевести дух.

Что дальше? Дальше – расположен Генштаб средневекового «Эхо» вского цеха – комната продюсеров, всегда плотно набитая людьми, – ведь там работают не только продюсеры, но и программисты, и авторы программ. Задача продюсеров – организация эфиров, то есть самая главная задача на всем «Эхе». Они должны помнить обо всем всех заранее и вовремя оповещать и предупреждать. В их базе – тысячи телефонов, самых личных, самых секретных, телефонов самых скрытных и самых знаменитых людей нашего времени. Они должны найти гостей и экспертов на все «эховские» программы («закрыть эфир», на их жаргоне), составить эфир так, чтобы было интересно слушать, искать новых людей, припоминать и не забывать старых. Они должны помнить, кто и в каких находится отношениях, кто и с кем сядет, а кто никогда не сядет в один эфир. Они должны быстро найти специалиста в любой области, например в области школьного образования в Италии в эпоху Муссолини, или знатока рецептов засолки огурцов в стеклянных банках для детской программы «Открывашка» – если это надо автору программы! И этот специалист обязательно должен уметь хорошо говорить и не тушеваться перед микрофоном. Все это должен учитывать «Эхо» вский продюсер. То есть Ира, Ира, Нина, Нино, Наташа, Никита, Маша и еще одна Наташа. Продюсеры работают по сменам, меняя друг друга. Они вечно сидят с телефоном у уха, созваниваясь с ведущими и гостями эфиров. От одной смены к другой переходит журнал с записями, похожий на амбарную книгу. В этот журнал пишется все подряд – кто кому звонил, кто и о чем договорился, кто куда придет и когда, как будет называться программа, кому надо еще раз перезвонить и когда, кто заболел, кто уехал, на какое число ставить запись и когда, напротив, будет прямой эфир. Понять, как они не путаются в этих бессистемных каракулях, решительно невозможно. Но все при этом работает, как часы! Как и положено в загадочном средневековом цеху, полном алхимии. Журнал продюсеров – это самая настоящая книга колдовства и эфирного знахарства.

Через коридор от продюсеров, дверь в дверь, кабинет самого Венедиктова. Дверь всегда открыта. Если она закрыта, значит, хозяин в отъезде. Обычно Венедиктов сидит спиной к двери, уставившись в монитор, и что-то читает. Он сидит в цветной клетчатой рубашке, волосы торчат во все стороны. Или он с кем-то разговаривает, или проводит небольшое совещание – в комнату больше пяти-шести человек не поместятся. На столе – круглые железные банки со сладкими печеньками. Венедиктов – человек эмоциональный, импульсивный, взрывной. Если он в дурном настроении, то может наорать на сотрудников, но после быстро отходит. Если в хорошем настроении, то все на станции отлично. Все главные решения по цеху принимаются в этом кабинете: какие программы открыть, какие закрыть, какие составить пары ведущих, как организовать сетку вещания. Периодически Венедиктов обнаруживает у себя под столом очередного «жучка» прослушки, который потом долго валяется, брюшком кверху, на столе рядом с банкой печенек, блестя своими проводками и микросхемами.

Если на «Эхо» приходит любимый гость, то можно устроить в комнатке главного редактора небольшой пир. Например, если заходит на эфир сам Михаил Сергеевич Горбачев. В этот день в нашем цеху все преображается! Бегают счастливые девчонки, трясет волосами и улыбается до ушей Венедиктов, приходит солидный Дымарский с журналом «Дилетант» в руках, является остроумный Кобаладзе – с палкой колбасы «Докторская», и буханкой ржаного хлеба в пакете. Гремит и отъезжает в сторону дверь шкафа в венедиктовском кабинете, открывая полки с бутылками виски, коньяка и граппы. Михаил Сергеевич непременно пропустит рюмочку чего-нибудь крепкого после эфира! Режутся и заставляют весь стол бутерброды – Михаил Сергеевич любит старые советские бутерброды – на черном хлебе, с сыром, с рыбкой, с колбаской – копченой, жирной, блестящей, с вкраплениями белого жира. Еще ему готовят чай в подстаканнике, с лимончиком, в граненом стакане – как он любит.

Все сегодня счастливы! Эфир проходит прекрасно. В коридоре стоят и светят софитами телекамеры. Горбачев раздает интервью прямо тут – в коридоре «Эха». Охранник взбодрился и тоже улыбается от своей тумбочки. Бунтман на месте. Победители викторин, зажав в руках свои выигранные книжки, глазеют от референтской комнаты на «самого Горбачева». Девчонки-продюсеры буквально прыгают вокруг Михаила Сергеевича от радости и счастья. Президент СССР, очень довольный, заходит в кабинет к Венедиктову и плюхается в кресло. Он выпивает рюмку коньяка и закусывает ее бутербродом с колбасой. Он начинает рассказывать нам удивительные истории из жизни – о своих встречах с Хрущевым, о том, как был свидетелем ночного выноса тела Сталина из Мавзолея в 1961 году. Мы сидим рядом с самой историей, закусывая ее рыбкой и сыром. Забегает Таня Фельгенгауэр и просит Михаила Сергеевича сделать с ним селфи. Она обнимает президента за шею и фотографируется с ним, вытянув руку с телефоном. Президент широко улыбается от удовольствия и даже как будто бы немного мурчит, как довольный большой кот.

Тоня Самсонова

«Задавать вопросы – это тоже большая наука»

Самсонова

Отрывок из эфира от 4 июля 2008 г.

Т. САМСОНОВА: Мы все у него учились. Вы знаете, да, это, конечно, легендарная школа, 45-я. Я уверена, что лучшая в Москве. И Леонид Сидорович Мильграм, заслуженный учитель, ею руководил. Он сначала преподавал историю, он фронтовик.

С. БУНТМАН: Галина Марковна пишет, что он преподавал в 131-й, на улице Станиславская.

Т. САМСОНОВА: Вообще, мильграмовские дети, как говорят… Я была в классе девятом, на выпускном вечере, вышла такая дама к микрофону и говорит: «Вы знаете, 45-я, мы же как мафия». И зал замер, потому что все хотели каких-то хороших слов. Она помолчала. «Ну, наши везде!» И я недавно узнала, что наши везде, я узнала, что Ксения Ларина закончила эту школу.

С. БУНТМАН: Серьезно? А 45-я у нас где?

Т. САМСОНОВА: На Гримау. Это Академическая.

С. БУНТМАН: Ааа! Академическая! Понятно, да. Не, ну, наши тоже везде. Каждая школа так говорит. Наша 2-я тоже…

Т. САМСОНОВА: Ну, Ваша-то 2-я, а наша 45-я!

С. БУНТМАН: Понятно! Много тебе дала школа? Школа особенная, это я знаю.

Т. САМСОНОВА: Было странно, потому что он говорил, что «я вас ращу, как в каком-то парнике». Сделали «пионеров» в хорошем смысле слова.

С. БУНТМАН: Пионеров – это которые лес прорубают первые?

Т. САМСОНОВА: Нет. Которые чистые, хорошие ребята. Он растил нас и говорил: «Я знаю, что я вас ращу в парнике, в розовых очках. Я боюсь, что вы выйдете в свет и вам сразу по очкам». Но я чувствую, что из парника я так и не вышла, потому что из 45-й я вышла сразу в Высшую школу экономики, где дух совершенно тот же. И на «Эхе», мне кажется, эта преемственность духа остается, так что я из парника в парник прыгаю.

С. БУНТМАН: Да ладно, Тоня! Я не верю, что, когда растят нормальных людей, думают: «Ах! Им будет так трудно в жизни, надо прохиндеев из них вырастить, и им будет легко». Это все брехня, извините за французский. Это все не правда.

Т. САМСОНОВА: Может, и не правда. Но есть такие примеры. Займемся практической педагогикой. Например, когда на моем веку отменили школьную форму. А в 45-й учились дети совершенно разных достатков. И на следующий день, после того как отменили форму, кто-то пришел, дети из профессорских семей, в то время совершенно нищенствующих, пришли в каких-то потрепанных джинсиках, им было тяжело. Кто-то пришел в «Шанель», кто-то в золотых серьгах. Мильграм вышел и сказал: «У нас этого не будет». И через несколько дней ввелась новая форма школьная, просто для того, чтобы дети не чувствовали себя ущемленными хотя бы по этому признаку. И таких маленьких моментов было очень много, которые сглаживали несправедливость этого мира.

С. БУНТМАН: Правильно, с одной стороны. А с другой стороны, я вижу, как здесь, как в разных местах люди просто, когда нормальная обстановка, я думаю, даже не из-за того, что он сказал, а из-за того, какая была обстановка, из-за того это, скорее, нивелировалось. И потом, вы же сами вырабатывали, какой вам дресс-код придумать. И это от обстановки, лучше все исправлять. Честно говоря, мы здесь видим, как люди друг к другу даже внешне приспосабливаются.

Т. САМСОНОВА: Это ужасно смешно. У нас же просто аквариум в этом плане. И все плавятся в одном соку. И очень быстро становятся… Не знаю… Сглаживается. Это как в анекдоте: придуман универсальный бритвенный станок. Вы вставляете туда бороду, и он бреет. Но простите, у всех же подбородки разные! Да. Но в первый раз разные.

С. БУНТМАН: Потом да… Потом все одинаковые.

Т. САМСОНОВА: Поработаешь на «Эхе», и все становится…

С. БУНТМАН: Как ты пришла на «Эхо», подробнее расскажи. Как ты появилась? По-моему, в каком-то ясельном возрасте.

Т. САМСОНОВА: Ну, не ясельном. Я была на втором курсе.

С. БУНТМАН: Я же говорю – ясельный возраст.

Т. САМСОНОВА: Дело было так. Мы в своем институте, у нас был студенческий научный клуб. Мы там делали исследования, и я не знала… Нет, я знала об «Эхе Москвы», но только потому, что бабушка и дедушка слушали. Но я собиралась делать научную карьеру, заниматься социологией и была в это погружена. И вот однажды, на одном из научных семинаров, который проводила Альбац, она туда пригласила Венедиктова. Мы обсуждали плагиат. Мы сделали исследование по теме плагиата.

С. БУНТМАН: Кстати, у Евгении Марковны это самые любимые, самые страшные темы.

Т. САМСОНОВА: Самые страшные для студентов Евгении Марковны.

С. БУНТМАН: Да.

Т. САМСОНОВА: «У вас эти запятые списаны! На второй год».

С. БУНТМАН: Нет, Женя, я помню, как она рассказывала про американский университет.

Т. САМСОНОВА: Это нужно ломать сознание, потому что это только жестко можно делать.

С. БУНТМАН: Скаченные рефераты… Это ужасно.

Т. САМСОНОВА: Ну вот. Туда пришел Венедиктов. Я сижу на втором ряду, передо мной сидит Ясин, Кузьминов, Радаев, не пробьешься. А Венедиктов сидит, соответственно, на сцене. Я думаю: «Надо подойти, надо подойти. За бабушку с дедушкой надо подойти». Я совершенно, честно говоря, питала не очень хорошие чувства к «Эху Москвы».

С. БУНТМАН: Почему это?

Т. САМСОНОВА: Потому, что в выходные я приезжала к бабушке с дедушкой и намеревалась поспать до 12 часов. Но в 9 утра включался приемник, там шли какие-то розыгрыши. Бабушка с дедушкой начинали что-то отгадывать, лезть в словари, лезть в Интернет.

С. БУНТМАН: С «Детской площадки» прямо?

Т. САМСОНОВА: Нет, там «Говорим по-русски». В 9 я просыпалась так чуть-чуть… При том ладно бы это было в какой-нибудь одной комнате, но это было во всех комнатах, кроме моей, в которой я спала. Они начинали бегать по квартире и кричать: «Дозвонись! Я послала смску». И они никогда не выигрывали. Я думала, что надо туда проникнуть и выиграть хоть что-нибудь. Поэтому я подошла к Венедиктову и говорю: «У нас есть такие замечательные исследования. Давайте мы их Вам дадим». Ему, видимо, понравилось то выступление, которое делалось по нашей работе. А он куда-то опаздывал очень сильно. И не знал, как от меня отстать, потому что я просто перегородила ему дорогу. Он мне дал свою визитку и сказал: «Ладно, позвони». Я, конечно, позвонила. Он-то надеялся, что я не позвоню, а я позвонила. Пришла на «Эхо», он опять не знал, что делать, и пригласил нас в «Детскую площадку» к Ксении Лариной. Я сейчас второй раз в жизни в качестве гостя в эфире, первый раз – тогда была.

Самое смешное было то, что я была в какой-то командировке в этот момент. И мне позвонили прямо в командировку и сказали: «Вы можете прийти?» Буквально на следующий день. В общем, я решила придти, меня уволили с той работы, потому что я всех бросила. И потом он предложил нам делать передачу. Ему понравилось, видимо. Это было в марте. Мне нужно было учиться, сессия. И я ушла обратно учиться, а потом, летом, я подумала: «А не пойти ли мне поработать?» Думаю, куда же меня примут – студентку второго курса, разве что в «Макдоналдс».

С. БУНТМАН: Хорошая работа.

Т. САМСОНОВА: Потом думаю: «Есть зацепка». Я вечером не знала, куда мне податься, написала Венедиктову письмо: «Алексей Алексеевич, Вы хотели сделать какие-то исследования, я все материалы подобрала, так что я готова к Вам прийти тогда, когда Вы назначите». Просыпаюсь утром, и в 7 утра у меня ответ: «Приходи завтра». А у меня, конечно, никаких исследований нет. Кто мог надеяться, что он ответит. Я за сутки нашла исследования. Мне нужно было ему показать полугодовую проделанную работу. Надо было объяснить человеку, почему я полгода не появлялась. Я нашла кучу исследований, у меня включился мозг, все ему притащила.

С. БУНТМАН: Но тебе не удалось обмануть, конечно.

Т. САМСОНОВА: Да. Он сказал: «Вы столько думаете, что можно проснуться в другой стране».

С. БУНТМАН: И потом началось оттачивание всего этого дела. Потом началось такое бзинь-бзинь-бизнь, напильником.

Т. САМСОНОВА: Потом Венедиктов позвал Машу Майерс и сказал: «Так! Будешь с ней работать. Только без дедовщины». И мы начали работать.

С. БУНТМАН: Маша не очень обижала?

Т. САМСОНОВА: Нет, ну что Вы!

С. БУНТМАН: Ну, Маша суровая.

Т. САМСОНОВА: Маша суровая? Маша милейший человек!

С. БУНТМАН: Маша суровая такая! Она приходит и сразу бу-бум, когда мы с ней разговариваем.

Т. САМСОНОВА: Ну, это, может, с Вами…

С. БУНТМАН: Да. Она со мной очень сурово всегда поступает.

Т. САМСОНОВА: Нет, Маша очень конструктивный человек в этом плане. С ней хорошо работать, потому что ее конструктивность… Мы дополняем друг друга. У меня начинается: «Маша! Давай это и это, и это! Будет так интересно!» Маша: «Таааак! У нас всего 52 минуты!»

С. БУНТМАН: Дальше… Если мы прослеживаем путь, как тебя бросили в плющевские лапы страшные?

Т. САМСОНОВА: Ну… что же «бросили»! Я за ним охотилась.

С. БУНТМАН: А! Это ты сама охотилась за Плющевым? Это такое коварство получилось?

Т. САМСОНОВА: Конечно. Сначала в «Развороте» было несколько девушек и несколько молодых людей. И мы все время тасовались. Сначала мы работали с Венедиктовым, у него свои какие-то законы, как нужно делать, какие темы подбирать. Потом раз – с Ганапольским. Ганапольский: «У меня программа о нравах. Мне это все не нужно. Мы делаем другое». Потом – с кем-то еще. Мы делаем третье. Я думаю: «Господи! Сколько можно уже! А я-то хочу четвертое!» И тогда я подошла к Плющеву, или Плющев подошел ко мне когда-то на Новом году и сказал: «Хорошо бы нам поработать!»

С. БУНТМАН: Так светски сказал. Просто ничего не имея в виду. И попался, бедный парень! Все ясно!

Т. САМСОНОВА: А потом мы зашли вдвоем… А! Я к Плющеву подошла как-то днем и сказала: «Плющев, давай с тобой поведем утренний «Разворот», «С чего вдруг?» – сказал Плющев. «У нас все получится», – сказала я Плющеву. Мы пошли к Венедиктову и сказали: «Знаете, имейте нас в виду, если Вы вдруг захотите кого-нибудь поставить на «Разворот», а будет некого, поставьте нас вдвоем». И нас поставили на одну неделю, потом кто-то заболел, мы поработали вторую, потом третью, потом четвертую. Потом Венедиктов куда-то улетал, ему надо было рано вставать. Он спросил, не поработаем ли мы еще. Мы сказали: «С удовольствием!» Потом все привыкли, что мы ведем утренний «Разворот».

С. БУНТМАН: Потом тебя какое-то время не было.

Т. САМСОНОВА: «А потом ежик болел».

С. БУНТМАН: Нет. Мне страшно нравилась ваша передача «Беби-бум». Я понимаю, она была неровная, там были взлеты и падения, но она была… Честно говоря, это передача, в которой мне жутко хотелось поучаствовать.

Т. САМСОНОВА: В качестве кого?

С. БУНТМАН: Ну, тогда я еще не был дедушкой, но в качестве… Я ужасно люблю нянчиться.

Т. САМСОНОВА: Слушайте!!! А по каким дням Вы свободны?

С. БУНТМАН: Не по каким! Я занят!

Т. САМСОНОВА: Я буду Вам привозить!

С. БУНТМАН: У меня свои есть! Я думаю, что я как-нибудь вообще уйду.

Т. САМСОНОВА: Надо организовать «эховский» детский сад. А Вы там будете главным редактором.

С. БУНТМАН: Вот! Я буду главным воспитателем. Ты понимаешь, в чем дело… Мне очень хотелось встрять всегда. Потому что у вас, не скажу что всякий раз, но у вас и с Наташей, и с Эллой было всегда какой-то нормальный, конструктивный и очень разный подход. Мне очень нравилось, что вы разные будущие мамаши.

Т. САМСОНОВА: Мы совершенно разные.

С. БУНТМАН: И Эвелина, и Наташа. И мне очень нравилось, что разные подходы. И мне так жалко, что нет больше этой передачи.

Т. САМСОНОВА: Эта передача была немного страшной, потому, что когда ты начинал спорить, ты понимал, что это цепляет какие-то твои самые глубинные ценности. Иногда ты ведешь передачу и можешь отстаивать позицию, которая тебе не близка. А тут ты не можешь этого делать, потому что речь идет о ребенке.

С. БУНТМАН: А я вообще не люблю в передачах отстаивать позицию, которая мне не близка.

Т. САМСОНОВА: Это интересное интеллектуальное упражнение.

С. БУНТМАН: Я в псевдо-дискуссиях не участвую. Действительно, тебе интересно отстаивать? Мне кажется, это так искусственно бывает.

Т. САМСОНОВА: Нет, надо в нее поверить! Надо найти искренние доказательства. Надо хотеть выиграть спор.

С. БУНТМАН: Это на театре я могу. А вне театра…

Т. САМСОНОВА: Нет. Потом… я не думаю, что есть какие-то высказывания, которые нельзя опровергнуть по большому счету. Особенно касающиеся не законов физики и не каких-то естественных законов, а общественных. Это я могу сказать как социолог. Это профессиональный навык, мне всегда нравилось, когда в такси садишься к кому-нибудь и начинаешь с человеком спорить и пытаться его переубедить, даже если ты поддерживаешь его точку зрения.

С. БУНТМАН: Здесь-то да. Но в равной дискуссии… Разговор с таксистом, когда ты садишься для того, чтобы тебе проявить позицию – это же то же интервью.

Т. САМСОНОВА: Конечно!

С. БУНТМАН: А вот в дискуссии, как между ведущими или между коллегами, я не могу перед «Клинчем», например, договориться, про что будет у меня речь. Давай, ты на этой позиции, а я на этой. Мне, например, тяжело. Может, потому, что я старый стал.

Т. САМСОНОВА: У Вас ценности какие-то были глубинные и убеждения такие.

С. БУНТМАН: Не могу я! Если у меня нет настоящей позиции, то я не могу.

Т. САМСОНОВА: Нет, если тебя не просят доказывать, что убивать – это хорошо, то все остальное примерно можно опровергнуть.

С. БУНТМАН: Да. И что Сталин эффективный менеджер… Ну, хорошо! Мы остановились на Плющеве, потому что мы прервались на «Беби-бум», я сказал, что тебя долго не было и что мне нравилась эта передача. Я читал расшифровки, я ваш блог читал.

Т. САМСОНОВА: Я-то думала, кто нас слушает!

С. БУНТМАН: Нет… Кроме меня еще слушало несколько человек, я так предполагаю. Мне нравится подход. Скажи мне, пожалуйста, тебе пригодилась в реальной жизни эта передача, в твоем собственном беби-буме? Я потом у каждой из девчонок спрошу. Они же все ко мне придут потом.

Т. САМСОНОВА: Я думаю, она мне пригодилась в том смысле, что я смирилась с мыслью, что я беременна. Потому, что это на самом деле такое потрясение! Как бы ты ни хотел ребенка, как бы ты к этому ни готовился, когда ты осознаешь, что ты беременная… Вообще, как такое может быть! А тут еще двое, и у них срок побольше, им рожать скорее. Отлично! Ты еще не первый. Я думаю, что это очень хорошая поддержка. Это раз. А два – все-таки это был период, когда я ни в каких проектах не участвовала, а здесь я приходила, садилась за пульт, и это держало в строю. Потому, что ведение передачи – это не катание на велосипеде, когда ты один раз научился и все. Реакция погибает моментально. Беременный мозг вскипает очень быстро. Это страшно.

С. БУНТМАН: Да… Вскипел беременный возмущенный разум. Саша из Петербурга: «Муж не ревнует Вас к «Эху»? Ведь журналист полностью отдается работе и времени для дома практически не остается».

Т. САМСОНОВА: Глупости какие! У меня же не 8-часовой рабочий день. Муж прекрасен в том, что он разрешает мне и позволяет мне ходить на «Эхо» и работать здесь, потому что он понимает, что это для меня скорее клуб по интересам и все такое прочее. Муж занял правильную позицию.

С. БУНТМАН: А кто у нас муж?

Т. САМСОНОВА: Муж – чудесный человек.

С. БУНТМАН: Хорошо. Исчерпывающе. Алексей, 22 лет: «Правильно! – это он со мной соглашается – Спасибо за «Беби-бум», надеюсь, пригодится». Конечно пригодится. Почитайте в архиве. Там очень много толкового, много полемики.

Т. САМСОНОВА: Там такое количество предрассудков!

С. БУНТМАН: Мне жутко понравилась ваша передача о предрассудках!

Т. САМСОНОВА: Серьезно?

С. БУНТМАН: Да! Мне жутко понравилась. Потому, что вы там коллективными усилиями раскатывали эти предрассудки ровным слоем по стенке. Это очень здорово. Не понимаю… А! Может быть, ты меня просветишь? Я сейчас тебе прочту от Васи. Если я что-то неправильно говорю, ты меня сразу поправишь. «Самсонова явно изучала НЛПИ».

Т. САМСОНОВА: Нейро-лингвистическое программирование. А «И» – я не знаю.

С. БУНТМАН: «Это видно по ее лексике и терминологии. Интересно, у кого она изучала НЛПИ? На каком уровне и имеет ли сертификацию?»

Т. САМСОНОВА: НЛПИ не существует. Это бред собачий! А то, что на вас кто-то действует лучше, а кто-то хуже, так бывает. Мы все подвержены…

С. БУНТМАН: А можно я буду говорить и Васе в частности, а еще Владимиру. Я буду говорить, что я этот самый сертифицированный нлпишник.

Т. САМСОНОВА: А я буду говорить, что его не существует.

С. БУНТМАН: Нет, ты не говори. Если верят… Мы здесь все нлпишники.

Т. САМСОНОВА: Это эффект плацебо, на них подействует еще больше.

С. БУНТМАН: Здорово сказать: «Остаться в науке было бы лучше для всех, особенно для «Эха», – Владимир. Как ты относишься в недоброжелателям. Критикам? Раздели их. Критики, недоброжелатели, придиры, ну и просто там…самсонофобы.

Т. САМСОНОВА: Слушайте… Это прекрасные люди все, как один. Потому, что поначалу все, что писали критического, все было правда. Потому, что когда мы сели вести «Разворот» с Венедиктовым, это был мой первый эфир, неподготовленный. Потом я помню, я взбешивалась и говорила: «Ах тааак!!!»

С. БУНТМАН: Ты часто говорила: «Тааак!»

Т. САМСОНОВА: Сейчас я им скажу! Тааак! И тогда это с его стороны было большим риском, потому что сажать человека неподготовленного к таким вещам просто нельзя.

С. БУНТМАН: Но он же учитель.

Т. САМСОНОВА: Он учитель. И он просто вытаскивал первые несколько недель. И слушать это было невозможно. Родители выключали радио, хотя они слушают все эфиры. Они выключали, потому что «мы краснеем, у нас трясутся руки».

С. БУНТМАН: Сидеть на скамейке гораздо хуже, чем играть на поле.

Т. САМСОНОВА: Конечно. И тогда мне писали много всего. И то, что я шепелявлю, и что не могу ничего сказать, и что говорю полный бред. И потом, по количеству критических комментариев…

С. БУНТМАН: Но очень много было справедливого.

Т. САМСОНОВА: Да. И все было справедливо практически.

С. БУНТМАН: Но как-то виделся, просматривался, что из этого надо что-то делать и дальше идти. Или бывает такая точка – или прекращать все, или идти дальше. Такая развилка. У тебя было такое ощущение или всегда было ощущение, что у тебя получится?

Т. САМСОНОВА: Я вообще оптимист. Я знаю, что всему можно научиться, особенно если ты чувствуешь, что к чему-то способен. Я понимаю, что это мое. И знаю, что если я чего-то сейчас не умею, то я научусь и буду лучше всех. Это всегда сидит в голове и дает толчок для того, чтобы двигаться дальше. Моменты, когда ужасно стыдно, это когда, например, ты ведешь передачу и рассказываешь о том, в чем ты профессионал, в чем у тебя высшее образование и тебе указывают на твою ошибку или звонит слушатель и говорит: «Вот тут ты ошиблась». И тогда стыдно! Вот это самое ужасное. Не так страшно, если ты там что-нибудь промямлил, тебя не поняли, ты не отстоял свою позицию. А страшно, когда ты сказал с точностью, с уверенностью, что 2+2=4, а 2+2=5, и ты ошибся. И тебе об этом сказали.

С. БУНТМАН: Да. «Самая главная проблема, – пишет Николай Ефимович, один из обожаемых мною слушателей. Я не знаю, любишь ли ты Николая Ефимовича так, как люблю его я.

Т. САМСОНОВА: Мне кажется, что это Ваш слушатель, в моих передачах он не проявляется.

С. БУНТМАН: Николай Ефимович мастер черного юмора. «Самая главная проблема – это огромное увеличение населения на планете. Надо поменьше рожать! А вы говорите «Беби-бум»! И Ваша пустая трепотня в эфире…» Я обожаю Вас. Я думаю, что Вы выполняете эту проблему.

Т. САМСОНОВА: Давайте не пустую трепотню для Николая Ефимовича.

С. БУНТМАН: Давайте ПОЛНУЮ трепотню сейчас сделаем. Так… «Тонечка, светлый человек, возвращайся скорее на обычный график», – Вера говорит.

Т. САМСОНОВА: Скоро. Скоро кончится дачный сезон у ребенка и все будет хорошо.

С. БУНТМАН: А что такое дачный сезон?

Т. САМСОНОВА: В Москве сейчас просто невозможно находиться. Я все мечтаю переехать сюда, но с маленьким ребенком можно только на даче.

С. БУНТМАН: Что он уже умеет делать?

Т. САМСОНОВА: Слушайте… Мы что, о ребенке будем говорить? Давайте я расскажу, сколько раз я ему меняю памперсы.

С. БУНТМАН: Нет, но это же так интересно! Они же меняются каждый день, каждую неделю.

Т. САМСОНОВА: Ну, он прочитал сейчас «Критику чистого разума», пересказал мне ее.

С. БУНТМАН: Издевается над дедом! Не стыдно? Я сейчас обижусь! Мне интересно же! Знаешь, как интересно, что дети научиваются делать! Все интересно! Неужели тебе самой не интересно, Тоня?

Т. САМСОНОВА: Интересно.

С. БУНТМАН: Ты просто не хочешь об этом говорить! Просто не хочешь, да? Просто это такое свое.

Т. САМСОНОВА: Ну да. Да.

С. БУНТМАН: А мне почему-то всегда было интересно говорить, рассказывать. Часами могу говорить про детей.

Т. САМСОНОВА: Наверное, это приходит.

С. БУНТМАН: Да нет… Всегда как-то… Часами про всех детей! И вот теперь, надеюсь, про внука буду рассказывать. Ладно! Хорошо! «Антонина, а Вы сами верите в такую науку, как социология? Ведь там такая масса сказок и столько заказов».

Т. САМСОНОВА: Спасибо Вам за этот вопрос. Я его ждала очень. Я верю в науку социологию, но, к сожалению, то, что Вы понимаете под этой наукой, ею не является, потому что есть наука, а есть то, что Вы слышите от типа ученых в средствах радиоинформации, в том числе от «Эхо Москвы». Например, мы все знаем, что такое теория относительности. Это что такое?

С. БУНТМАН: Я не уверен, что я знаю.

Т. САМСОНОВА: Это то, что все относительно. Если вы спросите человека на улице, что это такое, он скажет, что знает, что все в мире относительно. И тоже самое происходит со всеми науками и со всеми…

С. БУНТМАН: И с социологией тоже.

Т. САМСОНОВА: Да. И то, что вы видите, то, с чем я пыталась бороться в «Лукавой цифре», пока до меня не дошло. Я пыталась сделать передачу о социологии, не понимая, что в СМИ это никому на фиг не нужно. Мы имеем дело с людьми, которые выходят на улицу и задают вопросы. Эти вопросы мало чем отличаются от тех вопросов, которые ведущие «Эха» задают на голосовании. Отличаются только тем, что там хорошая выборка.

С. БУНТМАН: Только этим? Неужели то, что мы высасываем из пальцев, вопросы, ну как? Придумываем, что интересно..

Т. САМСОНОВА: Важна формулировка. Ок!

С. БУНТМАН: Достаточно простые вопросы наши…

Т. САМСОНОВА: Социологические опросы, невозможно о них судить по простым распределениям 70:30, нельзя так делать. Этим занимаются постеры. Вы хотите знать, сколько людей ответят на вопрос: «Любите ли вы Путина». – «Да, люблю». Вы узнаете. Но узнаете ли вы, сколько людей его действительно любят? Нет. Это большая проблема, и чтобы узнать это, нужно провести огромнейшее исследование. Никакие СМИ этим не занимаются.

С. БУНТМАН: Мне рассказывали поразительную вещь про настоящую социологию, знаешь, помнишь были выборы первые в Чечне? Уже после всех войн. Уже такие, странные выборы. И вот там было произведено социологическое исследование. Мне объясняли очень интересные вещи. То, что никогда в лоб не получается, это настолько интересно, когда целый комплекс вопросов, которые вроде бы не об этом, приводят к поразительным результатам.

Т. САМСОНОВА: А знаете, как это делается? Просто нужно понять, любит ли человек, скажем, колбасу, нужно понять, что такое колбаса, что такое любить колбасу, как это вообще бывает. Надо прочитать кучу вещей про колбасу, про любовь и т. д., про потребительское поведение. Потом понять, как это померить, какую сделать линейку, чтобы измерить любовь к колбасе. Этому учат много лет. А задавать вопросы – это тоже большая наука, но это другая наука и к социологии не имеет никакого отношения. Это прикладная вещь.

С. БУНТМАН: То есть, когда мы видим… Вот заказ. Можно заказать какую-нибудь ерунду опубликовать и выдать за исследование. Это можно. Но это не имеет отношения к науке. Это такая же дискредитация науки, как дискредитация истории, литературоведения, чего угодно.

Т. САМСОНОВА: Я всегда сторонник того, чтобы звать самой всех гостей на свои эфиры. Мне нужно поговорить заранее с человеком, понять, о чем он хочет поговорить.

С. БУНТМАН: Продюсеру не доверяешь?

Т. САМСОНОВА: У меня изначально была работа продюсера, мы договорились, что на свои эфиры я зову гостей сама. Потом у меня была возможность от этого отказаться, но мне это не интересно, потому что эфир складывается под человека и это лучше. Я сначала столкнулась с тем, что если ты хочешь взять тему, связанную с естественными науками, то ты никогда не дозвонишься ни до какого гостя. Например, про птичий грипп. Ты звонишь во всякие инстанции, там просишь какого-нибудь человека, и никто не хочет. Я думала, почему так? Неужели им не хочется прийти на «Эхо» и все рассказать? Я не понимала. Потом я позвала однажды своего преподавателя на тему, которую она ведет у нас в институте. Она сказала: «Не обижайся, я не приду». Я спросила почему? Она говорит: «Я не справлюсь». «Вы такой прекрасный лектор! Вы это скажете в микрофон, все же прямо к вам толпой пойдут». Она говорит: «Ты знаешь, Тоня, то, что я вам объясняю на 4 курсе, у вас такая подготовка, я это делаю всю жизнь. Это наука. Я не могу свести это до минимума или сказать это за 15 минут в эфире. Я совру себе».

С. БУНТМАН: Это очень тяжело. Я сталкивался много раз, приглашая настоящих ученых.

Т. САМСОНОВА: Ученые не ходят на эфиры, они сидят и занимаются своим делом, потому что это плюнуть на свою работу многолетнюю. Какой-нибудь океанолог придет и расскажет за 15 минут?

С. БУНТМАН: Мне кажется, что здесь редко кто из ученых, особенно естественных и точных наук, редко кто… Потому что они это признают особым искусством. И отдельным от себя.

Т. САМСОНОВА: Конечно!

С. БУНТМАН: Вот этот рассказ. И мне кажется, что они перегружают себя ответственностью очень часто. Я знаю…

Т. САМСОНОВА: Они не перегружают, это этический кодекс науки.

С. БУНТМАН: Перегружают! Здесь бы ничего страшного не случилось. Они же прекрасно рассказывают не только лекции, прекрасно рассказывают за столом, на прогулке.

Т. САМСОНОВА: Они байки рассказывают о науке.

С. БУНТМАН: Нет, не байки, а очень серьезные вещи. Очень серьезные! Когда задаешь вопросы.

Т. САМСОНОВА: Невозможно неподготовленной аудитории рассказать о том, что составляет сущность. К сожалению, это проблема многих СМИ. Потому что сейчас открываешь какие-то профессиональные журналы, и там пишут одно, думают другое.

С. БУНТМАН: Я не согласен. Ты как-то абсолютизируешь, может быть. Я очень много сталкивался с этой проблемой, когда ученые не хотят рассказывать об этом. Но я прекрасно знаю, что могут! И это не байки про науку, этот сказал, тот…

Т. САМСОНОВА: Кому интересно? Это Вам интересно, мне интересно, а не широкой аудитории.

С. БУНТМАН: Ты знаешь, вот тоже! Ты не думаешь, что когда рассказывают… Я всегда прошу – рассказывайте мне, но как дураку. Я задам дурацкий вопрос. Я задам вопрос от слушателей. Вот рассказывайте мне. Не надо слушателей за идиотов принимать. Не надо их принимать за массы.

Т. САМСОНОВА: Хотите, я Вам расскажу, как строится выборка?

С. БУНТМАН: Ну расскажи.

Т. САМСОНОВА: До утра буду рассказывать.

С. БУНТМАН: Нет, хорошо. Если ты мне несколько… Потому что ты еще не научилась.

Т. САМСОНОВА: Могу на пальцах, да?

С. БУНТМАН: Подожди! Я понимаю, что ты можешь на пальцах. Ты мне уже рассказала и намекнула на очень важные вещи. И для слушателей, тех, кто имеет уши и не так просвещен в социологии.

Т. САМСОНОВА: Мы на Николая Ефимовича работаем!

С. БУНТМАН: Ты рассказала человеку, который написал, что это заказ. Почему ты так не доверяешь этому? Почему? Вот тоже пересерьезниваешь, что «я вам буду сутки рассказывать». Неправда. Ты рассказала несколько важных вещей, от которых мы можем скакать дальше. Ну не надо! Можно рассказать все-таки. Давай, быстренько пройдемся по вопросам, а то мы как-то уехали. «Есть несколько молодых и новых сотрудников, которыми «Эхо» может гордиться». Отлично, Ольга. Я все не буду читать, Вы мне политики не портите, как говорил государь Александр Павлович атаману Платову. Вот… «Слащавый голосок. Не выношу».

Т. САМСОНОВА: Ля-ля-ля!

С. БУНТМАН: Молодец! Отлично! Так… Дальше… Вот! Борис говорит: «Ощущает ли Тоня, что после нескольких лет работы на «Эхе» она стала менее наивной относительно ряда жизненных моментов?» Хорошо изъясняется Борис. Объясни.

Т. САМСОНОВА: Ой, наоборот. Все идеалисты. Что Вы! Я сначала была в чем-то более наивной. Но эта наивность граничила скорее с серостью. Потом меня просветили и я поняла, что здесь все идеалисты. Наивностью тут можно только подпитываться.

С. БУНТМАН: Вася: «Социологи достаточно точно предсказывают итоги выборов, в частности в Парламент. Как и у нас, так и на Западе. Это результат опыта и сына ошибок трудных». Ну да.

Т. САМСОНОВА: Это социологи предсказывают?

С. БУНТМАН: Понимаешь, в чем дело. Меня всегда поражало, как, это скорее, с экзит-полов делали. Две конкурирующие французские фирмы. На первой программе одна, на второй другая. Вилку дают потрясающую совершенно. До десятка иногда.

Т. САМСОНОВА: Проблема выборки.

С. БУНТМАН: Ты считаешь, что выборка – это главное?

Т. САМСОНОВА: В постерах, когда вам нужно знать точный ответ на вопрос, за кого вы пойдете голосовать в ближайшее воскресенье. В чем проблема? Вы бы знали точно до очень точного ответа, если бы вы спросили все население. Но у вас нет финансов и времени на это. Поэтому нужно сделать модельку этого населения, выровнять ее, сделать меньше. Допустим, у вас население 1 млн, а вы имеете возможность финансово опросить только 100 тысяч. Вам нужно в этих 100 тысячах представить всех людей. Как вы это сделаете, от этого зависит точность предсказания.

С. БУНТМАН: Ольга пишет про «Беби-бум». Я понял, это хорошее дело. Я всегда об этом задумывался, когда меня это поразило сначала, 20 лет назад, я это увидел в телевизоре. И как все точно… А потом в газете, когда было подсчитано. Потрясающе. «Давайте вспомним передачу про УЗИ».

Т. САМСОНОВА: Давайте!

С. БУНТМАН: «Самсонова продемонстрировала верх некомпетентности». Знаешь, если анонимку, докладную… «Самсонова продемонстрировала верх некомпетентности, но при этом и самоуверенности. Не стыдно?» Вот это последнее портит, Ольга, портит стиль. Тебе не стыдно?

Т. САМСОНОВА: Ой, стыдно!

С. БУНТМАН: А что ты там?

Т. САМСОНОВА: Еще бы я вспомнила, было бы еще стыднее.

С. БУНТМАН: Это в «Беби-буме» было?

Т. САМСОНОВА: Видимо, да.

С. БУНТМАН: А что там, Господи? Зато интересно! Так… «Циничная девица, которая даже не осознает, как живет большинство граждан нашей страны», в отличие от Светы, которая нам пишет. Вот Света осознает, а ты не осознаешь, социолог!

Т. САМСОНОВА: Это прямо больная тема и черный день в моей биографии. Как-то была программа «Лукавая цифра», в которой мы обсуждали бедность. Я позвала Панюшкина и Зубаревича. Зубаревич – это специалист по регионам России. Очень и очень образованные и прекрасные женщины. Мы спорили о бедности. Я говорила, что есть бедность обычная, когда у человека не хватает на что-то, а есть относительная, когда человеку на все хватает, но вот его окружение ездит на «Майбахах», а у него хватает на «Мазду» и он чувствует себя бедным. Я доказывала, что этот человек тоже бедный. А Зубаревич, зная реалии российские, сказала, что это просто ересь и что так говорить нельзя, что нас слушает много людей, у которых не хватает на еду. Что говорить так просто стыдно. И мы поспорили ужасно. И она со мной больше не разговаривает. Я хочу перед ней публично извиниться.

С. БУНТМАН: Я так понимаю, что ты говорила о другом.

Т. САМСОНОВА: Да. Мы не успели тогда договориться о понятиях. Но она сказала, что слушать это просто оскорбительно. В общем, я понимаю, о чем она говорила.

С. БУНТМАН: Понятно. Да.

Т. САМСОНОВА: Так что в этом мой цинизм. Да.

С. БУНТМАН: Это не цинизм. Просто вы не договорили. Неясность, а не цинизм.

Т. САМСОНОВА: Надо успевать договаривать.

С. БУНТМАН: Ну ладно. Надо с главного начинать. Есть такая… Знаешь, как если сокращать статью, надо в середине абзаца, потому что у тебя начало и конец абзаца будут резать. Так здесь, чтобы сразу проявилась мысль, надо сразу говорить. Но это не всегда получается. Оксана пишет: «Я думаю, что это еще российская академическая традиция. «Левада», например, мог говорить просто, но не упрощать». Да многие, Оксана! В этом наш спор с Тоней здесь. Говорить просто, но не упрощать. А вот этот груз ответственности, который очень умный, и абсолютно реактивные люди, которые могут все рассказать, принимают, что если я не расскажу еще 145 млн деталей, то тогда будет нечестно по отношению к моей науке.

Т. САМСОНОВА: Просто не упрощать… Это мне кажется ложными впечатлениями, потому что сейчас ситуация складывается в медиа таким образом, что есть ученые, а есть эксперты, которых мы называем экономистами, социологами и т. д. Я помню, меня позвали на телевидение, я сидела, я потом смотрела это в записи, и там написано было, когда я появилась, моя голова что-то говорила, подо мной было написано: «Тоня Самсонова. Социолог». Я была на третьем курсе. Я думала, что, если бы там сидел Эмиль Дюркгейм или Вебер, под ними тоже было бы написано: «Эмиль Дюркгейм. Социолог». Я думала, какой я социолог?! Я вообще не пойми что! Я на третьем курсе.

С. БУНТМАН: Это называется разница между Марксом и тетей Цилей.

Т. САМСОНОВА: Поэтому люди, которые приходят и говорят вам умные слова о том, что… это еще не факт, что они ученые. Все мы можем поднотореть в терминологии. Кто проверит то, что мы говорим правду? Это была проблема программы «Беби-бум». Я недавно смотрела в «Культурной революции». Женщина аргументирует свою позицию. У нее аргументы кончаются, и она говорит: «Я читала в закрытых исследованиях, что…» Я думаю – вот это же колоссальный аргумент! Кто поспорит с закрытыми исследованиями? Или «Научно доказано, что…» Простите, кем научно доказано? Васей. А почему вы в это верите? «Я тоже в этой науке ученый, не спорьте со мной». И как вы будете спорить с человеком, который будет говорить: «Я медик, я физик, я точно знаю». Как вы его на чистую воду будете выводить в прямом эфире? Он скажет: «Гиперболоиды параллельных миров парализуют нас, поэтому мы все живем в прекрасной стране». Поспорьте со мной.

С. БУНТМАН: Черт его знает, как это делать. Надо задавать простые вопросы. Надо точно знать, о чем ты говоришь. Вообще, это очень неплохо.

Т. САМСОНОВА: Он ходит по закрытым исследованиям.

С. БУНТМАН: Ну, по закрытому исследованию… А как Вы к ним? А у меня есть доступ. А почему они не известны никому?

Т. САМСОНОВА: Это разговор ни о чем. Можно сделать…

С. БУНТМАН: Это разговор ни о чем.

Т. САМСОНОВА: «Здесь курят» в фильме и в книжке очень хорошо показано, когда ты споришь, папа рассказывает своему сыну, а папа занимается табачным лобби и от имени науки доказывает, что курение – это прекрасно. Он говорит, что, когда споришь с человеком, тебе не нужно его переубедить. Тебе нужно, чтобы те, кто слушает, считать, что прав ты. А он может оставаться при своем мнении сколько угодно.

С. БУНТМАН: А вот здесь обратная ситуация. Андрей, математик: «Тоня, попробуйте рассказать теорию вероятности и мат. анализ. Не боитесь, что слушатели могут знать их лучше?» Вот!

Т. САМСОНОВА: Боюсь! Этого-то я и боюсь!

С. БУНТМАН: Андрей, вот смотрите… Понимаешь, все-таки, когда ты говоришь – социолог я и социолог кто-то, Андрей, мы здесь не социологи, не математики, не историки, не литературоведы. Когда мы здесь сидим за микрофоном – мы ведущие, мы журналисты.

Т. САМСОНОВА: Вот у меня была ломка, когда я училась, я была в институте, я еще 15 минут назад была студентом-социологом, приезжала сюда и становилась ведущим. И как же это было ужасно! Когда я просто… Это просто два мира и две разные системы ценностей. Абсолютно!

С. БУНТМАН: Это два подхода. Мы перестаем… Вот, Андрей, если Вы понимаете, в чем дело, как у нас есть математики, есть физики, что у нас? Александр Андреев один чего стоит! Понимаете… Вы пришли бы сюда вести передачи, предположим. Вы внутренне не перестали бы быть математиком. Но по функции своей здесь Вы им перестаете быть. Вы не можете… Хорошо, если у Вас есть какой-то конкретный участок знаний, когда Вы можете сказать: «Это не так, потому-то и потому-то». Но Вы никогда не можете тельняшку с цифрами разорвать на груди и сказать: «Я математик, поэтому я прав», то, о чем Тоня говорила сейчас. Другая профессия! «Ваш голос мне нравится…», тра-та-та…

Т. САМСОНОВА: Ля-ля-ля!

С. БУНТМАН: Да… «Гималайские горы…» Понятно. Давайте что-нибудь по делу! Вот! Смотрите… А! «Тоня права! Журналисты не способны адекватно интервьюировать ученых. Очень поверхностно», – Катя. А вот это наша проблема.

Т. САМСОНОВА: А ученые не способны нормально прийти и рассказать!

С. БУНТМАН: Давайте, Катя, за союз ученых и журналистов, потому что… Вы понимаете, в чем дело? Мы же сидим все время. Наше нормальное положение – вполоборота к Вам, Катя.

Т. САМСОНОВА: Меня спрашивали про НЛПИ. Мы сидим с Сергеем Александровичем через перегородку. Ни одно интервью не возможно брать через перегородку. Я едва вижу его нос! Как так можно?!

С. БУНТМАН: У меня же сильное положение, Тоня! Ты сидишь за пультом…

Т. САМСОНОВА: Я сижу за пультом, но я подкладываю два тома «Британики», потому что я ничего не вижу.

С. БУНТМАН: Вот за «Британику» я тебя лично выпорю! Бери, пожалуйста, не «Британику». Я хранитель «Британики» в этом заведении!

Т. САМСОНОВА: Можете проверить – все тома на месте.

С. БУНТМАН: Что-нибудь другое! Ты понимаешь, в чем дело… «Британику» не тронь! Все! Руки прочь от «Британики»! А то домой заберу.

Т. САМСОНОВА: Вы не дотащите. Там 50 томов.

С. БУНТМАН: Я дотащу. Когда сидишь за пультом, это же сильное положение. Даже когда у тебя рычажки здесь и когда гость перед тобой, а не в той, большой студии, я хозяин этого места. Ты себя ощущала хозяйкой этого места?

Т. САМСОНОВА: Ну, конечно!

С. БУНТМАН: Соврала…

Т. САМСОНОВА: Я помню, когда мы брали темы в «Беби-буме», где я точно знала, что у Наташи и у Эвелины одна позиция, у меня другая, я говорила: «Можно, я за пульт?» И мне казалось, что за мной армия просто. Слушайте… Мы так телефоны и не включили.

С. БУНТМАН: А что, я обязан телефон включить? Тоня! Здесь я хозяин! У меня пульт! А ты гость!

Т. САМСОНОВА: Я просто предложила.

С. БУНТМАН: Так… «Беби-бум» она конкретно портила тем, что частенько порола чушь. Она не помнит хороший ответ: «Ну как лучше?» – Ольга. Не понимаю, о чем Вы говорите.

Т. САМСОНОВА: Ольга! Я тоже Вас очень люблю.

С. БУНТМАН: У меня все ходы записаны. Девушки здесь, я Вам скажу, Ольга, и Вы бы были здесь у нас беременная сотрудница, журналистка, они здесь для того, чтобы пороть чушь. Но свою чушь! И задавать вопросы! И чтобы это обсуждалось! И чушь на чушь получаются очень интересные вещи.

Т. САМСОНОВА: И Николаю Ефимовичу сразу нравится.

С. БУНТМАН: Конечно! И каждая будущая мать свою чушь должна высказать и предложить вам на нее ответить своими умностями. Я правильно фишку описываю, нет?

Т. САМСОНОВА: Точно! В этом концепция нашей радиостанции.

С. БУНТМАН: Я так любил «Беби-бум». Рожайте вторых, девочки!

Т. САМСОНОВА: Хорошо.

С. БУНТМАН: И будет у нас снова «Беби-бум». Дмитрий: «Немного Тоня переоценивает себя и свой Университет». Вот интересно… У тебя недооценка или переоценка, я никак не могу понять, что лучше.

Т. САМСОНОВА: Я идеалист. Мне, конечно, кажется, что он самый лучший на свете. И вообще… Да, может быть, я переоцениваю. Наверное, Ваш Университет был куда лучше моего.

С. БУНТМАН: Понимаете, журналисты, Дмитрий – это не немного обо всем. Я не договорил. И мы с Тоней не договорили сейчас. Когда мы сидим вполоборота к вам, нам главное – иметь начальное какое-то представление и задать ваши вопросы. С учеными действительно очень трудно, тут надо подготовиться. Но для того, чтобы специалисту было нормально, комфортно и чтобы человек, который этого не знает, что-то узнал. Вот как здесь пробраться, я не знаю, Тоня, до сих пор. Сто лет работаю, но не знаю. Как ты думаешь?

Т. САМСОНОВА: Я не знаю, как это делать, но после эфиров Маша меня научила, очень хороший вопрос, который она всегда задает гостям, особенно большим ученым. Они же приходят что-то сказать, каждый человек приходит на радиостанцию, он знает, что он хочет что-то сказать. Просто так он не приходит. Ты его спрашиваешь в конце эфира: «Вы сказали, что хотели? У Вас есть чувство удовлетворения? Вы не просто отвечали на вопросы, а сказали то, с чем Вы пришли?» И вот это важно. Если человек от науки говорит, что он сказал то, что он хотел, то это хорошо. Это дорогого стоит.

С. БУНТМАН: Понятно! Ну, мне всегда интересно, как рассказать о сути научного открытия или чего-нибудь еще. Может быть, это лучше рассказать в третьем лице, рассказать, как Марина Аствацатурян делает. А в интервью касаться сути только точечно, потому что в интервью действительно всего не расскажешь. Рассказать об условиях, рассказать о каких-то вещах, которые сопровождают это событие. Мне кажется, такие интервью с учеными гораздо лучше. Остальное – там читать надо.

Т. САМСОНОВА: Я только сейчас поняла, зачем нужны ученые в эфире. Они не должны объяснять то, чем они занимаются…

С. БУНТМАН: Ну вот! Приехали!

Т. САМСОНОВА: …они должны развенчивать мифы. Ты к ним приходишь с мифами. А они говорят, что это не так, потому-то… Такую книжку написал Гуриев, Сергей Маратович, он ректор российской экономической школы. Он написал книжку «Мифы об экономике, которые развязывают СМИ и политики». [ «Мифы экономики. Заблуждения и стереотипы, которые распространяют СМИ и политики»]. Давайте потратим стабфонд, а то у нас все бедные, давайте всем раздадим. Там он объясняет, почему это нельзя делать, это вызовет инфляцию. Вот здесь нужен ученый, чтобы он пришел и рассказал: «Это не так, потому-то…»

С. БУНТМАН: А не рассказывал о том, что…

Т. САМСОНОВА: …такое инфляция, что такое стабфонд.

С. БУНТМАН: Тогда он по твоей же системе становится экспертом.

Т. САМСОНОВА: Да… Нет! Что Вы меня ловите!

С. БУНТМАН: Я не ловлю. Хорошо. Тоня, значит, ты войдешь после дачи в нормальный ритм. Что-нибудь новенькое будет?

Т. САМСОНОВА: Да.

С. БУНТМАН: Хороший ответ. Спасибо. Тоня Самсонова. Мне кажется, что мы прекрасно провели время, этот час в программе «Сотрудники».

Т. САМСОНОВА: Спасибо!

Ирина Соларева

«Муки как бы творчества»

6 ноября 2013 г.

На дневной летучке обсуждали тему эфира «Что важнее: обеспечение безопасности или личный комфорт?»

Осин, убеждая всех, что «там» с личным комфортом давно не церемонятся, сказал, что в Солт-Лейк-Сити его обыскивали полицейские несколько раз.

– Это меня-то! – все еще обижался Лешка.

– Я бы тебя и здесь обыскивал, – сразу усугубил Главный Редактор.

– За что? – искренне удивился Лешка. – У меня даже и бороды-то нет…

– Нет? Поправимо, – хмыкнул Главный. – Щас введу фейс-контроль! Будете у меня все бородатые ходить…

Представила бородатого Алексея Осина … бородатого Матвея Ганапольского … Владимира Варфоломеева …и еще кое-кого…

Не, ну, жуть жуткая!!!

А до сего дня Главный грозился – не единожды! – ввести дресс-код для барышень: мини-юбки и декольте… Это хотя бы понятно.

Но бороды… Эх, Петр Алексеевич!..

* * *

29 ноября 2013 г.

«Невиноватая я…», или Еще раз про проституцию.

Звонит как-то не подруга даже, приятельница, с которой иногда у нас интересы пересекаются, и эмоционально так начинает объяснять, что, похоже, наши договоренности по работе вот-вот пойдут прахом и, как всегда, по не зависящим от нее причинам. Что закрома компании пусты, банки больше денег даже под известную фамилию не дают, а бюджеты все выбраны и «ни одна сволочь помочь не хочет». А дело на этот раз, понимаешь, международного уровня. Она привезла в Москву Пьера Ришара. И не свадебным генералом на кинофестиваль в провинции, а – впервые – с труппой. Для показа в Москве кассового спектакля. И вот французы здесь, с декорациями – жопа, что-то застряло в пути, а денег нет уже даже на то, чтобы «кормить всю эту ораву». «Ну, какие тут обещания, Ирииииш мне б с ума не сойти от всего этого…»

Сговорились на том, что если я смогу «всю эту ораву» – больше 30 человек – 2 дня обедами кормить, то так и быть, Ришар – мой. «Хочешь, бери на час», – раздобрилась приятельница. «Мой» – конечно, сильно сказано… Мне, по работе, он был нужен на полчаса, точнее – на 23 минуты.

С ресторанами я определилась быстро. Проблема была только одна: как…? сделать…? все это без денежных расчетов, без использования светлого имени родной конторы – Боже упаси! – при этом контора Ришара использовать собиралась. Что, собственно, и являлось первопричиной всей этой моей заморочки. Особо ломать голову времени не было – всего сутки. Понятно же, что надо было найти в ситуации чьи-то интересы и эти интересы соединить-переплести. Счастливчики-соучастники должны были быть «приличными» изданиями с большими тиражами.

На удивление, все срослось без нервов и за сутки. Все же просто, когда людям даришь шанс поработать в рамках своих профессиональных интересов, не напрягаясь, и даже с бонусами.

Ришар оказался приятным дядькой – без звезданутости и закидов. Приехал вовремя, отговорил хорошо, на все вопросы ответил, поснималь себя (в смысле пофотографировать) дал, засиживаться не стал))).

Вся труппа была уже в ресторане в процессе познания украинской кухни. Ришар и так был благодушен, а после пары рюмок горилки под борщ и сало позволил нарядить себя в красные атласные шаровары, расшитую рубаху и стал отплясывать гопака вместе с ресторанными танцорами. Ну, как тут могли не получиться эксклюзивные репортажи?! Пьер уплетал вареники с вишней, следил, чтобы моя тарелка не пустовала, говорил, что ничего подобного нигде не пробовал. После горилки-то…соглашалась я. Все были сыты, довольны и счастливы послегорилкиным щастьем… Когда мы вышли на Арбат, Пьер вдруг взял меня за руку, может, проинтуичил, кто тут все замесил… А может, малость испугался – его стали узнавать, арбатский народ стал резво подтягиваться: кто – за автографом, кто – руку пожать, а кто и – с подарком. Мы дошли до автобуса. Пьер отдал мне мою руку. Труппа погрузилась. Французы уехали на репетицию…Все.

Утром – звонок. Добрая сослуживица вместо «привет!»: «Поздравляю!!! Вот, оказывается, как ты достала Ришара!..» Я, пока своими глазами не увидела, не верила. Вот эта самая фотография – на развороте многотиражного (сама выбирала!(() еженедельника, над ней был крупный заголовок «Ришара достали московские проститутки», потом текст про его день в столице, про то, как в гостинице «Россия» к нему в дверь номера днем и ночью ломятся сутенеры-проститутки, как бедный Ришар сбежал от такого сервиса…в ресторан. Под фотографией – мелко, но с лупой прочитать можно: «Его всюду водили за руку». Как будто это кого-то интересует…после такого заголовка-то…Конечно, весь день все, кому не лень, меня поздравляли с…новым статусом(((…интересовались расценками… Да идите все… Арбатом! Мой выходной! Как хочу, так и провожу!.. Хотя мне-то всегда казалось, что я под этот статус не прокатываю ни экстерьером, ни дизайном, ни одежкой, наконец. Но, по большому счету, спросить кого-либо стеснялась…

Вывод, не единственный, конечно, из истории: «Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть…(с)»

P.S. В день, когда я принимала поздравления, Ришара не было на обеде труппы в ресторане европейской кухни. Он пришел в капюшоне на носу – один, без охраны и сопровождения-в украинский ресторан на Арбате, на этот раз не закрытый на спецобслуживание, игнорируя меню, попросил 2 порции «вис черри», категорически отказался от халявы и оплатил счет с хорррошими чаевыми…

* * *

29 ноября 2013 г.

В постели Ришара, или Год спустя…

(По «многочисленным просьбам трудящихся» продолжение истории одной фотографии)

Опубликованная год назад история, безусловно, абсолютно правдива, но, сознаюсь, тогда я умолчала об одном весьма пикантном моменте, без которого, может быть, и, скорее всего, ничего бы не было: ни снимка, ни истории. Пересказывать все не буду, можно посмотреть по ссылке в конце.

Скрытая подробность. Когда накормленный, напоенный и отфигачивший гопака Ришар стал разоблачаться из украинского народного одеяния, напяленного на него поверх одежды, произошло непредвиденное: шелковый кушак, который надежно держит шаровары на талии и обмотан вокруг, каким-то образом зацепился за собачку молнии брюк. И когда раздосадованный Ришар попытался расшаровариться, то только усугубил ситуацию: молния намертво зажевала ткань. И сколько Пьер ее ни дергал туда-сюда, ничего не получалось. Сначала ситуация вызывала улыбки, но, когда лицо Ришара стало цвета шаровар, в воздухе отчетливо запахло…международной напряженкой.

Мизансцена: в центре – потный, пунцовый, недовольно бормочущий что-то, что не решается озвучить переводчица, Ришар, борющийся с проклятым кушаком. Вокруг – в разной степени готовая к выходу на улицу труппа, зудящий про «уже опаздываем на репетицию» представитель организаторов гастролей, отрабатывающие эксклюзив фотокорры самых крупно тиражных изданий и растерянная администрация ресторана, гоняющая хлопцев в шароварах то в подсобки за ножницами, то на кухню за ножом. И все это как-то тянется и тянется, тянется и тянется…

Догадываетесь, кто вызволил Ришара из шароварного плена???

Пральна!!! Я.

Подошла к нему, заглянула в смятенные очи и сказала: «Ну что, Пьер, будем освобождаться?» Ришар свою зону опасных действий предоставил мне без малейшего сопротивления, показалось, с облегченной готовностью. Руки по бокам свесил, даже бухтеть перестал. Повозиться немного пришлось, да. И пару раз на колени на пол опуститься. Пьер был терпелив и безропотен, старался найти своей «зоне»))) более удобное для моих манипуляций положение. Партер безмолвно замер… А мы справились! Я даже умудрилась не порвать кушак. И видели бы вы тот «нож», что принесли из кухни!!!!!!!!!!! …………

А вы думали, Ришар просто так взял меня за руку на Арбате? Просто так счастливо улыбался? Ну да, ну да…

Конечно, стукнутая бесценным познавательным опытом о работе печатных СМИ, я провела тревожных 4 дня в ожидании выхода журнала и гаданиях о том, будет ли в его фоторепортаже отражена моя коленопреклоненная…спасательная операция. А уж многообразие возможных подписей и комментариев – просто зашкаливало… Но пронесло!!! В «7 днях» Ришар давал гопака со вскинутыми руками. И концы кушака развевались в полете…

Это было дополнение к истории.

Теперь продолжение.

Где-то год спустя после этих фотособытий шеф отправил меня в Ханты-Мансийск на экономический форум. Ну что может быть запоминающегося на очередном форуме? Только то, что расселили десяток представителей московских СМИ очень понтово: в коттеджах на холмах среди хвойных деревьев. А что, собственно? Регион-то нефтяной…

Вручая мне ключи от номера, администраторша с особой доверительностью сказала:

– Вам так повезло!.. В вашем номере жил Пьер Ришар!!! Во время кинофестиваля…

– Да ну? Сам Ришар? – усомнилась я.

– Представляете?! Будете спать на его кровати…

– Думаете, это случайность? – пресекла я перечисление мест общего с Ришаром пользования. – Представляете?! У нас с Пьером все как раз вокруг кровати и вертится… Надеюсь, здешние проститутки его не доставали?

Мне стало немного жаль барышню, и я смягчила:

– В Москве проститутки ему проходу не дают. Ни сна, ни отдыха…

Кстати, на кровати мне спалось хорошо. Надеюсь, что и Ришару тоже.))))))))))

PS. Благодарю Варвару Турову за фразу во вчерашнем посте: «В жизни нет ничего важнее благодарности. Важнее, прекраснее и сильнее». Именно эта фраза почему-то вернула меня к истории с фотографией.)))

* * *

27 марта 2013 г.

Муки как бы творчества.

И всего-то надо было придумать тему для эфира. Про то, почему вдруг члены Совета Федерации тоже стали досрочно слагать свои полномочия. Коллеги, кто могли, от процесса закосили. Ничего приличного почему-то в голову, как ни мучилась, не шло. Вертелось около «СовФед: как остаться членом». И все варианты вокруг. Ну, не эфирно же, блин!!! Депутатов ведь тоже обделить вниманием не хотелось. Получалось еще хуже… Поскольку еще и «представительные органы власти» приплетались. Попросила «помощь клуба». Молодые резвые сотрудницы, слегка задумавшись, озвучили слово «мандат»… От перемены направления итог не менялся. Ведь «Групповая размандаченность» или «Хочешь спать спокойно – сдай мандат!» – варианты тоже все какие-то не эфирные. Весело въехав в проблему, подключилась половина ведущих – генерал-майор СВР в отставке. Но тоже ничего ценного с наскоку у него не вышло. Генерал обещал подумать и (временно) отключил телефон. Приближалось время явить труды миру и – главное! – начальнику, который хоть и в отъезде, бдительного ока никогда не закрывает. От безысходности решилась подключить монакскую лежальщицу Sema Shelehova, ее «проветренную» голову. Но и с Семой случился облом – ее забрали процедурить (или процедурИть?).

Итог. Когда время стало зашкаливать за час Х, пришло в голову простое: «В отставку по собственному желанию». Вот оно, – поняла я. Тут перезвонил генерал-майор СВР в отставке и предложил что-то многоэтажно-длинное. Моему простому честно по-военному восхитился: «Гениально, даже я лучше бы не придумал». Звездная лучшая половина ведущих тоже одобрила. Все! В сетку, и в эфир. Вот прямо сейчас это все вы в эфире и слушаете. «Когда б вы знали, из какого сора…»

Алексей Соломин

«Понятие нерукопожатности для меня не существует»

Я пришел на «Эхо Москвы» на следующий день после того, как российские танки вошли в Грузию. Это случайность, такой выпал календарь для стажировки. Вместо того чтобы осмысливать происходящее в тишине и покое, пришлось делать это в каком-то аду. Задача была довольно простая: отсматривать звуковые синхроны на телевизорах и в случае эксклюзива вырезать звук оттуда для использования в новостях. Только я должен был делать это в стол, на правах стажера. Но в кутерьме, которая кружила на станции, мои первые же наработки не только сразу же улетали в эфир, но их и не проверяли толком. Просто было некогда. Было много криков, бегания по коридорам, вскидываний бумажными кипами. Это не самый существенный факт в биографии «Эха Москвы», но он поможет понять, почему я в период своей стажировки жил исключительно мыслью, что вот еще пара недель и она закончится, я навсегда уйду из этого сумасшедшего дома и больше туда никогда не вернусь. Оказалось, что к этому сумасшествию можно привыкнуть, надо только дождаться момента, когда у тебя начинает что-то получаться и к тебе перестают относиться как к двоечнику, который просто просиживает штаны. Ко мне хорошо отнеслись, я решил продолжить стажировку, а потом попросился в штат. Уйти я тогда не смог, хотя был ближе всего к этому. С тех пор я работаю на станции семь лет, и чем больше этот срок, тем сложнее расстаться с «Эхом Москвы».

Работа эта для меня крайне тяжелая. Для других она, может быть, веселая, легкая и приятная. Но у меня есть сугубо личная проблема – я не талантлив, поэтому, чтобы что-то получалось хорошо, приходится много над этим работать. А когда что-то получается, вот тогда приятно становится уже мне. Мне в этом везет далеко не всегда, но виду я стараюсь не показывать. Иногда бывает – ведешь эфир, а хочется провалиться. Или стены чтобы провалились, такое настроение. Или поругался с напарником, вдрызг – не разговариваете с ним вообще. Но демонстрировать этого нельзя, уйти из эфира нельзя, не разговаривать с соведущим или демонстрировать к нему презрение – тоже нельзя! Даже если тебя во время рекламной паузы отчитал кто-то из руководства. Причем так отчитал, что хоть заявление пиши прямо сейчас – ты все равно должен вернуться в студию и сделать вид, что ничего не произошло, что у тебя все под контролем. Это один из самых тяжелых психологических аспектов работы. Слава богу, что слушатель снаружи ничего этого не видит – воркуют себе какие-то оболтусы, говорят, что попало.

Ганапольский

Шоу «Ганапольское. Итоги без Евгения Киселева» появилось очень просто. Пришел Венедиктов в корреспондентскую, показал пальцем на меня и Нарышкина, «зайдите, – говорит, – ко мне». В ожидании люлей, подмяв хвосты, мы поплелись по длинному красному «эховскому» коридору на экзекуцию, а лица многочисленных гостей с портретов на стенах будто бы осуждающе смотрели на нас в этот момент. В самом богатом кабинете 14 этажа новоарбатского дома-книжки стоит массивный круглый деревянный стол, окруженный кожаными креслами. В них нас пригласили сесть. За одним из соседних уже сидел Матвей Ганапольский. Его присутствие разрядило атмосферу, с чего было давать нам люлей при нем? ААВ объявил, что хочет сделать итоговую программу, сатирическо-юмористическую, но при этом серьезную. То есть цирк, конечно, но о главном. И обязательно, чтобы в нем был анализ события, которое все пропустили (рубрика «Не в фокусе»). Причем выбор на нас пал, судя по словам главного редактора, потому что «какого хрена вы приходите в воскресенье только на час?» (у нас по воскресеньям незадолго до этого с тем же Алексеем Нарышкиным стартовал эфир «Сценарий XXI» – об угрозах и вызовах XXI века.

Нам с Нарышкиным отводилась роль провокаторов для Матвея. То есть мы выбираем событие или героя, докладываем, Матвей комментирует, а мы с наивным выражением лица с ним как бы спорим: но по телевизору-то говорят о другом. Конечно, со временем никакого телевизора уже было не нужно, потому что у нас действительно у всех разные мнения, разные позиции и спорить есть о чем. Слушатели в комментариях часто делятся подозрениями о том, что все это спектакль, а главный кукловод – Венедиктов. Это правда только отчасти, про главного кукловода.

Кстати, первый эфирный опыт у меня состоялся благодаря тому же Ганапольскому. В одном из «Утренних разворотов» он позвал меня, желтого корреспондентишку, к микрофону. И начал мочить. То есть он спрашивает какое-то мое мнение, я в шоке, он докапывается, насмехается, троллит. Он даже не знал, как меня зовут, называл Леонидом. Тогда же я получил первый фидбек от слушателя: он мне написал смску! «А это че за олень», – гласила эта смска. Я очень сильно расстроился, ведь я не знаю этого человека, он меня не знает, а так легко посылает в мой адрес оскорбления, это ужасно.

С тех пор, конечно, многое изменилось, меня уже есть за что ругать, оскорблять и поносить. Тем, кто со мной не согласен. Я не обижаюсь и, если честно, не обращаю внимания. Обращаю внимание на другое, но об этом ниже.

Многие говорят о том, что у меня была великая школа – школа Ганапольского. Поверьте, он не давал мне никаких учебных пособий, наставлений. Он сунул в меня микрофоном и сказал: а сейчас ты скажешь свое мнение. И нет такого мнения «не знаю». Вероятно, он просто хотел это мнение разнести, самоутвердиться за мой счет, но тем более, из раза в раз, распалял меня. И сладострастное ликование, когда тебе кажется (пусть только кажется), что ты одолел Ганапольского, – это одно из самых главных удовольствий от этого шоу. Кстати, он и сейчас забывает, как меня зовут и иногда называет Леонидом.

Правительство Российской Федерации

В правительственный пул меня пристроил Алексей Венедиктов. Я на тот момент ездил с военными по учениям, уже успел побывать много где – Севастополь, Волгоград, Саратовская область, Волгоградская, Чечня и горы Северной Осетии. Даже на Новую Землю чуть не улетел, но наш самолет развернули в Москву из-за того, что на островах начался ураган. И вот он говорит мне: с нового года отдаю тебя в правительственный пул, будешь знакомиться с министрами и приводить их к нам в эфиры.

Это выглядело сложной задачей, потому что министры мне всегда представлялись суперохраняемыми персонами, к которым за километр не подойдешь. Не то что депутаты.

Мое первое мероприятие прошло в Кремле, это было совещание у Путина. Тогда я их всех, моих клиентов, увидел вживую. И Екатерининский зал Кремля впервые увидел. Но мне было плохо, я простудился и единственное, что у меня было на уме: не кашлять. Усилием мысли я подгонял этих чиновников поскорее закончить совещание, потому что не кашлять, когда ты болен и хочется кашлять – это ужасно.

Знакомство с Дмитрием Медведевым состоялось несколько позже. Ну, как знакомство, я задавал ему вопрос на итоговом брифинге после встречи с Жозе Мануэлем Баррозу. Тогда еще, если помните, свежо было предание об экономическом кризисе на Кипре, а Баррозу отменил согласованное уже интервью для «Эха», поскольку «Эхо» отказалось снимать эту тему по его просьбе. Мне представилась замечательная возможность ему отомстить, хоть это, может быть, и покажется вам эмоциональным, а не профессиональным. Но я не смог ничего с собой поделать. Я был дипломатичен: просто упомянул о сорвавшемся, видимо из-за Кипра, интервью. Забегая вперед, скажу, что он эту реплику оставил без комментария. Так и сказал: ваши эти замечания я, пожалуй, оставлю без комментария. Обиделся. Но это не вся история. У меня был длинный, составной вопрос, который мы придумывали вместе с ААВ. Ключевой его смысл был в том, боится ли ЕС России. Все-таки тогда еще не было украинской темы и мы настаивали даже на отмене виз взаимной. А в ЕС упирались. К этому вопросу я подводил аргументы. Один из них начинался со слов: «Вот Дмитрий Медведев недавно сказал, что евробюрократия…» Конечно, я волновался. Все-таки впервые мальчик из-за МКАДа стоит в роскошном Доме приемов правительства и задает вопрос сразу двум мировым лидерам. И вместо заготовленной фразы я произнес: «Вот Дмитрий Медведев недавно сказал, что еврокоррупция…» Я стал пунцовым, тут же поправился, зал ржет, Медведев замечает: «У кого что болит, тот о том и говорит», Баррозу недоумевает. Я подумал, что все завалил, но вопрос довел до конца и только тогда понял, что этот формат, наверное, наоборот мне помог. Я адски боялся, что Венедиктов меня раздавит, но выяснилось, что они все ржали там перед телевизорами (пресс-конференция была в прямом эфире).

После этого в коридоре я встретил Владимира Чижова, постпреда России при ЕС, он в шутку предупредил меня, что первым лицам не стоит так вопросы задавать: долго, мол, не протянешь тут. Но я пока держусь.

Венедиктов после этого мне сказал, что в Еврокомиссии наверняка решили, что я оговорился специально. Тогда как раз все обсуждали выходку Познера с его «Госдурой». Но я, честное слово, оговорился по глупости и от волнения.

Работа в пуле – это еще многочисленные командировки. Я впервые столкнулся с тем, то самолет становится своего рода такси: утром ты вылетаешь куда-нибудь в Екатеринбург или Воронеж, вечером возвращаешься домой. Уходишь на работу – куда-нибудь в Самару – а вечером домой. Иногда ты подходишь к министрам в самолете (часть министров летает бортом с журналистами), иногда на точках, по которым пройдет премьер-министр, иногда ловишь их у туалетов. Я помню, мы как-то в Петербурге ловили Алексея Миллера всем пулом (нужен был всем), а поймать не могли. После двух часов мероприятия (это была Конференция Балтийских стран) я решил сходить по малой нужде. Справившись с этим нехитрым заданием, мыл руки. И тут дверь в туалет открывается и в зеркале я вижу, что за мной проходит Миллер. «Здрасьте», – говорю ему. «Здрасьте», – отвечает он. Я в панике: вот сейчас он прошел к писсуарам, он здесь один, конкурентов у меня нет, я мог попытать счастья и получить суперэксклюзив, надо только к нему туда пойти. Слава богу, разум возобладал и я просто вышел из туалета. Конечно, возможно, я упустил эксклюзив, но войдите в мое положение и дайте возможность мне остаться человеком.

Здесь закономерно рассказать вам про очарование первыми лицами. У меня к некоторым чиновникам сложилось приятное человеческое отношение. Ну, то есть они мне симпатичны. Но в этом случае, когда я о них пишу репортаж или что-то говорю, то я имею это в виду, и сознательно выбираю острые проблемы, не закругляю вопросы, не смягчаю их, делаю провокативнее. И еще со школы я научился строго относиться к любезности и приветливости. Это далеко не всегда искреннее качество, и это я тоже всегда имею в виду.

К другим я отношусь с любопытством. Понятие нерукопожатности для меня не существует. Хотя в последнее время стал меньше протягивать руку при знакомстве, но отвечаю всегда. Просто было несколько случаев, когда мне эту руку в ответ демонстративно не пожимали, это дурацкая ситуация, неприятная. Я стал взрослее, злее и никогда не втираюсь кому бы то ни было в доверие. И еще никогда никого не осуждаю за плохое ко мне или к радиостанции отношение, с этим тоже я сталкиваюсь часто. Это их глупый выбор. Могу признаться, что меня в свое время очень сильно разозлил Герман Греф. Я поймал его на выходе из зала, где шла работа секции в рамках Гайдаровского форума, он демонстративно отказался отвечать на мои вопросы (возможно, рассчитывая избежать общения с журналистами вообще), однако позже стоял и раздавал комментарии, а его странная помощница все еще отгоняла меня «от тела». Я написал гневное письмо в его пресс-службу, оставшееся без ответа, и затаил на Грефа личную обиду. Но никогда в жизни не позволю себе ему отомстить в эфире или как еще. Да и слушатели могут судить: с той истории прошло уже несколько лет, я ни разу о ней нигде не рассказывал и всегда разделял личное отношение к этому человеку и профессиональное. Да и в личном качестве я уважаю его позицию, склад ума и читаю с интересом его выступления.

Журналистская провокация

Очень много комментариев мы с Нарышкиным ловим по поводу наших опросов. Это могут быть как оппозиционеры, утверждающие, что мы что-то не так спросили про Алексея Навального, всякие охранители, которые удивляются, почему мы спрашиваем, хотят ли наши слушатели уехать из России или гордятся ли тем, что они россияне? Даже Рамзан Кадыров ополчился на наш опрос про карикатуры на пророка Мухаммеда. Последний, кстати, родился спонтанно, во время эфира. Мы просто оттолкнулись от твита Михаила Ходорковского о том, что в солидарность с убитыми сотрудниками Charlie Hebdo журналы, по его мнению, должны перепечатать карикатуры. К слову, этот опрос собрал почти 2 миллиона посещений после того, как на него обратил внимание глава Чечни, это стало абсолютным рекордом для голосований на сайте. Главный редактор о нем узнал из СМИ и еще долгое время не знал, в какой передаче этот опрос был. Потом в ходе какого-то разговора вдруг сказал мне: «Так это вы, суки, завели тот опрос про карикатуры?!» Мне оставалось только кивнуть головой.

Меня лично всегда удивляли вопросы об этичности вопроса. Точнее неэтичными наши слушатели, в том числе известные и влиятельные, называли вопросы, которые им не нравятся. Которые допускают вариант ответа, который их не устраивает. Никогда не тяготился этим, если честно. Вопрос на то и вопрос, ты можешь ответить так, как тебе кажется правильным. Учитывая, что как правило наши вопросы разрывают аудиторию если не пополам, то на значительные доли, то такие вопросы я считаю важными. Хотя бы для понимания нашей аудитории. Можно сколько угодно жить в своем аквариуме и не считаться с другой точкой зрения, но убеждать нас в том, что нельзя задавать тот или иной вопрос – это значит не знать, что другая точка зрения существует и не давать это знать никому. Это опасно как минимум.

Что меня на самом деле угнетает в работе – это когда я чего-то не знаю. Потому что и аудитория безжалостна к моим косякам, и коллеги, я вас уверяю, безжалостны, и главный редактор. И я сам. Никогда совесть меня не мучает больше, чем если я сказал какую-то глупость, не читал какую-то великую книжку, не слышал об общеизвестных каких-то фактах. Я считаю себя неплохо образованным человеком, но мне слишком мало лет, чтобы образованностью своей соперничать с умудренными слушателями. А слушатель ждет достойного ему собеседника. Приходится подстраиваться, юлить и, конечно, читать, смотреть, выяснять. Это интересный процесс, он насыщает жизнь и делает ее яркой. И чем дальше ты углубляешься во что-то, тем интереснее. Поэтому, наверное, я все никак не могу уволиться с радиостанции, с которой я хотел сбежать в первые две недели. А теперь я уже часть ее, а она часть меня. К счастью или к несчастью.

Юрий Федутинов

«Радио меня интересует только как бизнес»

С. БУНТМАН: Добрый день! Итак, начинаем нашу программу. И сначала – традиционное досье на сотрудника радиостанции, Федутинова Юрия Юрьевича. Из разговора в комнате спецсвязи по спецтелефону удалось выяснить: характер – нордический, сдержанный, ум острый. Хороший спортсмен. Родился и встал на ноги в большой семье научной интеллигенции. Высшее образование получил в институте иностранных языков, где и начал агентурную деятельность. В 1980 году был заброшен на Иновещание диктором. По заданию центра защитил диссертацию Ислам в общественной жизни стран Западной Африки, после чего в конце 80-х стал заниматься бизнесом, что привлекло внимание нашего резидента в Москве Сергея Корзуна, который и завербовал его. Оперативная кличка – генеральный директор – появилась позже и полностью соответствовала его внешним данным. По признанию других агентов (по кличке «Сотрудники») благодаря генеральному – денежное содержание хорошее, но маленькое. По признанию самого генерального – большое и не задерживалось никогда. Последнее является правдой. Имеет правительственные награды: медаль «К 850-летию Москвы», орден «За заслуги перед Отечеством» и периодическое повышение в должности. В еде неприхотлив. Любит спорт. Прекрасно водит автомобиль. Владеет несколькими иностранными языками. Женат, имеет двоих детей. Вот, все теперь и узнали. А первый вопрос, пришедший на пейджер, был: «Кто по профессии генеральный директор?»

Ю. ФЕДУТИНОВ: Добрый день! У меня очень много профессий. На самом деле, по профессии я преподаватель французского языка, мы с тобой оканчивали один и тот же вуз. Вторая профессия – диктор-переводчик, третья – ученый-африканист, четвертая – менеджер с юридическим уклоном, моя пятая профессия – это отец двоих детей, самая серьезная профессия, я этому уделяю большое внимание.

С. БУНТМАН: Внимание, по времени равное работе или нет?

Ю. ФЕДУТИНОВ: В основном на расстоянии.

С. БУНТМАН: Как-то пришло на пейджер: «У вас тут есть нормальные люди?!» У вас одни лингвисты, кандидаты наук! У нас есть нормальные люди. Но что Юрий Федутинов, что Сергей Корзун, что я – мы ненормальные, мы все учились на одном факультете французского языка.

Ю. ФЕДУТИНОВ: Мы люди абсолютно ненормальные, объясню почему. Как-то на приеме во французском посольстве мне посол сказал, что на «Эхе Москвы» удивительная ситуация – 10 лет одна и та же команда! На самом деле, не на многих предприятиях, а уж тем более в СМИ, есть такая ситуация.

С. БУНТМАН: Скажи, а это тебя волнует, заботит, радует?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Самое интересное, что это меня не волнует, не радует, не тревожит – я просто считаю эту ситуацию абсолютно нормальной, и это удивительно. Я не задумываюсь над тем, с кем я работаю. Я знаю, что я сегодня приду на работу, я хочу видеть, слышать этих людей, я хочу с ними советоваться, от них получать по ушам, давать им сдачу, но это те люди, которых я хочу видеть, и мне этого достаточно. На самом деле, это очень много для работы.

С. БУНТМАН: Спрашивают, как ты стал директором «Эха». А я еще спрошу – каково это, быть директором «Эха»? Мы все учились, работали на Иновещании, занимались полужурналистской радийной работой, а тут вроде бы разошлись: Юрий Федутинов в отличие от Корзуна занимается административно-хозяйственной, как любили говорить в советские времена, работой. Каково быть директором «Эха»?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Я как-то в одной умной книге про радио вычитал слова, которые остались – радиостанция во многом похожа на мебельную фабрику и на театр одновременно, и работают там, с одной стороны, те же рабочие, управленцы, бухгалтера и продавцы, что и на фабрике, но с другой стороны, тут, как и в театре, масса талантливых людей, и только от них зависит, насколько продукт окажется качественным. С этим приходится мириться. Я понимаю, что талантливый человек не бывает простым в общении, но, как правило, он очень интересен, который не надоедает, который всегда новый, оригинальный. Я думаю, что в этом, конечно, огромная сила «Эха Москвы». Я хотел бы подчеркнуть одну вещь: мы все занимаемся тем, что мы умеем делать, мы все кто 20, кто 15 лет на радио работаем. И сегодня это редкость, потому что многие люди просто вынуждены были сменить профессию. Нам в этом плане повезло: мы работаем в той профессии, которую мы сами избрали несколько десятилетий назад, и она позволяет нам удовлетворять какие-то личные моменты и материальные потребности, и самое главное, она приносит удовлетворение, это очень важно.

С. БУНТМАН: Когда ты начал этим заниматься на «Эхе», это еще не называлось генеральным директором, но потом к этому пришло. Все-таки, как мне представляется, тебе пришлось свою профессию менять достаточно сурово. Причем ты вошел в такой профессиональный мир, который не очень-то связан что с твоими научными занятиями, что с дикторством, что с языковедчеством. Как ты себя ощущал? Насколько пришлось учиться и переучиваться?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Мне кажется, на самом деле это все достаточно логичное продолжение того, что было, ведь как ты помнишь, мы были не только дикторами, мы умели на нашем радио делать все: писать материалы, монтировать. И то, что я перешел на управленческую работу, это – еще один аспект радио. Теперь я могу сказать, что я на радио делал все. На самом деле, может быть, не многие управленцы на радио могут это сказать. Другое дело, не буду скрывать, перестройка была для меня серьезной ломкой, я достаточно консервативный человек в этом плане. И после того как сменились некие политические ориентиры, я больше не захотел заниматься журналистикой, но мне хотелось заниматься радио. В этом плане предложение Сергея Корзуна пришло очень вовремя.

С. БУНТМАН: Не захотел заниматься журналистикой, хотелось заниматься радио – поясни, почему это пришло – деланье радио еще и как бизнес?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Действительно, радио меня интересует только как бизнес. У меня с амбициями достаточно плохо – я не амбициозный человек, но мне было интересно сделать предприятие, которое процветает, приносит существенную пользу людям. Меня очень угнетало на Иновещании, что нас слушают 3,5 ветерана Второй мировой войны где-нибудь в Алжире. Слава богу, теперь я делаю куда как более полезное дело, для меня это очень важно.

С. БУНТМАН: Вот, говорят: «Чем занимается генеральный директор? Перечислите по пунктам!»

Ю. ФЕДУТИНОВ: Я, собственно, занимаюсь предприятием. Ведь «Эхо Москвы» – это не только СМИ, которым руководит Венедиктов, это еще и предприятие. Предприятие выпускает определенный продукт.

С. БУНТМАН: У нас – это то, что мы говорим?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Нет, не то что вы говорите. Для меня продукт – это радиопрограмма, которую выдает мне целиком Венедиктов. И эту радиопрограмму я должен донести до слушателя через микрофоны, пульты, качественную связь, передатчики и т. д. Более того, я должен ее донести и до наших городов вещания, которых не 53, как мы говорим, а гораздо больше. У нас 53 передатчика, а слышат нас в порядка 70 городах. Я не говорю уж про то, что нас слышно в Интернете. Кроме того, это, естественно, финансы, коммерция, продажа наших рекламных возможностей, выход на регионы, заключение договоров – в общем, это значительный объем работы. Что не делает Венедиктов, делаю я.

С. БУНТМАН: Сразу про регионы. Спрашивают, что является определяющим при выборе зоны вещания «Эха Москвы»? Почему выбраны те, а не иные города?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Как я уже сказал, Венедиктов вместе с Бунтманом выдают некий продукт, достаточно интересный. В Москве он востребован очень многими – около миллиона слушателей в Москве и Московской области ежедневно. И мы знаем, что в Москве это хороший продукт. Насколько будет он хорошо воспринят в других городах, я не знаю. Вы же знаете, что такой продукт, как кока-кола, в разных городах воспринимается неодинаково, то же самое и с «Эхом». Поэтому в каждом городе мы ищем людей, которые в той или иной степени наши единомышленники, которые понимают, что у этого продукта очень большая перспектива, и которые хотят с нами сотрудничать. Мы им этот продукт продаем, и они на свой страх и риск распространяют его в своем городе или стране, как в Бишкеке, США. Они зарабатывают на этом деньги. Собственно, это наш подход – мы не вкладываем деньги, заработанные в Москве, для развития регионального вещания или почти не вкладываем – вот, Санкт-Петербург – это для нас вторая столица, потому мы там вложились и вместе с командой Питера делаем совместное радио.

С. БУНТМАН: Спасибо за замечательный продукт, с удовольствием его употребляем!. Сколько генеральных директоров на «Эхе»? – один. Тут нас спросили, когда можно ожидать, что на международной платформе НТВ+ появится «Эхо Москвы»?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Да, генеральных директоров на «Эхе» один. Другое дело, что сейчас на каждом предприятии, даже если на нем всего 3 человека работают, есть генеральный директор. Приятно тешить самолюбие! На самом деле, я являюсь генеральным директором сразу нескольких предприятий, в том числе и радиостанции в Петербурге. Это в основном не вопрос чести, не вопрос ответственности, не вопрос каких-то благ, потому что зарплату свою я получаю на «Эхе». Что касается выхода на Европу, то это вопрос месяцев двух, потому что юридические вопросы решены, и сейчас решается вопрос технологический. Там не все просто, нужны большие инвестиции. Но полагаю, что в мае-июне мы выйдем на Западную Европу, и уже сейчас серьезно рассматривается вопрос о выходе в том или ином виде на США – нам говорят, там очень большой спрос.

С. БУНТМАН: Поясни, всех очень интересует, откуда появились Сиэтл и Чикаго?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Я был очень удивлен, узнав, что, например, Чикаго – это первый польский город в мире. Имеется в виду, что там живет больше поляков, чем в Варшаве. Там огромное число русскоговорящих слушателей. Я был в Чикаго и видел, какой отклик имеет «Эхо Москвы», это поразительный момент! Другое дело, что мы работаем в Чикаго как эфирная станция и конкретно – с Мартой, которая, может быть, сейчас нас слушает, и нам хотелось бы выйти, естественно, на более широкий простор в США. И мы надеемся это сделать в течение 3–4 месяцев.

С. БУНТМАН: Спрашивают: «Как вам удается узнать, сколько народа вас слушает?»

Ю. ФЕДУТИНОВ: Это очень интересный и сложный вопрос. Дело в том, что во всем мире радио – это прежде всего бизнес. И очень многие рекламодатели и слушатели хотят понять, каким образом «Эхо» может говорить, что вот нас в Москве слушают более миллиона человек? Существуют несколько предприятий, которые работают по международным стандартам социологических опросов, которые выдают достаточно достоверные данные по аудитории всех радиостанций, действующих в Москве. Эти предприятия независимы от радиостанций, рекламных агентств и на общих основаниях выдают такой же продукт, как и мы, а именно – социологические опросы, из которых следует, что «Эхо» слушает столько-то людей ежедневно, в основном это мужчины, чуть меньше женщин, это более возрастная радиостанция, чем музыкальные – музыкальные слушают от 15 до 30 лет – это все поддается социологическому измерению. И должен сказать, эти исследования достаточно достоверны.

С. БУНТМАН: Вопрос идеологический: все говорят – деньги, деньги. А есть ли у вас что-то, стоящее выше денег?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Превыше всего честь. Но это понятие во многом утраченное, как раз из-за денег. Для меня деньги – это прежде всего инструмент, который позволяет создать продукт, который вы получаете бесплатно. Это принципиальный момент в деятельности радио – это самое демократическое СМИ в том отношении, что его покупать не надо. И в этом, кстати, секрет живучести радио, его большого будущего.

С. БУНТМАН: Комплекс личных вопросов: сколько тебе лет?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Мне 42 года.

С. БУНТМАН: Для любителей гороскопов: какой месяц, кто ты по знаку?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Когда мы давным-давно работали на Иновещании с Павлом Глоба, он задал мне такой же вопрос в достаточно интимной обстановке – выпито было уже немало, и выяснилось, что я нахожусь на перепутье между Весами и Скорпионом. Тогда я попросил Павла объяснить, что же я все-таки из себя представляю, он мистическим голосом, то ли от пережитого за предыдущем застольем, то ли по другим причинам, сказал: «Юра! Ты страшный человек!» И вот с тех пор я пытаюсь понять, что же во мне страшного.

С. БУНТМАН: Спрашивают, какие у тебя дети?

Ю. ФЕДУТИНОВ: У меня очень большой мальчик и очень боевая девочка.

С. БУНТМАН: А сколько лет сыну?

Ю. ФЕДУТИНОВ: О возрасте не спрашивают. Он очень взрослый уже молодой человек. Очень много вопросов, гораздо меньше ответов. Он такой же молчаливый, как и я, и я боюсь сюрпризов.

С. БУНТМАН: О…

Ю. ФЕДУТИНОВ: Нет-нет, ты не о том подумал. Он очень положительный.

С. БУНТМАН: Не о дедушке подумал?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Нет, этой судьбы я не боюсь, как раз наоборот.

С. БУНТМАН: Тебе хочется стать дедушкой, даже в молодом достаточно возрасте?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Очень!

С. БУНТМАН: Хорошо! Мне тоже. Еще вопрос: чем ты любишь заниматься, когда ты не занимаешься работой?

Ю. ФЕДУТИНОВ: С одной стороны, я домосед, а с другой, как было сказано, я люблю чуть-чуть позаниматься спортом, люблю путешествовать. Я люблю почитать, правда, это в последнее время случается все реже. На самом деле я люблю проводить время в семье – мне это не часто удается, поэтому стараюсь все свободное время быть там.

С. БУНТМАН: Есть ли у тебя какие-нибудь домашние животные?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Есть. Это конкретное домашнее животное меня сейчас слушает. Это кошка. Она единственная, кто меня безоговорочно, безропотно и бескорыстно ждет дома к 9–10 часам вечера, когда я возвращаюсь с работы.

С. БУНТМАН: Не требует, не критикует, не задает вопросов, да?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Не критикует, да. И – да, наговорившись за день, на вопросы уже как-то отвечать не хочется.

С. БУНТМАН: Спрашивают, принимал ли ты когда-нибудь участие в передачах «Эха»?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Поскольку я отношусь к административному персоналу, то непосредственного участия в создании передач я не принимал, если не считать первого года моего присутствия на «Эхе», когда я все-таки чего-то делал в основном в коммерческом плане – совсем не было персонала, и приходилось подменять друг друга. Но, как я уже сказал, я пришел на «Эхо» для того, чтобы больше не заниматься журналистикой, мне захотелось радикальным образом сменить профессию, и мне это удалось. Другое дело, вот мы с Венедиктовым тут как-то сидели и, к глубокому сожалению генерального продюсера Сергея Корзуна, увидели, что у нас программ, созданных по инициативе коммерческой службы, чуть ли не столько же, сколько и талантливых новостных и прочих программ, созданных Венедиктовым с Бунтманом.

С. БУНТМАН: Ты же не хочешь сказать, что созданные коммерческой службой – заведомо бездарные программы? Это же не так!

Ю. ФЕДУТИНОВ: Просто вы с Венедиктовым вовремя сориентировались и не дали нам полную волю, а то бы мы и 62-ю минуту в часе заполнили бы рекламой.

С. БУНТМАН: А как ты вообще относишься к рекламе на радио? Не только как гендиректор – как слушатель. И интересно, как ты ее воспринимаешь?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Когда реклама идет на других радиостанциях, она меня безумно раздражает! Когда она идет на моей, она мне почему-то очень нравится. С чего бы это?

С. БУНТМАН: Такой вопрос: «Если бы не было “Эха Москвы”, какова бы была следующая профессия?»

Ю. ФЕДУТИНОВ: Это сложный вопрос, потому что очень многое зависит от случая в жизни. На самом деле, «Эхо Москвы» – это тоже воля случая, в нужный момент на нужном месте оказался нужный человек. Значит, в какой-то другой момент я бы оказался на каком-то другом месте востребован. Мне кажется, что люди, которые хотят быть востребованными, полезными, в конечном счете эти вопросы решат. Другое дело, я благодарен судьбе за то, что мне не пришлось менять профессию. В наше время это было дано не многим.

С. БУНТМАН: Такой вопрос: «Влияет ли “Медиа-Мост” на административную политику?» У нас спрашивают, влияет ли он на программную политику, на направленность, а тебе вот такой вопрос.

Ю. ФЕДУТИНОВ: Первое, что могу сказать, что «Эхо Москвы» всегда кичится тем, что это – независимая радиостанция. Правда, в последнее время это почему-то стало немодным, но я продолжаю настаивать на том, что «Эхо Москвы» – независимая радиостанция. Прежде всего, потому что это прибыльная радиостанция, и это очень важный момент. Не зря многие говорят, что залогом независимости СМИ является его экономическая независимость. Другое дело, что вся хитрость нашей ситуации как раз в том, что все финансовые отношения с акционерами лежат на генеральном директоре, а главный редактор никак не связан с акционерами в финансовом отношении. Он может быть связан с ними какими-то информационными отношениями – вы понимаете, да? Жить в холдинге и не пользоваться какими-то холдинговыми преимуществами, в том числе и на информационном поле – это не то что глупо, это было бы преступно с точки зрения бизнеса. Мы и поощряем, и развиваем это внутрихолдинговое взаимодействие. Другое дело, что влиять рублем на Венедиктова невозможно, и эта та хитрость, которая была заложена при создании «Эха Москвы». Насколько я знаю, других структур в области СМИ, подобных «Эху», на самом деле нет. Это, может быть, наша сила и даже – залог выживания. И опять же – команда. Вы понимаете, что достаточно сложно иметь двухголовое предприятие, когда каждая из этих голов, я себе льщу – орел!

С. БУНТМАН: Но смотрят не в разные стороны, что самое интересное, в отличие от некой государственной птицы! У меня такой вопрос: вот мы в новостях слышали, что какой-то человек разменял 100 долларов, купил лотерейный билет и выиграл 180 миллионов долларов. Вот если бы мы, Юра, сейчас вытянули билет на похожую сумму, на какие «эховские» дела ты бы их сейчас употребил?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Я и хочу сказать, что преимущество радиостанции в том, что она совершенно не капитолоемкая, и от этой суммы на «Эхо Москвы» ушло бы, ну, бог даст, 2–3%, а все остальное бы Венедиктов бухнул в Интернет. И думаю, что какая-то толика этих денег, тысячи 2–3, нам бы вернулись.

С. БУНТМАН: Ну, предположим, тебе удалось бы их отбить, куда бы ты их вложил? Вот, тут слушатели говорят, что нас не хватает на далеких дачах, курортах.

Ю. ФЕДУТИНОВ: Должен сказать, что я генеральный директор «Эха Москвы» 9 лет, и это, наверное, не случайно. Я, конечно, вижу не так далеко, как господин Гусинский, а господин Гусинский точно бы вложил бы их в платформу Бонум-1 – есть такой спутник, который в том числе доносит наш сигнал до наших городов вещания и который, в частности, раздает канал НТВ+. Я думаю, что перспектива конечно же за такими спутниково-кабельными системами. Скоро они будут в каждом доме, и в каждом доме, независимо от того, есть передатчик или нет, «Эхо Москвы» можно будет принимать.

С. БУНТМАН: Это будет решение очень многих вопросов, конечно же. А что бы ты посоветовал слушателям, которых раздражает реклама?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Должен сказать, что «Эхо Москвы» – удивительный проект, второго такого нет. Во многих столицах мира существуют подобные радиостанции, но не во многих столицах владельцы станций могут сказать, что станция приносит ему доход. Для нас это очень большая гордость, чего греха таить! Я все-таки думаю, что… Что-то я размечтался об этих 180 миллионах – куда бы их деть?

С. БУНТМАН: Это мы просто предположили!

Ю. ФЕДУТИНОВ: Деньги – это мания все-таки, это очень интересно!

С. БУНТМАН: И реклама с этим непосредственно связана. Здесь спрашивают о взаимоотношениях с государством, а также какой награды ты был недавно достоин? Это медаль, ордена, да?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Я, честно говоря, только прочитал об этом по агентствам. Буквально накануне «Мордой в снег-2» – событий вокруг «Медиа-Моста» – мне звонили представители правительства, поздравляли с этой наградой, все было очень здорово. Я должен честно сказать, что весна у меня какая-то очень веселая получилась! То густо, то пусто, то белое, то черное. Я должен сказать, что это очень интересное отношение к СМИ: с одной стороны, они прекрасно понимают, что без них они жить не могут, а с другой стороны – ну как же мы их раздражаем!

С. БУНТМАН: Спрашивают: «Если вас закроют, будете вещать из подполья?»

Ю. ФЕДУТИНОВ: На самом деле закрыть нас достаточно несложно, с одной стороны, и практически невозможно – с другой. Это специфика радио. Потому что «Эхо Москвы» может вещать и за границей, и в Интернете. Я не думаю, что сегодня реально закрыть эту радиостанцию.

С. БУНТМАН: Как ты думаешь, это осознает государство?

Ю. ФЕДУТИНОВ: Сложный вопрос. Мы тешим себя иллюзиями все время. Мы думаем, что стоят какие-то умные люди, мы даже придумываем какие-то схемы, которые они якобы разрабатывают. Черт его знает, по-моему, не очень.

С. БУНТМАН: Тут ровно пополам разделились мнения на пейджере по поводу рекламы. Некоторые говорят, что много, некоторые – что хорошо. Мы, кстати, будем встречаться в «Сотрудниках» и с руководителем отдела рекламы. И последнее: что для тебя самое главное в твоих сотрудниках в целом, в тех, кто работает на предприятии «Эхо Москвы»?

Ю. ФЕДУТИНОВ: У меня есть некое ощущение, может, это иллюзия, что сложилась команда. Они выполняют очень разные функции, порою очень противоречивые, но есть некое ощущение общей цели. На самом деле, именно поэтому перед нами не стоит та проблема, которая стоит перед очень многими – практически нет текучести кадров. Люди, которые с нами работают, они работают с нами многие годы. Я считаю, что вот этот командный дух для нас очень важен. И важно его сохранить.

С. БУНТМАН: Сообщение тебе от наших слушателей, которые тебя практически никогда не слышали: «Включаем вас в число тех, кого мы любим на “Эхе Москвы”!» И последний вопрос: «Верите ли вы в светлое будущее Эха?»

Ю. ФЕДУТИНОВ: По экономической теории у каждого предприятия бывают периоды расцвета и заката. «Эхо Москвы» каким-то образом преодолело уже период заката, оставаясь на взлете. И мне кажется, что это удивительная ситуация, которая редко повторяется на предприятиях, и у меня нет оснований не верить.

С. БУНТМАН: Юрий Федутинов, генеральный директор «Эха Москвы», который следует по только что нарисованной сложной траектории.

Ирина Цвей

«…надо отдать должное нашему генеральному директору, что он дал мне ту зарплату, которую я назвала»

И. ЦВЕЙ: Наверное, многие будут вспоминать, как они пришли на радиостанцию «Эхо Москвы», как начали свою работу. Я тоже пришла в 95-м году, ровно 20 лет назад. Это был апрель месяц. Как сейчас помню, было очень тепло. Меня привел знакомиться к генеральному директору Юрию Федутинову тогдашний коммерческий директор Владимир Богомолов и сказал, что на радиостанции «Эхо Москвы» нет службы маркетинга. А я в газете «Московские новости» как раз возглавляла это и работала в маркетинге уже 5 лет.

Когда со мной стал знакомиться Юрий Федутинов, он меня спросил, а какую зарплату, собственно говоря, я хотела бы. У нас этот вопрос принципиальный на радиостанции «Эхо Москвы» был все эти годы. Нет, он задал вопрос не так. Он спросил: во сколько вы себя оцениваете. Я назвала несусветную сумму. То есть мне казалось, что она несусветная. Выяснилось, что я сильно продешевила. Но я сказала, что согласна эту сумму разделить на всю службу маркетинга, которую я приведу на радиостанцию из газеты «Московские новости». Он сказал: сколько вас человек. Я сказала: четверо. Он сказал: ну тогда получается, что эта сумма, которую вы назвали, делится, и будет не очень высокая зарплата у всех. Я сказала: мы согласны.

Со мной, правда, ушло только 2 человека. Одна девушка немного побоялась менять место работы. Вот так, втроем, мы пришли на «Эхо Москвы». И надо отдать должное нашему генеральному директору, что он дал мне ту зарплату, которую я назвала. И оценил меня в ту сумму, в которую я сама себя оценила. А моих сотрудниц оценил тоже очень достойно.

Вот так началась работа службы маркетинга на «Эхо Москвы», которая продолжалась все эти годы. Да, состав менялся, люди уходили, люди приходили. Сейчас мы работаем отличным коллективом. Продолжаем выполнять все те задачи, которые мы хотели выполнять. И я надеюсь, что мы проработаем на радиостанции «Эхо Москвы» еще долгие-долгие годы. Это я в первую очередь о себе говорю.

Татьяна Фельгенгауэр

«У нас тут целое поколение next»

Великий футболист и тренер Николай Петрович Старостин говорил: «Люби “Спартак” в себе, а не себя в “Спартаке”. Думаю, это в полной мере можно отнести и к радиостанции “Эхо Москвы”».

Каждый год перед 22 августа в объявлении о предстоящем празднике «Эха» есть приписка «Помните, бывших «эховцев» не бывает». Это правда. «Эхо Москвы» – это своего рода неизлечимая болезнь, возможно, редкий вид психического расстройства. В моем случае даже немного стокгольмский синдром. Здесь могут работать далеко не все, зато если ты прижился на «Эхе», у тебя есть новая безумная семья. На чем держится эта атмосфера, я не очень понимаю. На людях? Но люди приходят и уходят, и не так много тех, кто работает все 25 лет. На бессменном Алексее Венедиктове? Наверное, в какой-то (значительной степени) на нем. Однако во время его поездок ничего у нас не разваливается, а напротив (уж простите, Алексей Алексеевич), работает четко и профессионально. Остается думать, что радиостанция – это само по себе живое существо. Ну а как еще? Помню, во время одной из программ «Разбор полета» над спикером-единоросом взорвался софит. И я ему в прямом эфире сказала, что лампочка, похоже, предпочла покончить жизнь самоубийством, чем продолжать его слушать.

За 25 лет «Эхо» менялось и оставалось неизменным. Я тут буквально выросла, так как пришла на радио еще будучи школьницей. А вот моя подруга Ира Воробьева пришла к нам, уже имея опыт работы в других СМИ. Помню, там был настоящий скандал с ее увольнением. И у нас Ирка оказалась в центре внимания. Она была жуткой зазнайкой. Боже, как я ее не любила! Но спустя какое-то время мы все же решили, что в интересах мирного населения нам лучше дружить. Да и радиостанцию вдвоем завоевать проще.

Наших ровесников на «Эхе» немало. Если угодно, у нас тут целое поколение next. Мы (надеюсь, мои друзья и коллеги простят мне это обобщение) пришли сюда, когда «Эхо» уже было брендом, гарантом профессионализма и одной из лучших школ журналистики. Нам, которым сейчас около 30 или слегка за 30, очень повезло с этой школой. Мы не работали в советских СМИ, мы плохо помним или не помним вовсе советское время. Для нас это лишь документы эпохи, которые нужно изучать в образовательных целях. Журналистика для нас – это другие фамилии и стандарты. И надо сказать, что на «Эхе» за соблюдением этих стандартов строго следят. Спросите у любого сотрудника службы информации, с каким трепетом он нес свои подводки главе этой службы Владимиру Викторовичу Варфоломееву, когда тот был на новостях. Вряд ли он снисходительно рассмеялся бы фразе «участники несанкционированного пикета, задержанные накануне за участие в несанкционированном пикете». Это, кстати, одна из моих первых подводок. В свое оправдание могу сказать лишь то, что было в 7 утра, и я слишком долго не могла решить, куда вставить этот пикет: в начало предложения или в конец.

Однако если ты проходишь этот испытательный срок, если ты быстро учишься, у тебя получается, ты чувствуешь новости, то ты становишься частью команды. Важным элементом отлаженного механизма. При любом форс-мажоре, будь то теракты в московском метро, крушение самолета Качиньского или убийство Бориса Немцова, наши ведущие, новостники, корреспонденты, инфорефенты и выпускающие редакторы работают четко и быстро. Это потом мы с Воробьевой сядем на ступеньках метро, и я начну рыдать, а она очень быстро приведет меня в чувство. Да, спустя некоторое время она сама начнет плакать, и уже я буду говорить ей, что надо работать дальше. Кстати, еще одна штука на «Эхе» – работа никогда не заканчивается (конечно, так бывает и в других СМИ). С той же Воробьевой мы в наш общий выходной сорвались на место убийства полковника Буданова. Мы проснулись у меня после суровой пьянки-гулянки. И за завтраком прочитали новости. Выяснилось, что убийство совершено буквально в 10 минутах езды от моего дома. Мы просто прыгнули в машину и поехали. Фотографировали для сайта, выходили в эфир, шутили над какой-то девочкой, которая не знала, кто такой Владимир Маркин (спикер СК). Плохо помню, почему мы решили ломиться через кусты, кажется, вслед за Орханом Джемалем, а в итоге, нашли еще не огороженное милицией место, где убийцы бросили свой автомобиль, и нас от этой машины отгоняли криминалисты.

Такие журналистские байки можно рассказывать долго. Было и весело, и нелепо, и страшно. У каждого свои рассказы. У наших старших коллег – истории про Чечню, у нас – про Майдан и Донбасс. У них – Юшенков и Старовойтова. У нас – Политковская и Немцов. Мы стараемся поддерживать авторитет и профессионализм «Эха». И я надеюсь, что отцы-основатели «Эха» гордятся нами.

Сейчас наше поколение next в сложной ситуации. Мир, наш журналистский мир, в котором мы росли, делали эфирные карьеры, отстаивали свой стиль или какие-то темы (лично я еще отстаивала свое права смеяться в эфире), стал другим. Да и сама страна стала другой. И вновь стало понятно, что мы-то никогда в цензурно-советских условиях не работали. Вряд ли 10 лет назад я могла представить, что сразу после интервью буквально у меня из рук полиция будет забирать в отделение Алексея Навального. Впрочем, что его загрузят в автозак аккурат во время прямого эфира с моим мобильником в руке, я тоже никогда бы не подумала. Сложно было бы представить, что один из федеральных чиновников скажет мне «не советуют к вам приходить, вы какие-то слишком маргинальные, у вас там оппозиция выступает». Но «Эхо» держится за свою 25-летнюю историю, за свой авторитет. Пока что получается.

Венедиктов часто повторяет, что мы на войне. Спустя 13 лет счастливой журналистской жизни, приходится признаться самой себе: да, мы на войне. Ok, this is Sparta!

Примечания

1

Статья Russia_calls «12 подвигов Венедиктова», опубликованная на сайте kashi.guru 14 ноября 2014 года.

2

Статья Олега Кашина «Вика», опубликованная на сайте svpressa.ru 25 февраля 2015 года.

3

Опубликовано на странице Ксении Лариной в Facebook 6 ноября 2014 года.

4

Опубликовано на странице Олега Кашина в Facebook 5 февраля 2015 года

5

Опубликовано на странице Станислава Яковлева в Facebook 5 февраля 2015 года.

Content

Эхо Москвы. Непридуманная история (сборник)
Составитель Леся Рябцева

Алексей Венедиктов и Леся Рябцева Серебряная ложечка

Cакен Аймурзаев «Я прошел всю дедовщину, я все прошел»

Сергей Алексашенко «…на «Эхе» работают только те, кому одного «Эха» мало»

Ирина Баблоян «Референт всегда виноват»

Всеволод Бойко Уронить самолет

Сергей Бунтман Еретические заметки

Ольга Бычкова «У вас своя история, а у нас своя история»

Владимир Варфоломеев Подработка

Дежурства

В подвале

Освобождение

Никита Василенко Сказ о том, как юный слушатель «Эха» сотрудником стал

Алексей Венедиктов «Нас трижды выключали, четырежды включали»

Ирина Воробьева «У каждого свое "Эхо"»

Матвей Ганапольский «…мы просто показали им пример естественности»

Алексей Голубев «Лайв с пожара – это символично»

Лев Гулько «Мне хочется сказать: прекратите истерику»

Алексей Дурново Корреспондентская

Виталий Дымарский Французский связной

Наталья Жукова «Архивы "Эха Москвы" хранят голоса сотен тысяч человек»

Ольга Журавлева Программисты или программологи?

Сергей Корзун Апокрифы

Ксения Ларина и Ринат Валиулин Союз прекрасных сил

Мария Морозова «Пожалуйста, дорогие слушатели, не развращайтесь!»

Алексей Нарышкин «Большинство моих коллег – «Человеки» с большой буквы»

Антон Орехъ Я знаю, что мы делали прошлых 25 лет

Карина Орлова Венедиктовская девочка

Алексей Осин «Болельщики с высшим образованием»

Майя Пешкова «Непрошедшее время»

Александр Плющев «ЖЖ в России больше, чем ЖЖ»

Виталий Рувинский «Я привык каждый день получать письма, в которых меня обещают физически уничтожить»

Владимир Рыжков ««Эхо» – это маленький средневековый цех радиокулинарии»

Тоня Самсонова «Задавать вопросы – это тоже большая наука»

Ирина Соларева «Муки как бы творчества»

Алексей Соломин «Понятие нерукопожатности для меня не существует»

Ганапольский

Правительство Российской Федерации

Журналистская провокация

Юрий Федутинов «Радио меня интересует только как бизнес»

Ирина Цвей «…надо отдать должное нашему генеральному директору, что он дал мне ту зарплату, которую я назвала»

Татьяна Фельгенгауэр «У нас тут целое поколение next»

Примечания