Беляев Александр Романович

Егоров Павел

Бич Рекс

Майер Чарльз

Робертс Чарльз

Хестингс Макдональд Б.

Самарин Ю. А.

Попов Владимир Алексеевич

Фезерстон

Сатинский Вл. Ник.

Саркизов-Серазини Иван Михайлович

Журнал «Всемирный следопыт»

Всемирный следопыт, 1926 № 07

Белый дикарь.

Рассказ А. Беляева.

В прошлом году во многих газетах была помещена телеграмма (Лондон, 7 мая 1925 г.), сообщавшая о том, что один ученый встретил в Гималайских горах, на высоте 15.000 футов, дикаря, «принадлежащего к неизвестной до сих пор расе первобытных людей» (см. снимок с этой телеграммы в № 6 «Следопыта»). В своем рассказе А. Беляев живо рисует столкновение подобного «белого дикаря», вырванного из привычной ему обстановки, с «цивилизованным» миром. Резкий контраст встретившихся двух эпох, двух мировоззрений, как и всегда, ведет к конфликту между ними, и «слабейший» неизбежно терпит поражение… Здесь слишком очевидно неравенство сил — одного против всех, — и трагическая развязка предрешена, но все же ход борьбы захватывает читателя, а герой рассказа — близок и понятен нам, несмотря на то, что он — человек далекого, давно ушедшего мира.

I. Птица на шляпе.

Странное впечатление производили эти руины времен римского владычества древней «Лютециней», затерявшейся среди домов Латинского Квартала. Ряды каменных полуразрушенных скамей, на которых когда-то рукоплескали зрители, наслаждаясь кровавыми забавами, черные провалы подземных галлерей, где рычали голодные звери перед выходом на арену… А кругом такие обычные скучные парижские дома, с лесом труб на крышах и сотнями окон, безучастно смотревших на жалкие развалины былого величия…

Путники остановились.

Их было трое: Анатоль, мальчик лет десяти, худенький, черноволосый, с застывшим вопросом в грустных глазах, его дядя, Бернард де-Труа, «шелковый король», и его жена — Клотильда. Только настойчивость Клотильды заставила ее мужа бросить срочные дела и предпринять эту «научную экспедицию» — новый каприз молодой женщины, увлекшейся археологией.

Мадам де-Труа, казалось, была очарована зрелищем. Ее тонкие ноздри вздрагивали. Несколько раз, нервным движением руки, она приводила в порядок непослушную прядь каштановых волос, выбивавшуюся из-под серой шелковой шляпы, украшенной маленькой белой птицей.

— Нужно заставить говорить эти камни, — воскликнула она, наконец, — мы сделали ошибку. Нам надо приехать ночью, когда светит луна… Луна вызовет к жизни тени прошлого, и перед нами развернутся волшебные картины. Мы услышим звуки букцин — римских военных труб. Один их громоподобный рев приводил в бегство врагов… Зазвучат трубы, и в ответ им раздастся рев голодных зверей, почуявших человеческое мясо, и мы увидим, как Цезарь… ах… ой…

Клотильда де-Труа отчаянно вскрикнула. Неожиданное событие прервало поэтический полет ее фантазии.

Какой-то человек, лет двадцати пяти, высокий, сложенный как Геркулес, с русой бородкой и усами на бронзовом лице, незаметно подкрался к ней и быстрым движением сорвал с ее шляпы белую птицу, разорвал ее на мелкие куски и с недоумением начал перебирать пальцами клочья ваты, которыми была набита птица.

Его глаза… Несмотря на весь испуг, Клотильда, не могла не заметить этих глаз, их необычайной голубизны, яркости. В них горел какой-то странный огонь. Это не был огонь безумия, но, вместе с тем, в глазах было что-то странное, чего ей никогда не приходилось встречать. В них была зоркость зверя и наивность ребенка. Лицо незнакомца можно было бы назвать красивым, если бы не выдающиеся надбровные дуги, глубоко посаженные глаза и широкие ноздри. Он был без шляпы. Длинные и густые русые волосы покрывали его голову.

Все оцепенели от этой непонятной выходки незнакомца. Но в следующую же минуту Бернард де-Труа бросился к нему, размахивая палкой. Незнакомец, скаля рот в широкой улыбке, открывавшей его прекрасные, крепкие зубы, принял это, как игру. Он будто дразнил де-Труа, подбегая к нему и увертываясь от ударов с ловкостью и природной грацией молодой пантеры.

А с угла улицы уже бежал какой-то человек, размахивая руками.

— Адам, назад! — кричал он, как будто на собаку.

Русоволосый великан неохотно, но послушно прекратил игру, отойдя в сторону с каким-то приглушенным рычаньем. В этот же момент с другого угла подходил полицейский, привлеченный криками.

— Приношу мои извинения, — кричал еще издали человек, отозвавший Адама, размахивая шляпой. — Позвольте уверить вас, что здесь не было злого умысла. Разрешите представиться… Профессор Сорбонны по кафедре археологии и палеонтологии Август Ликорн. А вот это Адам… просто Адам… Я сейчас об'ясню вам…

Но рассердившийся «шелковый король» ничего не хотел слышать.

— Это безобразие. Оскорблять женщину…

— Но позвольте об'яснить…

— Никаких об'яснений. — И, протягивая трясущейся от гнева и волнения рукой визитную карточку полицейскому, де-Труа сказал:

— Вот моя карточка и адрес. Прошу записать этих господ и передать дело в суд. Идем!

Он взял под руку жену, кивнул головой Анатолю, приказывая ему следовать за собой, и быстро зашагал к поджидавшему их черному лакированному автомобилю.

Когда прекрасный лимузин бесшумно тронулся в путь, Анатоль обернулся и с детским любопытством, страхом и восхищением посмотрел на странного человека, сорвавшего птицу со шляпы тети Кло.

II. Неприятный визит.

Профессор Ликорн, свернув с Итальянского бульвара в небольшую улицу Пиллэ-Вилль, замедлил шаг. После шума бульвара тишина этой улички поражала слух. Это была тишина храма, вернее, капища Золотого Тельца. Здесь живут миллионеры. Хмурые многоэтажные дома, с решетками на окнах нижнего этажа, недружелюбно смотрят на редких прохожих.

— Кажется, здесь… — Профессор Ликорн, волнуясь, нажал кнопку электрического звонка, оправленную в оскал бронзовой львиной головы. Молчаливый швейцар не спеша открыл дверь, впустил профессора в вестибюль, уставленный растениями, с большим стоящим у входа медведем, и позвонил наверх.

По широкой лестнице, устланной темно-красным ковром, спустился слуга. Ликорн протянул ему визитную карточку.

— Господин де-Труа дома? Я хотел бы видеть его по личному делу.

— Господин де-Труа принимает по личным делам в четверг и субботу, от девяти часов двадцати минут до десяти часов утра. Сегодня вы можете видеть только его секретаря.

В этот момент на лестнице показалась Клотильда де-Труа, в сером пальто и серой шелковой шляпе с белой птицей у борта. Ликорн поклонился и отошел в сторону, пропуская ее к выходу.

Клотильда де-Труа любезно ответила на поклон. Она узнала Ликорна.

— Профессор Ликорн! Вы к мужу? Его нет. Что привело вас сюда? Не история ли с птицей на моей шляпе? Вы видите, птица опять сидит на своем месте, значит, все в порядке.

— Я, действительно, пришел поговорить с господином де-Труа по поводу того неприятного происшествия, которое имело место…

— Ну, что же, поговорите со мной. Ведь, в конце концов, не муж, а я оказалась в роли «потерпевшей». Значит, вся эта история — мое личное дело. Пойдемте со мной, профессор.

Слуга поспешно подошел к Ликорну и почтительно снял пальто.

Ликорн едва поспевал за Клотильдой, которая быстро поднималась по лестнице.

— Наше знакомство завязалось довольно оригинально, не правда ли? — с тою же любезной улыбкой обратилась Клотильда к Ликорну, когда они уселись в гостиной на мягкие кресла.

— Да, — смущенно ответил он, — оригинально, хотя и не совсем приятно и для вас и для меня. Полиция составила протокол, и дело будет передано в суд.

— Какие глупости. Я скажу мужу, и все будет улажено. И не будем больше говорить о судах, протоколах и полиции. Одни эти слова режут мне слух.

У Ликорна отлегло от сердца.

— Я даже очень довольна, — продолжала Клотильда, — что этот случай доставил мне интересное знакомство. Я читала ваши книги о первобытном человеке, и они мне очень нравятся…

Ликорн поклонился. Он никак не ожидал встретить здесь почитательницу своих научных трудов.

— Скажите, профессор, этот молодой человек, поймавший птицу на моей шляпе, не тот ли дикий человек, которого вы нашли в Гималайских горах, в вашу последнюю экспедицию. Все газеты писали о нем, и мне страшно хотелось посмотреть эту знаменитость.

— Да, это он. Дикий человек или, вернее, белый дикарь, которого я нашел в Гималайских горах, на высоте нескольких тысяч футов.

Клотильда сделала быстрое движение.

— Как это интересно…

— Действительно, этот белый дикарь представляет необычайный научный интерес. Он не просто дикарь. Это случайно сохранившийся экземпляр совершенно исчезнувшей человеческой породы, последний представитель людей, которые жили много десятков тысяч лет тому назад и которые, как я предполагаю, были прародителями европейских народов.

— Вы его назвали Адамом?

— Это имя дано было ему в шутку, а затем закрепилось за ним. Исключительно интересный экземпляр. Но… — профессор Ликорн вздохнул, — если бы вы знали, сколько принес он мне забот и неприятностей. В первое время я, разумеется, не мог выпускать его на свободу. Его приходилось дрессировать, как животное. Но он скучал взаперти. И когда он несколько «цивилизовался», я стал брать его с собой на прогулку. Он привязан ко мне и послушен, как собака.

Когда я в первый раз пошел с ним в Люксембургский сад, он буквально пришел в дикий восторг. И, прежде чем я опомнился, он уже взобрался на дерево и закричал от радости так, что гулявшие дети с плачем в ужасе шарахнулись в сторону. Сторож окаменел от такого святотатства. В другой раз Адам бросился в бассейн фонтана Карно, — он захотел купаться. На площади Согласия он взобрался на статую коня, собрав вокруг себя толпу зевак…

Клотильда засмеялась. Она слушала его с большим интересом.

— Однажды, когда мы возвращались с Адамом на извозчике, ему надоело ехать слишком медленно. Адам схватил извозчика за шиворот, ссадил с козел, одним прыжком сел верхом на лошадь и помчался во всю прыть.

Клотильда вторично звонко рассмеялась.

— Всего не перескажешь. И на мою голову сыплются протоколы, штрафы, судебные процессы. Улица Шамполлиона, где мы живем с ним, была просто терроризирована. В первое время администрация Сорбонны выпутывала меня из беды, иногда на помощь приходило и министерство просвещения. Но, в конце концов, им надоело это. К счастью, Адам значительно остепенился. Он уже порядочно говорит по-французски. Я уже радовался, что с его дикими выходками покончено, и вот третьего дня этот неприятный случай с вами…

— Не будем говорить об этом случае, дорогой профессор. Расскажите лучше, как вам удалось оторвать от родных гор этого двуногого звереныша и перевезти в Париж.

— Я готовлю к печати мой путевой дневник. Если вы интересуетесь, я могу дать вам корректурные оттиски.

— Милый профессор, как я вам благодарна! Завтра же пришлите. — Клотильда порывисто встала и пожала обе руки Ликорна.

III. Дневник профессора Ликорна.

На следующий день горничная подала на подносе утреннюю почту.

— Это дневник! — воскликнула Клотильда. — Мари, сегодня я никого не принимаю.

Когда горничная ушла, Клотильда, с нервной торопливостью, разорвала большой конверт, уселась в глубокое кресло и начала читать.

11-го июня. Когда я отправился в экспедицию на Гималайские горы, один мой коллега шутливо пожелал мне встретить среди вечных снегов горных вершин «живого однофамильца»[1]. Это пожелание не исполнилось. «Снежное жилище»[2] приняло меня довольно негостеприимно. И, вообще, путешествие мое, в научном отношении, шло довольно неудачно.

Я начал свое путешествие с подошвы южного склона, примыкающего к провинции Ассам. Горы внизу, покрытые роскошной тропической растительностью, дают приют тиграм, слонам, обезьянам. Яркая зелень всех оттенков, от светло-желтого до темно-синего, расцвечена еще более яркими красками цветов и оперения птиц: попугаев, фазанов, кур самой необычайной окраски. Если бы не тучи насекомых и неприятная сырость по ночам и даже днем, поднимающаяся от заболоченной низменности у подошвы гор, это место было бы достойно названия земного рая.

Прекрасен и второй пояс, на высоте 1.000 метров, с его знакомой европейскому глазу растительностью — дубами и дикими каштанами.

Выше 2.500 метров — уже царство хвойных деревьев, а на высоте 5.600 метров начинается в собственном смысле «снежное жилище». Сюда только изредка поднимается медведь или горный козел. Как странно стоять на вершине шести-семи тысяч метров, в ледяном воздухе, от которого захватывает дыхание, и смотреть вниз, на зеленый пояс тропической растительности. Изумительное зрелище.

Но я пришел сюда не для красот природы. Я искал «своих однофамильцев», следы тех, кто обитал в этом снежном жилище сотни, тысячи, миллионы лет тому назад. Поиски мои, однако, были неудачны. Himalaja ревниво скрывала свои тайны под глыбами льда.

Путешествие здесь сопряжено с необычайными трудностями. Горы изломаны, пересечены ущельями. Ночью нестерпимый холод. Совершенно нет топлива: ни пучка сухой травы, ни кустарника. Снег, и лед, и вечное безмолвие.

Проводники роптали, и многие из них покинули меня после того, как один проводник упал в пропасть и разбился. Со мной остались только трое. Рубить с ними лед, в поисках ископаемых, было бы безумием. Осталось надеяться на помощь природы: иногда при обвале скал или ледяных глыб обнажаются кости первобытных животных. Но судьба не посылала мне такой счастливой случайности. И я уже подумывал о бесславном возвращении.

Но сегодняшнее утро вознаградило меня за все. Представляю, сколько шума наделает моя находка во всем ученом мире.

Вот как это было.

Рано утром бродил я между оледенелыми скалами в одиночестве, с винтовкой за плечами.

Завернув за утес, я увидал нечто, заставившее меня вздрогнуть. Мне казалось, что я галлюцинирую. Передо мной, шагах в двадцати, у утеса стоял спиной ко мне двуногий зверь. Иначе я не могу назвать это существо. На его голом бронзовом теле был накинут только плащ из звериной шкуры, сколотый на левом плече. Густые волосы превращали его голову в копну. Уши его двигались. На руках и под кожей обнаженных плеч и правой лопатки играли мускулы, как огромные шары. Он голыми ногами упирался в лед, как будто это был паркет, а в руках держал глыбу льда. Но эта глыба нисколько не стесняла его движений. Держа на весу эту тяжесть, он всем корпусом подался вперед и высматривал что-то внизу. Наконец, улучив какой-то момент, он с диким рычаньем, которое разнеслось по горам, как удар грома, бросил вниз глыбу льда.

Двуногий зверь держал в руках глыбу льда. Уши его двигались, мускулы играли, как огромные шары. Голыми ногами он упирался в лед, точно это был паркет.

И тотчас, в ответ, раздалось раз'яренное рычанье медведя. Двуногий зверь отломил еще большую глыбу и кинул ее вниз, а вслед затем с тем же рычаньем сам бросился вниз.

В несколько скачков я был на его месте.

Передо мною открылась новая картина, будто выхваченная из ледникового периода. Никогда не забыть мне этой картины.

На дне небольшой ледяной лощины лежал окровавленный дикий козел, с перебитым позвонком. Над ним стоял на задних лапах, с окровавленной головой, медведь. Он свирепо рычал, подняв вверх передние лапы, и из его пасти лилась на синеватый лед струя крови. А навстречу ему, только с ледяной глыбой в руках, бесстрашно шел другой зверь — двуногий.

На дне ледяной лощины лежал дикий козел с перебитым позвоночником. Над ним стоял медведь и свирепо рычал, подняв окровавленную морду.

Почему двуногий зверь так спешил? Почему он не добил медведя со своего безопасного утеса? Не умел он справиться с чувством голода при виде лакомого козла или считал медведя нестрашным противником?.. Кто прочтет мысли под этим толстым черепом?

Противники быстро шли навстречу друг другу. Когда расстояние между ними было не более полутора метров, двуногий зверь бросил в медведя свой ледяной снаряд. Удар пришелся в левый глаз. Медведь присел, завыл от боли и стал лапами тереть морду.

Но в этот же момент, увидав сохранившимся глазом, что противник сделал прыжок, медведь, перевозмогая боль и прерывисто рыча, опять поднялся во весь свой рост в оборонительной позе. Остановился и двуногий зверь. Несколько минут они стояли неподвижно. Потом двуногий зверь медленно стал заходить со стороны ослепшего глаза медведя. Медведь начал подвигаться в том же направлении, по кругу. Так они прошли два круга, как борцы перед решительной схваткой.

Я ожидал, что они бросятся в об'ятия друг друга, но вышло иначе.

В начале третьего круга двуногий зверь оказался рядом с лежавшим на льду козлом. С необычайной быстротой он вдруг схватил козла, зажал в крепких зубах козлиное ухо и, с ловкостью кошки, стал взбираться по ледяным уступам со своей добычей.

Медведь, забыв о тяжких ранах, с удвоенным ревом бросился вслед за врагом, уносящим вкусный завтрак. Но похититель взобрался уже почти на четыре метра, и медведь, в бессильной злобе, царапал крутой ледяной откос.

Я был восхищен отвагой, ловкостью и находчивостью двуногого зверя, — не эти ли качества сделали его царем природы, — и уже подумал о том, как мне избегнуть встречи с великаном. Вдруг крик звериного отчаяния разбудил горное эхо, и я увидел, как двуногий зверь, вместе с козлом и обломившейся глыбой, летит вниз. С глухим ударом ударилось тело двуногого зверя, глыба придавила ему ногу, и медведь с победным ревом бросился на свою жертву. Двуногий зверь еще не сдавался и, лежа на спине, старался кулаками отбрасывать лапы медведя, с огромными, выпущенными когтями.

Но положение его было почти безнадежно. Вот медведь сорвал кожу с кисти правой руки, вот запустил острые когти в левое плечо… и двуногий зверь, только что проявивший чудеса храбрости, кричал от страха и боли, как могут кричать только звери.

В одну минуту я вскинул винтовку, прицелился в голову медведя и, рискуя убить двуногого зверя, спустил курок.

Гулкий выстрел прокатился в горах, эхо повторило его много раз, и сразу наступила тишина. Медведь, убитый наповал, рухнул всем телом на своего врага, покрыв его своей огромной тушей. Жив ли он, мой двуногий зверь?

Не помню, как сбежал я в лощину. Бросился к медведю и, ухватив его за лапы, стал тянуть. Напрасное усилие. Я, парижанин двадцатого века, обладал могущественным орудием, которое поражает на смерть, но слишком слабыми руками, привыкшими иметь дело с книгами, а не с тушами медведей. Мне удалось только освободить голову несчастного. Он был жив и даже не потерял сознания. И он смотрел на меня своими блестящими и голубыми, как небо, глазами.

Мой громоподобный выстрел, сразу уложивший медведя, мой необычайный для двуногого зверя вид, — все это должно было сильно поразить его воображение. Но вместе с тем, я не ошибаюсь, он понял главное: что я тоже двуногий зверь, пришедший ему на помощь. И в его взгляде я прочитал что-то похожее на благодарность. Благодарность человека к человеку. Животным также знакомо чувство благодарности. Но в его взоре было нечто большее. Звери так не смотрят. Да, это был человек. Дикий человек, неизвестной, вымершей первобытной белой расы, но человек.

Однако, рассуждать было не время. Надо было звать на помощь. И я стал стрелять, пока не расстрелял все свои патроны. Потом начал кричать. Скоро послышались ответные крики. Ко мне спешили мои проводники.

С их помощью мне удалось освободить белого дикаря от туши медведя и глыбы льда. Он не стонал, хотя кровь обильно текла из его ран, сквозь разорванные мышцы была видна плечевая кость, а нога, повидимому, была переломлена. Я сделал перевязки, а затем мы с величайшей осторожностью понесли к месту стоянки нашу драгоценную ношу.

Едва ли к родному брату я проявил бы столько забот. И понятно почему: ведь это был не просто человек. Это был, быть может, единственный во всем мире экземпляр отдаленных предков человека. Целый ряд неоспоримых признаков говорил за это… я кричал на проводников, когда они оступались, а сам мысленно уже анатомировал его, взвешивал его мозг, измерял лицевой угол…

Конечно, это не Pitecantropus erectus, остатки костей которого найдены еще тридцать три года тому назад голландским врачем Дюбуа, — питекантропус был ближе к обезьяне, чем к человеку, и вымер уже около миллиона лет тому назад. И это — не гейдельбергский человек, живший на заре ледникового периода, — нечто среднее между человеком и обезьяной; наконец, это и не неандертальский человек ледникового периода, — тот ниже и приземистей… Скорее всего, он — кроманьонец, прародитель или, вернее, случайно сохранившийся потомок этих прародителей народов Западной Европы. Живой кроманьонец. Что скажут мои коллеги? Что скажет весь ученый мир? Это лучше единорога. Я превзошел самого себя.

IV. Продолжение дневника.

13-го июня. Мой Адам, как я назвал дикого человека, поправляется быстрее, чем я думал. Два дня после битвы с медведем он пролежал в лихорадке, без памяти, рычал и порывался встать. Нам с большим трудом удавалось удержать его в кровати.

Пользуясь его беспамятством, я, признаюсь, не удержался и произвел кое-какие исследования антрометрического характера. Об'ем его черепа — 1.175 кубических сантиметров (у гориллы — 490, у европейцев — 1.400 кубических сантиметров). Интересно, сколько весит его мозг?

Когда его жизнь висела на волоске, у меня, каюсь, мелькнула мысль — предоставить его самому себе. И если бы он умер, я мог бы тотчас анатомировать труп. Сколько сложных вопросов разрешило бы вскрытие. Но я удержался, — буду откровенен до конца, — не по человеколюбию. Я возлагаю надежды на этого дикого человека. Я увезу его с собой в Париж, научу говорить, приручу, цивилизую, и сколько необычайно интересного он может тогда сообщить. Самый интересный вопрос — сохранился ли кто-нибудь еще из его племени, или он последний экземпляр доисторических людей.

Он безусловно владеет чем-то вроде языка, состоящего, впрочем, всего из нескольких звуков, похожих на междометия.

«Ауа», например, говорит он всякий раз, когда хочет пить. Очень часто он издает какой-то призвук, похожий на «тц-а-а», как будто призывая кого-то. А когда я показал ему вчера шкуру убитого медведя, он сказал: «У-у-у», и лицо его выразило удовольствие.

Я внимательно осмотрел его тело. Необычайно большой об'ем груди явился, вероятно, результатом жизни на высотах, где очень разрежен воздух. На подошвах кожа его мозолисто-толста. Вот почему он не отмораживает ног.

Щеки и даже лоб его покрыты пушком, по всему же телу, в особенности на ногах и на тыльной стороне рук, растут рыжеватые волосы, миллиметров пяти-семи длиной. Конечно, не они только, а толстая закаленная кожа и хорошая клетчатка предохраняют его от холода.

На его плаще я нашел интересную «булавку», сделанную из слоновой кости/ украшенную резной птицей, похожей на глухаря. Ему знакомо искусство. И он, очевидно, спускался с гор туда, где водятся слоны.

С того самого момента, как я спас его от смерти, Адам проявляет ко мне собачью привязанность. Когда я перевязывал ему раны, он схватил мою руку и облизал кисть и ладонь в припадке благодарности. Таким образом, я имел удовольствие познакомиться с «первобытным поцелуем».

Сегодня утром Адам встал с кровати и, несмотря на мой запрет, — хотя, вообще, он послушен, — вышел из палатки, сорвал повязку и, подставив рану солнцу, пролежал до вечера. Это горное солнце делает чудеса. Опухоль опала. Рана быстро затягивается. Еще несколько дней, и мы отправимся в путь. Пойдет ли он со мной? Оставит ли свои родные горы? Так или иначе, я не расстанусь с ним. Живой или мертвый, он будет в Париже.

27-го сентября. Наконец-то я дома, в Париже, в своей маленькой квартире. Как долго я не писал. Адам со мной. Но чего мне это стоило!

Против моего ожидания он пошел за мной. Адам повиновался, вернее, старался повиноваться каждому моему слову, поскольку сам мог совладать со своей первобытной натурой. Пока мы не спустились вниз, к людям, все было хорошо. Но дальше…

Первой моей заботой было одеть его. Не мог же я привести его в цивилизованное общество голым, только со звериной шкурой на спине. С большим трудом я разыскал белый фланелевый костюм по его росту. Это была просто широкая рубаха и брюки. Рубаху он кое-как одел, но с брюками никак не мог примириться. Они стесняли и смешили его, Он то-и-дело хлопал себе по ляжками, фыркал и уморительно выворачивал ноги.

В Калькутте, на людной улице, он вдруг… снял брюки и бросил их. В Калькутте люди привыкли видеть наготу, и это не произвело слишком большого скандала. Но, что если он проделает такую штуку в Париже?

В первый раз я выбранил его, и как он был жалок в своем сознании вины. Он опять пытался лизать мне руки, хотя я и запрещаю ему это делать.

Когда мы были уже на борту парохода, с ним опять случилась история.

Перед самым отходом заревела сирена. Адам упал на палубу в паническом ужасе, потом вскочил и одним прыжком бросился через борт в море. Пришлось вылавливать его оттуда и заключить в каюту.

Перед самым отходом заревела сирена парохода. Адам, об'ятый ужасом, вскочил и одним прыжком бросился за борт, в море.

Много забот доставил он мне и с кормлением. Не могло быть и речи о том, чтобы отправляться с ним к общему столу. Ему приносили обед в каюту. Но он отказывался, — он не мог есть наши блюда. Кончилось тем, что мне пришлось давать ему, как и в горах, сырое мясо и воду. Притом он страдал от жары и поэтому часто выл, чем вызывал нарекания пассажиров. Выходить же с ним на палубу было очень затруднительно. Он всегда собирал вокруг себя толпу зевак. Все это очень стесняло меня,

Трудно и долго описывать все события этого путешествия. Адам все время переходил от страха к удивлению. Поезда, автомобили пугали его. Наша одежда, дома, электрическое освещение поражали буквально до столбняка. Какая-нибудь мелочь, на которую мы не обращаем ни малейшего внимания, — вертящаяся световая реклама, звуки духового оркестра или стая галдящих малышей-газетчиков, — настолько поглощали его, что мне нужно было по несколько раз дергать его за руку, чтобы сдвинуть с места.

Но как бы то ни было, мои мучения кончились. Адам в Париже.

14-го декабря. Адам делает успехи. Он уже не лижет мне рук. Привык носить костюм, — очень любит яркие галстухи, — научился есть наши блюда ножом и вилкой. Знает несколько обиходных французских слов. Но показываться с ним на улицу я еще не решаюсь. А нужно бы его проветрить. Адам стал скучать, — от того, вероятно, что сидит все время в комнате, хотя и при открытом окне, несмотря на суровую зиму. Ночью, в особенности, когда в окно светит луна, он сидит у окна и воет. Я запрещаю ему выть, но он все-таки воет, тихонько, приглушенно, жалобно… Среди ночи этот вой человека очень действует на нервы, но, я вижу, он не в силах не выть.

Чтобы развлечь его, я приношу ему книжки с цветными картинками. К моему удивлению, он очень хорошо понимает их и радуется, как ребенок. Но особенно обрадовал его мой последний подарок: щенок-дворняжка. Адам не расстается с ним ни на минуту, даже спит вместе с Джипси, — он произносит «Жипсь», — и собака платит ему ответной любовью, понимает его по одному жесту. Не потому ли, что их психология близка?

26-го декабря. Однако, Адам еще не совсем «цивилизовался». Сегодня ко мне зашел старый школьный товарищ и дружески хлопнул меня по плечу. Адам, вероятно, думая, что меня бьют, с рычаньем бросился на гостя, а вслед за ним и Джипси, и мне не без труда удалось успокоить всех троих. Мой старый друг, нервный и раздражительный человек, был очень испуган и рассержен этой выходкой.

— Я бы на твоем месте держал его в клетке, — сказал он, уходя.

* * *

Дальше в дневнике шло описание уже известных Клотильде событий, — похождения Адама на улицах Парижа. Но она прочитала все до конца.

— Решено, я должна заняться его воспитанием! — воскликнула она, бросив рукопись на стол, и немедленно послала профессору телеграмму, приглашая Ликорна притти к ней вместе с Адамом.

V. Адам выходит в свет.

С некоторым волнением подходил профессор Ликорн к знакомому под'езду дома де-Труа, под руку с Адамом.

Адам с неразлучной собачкой, в черной шляпе и модном пальто, выглядел совсем прилично. Ликорн позвонил.

— Смотри же, Адам, будь умницей. Веди себя прилично. Не кричи, не прыгай..

— Да…

Дверь открылась, и они вошли в вестибюль.

Швейцар, узнав Ликорна, почтительно пропустил его. Лакей подбежал снимать пальто.

Вдруг Адам с диким ревом бросился на чучело медведя, стоявшее в углу с распростертыми лапами, сжал медведя за горло и повалился с ним на пол. Джипси залаяла. Изумленный лакей выронил пальто на пол и стоял с открытым ртом.

— Адам, назад! — крикнул Ликорн.

Но Адам и сам понял свою ошибку, когда его железные пальцы прорвали шкуру медведя и извлекли оттуда клочья пакли.

— Бедный Адам, ты ошибся. Медведь не настоящий.

— Птица не настоящий, у-у, не настоящий… Все не настоящий, — растерянно бормотал Адам, поднимаясь с пола.

— Идем, Адам.

Адам поплелся за своим повелителем, тяжело вздыхая от сознания своей вины.

— Буду… — сокрушенно говорил он.

На языке Адама, это означало «не буду». Ликорн невольно улыбнулся.

Слуга привел их в комнату Клотильды де-Труа.

Когда Ликорн с Адамом появились в дверях, Клотильда, радушно улыбаясь, пошла им навстречу, протягивая Адаму руку. Но ее рука осталась висеть в воздухе.

Внимание Адама вдруг было привлечено фарфоровым китайским болванчиком с раскосыми глазами, который стоял на мраморном камине и качал головой. Потом он взял в руки безделушку. Она хрустнула, и на пол посыпались осколки.

— Адам, садись — строго сказал профессор, взяв его за плечо и усаживая в кресло. — Сиди. Не двигайся. Видишь, что ты наделал.

— Буду, — плачевно промолвил Адам, с горестью рассматривая осколки на полу.

— Я предупреждаю вас, мадам, — сказал Ликорн, здороваясь, наконец, с хозяйкой, — что этот визит может доставить вам и мне много неприятностей. Адам еще не настолько воспитан, чтобы бывать в обществе. И я бы предпочел, с вашего разрешения, сейчас же увести Адама.

— Буду, — отозвался Адам, услышав свое имя.

— Пустяки, — ответила Клотильда. — Пожалуйста не волнуйтесь. Ведь он, как ребенок, что же с него спрашивать…

К концу свидания между профессором Ликорном и Клотильдой де-Труа состоялось соглашение о том, что Адам поселится отныне в ее особняке, и она будет продолжать его «воспитание» под контролем самого профессора.

VI. Университет на дому.

Адам переселился и сразу перевернул вверх дном дом де-Труа. Самым несчастным чувствовал себя хозяин дома.

— Можете себе представить, что значит жить в одном доме с тигром, — говорил Бернард де-Труа своему компаньону по торговле, — я стараюсь избегать этого дикаря, но сами посудите возможно ли избегнуть встреч, живя под одной крышей. Кто знает, что у него на уме. Он может убить, сломать несгораемый шкаф, поджечь дом… Я теперь не обедаю дома, возвращаюсь через боковой ход, прямо в кабинет, закрываю дверь на два замка и не сплю всю ночь.

— Но неужели нельзя отделаться от этого жильца?

Де-Труа безнадежно махнул рукой.

— Пока у жены не пройдет эта блажь, — никак.

Адам по утрам занимался с Клотильдой чтением и письмом, а вечерами поступал на «выучку» к ее брату Пьеру.

Общество молодого веселого офицера ему нравилось больше, чем занятия с Клотильдой. Адам охотно занимался с Пьером и удивлял своего учителя необычайно быстрыми успехами. За какой-нибудь месяц Адам прекрасно выучился езде на велосипеде, управлению автомобилем, гребле, боксу, футболу.

Правда, его бешеная езда на автомобиле кончалась многочисленными штрафами, но для Пьера это не имело значения, пока «в руках сестры, как он говорил, был ключ от кассы Бернарда де-Труа».

В боксе и футболе Адам не мало перекалечил людей своими сокрушительными ударами. Футбольный мяч, пущенный его ногой, разил с ног, как бомба. Однако, успех его признавали лучшие спортсмены. Он делался знаменитостью на поприще спорта.

На несчастье Адама, Пьер просвещал его не только в области спорта.

Нередко вечерами молодой офицер переодевался в штатское платье, брал с собой Адама и отправлялся куда-нибудь на Монмартр шататься по кабачкам, в поисках приключений. Пьер возбуждал ссоры, затем натравлял Адама и наслаждался эффектом «избиения младенцев». Адам, возбужденный вином, разбрасывал наседавших на него кабацких драчунов, как медведь щенят. Хмель сбрасывал с него тонкую лакировку «цивилизации», первобытные инстинкты прорывались наружу, и он становился, действительно, страшным в эти минуты.

Пьер был отставлен Клотильдой, она стала заниматься с ним одна.

— Ну-ну, посмотрим, что сделаете вы вашим «облагораживающим женским влиянием?» — говорил с иронией обиженный Пьер.

Однако, он скоро должен был признаться, что Адам заметно изменился к лучшему.

Клотильда часто гуляла с Адамом пешком, и дело обходилось без всяких приключений. Адам вел себя хорошо.

Что иногда смущало Клотильду, так это вопросы Адама, совсем простые, но на которые, однако, ей трудно было ответить.

То он спрашивал, считать ли своим «ближним» медведя и не надо ли и ему подставлять, если ударит, «другую щеку». То, увидев на улице голодного нищего рядом с разносчиком пирожков, Адам самочинно кормил нищего и заводил споры о «чужом» и «собственном», явно не воспринимая «основ экономики» и настаивая на том, что голодных больше, чем полицейских.

Такие разговоры будили в Клотильде какое-то тревожное чувство. И однажды, видя, что Адам идет, понурив голову, очевидно размышляя над каким-то новым вопросом, Клотильда решила: его надо развлечь. С ним уже можно бесстрашно пойти в театр. Надо будет показать ему какую-нибудь хорошую классическую пьесу.

VII. Спасенная Дездемона.

Адам сидел с Клотильдой де-Труа в ложе первого яруса, недалеко от сцены.

Когда поднялся занавес, Адам тихо вскрикнул от неожиданности.

— Стена ушла…

— Сидите тихо, — наставительно сказала Клотильда, — не шумите.

— Буду, — по своему обыкновению ответил Адам.

Шла трагедия Шекспира «Отелло».

Адам смотрел на зрительный зал, погруженный во мрак, на яркие огни рампы, на верхние ложи.

— Смотрите туда, — указала Клотильда веером на сцену.

Адам посмотрел и «туда», но видно было, что театральное представление не захватывает его внимания. Клотильда переоценила развитие Адама. Стихотворная речь трагедии, с условной расстановкой слов, певучая дикция французской театральной школы затрудняли понимание. Адам воспринимал только внешнюю сторону спектакля: краски и телодвижения.

Несколько оживило его только столкновение отрядов Брабанцио и Отелло во второй сцене. А в третьей сцене первого акта он уже нетерпеливо возился на месте и вздыхал: ему надоело сидеть в театре.

Но вот вышла Дездемона, роль которой играла артистка с мировым именем. Ее обаятельная внешность, ее костюм и, главное, ее волнующий голос произвели чудо: Адам вдруг обратился весь в зрение и слух. Он так и впился глазами в сцену, не сводя с Дездемоны глаз. Когда она ушла, Адам вздохнул и с тревогой спросил Клотильду:

— Куда она ушла. Она еще придет?

Клотильда улыбнулась:

— Придет. Только сидите тихо.

— Как ее зовут?

— Дездемона.

И Адам стал тихо повторять:

— Деждемон… Деждемон… Деждемон…

Спектакль вдруг приобрел необычайный интерес. Адам жил появлением Дездемоны, страдал от нетерпения, когда она уходила со сцены. Он, попрежнему, понимал едва ли более одной десятой из того, что говорили на сцене, но каким-то новым для него чутьем он довольно верно оценивал людей в зависимости от их отношений к Дездемоне. Отелло, вплоть до пробуждения в нем ревности, возбуждал симпатии Адама, также как и Кассио. Родриго — не нравился, Яго он возненавидел.

Когда Отелло в первый раз грубо крикнул на Дездемону: «Прочь с глаз моих», Адам глухо заворчал. С этого момента он ненавидел уже и Отелло.

Приближалась трагическая развязка. Дездемона, у себя в спальне, поет грустную песенку:

Бедняжка сидела в тени сикоморы, вздыхая.

О, пойте зеленую иву…

Когда Отелло вошел к Дездемоне, готовый удушить ее, Адам вдруг весь насторожился, как в самые опасные моменты охоты. Его глаза, с сухим блеском, следили за каждым движением Отелло, мускулы напряглись, голова ушла в шею. Пальцы впились в бархатную обшивку барьера ложи.

Мольбы Дездемоны, гнев Отелло, — все это было понятно ему без слов. Наконец, в тот момент, когда Отелло стал душить Дездемону, нечеловеческий рев раздался в театре, — рев, который не предвидели ни Шекспир, ни режиссер, ни публика.

Из темной глубины ложи выросла фигура огромного человека. Одним прыжком перелетел он через оркестр на сцену, подбежал к актеру, игравшему Отелло, оторвал его от Дездемоны, повалил на пол и стал душить, душить самым настоящим образом.

Из-за кулис на помощь Отелло бросились пожарные, рабочие, актеры. Среди этой свалки Адам не выпускал из виду Дездемоны. Вдруг он заметил, что Дездемона поднялась и уходит.

Адам моментально оставил почти бездыханного Отелло, разбросал насевших на него пожарных, Яго, рабочего и Кассио, побежал за Дездемоной, подхватил ее, как перышко, на руки и тем же путем, через оркестр, возвратился в ложу.

Здесь он усадил Дездемону и стал гладить ее по голове, как ребенка, и ласково, прерывающимся голосом, говорил:

— Сиди со мной, Деждемон. Тебя никто не обидит. Сиди, будем смотреть вместе туда, что будет дальше.

И Адам, в полной уверенности, что он смотрит продолжение спектакля, следил за поднявшейся на сцене и в зрительном зале суматохой.

Клотильда, бледная, поднялась и в изнеможении вновь опустилась в кресло.

— Адам, — воскликнула она, — отпустите сейчас же Дездемону, и едем домой.

Но Адам посмотрел на нее так, что ей стало жутко.

— Нет, — твердо ответил он. — Нет. Ее убьют. Я никому не отдам ее…

Дездемона трепетала от страха в сильных руках Адама…

Клотильда теряла голову. Неужели разразится новый скандал? Но она нашлась и на этот раз.

— Не волнуйтесь, прошу вас, — обратилась она к артистке, говоря так быстро, чтобы Адам не понял, — едем ко мне, а там я сумею вас освободить от неожиданного спасителя. Идем, Адам.

Адам послушно пошел за Клотильдой, неся на руках Дездемону. Они прошли через сцену, в боковой выход, вызвали автомобиль и вскоре были дома.

Адам ни на минуту не расставался со своей ношей. Придя в свою комнату, он бережно опустил Дездемону на пол и сказал:

— Тут никто не тронет. Я буду сторожить. — Выйдя из комнаты, он закрыл дверь и улегся, как собака, на полу, загородив дверь своим телом.

Адам не привык ложиться так поздно. Здоровый сон сразу сковал могучее тело. Когда он уснул, Клотильда, тихо ступая мягкими туфлями, вошла в комнату заключенной через дверь соседней комнаты, вывела артистку, накинула на нее свое манто и шаль и, извинившись перед нею, отправила на автомобиле домой.

VIII. Леопард в доме.

Еще только светало, когда Адам поднялся с своего твердого ложа и приоткрыл дверь в комнату.

— Деждемон! — тихо окликнул он. Ответа не было.

— Деждемон, — уже с беспокойством повторил Адам и вошел в комнату.

Комната была пуста.

Глухой крик вырвался из груди Адама. Но он еще не верил: быстро обходя все уголки и закоулки комнаты, он искал Дездемону.

Ее не было.

Рев раненого зверя раскатился по всему особняку де-Труа. Адам вдруг почувствовал необычайный прилив гнева. Его душил этот гнев, гнев против города, где все ненастоящее… Ненастоящие птицы, ненастоящие звери, ненастоящие слова… И даже сама Дездемона ненастоящая. Она исчезла, оставив лишь легкий аромат духов.

Адам обезумел. Он стал ломать мебель, разбивать вазы, — все, что попадалось ему под руки. Это несколько успокоило его.

Тогда он вдруг приник к креслу, на котором сидела Дездемона, и стал вдыхать оставленный ею запах духов. От кресла он пошел дальше, по этому воздушному следу, широко раскрыв ноздри, ловя знакомый запах.

В доме уже поднялась суматоха. Всюду бегали слуги. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы Адам так же неожиданно не убежал вниз, нюхая воздух и вытянув вперед голову, как собака-ищейка.

Клотильда, заблокировавшаяся в своей комнате, вздохнула с облегчением и начала поспешно одеваться.

Принесли утреннюю почту. Клотильда просмотрела газеты. Многие из них уже откликнулись на событие, происшедшее в театре прошлой ночью.

«Спасенная Дездемона», «Дикарь в Париже», «Опять Адам», «Пора прекратить безобразие», — пестрели названия заметок. Почти в каждой заметке, на ряду с именем Адама, упоминалось и имя Клотильды де-Труа.

Вошел Бернард де-Труа, с тою же газетой в руках.

— Вы уже читали? — спросил он Клотильду, увидав лежавшую на полу газету. — Так продолжаться не может. Нельзя жить в одном доме с леопардом.

Клотильда не возражала. Вопрос об обратном переезде Адама к профессору Ликорну был решен, и об этом сообщили профессору.

Между тем Адам, выбежав на улицу, бегал вокруг дома, пытаясь уловить запах Дездемоны. Обращая на себя внимание прохожих, он бежал все дальше, в надежде напасть, наконец, на след. Не зная города, каким-то чутьем нашел он театр. Но театр был закрыт… Обежав несколько раз здание, Адам вновь отправился рыскать по улицам…

Только поздно вечером он вернулся в особняк де-Труа, усталый, голодный и озлобленный.

С этого дня Адам сделался настоящим несчастьем дома. Почти все ночи он выл, как в первые дни приезда в Париж, несмотря ни на какие увещания Ликорна, а днем он пропадал на улицах в поисках Дездемоны. Он не знал, что напуганная артистка на другой же день выехала из Парижа, чтобы случайно не попасться ему на глаза. Когда он возвращался домой, весь дом замирал в ужасе. Обитатели особняка сидели, в тревожном ожидании, в запертых комнатах, и лишь изредка бесшумно, как тени, прокрадывались по коридору.

Адам был раздражителен и никого не хотел видеть. Даже Ликорна он встречал угрюмо и не отвечал на вопросы, чем очень огорчал профессора. Еще так много интересных тайн надо было вырвать у первобытного человека для науки.

Только для двух существ Адам делал некоторое исключение: для своей собаки Джипси и Анатоля.

Что-то вроде улыбки появлялось на похудевшем и побледневшем лице Адама, когда он видел Анатоля. И мальчик ценил эту привязанность. Детским чутьем он понимал трагедию Адама, оторванного от родных гор и брошенного в кипящий котел большого города.

— Уйдем с тобой, — не раз говорил Адам, — туда, далеко… — и в этом «далеко» было столько глубокой тоски, что Анатоль детской лаской пытался утешить своего большого, сильного и в то же время беспомощного, как ребенка, друга.

«Далеко» — это слово было так же дорого и недоступно Адаму, как и Дездемона. В его душе накипал глухой протест, и этот протест, наконец, прорвался наружу.

IX. Бегство.

Был званый вечер. Один из тех, которыми славился дом де-Труа. Среди приглашенных по строгому выбору были «нужные люди» из министерских и банковских верхов со своими женами. Огромные комнаты утопали в тропической зелени. Живые цветы украшали столы, десятки слуг заканчивали последние приготовления. Все общество, в ожидании обеда, разместилось в обширном салоне.

Де-Труа был доволен. Одна только туча омрачала Бернарду этот блестящий праздник: Адам… Только бы он не вздумал притти. Но он пришел. Пришел перед самым концертным отделением, мрачный и молчаливый. Ни с кем не поздоровавшись, он уселся в уголке.

Приглашенная знаменитая певица села за рояль, — она сама аккомпанировала себе. Случайно или умышленно, но артистка запела песнь Дездемоны:

Бедняжка сидела в тени сикоморы, вздыхая.

О, пойте зеленую иву…

Адам окаменел… Он не представлял себе, что песнь Дездемоны могут петь другие так точно, как будто это поет она сама. Потом он вдруг задрожал с головы до ног. Лицо его исказилось судорогой страдания. Он схватил себя за голову, потом вдруг закричал так, что зазвенел хрусталь на люстрах.

— Не надо!.. — и, подбежав к роялю, ударил по крышке, которая с треском и звоном струн разломилась. Адам со стоном выбежал из салона в коридор. В коридоре, у двери в свою комнату, стоял Анатоль. Адам налету подхватил мальчика.

— Бежим… В горы… Скорей…

У бокового выхода, на улице, стояло несколько автомобилей. Адам выбрал самую сильную машину и, сбросив шоффера, уселся на его место, посадив рядом с собой Анатоля и Джипси. Автомобиль сразу рванулся и помчался с бешеной скоростью по улицам Парижа…

X. Небо над головой.

Скандал в доме де-Труа был подхвачен и раздут газетами, живущими на сенсациях. Высокие посетители званого ужина де-Труа, возмущенные поведением Адама, с своей стороны нажали кнопки, чтобы поднять газетную кампанию против белого дикаря. Адам сделался печальным героем дня.

И, как это часто бывает, под влиянием газетной шумихи, общественное мнение, до сих пор снисходительно следившее за чудачествами и выходками Адама, вдруг вооружилось против него. Газеты требовали немедленного ареста Адама и содержания его в строжайшей изоляции.

Адам ничего этого не знал. С бешеной быстротой промчался он по улицам Парижа и вздохнул, наконец, всей грудью, когда перед ним развернулись загородные поля, пересеченные лентой шоссе.

— Где горы? — спросил он Анатоля.

Задремавший Анатоль не мог сразу сообразить, где он и о каких горах спрашивает Адам. Вспомнив о бегстве, мальчик вдруг почувствовал радостное, волнующее и жуткое чувство. Не раз мечтал он о бегстве в далекие страны в поисках приключений. И вот теперь мечта его осуществляется.

— Горы, — ответил он Адаму, — есть: Пиринеи, Альпы… Я видел Альпы… Их вершины всегда покрыты снегом…

— Едем к Альпам! — в волнении произнес Адам.

— Но это далеко… И потом… Нас могут задержать в дороге.

— Нет, мы далеко… — беспечно ответил Адам.

— А телефон? Полиция по телефону даст знать во все города, и нас могут задержать.

Адам этого не ожидал. Он знал, как укрываться от опасностей среди диких скал, покрытых снегом и хвойными лесами, но как спастись от телефонов?!

Анатоль оказался прав. Уже в Корбеле, куда они в'ехали на рассвете, их пытались задержать.

Адам развил бешеную скорость и прорвал цепь полицейских, которые принялись стрелять им вслед, метя в шины автомобиля. Одна из них была прострелена.

— Посмотри, видна ли погоня! — крикнул Адам через плечо Анатолю.

— Сейчас нет, отстали…

Адам неожиданно остановил машину, схватил Анатоля одной рукой, вынул из автомобиля, спустил на землю и помчался один на шоссе.

— Адам! Адам!.. — кричал ему вслед брошенный Анатоль, плача от огорчения и неожиданной измены друга.

Адам не повернул руля автомобиля на крутом повороте дороги, и вдруг, с разбега, врезался в реку, поднимая каскады брызг. Джипси завизжала от страха… Брызги, пар и пузыри поднялись над водой. Река спокойно несла свои воды, только кругами расходились волны от того места, где вода бесследно поглотила автомобиль с человеком и собакой.

Анатоль в оцепенении стоял под начавшимся дождем. Но это длилось несколько мгновений, хотя они и показались Анатолю бесконечно долгими. Скоро на поверхности воды показалась мокрая Джипси, фыркая от попавшей в нос воды, а вслед за собакой и Адам. Он вынырнул из воды и в три взмаха могучих рук был у берега. Адам и Джипси одинаково отряхнулись от воды. Адам подбежал к Анатолю, посадил его на шею и, не говоря ни слова, побежал к кустам.

— Тихо. Сиди. Пригнись.

Не успел Анатоль притти в себя, как на шоссе послышались звуки автомобиля. Через несколько минут автомобиль с полицейскими промчался по направлению к Мелэну.

Когда машина скрылась из глаз, Адам начал прыгать.

Анатоль, наконец, понял военную хитрость своего друга. Дождь смыл следы автомобильных шин, и полицейские не заметили его исчезновения. На этот раз они были спасены.

Пора было подумать о завтраке. Анатолию нестерпимо хотелось есть.

— Сиди, я скоро приду, — сказал Адам и пошел вдоль прибрежных кустарников.

Прошел томительный час, прежде чем Анатоль услышал свист приближавшегося Адама.

Адам нес двух кроликов и, прикрывая полою, куски сухого дерева. Он бросил убитых кроликов, которых стал обнюхивать Джипси, и стал добывать огонь, натирая один кусок дерева другим. В железных руках Адама работа подвигалась быстро. Скоро Анатоль почувствовал запах гари, показался дымок, еще несколько быстрых, сильных ритмических движений, — и вспыхнуло пламя. Зажаренное на костре кроличье мясо Анатоль ел с аппетитом. Подражая Адаму, он разрывал куски мяса руками.

Дождь перестал. Выглянуло солнце и высушило одежду беглецов. Анатоль, усталый от всех пережитых волнений, сладко уснул. А Адам лежал на земле и, не отрываясь, смотрел на небо.

Наконец-то небо над головой вместо этих противных мертвых белых потолков, где нет ни птиц, ни солнца, ни звезд, ни свежего дыхания воздуха.

Адам мечтал о скором свидании с горами. Хотя и не родные, но все же горы. И он был счастлив впервые за все время с тех пор, как спустился с гор в долины, где живут, в тесноте и суете, эти странные люди, которые предпочитают каменные ящики простору земли и неба.

Потянулись счастливые дни вольной, бродячей жизни. Днем беглецы спали в зарослях у реки, ночью продвигались на юго-восток, где, по указанию Анатоля, были горы.

Адам умел спать и в то же время следить за каждым звуком. Когда звук казался ему угрожающим, уши спящего Адама начинали усиленно двигаться, и скоро он просыпался. И им удавалось ускользать от встречи с людьми.

Однако, судьба отмерила на долю Адама немного этих счастливых дней. Путем опроса жителей полиция скоро определила место исчезновения автомобиля. Преследователи все более суживающимся кольцом окружали беглецов.

Одним ранним утром им пришлось спасаться бегством на глазах полиции. Они укрылись в лесу и несколько часов провели на вершине дерева, скрытые густыми ветвями, глядя сверху на своих врагов, шарящих по лесу.

Все труднее было добывать пищу, — кур и кроликов, которых Адам ловил около ферм. Главное же, он чувствовал, что им не уйти от цепких лап полиции, и тогда — опять неволя… Одна эта мысль приводила его в содрогание…

XI. Конец Адама.

На рассвете серого дня Адам возвращался к Анатолю и Джипси, нагруженный молодым барашком.

Вдруг он насторожился. Его уши пришли в движение. Ему послышался отдаленный, тревожный лай Джипси и испуганный крик Анатоля, призывавшего на помощь.

С раздувающимися ноздрями Адам бросился к чаще кустарников, росших недалеко от шоссе, где он оставил Анатоля.

Полицейские несли к автомобилю отбивавшегося и плакавшего Анатоля. Джипси надрывалась от лая.

Бросив барана, Адам в несколько прыжков оказался у автомобиля. Он схватил одного полицейского за шиворот, поднял над головой, сделал круг в воздухе и отбросил далеко в кусты.

Три дюжих полицейских набросились на Адама. Завязалась борьба. Адам отбросил их от себя. Они хватали его за руки и повисали на них. Один из полицейских, с профессиональной ловкостью, пытался надеть Адаму ручные кандалы, и это ему удалось. Но Адам разорвал кандалы, хотя поранил в кровь руки у кистей, и вслед за тем, озлобленный болью, он набросился на полицейского и вонзил ему в шею свои острые зубы. Второй из нападавших выбыл из строя… Тогда начальник маленького отряда, видя, что без применения оружия Адама не захватить, выстрелил из револьвера. Пуля попала в плечо Адама, на котором медвежьи когти оставили рубцы, и раздробила плечевую кость.

Адам взвыл от боли, но продолжал отбиваться здоровою рукой. Однако, сильное кровотечение все больше ослабляло его.

Полицейские вновь набросились на него и после нескольких неудачных попыток вновь сковали ему руки. Адам дернул цепь и застонал от боли. Его повалили, крепко связали, бросили в автомобиль, где уже сидел бледный от страха Анатоль, подобрали раненых и быстро двинулись в путь.

Джипси, с отрывистым лаем, гналась за исчезающим автомобилем…

Адам был помещен в одну из камер, предназначенных для буйных помешанных. Стены комнаты были обиты мягким войлоком, на окнах — решетки. Тяжелая дверь — на железном засове.

Адаму сделали перевязку и оставили одного. Он рычал, бросался к двери, согнул решетку на окне. Он безумствовал целый день, а ночью так выл, что приводил в содрогание даже привыкших ко всему санитаров.

В камере для буйных помешанных Адам безумствовал целый день, а ночью так выл, что приводил в содрагание санитаров.

К утру он утих. Но когда ему подали в дверное окошко завтрак, — не решаясь еще войти, — он только выпил несколько глотков чая, а завтрак выбросил в коридор.

Адам кричал и, как зверь в клетке, ходил, не переставая ни на минуту, тяжело вздыхал и от времени до времени громко и протяжно кричал, призывая Дездемону, Анатоля, Джипси… Иногда звал и Ликорна.

Он был один, совершенно один в этом тесном ящике, где было так мало воздуха для его легких и куда заглядывало солнце только через толстые прутья решетки, бросая от нее решетчатую тень на белую стену.

На третий день Адам затих. Он перестал ходить. Сел на пол, в углу, спиною к свету, положил подбородок на поднятые колени и будто окоченел. Он уже никого не трогал. К нему входили врачи и ученые, но он сидел молча, не отвечая на вопросы и не двигаясь. И попрежнему ничего не ел, но жадно пил.

Адам начал необычайно быстро худеть. По вечерам его стало лихорадить. Он сидел, стуча зубами, покрытый холодным потом. Скоро его начал мучить кашель, и во время приступов кашля все чаще стала показываться кровь.

Врачи качали голосами.

— Скоротечная чахотка… Эти горные жители так трудно приспособляются к воздуху долин…

Однажды вечером, после жесточайшего приступа кашля, кровь вдруг хлынула из его горла и залила весь пол комнаты. Адам упал на пол. Он умирал…

Когда он пришел в себя после обморока, он тихо и хрипло попросил доктора:

— Туда… — и он указал глазами на дверь.

Доктор понял. Адам хочет на воздух. Быть может, в последний раз взглянуть на небо. Он задыхался. Но разве можно выносить тяжелого легочного больного в сырую осеннюю ночь на воздух, под моросящий дождь!

Доктор отрицательно покачал головой.

Адам посмотрел на него жалобными глазами умирающей собаки.

— Нет, нет. Вам вредно, Адам… — и, обратившись к санитару, доктор отдал приказание:

— Подушку с кислородом…

Кислород продлил мучения Адама до утра. Утром, когда бледный луч солнца осветил белую стену, нарисовав на ней тенью решетку окна, что-то вроде улыбки, такой-же бледной, как этот луч, мелькнуло на губах Адама… У него началась агония. Он изредка выкрикивал какие-то непонятные слова… Ни одного французского слова он не произносил.

В десять часов двадцать минут утра Адам умер. А в час дня было получено официальное извещение о том, что Адама необходимо выписать из больницы, так как решено отправить его в Гималаи…

* * *

— Все-таки, он хорошо сделал, что поспешил умереть, — не скрывая радости, говорил прозектор, приступая к анатомированию трупа Адама.

Ни один труп не был так тщательно препарирован. Все было измерено, взвешено, тщательно запротоколено и заспиртовано. Вскрытие дало много чрезвычайно интересного. Apendix[3] был очень больших размеров. Musculus erectus cocigum[4] ясно выделялся, мышцы ушей были очень развиты. Мозг… О мозге Адама профессор Ликорн написал целый том… Скелет Адама был тщательно собран, помещен в стеклянную витрину и поставлен в музее, с надписью:

Homo Himalajus.

В первые дни в музее, у витрины со скелетом Адама, толпилось много народа. Среди посетителей любопытные взоры отметили Клотильду де-Труа и знаменитую артистку…

Адам перестал быть опасным для «культурного» общества и стал служить науке…

Каспийские ловцы.

Рассказ П. Егорова.

Подойдя к морю, Максим свалил с плеч просушенный, тяжелый парус и сказал:

— А ветер крепнет! Быть сильному шторму!

Товарищ Максима, низкорослый, коренастый Михайла, с которым они вместе хозяйствовали и ловили рыбу, повел носом в сторону моря. Вобрав в широкую грудь холодный воздух, он кивнул головой Максиму:

— Да, это точно. По осень Каспий дюже бунтует. Супротив всех других морей.

Море стонало. Мутные, серые волны топорщились и, перебегая через песчаные отмели, с рассыпающимся глухим звоном набегали на пустынный, отлогий берег. Привязанная к полусгнившей коряге рыбница слегка вздрагивала и лениво колыхалась. Тихо и тоскливо-тревожно поскрипывала мачта, о которую сухо и коротко шлепались болтавшиеся снасти.

Михайла докурил цыгарку и, сплюнув ее в море, вместе с Максимом впрыгнул на судно прилаживать парус и готовить рыболовные снасти. На корме, где помещалась крохотная каютка, возилась с чайником в руках согнувшаяся озабоченная жена Максима.

В воздухе было морозно, отчего парус стал сразу холодным и упругим. Руки Максима и Михайлы быстро коченели.

— Ишь, какой морозяга заколупывает! — Максим стал быстро оттирать иззябшие руки.

Жена выпрямилась и подошла к нему. У ней сильно щемило сердце, и какое-то тяжелое, недоброе предчувствие угнетало ее. Посмотрела на мужа жалостливыми глазами.

— Уж ты, Максим, отложил бы ныне лов. Смотри, право, какой мороз! Весь берег заледенел… Как бы греха какого не вышло… Останься…

Максим смерил жену удивленным, презрительным взглядом.

— Вот они, бабы-то! Теперь самое «красноловье»! В один день можно обеспечить ползимы. Надоть пользоваться, а она «отложил бы лов». Мороза, вишь, испужалась. Нашла, чем стращать старого ловца! То-то глупые бабы. Их только послухай, без хлеба и одежонки насидишься.

Помолчав, он строго и сурово сказал:

— Ну, ты положила там харч, и айда домой! Дома, гляди, ребята пищат. Да, смотри, не забудь напомнить на промысле насчет икры. Скажи, Максим, мол, на лове. Всю икру и рыбу сдаст в Благодатный.

Зная твердый, непреклонный характер мужа, женщина, понуро подобрав платье, сползла с обледенелой рыбницы и остановилась тут же, на берегу.

Максим деловито оглядел все судно. Обернулся к морю, изучая направление ветра. Провел по своему морщинистому, сильно изрытому оспой лицу заскорузлой и крючковатой от воды и веревок рукой.

— Михайла! — обратился он к товарищу, — отчаливай!

Михайла взял длинный багор и уперся в берег, ломая тонкий, рассыпавшийся каскадами лед. Оба навалились на багор. Рыбница медленно поползла от берега.

— Подымай парус! Натягивай снасти! Дюжей! Дюжей!

Парус глухо затрепыхал и выпуклым полушаром выдался вперед, выпрямляясь по мере того, как его задергивали кверху. Судно закачалось, накренилось и, рванувшись вперед, врезалось в волны.

Михайла на ходу подтянул до верху парус и замотал снасти.

Максим круто налег на руль. Судно быстро повернулось корпусом к берегу.

Максим махнул шапкой оставшейся на берегу жене. Она стояла так же молча и

покорно, не отрывая глаз от уходившего в море судна.

Было что-то бесконечно близкое и родное в ее понурой и грустной позе. Глаза глядели будто в самое сердце Максима, отчего ему тоже стало как-то грустно и досадно на себя, на свою грубость к жене. Захотелось сказать ей что-то ласковое. Он поднес руки к губам и, свернув их дудкой, стараясь заглушить шум воды, закричал:

— Выходи послезавтра, в полдень, встречать! Придем с хорошим уловом и гостинцами!..

* * *

Обогнув громадную, далеко врезавшуюся в море косу, ловцы вышли в открытое море. Резкий пронизывавший ветер с протяжным ноющим свистом набрасывался на судно и напирал на парус. Парус вздрагивал. С коротким, глухим ропотом натягивался. Снасти бились о мачту и, сорвавшись с бортов, шлепались в море и скользили по воде за несшимся судном, как длинные извивающиеся змеи.

Чем дальше уходило в море судно, тем круче и злобней становились волны. Их гулкий рокот слышался со всех сторон и заглушал слова разговаривавших ловцов.

Максим часто оглядывался и посматривал в ту сторону, где осталась жена. Но берег давно уже скрылся из глаз. Невольно вспомнились ему слова жены, и где-то в глубине его сознания зашевелилась мысль, что она была права. Смутное неуловимое чувство тревоги и раскаянья заползло в его душу. Он понял свою ошибку и видел, что в такой сильный шторм и мороз трудно работать.

От этих мыслей его охватила досада на самого себя:

— Велика беда — буря! И не такую видывали, да не страшились. А еще ловец, моряк! Почитай, сорок годов на море пробыл… Должно, издыхать пора, старая собака! На печи бы лежать.

Максим уверенно тряхнул головой, и лицо искривилось в неискреннюю жуткую улыбку.

— Ничего, мы еще поборемся. — И он еще с большей настойчивостью стал управлять судном, ведя его в разоренную пасть взбудораженного моря.

Судно покорно врезалось в волны и судорожно вздрагивало, будто упиралось и не хотело итти дальше. Брызги рассыпались во все стороны, заливая водой палубу.

Вспененная даль моря подернулась сероватой туманной мглой, которая стала быстро сгущаться и окутывать горизонт мраком. Приближалась ночь, и вместе с ней крепчал мороз и грознее разыгрывалась буря.

Максим хмурился и угрюмо молчал. Михайла был тоже угрюм. Часто крутил замерзшими руками цыгарки и подолгу вглядывался в своего старого товарища укоризненным взглядом. Но говорить с ним не решался, боясь, что тот высмеет и обругает его за малодушие и трусость,

Наконец, Максим не выдержал:

— Надоть найти стоянку, переждать ночь.

— Верно! — обрадовался Михайла, — все равно теперича ничего не сделаешь; зря только потратишь силы.

— Дойдем до рейда и станем промеж других больших судов на якорь. Там вскипятим чайку и погреемся. Вишь, какой холодище-то.

— Так насквозь и прошибает!

— Не вернуться ли? — Михайла робко взглянул на Максима.

— Что?!. — голос Максима прозвучал хотя и громко, но не убедительно.

— Не вернуться ли к берегу, говорю.

— Ты совсем спятил! Да рази можно? Не все ли равно итти к берегу или на рейд? Простоим до утра, да и за работу. Небось сам знаешь, это ведь не вобла и не сельдь, а «красноловье». Последние дни лова…

Ничего не сказал Михайла, только хмуро и уныло опустил голову. Максим заметил это.

— Ведь к берегу все равно трудно пристать. Видишь, темь какая. Как раз вместо берега наскочишь на отмель и сиди тогда. Лукашка-калмык хотел в бурную ночь пристать к берегу и засел на мели на целых девять ден.

Стали держать курс к рейду. Оба с напряженным волнением вглядывались в даль, стараясь из-за взлохмаченных и ставших страшными от мрака волн различить огоньки стоявших на рейде судов.

Ветер бил сбоку. Судно шарахалось в сторону и накренивалось, отчего парус шлепался в воду.

Ловцам приходилось напрягать силы и бороться с волнами, заливавшими палубу. Часто сменяли друг друга у руля. Все нетерпеливей и тревожней вглядывались в даль.

Борта судна, снасти и парус покрылись уже ледяной корой. Всякий раз, когда жестко рвавший ветер сгибал их, ледяная кора с треском лопалась и каскадами мелких кристаллов осыпала судна и ловцов.

Максим, налегая на штурвал, напрягал все силы, чтобы удержать направление. Судно сильно накренилось…

Максим сильно хмурил брови и с грубой, настойчивой решимостью подбегал к корме, хватаясь и наседая на руль. А Михайла, засунув руки далеко в рукава, старался согреть их, чтобы скрутить цыгарку.

* * *

Кругом стояла непроницаемая тьма. Бледно и жалко светил крохотный огонек на судне. Сотни взбешенных взлохмаченных чудовищ со всех сторон бросались к нему, готовые каждое мгновение проглотить и угасить его слабенькую, жалкую жизнь.

Огней на рейде все еще не было видно.

Ловцы начинали уставать, и движения их стали приобретать нервную порывистую торопливость.

Волны, рассыпаясь у бортов судна, заливали палубу и проникали в трюм, отчего судно все более и более покрывалось нароставшим слоем скользкого льда. Ходить по палубе стало не безопасно, так как легко можно было соскользнуть в море.

Максим и его товарищ — оба остановились на корме. Чувствовали, как сила падает у них, и вместо энергии и настойчивости, необходимой для дальнейшей борьбы со штормом, их стало охватывать какое-то жуткое, мучительное равнодушие. Обледенелая одежда стала тяжелой и сковывала свободу движений. Большие рыбацкие сапоги превратились в громадные ледышки, отчего было трудно поднимать ноги.

Михайла от холода уже не мог крутить цыгарки. Он как-то сразу притих и только с покорной тоской, почти отчаянием, взглядывал на своего старшего товарища.

Максим, весь белый от льда, с глухим, усталым стоном и кряхтеньем напирал на руль и угрюмо молчал.

А море все свирепело. Волны с зловещим рассыпавшимся ропотом хлестали по судну, и холодные потоки воды заливали усталых, измученных ловцов.

На мачте и снастях ледяная кора наростала, и все судно стало белым от льда.

Новая волна с гулким шумом рассыпалась у рыбницы. Целый поток хлынул через борт и окатил Максима с ног до головы. От сильного порыва ветра судно сильно накренилось и метнулось в сторону, изменяя направление. Парус зловеще затрепыхал в воздухе и забился о мачту. Максим бросился к рулю и, напрягая все силы, налег на него.

Что-то вдруг хрустнуло, и штурмовое колесо вырвалось из его рук. Максим упал на обледенелую палубу и крикнул с ужасом и отчаяньем.

— Михайла, Михайла! Руль сломался… Погибли!

Но в ответ слышался только гулкий вой моря и рассыпавшийся звон взлохмаченных седых волн.

Теперь уже пропала всякая возможность бороться со штормом.

Парус затрепыхался еще сильнее. Необходимо было его спустить, чтобы не перевернуло судна.

— Михайла! Парус! Опускай парус! Руби канаты!

Михайлы не было видно. Тогда Максим вытащил из-за голенища огромный нож и пополз по обледенелой палубе к снастям, на которых был поднят парус. Но силы оставили его. Он почти примерзал к полу. Только теперь он почувствовал, как холодно ему. Покорно, как ребенок, он уронил голову и стал тихо карабкаться к каютке.

Там, в темноте, он наткнулся на Михайлу, который свернулся клубком и тихо стонал.

— Плохо наше дело, — склонившись к самому уху Михайлы, прошептал Максим. — Ты слышишь? Мы погибаем…

Михайла зашевелился. От слов товарища у него совсем похолодело сердце. Он хотел что-то сказать, но язык не повиновался. Он только прижался ближе к Максиму и смотрел куда-то во мрак своими оловянными от муки и тупого отчаяния глазами.

Рыбница, брошенная ловцами на волю шторма, металась из стороны в сторону, то поднимаясь на вершину бурливой, клокотавшей стремнины, то вдруг с треском срываясь с нее. Рея с парусом терлась о мачту. Дробно и четко рассыпались по палубе ледышки.

От холода и отчаяния ловцов била сильная дрожь. Ноги и руки коченели и стали будто чужие, а по всему телу расплывалась тяжелая сковывавшая вялость.

Максим опять приник к лицу Михайлы и умоляющим, неузнаваемым голосом протянул:

— Хорошо бы чайку. Душа бы отошла. А тогда можно опять как-нибудь побороться… До рейда недалече…

Михайла зашевелился снова. Надежда, как слабый, чуть тлеющий огонек, засветилась в нем и влила в ослабевшие члены бодрость. Кое-как добрался до своего кармана и полез за спичками. Достал. Чиркнул одну. Сломалась. Другую. Не горит. Еще и еще. Спички оказались подмоченными. Тогда отчаянье с новой силой охватило его. Руки опустились.

Во мраке Максим видел, как скорбно и безнадежно опустилась голова товарища. Его глаза на мгновенье вспыхнули и потухли..

— За-мер-заю!.. простонал он.

Максим прижал его вплотную к себе и как-то сразу надломился и сам.

— Ближе! Ближе!

Михайла!.. Вот так!..

Подыми голову и дыши на меня, а я на тебя. Будет теплее.

Вдвоем не замерзнем.

Михайла, как беспомощный ребенок, приник к старшему товарищу. Тот обхватил его. Оба присмирели, с тупой покорностью прижимаясь друг к другу.

Ноющая боль скользила по телу, подкрадываясь к тяжело дышавшей груди. Оба застыли, не будучи в силах пошевельнуться. Сердце их ныло и замирало. Сильно клонило ко сну… Максим чувствовал, как все ниже и ниже опускалась голова Михайлы и замедлялось его дыхание. Наконец, руки Михайлы разжались, и он медленно повалился на пол.

Ноющая боль скользила по телу… Оба застыли, не будучи в силах шевельнуться. Сильно клонило ко сну…

«Должно, уснул», подумал Максим, и вдруг сам ощутил непреодолимое томление и сонливость. Голова его склонялась все ниже и ниже. Глаза смыкались, и он, как во сне, стал погружаться в какое-то светлое и теплое пространство…

А холодные, взбешенные потоки воды, заливая палубу, прорывались в крохотную каютку и, быстро замерзая, превращали двух прижавшихся друг к другу ловцов в одну сплошную ледяную глыбу…

* * *

Уже который раз жена Максима выходит с ребятами к морю встречать ловцов, Ребята ежатся от холода. Прижимаются к матери и все пристают:

— Мамка скоро вернется отец? Не видно рыбницы?

— Сулился притти сегодня, да рази с красноловья скоро вернешься! Почитай, не вернется и завтра. Вишь, шторм-то какой!

Побродив по берегу, шли снова домой и часто по дороге оглядывались в сторону моря. Не видать ли там из-за волн знакомое судно?..

Но впереди расстилалась бесконечная даль седого, взлохмаченного и бурливого Каспия. Серые злобные волны, как грозные великаны, неустанно и стремительно неслись со всех сторон и с страшным ревущим стоном, перебегая песчаные отмели, рассыпались на обледенелом, пустынном берегу.

Рудокоп Оладья.

Рассказ Р. Бич.

— Кто староста твоей смены? — спросил только что прибывший на прииск «Мидас» золотопромышленник Финлей своего компаньона.

Тот указал на человека, приводившего в порядок одну из шлюз в шахте:

— Это старик «Оладья» Симмз, мой старый приятель по Даусону.

Финлей громко расхохотался, ибо человек, на которого ему указали, отличался непомерным ростом, удивительно нескладной фигурой и был одет в неописуемо грязный костюм. Он был без куртки, и его широкие, испачканные штаны еле держались на подтяжках устрашающей ветхости. Обут он был в громадные болотные сапоги не по ноге. Платье болталось на нем так, что казалось, будто от малейшего неосторожного движения оно спадет с него и он возникнет из его пены, как некая Афродита. Лицо его было покрыто жесткой седой щетиной, имевшей такой вид, точно ее подстригли тупыми ножницами, а над этой зарослью величественно подымалась сияющая куполообразная голова.

— Он всегда был лысый?

— Нет. Он вовсе не лысый. Он бреет голову. Раньше он носил длинную гриву, служившую пристанищем всевозможных лесных и прочих насекомых. Это так нравилось ему, что он с каким-то нелепым суеверием избегал парикмахеров и отбивался от них с револьвером в руках. Но вот однажды Хэнк (это его настоящее имя) взялся печь оладьи и при этом так энергично потряс сковородку, что тесто угодило ему прямо в его первобытный лес. Хэнк обрушил на ущелье, где это происходило, такой водопад брани, что его потом пришлось дезинфицировать. С тех пор он известен под именем «Оладьи» Симмза. Теперь он бреет голову начисто, как бильярдный шар. Он прекрасный рудокоп и притом прямой и честный парень.

На «Мидасе» началась промывка золота. Длинные парусиновые рукава вились ручьями от запруды вдоль по дну, похожие на исполинских змей, и шорох гравия в шлюзном желобе мелодично сливался с шумом текущей воды, звоном инструментов и пением стали, впивающейся в скалу.

В больших белых палатках за скалами спали пятьдесят человек ночной смены; на этой работе отдыха не полагалось: работали день и ночь, не признавая ни праздничных дней, ни передышки. Ведь в их распоряжении было только сто дней, — на больший срок Север не допускает хищников врезаться в его недра.

Прииск лежал у подножия прелестных, заросших мохом и ветлами, пригорков; склоны ущелья были усеяны палатками и хижинками, и везде, от водоема до горных вершин, кропотливо и терпеливо люди копали и взрывали почву, и следы их с каждым днем становились заметнее на замкнутом лице пустыни.

Золотопромышленники Финлей и Дэкстри смотрели на эту сцену с глубоким волнением; борьба с неуступчивой почвой за богатейшие сокровища, наконец, увенчалась успехом.

Они взглянули друг на друга и улыбнулись с тем взаимным пониманием, которое сильнее всяких слов.

Старик «Оладья» спустился в выемку, наполнил шайку землею прямо из-под ног рабочих и стал промывать ее в луже; окружавшие наблюдали за ловкими движениями, которыми он вертел шайку. Затем компаньоны высыпали осевший желтый осадок горкой, рассчитали его возможный вес и вновь радостно рассмеялись.

— Давно же я жду этого дня, — сказал старик «Оладья». — Я перетерпел все ужасы пионерства от Мексики до Полярного Круга, но я не жалею об этом, так как теперь мы нашли настоящую жилу.

Пока он говорил, два рудокопа бились над большим камнем, только что вырытыми ими из земли; вычистив и вымыв, они, спотыкаясь, понесли его обратно к очищенному материку. Один из них поскользнулся, и камень рухнул на скрепку, связывавшую шлюзы. Чаны, поднятые выше человеческого роста над материком, поддерживаются сваями и наполнены проточной водой. Если бы один из шлюзов упал, то бурный поток вод унес бы осевшее золото, накопившееся в чанах, и затопил бы материк, вызвав тем самым катастрофу.

Компаньоны увидели, что ряд чанов закачался и нагнулся, но было уже поздно. Они не успели добежать до места катастрофы, когда «Оладья» Симмз с громким криком ринулся вниз по выемке и схватил шлюзный желоб.

Высокий рост пришелся ему как нельзя кстати. Вода била ключом из раз'ехавшихся желобов, — он наклонился и головой приподнял их, придерживая их почти на прежнем уровне. Он дико размахивал руками, взывая о помощи; вода заливала его грязным ледяным потоком; она хлынула ему за сорочку и вздула широкие штаны; казалось, они вот-вот лопнут по швам. Дырявые сапоги его походили на два яростно бьющихся фонтана, при этом он изрыгал неустанный поток сквернословия.

Однако, его скоро вызволили, и он вылез торжествующий, хоть и весь посиневший и с'ежившийся; с его щетины струилась вода, сапоги хлюпали, а поток ругательств все еще рвался из его уст.

Оладья вылез торжествующий, хотя весь посиневший, с'ежившийся, изрыгая поток ругательств.

— Ну и парень, — шепнул Дэкстри. — Я считаю, что возможность слушать его есть особая привилегия. У него редкий дар.

— Подите, переоденьтесь в сухое платье, — предложили они ему, и «Оладья» направился к палаткам, приседая на каждом шагу, точно он ступал по битому стеклу.

— Ух, — рычал он. — Проклятые сапоги полны гравия.

Он сел и принялся стаскивать сапог, который, наконец, поддался; затем, вместо того, чтобы вытряхнуть содержимое куда попало, он высыпал его в пустую шайку Дэкстри и затем осторожно промыл ее. Туда же вытряхнул он и второй сапог.

В сапогах оказалось удивительное количество осадка, так как струя, бившая из трещины, принесла с собой все сгустки песка и гравия, сосредоточившиеся в этом месте желобов. Большая часть воды, брызнувшей из них, попала «Оладье» за его широкий кушак, спустилась по линии наименьшего сопротивления в сапоги и вылилась из голенищ.

— Промойте, — сказал он. — Дело выгодное.

На дне шайки оказалась порядочная кучка, желтая и блестящая; она была так велика, что среди окружающих рудокопов раздались возгласы восхищения.

— Он набрал по сорока долларов на каждой ноге, — крикнул кто-то.

— Сколько хочешь за ногу «Оладья»?

Старый рудокоп ухмыльнулся во весь свой беззубый рот.

— Друзья мои, золото лучше всего пристает к одеждам и платью. Мне придется вымыть свою одежду и сполоснуть потом грязную воду, так как на моей особе сейчас на сто долларов золотого песку.

Он пошел к берегу, а остальные с песнями вернулись к работе.

Охотники за золотом.

Нелегко дается добыча «презренного металла», и все же золото, как магнит, притягивает тысячи и тысячи старателей всех стран и народов, стремящихся разбогатеть. Золотоносный песок и самородки, прииски и россыпи Австралии, Южной Африки, Сибири, Аляски — отрывают от семьи и дома легионы мечтателей и неудачников, но лишь очень немногие из них становятся богачами. Большинство же всю жизнь перебивается на тяжелой работе в нездоровых, подчас невероятно трудных условиях. Многие гибнут в борьбе с суровой природой, мрут от цынги и лихорадок, кончают жизнь в пьяных схватках или самоубийством, в порыве отчаяния. Многие, затаив на время мечту найти богатый «карман» или «самородки с лошадиную голову», об'единяются небольшими группами и оседают на упорной будничной работе, промывая золото на небогатых, но «верных» участках. Многие поступают рабочими на участки и заводы больших компаний или своих же разбогатевших товарищей. Но пройдет слух о новых «настоящих местах», — и золотая горячка снова бросает волну старателей в погоню за призрачным счастьем…

На нашем снимке — три компаньона, изучающие результаты пробной промывки. C каким вниманием они рассматривают маленькие комочки, прикидывают их вес, стараются учуять шансы на удачу!.. Видимо, вот этот — справа — совсем и не чувствует, что стоит в воде. Он, как и другие, весь ушел в одну мысль: сколько же они смогут добыть золота из тонны этого песка?..

Джеки Куган — охотник.

Знаменитый герой экрана, маленький артист Джеки Куган, превратился ныне уже в подростка и, разбогатев, приобрел себе в Калифорнии ранчо, которое обошлось ему в 250.000 долларов. Его ранчо находится в Лагунных горах и изобилует дичью. На нашем снимке — Джеки Куган, возвращающийся с удачной охоты. Он обвешан множеством дичи, жертвами его винтовки и меткого глаза.

В малайских джунглях: Путь к «Горе Духов».

Приключения американского траппера Ч. Майера.

Чарльс Майер в течение восемнадцати лет своей жизни занимался ловлей диких зверей среди джунглей Малаккского полуострова и Больших Зондских островов, так как он был поставщиком животных в зоо-парки Америки и Европы. Немудрено поэтому, что Чарльс Майер стал большим знатаком жизни, нравов и повадок четвероногих обитателей джунглей. Что же касается до приключений, то, конечно, ему не приходилось их выдумывать, ибо его профессия сама наталкивала его на приключения. В № 4 «Следопыта» за текущий год был уже помещен рассказ Ч. Майера «Пьяные фрукты». В дальнейших номерах читатели встретят еще ряд рассказов этого знаменитого американского траппера.

Путь к „Горе Духов“.

Гора Духов в Малайских джунглях имеет среди туземцев дурную славу, — на ней водятся «духи», и человек, попавший туда, будет непременно разорван тигром или другим зверем. Для меня было интересно только то, что на ней кишмя кишат дикие звери, и я решил попытать счастья в их ловле. Я двинулся в путь из малайского селения, расположенного на берегу реки Тренггану. Со мной вместе отправились: старшина этого селения Ван Мат, десять туземцев из этого же селения, три моих матроса и бывший при мне бой-китаец. Мы прокладывали себе дорогу через девственные джунгли. Каждый из нас нес по тридцать фунтов клади, состоявшей из риса и сушеной рыбы.

Мы шли в продолжение трех часов; вдруг лес внезапно расступился, и мы вышли к опушке поляны, покрытой песком, шириной около ста двадцати пяти метров. Я уже занес было ногу, чтобы ступить на песок, как вдруг Ван Мат схватил меня за руку и воскликнул:

— Осторожно, туан! Здесь духи! Это — ползучие пески!

Этим предостережением он спас меня и моих спутников от верной гибели. Мне часто кажется, что жители лесов обладают инстинктом самосохранения в неменьшей степени, чем дикие звери. Я никогда не слыхал, чтобы какой-нибудь дикий зверь был затянут ползучими песками.

Мы шли гуськом, — впереди шли десять туземцев. Вдруг люди шедшие впереди, стали громко браниться; они наткнулись на заостренные концы бамбуковых палок, которые сакайцы, жители джунглей, втыкают в землю, чтобы преградить путь своим босоногим врагам. К их крикам и проклятиям внезапно присоединился грохот барабанов, и вдруг с деревьев на нас посыпались стрелы. Ван Мат закричал:

— Не стреляйте, это я — Ван Мат!

Он стоял неподвижно и вызывал главу сакайцев. Он приветствовал их и об'яснил, что я — белый раджа; при этом он не переминул упомянуть, что я нахожусь под покровительством султана, и тогда уже они стали нас приветствовать. Ван Мат убедил сакайцев в том, что они должны мне помогать во всем, чего бы я от них не потребовал, иначе султан обратит на них свой гнев. Не будь со мной Ван Мата, сакайцы расстреляли бы нас из своих самопалов. Самопал — преопасное оружие, так как из него стреляют отравленными стрелами, сделанными из среднего ребра пальмового листа. Я возблагодарил судьбу за то, что она послала мне Ван Мата с его заступничеством, но у меня оставалось неприятное сознание, что наши хозяева оказывали нам гостеприимство, лишь будучи к тому вынужденными.

Когда мы подошли к селению сакайцев, женщины и дети метнулись прочь от нас, словно крысы; но сделали они это не из скромности, — они попросту испугались меня, так как никогда раньше не видали белых людей. Хотя они все до единой мгновенно скрылись и больше не показывались, я чувствовал, что они глядят сквозь листву и из-за стволов деревьев.

Единственной связью с внешним миром для этих туземцев служит старшина соседнего селения, которому они сдают сырой каучук для обмена на рис и сушеную рыбу; старшина, по их уполномочию, производит эти торговые операции. Каучук они продают в виде шаров; когда сырой каучук кладут в горячую воду, он делается мягким, как патока, и туземцы скатывают его в шары, на которые наращивается затем слой за слоем. Так как каучук продается на вес, то туземцы иногда, пока масса еще не затвердеет, опускают туда маленькие камешки; но на эту удочку можно поймать туземного купца, китаец на нее не попадается; у китайца всегда имеется при себе длинный, острый, как бритва, нож, которым он разрубает шар на четыре части, благодаря чему все камешки тотчас же обнаруживаются.

Полагают, что сакайцы являются коренными жителями этой страны; они темнее малайцев, волосы у них вьющиеся. Это — беспокойное кочевое племя; на одном месте они не остаются дольше нескольких недель и передвигаются дальше, чтобы строить свои площадки-жилища в новом месте джунглей. Лестницами для них служат бамбуковые стволы, на которых делаются зарубки; мужчины, женщины и дети, без различия, взбираются по ним быстро, как обезьяны. Единственной одеждой у мужчин служит повязка вокруг бедер из грубейшей ткани, а у женщин — звериная шкура или кусок материи, спускающийся вниз от талии.

Люди эти находятся всецело во власти суеверий; однажды я попробовал дать одному сакайцу свое туалетное зеркальце; он посмотрелся в зеркальце, сделал такой жест рукой, как-будто хотел поймать что-то, находящееся за стеклом, и вдруг, вытаращив глаза, закричал, что было мочи:

— Это — дух!

По верованию сакайцев, душа умершего посещает место, где погребено тело. Когда кто-нибудь умирает, все селенье в ужасе собирает свои пожитки и бежит искать себе пристанище в других местах.

Мы приступили к разбивке лагеря. Я выбрал для этого четыре молодых дерева, расположенных на таком расстоянии друг от друга, чтобы удобно было устроить между ними площадку. Нам пришлось вырубить все окружающие деревья, чтобы они в случае бури не повредили нашей легкой постройке; затем, на расстоянии около двадцати футов от земли, мы устроили площадку из ветвей, а над нею прикрепили крышу из бамбука, принесенную нами с собой в скатанном виде. Когда были постланы наши тикары, — цыновки, на которых мы спали, — и укреплены сетки от москитов, наши приготовления к ночлегу могли считаться законченными.

За всю свою многоопытную жизнь в джунглях я никогда не встречал такой проклятой москитной дыры, какой оказалась эта местность; человеческая речь здесь заглушалась постоянным хлопаньем, шлепаньем и бранью людей, мучимых москитами. Я спасся под прикрытие сетки, но уже за те несколько секунд, в течение которых я был вынужден держать ее приподнятой для того, чтобы взять предложенный мне ужин, целый рой москитов устремился под нее. К счастью, я не упустил из виду позаботиться, чтобы у моих матросов и у боя были сетки; но, что касается Ван Мата и его людей, то они жестоко страдали от этих маленьких мучителей.

В реке под нами лежали распростертые крокодилы; они держали свои пасти разинутыми до тех пор, пока влажные, липкие, как бумага для мух, языки не оказывалось сплошь залепленными москитами и другими ночными насекомыми; тогда — хлоп, — и все это мигом проглатывалось, и снова разверзался живой капкан, и опять в бессонной, бесконечной ночи раздавался лязгающий звук смыкавшихся крокодиловых челюстей. Эти звуки смешивались со звуками шлепков, которыми неутомимо награждали себя туземцы, чтобы не быть заживо с'еденными москитами.

Крокодилы держали свои пасти разинутыми, и москиты постепенно залепляли их влажные, липкие языки, точно бумагу для мух; тогда — хлоп, — лязгали смыкающиеся челюсти, и, проглотив добычу, крокодил снова расставлял «капкан»… и снова в бессонной бесконечной ночи слышался лязг челюстей.

Я знал, что только страх перед мраком джунглей удерживает туземцев от бегства. На утро вид у них был самый жалкий. Удивительно, что сакайцы живут в этой местности по своему выбору и не заботятся даже о том, чтобы иметь что-либо, похожее на защитные сетки; единственно, чем я могу это об'яснить, так это тем, что кожа этих дикарей непроницаема для жала москита.

Через Ван Мата, служившего мне переводчиком, я стал говорить с Низаром, старшиной сакайцев. Он рассказал, что видал в окрестностях следы слонов, носорогов, тапиров и тигров, при чем показывал в сторону, противоположную той, откуда мы пришли. Итти дальше, чем на расстояние полдня пути от своей теперешней стоянки, в сторону Горы Духов, никто из них никогда не отваживался, и Низар не мог сказать мне, как добраться до нее.

— Нет, нет, туан! Никто не ходит к Горе Духов. Никогда никто там не бывал!

Он смотрел на меня с совершенно ошеломленным видом. Я подарил ему хороший запас рису и сушеной рыбы и получил от него обещание, что в ближайшие дни он придет к селению Ван Мата. Я обещал научить его, как строить и ставить капканы для тигров и леопардов и как рыть ловушки и западни. Во время разговора я убедился, что во всем, что касается сетей и силков, он был большим знатоком.

Во время нашей беседы наши люди приготовили уже все для обратного пути, и самой приятной минутой для них с момента прихода сюда была та, когда я подал сигнал к выступлению. Обратный путь был легок, так как дорога, к счастью, была уже нами проложена. Когда мы приблизились к населению, все — мужчины, женщины и дети — высыпали к нам навстречу. Наше неожиданное возвращение испугало их и навело на мысль, что на пути к Букит Ганту (Гора Духов) с нами случилось какое-нибудь несчастье. Когда же они увидали, что никаких ранений, кроме москитных укусов, ни у кого из нас нет, то стали визжать, смеяться и грубо, по-своему, выражать радость. Мы не могли разделить с ними этого чувства, так как нас слишком клонило ко сну.

На следующий же день явился Низар и привел с собой шестерых туземцев с тем, чтобы я занялся их обучением, как то было мною обещано. Мы стали строить самый простой капкан, а они смотрели за работой. Капкан этот был очень похож на огромную крысоловку, построенную прямо на земле. Вместо проволоки тут были загнанные в землю колья; все было скрыто под ветками. Мы показали, как работает дверца и почему она опускается, когда зверь входит в западню. Ни одно движение не ускользало от глаз сакайцев, и по их лицам я видел, что они вполне охватывали сущность моей машины. Показали мы, как роют западню в форме буквы Y, вырыв такую ловушку тут же, у них на глазах. Это был бессловесный, чисто практический урок.

В конце концов, мы им предложили угощение: чай в чашках из скорлупы кокосовых орехов и белый сахар До этого они никогда не видели ни чаю, ни сахару. Чай их немного пугал; они осторожно попробовали его, обмакнув в него языки.

— Горький, — сказали они.

Когда же мы чай подсластили, он им понравился, и они стали пить его маленькими глотками. Но, в сущности, они предпочитали белый сахар в «чистом виде»; по их мнению, было расточительностью класть его в чай. Сахар нравился им, словно маленьким детям. Мы расстались самым дружеским образом, и они выражали всяческую готовность подработать доллары ловлей зверей для «туана».

Поджидая возвращения Низара, мы времени не теряли и ставили сети и капканы в окрестностях нашей деревни, — впрочем безрезультатно. Так прошла неделя; и, наконец, появился запыхавшийся Низар.

— Тигр, — кричал он, — тигр попался в ловушку!

Мы тотчас стали сооружать из веток и тонких стволов клетку для переноски зверя. Пол клетки был сделан из древесных стволов, крепко связанных между собой тростником; по бокам и на крышке, между стволами, были оставлены просветы, приблизительно в дюйм шириной. Все соединения были закреплены тростниками. Туземцы работали с необычайной быстротой, и до наступления темноты клетка была уже готова. Она была длиннaя и узкая; достаточно длинна, чтобы в ней мог поместиться большой тигр, и, вместе с тем, недостаточно широка, чтобы он в ней мог повернуться. Мы ее привязали к двум длинным шестам, далеко выступавшим в оба конца. В одном конце клетки была устроена дверка, через которую тигр должен был войти в нее.

На рассвете следующего дня мы тронулись в путь за добычей. Перед отходом последним нашим приготовлением было — привязать внутри клетки живого цыпленка для первого в неволе завтрака тигра. Низар указывал нам путь, и часа через четыре мы дошли до места, где был устроен капкан. Пойманный тигр был прекрасный взрослый экземпляр, величиной около девяти футов. Я говорил, чтобы приманку клали в капканы, как можно дальше в глубь, так, чтобы при своем падении дверца не повредила бы хвоста животного, — мои указания были в точности выполнены, и зверь оказался цел и невредим.

Я редко встречал таких красивых тигров, как был этот, только что пойманный, зверь.

Мы подставили клетку прямо входной дверкой к западне, выдергали мешавшие кусты и острыми, длинными палками стали подталкивать тигра в клетку. В конце концов, он прополз в узкое отверстие, закрыть которое уже не представило труда. На деле охотнику оказывается вдвое легче переправить из ловушки в клетку тигра, чем кричащую, прыгающую обезьяну.

Тигр, попав в клетку, присел, крепко прижав уши, полузакрыв глаза; верхняя губа была высоко поднята над его прекрасными клыками; дыхание вырывалось с шипеньем. Цыпленок, бившийся над головой, раздражал тигра, — одним ударом могучей лапы он с ним покончил, но в данный момент он был слишком раз'ярен, чтобы приняться за еду. Будь он в лучшем настроении и попадись ему цыпленок на глаза не в момент острого голода, убив его, он стал бы с ним играть, как кошка: подбрасывал бы его, делал бы вид, что цыпленок ожил и убегает от него.

Ловля зверей была для меня деловым занятием, а не спортом, но она меня всегда захватывала, и я с интересом наблюдал иногда изящные, иногда странные повадки пойманных зверей. Пойманный нами тигр был полон таинственности, присущей его породе. Я старался заглянуть ему в глаза, но они ускользали от моего взгляда; мне хотелось испытать силу его ярости, которая в плену иногда обращается тиграми на самих же себя. Известно, что пойманные тигры в таком состоянии иногда пожирают собственный хвост.

Я принял все меры предосторожности по отношению к нашей добыче. Нести тигра должны были шестнадцать человек: восемь малайцев и восемь сакайцев. Ван Мат, я и наш оруженосец шли впереди. Перед нами лежала удобная, проложенная уже тропинка. Среди малайцев господствовало общее праздничное настроение. Смех и шутки по адресу несчастного узника-тигра раздавались в джунглях и сопутствовали нашей маленькой процессии на ее пути.

Вдруг из чащи джунглей раздалось хрюканье и визг. Туземец, несший ружье, опустил мой винчестер и с такой стремительностью обернулся назад, чтобы дать мне его в руки, и при этом так сильно ударил меня в бок стволом, что я от этого удара отлетел в сторону и упал в чащу кустов и зарослей ползучих растений. Пока я барахтался и старался восстановить равновесие, я слышал приближавшееся мычанье, визг и писк. Когда я наполовину уже встал и повернулся по направлению к дороге, то почувствовал, что какая-то огромная, движующаяся масса пронеслась мимо меня. Первый понятный звук, достигший моего слуха, был крик туземцев.

— Бадак (носорог), бадак! — кричали люди со всевозможными интонациями страха и ярости.

— Бадак, бадак! — кричали в страхе сакайцы. Огромный носорог, почуяв запах тигра, ринулся из чащи, одним ударом наклоненной головы смял клетку и вспорол своим рогом бок тигру. На пути он убил одного и сшиб еще двух сакайцев и, не обращая больше ни на кого внимания, снова скрылся в чаще джунглей, хрюкая и визжа.

Наконец, мне с трудом удалось освободиться из цепких зарослей. Я выскочил на дорогу и сразу увидел лежавшую на земле смятую клетку. Тигр лежал, прижатый ее обломками; кровь била ручьем из страшной раны в его боку, и он ревел при каждом вздохе. Рев его наполовину заглушался гомоном человеческих голосов. Шагах в десяти от клетки лежали три сакайца; один из них, как потом оказалось, был уже мертв, два другие — тяжело ранены. Все остальные кричали и возбужденно жестикулировали.

Носорог выскочил из джунглей, опустил голову и ринулся вперед, — все это произошло в одно мгновение и с такой быстротой, что люди, несшие клетку, не успели ее бросить и отскочить в сторону. В своем стремлении добраться до тигра огромное животное убило на пути одного и сшибло двух других сакайцев. Одним ударом наклоненной головы оно смяло клетку и вспороло своим рогом бок тигру. От удара, нанесенного мчавшимся с максимальной скоростью огромным телом носорога, клетка вместе с тигром отлетела вперед на добрых двадцать шагов. С громким ревом, хрюкая и визжа, носорог скрылся в чаще джунглей: он почуял запах тигра, нанес ему смертельный удар и теперь, не обращая больше на него внимания, вернулся восвояси.

Носорог — очень близорукое животное, но обоняние у него чрезвычайно острое. На тигра он бросается всегда, руководствуясь при этом исключительно обонянием. На слона же носорог никогда не бросится, — эти два огромные животные как будто боятся друг друга. Хотя для слона — носорог вовсе не опасен, как противник, когда он, подобрав кольцами хобот, идет в атаку на носорога, выставив свои бивни.

С другой стороны, тигр не противник для носорога и никогда не примет с ним боя. У тигра нет достаточно крепкого оружия против него. Самое крупное животное, на которое он рискует нападать, это буйвол; он убивает его, переламывая ему шею. Стоя на задних лапах, он вскидывает передние — одну на плечо, другую на бедро буйвола и, схватив зубами животное за шею, быстро откидывает свою голову назад и кверху, чем и переламывает ему позвонки. Этого, конечно, тигр с носорогом сделать не может и вообще вряд ли мог бы он пробить его плотную шкуру. Тигр далеко обходит его, зачуяв его издали. Вообще тигр далеко не такой могучий и бесстрашный зверь, каким его многие себе представляют. Один леопард уступит дорогу тигру, но уже два небольших леопарда бесспорно справятся даже с крупным тигром. В одну минуту они нанесут противнику укусов и царапин больше, чем тигр может это сделать в три. Среди диких животных даже и одной породы я не встречал чего-либо, что походило бы на дружбу или на чувство родственной привязанности. Черный леопард не остановится перед боем с пятнистым леопардом; дикие звери — инстинктивно взаимные враги.

Наш тигр, сраженный своим естественным врагом, делал отчаянные усилия, чтобы освободиться из-под обломков клетки. У меня не оставалось надежды на возможность спасти его; единственное, что я мог сделать, это сократить его страдания. Я взял свое ружье у носильщика, который в разговоре отчаянно им размахивал, и одной разрывной пулей покончил с тигром. Затем я немедленно принялся за одного из раненых сакайцев. Из самых чистых кусков белья, которое было на мне, я сделал ему повязку на голову и приладил из остатков клетки лубки для его переломленной ноги. Рана на спине второго сакайца была так тяжела, что я со своими хирургическими познаниями должен был отступиться от ее лечения.

Я заставил малайцев делать из уцелевших частей клетки носилки для раненых. Малайцы были до крайности возбуждены и встревожены, и я не в силах был сдержать их волненье, — с новой силой их охватил страх перед Букит Ганту. Они были убеждены, что носорог был воплощением злого духа и что его послала Гора Духов, которая не хотела отпустить живым из своих тенистых лесов одного из своих гостей. Их возбужденные рассказы представляли собой смесь истины, фантастики и, наконец, самой явной лжи.

Один из них утверждал, что носорог был «белый»; не в том смысле, как мы называем вид носорога «белым носорогом», который, в действительности, даже не так бел, как белый слон, — а «белый», как привидение или, как «зубок младенца», по определению рассказчика. Другой говорил, что это была кормящая самка, что он видел, как она скрылась в джунглях, подталкивая перед собой рогом своего детеныша. Правда, именно таким способом самка носорога направляет своего детеныша в открытых местах, но никоим образом рассказчик не мог этого видеть в чаще леса.

Самка носорога — самая примерная мать среди зверей. Как заботливая нянька, ухаживает она за своим детенышем и водит его всегда перед собой, подталкивая рогом.

В джунглях для носорога найдется много причин к раздражению. Главным образом, досаждают его насекомые, вечно гоняющиеся за ним и устраивающие свои жилища в глубоких складках его кожи. По моим наблюдениям, можно легко заменить купанье для носорога в неволе простым почесыванием закругленной палкой вдоль складок его кожи, — этим соскребываются насекомые, и носорогу доставляется большое облегчение.

Убитого сакайца унесли домой три его соплеменника. После нападения носорога здоровыми и невредимыми оставалось только пять сакайцев, — их было недостаточно, чтобы позаботиться о раненых. К тому же я чувствовал себя ответственным за постигшее их несчастье и хотел сделать все, что было возможно для обеспечения хорошего ухода за ними.

Если бы я даже и решился отправить их обратно в их дома, построенные, как гнезда, в ветвях деревьев, — я не мог бы заставить малайцев повернуть назад и итти снова по направлению к Букит Г акту.

Когда мы тронулись в путь к селению Ван Мата, в этот раз вместо переносной клетки с тигром мы несли двое носилок. Здоровые сакайцы странными односложными звуками попрощались со своими односельчанами, с одним из которых им уже не суждено было больше увидеться: его позвоночник оказался переломленным, и он умер еще до прихода нашего в селенье.

Хотя он, по мнению малайцев, верующих магометан и последователей пророка, и был презренным язычником, поклонником многих богов, пожирателем нечистой пищи, одним словом, «грязью», — все же они похоронили его достойным образом: тело обернули в простыню и пропели над его могилой надгробные песни. Может быть, это было сделано в знак благодарности судьбе за то, что никто из их соплеменников не пострадал.

Отказавшись от мысли в ближайшем будущем добраться до Горы Духов, я решил, что в следующий раз, если мне суждено будет туда итти, я возьму уже с собой даяков — охотников, не боящихся ни людей, ни зверей, ни привидений.

Бобровый городок.

Рассказ Ч. Робертса.

I. Под ледяной кровлей.

Пробиваясь тонкими струйками вниз, через покров снега и прозрачного голубого льда, резкий зимний солнечный свет озарял коричневое дно пруда почти с летней яркостью. Подо льдом вода и теперь была так же тепла, как летом, потому что пруд питали ключи, бившие из такой глубины, что температура их почти не менялась под влиянием времен года. Кое-где со дна поднимался росток водоросли, свежий и зеленый, как в июне месяце.

В наземном же мире в эту пору проносился надо льдом и снегом такой сильный и холодный ветер, что даже выносливые северные деревья трещали под его дуновением и очень немногие из северных, привычных к стуже животных, обитавших в этой глуши, имели мужество бороться с ним, несмотря на терзавший их холод. Большинство из них забились поглубже в свои логова под стволами упавших деревьев или посреди густой, хвойной поросли, тревожно ожидая, когда сдастся суровый мороз и стихнет буйный ветер.

Только внизу, в глубине пруда, в широком просторе янтарной воды, под ледяной кровлей, жизнь протекала все так же деятельно и спокойно. Ветер мог бесконечно носиться в разнузданной ярости, холод мог положить свою смертоносную руку на лес и горы, — в своем невидимом убежище бобры и не подозревали об этом. Стужа могла только прибавить пару дюймов толщины к покрывавшему пруд ледяному покрову и этим придать еще большую безопасность их и так уже безопасному мирному убежищу.

Пруд был достаточно велик, чтобы дать бобрам необходимый простор для их игр и забав. Он растянулся на несколько акров[5] при глубине в пять футов в наиболее глубокой, средней, части. У мелких же берегов лед, толщиной в фут, твердо лежал на дне и был покрыт сверху снеговым покровом.

Бобры этого пруда занимали хижину на краю глубокой воды, недалеко от плотины. Эта хижина представляла собой стоявшее на широком основании низкосводчатое жилище из ила, дерна и искусно переплетенных палок, надежно защищенное от ветра и холода толстым слоем ледяной кровли. Купол, хотя и прикрытый глубоким снегом, был ясно виден всякому лесному бродяге, который иногда и подходил, чтобы с жадностью принюхаться к теплому запаху бобров, выходившему кверху из крошечных отдушин, находившихся на его верхушке. Но как ни голодны, как ни жадны были эти бродяги, маленькие строители купола и плотины, жившие внутри жилища, и не знали и не заботились об их прожорливости. Купол имел целых два фута толщины, был прочно построен и замерз почти до твердости гранита. Ни у кого из голодных жителей леса не было когтей достаточно сильных, чтобы прорвать себе путь через подобную защиту. Бобры жили тепло и сохранно в самой середине жилища, в сухой, выстланной травой комнате, лежавшей как раз над уровнем воды.

Но ледяная кровля и их промерзший купол защищали бобров не только от северного холода или ярости их врагов. Они скрывали и их запасы, которыми бобры хорошо обеспечили себя против зимнего холода. До наступления морозов бобры подгрызли большое количество берез, осин и ив, разрезали их на удобные для переноски и последующего употребления куски и втащили их на место, находящееся немного выше середины плотины, где вода достигала самой большой глубины. Здесь запас бревен, жердей и хворосту лежал перепутанной кучей со дна до нижней поверхности льда.

Когда в доме наставало время кормления, один из бобров плыл к куче провианта, выбирал подходящую палку и втаскивал ее в дом. Здесь, в сухом, пропитанном острым запахом сумраке, семья спокойно лакомилась, поедая кору и внешний нежный слой молодого дерева. Когда палка была очищена дочиста, другой бобр вытаскивал ее и сплавлял вниз к запруде, где она оставалась про запас в виде материала для починок. Так как все члены колонии обладали превосходным аппетитом, почти всегда можно было видеть какого-нибудь бобра, плывущего по янтарному полумраку или с зеленой палкой из кучи запасов, или с белой, чисто ободранной, относившейся к основе запруды.

Купол бобрового городка был ясно виден каждому лесному бродяге, но ни у кого из них не было когтей, достаточно сильных, чтобы прорвать себе путь внутрь.

Для этих, самых прилежных из всей четвероногой братии, животных теперь настали праздники. Под ледяным покровом нельзя было ни строить запруды, ни подгрызать деревья, ни чинить жилища. Оставалось только есть, спать и играть. Конечно, особенного разнообразия в играх у них не было, но это мало смущало их. Иногда два бобра забавлялись чем-то вроде бешеной игры в догонялки, плавая с поразительной быстротой подо льдом, гребя могучими задними лапами, скромно сложив под подбородком маленькие передние лапки и вытянув прямо назад свои широкие, плоские, лишенные волос хвосты, служившие им рулями. Быстро плывя и бросаясь то в одну, то в другую сторону, они оставляли за собой след из маленьких серебристых пузырьков, образующихся из воздуха, скрытого в их густом меху. В конце концов, один из игравших был не в состоянии больше задерживать дыхание и быстро вплывал в отверстие черного туннеля, ведшего вверх, в жилище, карабкался в верхнее помещение и ложился там, тяжело дыша. Через мгновение к нему присоединялся и его не менее запыхавшийся преследователь. Один за одним собирались и все остальные члены колонии, и вся низкая комната наполнялась теперь уютным теплом и сытым довольством.

Какое было дело бобрам, стоял ли теперь день или ночь в широком, застывшем, полном опасностей мире над ледяным покровом; светило ли солнце из холодной синевы, или лежал на снегу любимый волками лунный свет, или же буря заставляла лес дрожать под своими яростными порывами?

II. Роковая оттепель.

Все время, пока продолжался холод и снег покрывал пустыню толстым покровом, бобры жили счастливой, лишенной всяких событий, жизнью под ледяной своей крышей. Но в описываемую зиму страшный холод, свирепствовавший в декабре и январе, погубивший многих из лесных жителей и заставивший остальных обезуметь от голода, вдруг закончился никогда не виданной оттепелью. Даже самый старый из медведей, живший в пещерах Голой Горы, не мог припомнить такой оттепели.

Сначала потянулись дни за днями и ночи за ночами мягкого, заставлявшего таять снег дождя, более теплого, чем в апреле месяце. Снег быстро исчез с отяжелевших веток елей, сосен и болиголова, и молчаливые леса выделялись, темные и страшные, на фоне плачущего неба. На земле и на покрывавшем реки и пруды льду снег с'ежился, слежался и стал серым.

Вскоре на льду собралась вода большими, расползавшимися лужами свинцового цвета, и на обнаженных кочках стали показываться мох и жалкие кустики. На каждом узком ручейке вскоре образовалось два разных течения: теплое, тихое течение — подо льдом; бурное, шумное течение — поверх его. Затем дождь прекратился. Из-за туч показалось солнце, жаркое и вызывающее, как в конце мая, и лед и снег исчезли под его неестественной лаской.

В своем безопасном убежище бобры двумя путями узнали об этом странном явлении в наземном мире. Не все потоки, порожденные таянием снегов, побежали поверх их ледяной кровли, часть их проникла и под нее. Этот излишний приток воды изменил и цвет и температуру чистой, янтарной воды пруда. Он стал сильно давить на лед снизу, поднимался вверх, по туннелям, до самого края сухой комнаты бобровой хижины и бился о запруду, проникая во все оставленные в ней выходы.

Поняв грозившую им опасность, умные маленькие строители запруды торопливо выскочили из жилища и при помощи искусных зубов и когтей стали увеличивать выходы, не теряя времени.

Бобры были слишком сообразительны, чтобы позволить лишней воде войти через один выход, зная, что собравшаяся в одну струю вода окажется слишком сильной для того, чтобы они могли с ней справиться. Разделив воду на многочисленные слабые струйки, они сумели управлять ими. Покончив с этим, бобры перестали тревожиться, рассчитывая, что оттепель внезапно окончится сильным морозом.

Затем пришло второе, еще более зловещее предупреждение о грозящей опасности. С ледяной кровли исчез снег, и, взглянув вверх через лед, животные увидели потоки воды, бурно несшиеся над обнажившимся простором льда. Это было предупреждение, вполне понятное мудрым старикам, и вся колония усердно принялась за укрепление плотины в тех местах, где на нее сильнее всего давило течение.

Но все же такая упорная и в то же время стремительная оттепель превзошла все их хитроумные расчеты. Однажды ночью, когда, проработав, насколько у кого хватило сил, усталые, но успокоившиеся бобры забрались в теплое помещение хижины, случилось нечто, чего никто из них не предвидел. Они уже засыпали в своем уютном убежище под смутно доносившиеся до их ушей плеск разлива и певучие ноты боковых притоков, когда их внезапно напугала вода, поднявшаяся под сильным напором в их туннели и затопившая пол жилого помещения. Давление под льдом, повидимому, внезапно увеличилось.

Бобры были поражены и испугались. Если вода поднимется еще выше, они окажутся беспомощными и утонут, потому, что лед плотно покрыл весь пруд.

Младшие метались взад и вперед с жалобным писком, и некоторые из них в паническом ужасе выскочили в пруд, забыв, что оттуда выхода нет. Минуту спустя в темную комнату проник тихий, но резкий треск, и ворвавшаяся вода стала быстро спадать в туннеле. Ледяная кровля, ставшая тонкой под влиянием несшейся через нее воды, растрескалась и, приподнятая сильным давлением снизу, распалась на куски.

Иногда два бобра забавлялись бешеной игрой в догонялки, плавая с поразительной быстротой подо льдом и оставляя за собой след из маленьких серебристых пузырьков.

Более старые и опытные бобры оставались в жилом помещении и не потеряли голову от страха. Когда вода ушла до ее обычного уровня, приблизительно на два дюйма ниже пола помещения, они несколько успокоились. Однако, вслед за этим до их ушей достиг более громкий и резкий звук бегущих волн, и их тревога пробудилась с новой силой. Сунув свои усатые морды вниз, в туннель, они заметили, что вода быстро опускается ниже привычного уровня. Они отлично знали, что это означает. Плотина прорвалась. Вода, в настоящее время их единственная защита от ужасов леса, уходила от них.

III. Прорыв плотины.

Это была опасность такого рода, которая всегда вызывает всю энергию бобров. Очень робкие при обычных условиях, они сразу же проявляют необычное мужество, как только вопрос зайдет о спасении их плотины. Не прошло и минуты, как все члены колонии уже носились среди крутящихся обломков льда под ярким белым лунным светом, которого они так давно уже не видели.

Плотина прорвалась в самой середине, где канал был всего глубже и напор воды всего сильнее. Промоина имела десять футов ширины, и глубина ее пока была еще незначительна. Не выдержала сравнительно узкая и слабая вершина плотины, размягченная оттепелью и изодранная острыми краями льдин.

Сила течения быстро прокладывала себе путь вниз, в более плотную часть плотины; в эту-то минуту бобры отважно бросились в промоину. Перед лицом общей опасности они позабыли о всякой осторожности, не обращая ни малейшего внимания на голодные глаза, которые, быть может, смотрели на них из покрывавшего оба берега леса. Без заметного руководства со стороны кого бы то ни было из старших они все, казалось, помогали друг другу в той работе, которая была всего нужней.

Одни из них подтаскивали самые длинные толстые куски дерева из кучи оставшегося после еды материала, тщательно вправляли их в прорыв, толстым концом вверх по течению и совершенно параллельно ему, и упорно удерживали их на месте зубами и передними лапами, пока не подплывали другие с новым строительным материалом, который придавливал ранее принесенный к месту, на котором он должен был остаться.

В это же время с мягкого дна у подножья плотины отрывались лапами большие глыбы глины, перемешанной с корнями водорослей, которые вместе с небольшими камнями быстро накладывались на слои палок в виде цемента. Этот неплотный материал, хотя и накладывался на верхний конец палок, где течение было всего слабее, и быстро западал во все промежутки, все же большей частью уносился водой во время самой работы.

Борьба, повидимому, шла между равными силами. Некоторое время бобрам удавалось только не давать промоине ни углубляться, ни расширяться. Однако, усердные работники не сдавались и, повидимому, не знали усталости. Затем, мало-по-малу, они стали одолевать поток, в одном месте крепко втиснув кусок дерна, в другом плотно всунув несколько камней и везде заложив слоем глины прямые палки, по которым вода скользила, не сдвигая их с места. Поток становился менее глубоким и менее разрушительным. Притащили еще палок, еще камней и глины, еще корней; затем, наконец, сверху наложили слой тяжелых, гладко очищенных жердей, по которым вода тихо скользила тонким слоем, не вредя находившемуся ниже сооружению.

Теперь плотина в этом месте стала прочней, чем где бы то ни было, так как ее гребень был шире и состоял из более тяжелых кусков дерева. Но едва закончилась эта тяжело добытая победа, и отважные маленькие архитекторы остановились передохнуть, как раздался зловещий треск с крайней стороны плотины, где вспомогательный канал предоставил удобный путь побежденному потоку. Треск смешался с громким плеском воды. Новый кусок гребня плотины оказался размытым водой и был унесен ею. Столб пены высоко взметнулся на темном фоне деревьев, под яркими лучами луны.

IV. Починка плотины.

Пока усердные маленькие плотино-строители боролись с потоком, издали, с озаренных луной берегов, сверкая среди густой хвойной поросли, лежавшей немного ниже левого конца плотины, за ними наблюдали чьи-то свирепые глаза.

Наблюдение это было довольно безнадежно, так как владелец этих жестоких, узких глаз знал, что невозможно захватить врасплох бобра на открытом месте, когда рядом находится пруд, в который он может мгновенно нырнуть.

Однако, когда новый прорыв принудил всю колонию с безумной быстротой броситься на левый берег, совсем близко к лесному мраку, глаза эти засверкали жадным ожиданием и начали медленно, бесшумно и упорно продвигаться все ближе и ближе через густую поросль.

Освободив ключи и реки на склонах Голой Горы от сковавшего их льда, необычайная оттепель смыла снег с входа в мелкую пещеру и грубо разбудила молодого медведя от зимнего сна. Стряхнув с себя тяжесть дремоты, молодой медведь почувствовал сильный голод. До сих пор ему удавалось охотиться не особенно успешно. К зимним условиям леса он совсем не привык. Он почти не знал, кого или что надо искать, и к тому же, мягкий, рыхлый снег мешал ему итти. Один перепуганный белый кролик да несколько муравьев из гнилого пня, — вот и вся еда, попавшаяся ему за три дня.

Длинные белые клыки в его красных деснах покрывались слюной, когда он наблюдал за упитанными бобрами, работавшими в отдалении на озаренной луной плотине. Когда же, наконец, они быстро приблизились к нему и стали работать над прорывом, находившимся всего в тридцати или сорока шагах от места, где он скрылся, он едва мог сдержаться. Однако, он все же сдержался, так как ему раньше приходилось охотиться за бобрами, но настолько безуспешно, что у него пропала всякая уверенность в себе.

Как раз у конца плотины, над которым трудились бобры, темный и густой лес спускался на восемь или девять шагов от воды. К этому-то месту медведь стал медленно и осторожно продвигаться, настолько управляя каждым своим мускулом, что, несмотря на казавшуюся его неуклюжесть, ни одна веточка не треснула под его ногами, ни один сучек не зашелестел при его проходе, точно по лесу шла легкая тень, а не грузное животное.

Медведь увидел старого бобра, сидевшего совершенно неподвижно на гребне плотины, вытянувшись кверху. Это был чуткий часовой, обнюхивавший неподвижный воздух, не спуская глаз с полного опасностей леса. Медведь решил броситься на намеченную добычу так быстро, чтобы часовой не имел времени предупредить работавших об опасности.

Свирепые маленькие глазки медведя, темные и сверкавшие красным огоньком, были не единственными глазами, наблюдавшими за усердными бобрами. Немного дальше, вверх по берегу пруда, в кустах можжевельника, прижались к земле две большие серые рыси, наблюдая за происходившей внизу работой большими, круглыми, светло-зелеными, невыразимо злобными глазами. Рыси эти страшно исхудали от долгого голода.

Они сползли вниз, в кусты можжевельника, на своих больших, косматых, бесшумных лапах. Их подгоняла надежда, что какая-нибудь случайность может завести одного из бобров на расстояние их огромного прыжка. Здесь они остановились, ожидая удобного случая с тем бесконечным болезненным терпением, которое часто является ценою пищи — ценою жизни — в среде изнуренной зимою дикой братии.

Теперь, когда бобры вышли к краю леса и казались всецело поглощенными каким-то непонятным тасканием палок, плеском и нагромождением глины, обе рыси почувствовали, что настал благоприятный для них момент. Прижимаясь животами к снегу, переступая с легкостью падающих перьев своими широкими мягкими лапами, почти невидимые, благодаря своему серому меху, среди смутных теней лунной ночи, не моргая круглыми, сверкающими глазами, они словно неслись на крыльях через чащу к желанной добыче.

Ни медведь, подкрадывавшийся к плотине, ни две рыси, спускавшиеся к ней вниз из выше лежавшей поросли, не видели ничего, кроме поспешно работавших бобров. Голод терзал их пустые желудки, охотничий пыл горел в их жилах, и добыча была уже совсем близко. Еще несколько мгновений, и из хвойной поросли последует стремительная атака, а из кустов можжевельника страшный смертоносный скачок вниз.

Работа по заполнению прорыва быстро подвигалась, ревевший поток уже начал сдаваться, и громкий клич его переходил в слабый рокот. Вдруг что-то произошло. Быть может, чуткий часовой на гребне плотины заметил более густую тень, двигавшуюся между соснами, или более светлый серый оттенок, непонятным образом передвигавшийся на берегу среди кустов. Быть может, его острое обоняние уловило запах, возвещавший об опасности. Быть может, предчувствие опасности таинственно передалось ему, отразившись на том внутреннем чувстве, иногда очень живом, иногда глубоко спящем, которое лесная жуть развивает в диких обитателях леса. Но как бы то ни было, чувство опасности сразу наполнило его. И он не стал медлить.

Упав вперед, точно подстреленный, бобр-часовой хлопнул своим хвостом по поверхности воды так громко, что звук этот разнесся далеко и вверх и вниз по берегам пруда, резко будя ночное эхо. В мгновение ока все бобры исчезли под сверкавшей поверхностью озера.

V. Столкновение хищников.

Какое-нибудь мгновение спустя произошел один из тех необычайных сюрпризов, которые путают самые точные расчеты, разрушают самые верные планы. Приведенный в ярость исчезновением намеченной добычи, медведь бросился вперед, катясь в виде черной бесформенной массы прямо к берегу реки. В это же время и обе рыси подскочили в воздух с высокого берега, обезумев от обманутого ожидания. С яростным визгом, резким фырканьем и храпом они опустились на землю в нескольких футах расстояния от медведя и прижались к земле с вздрагивавшими от злости короткими хвостами, сверкавшими глазами, плотно прижав к голове свои украшенные кисточками уши.

С молниеносной быстротой медведь повернулся и очутился перед двумя огромными кошками с поднятой лапой и широко открытой пастью. Полуприсев на задние лапы, он был готов, как к атаке, так и к защите. От ярости маленькие глазки его разгорелись. Для него казалось вполне ясным, что бобров спугнули рыси и этим испортили ему охоту; подобного же вмешательства не потерпит ни одно из диких животных.

С другой стороны, рысям казалось очевидным, что в неудаче их виновен всецело медведь. Он был неуклюжей вредной помехой, затесавшейся между ними и их дичью. Они были близки к той слепой ярости, которая могла в любой момент заставить их броситься на их опасного врага и уцепиться в него зубами и когтями. Однако, пока еще они не совсем отбросили осторожность. Медведь был владыкой леса, и рыси хорошо знали, что и вдвоем им едва ли удастся справиться с ним.

Медведь также был не совсем уверен, что месть его не обойдется ему слишком дорого. Кровь кипела у него в надувшихся жилах, рычание было полно тяжелых угроз и, качаясь взад и вперед на задних лапах, он, казалось, был готов броситься вперед в любую минуту. Но медведь знал, какие ужасные раны могут наносить могучие, острые, как ножи, когти рысей. Он знал, что их легкие тела сильны, быстры и увертливы, а зубы почти так же крепки, как его собственные. Он чувствовал себя хозяином положения, на тем не менее понимал, что доказательство этого превосходства может ему обойтись не дешево, и он колебался.

С яростным визгом рыси припали к земле в нескольких футах расстояния от медведя, колотя хвостами о землю, сверкая зеленоватыми глазами и прижав свои уши с кисточками…

Если бы он сделал малейшее движение вперед, рыси забыли бы всякую осторожность и бросились бы на него. С другой стороны, если бы рыси только напрягли мускулы для скачка, он с ревом, бросился бы в бой. Но при данном положении вещей обе стороны сдерживались, насколько могли, напряженные, готовые, страшные в своей сдержанности. И по мере того, как проходило одно мгновение за другим, из-под сверкавшей поверхности пруда то здесь, то там высовывались маленькие головки с небольшими, ясными, любопытно глядевшими глазками.

В течение, быть может, трех или четырех длинных тревожных минут никто из противников не пошевелился. Затем круглые глаза рыси немного скосились в сторону, тогда как глаза медведя не дрогнули ни на мгновение. Медведь обладал большей стойкостью, более решительным и упрямым нравом. Почти незаметно рыси стали пятиться назад дюйм за дюймом. Быстрый взгляд по сторонам показал им, что путь отступления открыт. Затем, точно обеих сразу одушевило одно и то же порывистое желание, и они взвились высоко в воздух, при чем одна свернула в бок, а другая почти перевернулась назад по собственному следу. Гораздо быстрее, чем об этом можно рассказать, они понеслись, тощие серые тени, одна на берег и через кусты можжевельника, другая вверх, вдоль покрытого снегом берега пруда, разогнанные в разные стороны только что перенесенной неудачей.

Медведь, повидимому, сильно удивленный, поднялся на задние лапы и стал смотреть им вслед. Затем, бросив последний голодный взгляд на бобров, теперь открыто плававших в лунном свете вдали от берега, он повернулся и, переваливаясь на ходу, отправился искать какой-нибудь более легкой добычи.

В течение нескольких минут царила глубокая тишина, прерывавшаяся только плеском перебегавшей через плотину воды. Уединение ночи снова вошло в свое белое и тихое царство, словно не случилось ничего такого, что могло бы нарушить его спокойствие. Затем опять появился чуткий часовой, вытянувшийся на плотине, а ретивые строители терпеливо принялись доканчивать починку прорыва.

Редкие гости в Америке.

Пингвины, о которых так много рассказывают южно-полярные мореплаватели, плохо выживают в американских и европейских зоо-парках. Особенно редким видом пингвина считается крупный королевский пингвин. На нашей фотографии представлен известный американский торговец дикими животными Эллиа Джозеф, снятый на палубе парохода «Балтик», с четырьмя королевскими пингвинами, которых он везет в Нью-йоркский зоо-парк.

Не именинный подарок.

Рассказ Б. Макдональда Xеcmuнгca.

— Это ни в коем случае не именинный подарок, сэр; ведь сегодня не ваши именины.

— Возможно, что это не именинный подарок, Барлик.

На квартиру Мак-Клени только что доставили огромного лосося. Рыбу эту принесли в восемь часов утра, когда мистер Мак-Клени был еще в постели.

Барлик стоял в спальне хозяина, явно наслаждаясь возможностью сообщить ему об этом загадочном происшествии, которого он не мог ни понять, ни об'яснить. Кто вздумал прислать такую огромную рыбу такому маленькому семейству? Даже молодой хозяйки, мистрисс Сесиль Мак-Клени, не было дома; она уехала в Шотландию со своей служанкой; в квартире остались только хозяин и Барлик; разве могли они с'есть вдвоем такое чудовище? К тому же и хозяин отправлялся в этот же день, то-есть в пятницу, к живущим в деревне знакомым, у которых намеревался погостить до понедельника.

— Возможно, что это не именинный подарок, Барлик, — повторил мистер Мак-Клени.

— Я не совсем вас понимаю, сэр.

Барлик всегда выражался таким образом, и Мак-Клени любил его за это. Кроме того, он очень ценил находчивость и сообразительность своего слуги в затруднительных случаях жизни.

— Не именинным подарком, Барлик, называется подарок, полученный в любой день года, кроме дня именин. Не именинные подарки можно получать триста шестьдесят четыре раза в год, а именинные только один раз, в определенный день.

— Теперь мне ясно, что вы хотели сказать, сэр.

— Вы говорили, Барлик, что с рыбой не прислали никакой записки, никакой карточки?

— Ровно ничего, сэр.

— Жена гостит в стране лососей, но она ни в каком случае не позволила бы хозяевам дома прислать такую громадину, зная, что с'есть ее мы не в силах. Кроме того, ей известно, что я уезжаю в гости на три дня.

— Рыба прислана не по железной дороге.

— Вам это точно известно?

— Она прислана из рыбной лавки Джилль и Джиггльсвик, на Бон-Стрите.

— Очевидно, Барлик, произошла какая-нибудь ошибка со стороны Джилль и Джиггльсвика.

— Это мало вероятно, сэр. Мы у них ничего не закупаем.

— Вот как!

— Верно, сэр. Ваша супруга покупает провизию в магазине «Армии и Флота» или на Хеймаркете, а иногда берет рыбу в «Рыболовстве». Джилль и Джиггльсвик не могли бы знать нашего адреса, если бы кто-нибудь им его не сообщил.

— Логичное заключение!

— Затем тут имеется и второе обстоятельство. Рыба адресована мистеру Алеку Мак-Клени. Это доказывает, что ее послал близкий знакомый. Посторонний послал бы на имя мистера Александра Мак-Клени.

— Вы снова правы, Барлик. Во всяком случае, мы можем навести справку об этом лососе у Джилль и Джиггльсвика. Я пойду в эту лавку и наведу справки.

* * *

Пока мистер Мак-Клени брился, он все время ломал себе голову над вопросом, что бы ему сделать с лососем. Было бы смешно уехать и предоставить ему портиться в пустой квартире. Барлик даже при помощи кошки никак не мог с'есть шестнадцати фунтов рыбы, а Сесиль должна была вернуться домой не раньше понедельника.

— Кого бы осчастливить этой рыбой? Надо будет посоветоваться с Барликом, — решил, наконец, мистер Мак-Клени.

Пока хозяин его завтракал, Барлик сидел за пишущей машинкой; он был не только камердинером, но и превосходным секретарем.

— Не взять ли мне рыбу с собой в подарок знакомым, у которых я собираюсь погостить? Де-Коттерэн, быть может, будут ей рады, если у них много гостей.

— По близости от них нет рек, где водились бы лососи, сэр?

— Ну, конечно, нет. А все же они могли бы обидеться, если бы я привез им эту рыбу. Не удобно как будто привозить с собою провизию, когда вас приглашают на обед. Кроме того, старый Це-Коттерэн, пожалуй, начнет подтрунивать надо мною по этому поводу. История эта разнесется, и, куда бы я ни поехал погостить, меня везде будут приветствовать вопросом, привез ли я с собой рыбу? Нет, этим рисковать не стоит. Мы уж лучше преподнесем этого лосося мистеру Тендерингу.

— Джентльмену, который живет на Уппер-Гросвенор-Стрит?

— Вот именно. Ну, а теперь, Барлик, напишите-ка: «Дорогой мой Джуггль, сегодня утром, когда я ловил креветок в реке Серпантайн»… Нет, это не годится. Он не переносит шутовства. «Дорогой Джуггль, жена моя гостит в Шотландии и занимается там рыболовным спортом с блестящими результатами. Случается, что она вытаскивает по три лосося зараз»…

— Мистеру Тендерингу известно, что супруга ваша не занимается рыболовным спортом. Я случайно слышал, как они об этом разговаривали.

— В таком случае, что же мне ему написать?

— Вы мне разрешите сочинить письмо от вашего имени, сэр?

— Сочиняйте.

Барлик написал на машинке записку, а затем прочел ее вслух. «Дорогой Тендеринг, один мой хороший знакомый прислал мне великолепного лосося. Жена моя в Шотландии, и сам я уезжаю в деревню на несколько дней. Не окажете ли вы мне любезность принять от меня эту рыбу. Искренно ваш…»

— Я это подпишу, Барлик, но Тендеринг сразу же догадается, что это писал не я.

Тендеринг был пожилой, удалившийся от дел адвокат, обладавший многочисленным семейством, и мистер Мак-Клени был уверен, что рыба придется ему очень кстати.

Барлик отнес ящик с уложенной в нем рыбой на Уппер-Гросвенор-Стрит и, вернувшись, сказал, что передал ее с черного хода, и ему не дали никакого ответа.

— Отлично, Барлик. Поезд мой отходит только в час пятьдесят минут пополудни, и я успею забежать к Джилль и Джиггльсвик. Должен же я поблагодарить щедрого дарителя, как вы находите, Барлик? Хотя, говоря между нами, он мне лично кажется изрядным ослом.

Какому же здравомыслящему человеку придет в голову послать шестнадцатифунтового лосося двум молодым бездетным супругам?

— Прикажете вас встретить на вокзале и привезти чемодан, сэр?

— Нет. Ведь это испортило бы вам весь день, правда? Позовите мне такси, и я по пути завезу чемодан в свой клуб.

* * *

Час спустя после того, как мистер Мак-Клени покинул свою квартиру, рассыльный принес телеграмму. Барлику было поручено в отсутствие хозяина прочитывать телеграммы. Ознакомившись с содержанием телеграммы, Барлик обомлел от удивления. Она гласила следующее:

«Велел отправить лосося вашу квартиру обяжете привезя его сюда. Де-Коттерэн».

Так вот чем об'яснялось появление рыбы! Чудовище это принадлежало Де-Коттерэн, а мистеру Мак-Клени поручили только доставить его в деревню. Де-Коттерэн решил, что гость его охотно окажет ему эту небольшую услугу и привезет свежую рыбу к обеду. Конечно, мистер Мак-Клени охотно исполнил бы это поручение. Но, увы, злосчастный лосось был отдан другим!

Следовало немедленно предпринять что-нибудь. Прежде всего необходимо было уведомить хозяина и купить другую рыбу. Было уже без десяти минут час, а поезд мистера Клени, единственный поезд, отправлявшийся в течение дня к месту жительства Де-Коттерэн, отходил ровно через час.

Барлик бросился к телефону.

— Это клуб Колофон? Мистер Клени здесь?

— Уехал пять минут тому назад.

Барлик застонал и отыскал в телефонной книге другой номер.

— Это клуб Коппадогла? Мистер Мак-Клени у вас?

— Сегодня его у нас не было.

Верный Барлик позвонил еще в несколько клубов, ресторанов, даже лавок, включая рыботорговлю Джилль и Джиггльсвик. Хозяина его нигде не было. Единственным местом, где его наверняка можно было встретить, был, конечно, вокзал, откуда отправлялся поезд. Но к чему послужила бы его хозяину телеграмма без рыбы?

Вернуть подлинного лосося от мистера Тендеринга было невозможно. Барлик пересчитал свои деньги и помчался в один из магазинов, где хозяйка его покупала провизию. Здесь его ожидала неудача: во всем магазине не нашлось ни одного целого лосося, а Барлик отлично знал, что Мак-Клени не может отвезти рыбу в кусках. Драгоценное время проходило, и Барлик вскочил в проезжавший мимо такси.

В следующем магазине, куда он заехал, совсем не было лососей, а в третьем нашелся только один гигантский лосось фунтов в сорок, покупать который было бы смешно.

Наконец, ему повезло. В рыбной лавке Джилль и Джиггльсвик нашлась прекрасная рыба подходящего веса. У Барлика едва хватило терпения дождаться, пока ее упакуют, и он поспешно уплатил четыре фунта стерлингов, минимальную цену, за которую ее согласились уступить.

— Это один из пары лососей, полученных нами сегодня утром, — заметил хозяин рыбной лавки, — мы имели честь послать второго мистеру Мак-Клени.

— Увы! Я это знаю лучше, чем всякий другой, — простонал Барлик и бросился к своему такси.

Шоффер употребил все усилия, чтобы доставить его на вокзал во-время. Однако, контролер ни за что не согласился пропустить Барлика на платформу без билета.

— Пакет для пассажира, — завопил Барлик. — Не задерживайте меня! Пакет для пассажира. Очень скоро портящийся продукт!

— Вы должны взять перронный билет.

— Некогда. Вот вам шиллинг. Пропустите меня.

— Пакет для пассажира! — завопил Барлик. — Очень скоро портящийся продукт!.. — Барлик проскочил мимо контролера и успел зацепиться за дверь последнего вагона.

Контролер колебался, и, видя, что поезд начинает двигаться, Барлик проскочил мимо него. Отыскивать мистера Мак-Клени, к этому времени несомненно уже успевшего зарыться в кучу газет в купэ вагона, было некогда. Барлик уцепился за дверь последнего вагона, раскрыл ее и, к ужасу и негодованию контролера, вскочил в вагон.

* * *

Выйдя из дому, мистер Мак-Клени побывал во всех обычных местах. Барлику совершенно случайно не удалось найти его. Даже в лавку Джилль и Джиггльсвик он вошел всего за четверть часа до того, как в нее ворвался Барлик.

— Сегодня утром вы послали мне лосося? Мое имя Мак-Клени.

— Совершенно верно, сэр. Мы имели честь послать сегодня утром чудесную рыбу мистеру Мак-Клени.

— Я ее не заказывал.

— Конечно, нет, сэр. Ее заказал наш старый покупатель, мистер Де-Коттерэн.

— Чорт возьми! Прошу прощенья! Повторите, что вы сейчас сказали. Кто заказал рыбу?

— Мистер Де-Коттерэн. Вот его телеграмма: «Прошу послать лосося фунтов в пятнадцать мистеру Алеку Мак-Клени. Моунт-Стрит, 187».

— Вот так история! Однако, вас это не касается. Гм! Дьявольское, однако, положение. До свиданья.

Мистер Мак-Клени вскочил в автомобиль и велел шофферу ехать на Моунт Стрит. Он знал, что загадочный лосось не мог быть предназначен ему. Де-Коттерэн не был настолько глуп, чтоб прислать такой легко портящийся подарок человеку, который должен был ехать к нему в гости. Очевидно, мистер Мак-Клени должен был сделать что-то с этим лососем. Быть может, у него на квартире уже лежит телеграмма по этому поводу.

— Совершенно верно, сэр. Мы сегодня послали вам чудесного лосося по телеграфному заказу мистера Де-Коттерэн.

Дома м-р Мак-Клени, действительно, нашел распечатанную Барликом телеграмму. Он с минуту испытал те же муки, какие испытал при ее чтении Барлик, но вскоре рассмеялся.

Тендерингу повезло. Не могу же я послать к нему Барлика взять этого лосося обратно. Кстати, где же Барлик?

В эту самую минуту Барлик пытался купить лосося в соседней рыбной лавке.

— Будь Барлик дома, я мог бы послать его поискать другого лосося, но так как его нет, я должен сделать это сам или отправиться в деревню без рыбы.

Хозяину Барлика с покупкой рыбы посчастливилось больше, чем его слуге. В первой же рыбной лавке, в которую он зашел, нашелся прекрасный двадцатифунтовый лосось, стоивший около пяти фунтов стерлингов. Мистер Мак-Клени поторопил продавца, чтобы не опоздать на поезд. Но его такси попал в затор, и он все же опоздал. Оказалось, что нет ни одного подходящего поезда до часа пятидесяти минут следующего дня, то-есть субботы. Пришлось везти лосося обратно домой на Моунт-Стрит.

* * *

День выдался очень жаркий. Мистер Мак-Клени знал, что рыба портится от жары, а ему очень хотелось сохранить свою покупку свежей до следующего дня, так как он решил ехать к Де-Коттерэн в субботу.

Льда в квартире не оказалось. Будь Барлик дома, он сходил бы за льдом, и все обошлось бы благополучно, но увы, его не было! Нужно было придумать что-нибудь другое. Вдруг мистера Мак-Клени осенила счастливая мысль: не прибегнуть ли к холодной воде? Пока рыбу можно положить в холодную воду, а затем, когда вернется Барлик, — а ведь он мог вернуться в любую минуту, — он сейчас же добудет лед.

Мак-Клени отнес лосося в ванную, положил его на сверкающее дно ванны и открыл кран с холодной водой.

— Чорт возьми! Да, ведь это животное не желает погрузиться в воду, а все поднимается на поверхность, — вознегодовал Мак-Клени, когда ванна стала наполняться.

Долго просидел он, поджидая Барлика. Наконец, это занятие ему надоело. Он отказался от надежды дождаться своего слугу и отправился в театр.

Поздно вечером он вернулся домой, но все еще не было ни малейших признаков возвращения Барлика.

Утром Мак-Клени вышел из дому, чтобы запастись своими любимыми папиросами, и встретил знакомого, который задержал его на полчаса. Затем мистер Мак-Клени поспешил домой, чтобы захватить чемодан и упаковать злосчастного лосося. Он был не в духе, потому что утром не принял обычной ванны. Мысль войти в ванную, где плавала на поверхности воды эта огромная дохлая рыба, была ему противна.

Он уложил в чемодан папиросы, затем собрал все обертки, в которые накануне ему запаковали лосося, и отправился в ванную за рыбой.

Рыба исчезла!

Мак-Клени простоял некоторое время, широко открыв глаза от изумления, затем вышел из ванной, отыскал газету, прочитал две-три заметки. После этого снова вернулся в ванную, решив, что ему померещилось. Увы! Рыбы в ванне по-прежнему не было.

Что могло с ней случиться? Барлик?.. Да, это непременно дело его рук. Он, вероятно, вернулся накануне домой среди ночи, увидел лосося и нашел ему другое, более подходящее место. Но куда же в таком случае девался Барлик теперь, и где в настоящее время этот проклятый лосось.

Часы показывали уже полдень. Если Мак-Клени собирался уехать на поезде в час пятьдесят, времени для покупки новой рыбы оставалось очень немного. Он поспешно обшарил всю квартиру, перевернув все вверх дном. Напрасно! Было очевидно, что рыбу кто-то унес.

— Если ее не спрятал Барлик, она, должно быть, ожила, — соображал Мак-Клени. — Лососи ведь, кажется, прыгают? Окно же ванной оставалось открытым…

Он взглянул в окно на вымощенный каменный двор. Там не было ни малейших признаков рыбы.

Ну, конечно, если она выпрыгнула этим путем, кошки уже успели ее с'есть.

Он бросился в переднюю, схватил шляпу и побежал в ближайшую рыбную лавку. Ему опять повезло: он купил двадцатисемифунтового лосося за семь фунтов стерлингов с небольшим. Часы уже показывали двенадцать тридцать, и он вернулся домой подкрепиться кусочком хлеба с сыром и окончательно уложить вещи в саквояж.

Через пять минут после его возвращения парадная дверь открылась, и в комнату ввалился Барлик с большим пакетом в руках.

Мак-Клени вернулся в ванную, решив, что ему сперва померещилось. Увы! Рыбы в ванне по-прежнему не было.

— Доброго утра, сэр, — сказал Барлик.

— Что это у вас за пакет? — спросил хозяин.

— Лосось, сэр.

— Ага! Так значит это вы похитили мою рыбу из ванной?

— Я вас не совсем понимаю, сэр.

— Если это лосось, то откуда вы его взяли?

Барлик рассказал историю всех своих мытарств, и в конце рассказа хозяин восторженно пожал его руку.

— Мне вся эта история доставила весьма мало удовольствия, сэр. Меня задержали на конечной станции. Туда дали знать по телефону, чтобы меня арестовали, как безбилетного пассажира. В конце концов, меня отпустили, разрешив уплатить за проезд, но это произошло только потому, что автомобиль мистера Де-Коттерэна был выслан встретить меня, то-есть, извиняюсь, я хотел сказать вас, сэр.

— А что сказал мистер Де-Коттерэн?

— Он был чрезвычайно добр, сэр, и очень удобно устроил меня на ночь. По его словам ему известно, что вы по пятницам кушаете только рыбу. Так как у них поблизости рыбы найти нельзя, он взял на себя смелость заказать этого лосося и просить вас привезти его с собою.

— А вы ему сказали, что телеграмма его опоздала и мы отдали его рыбу?

— Нет, я счел более разумным оставить все это дело на ваше усмотрение.

— Правильно. Но почему вы привезли рыбу обратно?

— Да, ведь пятница прошла, не так ли, сэр? Сегодня вечером вы можете кушать, что угодно. Мистер же Коттерэн лососины не любит. Он сказал, что в лавке рыбу эту возьмут обратно.

— Возможно. Но моих двух лососей не возьмут обратно в лавку. В сущности, одного из них у меня даже больше нет, таким образом, вернуть его я все равно не могу.

— Это очень загадочно, сэр. Вы, насколько мне помнится, сказали, что оставили его в ванной.

— Я его положил в самую ванну, Барлик. Полагаю, что он ожил в холодной воде, выскочил в окно и разможжил себе голову о мостовую двора, куда собрались все коты, проживающие на Моунт-Стрит, и с'ели его без остатка.

— Ни разу не случалось мне слышать что-нибудь подобное, сэр.

Барлик вышел в переднюю и надавил кнопку звонка. Через несколько минут появился сторож, охранявший квартиры в отсутствии жильцов.

— Вам известно что-нибудь о лососе, бывшем в ванной? — спросил Мак-Клени.

— Конечно, известно.

— Какое вы имели право вынуть рыбу из нашей ванны без разрешения?

— Сегодня утром, сэр, когда вы только что вышли и в вашей квартире никого не было, сюда пришел посланный от рыботорговцев Джилль и Джиггльсвик. Он показал мне телеграмму, отменяющую заказ на лосося, которого им раньше поручено было доставить сюда. Вы разрешили мне действовать за вас и мистрисс Мак-Клени по собственному соображению, когда никого из остальных нет дома. Я вошел в квартиру и стал искать рыбу, вынул ее из воды, от которой она уже начала пухнуть, вытер ее купальными полотенцами, упаковал и передал лицу, называвшему себя ее законным владельцем. Если я поступил неправильно и если мне не следовало отдавать посланному рыбу, которую вы держали в ванне, вам, может быть, будет приятно узнать, что для вас только что принесли пакет, тоже, повидимому, содержащий какую-то большую рыбину.

— В нынешнем году, повидимому, улов лососей недурен! — заметил Мак-Клени, закуривая папиросу.

— Еще один лосось! — ужаснулся Барлик. — Откуда же этот-то взялся?

— Мне кажется, я расслышал имя Тендеринга. Да, именно Тендеринг, Уппер-Гросвенор-Стрит. Принесший рыбу сказал, что мистер и мистрисс Тендеринг в настоящее время проживают в Швейцарии со всей своей семьей и что он счел разумнее всего принести рыбу обратно, пока она не протухла.

Мак-Клени разразился громким хохотом и, вытащив нового крупного лосося из обертки, принялся кружиться с ним по комнате.

— Вы опять опоздаете на поезд, сэр, — предупредил его Барлик.

— Какое мне дело до поезда! Я остаюсь дома и завтра, в воскресенье, устраиваю рыбный пир.

* * *

В понедельник вернулась домой из Шотландии Сесиль Мак-Клени, веселая и румяная после пребывания на свежем воздухе. Она рассказала мужу, что в гостях ей даже разрешили попытаться половить лососей, и с удачей, часто выпадающей на долю новичков, она поймала на удочку большого лосося. Хозяин дома, где она гостила, непременно пожелал, чтобы она взяла лосося с собой, хотя он и был слишком велик.

— Конечно, — добавила она, — мы можем отрезать себе кусок и послать рыбу знакомым, имеющим большое семейство, вот хотя бы Тендерингам.

Музей Народов СССР.

Очерк Ю. А. Самарина.

На живописном берегу Москвы-реки, перед Ленинскими (Воробьевыми) горами, среди столетних лип, в тенистом парке, который извилистыми аллеями сходит по площадкам к самой реке, находится старинный барский особняк (Мамонова дача), типичный памятник русского зодчества конца 18-го века.

В этом здании разместился теперь Центральный Музей Народоведения. Этот дом, заброшенный до революции и использованный, как лечебница для душевно-больных, теперь зажил новою и деятельной жизнью.

Внутри здания и снаружи его проходят перед глазами зрителей в пестром разнообразии облики всех народностей Советского Союза. Как признак нового быта и символ советской национальной политики, мелькают на фоне белой громады старого здания пестрые чалмы узбеков и бухарцев, самоедские оленьи малицы, якутские шаманы и проч., собранные в культурном центре братского союза республик.

Основное свойство конституции СССР, давшее полное самоопределение всем народностям России, выдвигает насущный вопрос о взаимном познании этих народностей, уяснении их быта, культурных особенностей и достижений.

Развивающееся после Октябрьской революции культурное строительство новой России поставило одной из своих задач дать наиболее живое и целостное представление о национальном быте того или другого народа, сосредоточивая внимание посетителя на какой-нибудь характерной сцене из народной жизни.

Основанный летом 1924 года, Центральный Музей Народоведения получил в начале своей деятельности этнографические коллекции с Всесоюзной Сельско-Хозяйственной Выставки 1923 г. и, кроме того, в него вошли старые коллекции Этнографического Отдела б. Румянцевского Музея.

Создание обстановочных сцен — совершенно новая система музейной экспозиции, неизвестная и неприменяемая до сих пор в русских музеях. Образцы ее известны кое-где в Западной Европе, но особое признание получила она в Швеции, где имеется Музей «Скансен» — огромный парк, превращенный в Музей Краеведения. Все части Швеции представлены в нем характерными для них постройками, обставленными предметами соответствующего трудового и домашнего обихода с живыми представителями данного района.

И вот теперь культурное строительство современности создает и в Советской России такой же Музей-парк, где перед зрителями в миниатюре проходят все народности нашей необ'ятной родины, со всеми их национальными достижениями и особенностями.

Со времени своего основания Центральный Музей Народоведения непрерывно организует научные экспедиции во все части Советского Союза для изучения и собирания этнографических материалов.

Специалисты-этнографы, отправляющиеся в экспедиции, поддерживают живую связь с населением и доставляют в Музей наиболее интересные предметы и сведения, живо связанные с народным бытом.

За истекшие почти два года работы Музею удалось развернуть большое количество сцен из народной жизни; в этих сценах отсутствует обычная музейная холодность, непременно связанная с стеклянными витринами и так отпугивающая зрителя не специалиста.

Осматривая Музей, вы как бы переноситесь то в один, то в другой дальний уголок нашей обширной родины.

Вот перед вами крайний Север. Подлинный самоедский чум, окруженный самоедами в меховых малицах, санями и оленями; внутри юрты горит огонек. Невольно, глядя на эту сцену, переносишься в далекую и холодную тундру.

Якутский дом — деревянная бревенчатая изба с внутренней обстановкой и фигурами якутов и якуток, занимающихся своими трудовыми промыслами; на стенах развешаны рыболовные снасти и охотничьи принадлежности, которые дают зрителю представление о том, как трудится и чем занимается эта отдаленная от нас дикая сибирская народность.

В бурятской юрте можно видеть жизнь и обстановку шамана (жреца) со всеми принадлежностями ламаитского культа.

Бурятская юрта. Бурятка обделывает кожу на кожемялке.

Интересно представлен уголок Узбекистана; попадая туда, зритель на миг забывает, что он в Москве, и кажется ему, что он прохаживается по живому средне-азиатскому базару с торговыми палатками. Вот перед ним торговец коврами и шелком, лавка кожевенных изделий, продавец медной посуды и типичная средне-азиатская чайхана (чайная), бродячий дервиш, богатый узбек на осле и др. уличные бытовые сцены.

Видя перед собой киргизскую кочевую кибитку, зритель переносится в бесконечные степные дали, где из года в год кочует этот народ-кочевник. Кибитку окружают киргизы, занимающиеся своими ремеслами: женщина сидит за своеобразным ткацким станком, погонщик ведет верблюда, на котором сидит богатая и нарядная женщина-киргизка. Внутри юрты, устланной войлоками, со всей подлинной обстановкой, — типичная семейная сцена с несколькими мужскими и детскими фигурами, которые освещаются тлеющим по середине юрты костром.

Отражение национальных трудовых производств и выявление их перед широкими массами — является одной из главных задач Музея, поскольку вся современная эпоха есть эпоха труда и трудовых достижений. Поэтому большого интереса заслуживают представленные в Музее производства горных народностей Кавказа.

Производственный процесс изображен в подлинниках кинжало-обделочных и медно-чеканных мастерских Дагестана. Эти сцены выставлены с редким искусством; несомненно, опытный работник-этнограф детально изучил на месте эти производства и достиг того, что, глядя на сцену, можно ясно проследить последовательность того, как простой кусок стали постепенно обращается в готовый и красивый кинжал, или кусок листовой меди приобретает под искусной рукой мастера различные формы вазы, кувшина, миски с выдавленным тонким узорным орнаментом.

Помимо изображения современного быта, в Музее представлены и некоторые сцены и черты отживающего и вымирающего быта. Таков, например, якутский шаман, в религиозном экстазе «выгоняющий болезни», и маленький подлинный деревянный идол.

Среди образцов народного искусства тканья и вышивки, особенно ярко выделяются красотой красок и поразительно тонкой техникой исполнения коллекция вышивок финских народностей Поволжья.

Гончарный промысел во всем процессе производства, с настоящим гончарным станком, представлен в подлинной хате из Полтавщины с фигурой работающего гончара-ремесленника.

«Гончар на Полтавщине». Полная обстановка избы украинского крестьянина-гончара.

Типичным уголком старой Украины веет от бытовой обстановочной сцены «Сорочинской Ярмарки». В нем так и чувствуется гоголевская поэзия! Попадая на ярмарку, зритель захватывается весельем и оживлением, которое здесь наблюдается.

За прошлое лето экспедиции Музея собрали много материала, еще не выставленного. Этот материал дает возможность создать целый ряд новых сцен в далеко еще не полном Музее и развернуть в широком масштабе предполагаемую экспозицию на воздухе.

Правильный путь, по которому направляется и развивается деятельность Музея под опытным и умелым руководством ученых этнографов, и тесная связь с национальностями Союза, из среды коих в Музее имеется несколько постоянных сотрудников-специалистов, дают основания надеяться, что и в дальнейшем работа пойдет успешно и Центральный Музей Народоведения, служащий большому общественно-просветительному делу, разовьет и исполнит стоящие перед ним сложные и ответственные задачи создания подлинного Всесоюзного Музея.

Пекинский карнавал

Вверху — «пляшущий дракон» в процессии весеннего карнавала. В его сооружении принимают участие лучшие мастера-картонажники. Внизу — группа танцоров в масках и на ходулях. Исполняемые ими национальные танцы — один из центральных моментов карнавала.

Лики Китая.

Очерк.

В № 5 нашего журнала был помещен очерк «Лики Японии», отражавший наблюдения и впечатления, главным образом, двух крупных современных писателей: Келлермана и Ибаньеса. В настоящем очерке, кроме отрывков из книг этих авторов — немца и испанца, — использованы заметки француза — Ролана Доржелеса[6] — и материалы советских писателей. Отрывочные характеристики, помещенные здесь, конечно, не могут всесторонне охватить современный Китай. Но даже и эти заметки, зарисовки эпизодов, бытовые и жанровые картинки дают понятие о ярком своеобразии, необычайном для нас характере великой республики, к которой прикован сейчас интерес всего мира.

Страна могил.

Из окон поезда мы восхищаемся огородами, заслуживающими название садов. Большие пространства, засаженные хлебными растениями, кропотливо обработаны. Но часто на отдельных обширных прямоугольниках обработанной земли мы видим маленькие холмики, — это могилы. Группы этих могил иногда протягиваются до горизонта, образуя нескончаемые кладбища.

Китайцы могут распорядиться без всякой помехи со стороны закона, где их хоронить. Могилы не исчезают в течение веков, и новым поколениям достаточно только прибавить лопатой немного земли на могильные холмики, чтобы они уцелели в течение многих тысяч лет более прочно, чем гранитные монументы.

Больше четверти необ'ятного Китая занято могилами. Сверх того, они навеки священны, и ни одно правительство не осмелится коснуться их. Одним из величайших затруднений, с которыми встречаются европейцы при постройке железных дорог, является невозможность отчуждения земли там, где находятся могилы. Иногда принуждены отвести железнодорожный путь нелепым поворотом, потому что потомки китайцев, умерших три или четыре века тому назад, отказываются перенести их прах.

Республика произвела несколько реформ, но не осмелится еще долгие годы освободить родную почву от стольких миллионов могил. Мертвые давят страну с ужасающей силой; они как бы продолжают управлять, и надо начать с того, чтобы заставить их исчезнуть, и тогда только Китай сможет войти в современную жизнь.

Японец чтит своих предков за то, что они превратились в богов, и он, в свою очередь, будет богом, когда потомки окружат его таким же культом. Китаец же уважает своих предков потому, что боится их. Чувствуя страх перед умершим, он заботится об их спокойствии и довольстве ради того, чтобы они не приходили ночью терзать его и не сеяли бы неудачи и несчастия на пути его жизни. Кто-то сказал, что Китай — это скопление пятисот миллионов живых, терроризованных присутствием тысячи миллионов мертвых.

Китайская Великая Стена.

Китай не изобилует памятниками, которые можно было бы назвать древними. Но, что вечно здесь, — это сам Китай, его история и его обычаи. Одни только храмы и дворцы насчитывают несколько столетий.

Самый почтенный и знаменитый памятник Китая это — Великая Стена. Она представляет в истории китайского народа то, что пирамида в истории древнего Египта. Пирамиды на несколько тысяч лет старше, чем Великая Стена.

Когда Хоанг-Ти воздвиг эту стену за 240 лет до P. X., пирамиды уже были тясячелетними древностями и хорошо известны путешественникам. Но китайское творение потребовало большей затраты рабочей силы, чем произведения первых фараонов из Мемфиса.

Великую Стену приказал построить Хоанг-Ти, потому что желал отделить свою страну от остального мира. А для него весь остальной мир — были татары и манчжуры, которые могли напасть на Китай с севера.

Хоанг-Ти правил тогда подлинным Китаем или так называемыми Восемнадцатью Провинциями. Одно — Китай, другое — империя Китайская. Татары и манчжуры, несмотря на Великую Стену, кончили тем, что вторглись в Китай, слили свои территории с провинциями побежденных и таким образом дали этой стране теперешнюю территорию, в одиннадцать миллионов квадратных километров с пятьюстами миллионами жителей.

Уже много веков Великая Стена оказывается совершенно ненужной, так как она осталась внутри империи, а по обе ее стороны страна расширилась. Но в первое время эта стена имела большое значение, защищая Китай от самых опасных его врагов.

Стена эта беспрерывно тянется на расстояние 2.400 километров над верхушками гор, над глубокими долинами, и в некоторых местах цементное основание ее опирается на сваи, чтобы держаться на мягкой и болотистой почве. Хоанг-Ти велел кончить эту колоссальную работу как можно скорее, и за нее принялись одновременно в разных местах. Миллионы людей были заняты этим делом.

Менее чем в восемь лет стена была закончена, все встречавшиеся препятствия были побеждены и, как говорят историки, в этом сверхчеловеческом предприятии погибло около 400.000 человек.

Городские ворота в Тянь-Цзине.

На всех воротах старинного «Запрещенного города», с обеих сторон развевается по два знамени. Это пятицветный флаг революционного Китая; его составляют цвета: красный, желтый, голубой, белый и черный. Республика очень гордится своим новым знаменем, точно этого достаточно, чтобы переделать по-современному страну, которая так недавно еще не знала другого патриотического символа, как только два геральдические дракона своих императоров.

Китайские рыбаки.

Рыбацкая деревня построена на илистых откосах у самого моря, и во время прилива волны ударяют в стены хижин. Единственная улица плохо вымощена, зловонна, загрязнена отбросами. Хижины — или деревянные или соломенные.

Мужчины — купцы и рыбаки — гладко выбриты, как это вошло в обычай в Китае после революции, и носят одинаковые синие рубашки, похожие па блузы наших рабочих. Целая орава ребятишек в лохмотьях, копавшихся в навозе вместе с жирными черными свиньями и худыми собачонками, следует за нами, весело перекликаясь. Но стоит нам обернуться, как дети разбегаются врассыпную, чтобы где-нибудь в стороне опять собраться кучкой и наблюдать за нами.

Все дома широко открыты на улицу; в одних продают вареный рис, в других — рубленое мясо и плоды ореховой пальмы, которые местные жители жуют, как табак. Дальше торгуют рыболовными снастями и ситцевыми остатками. Вот самая обычная семейная картина: китаец, лежа на боку, курит опиум; рядом жена стирает белье; сынишка, присев на корточки, старательно выводит кисточкой буквы.

Одуряющий запах прогнившей рыбы висит над деревушкой и гаванью. Им пропитано все — деньги, труд, жизнь. Рыба повсюду: она тысячами сушится на джонках, заполняет до краев все трюмы, пристань. Вонючая жидкость сочится из бочек, вся земля пропитана ею.

Рыбой зарабатываются целые состояния. Поэтому джонки, возвращающиеся в Кантон после рыболовного сезона, составляют солидную приманку для пиратов, встречающихся до сих пор в Китайском море. Каждый год на обратном пути происходят жаркие битвы. Рыбаки дерутся, как львы. Они знают, что, в случае поражения, никто из них не останется в живых: пираты беспощадны и после грабежа топят всех побежденных без исключения.

На террасе, перед крепостью, посреди кустов роз и сирени, свалено в кучу около полусотни старых пушек разных систем. Это артиллерия джонок. По приезде во французские воды все лодки разоружаются и пушки свозятся на берег; по окончании улова их снова водружают на места, заряжают, и рыбаки храбро отправляются на восток.

Нельзя не улыбнуться при виде этих старых заржавевших орудий, мирно дремлющих среди цветов. А между тем одно из них уложило на месте до двадцати пиратов, готовых с саблями ринуться на абордаж.

Вечером я возвратился на судно и, стоя на палубе, следил, как туман медленно заволакивал гавань и берег. Кругом нас дремали неповоротливые джонки. Спереди у них нарисовано два огромных глаза, чтобы предохранять судно от подводных камней. Паруса из плетеной соломы безжизненно повисли на реях. Все спокойно вокруг. Тихо надвигается ночь.

На лодках зажгли фонари, и полоса света дрожит и преломляется в темной воде. Вот вспыхнули, прорезав мрак ночи, огни на деревне.

Вдруг я вздрогнул. Резкий металлический звук — звук гонга — прорезал тишину. На одной из джонок раздался этот призыв, и немедленно откликнулась соседняя, потом звук перекатился на следующую, ближе к берегу, и так далее, и вот уже над всей бухтой стоит оглушительный шум и трескотня, сопровождающие обыкновенно тропические праздники.

На берегу забегали огоньки. Они образовали правильные ряды. Звуки гонга стихли на мгновение, и напряженным слухом я уловил смутный говор и шум толпы.

Освещенная лодка отделяется от берега, другие следуют за ней, и эта странная процессия направляется к джонкам, стоящим на якоре.

Крикливый голос читает нараспев молитвы, и от времени до времени толпа отвечает ударами гонгов. Точно пение птицы, врывается звук флейты.

Выход на ловлю рыбачьей джонки.

Пока процессия медленно развертывается, рыбаки спускают на воду маленькие пловучие фонарики, и скоро вся бухта похожа на огромный пруд, заросший красными, зелеными и синими светящимися кувшинками.

Пламенная молитва незримому богу воды.

Шествие, обойдя всю флотилию, возвращается к пристани. Огоньки сначала вытягиваются нитью по берегу, потом рассыпаются во все стороны. Голоса замирают, флейта смолкает. Теперь рыбаки могут спокойно отправиться на улов, — боги наполнят их сети.

Огромная черная масса с едва надутыми парусами медленно проплывает мимо нас. Это первая джонка отправилась в открытое море. За ней следуют другие, таинственно-темные, с потушенными огнями.

Покачиваясь на волнах, тихо гаснут один за другим пловучие фонарики… Вот осталось только два… Теперь один… Пф-ф… И этот погас, точно на него кто-то дунул.

Море погрузилось во мрак, изредка прорезываемый беглым огнем маяка. Там и сям мерцают фонари на оставшихся джонках.

Остров Кат-Ба.

Когда я под'езжал к острову Кат-Ба, еще издалека мое внимание привлекла остроконечная вершина над темной массой голых скал, и я решил остаться здесь до утра.

Бесплодные берега этого острова изрыты пещерами, где прежде скрывались пираты. Вокруг бесчисленных рифов пенится море. Кат-Ба в переводе означает «остров песков». Он населен исключительно китайцами-рыбаками. Здесь живут только два француза: таможенный чиновник, в маленькой, выкрашенной охрой крепости, в глубине залива, и радиотелеграфист, в собственном домике, на вершине горы.

Чиновник женат, и жена его спокойно разводит цветы и копается в саду. Тропическая природа перестала ее удивлять, и ежеминутные опасности уже больше ее не пугают.

Например, вчера под горой, за их домом, убили двухсаженную змею, которая только что проглотила трех маленьких ягнят. Их так и нашли целыми в ее внутренностях. Женщина, весело болтая, рассказывала мне это. Что же тут опасного? В саду так много змей, что она нередко убивает их лопатой.

Она привыкла к зверям и часто смеется над их выходками. На прошлой неделе она наблюдала из своего сада за набегом обезьян.

Как только предводитель испустил сигнальный крик, из-за каждой скалы, из-за каждого куста дождем посыпались обезьяны, и все они поскакали, понеслись к деревне. Нашествие было так неожиданно, что несколько китайцев, мирно работавших в своих садиках, растерялись. И было отчего: обезьян собралось штук восемьдесят, все одинаковой породы, с белыми хохолками на лбу; они стремительно наступали, разбившись на небольшие отряды, из которых каждый действовал самостоятельно.

Раньше, чем китайцы успели поднять тревогу или схватиться за оружие, обезьяны овладели садами. В мгновение ока все было переломано и разбито, деревья ободраны, и обезьяны, нагруженные папайями, апельсинами, гроздьями бананов, победоносно возвращались назад, в горы, громко лая, как свора собак.

Населению приходится терпеть не от одних обезьян. Остров кишит разными животными, даже в хижинах нет опасения от них. Но люди приспособились. Крысы истребляют рис, змеи глотают крыс, а китайцы едят змей.

Пляшущий дракон.

В дни новогоднего и весеннего праздников по улицам городов носят картонного дракона с огромной пастью и красным хвостом таких размеров, что в нем свободно прячутся двадцать кули. Повсюду — смеющаяся толпа, перепуганные ребятишки, веселые крики из окон домов. Дракон пляшет, извивается, карабкается на спины несущих его кули, а кругом непрерывно рвутся петарды, прямо под ногами у зевак.

День и ночь стоит оглушительный грохот. На балконах ресторанов разложены игрушечные бомбы, и десять часов вечера — время обеда — возвещается таким взрывом, что можно подумать, будто город подвергается нападению.

Петарды и гранаты рвутся и хлопают в переулках, на пристани, повсюду. Жители покупают бамбуковые палки, начиненные порохом, от взрыва этих палок сотрясаются дома. Нужно испугать макуи, обратить в бегство злых духов, преграждающих дорогу сходящим с неба душам предков, и вот почему на петарды тратятся тысячи пиастров.

Улицы полны народа, теснота и давка такие, что некуда упасть яблоку. Везде царит красный цвет: полоски бумаги, на которых уличный писец тут же записывает пожелания, куски шелковых тканей с китайскими словами, взрезанные плоды с алой мякотью, — все красно. Ведь красный цвет приносит счастье!

На базаре невероятная толкотня. Торговля идет всю ночь, так как в день праздника все будет закрыто. Базар не вмещает продавцов, всюду расставлены лотки, груды товаров навалены прямо на мостовой.

Гений кухни возносится на небо, чтобы отдать отчет Будде в деяниях своих хозяев; в его отсутствие спешат украсить дом: развешивают картинки и полоски бумаги, покупают искусственные веточки с почками, — стоит обрызгать их теплой водой, и на них распускаются красные и белые цветы.

Чайный дом в богатом квартале китайской части города.

Запасаются и предметами для жертвоприношений: палочками сусального золота, фальшивыми монетами, поддельными бумажными деньгами. Хитрый китаец-буржуа надувает даже своих богов.

Останавливаешься, растерянный, оглушенный всем этим шумом. Нужно постоять тихо и сосредоточиться, чтобы глаз мог разобраться в окружающей пестроте: мелькают голые животы, рикши, продавцы супа, ребятишки с вихрами, певички, — все это мчится в бешеной пляске, с оглушительным шумом, в быстрой смене яркого света и внезапной тьмы.

В памяти моей врезалась одна картина: перед пыхтящим паровозом, при криках испуганных зевак, пляшет дракон: он кажется мне олицетворением старого Китая, смеющегося над попранной им западной цивилизацией.

Трест нищих в Китае.

Китайские нищие ведут свое дело в широких размерах; все они принадлежат к одному сообществу, которое по своим разветвлениям, проникающим во все провинции, заслуживает названия «треста нищих».

Этот союз представляет из себя настоящее тайное общество, имеющее особый устав и пароль. Делами общества заведует комитет из пяти лиц, живущих в Пекине, Шанхае и других больших городах; имена их составляет тайну союза.

Все эти лица, по рассказам, бывшие нищие. Но, надо полагать, что ремесло их прибыльно, так как таинственные личности живут по-барски, в роскошных квартирах, где принимают иногда заезжих иностранцев.

Что касается числа членов союза, то о нем мы можем только догадываться, но их должно быть не меньше миллиона, судя по множеству нищих, встречающихся на всем пространстве Китая.

Что поражает иностранца, только что прибывшего в Китай, так это именно множество нищих, толпящихся на улицах больших городов. Однако, еще больше изумления возбуждает в нем огромное число увечных среди этих нищих. Безруких, хромых, калек среди них видимо-невидимо. Они попадаются на каждом шагу.

И все они принадлежат к «тресту». Беда тем, которые сочтут возможным не присоединиться к союзу, а, главное, не вносить в его кассу часть своих сборов. Трест не замедлит их бойкотировать, если только не отомстит более жестоким образом. Особые агенты собирают взносы присоединившихся членов и передают их в главный комитет. Чтобы они не похитили часть собранных денег, комитет наряжает за ними беспрерывный надзор. Неблагородный поступок равносилен смертному приговору.

Эти же агенты, переодетые во всевозможные костюмы — зажиточных горожан, бонз или крестьян — следят за нищими и проверяют все их сборы. Чтобы их могли узнать, они всегда носят на себе какую-нибудь вещицу (обыкновенно маленькую лакированную дощечку, украшенную таинственными знаками), служащую доказательством и признаком их власти.

Шанхай. «Северная Каменная дорога». Дома с китайскими надписями.

На обязанности этих агентов лежит также ходить по деревням и разыскивать детей-уродов, которых они покупают у родителей и которых союз обучает нищенству. Естественно, что самые отвратительные дети дороже всего ценятся этими поставщиками «двора чудес», который союз старается постоянно пополнить новыми уродами.

Несколько лет тому назад пишущему эти строки пришлось видеть сцену, которая показала ему, как сильна организация союза. Это было в Шанхае, в одном отеле.

Как во время завтрака, так и во время обеда под окнами отеля собиралась толпа нищих, и жалобные приставания этих попрошаек, в числе которых находилась, конечно, целая коллекция увечных, мешали нам разговаривать.

Их крики заглушали наши голоса.

По совету слуги, молодого китайца, мы, наконец, решились войти в переговоры с одним из нищих, неким Джо-Джа.

— Мы будем платить тебе по одному доллару в день, — предложил ему наш толмач, — если ты избавишь нас от своих товарищей…

— Накиньте десять центов на доллар, — ответил он нам, — и я ручаюсь, что вас не будут больше беспокоить.

— Нет, довольно с тебя и одного доллара. А иначе, мы обратимся к одному из твоих товарищей.

Угроза подействовала, и договор был заключен. Надо отдать справедливость Джо-Джа, он не брал даром денег: начиная со следующего дня, мы могли беседовать спокойно. Нищие, оглушавшие нас своими гортанными криками, исчезли точно по волшебству, и окрестности отеля можно было сравнить после этого с каким-нибудь тихим переулком в французском провинциальном городе.

Вскоре хитрый вожак запросил с нас полдоллара прибавки. Это бесстыдство нас, конечно, возмутило, и мы ответили категорическим отказом.

В тот же вечер толпа гнусливых и крикливых нищих расположилась под окнами отеля, и мы поняли, но слишком поздно, что потерянный покой стоил пятидесяти центов прибавки!

Как лечатся китайцы.

Китайцы ни за что не поверят, если доктор будет щупать пульс только на одной руке или не пропишет внутреннего лекарства, хотя бы больной нуждался только в компрессах. По их мнению, только то, что входит в человека, может его излечить.

Пусть наука движется вперед гигантскими скачками, пусть ученые открывают новые методы, — старому Китаю до этого нет никакого дела, он продолжает лечиться так, как лечился пятьсот лет тому назад.

— Я часто просиживал целое утро в крытом дворе кантонского госпиталя, около бассейна, окруженного карликовыми деревьями, где происходил прием больных, — рассказывает французский писатель Ролан Доржелес. — Неизвестно почему, меня там принимали за врача-инспектора, и часто туземные узкоглазые доктора, не знавшие ни слова по-французски, старались взглядами узнать мое мнение. Они оставались очень довольны, когда я одобрительно кивал головой.

Больной обычно садился перед ними по другую сторону стола, положив на подушки обе руки, чтобы врачу было удобнее щупать сразу пульс на обеих. Этим ограничивался весь осмотр. Ни вопросов, ни выстукивания, ни выслушивания. Доктор по одному пульсу определял болезнь и, вооружившись кисточкой, вырисовывал рецепт, неизменно прописывая настойки из лекарственных трав и порошок толченой кости… Старухе с бельмом на глазу он, как и другим, назначил отвар какого-то корня, с тою только разницей, что половину она выпьет, а другой половиной обмоет глаза.

В глубине залы, среди кучи ящиков, больных поджидает аптекарь с очками па носу и голым животом. Я никогда не мог точно узнать содержимого этих ящиков. Французский переводчик недостаточно хорошо знал китайский язык, а китаец плохо понимал по-французски. Я видел листья, корни, порошок из толченых костей для малокровных, ласточкины гнезда для чахоточных. В углу висела огромная челюсть тигра, предназначенная, кажется, для опасного больного. Здоровые поправляются, то же иногда случается и с больными. Среди этих стонущих на подстилках несчастных часто случается встретить китайца, служащего на телефонной станции или пишущего на машинке. Но это не мешает ему лечиться таким же допотопным способом, как и всем остальным.

Китайские похороны.

Даже самый скромный «кули» копит мелкие монетки, думая о гробе, в который ляжет после своей смерти. Великолепные похороны — высшее честолюбие всех жителей этой страны, славный конец существования.

Семья делает долги, которые будут угнетать оставшихся остальную часть их жизни, или же она совершенно разоряется и теряет свое общественное положение, чтобы оплатить похороны. Бывает, что иногда они откладываются на целые месяцы или даже годы из-за нужных для них приготовлений.

На похоронах богатых людей сжигают мебель, охотничье оружие, собак: в прежние времена жгли паланкины вместе с носильщиками их, теперь жгут коляски с лошадьми, великолепные автомобили. То, что составляло роскошь при жизни покойника, должно следовать за ним по ту сторону могилы.

Но китайский народ, сметливый во всех родах торговли, придумал средство удовлетворять мертвых, соразмерно с их земным комфортом, и в то же время не лишать живых столь нужных и ценных для их существования предметов.

Мебель, оружие, автомобили, домашние животные, — все это делается из картона самыми известными мастерами, которые воспроизводят оригинал с чисто китайской точностью, не забывая ни одной подробности.

Бывают похороны, стоящие 300.000 или 400.000 китайских долларов, и в них фигурируют сотни людей с значками и знаменами, разные труппы музыкантов и бесконечная процессия поддельных карет, всяких кукол и удобоносимых домов, — все это будет сожжено.

Китаец и рис.

Основой питания человечества, разделяющей его на две цивилизации, являются несомненно два злака — хлебное зерно и рис. Но европеец ошибается, воображая, что рис, как продукт питания, имеется в Китае в неограниченном количестве.

Улыбка китайца.

Рис для желтых людей самая обольстительная пища, но большинство ест его только время от времени и, если удается сделать из него ежедневную пищу, то они потребляют его в очень незначительном количестве.

Магнаты всех желтых народов питаются этим даром неба; остальные же, простые смертные, — а их сотни миллионов, — чтобы продлить удовольствие есть рис, едят его с блюдечка тоненькими палочками.

Индостанское простонародье считает пирушкой, если держит в ладони левой руки кучку риса и подносит его ко рту двумя пальцами правой руки зерно за зерном.

Народы Старой Азии, начиная с самых отдаленных веков своей истории, живут неразрывно в союзе с голодом.

Китайская гастрономия.

Гастрономическое национальное блюдо китайцев — крошево; оно подается в начале каждого банкета. Имеется около сорока сортов такого крошева, в состав которого входят самые невероятные вещи: земляные черви, громадные тараканы блестящего черного цвета, которых — я сам это видел — продают на улицах, яйца с зародышами, коконы шелковичных червей с куколками. Соусы и растирания улучшают вид и вкус такого крошева.

Национальное суеверие влияет также и на состав напитков. В некоторых южных провинциях есть рестораны, которые славятся своими винными складами: они переполнены особыми чанами, и эти последние открываются только для богатых знатоков, которые могут как следует заплатить за содержимое в них.

В этих ценных сосудах сохраняются, «вино из обезьян», «вино из цыпленка», «вино из ужей». Эти вина называются так потому, что указанные животные вымачиваются в чанах много лет кряду, сообщая жидкости своеобразный вкус.

Говорят, что вино из обезьян возбуждает к любовным удовольствиям, вино из цыплят охраняет от грудных болезней, а вино из ужей — дает силу и ловкость.

Некоторые европейцы, обманом отведавшие крошева из шелковичных червей, уверяли меня, будто вкус у него похож на жареные каштаны.

Многие китайцы — превосходные повара, и их можно теперь встретить в кухнях лучших отелей, на многих больших пароходах и в учреждениях Америки Северной и Южной.

В одном историческом городе Южной Америки гости в аристократическом доме восхищались бульоном, приготовленным китайским поваром. Но это была профессиональная тайна, которую «маэстро» отказывался открыть.

Хозяйка дома, побуждаемая любопытством, вследствие молчания улыбающегося китайца, однажды как-то сошла в кухню, чтобы выведать тайну бульона, кипящего в чугуне.

Подняв крышку и взглянув в котел, она вскрикнула от испуга. Громадная крыса поднималась и опускалась в котле под давлением жары, выпуская свои соки в кипящую жидкость.

Так как синьора не могла говорить спокойно об этом отвратительном бульоне, желтый повар, в свою очередь, нашел нужным рассердиться. К чему такой ужас, как будто случилось что-то неслыханное? Пусть каждый поступает, как хочет; важнее всего, чтобы все жили в согласии друг с другом. И своим нескладным испанским языком повар сказал синьоре:

— Не кричи, все будет хорошо! Бульон для тебя, крыса для меня.

Китайские лягушки в суде.

Недавно в Шанхае в смешанном суде, контролируемом иностранцами, слушалось дело о лягушках.

Следствие установило, что три китайца были задержаны на территории иностранной концессии Шанхая, как обладатели нескольких лягушек, часть из которых была жива, а с некоторых уже была содрана кожа. Полиция направила арестованных в смешанный суд.

На суде англичанин-прокурор Мейтланд произнес большую речь. Прокурор указал, что арестованные нарушили закон Китайской Республики, запрещающий населению ловлю и убийство лягушек, ибо они «приносят пользу земледельцам, уничтожая вредителей растений». Прокурор требовал, чтобы виновные были осуждены к одному году тюрьмы. Выступили свидетели, была экспертиза и проч. В качестве вещественных доказательств па суде фигурировало… несколько лягушек, мертвых и живых.

Арестованные в последнем слове сказали, что они купили лягушек во французском городе и что лягушек едят не только китайцы, но и иностранцы. Ассессор Витамор осведомился у прокурора: распространяется ли закон Китайской Республики на территорию иностранной концессии Шанхая и были ли прецеденты подобных дел в смешанном суде. Прокурор представил суду требуемые сведения, после чего суд удалился для совещания.

Суд вынес мудрое постановление, по которому каждый из арестованных китайцев должен был уплатить по 5 долл. штрафу, из которых 2 доллара должны быть выданы тому полицейскому, который произвел арест. В приговоре далее сказано: «Лягушек конфисковать, мертвых послать в главный госпиталь, а живых освободить».

Труд и жажда образования.

Существует два Китая.

Один — традиционный, который все знают, тысячелетний Китай, с ширмами, с запутанными до ребячества церемониями и суевериями.

Второй Китай — это несметный китайский народ, человеческая масса, наиболее расположенная к работе, которая весело выносит утомление и ежеминутно стремится к знанию.

Китаец желает добывать себе пропитание хотя бы работой в четырнадцать или шестнадцать часов в сутки, а едва он свободен, — он пользуется отдыхом для учения.

Ни один коммерсант в мире не может сравниться с ним по живой сообразительности и ловкости в устранении препятствий.

Ни один ремесленник не превосходит китайского в проворстве, в терпении и веселой выносливости.

Так как в Китае каждый бедняк мог занять, благодаря учению, высокую должность в государстве, в биографиях самых знаменитых ученых имеются примеры героического упорства с целью приобретения знания. Некоторые из ученых были заняты в молодости целые дни физическим трудом и учились ночью, при свете луны.

Эта жажда знания и легкость усвоения современной культуры и техники привели к основанию теперешней республики. Молодые китайцы намереваются создать то, что они называют «великой желтой демократией».

Детский труд в Китае.

Шанхай является типичным городом для изучения эксплоатации труда малолетних. Главными производствами здесь являются: хлопчато-бумажное, шелковое и табачное. В них занято около 200.000 рабочих, из которых 50 % женщины и дети. Заработная плата этих последних очень низка, от 10 до 20 центов в день. Продолжительность рабочего дня для всех от 12 до 13 часов.

Хозяин предпочитает подростка, который дает себя эксплоатировать с большей покорностью, часто вырабатывая норму взрослого, как это, например, обстоит в шелковом производстве, где работа несложна, а машины так просты, что не требуют ни силы, ни навыка.

В шелковом производстве условия труда отвратительны. Маленькая «опускальщица» должна вооружаться двумя котелками, наполненными кипящей водой и содержащими известное количество коконов. Опускальщица двумя маленькими палочками соединяет нити, которые выходят из коконов, и надевает их на быстро вертящуюся щетку. Так как всегда находятся коконы, которые отвязываются, и нити, которые обрываются, приходится шевелить палочки беспрерывно. И опускальщица подвергается, с одной стороны, ужасающему жару от кипящей воды, а, с другой — охлаждению, вследствие движения воздуха.

Известная всему Пекину семья «богача» Ву-Тчен-Фенга. Он богат… потомством. На снимке с Тченом — его жена и двое сыновей, старший и младший, между которыми есть еще 11 человек детей.

Оглушающий шум машины, усталость, пары от воды, тошнотворная вонь припекшихся или загнивших коконов, — все это соединяется для того, чтобы бесжалостно развинчивать нервы маленькой работницы.

Ни вентиляции, ни санитарных предосторожностей. Таковы условия, в которых работают девочки в возрасте от 8 до 15 лет! Шелковая пыль забирается им в рот и в нос, затыкает им уши. Пальцы и лицо бывают опалены кипящей грязной водой из котелков.

Это еще не все. Чтобы добраться до места работы и вернуться затем домой, им приходится пройти целые километры пешком. Очень редко в их распоряжение предоставляются маленькие коляски, в которые их набивают, как сельдей в бочку. Им приходится принимать пищу в полдень (или в полночь) в самой мастерской, потому что им дается всего 15–20 минут на еду. Ни перерывов, ни еженедельного отдыха.

Часто измученные дети засыпают на работе, — из-за этого столько несчастных случаев!..

Китайская грамота.

Кто не слышал о «китайской грамоте» — тех тысячах иероглифов, которые с трудом поддаются изучению. Вот эта трудность китайской грамоты, требующей слишком много времени для ее изучения, а равно те сословные перегородки, которые существовали в Китае до революции, и являются основой китайской безграмотности.

В прошлом образованность была привилегией состоятельных людей, а в сословном делении Китая ученые, как сословие, стояли на первом месте. Дальше шли земледельцы, ремесленники и купцы.

Революция срезала мандаринские шарики, бесжалостно разоблачила китайскую псевдо-ученость и откровенно сказала, что Китай безграмотен, что если он не хочет оставаться в тисках международного империализма, то он должен учиться и в качестве основной предпосылки реформировать «китайскую грамоту».

В результате, так называемая письменность, насчитывающая свыше десятка тысяч обычно необходимых иероглифов (мандаринская), была реформирована в «байхо», разговорный язык, дающий возможность оперировать тремя тысячами иероглифов.

Газета в Китае.

Число периодических изданий в Китае (газет и журналов), выходящих в настоящее время в разных городах, достигает до 800. В последние годы, несмотря на все усилия Антанты и особенно Японии, в качестве доверенного лица опекающей современный Китай, в последний стали проникать «новые идеи». Это повело к тому, что китайская печать начала не только заметно пропитываться этими новыми идеями, но и обогащаться большим количеством либеральных и даже радикальных изданий.

Наиболее крупными центрами, по числу выходящих в них периодических изданий и по тому влиянию, которое эти органы печати оказывают на китайскую общественность всего Китая, являются: Пекин, Тянь-Цзин, Шанхай и Кантон. Большие влиятельные газеты, печатающиеся в этих городах, расходятся буквально по всему Китаю, достигая самых отдаленных уголков в оригиналах или в виде перепечаток в провинциальной печати. Распространению газет и других произведений печати много способствует довольно хорошо поставленное почтовое дело в Китае, налаженное французами. Кроме того, этому способствуют ученические организации, имеющие в каждом провинциальном городе, а равно и в деревнях, бесплатные читальни, которые делают газету доступной китайской массе.

Еще несколько лет тому назад почти все периодические издания в Китае выходили на так называемом литературном языке. Для чтения газеты на литературном языке необходимо быть очень образованным человеком, т.-е. знать не менее 12–13 тысяч китайских иероглифов и соответствующее количество литературных выражений.

Усилиями профессора Пекинского университета доктора Ху-Ши, профессора Чен-Дусю и др. произведена целая революция путем введения в печать разговорного языка, что делает книгу и особенно газету доступной широким массам китайского населения.

Сейчас большинство китайских газет и журналов пишутся исключительно на разговорном языке.

Иллюстрированный китайский журнал.

Благодаря «Пекинской газете» китайскую прессу можно считать самой старейшей из всех; однако, она далеко не самая совершенная. Младшие опередили старшую, особенно во всем, что касается иллюстрированных журналов.

Иллюстрированные журналы появились в Китае сравнительно недавно и лишь теперь выходят из зачаточного состояния, как относительно материала, который они дают публике, так и относительно исполнения.

«Жертва опиума». Излюбленная тема художников и писателей: кампания против опиума непрерывно стоит в кругу самых жгучих вопросов.

«Пожар в Пекине». Этот же рисунок в другом журнале изображает «Пожар в Синь-Чжоу».

«Железнодорожная катастрофа». В этом рисунке уже чувствуется европейское влияние.

На это влияет — недостаток денежных средств, проистекающий из необходимости уступать экземпляры журнала по смехотворно низкой цене, чтобы их покупали, а также большие расстояния и обособленность отдельных провинций, что не дает возможности местным журналам быстро распространяться по стране. Средний китаец еще мало интересуется тем, что не касается его провинции или окружающей его среды, поэтому провинциальные иллюстрированные листки в большинстве принуждены носить чисто местный характер и предлагать своим читателям изображение таких происшествий, которые на наш взгляд почти не заслуживают внимания.

До сих пор материал свой журналы обычно черпали из уличных происшествий и сценок домашней жизни, типичными примерами которых служат прилагаемые здесь рисунки. Но теперь крупные журналы отводят уже много места и политическим вопросам и общественному движению у себя и за рубежем.

Афоризмы философа Лао-Си.

Войско не может быть орудием для истинно мудрых. Отсюда оно и употребляется только в неизбежных случаях.

* * *

Хотя война ставит, быть может, целью спокойствие, но она несомненное зло.

* * *

Когда война окончится победой, следует об'явить всеобщий траур.

* * *

Когда в государстве много законов и постановлений, то число преступников увеличивается.

* * *

Высшая добродетель похожа на воду.

Вода, давая всем существам обильную пользу, не сопротивляется ничему.

* * *

В мире нет вещи, которая победила бы воду, ибо она нежнее и слабее всех вещей.

По горным потокам Тибета.

Очерк.

В путь на «заке». — Плот из мехов. — «Все к воздушным насосам!» — Подводные скалы. — Через быстрины. — Подвижное дно. — Капитальный ремонт плота и благополучный конец плавания. — Переправа. — Судоходство на высоте 12.000 футов над уровнем моря.

Пройдя почти четыреста миль пешком, карабкаясь по горным ущельям необитаемой части Малого Тибета, я с радостью ухватился за представившуюся возможность спуститься по реке к деревне, находившейся на расстоянии восемнадцати миль, где был наш ближайший лагерь. Этот способ путешествия представлялся мне тогда очень легким.

Малый Тибет — это область, лежащая к северу от Кашмира и к югу от гор Кара-Корум, которые удачно называются Крышей Мира. Он примыкает на востоке к Большому Тибету, области, куда доступ путешественникам закрыт, а к западу от него находится Афганистан.

Мое плавание вниз по реке должно было совершиться па заке, т.-е. на плоту из козьих или бычьих мехов, которые в этих местах обычно служат для переправ через реки и плавания вниз по течению. Они обычно состоят из шестнадцати мехов, которые надуваются и привязываются к деревянной раме, связанной из прутьев и кольев.

Команда этого необычайного судна состоит обыкновенно из четырех человек, которых называют закваллахами; они вооружены небольшими шестами, которые служат им для того, чтобы направлять плот.

Я с вечера распорядился, чтобы носильщики отправлялись к лагерю пешком, и лег спать. В пять часов утра мой старший проводник разбудил меня и об'явил, что закваллахи уже пришли и желают говорить со мной.

Оказалось, что плотовщики предлагали мне немедленно отправиться в путь, так как до реки нужно было итти еще целую милю пешком.

Я согласился, и плотовщики, взвалив на себя плот, разобранный на части, отправились к реке. Дойдя до берега, они выбрали удобное место для сборки и окончили работу меньше, чем в полтора часа.

Легко себе представить, что козьи да и бычьи меха трудно сохранять непроницаемыми для воздуха. Они делаются из целых шкур, и воздух надувается через одну из ног в то время, как все другие отверстия крепко завязываются. Шкуры держат сухими, когда они висят без употребления, а перед надуванием тщательно вымачивают.

Когда надутые шкуры привязывают к раме, плот лежит вверх ногами, т.-е. рама внизу, а шкуры наверху, но, когда он надут и спущен на воду, шкуры находятся внизу, а рама наверху.

Конечно, вид плота был самый неуклюжий, но я так мало знал этот способ путешествия, что заранее радовался предстоявшей увеселительной поездке, которая однако, очень скоро превратилась в опасный и утомительный подвиг.

Прежде чем занять свои места на плоту, пришлось пройти немного вброд, потому что в мелкой воде шкуры можно было разорвать о камни. Но вот мы добрались, наконец, до глубокой воды, команда разместилась по четырем углам; мы с проводником уселись на деревянной раме, при чем нам было строго запрещено вставать на ноги, чтобы не разорвать находившиеся под рамой шкуры.

Ветер был довольно сильный и, когда мы выплыли на середину реки, то встретили бушующие волны.

Поглощенный созерцанием окружавшей меня природы и любуясь ловкостью, с которой команда направляла плот, я не заметил, что края рамы все ниже и ниже опускались к воде. Это происходило от того, что меха плохо держали воздух и теряли свою пловучесть.

Сооружение плота. Наверху: готовый поплавок из бычьей шкуры. Внизу: вязка плота. Справа: плот готов, осталось лишь перевернуть, его рамой вверх

Пришлось командовать: «Все к воздушным насосам!», а это означало, что все четыре плотовщика стали на колени и изо всех сил принялись надувать меха через ноги.

Не успели они справиться с одной бедой, как подоспела другая. Два меха отвязались и вылезли из-под рамы, куда их пришлось водворять снова. Плот в это время подвигался со скоростью шести-семи миль в час, а иногда и значительно скорее, благодаря быстрому течению, и его пришлось слегка задерживать.

Через несколько времени движение нашего плота замедлилось. Оказалось, что мы плывем по мелкой воде и шкуры задевают за дно. Если бы плотовщики не сразу заметили это, шкуры могли бы разорваться, и тогда, кто знает, сколько времени пошло бы на их починку. Оглянувшись кругом, я увидел, что мы несемся прямо навстречу торчавшим из воды подводным скалам.

На середине реки направляемый шестами плот несется со скоростью 6–7 миль в час.

Мой проводник тревожно закричал, предупреждая плотовщиков об опасности, а я невольно стал думать о том, как мне поступить в случае, если рама сломается или шкуры будут порваны подводными скалами и плот пойдет ко дну.

Мы мчались все быстрее и быстрее, волны прыгали кругом нас и обдавали нас целыми потоками брызг. Один раз нас бросило на громадную волну, высотой в целую стену, которая обрушилась на плот и заставила легкую раму издать треск. И тут же нас подхватила другая волна и еще быстрее понесла куда-то вбок, к берегу. Мы вцепились в раму изо всех сил, потому что сорваться с плота в стремнинах и водоворотах потока означало бы верную гибель.

Мы слышали сквозь шум воды, как закваллахи молили аллаха о спасении.

Плот несся по воле течения, но я ясно видел, что плотовщики все время держали свои шесты наготове, чтобы оттолкнуться от торчавших из-под воды скал, грозивших нам то с одной, то с другой стороны. Нас то-и-дело обливало с головы до ног, но я мог думать только об одном, — хорошо, что плот еще держится и никого из нас еще не смыло в реку.

Меха, конечно, опять успели выпустить часть воздуха, благодаря беспрерывным толчкам, которые они получали на порогах, но пока еще не приходилось думать о том, чтобы их исправлять.

Не успели мы миновать одну быстрину, как проводник опять начал кричать, предупреждая о новой опасности. И опять мы изо всех сил вцепились в раму, и с еще большей быстротой плот понесся вниз. К счастью, эта быстрина оказалась короче первой, хотя вода бурлила там еще сильнее. Казалось, что плоту, уже поврежденному, ни за что не выдержать этого испытания, особенно из-за того, что он осел глубже, благодаря потере части воздуха.

Но он выдержал испытание, и мы благополучно вошли в полосу более тихого течения.

Закваллахи сейчас же опустились на колени и, как будто ничего не случилось, принялись надувать и завязывать ослабевшие меха и укреплять расшатавшуюся раму.

Через несколько времени мы очутились в мелкой воде, и, пока наш расшатанный плот царапал по дну, между четырьмя его хозяевами разгорелся спор. Я понял, что они хотят воспользоваться благоприятными условиями для необходимых исправлений.

Поспорив, сколько позволяли обстоятельства, все четыре плотовщика соскочили в воду, бросились на колени и остановили плот.

Я с удивлением заметил, что песок, на котором мы остановились, все время передвигался, то образуя гряду, то перекатываясь вниз.

Осмотрев плот, люди обнаружили, что несколько мехов отвязалось от рамы, и они решили, что лучше всего будет вытащить плот на отмель и починить его, как следует.

Чтобы исполнить эту операцию с наименьшим риском для мехов, нам пришлось слезть в воду и общими усилиями, вытащив плот па отмель, перевернуть его мехами вверх.

Деревня, куда я направлялся, была уже видна, но для того, чтобы добраться туда, надо было сделать плот опять годным для плавания, а на это пришлось положить не мало труда, — надо было снова надуть и перевязать все шестнадцать мехов.

Как бы то ни было, наконец, все было готово, плот был спущен па воду, и мы без дальнейших приключений достигли цели своего путешествия. Там плотовщики разобрали плот и понесли его обратно на руках, получив за это опасное путешествие по четверти доллара на брата, чем они остались очень довольны.

С меня же было вполне достаточно плавания па плоту: хотя я и вполне оцепил новизну ощущений, но все-таки мне казалось тогда, что, представься еще раз подобный случай, я, пожалуй, поблагодарил бы за удовольствие.

Несколько времени спустя мне, однако, пришлось прибегнуть к помощи плота. Мне надо было переправляться через реку с восемнадцатью носильщиками, которые несли мой багаж и с'естные припасы. Первая часть багажа была переправлена на плоту обыкновенных размеров и заняла два часа времени, при чем большая часть его ушла не на самую переправу, а на то, чтобы подняться с плотом вверх по берегу и вернуться за новой долей груза.

Течение горных рек в Тибете так быстро, что плот пересекает реку по диагонали и пристает не менее, чем на 1.000 сажен ниже того пункта, против которого он находился. Для того, чтобы пристать на обратном пути в том же месте, приходится подняться вверх по течению на 2.000 сажен.

Эта процедура показалась мне слишком продолжительной, и я с трудом добыл второй плот из шестнадцати козьих мехов и связал их вместе, получив, так сказать, судно «в тридцать две козьих силы».

На этом судне все — носильщики, багаж и припасы — были доставлены на другой берег за пять рейсов.

К счастью, река в этом месте была мелкая, а берег удобный, и все обошлось благополучно.

Один путешественник, совершивший плавания, подобные моим, по быстринам тибетских рек, рассказывает об этом способе передвижения следующее:

«Местные суда ходят вниз по большим рекам в течение дождливого времени года. Из Лхассы (88-й меридиан) они доходят в один день до Тсе-Танга (92-й меридиан), пробегая приблизительно 400 миль по извилистой реке. Это исключительный пример судоходных рек на высоте 12.000 футов над уровнем моря.

Лодки здесь делаются из шкур, козьих или другого скота, натянутых на раму из прутьев. Эти прутья берутся иногда ивовые, но чаще из более крепкого кустарника, известного в Лхассе под названием «ла» и растущего в изобилии по берегам рек в Тибете. Спустившись вниз, туземцы тащат на себе эти лодки обратно, делая по десять-двенадцать мпль в день в сопровождении барана, который навьючен пищей и другими, нужными в дороге предметами.

Хрупкие на вид и легкие на воде, эти лодки могут поднимать очень большой груз. В Ши-Га-Ти я видел на таком плоту целую семью и даже осла, перебиравшихся через реку на северную сторону».

Читая это описание, я мог сказать только одно:

— Как хорошо, что, переправляясь по тибетским рекам, мне не приходилось брать с собой еще и ослов!

Охота летом.

II. ПТИЦЫ.

Глухарь. Во второй половине июня молодежь начинает перепархивать, а затем и взлетать на деревья. Питаются первое время почти исключительно животным кормом — насекомыми, червяками, особенно любят муравьиные яйца. Сочные корешки и стебельки различных трав дополняют «меню» глухарят. С созреванием ягод выводки держатся зорями по ягодникам, в лугах и сечах, и переходят, главным образом, на ягодный корм. В конце июня, с началом линьки, глухари забиваются в совершенно непроходимую лесную глушь, прячась в буреломе.

В первых числах июля глухари начинают линять; глухарята достигают уже величины белой куропатки; держатся на опушках по ягодникам, перебираясь в чащу только в жару и на ночь. К концу июля, ночуя в лесу, рассаживаются чаще всего на дереве всем выводком. С началом сенокоса выводки из опушек переселяются в густые молодняки, травянистые сечи с ягодниками. К этому времени глухари, заканчивающие линьку, оставляют крепи и начинают посещать ягодники по лесным полянам и гарям.

К августу самцы-глухарята достигают уже величины матки, а к концу месяца заканчивают линьку. Выводки продолжают держаться по ягодникам; посещают брусничники и не перелинявшие старики. В конце лета, чуть пахнёт осенью, глухари начитают посещать осинники, где кормятся вялым осиновым листом.

Во второй половине августа — лучшая охота с собакой по выводкам.

Тетерев-косач. В начале июня — в центральных губерниях первые выводки. Наибольшее количество тетеревят, отмеченное JI. Н. Сабанеевым, — тринадцать, чаще же всего в выводке семь-восемь штук. Через несколько дней после вывода у них начинают пробиваться маховые, а затем и рулевые перья; в двухнедельном возрасте тетеревята уже могут довольно хорошо летать. Как только молодежь чуть-чуть окрепнет, тетерька уводит выводок в заросшие густой травой березовые сечи, гари, лесные луговины, но обычно не очень далеко от гнезда. Чем суше лето, тем в более низких местах держатся выводки.

Кормятся выводки сначала животным кормом, а затем, с появлением ягод, держатся по утрам, часов до восьми-девяти, по ягодникам, забираясь с наступлением жары в крепи, откуда снова выбираются на кормежку только около четырех-пяти часов вечера. В самом конце месяца — начало линьки годовалых косачей.

К концу июля тетеревята уже больше голубя и садятся на деревья.

Выжитые покосами выводки держатся по опушкам, лесным ягодникам, лесным нескошенным лужайкам и даже в чаще мелочей. Линька стариков заканчивается. Линяющие косачи держатся в глухих, вблизи воды, лесных уремах, забиваясь в полдневный жар в самую чащу.

В первых числах августа молодые «мещаются», меняют гнездовое перо на переходное: черные перья распространяются постепенно по груди, шее и брюху, на крыло, спину и т. д. Держатся выводки больше всего в крупном и частом лесу; кормятся на ягодниках утрами и вечерами.

В половине августа заканчивается почти всегда линька.

Охота с собакой — с 1 августа, кроме Туркестана, где охота разрешена лишь с 15 августа.

Куропатка серая. В конце июня в средних и южных губерниях после трехнедельного насиживания — вывод молодых, число которых достигает иногда двадцати и более штук; дней через пять молодежь начинает уже порхать. В местах вывода выводки держатся около месяца, затем начинают посещать хлебные поля (если гнездо не в хлебах) и вообще отходят на кормежку довольно далеко от родных мест.

В июле выводки уже живут и кормятся в хлебах.

В августе молодежь уже вся на крыле; выводки по мере уборки хлебов переселяются на пары, держатся по жнивам, заросшим кустарником оврагам и межам.

Охота разрешается с 1 августа в северной, с 15 — в средней и южной полосах; охота в полосе зимовок — воспрещена.

Выводок серых куропаток.

Куропатка белая. В начале первой половины июня заканчивается поздняя кладка яиц (обычно от девяти до двенадцати штук); в конце — первые выводки (майской кладки). Молодежь выводится уже с хорошо развитыми маховыми перьями, и потому уже через несколько дней после вывода цыплята могут перепархивать. Питаются первое время исключительно животной пищей.

Подрастающая молодежь весь август держится по брусничникам моховых болот.

Охота разрешается только с первого августа.

Рябчик. Во второй половине июня — в центральных губерниях вывод молодых. Держатся выводки в густой лесной чаще осинника, с березняком и ельником, и сразу же приобретают известную самостоятельность, так как уже через несколько часов после вывода начинают бегать, а через несколько дней — перепархивать. Подросши — держатся по утрам и вечерам в опушках, не очень травянистых лесных полянах; днем таятся в густых зарослях и валежнике. При под'еме выводка молодежь моментально размещается на деревьях и затаивается в сучьях («западает») настолько ловко, что даже опытный глаз не всегда может быстро отыскать птицу.

В двадцатых числах июля начинается линька старых самцов, несколько позже — самок.

К началу августа выводки разбиваются и перебираются в опушки около ягодников. В конце августа молодежь начинает итти на пищик.

Охота с 1 августа разрешена.

Вальдшнеп. В конце июня тяга сходит почти на нет; значительная часть самок после семнадцати-восемнадцати дневного высиживания уже выводит птенцов (от трех до четырех штук). Молодые вальдшнепята очень подвижны и тайки; держатся выводки по влажным и травянистым лесным чащам, вблизи полян и порубов, прячась обычно в хворосте, валежнике и только с закатом солнца выбираясь к лесным родникам, заросшим речушкам; в последних числах июня, а иногда несколько позже, начинается первая линька самок. Самцы забираются к этому времени в крепь, где держатся до конца августа, вылетая лишь поздним вечером на открытые места.

В конце первой половины июля молодые обычно начинают уже летать. Держится молодежь во влажных травянистых порубках, особенно по заросшим кустарниками островкам лесных болотин. В августе заканчивается линька; держится вальдшнеп в густой чаще мелколесья и только в самом конце месяца перебирается к опушкам вблизи озимей.

Охота, хотя и разрешена с 1-го августа, носит случайный характер.

Дупель. В срединных губерниях ток в начале первой половины июля начинает сходить на нет. Самки садятся на яйца (четыре штуки) и сидят семнадцать-восемнадцать дней. Самцы начинают линять и забиваются в крепи. На юге в конце первой половины уже выклевываются дупелята. При хорошо сложившейся весне — в последних числах выводки и в центральных губерниях.

В половине июля заканчивается линька стариков. Подросшая молодежь перебирается из крепей в открытые луговые болота, травянистые кочкарники, в топкие, вблизи хлебов, места; день проводят в хлебах, ночь — в болоте; в большие жары не покидают болот и днем.

Первые две трети августа подравнявшаяся уже со стариками молодежь держится, выжитая из хлебов начавшейся уборкой, по парам, луговым некосям, по кочковатым с кустиками болотам, вблизи некосей. Чем мокрее лето, тем в более сухих местах надо искать дупеля. В холодные и сырые дни держится по высоким, вблизи болот лежащим буграм. В конце августа переселяется в более крепкие места и начинает стадиться. В последних числах начинаются первые высыпки и появляются уже пролетные из северных губерний.

Охота с собакой с 1 августа.

Бекас. В последних числах июня обыкновенно заканчивается ток, хотя одиночные экземпляры продолжают иногда токовать даже и в июле. Около средины июня в центральных губерниях, при нормальных условиях, после трехнедельного насиживания, выводятся бекасята, в северных — в конце июня. Через три недели после вывода бекасята начинают уже летать (обычно в конце июня) и перебираются из крепей гнездовых мест в открытые места. Старики в это время, наоборот, забиваются в крепи и линяют, выбираясь из крепей обычно на ночь на кормные места. В самом конце июля старики заканчивают линьку; к этому времени молодежь подравнивается, и все сваливаются в открытые травянистые болотины, иногда соединяясь по несколько выводков вместе.

Около половины августа и молодежь и старики переселяются в обкошенные болота, в болота луговые, и начинается лучшее время охоты с собакой.

Гаршнеп. В начале июня заканчивается носка яиц (четырнадцать), и самочки садятся на гнезда, представляющие собой небольшое углубление, плохо устланное сухой травой и листочками. Точных данных о продолжительности высиживания этой тайкой птичкой своих яиц нет до сих пор, так как молодежь приходилось находить в разное время. Наиболее верно предположение, что в первой половине июля выводки заканчиваются. По наблюдениям Вакселя, молодой гаршнепенок настолько мал, что более похож на какого-то долгоносого паука в пуху, чем птицу.

Держится гаршнеп в чистых грязевых или с хвощом и обмелевшим камышом топях; особенно любит ютиться около оголившихся корней камыша. Поднять гаршнепа летом — большая редкость, — в такие глухие места забивается эта крохотная, как бабочка, порхающая птичка, Только с приближением осени она начинает постепенно появляться, и чем дальше — тем больше. Охота без собаки на гаршнепа положительно невозможна, так плотно забивается он между корнями болотных зарослей, чаще всего в каком-нибудь случайном углублении.

Фазан. Во второй половине июня, после двадцати пяти — двадцати шести дней насиживания, начинается вывод молодых; выводки держатся с матерью до глубокой осени, при чем самец также часто остается при выводке. Гнезда обычно устраиваются в колючках или камышевых крепях.

В июле, с началом созревания хлебов, выводки кормятся в хлебных полях; держатся же в терновых и камышевых зарослях. В конце месяца заканчивается линька самцов, и приступают к линьке самки.

В августе в линьке и молодежь.

Охота летом воспрещена.

Гуси. В конце июня гусак и гусыня, после совместного высиживания, выводят пять, шесть, а иногда и более, молодых. Выводки держатся в больших, глухих, заросших камышом болотах и глухих озерах. В последних числах июля начинается линька стариков которая заканчивается лишь к концу августа. К этому времени отдельные выводки начинают соединяться по несколько вместе. Кормятся по жнивам и яровым хлебам.

Охота (с под'ездом и нагоном) на полях — с 1 августа, в полосе зимовок — с 15 августа.

Утки. В первой половине июня вывод молодых. Матка с выводком держится в густой береговой траве в камышах. В самом конце ранние выводки уже «поднимаются на крыло» (начинают летать).

К средине июля молодежь почти вся (кроме северных и северо-восточных губерний) уже поднимается «на крыло». Селезни к концу месяца заканчивают свою линьку. В южных губерниях выводки начинают уже стадиться и летать на кормежку в хлебные поля.

С первых чисел августа уже начинаются правильные перелеты крякв с мест дневок на кормные заводи и хлебные поля. Чирята начинают стадиться.

Охота с лодки (на больших озерах), с подхода, а, главным образом, на утренних и вечерних перелетах разрешена с 1 августа, в Туркестане — с 15 августа.

Перепел. На юге в начале июня — первые выводки; в центральной России — самки садятся на яйца (от восьми до двадцати, чаще двенадцать-шестнадцать), при чем насиживание продолжается около трех недель. Ток или, вернее, «бой» перепелов продолжается. Надувшиеся самчики сначала хрипло посылают свой страстный призыв «ва-вва», а затем начинают «бить». Этот «бой» чрезвычайно правильно можно передать словами: «фить-пить-вить». Заслышав ответ самки, перепела иногда бегом, иногда лётом бросаются к ней. На этом основана — охота с сетью, на манок или дудочку, подражающую призывному крику самки.

Разрешается только ловля сетью самцов перепелов, в северной полосе — с 10 по 25 июня; в средней — с 1 по 15 июня, в южной и полосе зимовок — с 20 мая по 5 и ю н я.

B начале июля — первые выводки в центральном районе, в конце — вторые выводки на юге. Выводки держатся в хлебах, а после снятия хлебов — по жнивам. Конец августа — начало постепенного отлета из степной части Крыма.

Ружейная охота разрешается в северной, южной и полосе зимовок — с 1 августа, в средней полосе — с 15 августа.

Дрофа. Июнь — время вывода молодых (от двух, до четырех, редко пяти штук). Молодые дрофята первый период совершенно беспомощны. Как только они немного окрепнут, мать уводит выводки от гнезда (обычно под кустом ковыля или в озимях) в хлеба или травянистые места, где молодежь и таится под охраной матери. На юге, с началом уборки хлебов (в июле), переселяются в пары, бурьяны; холостые подаются на север.

К средине августа и в центральном районе дрофы держатся по парам и жнивам небольшими стадами.

Охота (с под'езда или нагоном) разрешена в северной и южной полосах — с 1 августа, в средней полосе — с 15 августа; в полосе зимовок — воспрещена.

Стрепет. В первых числах июня заканчиваются поздние тока и начинается поздняя кладка яиц (три-четыре штуки, а иногда и до семи штук). В половине июня — вывод молодых на юге, в более северных губерниях — несколько позже. Самец обычно держится при выводке и в случае опасности помогает самке в опасении детей. Таятся выводки в густых степных зарослях, высокой траве.

В июле выводки продолжают держаться вблизи мест вывода по бурьянам, высоким жнивам. Самцы начинают смену брачного наряда, которая заканчивается к половине августа; молодые к этому времени взматеривают и начинают стадиться. К концу августа уже придерживаются влажных мест.

Охота (с собакой) разрешена в северной и южной полосе с 1 августа, в средней полосе — с 15 августа; в полосе зимовок — воспрещена.

Кроншнеп. В июне заканчиваются выводки (три-четыре птенца); насиживание продолжается три недели, при чем самец и самка сидят на гнезде поочередно. Неуклюжие, длинноногие куличата, покрытые серовато-желтым с темными крапинками пухом, тайко держатся по травянистым берегам рек, озер, болот и в хлебных полях. К концу месяца отдельные выводки начинают соединяться в стайки и переходят к бродячему образу жизни; кормятся по утрам в степях и лугах, а днем, в жару держатся по речным и озерным отмелям.

В конце июля заканчивается линька стариков, молодежь сбивается в стаи. В конце августа в восточных и северо-восточных срединных губерниях заканчивается отлет, начавшийся в первых числах. На юге в это время валовой пролет.

Охота (скрадом и на перелетах) разрешена с 1 августа.

Турухтан. В двадцатых числах июня появляются кочующие стаи в Оренбургских степях (кочуют самцы и холостые самки). Откочевывают такие стайки от мест токов очень далеко.

В июле продолжается продвижение кочующих стай на север (появление в Харьковской и Рязанской губ.).

Август — начало отлета из Ленинградского района местовых, несколько позже — пролет из более северных губерний; в конце августа — отлет в центральных губерниях. Держится турухтан стайками по открытым луговым болотинам и низинам.

Охота (с подхода) разрешена с 1 августа; носит случайный характер.

Чибис. К началу июня заканчивается вывод молодых (три-пять штук) в центральных губерниях. Вскоре после вывода молодежь перебирается из болот в окраины озимых хлебов, заросшие пары.

В первой половине июля в подмосковном районе чибисята подрастают и выводки начинают свои кочевки по берегам рек, прудов, скошенным лугам. В конце месяца начинается линька стариков.

Весь август проходит в кочевках; к концу месяца обиваются в стаи, в подмосковном районе в последних числах начинается уже отлет; в северо-восточных и верхневолжских губерниях — несколько раньше.

Охота (с подхода и нагоном) разрешена с 1 августа.

Норостель. В июне заканчиваются первые выводки (восемь-двенадцать штук). Самка, выкормив молодых оставляет их, приступая ко второй кладке яиц; молодые разбиваются и ведут одиночную кочевую жизнь до отлета.

В двадцатых числах июля вывод вторичной кладки (столько же). Из хлебов перебираются в поросшие мелким кустарником болотины. Самцы заканчивают линьку.

Охота с собакой разрешается с 1 августа.

Образовательные путешествия.

Путешествие по Волге.

О могучем влиянии речных путешествий на улучшение нашей психики и вообще нервной системы много писал еще проф. Захарьин, а за ним проф. Шервинский, Голубев и др. И, действительно, во всякой другой экскурсии редко сочетаются абсолютно чистый воздух с покоем медленно текущей реки и сменой впечатлений на протяжении тысяч верст, что дает нам поездка по Волге и по Каме, среди красочных ландшафтов наших равнин.

С каким нетерпеливым ожиданием выходишь из вагона на асфальт вокзала в Нижнем Новгороде и жадно ловишь взором струи могучей русской реки.

… Оглушительно кричат буксиры, с трудом прокладывающие себе дорогу среди широкого фарватера, заполненного баржами, пароходами, моторными лодками, рыбачьими челноками. Пронзительно звенят чайки, избалованные пассажирами, бросающими им крошки хлеба, стонет извечная тоскливая песня волжского крючника, увековеченного пером и кистью величайших поэтов и художников. На прибережных улицах шумит, спорит, кричит толпа людей, и только седые стены кремля, взбежавшие на зеленые склоны высокого берега, молча щурятся вековой тоской, точно стремятся разгадать, почему река называется Волгой, а не Окой, так как в месте своего слияния они равны и по ширине и по глубине вод.

Нижний-Новгород — это не только значительная страница в истории прошлой Руси, но и красивейший город по всей Волге. Экскурсанту только одна поездка на Сормовские заводы, хотя бы поверхностное знакомство с бытом и жизнью современного волжанина — дают много интересных и волнующих моментов, и долго потом вспоминаются ряды белоснежных красавцев-пароходов, мощные краны и паровые молоты; взбегающие по горным массивам широкие зигзаги дорог; седые маковки церквей; а в ушах звенит удалая песня одинокого рыбака, направляющего лодку с разорванным парусом к едва виднеющемуся противоположному берегу.

А вечером, как только по реке зажгутся яркие звездочки огней и вдоль берегов замелькает свет на сторожевых буях, пароход плавно начинает отходить от баржи-пристани, салютуя городу мелодичным окриком своей сирены.

Хлопотливо шумят огромные колеса, причудливыми призраками сбегаются к реке чернеющие леса и кустарники, заглушенно несется команда с мостика, и зачарованные тени едущих белыми пятнами маячат под бликами встающей луны.

По реке то ползут караваны барж с до краев налитой нефтью, то резвятся буксирные суда, задорно обгоняющие грузную беляну, то у борта парохода проплывают огромнейшие плоты, связанные из сотен вековых стволов, с сидящими у руля суровыми фигурами кержаков-раскольников, а то у самого берега раскинется огромное село и отразится на глади вод своими старенькими церковками, лачугами, тюками различной клади, приготовленной для швартующего парохода.

А если пароход причалит вечером, то яркими огнями загорается палуба, и на освещенном берегу виднеются любопытные лица жителей, пришедших проводить пароход и продать ягод и жареной рыбы, только что пойманной в мутных водах Волги.

И каждая пристань славится или ягодами, или кустарными работами, вышивками, стерлядями, жареной птицей.

Макарьев, Васильсурск, Козьмодемьянск, Чебоксары — наиболее крупные остановки. И здесь любопытный турист может встретить для себя очень много интересного, присматриваясь к жизни, текущей на пристани, впервые знакомясь с населением Чувашской области.

От Н.-Новгорода Волга, точно раздумывая, стремится прорваться к Уральским горам и, кокетничая с берегами, сжимающими ее с обеих сторон, тихо бежит на восток, к Азии.

Но добежав до Казани, Волга резко меняет свой путь к югу, чтобы впасть в об'ятия коварного и непостоянного Каспия.

Казань полна исторических воспоминаний прошлого и настоящего. Когда трамвай спешит доставить вас в город, не забывайте, что каждый вершок земли, отделяющей берег от города, густо полит человеческой кровью…

Чтобы познакомиться с особенностями города, как административно-политического и культурного центра Татарреспублики, очень важно узнать не только его культурно-просветительные и общественные учреждения, но и те части города, где живет его коренное население — татары.

Здесь восток и запад ярко представлены — уходящим и вновь рождающимся бытом, здесь расслоение самого населения и его группировки не пройдут бесследно перед взорами туристов, и, быть может, на узеньких улицах татарских кварталов особенно ясно будет понятна та созидательная работа революции, которую не можешь охватить, живя в далеком центре.

С Казани ширится Волга от массы притоков. Ее берега или покрыты лесом, садами, или же чернеют вспаханными полями и огородами.

Часто вечерами, особенно в лунные ночи, когда никто из туристов не спит, когда каждый следит за фосфорическим блеском вспененной колесами воды, кто-нибудь из едущих волжан начнет говорить о разбойниках, еще недавно грабивших суда купцов, о преданиях старины, переходящих из уст в уста.

И ряд встречающихся селений уже связывается с именем Степана Разина, а возвышенность, — на которой расположено знаменитое село Антоновка, замечательное своими садами и яблоками («антоновка»), — и до сих пор, по имени одного из полулегендарных атаманов, называется Юрьевской.

Как же не быть этим легендам, когда берега, состоящие из пестрых рухляков и известняков пермской системы, под влиянием выветривания приняв причудливые очертания, кажутся издали, при лунном свете, притаившейся ватагой!

В 18–20 клм. от села Богородского в Волгу впадает мутная Кама. И долго илистые воды ее не желают слиться в одно с Волгой, вызывая сомнение в праве названия всей мощной речной артерии «волжской», а не «камской».

Волга, богатая водой своей сестры Камы, еще больше ширится, быстрее несется и льнет к зеленеющим берегам когда-то существовавшего — или легендарного болгарского царства. И еще быстрее меняются яркие краски, пятна, впечатления. Чуваши, мордва, татары, русские — то шумной толпой вползают по гостеприимному трапу парохода, то, широким разливом скатываясь на пристань, исчезают в таинственных миражах синеющих на горизонте гор, среди тихих затонов двоящейся реки или в камышах, шелестящих по берегам.

Пароход все стремится вдаль, нетерпеливый крик его гудка вызывающе несется над ширью Волги и аукается среди пристаней, поселков, незначительных городков, носящих непонятные нам названия — Тетюши, Майна, Ундоры.

На высоком обрыве стоит и Ульяновск, бывший Симбирск, место рождения Ленина, а за железнодорожным мостом, одним из величайших в мире, прячется село Киндяковка, с которой связан известный роман Гончарова «Обрыв».

И опять жуткие эпизоды русского прошлого, воскресающие яркие картины Мельникова-Печерского. Мимо плывет Красный Яр — село, принадлежащее раскольникам-«белоризцам», а ниже Кайбалы, Панское-Городище, Криуши, Сенгелей, Новодевичье, с интересными археологическими раскопками, с таинственными сказаниями и песнями про удалые подвиги разбойничков.

Не сходишь с плетеных пароходных кресел и все глядишь в синеющие дали расступающихся плавней, в ожидания увидеть красу Волги — Жигулевские горы.

И Волга опять делает поворот к востоку и, извиваясь змеей вдоль гор, вновь свершает резкий поворот к югу.

Путь от тихого, спокойного, окруженного сосновым бором Ставрополя представляет собой исключительное удовольствие.

Пароход почти у берега, и видишь мощные леса, лежащие по откосам Жигулей, глухие тропки с одиночной фигурой, машущей рукой в знак приветствия.

Красивы Жигули не высотой своих гор, а узором бархатной густо-зеленой листвы, ароматом меда, насыщающим весь воздух, и причудливыми очертаниями выветрившихся известняков, с белеющими среди зелени вершинами.

Взоры и мысли всех устремлены на места, где жива еще память о Ермаке Тимофеевиче, Степане Разине, Иване Кольцо, скрывавшихся в дебрях мощных дубрав.

Если бы могли говорить седые утесы Жигулевских гор, если бы поведали про былое Молодецкий Курган, Девья Гора, вершина Двух Братьев или Царев Курган… Ведь в этих-то местах и несся грозный пугающий окрик «Сарынь на кичку!», заставлявший бледнеть царских бояр и купцов, и здесь много раз красилась Волга кровью.

Берега Жигулей тем и привлекательны, что они пустынны. Изредка увидишь домишко на откосе, а еще реже деревушку, обслуживающую какой-нибудь асфальтовый завод…

Наша Волга — незаменимое место, не только обогащающее нас массой интересных знаний и ярких, невиданных впечатлений, но и вливающее в наши мускулы и нервы силу и покой.

__________

Организуемый на 1926 год Об'единенным Экскурсионным Бюро Наркомпроса маршрут по Волге имеет основной задачей в условиях пароходного путешествия-отдыха познакомить с природой, сельским хозяйством, промышленностью, экономическими и культурными центрами Среднего Поволжья. Завершается маршрут пяти-семидневным пребыванием в наиболее красивой части Волги — в Жигулевских горах.

Продолжительность всего путешествия — 13 дней (без проезда по железной дороге). Маршрут (№ 12) включает:

Ярославль. Центр текстильной промышленности; восстание в Ярославле.

Пароходом до Н.-Новгорода (1½ дня).

Н.-Новгород. Торгово-промышленный центр и речной порт; ярмарка, пристани; Сормовский металлургический завод.

На пароходе до Жигулевых гор с короткими остановками в Казани и других пунктах.

Казань. Административно-политический и культурный центр Татарреспублики.

Жигули. Знакомство с природой, с типичными приволжскими деревнями, с жизнью местного населения; цементные заводы; жизнь реки.

Стоимость маршрута (без оплаты проезда по жел. дор., но включая стоимость проезда на пароходе) от 36 до 40 руб.

Стоимость проезда по жел. дор. от Москвы и обратно с 50 % скидкой 11 руб.

Подробные сведения об условиях участия в экскурсиях можно получить (лично и почтой) в Об'един. Экскурс. Бюро Наркомпроса: Москва, Арбат, Опасо-Песковский пер., д. № 3.

Следопыт среди книг.

НИКОН ИЗ ЗАИМКИ.

Раньше на месте заимки стояла охотничья избушка Пимена Кипрушева. А когда Пимен улегся в могилу, рядом с избушкой поставил двор его внук, Никон, с вдовым отцом. В соседи из села перекочевали охотники. Обстроились, отвоевали у леса пахоту, у болот — пожни — и зажили.

С дороги, перерезавшей топи, мочежины и речушки, доносились звуки колокольцев. У серевшего наискосок станка проезжие пили чай, водку, меняли лошадей, ругались, спешили. У заимцев шло свое, — неторопливое, лесное.

Ставили на горностаев и лисиц капканы, ловушки. Выслеживали лосей и медведей. Убивали рябчиков, белок, зайцев, тетеревов, глухарей, уток. Сушили и солили грибы. Мочили бруснику и морошку. Ловили рыбу.

За весенним гулом шли белые ночи, пахучая парная теплынь. Потом наползали свежесть и осенняя сутемь. По неделям не показывалось солнце. Хлестал ветер. Вдруг подмораживало, черноту земли задергивала белизна, и — начинали выть вьюги. Все сжималось, потрескивало и ждало весны.

В осенние и зимние стужи заимка пугала проезжих. Куда глаз хватит — темнело хвоей. В гущере выло. Лес стерег отброшенное небо и махал, шипел на него вершиной. Сиротливо, угрюмо, холодно.

Вволю топились заимские печи. Пар румянил в банях лица. Лучины золотом заливали стены… Пальцы мастерили сети, морды, рты плели сказки. Домодельное вино, водка, студеные ягоды хмелили головы и звенели в песнях.

Лес, что дом, — только лыжи поскрипывали.

После святок лошади на станке были в расходе. Не на чем было с'ездить на озеро — вытряхнуть из морд рыбу.

Никон хотел было поклониться соседям и раздумал. Взял пешню, топор и заряженную дробью двустволку. Запрягся в узкие охотничьи сани и, чтоб скорее дойти, ударился на лыжах тропками и полянами через лес. За ним увязалась Бурка.

Шли целиною снегов, резали тишину прислушивавшихся елок и сосен. Повернули к озеру. Вдруг Бурка остановилась и вздыбила шерсть. Никон не заметил этого. Она забежала вперед, взвизгнула и заюлила подле, касаясь мордой голенища…

— Че ты? — удивился Никон и, оглянувшись, встрепенулся:

— Эка штука…

Они были рядом с жилой медвежьей берлогой. Возвращаться за рогатиной не хотелось, а в виски уж стучало, руки сводил зуд…

Никон хмыкнул и рукой дал знак Бурке, чтоб молчала. Нашел в кармане полушубка две пули и решил итти на медведя сейчас же. Зарядил ружье, взял пешню, помахал ею и шепнул:

— Ништо, возьмем.

Никон толкнул под елку сани, вырубил длинный шест, послал Бурку вперед и двинулся за нею.

Бурка остановилась против темной дыры из корней сваленной ветром ели и глянула на Никона.

— Годи, — шепнул он.

Ствол ели обозначался из-под снега продолговатым сугробом. Никон кинул на него шест, ослабил лыжи и, подчиняясь стучавшей в виски крови, крякнул. Из берлоги в тишину ударило урчанием.

Никон попятился, взлетел на сугроб, ухватится за лапчатые корни и заглянул в колючую темень берлоги. Пешнею и лыжами обтолкал вокруг снег, подпрыгнул и крикнул:

— Аля.

Крик подхватили овражное эхо и Бурка. Никон опустил в берлогу шест и принялся водить им. Урчанье окрепло, перешло в рев и стало разноголосым: ревело двое, третий скулил.

«Чудно», отметил Никон. Под ним затрещало сухим деревом, зашевелилось, поймало шест и рвануло. Он вынул из лыжи одну ногу, стал на колено и пригнулся за корни. Из берлоги с ревом выпрыгнул медведь, похожий на старика в малице. За ним выбралась матка и неповоротливый пестун. Медведь метнулся к Бурке, а матка выпрямилась и глазами засновала по коряге.

«Гляди, гляди», усмехнулся Никон и спустил курок. Матка взревела, кинулась к медведю и рухнула, ерзая лапами. Пестун удивился расползающемуся подле нее на снегу красному пятну и заурчал.

Медведь широко раскрыл рот и полез к сугробу. Никон целился, нажимая собачку, осел в снег и дернулся от колючего холодка в сердце: мимо. Сквозь пороховой дым увидел: медведь махнул лапой, а медвежонок взревел, кувырнулся и, корячась, смешно осел в снег.

Никон бросил ружье, встал на ноги, схватил пешню и вынул из-за пояса топор. Из разинутого рта медведя несло паром. Маленькие глаза зрачками ввинчивались в зрачки и готовы были вспыхнуть. Рев сплетался с лаем Бурки и будил трескучие отклики. Никон сильнее вдавил в снег лыжи, готовясь выпрыгнуть из них, и резко кричал:

— Бурка. Аля. Аля.

Бурка взметнулась и зубами схватила медведя за зад. Он рявкнул и полуобернулся. Одним глазом глядел на Бурку, другим на корягу и Никона. Надо было кинуться на него, загородить в грудь пешню и секнуть топором.

Но голос предостерегал: «Не равно место: скувырнешься».

Медведь разворачивал снег, увязал в нем и колол глазами Бурку. Она лаяла и норовила подкатиться сзади… Он проваливался, поворачивался, освирепев, мотнул головою и кинулся на нее… Махал лапами и неуклюже тыкался мордой…

«Лови, лови», усмехнулся Никон. А когда медведь и Бурка скрылись за елками, ринулся с сугроба и — хрясь — налетел на пень. Лыжа сломалась и краем, державшимся на меху, ушла в снег.

«Эк, язвина»… Пригнулся и, вкрадчиво двигая лыжами, заспешил к санкам. Отрубил веревку, захватил в петлю край сломавшейся лыжи и, не выпуская из слуха лая и рева, побежал.

На тропке, что вела на реку, заложил в рот пальцы и свистнул. Бурка догнала его в березнике…

— Сыщется, не уйде, — ласково и виновато сказал ей Никон.

Этот отрывок взят из сборника рассказов Н. Ляшко «Никон из заимки». Изд. «Земля и фабрика». Цена 1 р. 45 коп.

Издательство «ЗЕМЛЯ И ФАБРИКА».

ПАНАИТО ИСТРАТИ. «Кира Киралина».

Стр. 180. Цена 50 коп. Контрабандист, грузчик, механик, фотограф, маляр, неудачник и гениальный рассказчик — таков автор, введенный в литературу Ром. Ролланом. Разноплеменный, разноязыкий и яркий Ближний Восток, пестрота социальных его укладов, не знающая сомнений страстность характеров и благородная, ленивая мудрость рассказчика, идущего мимо людей и дел, — вот то, что приковывает внимание читателя к этой свежей и странной, волнующей книге.

ВЕСНА НА МУРМАНСКОМ ПОБЕРЕЖЬИ.

Пахнуло теплом. Ручьи талой воды просачивались под снегом и начинали свой звонкий говор. Тонкие струи их заблестели на солнце и, падая сверху, с камня на камень, разбивались в мелкие, радугой блестевшие брызги.

Прилетевшие чайки облепили весь берег и вдруг разразились резкими криками…

Казалось, уже не было места для них на скатах гранитных варак[7], а, между тем, новые стаи все прибывали и прибывали. Они, словно белые тучи, со всех сторон устремлялись к Мурманскому побережью. Еще минута, — и у скалистых варак над океаном поднялась невообразимая суматоха. Прибывшие белокрылые путешественницы, устав от долгого пути, буквально опадали на уже сидевших на выступах скал, опрокидывали их и занимали освобожденное место, а вспорхнувшие снова метались во все стороны, словно обрывками белой океанской пены.

Вторя этому зычному крику, откуда-то со стороны доносился глухой шум снеговых обвалов; здесь и там из-под снега выдавались острые углы гранитных выступов; оттаявший ягель[8] ложился по их склонам палевыми пятнами.

Вешний ветер успел уже разметать ледяные пловучие острова. Недавно они еще загромождали океан, и вот уже понеслись отдельными глыбами в беспредельный простор Ледовитого океана. Между ними вдруг показались черные спины китов, выбрасывавших вверх из своих дыхал целые струи белой пены, и замаячили неподалеку от берега, занесенные не весть откуда обломки китобойных шхун…

Буйный вихрь наделал много бед. Расходившийся бурун перебил много крупной рыбы. Не раз волна бросала на камни жирных пятипудовых палтусов[9] мгновенно расплющивая их силой удара в лепешку, взвивала кверху гибкую, юркую сайду, а подчас убивала, кинув на коргу, и океанского колосса-кита. Только прожорливые полярные акулы, казалось, пренебрегали буруном, целыми стадами играя в клокочущем хаосе белой пены.

Уже тянуло с океана свежим запахом водорослей. Со дна всплыла на поверхность мелкая рыбешка, сверкнула сельдь и мойва, и налетевшие чайки тотчас же принялись за охоту, бойко выхватывая из волн серебристую рыбешку. Тут же среди белоснежных чаек закружились серые поморники. Пользуясь своей силой, они вдруг кидались на схвативших рыбешку чаек. Последние в страхе выбрасывали добычу из клюва, а поморники тотчас же подхватывали ее и, отлетев в сторону, с'едали.

На скатах варак и вокруг становища рыбаков еще лежал обледеневший снег. Старые, когда-то наскоро сколоченные избы и амбары (для склада рыбы и снастей) угрюмо чернели на фоне слежавшихся снегов. Кое-где двери ветхих избушек были доверху завалены сугробами. Казалось, что во всем этом становище все люди поголовно вымерли. Целые ряды рыбачьих хижин, шедшие уступами одна над другой, оказывались пустыми, и это последнее производило на случайно попавшего сюда человека гнетущее впечатление. Мертвенный покой здесь, казалось, навсегда распростер свое зловещее молчание.

Ледовитый же океан, плескавшийся у подножья крутых варак, напротив, жаждал вечного движения…

Этот художественный отрывок взят из прекрасной повести Б. Скубенко-Яблоновского «Под северным сиянием», только что вышедшей отдельной книгой в изд. «Земля и Фабрика». 162 стр. Цена 1 руб. 25 коп.

__________

В редакцию «Всемирного Следопыта» доставлены для отзыва следующие книги изд-ва «Земля и фабрика»:

Б-ка сатиры и юмора. Марк Твэн. Как я редактировал газету. Рассказы. 32 стр. 13 коп. — Растраты и растратчики. Сборник рассказов. 32 стр. 13 коп. — Свэн Волчья жизнь. Рассказы. 32 стр. 13 коп. — Милль-Полярный. Житейские соблазны. Рассказы. 32 стр. 13 коп.

Рабоче-крестьянская б-ка. Павел Дорохов. Потоки. Рассказ. 32 стр. 12 коп. Т. Дмитриев. Тиханка. Рассказ. 20 стр. 12 коп. — Павел Лесняк. Мирская заступа. Рассказы. 32 стр. 12 коп. — Павел Лесняк. Соль. Рассказ. 32 стр. 12 коп. — Гусев-Оренбургский. Кошмар. Рассказы. 32 стр. 12 к. — Под'ячев С. Карьера Дрыкалина. Рассказ. 32 стр. 12 коп.

Б-ка молодежи. Иван Кундрушкин. Ванька острожник. Повесть. 80 стр. 50 коп.

Владимир Ветров. Кедровый дух. Повести и рассказы. 192 стр. 1 р. 30 к. Эгон Эрвин Киш. Неистовый репортер. Заметки обыкновенного человека. Перев. с немецкого Александра Оленина. 128 стр. 80 коп. — Вл. Бахметьев. Железная трава. Собр. соч., т. II. Рассказы. 176 стр. 1 р. 80 к. — Неверов А. Полное собрание сочинений, т. V. «Ташкент — город хлебный». Повести, рассказы, пьесы. 288 стр. 2 р. 60 к. — Ляшко Н. Никон из заимки. Рассказы. 132 стр. 1 р. 45 к. — Алтаев, Ал. Декабрята. Из истории восстания декабристов. 148 стр. 1 р. — Сергей Григорьев. Гибель Британии. Повесть. 120 стр. 85 коп.

Издательство «ЗЕМЛЯ И ФАБРИКА».

ГРИГОРЬЕВ, С., проф.

Шестая часть света

(Антарктика). Стр. 176. Цена 75 коп. Частей света не пять: их шесть. Там, где раньше предполагали Южный Ледовитый океан, находится материк — Антарктика. Об открытии этой новой земли бесстрашным Амундсеном, Скоттом, Шекльтоном, об ее очертаниях, животных, растениях и промыслах говорит читателю книга проф. Григорьева. Двенадцать иллюстраций и карта Антарктики дополняют текст.

__________

Редакцией «Всемирного Следопыта» получен № 6 общественно-литературного, художественного и научно-популярного ежемесячника «30 дней». Издательство «Земля и Фабрика». 96 стр. Ц. 60 к.

Содержание № 6: М. И. Калинин. Вопросы дня. Статья. — И. Эренбург. В. Лонде. Рассказ. — Л. Войтоловский, Жизнь Демьяна Бедного. Статья. — Л. Завадовский. Жена провокатора. Рассказ. — Демьян Бедный. Крышка. Стихотворение. — А. Жаров. Под солнцем. Очерк. — А. Безыменский. Песнь. Стихотворение. — Э. Киш. Путешествие незнатного иностранца. Из путевых впечатлений. — А. Ракитников. Парикмахер Жан. Рассказ. — Л. Блисковицкий. Индустрия. Статья. — В. Шкловский. Пером по воздуху. Очерк. — С. Кирсанов. Автобиография поэта. Стихотворение. — Веселый архив. Собрание курьезов. — Свое и чужое. — Спорт на Западе. — Витрина изобретений. — По выставкам. — Юмор и Сатира. — и др.

Hoмеp богато иллюстрирован художниками: Дени, М. Доброковским, Ю. Ганфом, В. Мендельбергом, С. Лодыгиным и др.

Обо всем и отовсюду.

ЯЗЫК BOPOH.

Несколько лет тому назад один американский натуралист отправился в Конго (в Африке), чтобы изучить язык обезьян. Чтобы зарегистрировать произносимые ими звуки, он взял с собой фонограф.

Он, конечйо, не первый натуралист, задавшийся целью изучить язык животных. Во времена первой империи во Франции (начало 19 века) француз Дюпон-де-Немур прочел в Институте лекцию о языке птиц.

— Мне кажется, — сказал этот ученый, — что многие из моих коллег будут удивлены тем, что я расскажу им о разговорах ворон, которых они считают способными только на один., довольно некрасивый, звук.

Он утверждал, что хорошо изучил язык ворон, но что это знание потребовало от него целых двух зим наблюдений и стоило ему простуженных рук и ног.

Он отметил двадцать пять вороних «слов», которые означали: здесь, там, направо, налево, вперед, стой, пища, смотри, человек с ружьем, холодно, тепло, летим, я тебя люблю, и я тоже — и т. д.

ЧТО ВИДИТ ЛОШАДЬ.

Границы поля зрения человека нам всем хорошо известны по личному опыту, но о границе поля зрения животных до сих пор никто ничего не знал. Только в прошлом году три французских ученых изобрели прибор, при помощи которого можно определить действительную «способность видеть», то-есть величину того пространства, которое освещается сетчатой оболочкой животного.

Рис. № 1.

В основных чертах, прибор состоит из разделенного на градусы металлического круга, диаметр которого равен 1 метру 10 сантиметрам. Металлический круг прикреплен к стержню и может вращаться по вертикальной оси.

Рис. № 2.

На рисунке. № 1 изображен опыт определения границ поля зрения лошади, который производится при полной темноте. В центре круга подвешено глазное яблоко свеже-убитой лошади. Один из операторов (направо) направляет на глазное яблоко лошади мощный пучок. Он дает параллельные лучи электрического света, проходящие через глазное яблоко. Лучи просвечивают через сетчатую оболочку глаза, и, таким образом, границы поля зрения животного могут быть вычислены в градусах на круге. Карандаш, который держит левый оператор, указывает (рисунок № 2) точку, где исчезают лучи, прошедшие сквозь сетчатую оболочку. Это и есть граница поля зрения животного в этом направлении.

В результате опытов выяснилось, что границы поля зрения лошади значительно меньше, чем границы поля зрения человека. В настоящее время опыты продолжаются над глазами других животных.

Примечания

1

По французски Licorne (Ликорн) — Единорог, мифическое существо.

2

По санскритски Himalaja (откуда и название Гималаи) означает зимнее или снежное жилище.

3

Отросток слепой кишки.

4

Мускул, приводящий в движение хвост. У человека этот мускул исчез (атрофирован). Только у некоторых сохранились его едва заметные признаки.

5

Акр — мера площади, около ½ десятины.

6

Р. Доржелес. «По Дороге Мандаринов». Изд. «Земля и Фабрика», 1926 г., Стр. 173. Цена 1 р. 20 к.

7

Вараки — горы

8

Ягель — мох, которым питаются олени.

9

Палтус — из семейства камбаловых. Очень крупная рыба, достигающая 2.5 метра.

Content

Беляев Александр Романович и др Всемирный следопыт, 1926 № 07

Белый дикарь. Рассказ А. Беляева.

I. Птица на шляпе.

II. Неприятный визит.

III. Дневник профессора Ликорна.

IV. Продолжение дневника.

V. Адам выходит в свет.

VI. Университет на дому.

VII. Спасенная Дездемона.

VIII. Леопард в доме.

IX. Бегство.

X. Небо над головой.

XI. Конец Адама.

Каспийские ловцы. Рассказ П. Егорова.

Рудокоп Оладья. Рассказ Р. Бич.

Охотники за золотом.

Джеки Куган — охотник.

В малайских джунглях: Путь к «Горе Духов». Приключения американского траппера Ч. Майера.

Бобровый городок. Рассказ Ч. Робертса.

I. Под ледяной кровлей.

II. Роковая оттепель.

III. Прорыв плотины.

IV. Починка плотины.

V. Столкновение хищников.

Редкие гости в Америке.

Не именинный подарок. Рассказ Б. Макдональда Xеcmuнгca.

Музей Народов СССР. Очерк Ю. А. Самарина.

Пекинский карнавал

Лики Китая. Очерк.

Страна могил.

Китайская Великая Стена.

Китайские рыбаки.

Остров Кат-Ба.

Пляшущий дракон.

Трест нищих в Китае.

Как лечатся китайцы.

Китайские похороны.

Китаец и рис.

Китайская гастрономия.

Китайские лягушки в суде.

Труд и жажда образования.

Детский труд в Китае.

Китайская грамота.

Газета в Китае.

Иллюстрированный китайский журнал.

Афоризмы философа Лао-Си.

По горным потокам Тибета. Очерк.

Охота летом.

Образовательные путешествия.

Путешествие по Волге.

Следопыт среди книг.

НИКОН ИЗ ЗАИМКИ.

Издательство «ЗЕМЛЯ И ФАБРИКА». ПАНАИТО ИСТРАТИ. «Кира Киралина».

ВЕСНА НА МУРМАНСКОМ ПОБЕРЕЖЬИ.

Издательство «ЗЕМЛЯ И ФАБРИКА».  ГРИГОРЬЕВ, С., проф. Шестая часть света

Обо всем и отовсюду.

ЯЗЫК BOPOH.

ЧТО ВИДИТ ЛОШАДЬ.

Примечания