Карышев Валерий

За "базар" отвечу

Валерий Карышев

ЗА БАЗАР ОТВЕЧУ

Вступление

Эта книга написана непосредственно на основе рассказов и высказываний конкретных лиц, являющихся моими клиентами.

Раньше, до середины 80-х годов, когда у нас отрицалось наличие организованной преступности и всячески подчеркивалось, что число совершаемых правонарушений уменьшается с каждым годом, преступные формирования чаще всего назывались бандами.

Вместе с тем в 80 — 90-х годах правоохранительные органы придумали ряд других терминов для обозначения форм организованной преступности. Это прежде всего ОПГ — организованные преступные группировки, или преступные сообщества, структуры.

Вновь вернулось забытое слово «братва».

Есть у нас теперь специальные статьи в Уголовном кодексе, посвященные организованной преступности. Это статья 208 Уголовного кодекса, касающаяся организации незаконного вооруженного формирования или участия в нем; это статья 210 — организация преступного сообщества и участие в нем; наконец, статья 209 — бандитизм: создание устойчивой вооруженной группы (банды) с целью нападения на граждан или организации, а также руководство этой группой и участие в ней.

Сейчас уже трудно назвать, сколько у нас в Москве действует таких сообществ или структур, ведь если следовать букве закона, любые два-три человека, входя в преступный сговор, подпадают под статью о преступном сообществе, хотя, конечно, им до ведущих авторитетов и мощных группировок очень далеко.

Спорным остается и утверждение термина организованной преступной группировки. Дело в том, что термин «преступная» можно применять только тогда, когда есть уже приговор конкретного суда по конкретному делу. Это первое. Во-вторых, существующие группировки, или структуры, как они подчас себя называют, давно уже отошли от таких традиционных видов промысла, как грабежи, рэкет, захват заложников и т. д., а больше занимаются обычным бизнесом.

У них существуют свои экономические интересы, вполне легальные фирмы, а иногда они даже уделяют большое внимание политике. Поэтому сразу называть их преступными не совсем корректно.

И все же группировки и сообщества в Москве существуют. Между собой представители этих группировок и сообществ называют себя братвой. Отсюда и распространенные слова «браток», «брат», «братишка».

Глава 1. Братва и ее атрибутика

Глава 1

БРАТВА И ЕЕ АТРИБУТИКА

Итак, о группировках и о московских структурах. Опыт моей работы с ними как адвоката говорит о том, что эти люди никогда не называют себя бандитами. Напротив, часто они при встречах говорят: «Мы не бандиты».

— А кто же вы? — удивленно спрашиваю я их.

— Мы — структура, организация. В конце концов — мафия. Но — никак не бандиты.

Хотя, как я уже говорил выше, своих конкурентов или врагов они называют совершенно определенно бандитами.

Как же они себя называют? В основном группировки называются по наименованию района, города, откуда происходят их лидеры или откуда набирается их основной костяк. Иногда они присваивают себе имя своего лидера. Известны такие группировки, как малышовская из Санкт-Петербурга, группировки Мансура, Ларионовых, Лобоцкого.

Из кого группировка формируется? По-разному. В большинстве своем сегодня она группируется из бывших спортсменов или уличной шпаны. Часто в группировку входят и бывшие уголовники, которые имели в основном небольшие сроки — за кражу, мошенничество, угоны машин.

Сейчас можно сказать, что в новую волну группировок входят бывшие работники правоохранительных органов, военнослужащие и даже комсомольские вожаки.

Очень серьезное влияние в последнее время оказывают группировки, в которые входят бывшие афганцы. По существу, они даже возглавили свое движение. Но опять же, называть их преступными группировками неправомочно. Тем не менее многие из них сейчас находятся в зонах и тюрьмах, отбывая наказание за свои преступления.

Структура группировки

Часто в литературе об организованной преступности авторы описывают какую-нибудь структуру, говоря при этом, что в сообществе четыре-пять банд, в банде — две-три группы, в группе — два-пять звеньев, в звене — две-пять бригад, в бригаде — пять или десять человек. Но на самом деле разделения как такового в группировках, в их структурах не существует. Существует действительно деление на бригады и на звенья.

В каждой бригаде может быть от пяти до десяти человек. Иногда может быть и пятнадцать. Звенья — это маленькая группа людей, которая состоит из пяти человек. В группировках существует определенная специализация каждой бригады или каждого звена. Поэтому по назначению группировки могут иметь свою группу разведки, группу контрразведки, группу боевиков, группу людей, отвечающих за технику, группу людей, отвечающих за машины, вплоть до того, что имеются казначеи, которые собирают дань с подшефных коммерческих структур.

Особую группу составляют киллеры, или чистильщики. Но чаще всего их вызывают с периферии. Вообще они стараются не афишировать свое ремесло даже среди братвы, относящейся к их специализации негативно. А в большинстве случаев лица, которых называют киллерами, воспринимают это как оскорбление.

Совершенно очевидно, что иногда те или иные члены группировки или структуры нарушают дисциплину или совершают какой-либо проступок, за который на них накладывается наказание, вплоть до казни. Для этих целей в группировке существует штат людей, которые выполняют работу палача. Иногда многие группировки пользуются чистильщиками, обычно их вызывают из других городов и областей.

Иногда приглашают киллеров для устранения конкурентов.

Дело о заказном убийстве

30 апреля 1996 года, накануне праздника 1 Мая, я заехал в юридическую консультацию. Принял несколько клиентов, заполнил отчет за прошедший месяц и хотел было уходить домой, но тут мои коллеги решили отметить наступающие первомайские праздники. Поскольку я был за рулем, то не мог позволить себе употребление спиртного, поэтому сидел и слушал рассказы своих коллег по тем или иным делам, что является достаточно широко распространенной традицией среди адвокатов.

Примерно около девяти часов вечера мне на мобильный телефон позвонила незнакомая женщина и очень взволнованно попросила срочно встретиться с ней. Я предложил ей приехать в юридическую консультацию. Через 20 минут вошла молодая женщина лет двадцати пяти, с заплаканным лицом и, бросившись ко мне, сказала, что нуждается в моей срочной помощи.

— В какой помощи? — сказал я. — Рабочий день уже закончился.

— Понимаете, я ведь по рекомендации…

— Я это понял, поскольку вы позвонили мне по мобильному телефону.

— Моего мужа только что задержали по поводу убийства около гостиницы «Украина». Пожалуйста, поезжайте туда! Он никакого отношения к этому убийству не имеет!

Ничего не оставалось делать, как оформить договор. Сев в машину, я поехал в сторону гостиницы «Украина», благо расстояние от консультации до нее можно было преодолеть за пятнадцать минут.

Вскоре я подъехал к гостинице. Я уже знал, что моего клиента звали Федор С. и что родом он из Архангельска. Когда я вошел в гостиницу и обратился к работникам милиции, спросив, что здесь была за перестрелка, слышали ли они, они нехотя сказали, что действительно слышали перестрелку, но не знают, в чем дело и пойман ли преступник. Я хотел узнать, есть ли у них комната, но они сказали, что в комнате милиции точно никого нет. Я спросил про ближайшее отделение милиции. Мне назвали адрес — Фили-Давыдково.

Через семь минут я вошел в отделение милиции. Дежурный работник отделения, посмотрев мое удостоверение, на мой вопрос, где находится Федор С., подозреваемый в убийстве, сказал, что он действительно находится у них.

Но тут неожиданно спустился какой-то начальник в форме майора милиции — скорее всего это был начальник отделения — и бросил вопросительный взгляд на дежурного. Тот сказал:

— Это адвокат, по делу киллера, которого мы задержали.

Майор попросил меня предъявить документы. Я протянул ему свое удостоверение.

— Быстро вы приехали! Не прошло тридцати минут, как его задержали, а уже адвоката прислали, — сказал он язвительно.

— А что, в чем-то проблемы? Я что-то нарушил?

— Нет, это ваше право, — сказал майор, возвращая мне удостоверение. — Но помочь вам мы ничем не можем.

— Как? Ведь он у вас!

— Во-первых, дело по убийству ведет Дорогомиловская прокуратура, во-вторых, у нас его забрали.

— А куда?

— Я не знаю, спросите у следователя.

— А следователь где?

— Он в прокуратуре. Но они уже закончили рабочий день.

Я вышел из отделения. Я прекрасно понимал: либо меня водят за нос, либо действительно его увезли в другое место. Среди других мест могли быть дежурная часть Петровки — ИВС, либо РУОП, либо соседнее отделение милиции, где находится камера предварительного заключения. Мне ничего не оставалось делать, как объехать все три места.

Жена Федора С. смотрела на меня умоляющими глазами:

— Пожалуйста, вы должны сегодня обязательно к нему прийти! Ведь его могут заставить признаться в том, что он не совершал!

— Хорошо, — сказал я ей. — Я обещаю, что буду его искать.

Я невольно обратил внимание, что она села в машину, где были какие-то люди. «Мало ли, — подумал я, — может быть, какие-то знакомые».

Первой точкой я выбрал Петровку. Через несколько минут я уже был у здания Петровки, 38, где находилась дежурная часть. Я подошел к дежурному и, представившись, спросил, не доставляли ли им такого Федора С.

Он внимательно посмотрел мое удостоверение, вернул его, открыл журнал и стал просматривать его. Я сразу понял, что человек действительно ищет фамилию. Просмотрев несколько раз списки задержанных, дежурный сказал, что такого у них нет. Можно было представить, что его не доставляли сюда, хотя могли доставить и без регистрации, сразу увести на допрос.

Затем я поехал на Шаболовку, 6. Там находится региональное управление по борьбе с организованной преступностью. Уже было около одиннадцати вечера, и РУОП практически не работал, хотя в приемной светился огонек. У дежурного я узнал, что никого за последнее время не доставляли.

Оставалось ехать в отделение милиции, где находился ИВС. Такое отделение находилось недалеко от Филей. Через несколько минут я добрался туда. Там картина была противоположной. Людей было доставлено очень много. Но никакого ответа относительно своего клиента я не получил.

Мне ничего не оставалось делать, как вернуться домой. Когда я вернулся домой и хотел уже ложиться спать, мне снова позвонили на мобильник. Звонила жена Федора.

— Наконец нам удалось узнать, что мой муж находится в этом отделении, где вы были, — Фили-Давыдково, — сказала она. — Просто от вас его скрывают. Через каких-то милиционеров он дал мне сообщение на пейджер. Поэтому, пожалуйста, поезжайте еще раз!

— Куда же я сейчас поеду?

— Я вас очень прошу, поезжайте!

— Хорошо.

Я вновь сел в машину и поехал в это злополучное отделение милиции.

Когда я подъехал к нему, то обратил внимание, что практически все окна были темными, но два окна на втором этаже светились — вероятно, там шел допрос.

На мое настойчивое требование дать мне встретиться со своим клиентом я опять получил отказ.

— Все вопросы к следователю. Он уже закончил работать и ушел, — сказали мне дежурные милиционеры.

Попытки проникнуть на второй этаж не увенчались успехом. Мне пришлось возвратиться домой.

Потом были четыре дня праздников, в течение которых никто не работал. Через четыре дня утром я был около Дорогомиловской прокуратуры. Следователем оказался молодой парень двадцати пяти — двадцати семи лет.

Я представился, предъявил свои документы. Он передал мне показания Федора С., которые тот дал на первом допросе. Картина вырисовывалась следующая.

28 ноября 1995 года Федор С. находился в машине с неким Максимом Астафьевым, который являлся авторитетом архангельской группировки. Машина была взорвана. Астафьев погиб на месте, а Федор С. получил тяжелые ранения в голову и ноги. Он был доставлен в больницу, находился там больше месяца. Потом он вернулся в свой город. Там он пытался найти того, кто организовал это покушение.

Вскоре ему сообщили, что автором этого покушения был некий Алексей Шильняковский, известный под кличкой Пакет.

Федор приехал в Москву и, получив от своего знакомого пистолет, парик, в подъезде номер 8 дома 4/2, расположенного на Кутузовском проспекте, в половине девятого вечера, получив по рации сигнал, что Шильняковский заходит в подъезд, произвел пять выстрелов. Тот был тяжело ранен. Потом он выскочил на улицу, за ним погнался Шильняковский, между ними началась драка.

Федор С. пытался уйти, но мимо проходил милиционер, Федор, убегая от него, поднялся на последний этаж, где его и задержали.

Из показаний моего клиента стало ясно, что он практически признался в совершении убийства Шильняковского по мотиву личной мести. Кроме того, я в дальнейшем узнал, что была произведена экспертиза оружия, одежды, на которой были обнаружены металлические частицы его пистолета. Таким образом, мой клиент обвинялся по статье 103 УК в совершении убийства.

Получив разрешение следователя на встречу с клиентом, который к тому времени находился в изоляторе на Петровке, 38, я хотел покинуть здание прокуратуры. Но на выходе я столкнулся с женщиной в черной одежде, которую сопровождали двое молодых крепких ребят. Она направлялась в кабинет следователя. Я догадался, что это была вдова погибшего.

Через некоторое время я был на Петровке. Там я поднялся в следственный изолятор и встретился с клиентом.

Клиенту моему было на вид лет тридцать, крепкого телосложения, с короткой стрижкой. Вид у него был поникшим. Следов избиения на его лице и теле я не обнаружил, что немаловажно. Он воспринял мое появление с большой надеждой, но я сказал ему, что практически шансов у него выпутаться из этой ситуации нет, так как он признал свою вину.

Я покинул следственный изолятор и вышел на улицу. Дело для меня казалось безнадежным. Но, не поленившись, я через несколько дней вновь приехал в прокуратуру и попросил ознакомиться с актом экспертизы по поводу нанесения ран пострадавшему. Из акта экспертизы я узнал, что, несмотря на то что в пострадавшего было выпущено пять пуль, только две из них попали в цель: одна в запястье, другая в лопатку. Кроме того, важной информацией было то, что пострадавший умер не сразу, а лишь по дороге в больницу.

Через некоторое время я вновь пришел к Федору С. в изолятор. Он уже был переведен в Бутырку. Неожиданно Федор полностью изменил показания. Он начал утверждать, что убил пострадавшего не он, а человек, который стоял этажом выше.

Мне его показания показались достаточно скептическими, я поехал и осмотрел подъезд, где все произошло. Я стал изучать место происшествия. Действительно, стоя между пролетами первого и второго этажей, было хорошо видно, кто входит в подъезд. Но если, как получалось со слов Федора, убийца стоял этажом выше, он не мог выстрелить в человека, входящего в подъезд, поэтому мне его версия показалась совершенно неубедительной.

Более того, мне показалось странным, что Федор, выбежав на улицу и столкнувшись с омоновцем, побежал не по улице, а именно в подъезд, и в итоге, забежав на последний этаж, стал смиренно ждать, пока его арестуют. Это мне показалось очень странным.

В последующих беседах с клиентом я заметил много других странностей. Тут меня осенила мысль: а что, если действительно та контузия, которую он получил в результате взрыва машины — а это был достаточно мощный взрыв, — отразилась на его психике. Я посчитал, что это можно будет обыграть, но лучший вариант — обыграть это на суде, а не на следствии.

Вскоре начались непонятные вещи. Федор однажды в камере, где он находился в Бутырке, был жестоко избит своими сокамерниками. Я тогда не придал этому значения, хотя было странно, что Федор С., имеющий достаточно мощное телосложение, не смог за себя постоять, и кому понадобилось его избивать в камере?

Дело шло к суду. За два дня до начала заседания позвонила жена Федора и попросила о встрече. Она состоялась в юридической консультации, где я работаю. Но на встречу она приехала с двумя парнями, примерно 25 — 30 лет.

Они молча вошли в кабинет, поздоровались, присели. Поинтересовались, каковы шансы Федора на суде. Я объяснил, что шансов выиграть дело практически нет, но есть одна зацепка, на которой можно сыграть. Они сказали, что полностью доверяют мне как опытному юристу и очень хотели бы помочь Федору, поскольку он является их другом.

Почти в конце разговора неожиданно один из них сказал, что, по их данным, на суд могут приехать друзья погибшего, которые являются членами одной из московских группировок. Я спросил, какой именно.

Погибший ведь был авторитетом, имел кличку Пакет. Поэтому не исключается, что на суде может возникнуть эксцесс.

— Мы, к сожалению, не можем сами явиться на суд, чтобы обеспечить вашу охрану, по той причине, что мусора могут закрыть нас, — сказал один из парней, — но мы можем оплатить охрану, которую вы могли бы нанять из сотрудников милиции. Сейчас это делается. Хотите? — И он вытащил из кармана пачку денег.

— Нет, охрана мне не нужна. Я вне политики.

— Мы это понимаем. Но они могут не понять, — продолжил разговор другой.

— Постараюсь объяснить. А вы имеете точные сведения, что они будут на суде?

— Да. Но мы будем недалеко.

Такое сообщение было для меня, что и говорить, не очень приятным.

Наконец день суда наступил. Подъехав к зданию Дорогомиловского суда, я обратил внимание, что около входа стоит несколько машин. Но такие машины и наличие подозрительных лиц стали совершенно нормальным явлением, потому что каждый день в районных судах Москвы слушается какое-нибудь уголовное дело по обвинению какого-либо человека. Естественно, на эти дела приезжают его друзья, члены преступных группировок.

Поэтому видеть в каждой машине тех людей, которые могут разобраться и со мной, было, безусловно, неприятно.

Я поднялся на третий этаж. Зал постепенно стал наполняться. Вошла вдова убитого, девушка в черном, вошли его родители, плотный парень, который оказался его родным братом, и еще группа ребят, вероятно, его друзья, так называемые представители группировки.

Со стороны потерпевшего был и адвокат — женщина из Московской областной коллегии адвокатов, которая представляла его законные интересы.

Через некоторое время конвой ввел Федора. Он был бледный, с опущенной головой. Иногда он поднимал голову. Брат погибшего смотрел на него пристальным взглядом, полным ненависти. Глазами, полными горя, смотрела жена погибшего. Мне же все это было крайне неприятно.

Начался суд. Судья зачитала обвинительное заключение, задала необходимые формальные вопросы по процессуальному кодексу. Федор отвечал на них нехотя. Я понимал, что обстановка постепенно накаляется, и решил сразу изменить ход дела. Судья спросила:

— Есть ли какие-либо ходатайства?

Я ответил:

— Есть.

Все внимательно посмотрели на меня. Я встал и сказал:

— В связи с тем, что мой подзащитный полгода назад подвергся контузии в результате взрыва легковой автомашины, в которой он находился, и был на излечении более месяца, у меня есть подозрение, что результаты взрыва сказались на его психическом состоянии. В соответствии со статьей закона я прошу суд направить его на психиатрическую экспертизу для определения его вменяемости в момент совершения данного преступления и в момент нахождения на суде.

Судьи удалились на совещание. Наступила гробовая тишина. Люди были растеряны. Они думали, что сейчас начнется суд, будут вызывать свидетелей, что вина моего подзащитного будет скоро доказана. Такого же никто не ожидал. В то же время я прекрасно понимал, что в данном случае следствие допустило большой промах, не обследовав психическое состояние моего подзащитного.

Через некоторое время судья вернулась и зачитала решение, что мое ходатайство удовлетворено и подсудимый Федор С. направляется на психиатрическое обследование в стационарной форме.

Суд закончился. Все нехотя стали выходить из зала, я также вышел и стал спускаться по ступенькам. За мной спускался только один парень, все остальные отстали. У меня было двойственное чувство: с одной стороны, я сделал выигрышный ход, и, возможно, психиатрическая экспертиза признает моего подзащитного невменяемым. Но, с другой стороны, передо мной так и стояли глаза вдовы, матери погибшего, растерянные лица его друзей.

Выйдя из зала суда, я прошел несколько шагов и увидел, что передо мной возникли человек десять коротко стриженных ребят, которые явно преградили мне дорогу. Я понял, что сейчас начнется разборка. Вообще, случаи нападения на адвокатов бывают редко, но — бывают.

За последние годы они становятся все более частыми, хотя раньше нападение на адвоката было, по всем уголовным понятиям, категорически запрещено. Но постепенно уголовные понятия стали меняться.

Мне стало не по себе. Вдруг неожиданно к нам подъехал черный «трехсотый» «Мерседес», дверь открылась, и из машины вышел крепкий, высокий мужчина лет сорока, улыбаясь, протянул мне руку. Это был Коля П., лидер одной из группировок, мой клиент в прошлом.

Я также улыбнулся ему и, с облегчением вздохнув, протянул в ответ руку. Ребята в недоумении отошли в сторону.

— Так вы, — обратился он ко мне, — являетесь защитником этого… — И он назвал Федора достаточно неласковым словом.

— Да, я, — ответил я ему. — Работа такая.

Коля П. консультировался у меня уже в течение двух лет по различным коммерческим вопросам и, в общем, был бизнесменом. Никогда у него не было проблем с уголовным законодательством, но иногда он обращался ко мне за консультацией по своим друзьям, которые попадали в те или иные передряги, связанные с Уголовным кодексом.

Мы переговорили немного, он спросил, каков результат дела. Я ответил ему.

— Ну и что? Его могут признать?

— Это уже зависит не от меня. Я выполнил свою миссию, — сказал я. — Я же вне политики!

— Я знаю, — сказал Коля. — Ну что, проводить?

— Нет, спасибо, не надо.

Мы попрощались, я сел в машину и уехал.

Потом я анализировал ситуацию. Я, адвокат, оказался меж двух огней, двух группировок, которые оказались мне знакомы. Но адвокат всегда стоит вне политики, он не может быть представителем этих группировок. Я — адвокат, и это моя профессия, моя работа.

Прошло немного времени, и так получилось, что у меня появилось много дел. От защиты Федора С. я вынужден был отказаться, предложив это дело одному из своих коллег.

Экспертиза признала Федора С. вменяемым, и он вновь предстал перед судом. Мой коллега защищал его на суде. Федор в итоге получил девять лет лишения свободы.

Я не знаю, был ли обжалован приговор или нет, — я занимался другими делами.

Что касается архангельской группировки, то она так и не была сформирована в единое целое, и люди, которые приехали из этого города, распределились по другим группировкам.

После этого судьба с этими людьми меня больше не сводила.

Тусовки

Обычно как таковых офисов у братвы нет, хотя известно, что некоторые группировки их все-таки имеют. Мне довелось быть в одном из офисов одной из группировок, которая заняла бывшее помещение детского сада. Сделали евроремонт, оборудовали системы охраны, видеонаблюдения и решали там свои организационные вопросы, прорабатывали операции, решали экономические проблемы.

Иногда группировка собирается в баре или кафе какой-либо пятизвездочной гостиницы или ресторана. Сбор бывает и в саунах, банях, но в этих случаях это бывает место для проведения отдыха, хотя иногда в этих помещениях производится так называемый «разбор полетов» — наказание тех лиц, которые допустили проколы, срывы в той или иной операции.

Конспирация

У некоторых группировок существует высокая степень конспирации. То есть, иными словами, друг друга знают только члены одной бригады. Общих руководителей могут знать только бригадиры. В других — наоборот, многие друг друга знают, устраивают часто общие собрания, встречи, празднования дней рождения и другие мероприятия, которые широко отмечаются в ресторанах, любят сниматься на память, правда, часто такие карточки попадают в картотеку и архивы органов.

Группировки активно используют всевозможную технику. Обычно это автомобили, но все чаще стали использовать и микроавтобусы. Для совершения, скажем, каких-либо выездов на заказное убийство используются угнанные машины или, чаще всего, купленные у угонщиков дешевые отечественные легковые автомобили.

Одно время в группировках, как говорили мне некоторые авторитеты, были в моде импортные автомобили. Считалось, что, чем круче у тебя тачка — скажем, «трехсотый», «пятисотый», «шестисотый» «Мерседес», — тем выше твой рейтинг в криминальном мире.

От этой крутизны многие серьезные лидеры сообществ стали отходить, особенно в период милицейских облав или бандитских войн. В истории криминальной Москвы был даже случай, когда авторитеты одной крупной группировки сели на обычные отечественные «шестерки», «девятки» и «восьмерки» — чтобы не светиться, как они объясняли.

Но все же чаще на стрелки и тусовки со своими коллегами авторитеты и боевики приезжают на достаточно дорогих машинах — для них это часть их имиджа. Этим они показывают свою значимость и величие, особенно если эта встреча происходит впервые.

Кроме этого, во многих группировках существуют средства связи. Обычно это мобильные телефоны, пейджеры, рации и сканеры. Достаточно пяти минут хорошо налаженной связи, и вся группировка может в полном составе быть в условленном месте. Место встречи шифруется.

Поэтому если на пейджер приходит сообщение через 15 минут собраться на объекте 3 — а пейджер некоторых авторитетов соответственно контролируется через ФАПСИ правоохранительными органами, — то иногда сыщикам трудно определить, где собирается та или иная группировка.

Для своей работы группировки используют приборы видеонаблюдения и ночного видения. Например, если группировка начинает охоту за каким-либо коммерсантом, то обычно в предварительной стадии его скрыто «ведут».

Прослушиваются его телефонные разговоры, которые он ведет из офиса или с мобильного телефона из машины. Для этого используются специальные сканирующие устройства. Сейчас, как говорят многие сыщики, практически прослушивают друг друга не спецслужбы, а именно частные коммерческие структуры, у которых существуют соответствующие службы безопасности, или же частные охранные предприятия (чоп), или же группировки.

Такие же сканирующие устройства сейчас можно купить на радиорынках — в частности на Митинском, а также в специальных магазинах так называемой шпионской техники. Иногда в машину интересующему объекту подкладывается радиомикрофон или радиомаячок, который также используется членами группировок.

В вечернее время, когда наблюдают за местом жительства объекта — его квартирой, коттеджем, дачей, — используются специальные приборы ночного видения. Очень часто такие приборы покупаются за границей. Для этого существуют специальные люди, которые отвечают за так называемую технику. В их обязанности входит подбор такой техники, использование ее, снабжение других членов группировки.

Оружие

Несколько слов нужно сказать и об оружии, которое используется группировками. На криминальном сленге оружие чаще называют «волыны» или стволы.

В арсенале группировки есть почти все виды оружия, которыми располагает российская армия, включая так называемые элитные подразделения спецназа или террористических групп. Поэтому в группировках все чаще стали встречаться автоматы, на корпус которых нанесен особый состав, не оставляющий отпечатков пальцев. Очень популярны скорострельные израильские «узи». Используются также мощные помповые ружья и карабины производства США, австрийский полицейский пистолет «глок».

В каждой бригаде есть конкретное лицо или группа лиц, отвечающие за оружие. Их называют оруженосцами. Эти люди следят за техническим состоянием стволов, боевых комплектов взрывного арсенала, выступают экспертами при закупке и пристреливании новых приобретений.

Раньше очень многие московские структуры использовали для отработки точных выстрелов пустынные места или леса. Сейчас необходимости в таких местах нет. Многие стрельбища стали коммерческими, и за деньги братва приезжает и пристреливает свое оружие.

Кроме оруженосцев, в последнее время в штат многих группировок вошли так называемые пиротехники, использующие взрывные устройства для устрашения своих будущих жертв или устранения конкурентов. Взрывы, которые носят так называемый профилактический характер, приобретают все большую популярность по нескольким причинам. Во-первых, никогда не остается никаких улик и отпечатков пальцев, соответственно, очень низок процент их раскрываемости. Зато эффект воздействия максимальный.

Обычно применяются достаточно примитивные диверсионные методы. Могут подвязать к карданному валу машины гранату или какой-либо детонатор, подвести к системе зажигания. Иногда могут произвести взрыв и по пейджеру, то есть к пейджеру прикрепляется детонатор, посылается сообщение, и происходит взрыв. В свое время такой взрыв произошел на улице Твардовского, когда был убит Александр Привалов, архангельский авторитет, осенью 1996 года.

Очень часто в качестве таких консультантов-пиротехников выступают бывшие кадры из засекреченных подразделений КГБ, МВД, ГРУ.

Основные каналы, по которым доставляется оружие, — воинские подразделения, склады. Много «ТТ» китайского производства приходит из-за границы, в частности из Латинской Америки. Последнее время оружие, причем в большом количестве, стало поступать из «горячих точек» — это прежде всего Чечня.

Боевики

Членами группировок и структур в большей степени выступает, конечно, молодежь, то есть люди, возраст которых не превышает тридцати лет. Хотя есть и категория ветеранов, то есть прошедших школу профессиональных ломщиков и кидал, как я уже писал раньше. Им, как правило, под сорок. В частности, руководство многих сообществ — как раз люди этого возраста.

Боевиков набирают обычно из числа бывших спортсменов или так называемых ребят с улицы. Если боевик приехал из другого города, то для него большая удача получить небольшой штатный оклад при группировке, жить на съемной квартире. Обычно там живут по два-три человека. Когда боевик более-менее набирает силу и у него появляются какие-либо заслуги, то ему иногда позволяется жить в квартире с подругой, которую он либо вызывает из своего города, либо находит уже в Москве. Многие живут с проститутками.

Те группировки, которые состоят из бывших спортсменов, в основном проповедуют спортивный образ жизни, то есть категорический запрет на употребление спиртного, наркотиков. Если человек уличается в использовании их, то обычно он жестоко наказывается.

Дисциплина

Дисциплина в группировке всегда носит строгий характер. Это беспрекословное подчинение старшим и авторитетам. Как я уже говорил раньше, если происходят какие-либо нарушения со стороны боевиков, немедленно следует наказание — публичное избиение в лесу, вплоть до убийства, чтобы другим неповадно было.

В Москве и в ближайшем Подмосковье есть так называемые свои кладбища для боевиков. Обычно таким кладбищем является трасса Рижского шоссе. Оно достаточно пустынно, машин мало, и практически по сторонам этой трассы нет никаких населенных пунктов, и поэтому замести следы и закопать труп в лесу или на обочине не составляет особого труда. В летний период большой популярностью в свое время пользовалось Клязьминское водохранилище, где также очень много укромных мест. К трупу привязывают тяжелый предмет и топят его в водоеме.

Наряду с наказанием в группировке существуют, конечно, и поощрения. Как я писал ранее, это прежде всего премиальная система, это награждение автомобилем, радиотелефоном и, наконец, процент с прибыли, с коммерсанта, то есть те люди, которые занимаются разведкой, поисками коммерсанта на предмет предоставления ему будущей крыши, в качестве поощрения имеют возможность вести этого коммерсанта до конца, чтобы быть его куратором и, соответственно, иметь небольшой процент из общей суммы, которая уходит в общак группировки.

Однажды при праздновании дня рождения одного «заслуженного» боевика в зале ресторана того премировали не только деньгами, но и дорогостоящей проституткой.

Рабочий день боевика в группировке ненормированный. Он может длиться несколько часов, а то и суток, когда происходит слежка за интересующим объектом.

Запросы боевиков обычно достаточно однообразны. Они стремятся как можно больше получить каких-то материальных благ или подняться на ступеньку выше в криминальной иерархии — стать авторитетами.

Часто, приезжая в отпуск в свои провинциальные города, они рассказывают о красивой московской жизни, о посещении ночных клубов, о проститутках. Это вызывает безусловную зависть их земляков. Когда такие боевики погибают, то в эти же города отправляется кадровик, который из числа их друзей набирает новых рекрутов для структур.

В числе форм поощрения для отдельных боевиков встречаются и поездки за границу, в которые они берут с собой девиц. Я часто видел, как отдыхали боевики в Израиле. При посещении одного из храмов, например, я видел, как парень, коротко стриженный, по-моему, из Донецкой области, достал какие-то списки и стал молиться, вероятно, замаливая свои грехи перед убиенными.

В Эмиратах со мной произошел интересный случай. Так получилось, что зимой в одну из гостиниц Шарджи (ОАЭ) съехалось большое количество братвы из разных городов России.

Они вместе отдыхали, снимались на память. Все были обвешаны многочисленными золотыми цепями и разукрашены всевозможными уголовными наколками, в которых мне, как адвокату, разобраться было достаточно легко.

Увидев, что мое тело не исписано надписями, они отнеслись ко мне достаточно пренебрежительно. Но так получилось, что мне неожиданно позвонил клиент на мобильный телефон. Я взял трубку и стал с ним разговаривать, забыв при этом, где я нахожусь и кто рядом со мной находится.

Мои слова были такие: «следственное управление», «ФСБ», «Лефортово», «встречусь со следаком» и так далее. Я вдруг увидел, как сидящая братва неожиданно смолкла и все стали бросать на меня странные взгляды, в которых читались уважение и даже испуг. А вечером, когда я шел ужинать, то двое или трое человек со мной заискивающе поздоровались.

Наиболее авторитетные лидеры группировок обычно используют для отдыха страны Европы. Такими местами могут быть Греция, Испания, Голландия, Италия, острова Карибского бассейна США. Затем, когда они попадают в изолятор — я буду писать об этом подробнее позже, — там они рассказывают друг другу о воле: где они были, с кем встречались, просят через адвокатов, через своих жен передать фотографии в камеры, где они показывают друг другу фотоальбомы и рассказывают о той красивой жизни, которая была у них на воле.

Очень часто, уже в условиях Москвы, боевики группировок встречаются друг с другом в ночных клубах и казино. Здесь действуют неписаные законы. Например, в одном помещении клуба могут встретиться враждующие группировки, у которых идет война. Но никаких военных действий и боевых сражений ни в помещении казино, ни на близлежащей территории не будет, потому что казино или ночной клуб тоже контролируется соответствующей братвой.

Занятиям спортом уделяется большое внимание. Боевики часто «качаются» в спортивных залах, занимаясь с железками. Очень популярны в последнее время стали снаряды «Кеттлер». Часто собираются вместе для игры в футбол, это очень популярный у них вид спорта. Существуют даже определенные дни так называемого спортивного режима, когда они поддерживают свою спортивную форму. Выезжают, например, для стрельбы в тир.

Стрелки

Стрелки — это место, где встречаются представители разных группировок для решения каких-либо вопросов и проблем. Обычно стрелки носят мирный характер. Но иногда они могут носить характер воинствующий. Считается признаком хорошего тона никогда не опаздывать на стрелку. Если какая-либо группировка значительно опаздывает на стрелку или не приезжает, то считается, что они проиграли спор. Но иногда бывает так, что группировка, покидающая стрелку, нарывается на засаду. И никто из приехавших не уходит живым. Такие случаи стали в последнее время частыми.

На стрелку может приезжать различное количество людей. Если это заранее не оговаривается, то это может быть четыре-пять человек. Но иногда бывают стрелки, на которые пригоняется почти вся структура для демонстрации своей мощи. В этом случае на стрелке собирается и пятьдесят, и сто человек. Тем более когда стрелка неминуемо должна превратиться в военный конфликт.

Часто стрелки предпочитают устраивать на улице, в каком-либо людном месте. Но иногда, если группировки достаточно близко знакомы или имеют общего коммерсанта, такая встреча может произойти и в зале ресторана.

Иногда стрелки заканчиваются плачевно — приезжает либо РУОП, либо СОБР и всех, кто участвовал в стрелке, везут либо на Шаболовку, 6, либо на Петровку, 38. После недолгой беседы и определенной профилактики всех участников группировки, если они, конечно, не находятся в федеральном розыске, отпускают восвояси.

Но если какая-либо группировка переполнила чашу терпения правоохранительных органов, то, как они сами утверждают, не исключается возможность получить при встрече с оперативными работниками подложенный в карман наркотик либо оружие или патроны. Поэтому некоторые авторитеты, идя на встречу, надевают специальный пиджак или пальто с зашитыми наглухо карманами.

Мне, например, как адвокату, довелось присутствовать на такой стрелке, где в одной из московских гостиниц на Ленинском проспекте собрались три группировки. Я в данном случае выступал как эксперт по одному коммерческому проекту.

Нужно сказать, что в сходке основной темой было обсуждение их совместного участия в коммерческом проекте, точнее, в крупнейшем торговом центре, который после некоторой реорганизации приобрел другой статус.

Предыдущие стрелки между тремя группировками ничем не закончились, и для обсуждения окончательного решения и расставления точек над «i» специально был приглашен очень известный московский вор в законе — в качестве третейского судьи.

На сходку прибыли в точно указанное время. Машины мы поставили недалеко от гостиницы, причем мальчишки, которые мыли машины, тут же увидели автомобили крупнейших авторитетов и поспешили к ним. Я обратил внимание, что когда лидеры группировок проходили по холлу гостиницы, то многие служащие вежливо с ними здоровались.

Все поднялись на последний этаж гостиницы, где находился ресторан, и заняли специальное место — достаточно большой отдельный банкетный зал, огороженный от основного зала перегородкой. На встрече присутствовало примерно 30 — 40 человек.

В основном это были представители группировок, их подконтрольные коммерсанты, участвующие в этом коммерческом проекте, а также приглашенные эксперты — юристы, адвокаты, бухгалтеры, финансисты.

Участники встречи заняли большой стол, заставленный холодными закусками, позже был подан кофе. Все приглашенные на встречу эксперты остались за перегородкой, и при обсуждении какого-то конкретного вопроса их вызывали.

Я сидел рядом со своим коллегой, который так же, как и я, консультировал другую группировку. Все проходило достаточно чинно, миролюбиво. Я обратил внимание на одну особенность: если раньше, на предыдущие стрелки, представители группировки приезжали в обычных кожаных куртках, водолазках, с цепями, то здесь они были одеты совершенно по-другому — в гражданские дорогие костюмы с рубашками и галстуками. Практически все выглядели настоящими коммерсантами.

Обсуждение вопросов на данной сходке проходило как бы по запланированному сценарию. Никто никого не перебивал, каждый выступал коротко и по делу, приводил свои веские аргументы. Первым вопросом было согласование расходов и вложений за прошлый период. Этот вопрос был наиболее сложным. Дело в том, что две группировки из трех вложили большие денежные средства в этот коммерческий проект. В связи с этим они требовали увеличения своей будущей доли в доходах. Третья группировка таких вложений не делала, но ссылалась на какие-то другие заслуги и настаивала на равной доле от участия в прибыли.

Когда выступали эксперты, то я обратил внимание, что никто никаких финансовых документов, подтверждающих те или иные расходы, не требовал. Все оценивалось на основе логического либо психологического фактора. Люди делали доклад, а слушатели внимательно смотрели за выражением их лица. Для себя я сделал вывод, что вор в законе — тонкий психолог. Он точно определяет, где правда, а где лукавство.

После обсуждения каждого пункта все как бы обменивались окончательными репликами, которые практически являлись формой утверждения тех или иных спорных вопросов.

Затем встал вопрос об утверждении сметы на будущий период и обсуждение будущей доли каждой группировки, которую она намерена получать. Вопрос был совершенно секретный, поэтому всех экспертов вежливо попросили удалиться в общий зал ресторана, где были накрыты столы, на которых, помимо кофе и легкой закуски, стояли бутылки с шампанским. Официанты были чрезмерно услужливы.

Затем я узнал, что свои предложения по распределению дохода высказывали старшие группировок. Они коротко обосновывали свое право на ту или иную долю прибыли. После таких коротких сообщений была сделана небольшая пауза, и слово взял вор в законе.

Он так же коротко, лаконично и аргументированно распределил доли. Трудно сказать, насколько это распределение всех удовлетворило, но по крайней мере никто не стал спорить с законником. Потом, как я узнал, было получено согласие от всех трех группировок.

Остался невыясненным вопрос: заплатили ли участники этой сходки законнику за решение спора. Вероятно, это было отчисление в какой-то воровской общак определенной суммы денег.

Когда мы покидали здание гостиницы, то я обратил внимание, что на одной из сторон, где были припаркованы машины, стояла машина людей, одетых в камуфляжную форму, напоминающую форму ОМОНа или спецназа. Я удивленно обратился к старшему группировки, которого я консультировал, с вопросом. Он похлопал меня по плечу и сказал:

— Все нормально. Этих людей мы специально пригласили для того, чтобы они охраняли нашу встречу.

Вот так закончилась одна из воровских сходок, на которой в качестве эксперта мне довелось побывать.

Наркотики

Очень отрицательно в группировках относятся к наркотикам и к злоупотреблению алкоголем. Многие, как я уже говорил, лидеры, авторитеты, а также боевики вообще не употребляют ни спиртного, ни наркотиков — действует «сухой закон». Многие из них закодированы, «зашиты». Употребление наркотиков для многих кончается плачевно. Обычно от таких людей стараются избавляться — либо «увольняют», либо устраняют путем закапывания в лесу или в водоеме.

Вместе с тем часто авторы, пишущие на криминальные темы, рядовых боевиков называют «одноразовыми», то есть жизнь их коротка и ничего не стоит. Это не совсем так.

Когда боевик попадает в беду, то есть происходит арест, задержание или он попадает в больницу, то всегда ему со стороны лидеров группировки оказывается повышенное внимание. Ему тут же нанимают адвоката, посылают посылки в следственные изоляторы, навещают в больнице, обеспечивают хорошими врачами. Я был свидетелем многих фактов, когда с какой-нибудь перестрелки привозили раненого бойца.

Тут же старшие нанимали хороших врачей, помещали в комфортабельную палату, обеспечивали охраной. Так же происходит и с человеком, который погибает. Ему обеспечиваются пышные похороны, тоже, конечно, зависит от ранга, боевик это или лидер, хорошее место на кладбище, помощь его семье или родителям. Все это делается для того, чтобы другие знали, что лидеры группировок никогда не бросают своих людей в беде и каждый из них может рассчитывать на такую помощь.

Часто в ходе стрелок происходит знакомство боевиков с другими группировками. Если группировки дружественные, никогда не конфликтовавшие, то обычно боевики имеют возможность встречаться друг с другом в ночных клубах, поддерживать какие-то приятельские отношения.

Но если группировки между собой находятся в состоянии войны, то, как уже отмечалось, никогда военные действия не могут распространяться на места их отдыха. В крайнем случае можно только смерить друг друга недобрым взглядом, не более того. Ни оскорбление, ни какой-либо жест со стороны членов враждующих группировок не допускаются ни в коем случае. Здесь действует строгий неписаный закон, который соблюдается и поддерживается всеми группировками.

Наконец, возможен переход из одной группировки в другую.

Но всегда такой переход возможен только в одном случае — если группировка практически распадается, погибает или уходит на зону ее лидер. Тогда в другую группировку переходит не только один боевик, но и приводит с собой своих коллег.

Борьба за власть

В каждой группировке иногда возникает борьба за власть. Так получается, что молодые члены группировки видят, как живут, достаточно зажиточно, их коллеги — старшие или авторитеты. При этом у них происходит определенная психологическая переориентация. Они считают, что основную массу добытых денег приносят именно они, и рискуют они гораздо больше, чем их лидеры. А место в иерархии они занимают гораздо более скромное. В этой связи возникают различные конфликты.

Особенно серьезный конфликт получился, когда был убит Сергей Тимофеев, он же Сильвестр, лидер ореховской структуры. Вся структура раскололась на множество бригад, и между ними началась внутренняя борьба за раздел сфер влияния, за распределение мест между собой, за долю в общаке.

Иногда в некоторых группировках, как рассказывали мне опять же мои клиенты, заранее отслеживают атмосферу внутри «коллектива». Внимательно следят за всеми разговорами, конфликтами. И получается, что какой-нибудь наиболее авторитетный боевик вдруг неожиданно, при странном стечении обстоятельств, погибает или исчезает.

Глава 2. Курганские

Глава 2

КУРГАНСКИЕ

В своей адвокатской практике я сталкивался и работал с разными группировками: коптевской, измайловской, кунцевской, подольской, казанской, архангельской, долгопрудненской и другими. У каждой из них есть, конечно, и общие, и отличительные черты. Но, по-моему, курганская особенно выделяется среди них своей выразительной и колоритной индивидуальностью.

Сразу после легендарного побега моего клиента — Александра Солоника из «Матросской тишины» ко мне в консультацию приехали новые клиенты.

Войдя в кабинет, где адвокаты обычно принимают своих клиентов, два молодых парня, представившись, попросили меня принять участие в защите двух своих товарищей. Но, прежде чем изложить суть дела, по которому они, собственно, были задержаны, ребята попросили меня выйти с ними на улицу и переговорить с родственниками этих людей.

Я немного удивился, почему же родственники не могут войти в помещение юридической консультации, на что ребята сказали: «Мы вам все объясним, и вы сами все увидите». Ничего не оставалось делать, как выйти на улицу.

Пройдя несколько метров, мы подошли к шикарной иномарке — «пятисотому» «Мерседесу» цвета серебристый металлик с затемненными окнами. Один из парней услужливо открыл дверь и предложил мне сесть на заднее сиденье.

Впереди сидели двое достаточно плотных мужчин. Один из них обернулся ко мне и, назвав меня по имени-отчеству, приветливо улыбаясь, представился:

— Виктор (имя изменено).

Другой назвался Олегом (это был Олег Нелюбин).

— Мы слышали о вас. Ваш клиент Саша, ну который… — наш земляк. И мы какое-то время наблюдали за вашей работой, — загадочно сказал Виктор. — И мы бы очень хотели, чтобы вы стали помогать нам по отдельным проблемам, которые у нас возникают, и консультировать по юридическим вопросам.

Я сказал, что мне, конечно, приятно слышать о высокой оценке моей работы, но работа адвоката может быть связана только с каким-либо конкретным уголовным делом, если опять же оно возбуждено и человек является подозреваемым. Для разъяснения я прочел им небольшую лекцию.

— Да-да, мы в курсе, — сказал Виктор. — Дело в том, что двоих наших ребят совершенно незаконно задержали в одном отделении милиции на предмет перевозки оружия, которое нашли в их «БМВ». Но эти ребята никакого отношения к оружию не имеют, поэтому я бы попросил вас взять их под защиту и постараться освободить.

— Хорошо, — сказал я, доставая блокнот и ручку. — Диктуйте фамилии и имена ваших ребят и номер отделения, где они сейчас находятся.

Поднявшись затем к себе в консультацию с одним из их представителей, я оформил ордер и позвонил следователю. Того на месте не было. Чтобы не терять времени, я решил выехать в отделение милиции.

Отделение милиции, где были задержаны ребята, находилось недалеко от Белорусского вокзала. Когда я вошел в отделение, то сразу попросил дежурного проверить по книге наличие среди задержанных моих клиентов. Дежурный открыл журнал, нашел там фамилии моих клиентов и сказал, что их только что увезли в ИВС.

ИВС — это изолятор временного содержания. Дело в том, что не в каждом отделении милиции есть такой изолятор. Практически такой изолятор находится в одном из отделений милиции на одной из территорий, который одновременно обслуживает четыре, а то и пять отделений. Туда привозят людей, находящихся предварительно под следствием, когда еще не получена санкция прокурора на их арест. Они содержатся там по соответствующей статье Уголовно-процессуального кодекса, предусматривающей право следственных органов задержать их на кратковременный срок до получения санкции прокурора.

Через несколько минут я подъехал к другому отделению милиции, в районе метро «Новослободская», где находился ИВС.

Пройдя несколько метров по коридору этого отделения и завернув за угол, я натолкнулся на группу людей, которые о чем-то шумно говорили. В этой группе выделялся один, небольшого роста, человек с темными волосами, с круглым лицом и достаточно упитанный. Улыбаясь, он держал в руках несколько свертков и пакетов и пытался пройти в помещение, куда его не пускали сотрудники милиции. При этом он что-то им объяснял. Разговор носил необычный характер. Человек что-то рассказывал, смеялся, а милиционеры не пропускали его, говоря одно и то же: не положено, и все.

Я взглядом отыскал среди милиционеров знакомого старшину, так как и раньше мне приходилось по роду своей работы бывать в этом отделении милиции. Я подошел к нему, поздоровался и попросил отойти в сторону.

— А что случилось, какая у вас тут проблема? — спросил я у него.

— Да вот, писателя одного задержали…

Я внимательно всмотрелся в лицо этого человека и узнал его. Это было знаменитое скандальное дело, когда журналист Быков, сотрудник одного из журналов, написал нецензурное стихотворение, и оно было опубликовано.

Произошла совершенно нелепая реакция со стороны правоохранительных органов. Его забрали прямо из редакции по факту хулиганства, а именно публикования нецензурных стихов в журнале.

Продержали его, по-моему, в отделении милиции несколько суток, потом выпустили, прекратив так и не возбужденное уголовное дело. И теперь новоявленный стихотворец нецензурного уклона решил приехать в отделение милиции, привезти передачу своим бывшим сокамерникам, с которыми он познакомился, пребывая в ИВС.

Я спросил у старшины, назвав фамилии своих клиентов:

— Они здесь находятся?

— Да, они здесь.

— А как мне найти следователя? — спросил я.

— Идите в шестнадцатый кабинет. Он там.

Я подошел к шестнадцатому кабинету, постучал в дверь и открыл ее. За столом сидели два человека в гражданской форме, но с кобурами на ремнях. Я понял, что это оперативные работники. Представившись, я назвал фамилию следователя и спросил, могу ли я его увидеть. Люди посмотрели на меня удивленно:

— А кто вы?

— Я адвокат.

— По какому делу? — спросил один из сидевших за столом.

Я назвал фамилии клиентов.

— А, курганские бандиты! — сказал оперативник. — Ну что вам сказать… Мы их задержали на предмет перевозки оружия, и они будут привлечены к уголовной ответственности по 218-й статье (старая редакция Уголовного кодекса). Поэтому плохи ваши дела. Ничего у вас не получится с их освобождением.

— Хорошо, — сказал я. — Если вы имеете такую информацию, то могу я прочесть протокол их задержания?

— Без проблем, — ответил оперативник и протянул мне листок.

Вскоре я узнал, что мои подопечные ехали на машине «БМВ» по улице, были задержаны одной из патрульных групп для проверки документов. Потом в машине был произведен обыск. В ходе обыска под задним сиденьем в салоне был найден пакет, внутри которого находились два пистолета — «ТТ» и «макаров». После этого Алексей и Дмитрий — так звали клиентов — были задержаны и доставлены в отделение милиции.

В ходе интенсивного допроса, который продолжался несколько часов, мои подопечные так ни в чем и не признались, утверждая, что подвозили двоих незнакомых людей, и эти попутчики оставили пакет с оружием.

В это время открылась дверь, и в кабинет вошел молодой человек лет тридцати. Как оказалось, это был следователь, ведущий это дело. От него я узнал, что только что он ездил на Петровку и отвез оружие для дактилоскопической и баллистической экспертизы — это наличие отпечатков пальцев на стволах и наличие криминального происхождения этого оружия, то есть фигурировало ли оно в каких-либо уголовных эпизодах, — а также куски их одежды, которую тоже взяли на экспертизу.

Я получил согласие на встречу с моими подзащитными. Через несколько минут, войдя в специально отведенную комнату, где адвокаты встречаются со своими подзащитными, я увидел Дмитрия и Алексея.

Это были ребята двадцати пяти — тридцати лет, сильно избитые. Одежда у них почему-то была рваная: у одного была порвана рубашка, у другого — оторвана нижняя часть брюк. Я спросил, почему у них разорвана одежда. Они сказали, что когда их задержали и доставили в первое отделение милиции, то оперативники первым делом, после того как хорошенько их избили, взяли и вырвали у них часть рубашки и часть брюк, один из оперативных работников демонстративно взял с подоконника масленку и вылил масло на эти части их одежды, сказав при этом:

— Вот теперь экспертиза докажет, что у вас на одежде есть масляные пятна от перевозимого вами оружия, так что вас закроют надолго.

Потом приехали то ли муровцы, то ли руоповцы, стали проводить беседы о принадлежности ребят к организованной преступной группировке.

Я спросил, не оставили ли они отпечатков пальцев на оружии. Ребята сказали, что они вообще никогда того оружия не видели, что, как они написали, что перевозили людей в машине и те люди оставили в машине, так и было. Так что их отпечатков пальцев на оружии не может быть стопроцентно.

Они сообщили также, что была предпринята попытка вложить оружие в их руки, но они не поддались.

Теперь мне стало ясно, что в принципе у меня появилась достаточно большая возможность доказать их непричастность к преступлению и добиться освобождения их из-под ареста. Но для этого необходимо дождаться результатов экспертизы, что я и объяснил моим подзащитным.

Через два дня я связался со следователем и в буквальном смысле слова заставил его заехать на Петровку за результатами экспертизы. Результаты оказались благоприятными: на стволах не обнаружено отпечатков пальцев моих клиентов, стволы не имели криминального прошлого, не проходили по другим уголовным делам.

Что касается их одежды, то действительно на одежде были обнаружены пятна масел оружейного свойства. Но я тут же попросил провести еще одну экспертизу: соответствуют ли масляные пятна, обнаруженные на одежде, маслу на оружии, найденном в их машине. Экспертиза была проведена, и на следующий день подтвердилось их несоответствие. Было ясно, что одежда была умышленно испачкана другими маслами, от другого оружия.

Я убедил следователя, что в данном случае мои люди не причастны к преступлению, аргументируя довод тем, что машина, на которой они ехали, не принадлежала им, они пользовались ею по доверенности, а сумка принадлежит попутчикам, а не моим подзащитным.

На следующий день следователь вызвал хозяина этой машины, и тот подтвердил, что действительно машина принадлежит ему и что он дал машину ребятам во временное пользование. Этот человек являлся коммерсантом.

Я настаивал на немедленном освобождении своих клиентов из-под стражи, пригрозив следователю, что иначе я, в соответствии с законом, обжалую его действия у прокурора. После небольшого совещания со своим руководством следователь принял решение освободить Дмитрия и Алексея из-под стражи, и я получил их «на руки» в отделении милиции.

Но, едва посадив их в свою машину, я увидел, как за нами пристроился «хвост». Видимо, оперативники рассчитывали на то, что я передам своих клиентов в руки их сообщников и тех возьмут тепленькими.

Дальше начались приключения. Мы неоднократно поворачивали в какие-то переулки, пытаясь уйти от «хвоста», и вскоре нам это удалось. Попрощавшись, я высадил их у остановки автобуса и поехал к себе домой.

Через два дня ко мне в консультацию вновь приехал довольный Виктор. На сей раз все поднялись в помещение моей консультации, тепло поблагодарили меня за оказанную помощь и попросили разрешения вновь обращаться ко мне за помощью, если у них что-то случится. Такое согласие я им дал.

Через несколько дней моя работа с курганцами продолжилась. Как-то днем на мой мобильный позвонил Олег и попросил о срочной встрече. Встретиться договорились на Новом Арбате. Когда я подъехал, Олег уже был там в сопровождении своих ребят. Он сказал, что только что в здании Центра международной торговли задержали двоих людей — Павла Зелянина и Андрея Т., которые выходили из ЦМТ.

При этом у них при себе ничего противозаконного не было. Олег попросил вмешаться и разобраться в этом, тут же добавив, что люди уже поехали в юридическую консультацию оформлять соответствующие документы.

Снова записав фамилии задержанных, я поехал в Центр международной торговли. Войдя в вестибюль гостиницы Центра, я стал искать, где находится пост милиции.

Пробираясь через многочисленные лабиринты коридоров, я наконец попал в дежурную часть. Предъявив удостоверение адвоката, я стал интересоваться, где находится задержанные. Дежурный, посмотрев на мое удостоверение, сказал, что он не в курсе и люди, которых я назвал, в книге у него не записаны, что лучше мне обратиться по этому вопросу к начальнику отделения милиции майору Голубеву.

— А где я могу найти майора?

Дежурный взял листок бумаги и написал номер кабинета. Надо было пройти в другое здание, на какие-то антресоли.

По дороге в кабинет я увидел идущего мне навстречу мужчину плотного телосложения в гражданской одежде и в хорошо сшитом сером костюме. Интуиция подсказала мне, что это и есть начальник отделения милиции. Я обернулся и сказал:

— Простите, вы, случайно, не майор Голубев?

— Да, это я, — сказал он, удивленно посмотрев на меня.

— Мне надо с вами поговорить.

— Пойдемте.

Мы вошли в его просторный кабинет, напоминающий нечто среднее между номером гостиницы и офисом. Присели. Я вновь показал свое удостоверение, сказал, что я по вопросу Павла Зелянина и Андрея Т.

— Да, действительно такие люди нами задержаны, — сказал он. — Но в настоящий момент я ничего не могу вам сказать. Сейчас я разберусь.

Он взял телефон и стал кому-то звонить. Это заняло у него минут пять. После этого он предложил мне выпить с ним чаю. Это был совершенно неожиданный жест с его стороны. Мне часто приходилось бывать в отделениях милиции, но чтобы начальник милиции незнакомому адвокату предложил выпить с ним чаю и поговорить, для меня было очень неожиданно. Потом я понял, что это был хитрый ход с его стороны. Мы разговаривали минут десять-пятнадцать на разные темы — о преступности, о милиции, о роли адвокатов.

Неожиданно у меня запищал пейджер. Я внимательно посмотрел на экран. Там было сообщение: «Ваших клиентов только что вывезли в отделение милиции на Ярославском шоссе». Теперь я понял, что начальник милиции ЦМТ специально пригласил меня выпить с ним чаю, чтобы дать возможность спрятать от меня задержанных.

Я тоже решил сделать хитрый ход и сказал, хлопнув себя по лбу:

— Господи, по-моему, я забыл закрыть машину!

Начальник отделения поинтересовался:

— А где вы ее оставили?

— Да возле гостиницы. Надо пойти проверить. Я скоро вернусь. Хорошо?

Я быстро выскочил, сел в машину и направился к Ярославскому шоссе. По дороге я позвонил с мобильного в справочную и узнал, где находится отделение милиции, куда их отправили.

Вскоре моя машина остановилась у отделения милиции. Я быстро подошел к дежурному и, чтобы не попасться в очередной раз на прием, который используется против адвокатов, решил разыграть из себя их коллегу-оперативника. Небрежным движением я вытащил мобильный телефон с антенной, повернув его так, чтобы казалось, что это рация, и совершенно спокойно, немного развязной походкой подошел к дежурному, сказав:

— Послушай, командир, куда доставили этих бандитов?

— Так их опера допрашивают, на втором этаже, — бросил дежурный, даже не спросив никаких документов.

Поднявшись на второй этаж, я, проходя мимо каждой комнаты, стал прислушиваться, где идет допрос. Но никаких громких разговоров я не услышал. А время уже было девять часов вечера, и практически во всех комнатах горел свет. Тогда я стал обследовать те кабинеты, из-под дверей которых не пробивался свет. Таких кабинетов было четыре.

Прислушиваюсь — никакого шума. Тогда я подошел к одному из щитов, прибегнув еще к одной хитрости. Я нажал на рычаг, отключив электричество в одном из кабинетов, и тут же вышел на лестницу. Вскоре дверь одного из кабинетов открылась, и в коридор вышел недоумевающий оперативник. Из другого кабинета послышался крик:

— Посмотри, может, опять пробки выбило?

Оперативник пошел к щиту. Я быстро прошел по коридору, делая вид, что ищу кабинет, и прошел в этот кабинет. Оперативник тем временем поднял рычаг, и свет зажегся. Я увидел, что в кабинете были двойные двери, поэтому я и не слышал разговора. За столом сидели какие-то испуганные ребята и несколько человек, при кобурах, которые активно беседовали с ребятами.

Не глядя на них, я вошел в кабинет и сразу представился: я адвокат такой-то по делу таких-то — указал на ребят, сразу показав тем, что у них есть адвокат. В их глазах сразу же блеснул луч надежды.

Оперативники не ожидали такого поворота дела. Один из них сказал:

— Послушайте, вы не имеете права сейчас с ними разговаривать!

— Это на каком же основании?

— Вы допускаетесь только с момента, когда в деле участвует следователь. Так вот, ваш следователь, вернее, их следователь, — поправился он, — в настоящее время свою работу закончил и придет только утром. А мы являемся оперативниками.

— Но вы же их допрашиваете!

— Нет, мы их не допрашиваем, мы с ними только беседуем.

«Да, вот оно, наше неравноправие, — подумал я. — Если за границей человека задерживают, то неважно, кто его допрашивает: оперативники, следователи, сыщики, какие-то другие лица, — всегда там должен присутствовать адвокат, и мы часто слышим в фильмах фразу: «Я не буду разговаривать, пока не приедет мой адвокат». У нас же все по-другому.

Оперативники могут разговаривать с твоим клиентом, могут запугивать его, чуть ли не применяя физическое или психологическое воздействие, а ты, адвокат, не имеешь права общаться с ним, а можешь только тогда, когда приедет официальный следователь. Это, конечно, неравноправное положение!»

— Хорошо, — сказал я. — Но могу я сказать несколько слов моим клиентам, раз уж я приехал?

К тому времени в кабинете появился еще один оперативник, поднявшийся снизу.

— А как же вы так быстро приехали? — сказал он, выдав этим, что он в курсе, что я сначала был в Центре международной торговли.

— Да вот так и приехал. За мою оперативность меня и уважают мои клиенты.

Самое главное для меня было то, что я смог сообщить своим клиентам, что у них есть адвокат. Это являлось важным психологическим фактором для них. Теперь они будут знать, что они не одни и что у них есть на кого опереться.

Когда я вышел из здания и направился было к своей машине, меня догнали два оперативника.

— Послушайте, мы хотим вам кое-что сказать. Вы знаете, у нас есть сведения, что вы связаны с организованной преступностью.

— Да что вы говорите?! — удивился я.

— А разве это не так?

— Конечно, я связан, но лишь в силу своих служебных обязанностей. А откуда у вас такие сведения?

— Мы запросили РУОП, — ответил оперативник.

«Да, — подумал я про себя, — меня уже записали в штатные адвокаты курганской группировки! Солоник, предыдущее дело с перевозкой оружия, а теперь я стал курганским адвокатом».

Это было совершенно безосновательное утверждение. Конечно, любые адвокаты обслуживают каких-либо людей, которые относятся к какой-либо группировке. Но совершенно нелепо утверждать, что если люди из Кургана, то они обязательно относятся к курганской группировке. Недавно зимой в одной из газет написали, что задержаны два преступника на улице Курганская в Москве.

И тут же журналисты причислили этих людей к курганской группировке. Хотя, как потом выяснилось, эти люди никакого отношения к этой группировке не имели.

Вернуться домой мне в этот день не удалось. Вновь позвонил Виктор и попросил встретиться с женой одного из задержанных. Через полчаса я уже был в условленном месте.

Жена задержанного попросила, чтобы я помог ей доставить продукты мужу. Это традиционная практика. Дело в том, что для любого человека, помещаемого в отделение милиции, совершенно не предусмотрено какое-либо кормление, потому что кормление более-менее возможно только в следственном изоляторе — СИЗО или ИВС.

Мы подъехали к отделению милиции почти в полночь. Я, посмотрев на окна второго этажа, увидел, что свет в них погашен. Значит, оперативники уже ушли. Через выходящего милиционера мы узнали, что задержанных поместили в камеры. Через того же милиционера мы договорились, чтобы им передали какую-то еду, соки. Заодно я узнал, когда будет следователь.

На следующий день в десять утра я вновь уже был в отделении милиции. Следователем оказалась молодая девушка лет двадцати пяти — двадцати восьми. Она проверила мои документы, посмотрела на ордер, выписанный юридической консультацией. Я поинтересовался у нее, в чем обвиняются мои клиенты.

— Они обвиняются в угоне автомашины, — сказала она.

— А можно мне посмотреть на протокол их задержания?

Она протянула мне лист бумаги — протокол. Из него мне стало ясно, что, со слов гражданина С., такие-то, то есть мои клиенты, были замечены на одной из стоянок вертящимися около одной из машин, которая через несколько дней была угнана с этой же стоянки.

— Ну, это не обвинение, — сказал я. — Это подозрение, не имеющее никакого юридического основания.

Она согласилась:

— Пока еще рано говорить о чем-то. Но следственные действия продолжаются. Сейчас мы проведем опознание с человеком, который видел их на стоянке. Если он их опознает, то мы их задержим на основании санкции прокурора.

— Хорошо, — сказал я. — Но я могу присутствовать на этом опознании?

— Конечно, — сказала следователь. — Это ваше право. Вы же адвокат.

Вскоре приехал пожилой человек — работник стоянки. На вид ему было лет пятьдесят-шестьдесят. Попав в отделение милиции, он, видимо, получил какой-то инструктаж у оперативных работников. Я мог предугадать, что они ему сказали: покажи на того-то и того-то. Тогда я решил их опередить. Я напомнил следователю, что при опознании должны присутствовать так называемые статисты, то есть совершенно посторонние лица, и человек, который должен показать на потенциальных преступников, должен этих людей выбрать из всех лиц, которые присутствуют на опознании. Она согласилась со мной.

Вскоре мы нашли таких посторонних лиц. Это были какие-то задержанные. Я опять попросил следователя, чтобы они были между собой схожими и одного и того же пола, и женщины, которые присутствовали среди этих статистов, не могут быть участниками опознания. Следователь вновь согласилась со мной, как мне показалось, постепенно раздражаясь от моей активности.

Когда мы, наконец, подобрали более или менее похожих статистов и посадили их на лавочку, ввели моих клиентов.

Я прекрасно понимал, что следующим шагом со стороны человека, опознающего потенциального преступника, будет действие, которое ему подсказали оперативники, то есть указать на Павла Зелянина и Андрея Т. У меня была единственная возможность воспрепятствовать этому лжеопознанию.

Я неожиданно потребовал, пока не вошел этот пожилой человек, чтобы мои клиенты поменялись пиджаками и куртками с людьми, сидящими в качестве статистов.

Следователь не ожидала этого, так же как и оперативники. Они посмотрели удивленно друг на друга, но я настаивал, аргументируя это тем, что скорее всего сотрудники уже предупредили свидетеля, участвующего в опознании, о наличии определенной одежды у моих подзащитных. Работникам правоохранительных органов ничего не оставалось, как подчиниться моим требованиям.

Мои клиенты быстро поменялись пиджаками и куртками со статистами и сели в разные ряды. Я сразу вышел к дверям, чтобы собственными глазами видеть, как войдет человек, который будет участвовать в опознании, чтобы оперативные работники не имели возможности сказать ему о тех изменениях, которые произошли в процессе подготовки к опознанию.

Дверь открылась, и пожилой мужчина вошел. Его ознакомили с его правами, он расписался в протоколе. Следователь спросила его, может ли он узнать людей, которые крутились около угнанной впоследствии машины. Человек внимательно посмотрел, вероятно, ориентируясь на одежду, и показал на людей, сидящих в пиджаке и куртке, которые только что были обменяны с моими клиентами. Эти люди, естественно, были статистами. Хитрость была полностью разгадана.

Следователь и оперативники нервничали. Один из оперативников пытался как-то показывать этому деду, что он делает не то, но дед стоял на своем: «Да вот же их одежда! Я их одежду хорошо запомнил!» Я попросил, чтобы эти слова были занесены в протокол опознания.

Следователь сказала:

— Встаньте и назовите свои имена.

Статисты с растерянным видом встали и назвали свои фамилии, тут же сказав:

— Да мы вообще не были на той стоянке, мы в паспортном столе сегодня были, паспорта меняли!

Уловка полностью провалилась. Торжествуя, я подошел к следователю и сказал, что в связи с тем, что мои клиенты не опознаны как подозреваемые в совершенном преступлении, я прошу их немедленно освободить. Следователь ответила:

— Сейчас пойду доложу руководству, там решат.

Через полчаса следователь вернулась и сказала, что начальник принял решение об их освобождении, но фактическое их освобождение состоится часа через два-три, поскольку необходимо соблюсти формальности. Я сказал, что буду ждать, пока их не освободят. На это следователь заметила, что мое присутствие в отделении милиции крайне нежелательно, подчеркивая свое раздражение и негативное отношение именно ко мне.

Мне ничего не оставалось делать, как выйти из отделения милиции и сказать своим клиентам, что через два часа я жду их звонка.

— Если вы на свободу не выйдете, — сказал я громко, — то я поеду в прокуратуру, — как бы пригрозив следователю.

Когда я отъехал от отделения милиции, я заметил, что за мной резко рванула красная «девятка». Я понимал, что, конечно, оперативники отделения милиции снова прицепили мне «хвост», считая, что я могу поехать на встречу с какими-либо людьми.

Я решил это проверить и резко свернул в переулок. Красная «девятка» тоже свернула за мной. Я въехал во двор. Она немного притормозила. Выехав со двора и повернув опять в переулок, я выехал на проспект и стал набирать скорость. «Девятка» неотступно следовала за мной. Тогда я решился на неожиданный шаг. Дождавшись зеленого сигнала на перекрестке, я рванулся и резко остановился. Красная «девятка» тоже остановилась. Я выскочил из машины и подбежал к преследователям. Спросил их:

— В чем дело?

В «девятке» сидели два молодых пацана лет двадцати — двадцати четырех. Один из них тут же вышел с телефоном и, отойдя в сторону, стал кому-то звонить. У другого было растерянное лицо — они не ожидали такой реакции с моей стороны.

— Вы из милиции? — спросил их я. — Предъявите ваши документы!

Молодой парень, как бы извиняясь, в полной растерянности сказал:

— Да нет, мы не из милиции, как раз наоборот.

— А что вы делаете?

— Мы? Ничего. Мы за вами ехали.

— Зачем?

— Мы хотели найти нашего друга.

— Какого друга? — удивился я.

— Витю Курганского.

— Никакого Вити Курганского я не знаю.

— Как же не знаете?

Тут к нам подошел второй парень, который говорил по телефону.

— Сережа, — обратился он к водителю, — нам нужно ехать. Давай извинимся перед господином адвокатом.

Я понял, что это не милиционеры и не оперативные работники. Скорее всего это конкуренты из враждующей группировки.

В этот же вечер у меня состоялась встреча с Виктором. Теперь я уже знал, что он — Витя Курганский.

Виктор приехал на джипе «Чероки». Он был радостным, вежливым и благодарил меня за проведенную мною работу. Ребята действительно были выпущены через два часа, как я узнал из его слов.

Вдруг неожиданно, когда мы разговаривали друг с другом, перед нами затормозил еще один джип. Тонированные стекла опустились, и высокий человек с русыми волосами, обращаясь к Виктору, сказал:

— Витюха, ты?!

— О, привет, Игорек! Земляк. Сколько лет, сколько зим! — обрадовался Виктор.

Высокий человек вышел из машины. Ему было лет тридцать — тридцать пять, достаточно симпатичный. Они обнялись, похлопали друг друга по плечу. Я понял, что они действительно давно не виделись. Потом знакомый Виктора представился:

— Малахов.

— Как Малахов? — удивился я, подумав про себя: «Неужели тот самый Малахов, который подозревался в убийстве певца Талькова и в интриге с эстрадной певицей Азизой? Наверное, это он».

Они о чем-то говорили. Вскоре я с ними расстался и уехал.

Прошло какое-то время. Больше меня курганские не беспокоили. Я уже начал о них забывать, как в ноябре месяце неожиданно мне вновь позвонил Виктор и попросил приехать на встречу для консультации по одному из коммерческих контрактов, как он сразу пояснил.

Встреча была назначена в баре в торговом центре «Садко-Аркада». Когда я приехал на эту встречу, я не мог предугадать, какие события развернутся после нее. Примерно часов около пяти вечера я подъехал к «Садко-Аркада», который находится на Краснопресненской набережной, почти напротив гостиницы «Украина», на другом берегу.

Около комплекса раскинулась большая автомобильная стоянка. Туда я и поставил машину. Пройдя в помещение комплекса, я сначала очутился в баре. Он был почти полностью заполнен.

Я увидел поднятую руку. За столиком сидели Олег, Виктор и незнакомый человек. Они приветливо помахали мне и пригласили подойти. Я поздоровался и присел.

Виктор улыбнулся и сказал:

— Мы вас снова побеспокоим, но на сей раз уже не по уголовным делам. Вот контракт, который нам предлагают заключить. Вы не могли бы посмотреть, насколько он правильно составлен, есть ли в нем подводные камни для нас.

Я начал изучать документ. Контракт представлял собой двенадцать страниц, отпечатанных на машинке. Подробно разъяснялись права сторон. С одной стороны фигурировало какое-то предприятие, с другой — совместное предприятие или иностранная фирма, я уже не помню. Я внимательно прочел его и ничего подозрительного не заметил.

Сказал, что контракт составлен совершенно верно и никаких претензий к нему у меня нет. Виктор взял салфетку и стал рисовать мне схему коммерческой сделки, обводя кружочками и соединяя стрелками стороны и движение товара. Я все внимательно посмотрел и сказал, что все соответствует контракту. Каждая стрелка и каждый кружочек находили свое отражение в пунктах контракта. Когда мы разговаривали и заказали кофе, я заметил какие-то взгляды в нашу сторону.

Я внимательнее оглядел зал. Он был заполнен людьми. Почти все были с мобильными телефонами, которые время от времени звонили. Недалеко, за другим столиком, сидели молодые ребята. Я догадался, что это охрана Олега и Виктора. Таких, как они, в зале было довольно много.

Вероятно, многие «новые русские» приехали сюда на свои встречи или деловые переговоры.

Мне все время казалось, что за нами кто-то наблюдает. Когда встреча уже закончилась, примерно минут через двадцать-тридцать, я вышел в сопровождении Виктора и Олега, покинув зал бара. Мы подошли к выходу из торгового центра и остановились у стоянки автомобилей, прощаясь. Я обратил внимание, что Виктор приехал на большом белом «Линкольне», который совершенно не вписывался в эту стоянку, поскольку он был трехдверным и сильно вытянутым в длину. За рулем машины сидел какой-то парень.

Я попрощался, направился к своей машине, сел. Не успел я отъехать и нескольких метров, как услышал скрежет тормозов.

Я увидел, как из подъезжающей машины, «Жигулей» — номера я уже не помню, — выскочил какой-то человек в темной куртке, достал автомат и стал стрелять в сторону стоящих автомобилей, в том числе и в сторону «Линкольна». Реакция стоящего у машины Виктора и Олега была моментальной.

Они — в дорогих пальто и костюмах — тут же упали на грязную землю и стали ползти, прячась от пуль, которые, видимо, предназначались им, так как стреляющий человек все время целился в их сторону, не отвлекаясь на другое.

Казалось, что стрельбе не будет конца. Многие люди, стоявшие около комплекса, также упали на землю и стали ползти к своим машинам. Многие машины резко рванули с места. Я услышал крики, видимо, кого-то ранили. И вдруг неожиданно из торгового центра выскочили несколько молодых ребят, которые стали стрелять из пистолетов в сторону автоматчика. Завязалась перестрелка. Стреляющий из автомата вынужден был пригибаться. Наконец, после двух-трех минут стрельбы, он вскочил в машину, стоящую около него, и она, резко рванув с места, покинула место происшествия.

Неожиданно за этой машиной понеслось несколько других. На набережной остался поврежденный «Линкольн».

Я тоже решил уехать. В тот же день «Дорожный патруль» сообщил подробности этой перестрелки.

Я узнал, что произошла разборка между неизвестной группировкой и курганскими, что один из лидеров курганской группировки — фамилии не называлось — тяжело ранен и случайно убит водитель черной «Волги», а на месте перестрелки обнаружено примерно 60 стреляных гильз. Прибывшая милиция никого не задержала, потому что все разбежались.

На следующий день многие газеты вышли с подробными комментариями по поводу вчерашнего инцидента. Несколько статей были посвящены курганцам.

Я узнал из них, что курганская группировка начала действовать в Москве в начале девяностых годов. Сначала они работали с ореховским авторитетом Сильвестром, но после его гибели они ближе сошлись с коптевской группировкой, осваивая постепенно Москву. Далее в статье говорилось, что один из курганцев находится в больнице и шансов на его выздоровление практически нет.

В этот же день мне позвонил неизвестный человек и сказал, что Виктор тяжело ранен, находится в больнице и очень просил, чтобы я к нему приехал как адвокат.

Я приехал в больницу и поднялся на этаж, где находился Виктор. Там я сразу увидел, что возле его палаты дежурят вооруженные милиционеры. Я предъявил свое удостоверение, показал ордер. Они сказали, что они этот вопрос решить не могут и что мне надо связаться с начальством. Пока же пропустить меня они не могут. Я обратил внимание, что в палате Виктора кто-то находится. Я поинтересовался этим. Милиционеры сказали, что идет допрос.

— Вот видите! Раз идет допрос, значит, я должен войти.

— Нет, мы ничем вам помочь не можем. Вам необходимо ехать к нашему начальству.

Я узнал, что дело стала вести Краснопресненская прокуратура. Через некоторое время я был в здании прокуратуры. Найдя следователя, я узнал от него, что Виктор находится в тяжелом состоянии. В него угодило несколько пуль, а одна даже затронула голову. И сейчас у меня нет никакой возможности разговаривать с ним, как объяснил мне следователь.

— Но вы не волнуйтесь, мы выставили охрану, и никто к нему близко не подступится, — сказал он мне.

Почти каждый день я либо приезжал в прокуратуру, либо звонил туда. Иногда я наведывался в больницу. Все оставалось по-прежнему, стояла охрана, которая никого не пропускала. Вскоре я узнал, что оперативные работники все же допрашивали Виктора, который ничего толком сказать не мог, кто в него стрелял и почему это случилось. Хотя, конечно, можно было легко догадаться, что цель была одна — его смерть.

Примерно через неделю, когда ему стало лучше, я стал настаивать на личной встрече. Но следователь опять мне отказал по той причине, что он проходит как свидетель по этому инциденту и, следовательно, адвокат ему не положен. Хотя, как он сказал, может быть, он будет подозреваемым.

— Подозреваемым в чем — в собственном убийстве? — съязвил я.

— Нет, — сказал следователь, — наверное, есть что-то еще.

Через несколько дней я все же получил возможность пройти в больницу к Виктору. Когда я подъезжал, то заметил, что у входа стояли несколько молодых людей. У многих были рации. Кто-то мне кивнул, помахал рукой. Я понял, что это личная охрана Виктора.

Поднявшись на знакомый уже мне третий этаж, я обратил внимание, что у двери его палаты снята охрана.

Зайдя в палату, я увидел следующее: в одиночной, хорошо оборудованной палате на койке лежал Виктор. Голова у него была перебинтована. Он находился под капельницей. Виктор слабо улыбнулся мне. Он попытался поднять руку для приветствия, но, видимо, из-за боли не смог этого сделать. Я подошел к нему, сказал:

— Ну как дела?

— Ничего, — ответил Виктор. — Слава богу, жив остался.

Далее мы с ним поговорили немного, вспоминая тот злополучный вечер. Я сказал ему, что возле палаты снята милицейская охрана.

— Я в курсе, — сказал он, выдавливая из себя каждое слово с трудом. — Меня пока охраняют.

Далее он сказал мне, что очень опасается за свою жизнь, потому что, вероятно, уже многим известно, что он остался жив, и те же убийцы вновь попытаются его ликвидировать.

— Я думаю, что в ближайшее время уеду куда-нибудь за границу на лечение.

Через несколько дней я узнал, что Виктор покинул больницу. Долгое время о нем ничего не было слышно.

С того злополучного вечера 22 ноября прошло почти два месяца. О курганских я почти забыл, пока не наступило 25 января 1996 года. Из газет и телевизионных сообщений я узнал, что на улице Алабяна, около магазина «Джип», что находится недалеко от «Сокола», убиты три курганца — Пересадило, Суринов и Кузнецов, которые приехали в магазин на «БМВ-540».

Пересадило и Суринов вошли в магазин, а Кузнецов остался ждать их в машине. Через несколько минут к «БМВ» подошли три кавказца, один из них вытащил револьвер и через боковое стекло три раза выстрелил в Кузнецова. Убедившись, что пули достигли цели, убийцы вошли в магазин, где расстреляли в упор Пересадило и Суринова.

Несморя на то что в магазине находилось несколько покупателей и продавцов, никто из них не пострадал. Преступники благополучно вышли, сели в припаркованный рядом «Мерседес-500» и скрылись в неизвестном направлении. Розыск убийц ничего не дал.

Потом следователи выдвигали несколько версий. Одни предполагали, что это месть воров в законе, которые вынесли приговор за убийство своих друзей Солоником, так как Пересадило был тесно с ним связан, другие отрабатывали версию, что курганцы поссорились накануне в одном из казино с кавказцами и те решили разобраться с ними. Тем не менее неприятности стали преследовать курганцев одна за другой.

После отъезда Виктора я практически потерял связь с курганцами. Однажды, правда, мне позвонил человек, назвавшийся другом Виктора, и попросил выполнить просьбу, с которой ко мне обратился Виктор. Видимо, он звонил из-за границы. Пропал Евгений Присыпкин (фамилия изменена), в Строгино.

Евгения Присыпкина я немного знал, видел его несколько раз. Это был достаточно плотный парень тридцати лет, не робкого десятка — мастер спорта по вождению.

Обстоятельствами его пропажи мне пришлось заняться по просьбе Виктора.

Вскоре я узнал, что накануне пропажи Присыпкин поставил свой «Мерседес» на одну из стоянок в Строгино и кому-то позвонил с мобильного телефона. После этого его след теряется. Вероятно, он домой не попал.

Я выехал в близлежащее отделение милиции, которое обслуживает район Строгино. Таких было два. В одном из них я нашел знакомого следователя, с которым вел одно из уголовных дел, и попросил его о помощи. Но следователь сказал, что для официальной помощи необходимо, чтобы кто-нибудь написал заявление. Вскоре такое заявление был написано. Было возбуждено уголовное дело, стали отрабатывать версии, кому мог звонить Евгений в последнее время.

По распечатке телефонных разговоров, звонил он своей любовнице, к которой намеревался зайти, но почему-то не зашел. Милиция отрабатывала впоследствии несколько версий. Возможно, в этом был замешан муж любовницы, который вернулся накануне из зоны, могли быть личные счеты.

Но потом труп Евгения нашли на Новорижском шоссе. И, как показало следствие, убит он был враждующей группировкой, говорят, бауманской.

Время шло. Однажды, в сентябре 1996 года, в новостях я услышал, что на улице Твардовского, в доме 31 произошел мощный взрыв, превративший шахту лифта в груду развалин. Взрывной волной на первых этажах выбило окна и двери. Жильцы вызвали милицию, пожарных.

Когда милиционеры приехали на место происшествия, то их было человек пятьдесят. На лестничной площадке первого этажа они нашли раненую женщину. У нее была закрытая черепно-мозговая травма, повреждены глаза. В лифте были обнаружены останки мужчины. Взрывом его разорвало на куски. Потом выяснилось, что погибшим был Александр Привалов, по документам, житель Архангельской области, который со своей подругой снимал в этом доме квартиру.

Тогда я не придал значения этому делу, хотя земляком Привалова был мой тогдашний клиент Федор С., который тоже был из Архангельска. Федор С. — я напишу о нем отдельно позже — подозревался в убийстве еще одного архангельца, уголовного преступного авторитета по кличке Пакет.

Расследованием этого дела, помимо прокуратуры, активно занялся антитеррористический центр ФСБ. Практически это было началом крупномасштабной операции правоохранительных органов против курганской группировки.

Но я тогда не мог знать, что свидетелем по этому взрыву на Твардовского, 31, искусственно буду притянут и я. И дальнейшие события в декабре этого же года близко коснутся меня.

Спустя несколько недель курганские меня потревожили вновь. Опять попался Паша Зелянин, которого я освобождал из Центра международной торговли, и Эдик П. Они ехали на своей машине по Мичуринскому проспекту, ночью. Неожиданно им навстречу выскочил красный джип и перерезал им дорогу. Паша и Эдик П. вышли из машины.

У Павла был газовый пистолет. Но в машине оказались работники спецслужб. Между ними завязалась потасовка. Ребят быстро скрутили и доставили в ближайшее отделение милиции в Крылатском. Там было возбуждено уголовное дело на предмет хранения оружия, так как на следующий день рабочие нашли пистолет «смит-и-вессон» и принесли его в милицию. Подозрение пало на Павла Зелянина и Эдика П.

Я вновь стал собирать материалы по этому делу. Выяснилось, что никаких отпечатков пальцев на пистолете не было. Павел имел только газовый пистолет, а тот, который рабочие нашли на следующий день, ему не принадлежал. Но следствие утверждало обратное: что оружие принадлежало Павлу, что отпечатки пальцев на нем были обнаружены.

Потом я узнал, что Павла избили в отделении милиции и просто вложили ему в руку пистолет, когда он лежал на полу со связанными руками. Такой прием достаточно популярен среди многих работников милиции.

Шло время. Я активно занимался другими уголовными делами, но не забывал и об этом. К тому времени Павла Зелянина перевели из ИВС в Бутырскую тюрьму. Там он находился под следствием. Я чувствовал, что следствие готовит против него достаточно серьезное обвинение. Тогда я догадывался, что к Павлу приходили и другие сыщики — с Петровки, активно интересовались его принадлежностью к курганской группировке.

Я понимал, что над Павлом сгущаются тучи. И я стал готовить несколько жалоб о неправильном следствии, которые впоследствии направил в Московскую прокуратуру.

И тут мне повезло. На одну из моих жалоб о неправильных процессуальных действиях против моего подзащитного прокуратура города Москвы затребовала у следственного отдела УВД «Крылатское» это уголовное дело. Так получилось, что данное уголовное дело попало на проверку в Московскую городскую прокуратуру. А к тому времени двухмесячный срок содержания под стражей Павла истек, и практически следователь не имел возможности продлить срок по той причине, что дело находилось не у него, а в Московской городской прокуратуре на проверке.

Так у меня появилась возможность обжаловать действия следователя о незаконном заключении под стражу или несанкционированном нахождении под стражей Павла, что я, собственно, и сделал.

Я быстро написал жалобу в Тверской народный суд Москвы и стал ждать назначения слушания дела. Через два дня слушание дела было назначено. Привезли Павла, и началось судебное разбирательство.

Я стал доказывать, что Павел не имеет отношения к найденному оружию, что отпечатки пальцев обнаружены потому, что пистолет был насильно вложен работниками милиции, что главный свидетель — участник этой стычки, другой работник милиции, дал показания накануне, что пистолет, который держал в руках Павел, был газовый.

И, наконец, самое главное, что в настоящее время Павел Зелянин незаконно находится под стражей, так как прокурор не продлил его пребывание по истечении двухмесячного срока.

Эти мои доводы вполне убедили судью, и он вынес решение об освобождении Павла под залог. Необходимо было срочно собрать эту сумму. Поскольку тут находились его жена и друзья, они быстро собрали деньги и внесли в банк.

Но тогда мы не знали, что именно в этот момент из другого отделения милиции, которое имело виды на Павла, направилась специальная группа, чтобы забрать его по выходу из зала суда. Когда я ждал, пока родственники Павла оформят надлежащие документы, я заметил, как тихо и плавно к зданию суда подъехала милицейская машина.

У меня возникло какое-то предчувствие, что это, наверное, за Павлом, так как я знал, насколько враждебно относились к нему работники милиции. Я решил не рисковать и увести его через черный ход.

Когда милиционеры сняли с него наручники и дали ему бумагу, что он освобождается под залог, я быстро отыскал запасной служебный выход из здания суда, открыл его и, переодев Павла в другую одежду, одежду его приятеля, быстро вывел и посадил в такси, наказав срочно ехать на любую квартиру, только не к себе домой.

Радостный, удовлетворенный своей победой и очень уставший, я вернулся домой.

Обыск

Был декабрьский вечер, около десяти часов, когда в моей квартире неожиданно раздался звонок в дверь. Как ни в чем не бывало, я подошел к двери, посмотрел в «глазок». За дверью стояли три человека. Один из них был в милицейской форме, двое — в штатском. В руках они держали листки бумаги. Я понял, что это пришли за мной.

— Кто там? — спросил я.

— Нам вы нужны, — и незнакомцы назвали мою фамилию. — Мы пришли для выполнения следственных действий.

— А официальные документы у вас есть? — поинтересовался я.

— Да. — И через «глазок» показали мне удостоверение сотрудника милиции. Но мне необходимо было потянуть время.

— Скажите, а из какого вы отделения милиции?

Они назвали мне номер.

— Я пойду узнавать, действительно ли вы оттуда, — сказал я. На самом же деле, чувствуя, что может произойти что-то опасное, я первым делом позвонил своему коллеге адвокату Валерию Шумкову, живущему рядом со мной, и попросил немедленно приехать. Затем я сделал еще несколько звонков и стал думать, какие бумаги по моим клиентам мне необходимо спрятать.

В дверь продолжали звонить. Я подошел снова к двери и поинтересовался:

— А у вас есть соответствующее разрешение прокуратуры на выполнение ваших следственных действий?

— Да, есть.

— И чье это разрешение?

— Прокурора Хорошевского района.

Я сразу сник. Дело в том, что в Хорошевском районе у меня было четыре или пять уголовных дел, и Хорошевская прокуратура имела на меня зуб, поскольку несколько дел я просто им разрушил.

Особенно скандальным было последнее дело — сына помощника одного из вице-премьеров нашего правительства, который обвинялся в рэкете. На самом деле парень хотел получить обратно свои законные деньги. Но следственными работниками двигали непонятные причины, и они стали его «упаковывать» по полной программе Уголовного кодекса, приписывая ему одновременно и владение оружием, и наркотики, которые ему подбросили, и так далее.

«Скорее всего, — думал я, — это месть за то, что я направил жалобы на них в Генеральную прокуратуру».

Я тянул время. Вскоре приехал мой коллега. Я через дверь попросил его проверить документы и, главное — разрешение на обыск. Мой коллега проверил все и сказал, что документы у них в порядке. Только тогда я открыл дверь.

Вошли трое людей, двое в гражданском, один в форме сотрудника милиции, как я понял, наш участковый. Они сразу прошли на кухню и разложили свои бумаги для заполнения. Я попросил предъявить документы, зная хорошо, что у многих работников милиции удостоверения просрочены, так как не хватает «корочек». А удостоверение действительно лишь в течение одного года. У одного из них — работника Московского уголовного розыска — оказалось именно такое просроченное удостоверение. Я сразу возмутился:

— Как же вы ко мне пришли? Может быть, вы уже не работаете в уголовном розыске?

— Да нет, понимаете, у нас трудно с «корками»… — начал оправдываться оперативник и тут же достал из бокового кармана какой-то листочек бумаги с печатью, где было написано, что данное удостоверение является действительным и продленным на такой-то срок.

— Это не документ, — сказал я ему, — здесь нет вашей фотографии.

Но я понимал, что идти на прямой конфликт с людьми, которые будут производить обыск в моей квартире, нет никакого смысла.

— Ну что ж, разрешите приступить, — сказали оперативники.

Тогда я поинтересовался:

— Разрешите мне все же посмотреть санкцию прокурора.

Они развернули листок. В верхнем углу была резолюция «прокурор Хорошевского района», его подпись. Внизу было написано: «произвести обыск у адвоката такого-то, официального адвоката курганской преступной группировки».

«Да, — подумал я, — попал я в переплет! Интересно, каким это образом я стал адвокатом курганской преступной группировки?»

— А вы знаете, что мои клиенты относятся и к другим преступным группировкам? И если вы по каждой операции, направленной против какой-либо преступной группировки, будете приходить к адвокатам, тогда у меня обыски будут проходить каждый день, — сказал я оперативникам.

Они ничего на это не ответили, сказав только, что приступают к операции. Я спросил, что они собираются искать, может, я добровольно выдам нужное.

— Мы? — оторопело сказали они. — Мы собираемся искать оружие, предметы, относящиеся к преступной деятельности.

— Хорошо.

— Вы желаете выдать что-либо?

— Таких предметов у меня нет.

Но я прекрасно понимал, что если их у меня нет, то это еще не значит, что они не могут быть у меня найдены, потому что существуют приемы, когда работники милиции подкидывают эти предметы — оружие, наркотики и так далее. Поэтому я попросил присутствующих соседей, которые были вызваны в качестве понятых, внимательно следить за работниками милиции, чтобы те, в свою очередь, ничего не подложили.

Вероятно, у них подобные планы были, но, поскольку они увидели, что все тщательно контролируется со стороны присутствующих в квартире, они в открытую не решились ничего сделать.

Обыск проходил достаточно вяло. Я обратил внимание, что оперативников совершенно не интересует оружие, а у меня дома находилось два газовых пистолета, а также несколько кобур к ним. Я даже сказал им:

— Посмотрите, может быть, пистолет-то не газовый!

— Да нет, мы видим, что газовый, — отложив его в сторону, равнодушно сказал один из оперативников.

Больше всего их интересовали мои записные книжки, мой портативный компьютер с моим адвокатским досье, а главное, мобильный телефон. Книжки я им выдать отказался, поскольку они являются моими личными вещами, телефон они у меня взяли, а компьютер я успел поставить на замок.

Сотрудники милиции, закончив через несколько часов обыск, предложили мне выехать на встречу со следователем. Но, ссылаясь на позднее время — а было уже около полуночи, — я сказал, что в ночное время меня не имеют права допрашивать. Они ушли ни с чем, предложив мне на следующий день явиться в прокуратуру.

На следующий день в газете «Коммерсантъ» появилась статья, что московская милиция провела пятьдесят обысков у лиц, причастных к действиям курганской преступной группировки. Среди жертв этого обыска были владельцы клуба «Арлекино» Анатолий Гусев, Александр Черкасов и адвокат курганской группировки — была названа моя фамилия.

У владельцев «Арлекино» были найдены охотничьи ружья, с разрешениями, правда, и еще что-то. Я понимал, что началась крупномасштабная операция против курганцев и начинают трясти всех, кто каким-то образом — прямо или косвенно — с ними связан.

Меня удивляло одно: откуда они набрали пятьдесят адресов, связанных с этой группировкой? Это было для меня полной загадкой.

Через два дня я поехал на допрос. Приехав в прокуратуру, я нашел следователя и предъявил ему свои документы. Следователь начал допрос. Но прежде я поинтересовался, на основании какого уголовного дела меня привлекают в качестве свидетеля. Тогда следователь достал постановление и прочел, что я привлекаюсь свидетелем по взрыву на улице Твардовского, 31, который произошел осенью прошлого года. Тогда я понял, что, оказывается, был свидетелем того взрыва, о котором писал раньше.

— И что же я могу показать как свидетель?

Следователь вытащил несколько фотографий, показал их мне и спросил, известны ли мне эти люди. Я ответил:

— Да. Двое из них являются моими клиентами, — имея в виду Федора С. — о нем я напишу позже — и Павла Зелянина, который в то время находился в Бутырской тюрьме.

— Что вы можете сказать о них? — продолжал следователь.

— Вообще-то, я ничего не обязан говорить о своих клиентах, соблюдая адвокатскую тайну, — ответил я, — но могу сказать только, что это хорошие люди.

— Понятно, — сказал следователь. — А что вам еще известно о взрыве?

— Да ничего. Я все прочел в газетах. Погибшего при взрыве Привалова я никогда не видел и не знал.

— Это мы знаем, — как бы подтверждая мои слова, сказал следователь. — С вами хотят поговорить оперативные работники из уголовного розыска, но они что-то опаздывают.

— Это уже их проблемы, — сказал я. — У вас вопросы ко мне есть?

— Нет, больше вопросов нет.

Я расписался в протоколе допроса и вышел.

Вскоре мне вернули мой мобильный телефон. Первым делом я поехал на телефонную станцию и поменял аппарат, зная, что в мой старый аппарат может быть заложен «жучок», и не ошибся в этом.

После проведения обыска в моей квартире и допроса у следователя я окончательно понял, что моей персоной очень плотно заинтересовались правоохранительные органы. Их интерес прежде всего был продиктован моей работой с членами курганской группировки. В этом не было никаких сомнений.

Когда я пришел, как обычно, в следственный изолятор и заполнил несколько листочков для вызова своих клиентов, то один из сотрудников следственного изолятора подошел ко мне и, отведя меня в сторону, на ухо прошептал, что не так давно приходили оперативники из уголовного розыска и очень внимательно изучали все мои карточки вызова клиентов — к кому я хожу, в какое время, сколько времени я провожу с ними на беседах и так далее.

Особенно их интересовала моя клиентура по линии курганской группировки. После этого оперативники подробно расспрашивали многих работников следственного изолятора о том, как мои клиенты могут общаться между собой, в каких камерах они сидят и так далее. Я понял, что правоохранительные органы прежде всего интересует курганская группировка.

Вскоре я опять обнаружил, что за моей машиной установлено постоянное наблюдение. Две машины, «семерка» и «восьмерка», постоянно следовали за мной. Причем позднее, когда я их обнаружил и они это поняли, так называемый «хвост» не стал скрывать своих действий.

Мои телефонные разговоры вновь стали прослушиваться, и те мои знакомые, которые имели какое-то отношение к правоохранительным органам или были спецами по техническим средствам связи, мне об этом не раз говорили.

Я долгое время думал, какова же цель такого усиленного наблюдения за моей персоной.

Вероятно, они рассчитывали, что рано или поздно либо я выйду на курганцев, либо курганцы выйдут на меня, что для оперативников было бы очень удобно и благоприятно. Но неожиданно все планы были спутаны.

Не знаю, с чьей подачи, но в центральной, самой популярной газете, «Московском комсомольце», выходит большая статья с моей фотографией. Суть статьи в том, что адвокат такой-то, ранее известный как адвокат Солоника, сейчас работает с курганцами, провел несколько удачных дел, добился определенных успехов, но вместе с тем у него был обыск, допрос и так далее.

То есть, иными словами, эта статья практически легализировала меня как официального адвоката курганской группировки. Какую цель преследовали авторы этой статьи и с чьей подачи такая статья была написана, кто дал информацию — для меня осталось загадкой. Собственно, ничего плохого в этой статье против меня не было, скорее даже наоборот.

Я был преподнесен как удачливый адвокат курганской группировки. Конечно, в этом заключалась и определенная опасность. Я знал, что у курганцев достаточно много врагов в криминальной Москве.

Конечно, лидеры курганской группировки прочитали эту статью и поняли, что, вероятно, я засвечен. После этой статьи их контакты со мной полностью прекратились. Потом произошло другое событие, которое повлияло, как я узнал впоследствии, на их судьбу.

Двадцать третьего января 1997 года около 17.30 прямо под окнами Петровки, 38, буквально в 150 метрах, автоматной очередью был расстрелян находящийся в своем «БМВ» Василий Наумов, генеральный директор ТОО «Миранда», один из крупнейших авторитетов коптевской группировки.

Впоследствии каким-то образом и сыщики, и коптевские узнали, что это дело рук курганцев. После этого судьба курганцев была решена. Мощный взрыв на улице Твардовского, убийство около Петровки, 38, Наумова окончательно переполнили чашу терпения правоохранительных органов.

Курганская группировка вышла, если можно так сказать, из лимита своей деятельности. В срочном порядке, как я узнал позже, в МВД, точнее в Главном управлении по борьбе с организованной преступностью, под личным контролем тогдашнего министра внутренних дел Куликова, а также генерального прокурора был создан штаб по ликвидации курганской группировки.

В этот штаб вошло большое количество сыщиков, оперативников. К этому штабу была прикомандирована также специальная группа по захвату — СОБР и ОМОН. Началась тщательная, кропотливая работа по выявлению и взятию представителей курганской группировки.

За короткий период — полтора-два месяца — были арестованы около двадцати активных боевиков курганской группировки. Практически у всех были найдены либо оружие, либо наркотики.

Причем впоследствии, когда я через своих знакомых стал интересоваться, как же все-таки правоохранительные органы сумели отследить одну из самых неуловимых группировок в Москве, то выяснилось, что сделано это было банальным способом.

Осенью, после убийства Наума, в Москву прибыла то ли жена, то ли любовница одного боевика. Она была вскоре задержана сотрудниками правоохранительных органов, и после личного обыска у нее была обнаружена записная книжка с номерами всех мобильных телефонов курганской бригады.

Сыщики получили в свои руки важный козырь. С помощью спецслужб было установлено прослушивание практически всех телефонных разговоров курганской бригады, а затем с помощью специальных установок-локаторов были выявлены места их нахождения.

Дальше все было делом техники. Брали практически каждые два-три дня, причем брали после наблюдения. Одних боевиков взяли, следя за их машиной.

Другие два бойца были взяты в кафе, в районе «Сокола», куда те зашли поужинать. Неожиданно, конечно, после наблюдения и слежки, в кафе ворвались бойцы СОБРа, и боевики были скручены.

В какой-то промежуток времени практически все боевики группировки были арестованы. Их лидеры в спешном порядке выехали за границу, в том числе и Витя Курганский и Олег Нелюбин.

Был объявлен их срочный федеральный розыск, а впоследствии — и розыск по линии Интерпола.

Большую роль в этой борьбе сыграла, безусловно, пресса. Время от времени стали появляться статьи, рассказывающие о преступлениях, которые совершили курганцы.

Особенно большое значение имела статья в «Комсомольской правде», которая вышла летом 1997 года с совершенно уникальным названием «Петровка, 38, уходит в подполье», где говорилось, что самая «отмороженная» бандитская группировка объявила муровцам войну на уничтожение. В той статье подробно расписывались все преступления, совершенные курганцами, а главное, в центре красовались портреты двух ее лидеров, которые, по информации сыщиков, в данный момент находились за границей.

Практически дни их пребывания на свободе были сочтены. И действительно, вскоре пришло сообщение, что в Голландии арестован один из лидеров курганцев, Олег Нелюбин.

Через некоторое время он был депортирован в Россию. Все они были помещены в следственные изоляторы. Некоторые из них попали в спецблок, где ранее сидел Солоник и который после его побега был значительным образом переоборудован.

В сентябре, спустя месяца четыре после депортации Олега Нелюбина в Россию, я случайно встретил его в «Матросской тишине», когда выходил в коридор, чтобы позвонить от дежурного СИЗО. Его вели к адвокату. Олега защищали два адвоката-женщины, причем одна из них была известна своей работой с крупным измайловским авторитетом. Олег сразу меня узнал и приветственно кивнул, как бы намекая зайти в кабинет поговорить. Воспользовавшись знакомством с его адвокатом, я заглянул к ним.

После ареста Олег Нелюбин выглядел затравленным и поникшим, но старался держаться бодро. Он был задержан вместе с его товарищем Тернопольским в амстердамской гостинице, которую они не успели покинуть. Их обвиняли в причастности к убийству рижского уголовного авторитета Виктора Баулиса (Энимала), но не сумели этого доказать. Тогда голландцы сообщили о них в Россию, и около месяца обе стороны обсуждали процедуру его выдачи. Поскольку у Тернопольского был паспорт греческого гражданина, то его выдворили в Грецию. Нелюбина же в аэропорту Шереметьево встречал спецотряд, который под усиленной охраной доставил его на Петровку. Ему предъявили обвинение в руководстве бандитским формированием и участии в качестве заказчика в нескольких громких убийствах.

Во время нашей короткой беседы я понял, что Олег надеялся скоро выйти, рассчитывая на высокое покровительство. Я понимал, что он имел в виду: тогда по Москве ходили слухи, что курганскую группировку курируют и опекают два бывших генерала КГБ, связанные с легендарной «Белой стрелой», секретной организацией, уничтожающей уголовных авторитетов. Олег предложил участвовать в его защите, но на данный момент я отказался, сославшись на большую занятость, пообещав ему свое участие ближе к судебному процессу.

Защищать курганских было тогда слишком опасно. Еще летом из автомата застрелили адвоката Дмитрия Малышевского, который подозревался в убийстве крупного авторитета. Меня настоятельно отговаривали от участия в защите курганских не только правоохранительные органы, но и авторитетная клиентура.

Олега Нелюбина неожиданно из спецблока СИЗО-4 перевели в общую камеру «Матросской тишины». Недалеко от него в другой камере сидел Павел Зелянин. Спустя несколько месяцев после нашей встречи я узнал, что утром 16 января 1998 года Олега Нелюбина нашли в камере лежащим мертвым на полу. Судмедэкспертиза установила, что смерть наступила от нескольких черепно-мозговых травм. Говорят, что его забили ногами сокамерники. Причины ссоры неизвестны, но убийство его сразу взял на себя В. Лесцов, ожидающий приговора за несколько убийств. Но одному человеку не так-то легко было бы расправиться с Олегом, мастером спорта по борьбе. А незадолго до гибели на него пытались совершить покушение в бане следственного изолятора.

На следующий день, в воскресенье, в своей камере скончался Павел Зелянин. Хотя в последнее время он жаловался на сердце и хотя смертные случаи и убийства в стенах СИЗО не редкость, но все же это было странное совпадение и невольно наводило на мысль и о мести «кровников», и о ликвидации ненужного свидетеля…

По просьбе вдов покойных я вместе с ними поехал в СИЗО, чтобы получить тела. Я увидел жуткую картину: иссиня-черное лицо Олега было неузнаваемо. На лице Зелянина следы насильственного воздействия отсутствовали. На следующий день женщины перевезли тела в родные города Курган и Архангельск.

Вскоре я узнал, что начались процессы над боевиками. Кто-то получил по шесть-семь лет за различные преступления, от хранения наркотиков до оружия.

В то же время следствие готовило обвинение против них за участие в подготовке заказных убийств.

Чуть позже дела курганцев передали в суд.

По телевизору стали выступать министр внутренних дел и генеральный прокурор с информацией, что ими раскрыта и ликвидирована курганская группировка.

Дальнейшей информации о курганцах у меня не было. И только в июле 1997 года произошло еще одно событие, которое тоже связано с деятельностью курганцев. Это убийство предпринимателя Анатолия Гусева.

Прежде чем рассказывать об этом убийстве, я хотел бы вернуться к тому периоду, когда я с ним познакомился, то есть к моменту, когда мы с ним оказались в здании прокуратуры, сразу же после проведения обысков в наших квартирах (см. ранее) и после допроса.

Допрос был закончен, я встал, попрощался со следователем и вспомнил, что должен получить у них взятый у меня ранее мобильный телефон. Я спросил следователя об этом. Он ответил мне, что мобильный телефон должны привезти оперативники, и попросил меня подождать в коридоре. Я плотно закрыл дверь и вышел в коридор.

Там я увидел, что на стуле у кабинета следователя сидит высокий, примерно метр семьдесят пять, молодой человек лет тридцати пяти. Я молча сел рядом.

Я сразу понял, что человек ожидает своей очереди на допрос, а он, вероятно, понял, что я вышел после допроса. Он поинтересовался, о чем меня спрашивали и был ли у меня обыск. Мы разговорились. Он представился Анатолием Гусевым, владельцем «Арлекино» и «Садко-Аркада» — торгового центра. Я сказал, что он мне заочно знаком, и он также слышал обо мне.

— Как же так, — удивлялся Гусев, — мы никакого отношения к этому взрыву не имеем, никогда не были на этой улице, не знали этого человека, и мы искусственно прикреплены как свидетели!

Я объяснил ему, что это лишь повод, чтобы нас допросить. Гусев не унимался:

— Выходит, любого человека могут совершенно без основания вызвать на допрос, провести у него обыск, искусственно прикрепить его к любому уголовному делу, к какому он отношения не имеет?

— Выходит, да. Существует такое понятие, как разработка, которое регламентируется законом об оперативно-розыскной деятельности, и в принципе можно действительно у любого человека и обыск сделать, и вызвать его на допрос — как свидетеля, разумеется.

— И изъять какие-то предметы? — продолжал допытываться Гусев.

— Да, и изъять предметы, — объяснил я. — Вот у меня, в частности, изъяли мобильный телефон, как бы в плане залога, что я явлюсь на допрос.

— А у меня изъяли оружие.

— Зарегистрированное? — сразу поинтересовался я.

— Зарегистрированное. А что, они могут как-то ликвидировать мою регистрацию?

— Нет. Этого не может быть, потому что регистрация ведется в специальных книгах, и если вы даже потеряете удостоверение, документ, который выдается вам органами регистрации МВД, все равно останется запись о регистрации в книгах, поэтому никаких опасений быть не может.

— А вдруг они скажут, что из моего ружья кого-то убивали?

— Да нет, это они вряд ли смогут сделать.

Но я чувствовал, что не очень успокоил его, так как у него был достаточно нервный вид.

Гусев то и дело смотрел на часы, видимо, ожидая кого-то.

— Что-то адвокат мой не едет, — сказал он.

— А кто ваш адвокат? — поинтересовался я.

— Александр Г.

— А, я его хорошо знаю. Очень хороший адвокат, — сказал я.

Действительно, я часто видел Александра Г. в следственных изоляторах. «Обычно все «тусовки» адвокатов происходят в следственных изоляторах, — подумал я про себя, — и сразу можно определить, какой адвокат много работает — чем больше клиентуры, тем чаще он бывает в следственных изоляторах».

Вскоре приехали оперативники, мне вернули телефон, я попрощался с Гусевым, оставив его сидеть в коридоре ожидающим прибытия адвоката, и уехал домой. Я не знал, что примерно через полгода я узнаю о трагической гибели Гусева. А случилось это 21 июля 1997 года.

Гусев был убит вечером у своего ночного клуба, вернее, у кафе «Арлекино». Надо сказать, что когда я узнал об этом из средств массовой информации, то мне стало не по себе.

Через некоторое время мне позвонили с телевидения и предложили сняться в телевизионной передаче «Человек и закон», как раз по поводу убийства Анатолия Гусева.

Я приехал на студию. Журналист Олег Вакуловский, тогдашний ведущий передачи «Человек и закон», много рассказывал об уличном беспределе, который творится в нашей столице, о заказных убийствах, о жертвах, рассказал подробности убийства Гусева: что в этот вечер он вышел из «Мерседеса» с двумя вооруженными охранниками, бывшими сотрудниками КГБ, что из автомата прицельно было выпущено двадцать пуль, четыре из которых попали в цель: были убиты Гусев, его телохранитель Быков и тяжело ранен водитель, также бывший офицер КГБ.

Мне задавали вопросы о знакомстве Гусева с Солоником, пытались как-то связать это убийство с ним. Солоника тоже давно не было в живых — он был убит за полгода до этого.

Через два-три дня после передачи в юридической консультации, где я работал, раздался телефонный звонок, и человек, назвавшийся сыщиком, ведущим дело об убийстве Анатолия Гусева, попросил приехать на встречу с ним для разговора. Я поинтересовался:

— Это что, официальный вызов?

— Нет-нет, что вы, это не официальный вызов. Все зависит только от вас. Если вы не дадите согласие, то мы настаивать не будем, — говорил оперативник. — Мы просто очень просим вас приехать, поскольку нам необходимо получить от вас в отношении погибшего Гусева кое-какие сведения.

— Но я не так близко его знал…

— Мы это знаем. Но у нас есть вопросы, на которые можете ответить только вы.

— Хорошо, я приеду.

Мы договорились встретиться у Пресненской прокуратуры. Я специально назвал это место, потому что любое убийство ведут, как известно, только органы прокуратуры. А поскольку произошло это на Красной Пресне, то, соответственно, дело вести должна Пресненская прокуратура. Я не знал, кто мне звонит, никаких документов по телефону мне, естественно, предоставить не могли. Поэтому для меня это была какая-то гарантия, что человек будет именно со стороны правоохранительных органов.

В шесть часов вечера я подъехал к Пресненской прокуратуре и, поднявшись на второй этаж, оказался у кабинета, где мы договорились встретиться. Через минут пять подошел человек. Это был мужчина лет сорока, с седыми волосами. Он представился, назвав себя Виктором, показал документы. Из них я понял, что он — оперативник криминальной милиции Пресненского района. Он предложил выйти на улицу.

Мы вышли на улицу, прошли несколько шагов, сели за столик, и Виктор начал разговор. Я поинтересовался, какова его роль в деле, ведь следствие ведет следователь прокуратуры, а не оперативник из криминальной милиции, то есть из уголовного розыска. Он сказал:

— Все это так. Но вы же прекрасно знаете, как профессионал, что мы выполняем определенные поручения и тоже участвуем в следствии, просто у нас разные задачи.

Это я прекрасно знал.

— И что же вы хотите от меня? — спросил я.

— Прежде всего я хочу спросить вас о следующем. Вы ездили в Грецию на похороны Солоника?

— Да, но не на похороны, а в связи с его гибелью, — поправил я.

— Да. И вы его прекрасно знали?

— Конечно.

— Пусть вас не удивляет вопрос, который я вам задам, — он сделал небольшую паузу, всматриваясь мне в лицо. — У вас есть твердая уверенность, что погиб и похоронен именно Солоник?

Я тоже сделал небольшую паузу, раздумывая над вопросом, и сказал:

— Да, я в этом уверен, но почему вы задаете мне этот вопрос?

Он сделал паузу, раздумывая, говорить мне или нет, но, видимо, проникшись ко мне доверием, сказал:

— А вы знаете, что почерк убийства Гусева похож на почерк Александра Солоника?

— Откуда же я могу это знать? Во-первых, я не знаю подробностей его убийства, — ответил я, — и поэтому не могу знать ничего.

Подробности убийства следующие. Гусев приехал вечером на «пятисотом» «Мерседесе» с двумя охранниками, один из которых был за рулем, другой — рядом с ним. У охранников были пистолеты «макаров», с разрешением, как у бывших работников ФСБ. Из кафе они вышли практически бок о бок, и когда до лимузина оставалось несколько метров, из окна расположенного напротив дома раздались выстрелы. Огонь велся из автомата Калашникова с глушителем.

Телохранитель не смог защитить Гусева от профессионального снайпера. Расстреляв в течение нескольких секунд Гусева, киллер застрелил и его охранника, а потом начал вести огонь по машине. Кабина «Мерседеса» была изрешечена. Водитель пытался выехать из-под огня, но пули повредили двигатель. А когда машина остановилась, то он был тяжело ранен. И самое главное, что очевидцами расстрела — а было не очень поздно: около шести-семи часов вечера — оказались десятки людей, прохожих и посетителей кафе «Синема», сидевших за столиками на улице.

Некоторые из них в ужасе упали на асфальт, остальные, перевернув столики, бросились внутрь кафе, под защиту бетонных стен. Когда приехала милиция, то, отправив раненого водителя в больницу, оперативники обыскали весь дом, откуда велась стрельба, и в подъезде обнаружили автомат «АК-47» — автомат был аккуратно прислонен к стене — и два десятка стреляных гильз. Возле дома, как потом узнали от опрошенных свидетелей, убийцу поджидал автомобиль. Это было около дома 10 в Большом Пречистенском переулке. Убийца выбросил из машины пистолет-пулемет «люгер» и перчатки, поэтому «люгер» оставил на асфальте глубокую вмятину. Причем, когда стали обследовать близлежащую местность, то на улице Заморенова нашли набитую тряпками картонную коробку из-под куриных окорочков, в которой, вероятно, убийца принес на место засады оружие. Кроме того, экспертиза показала, что все оружие было заранее пристреляно. Но у киллера возникли проблемы с «люгером» — видимо, заклинило патрон, так что он воспользовался «АК». Стрелял идеально, как настоящий снайпер, — из двадцати выпущенных пуль мимо прошли только шесть. «Поэтому мы и сделали сенсационный вывод, совершенно противоречивый, как кажется на первый взгляд, что, может быть, к этому делу имеет отношение Александр Солоник…

— Я не утверждаю, — сказал я, выслушав оперативника, — но вы же прекрасно знаете, что Солоник убит! Что касается их знакомства, то меня уже спрашивали об этом журналисты.

— Солоник говорил, что он знал Гусева?

— С Гусевым я никогда не говорил по поводу Солоника. Действительно, Солоник бывал в «Арлекино», я знаю.

— Мы потом провели обыск на квартире Гусева, — продолжил оперативник, — на Остоженке, мы искали фотографии, документы. Нашли очень много контрактов с коммерческими структурами, а также неподписанный протокол о намерениях. Это говорило о том, что у Гусева были широкие коммерческие планы.

— Может быть, это и является причиной его убийства? — предположил я.

— Но, кроме этого, мы нашли фотографии с очень известными людьми — с Лужковым, Рушайло, Коржаковым… Нами была изъята двустволка с дарственной надписью тогдашнего министра обороны России Павла Грачева.

— Да…

Мы замолчали.

— Я слышал эту историю. У вас есть какая-нибудь версия? — спросил я.

— Версий несколько. Сейчас мы отрабатываем их, — сказал оперативник.

Я знал, что криминальные разборки вокруг ночного клуба «Арлекино» начались еще в 93-м году. Тогда ночной клуб «Арлекино» в Москве был одним из первых и имел достаточно большую популярность. Естественно, это привлекало многие структуры. Говорят, что в то время из-за клуба враждовали две структуры: ореховская и бауманская группировки.

Они пытались взять заведение под свою «крышу». Говорят, в то время договориться они так и не смогли, и ореховские стали сражаться с бауманскими. Но поскольку в то время ореховские враждовали с чеченской группировкой, то опять же, как писали, ореховские (а конкретно Сильвестр) привлекли на свою сторону курганцев. А те, уже с помощью моего подзащитного Солоника, смогли убрать Валерия Длугача (Глобус), Владислава Ванера (Бобон), которые возглавляли бауманскую группировку. После их гибели «крышей» «Арлекино» стала курганская группировка.

Затем в отношении «Арлекино» все более-менее стабилизировалось, и серьезных разборок не было.

— Это не так, — сказал оперативник. — Вы должны знать, что в феврале 96-го года на Верхней Радищевской улице, в районе Таганки, был застрелен учредитель детского клуба «Арлекино» Виктор Борисов. Он был компаньоном Анатолия Гусева и его главного партнера.

— Я слышал об этом, — сказал я.

— А вы знаете, что у нас на Красной Пресне происходит достаточно много убийств именно снайперами?

Я удивленно посмотрел на него. Оперативник продолжил:

— Например, 17 октября 1993 года из карабина «СКС» возле издательства «Московская правда» был застрелен президент «Прогмабанка» Илья Митков.

5 апреля следующего года снайпер-профессионал в районе Краснопресненских бань с чердака застрелил Отари Квантришвили. Кстати говоря, — оперативник внимательно посмотрел на меня, — говорят, что это сделал ваш подопечный.

Я промолчал.

— А вот 19 августа того же года в палате 19-й горбольницы снайпер из винчестера убил авторитета Исаака Саркисяна. 20 апреля 1997 года на улице Красная Пресня выстрелом в голову из мелкокалиберной винтовки был убит владелец стриптиз-клуба «Доллс» Илья Глотцер.

Так что, как видите, Красная Пресня стала районом излюбленного действия киллеров-снайперов, — заключил оперативник.

— И что же, все преступления раскрыты? — поинтересовался я.

— Не все. По некоторым до сих пор работаем.

— Значит, есть возможность, что убийство Анатолия Гусева вы можете и не раскрыть? — осторожно спросил я.

— Это зависит, — ответил оперативник, — от различных факторов и от людей, которые могут помочь нам. Сейчас мы очень активно работаем по линии оружейной экспертизы. Ведь оставленные автоматы и самодельные глушители к ним — это знакомый для нас почерк одной из группировок. Если экспертиза покажет, что все совпадает, то мы можем сказать, кто является автором этого убийства, поскольку самодельные глушители выполнены одним мастером и ими пользуется одна группировка.

Глава 3. Авторитеты

Глава 3

АВТОРИТЕТЫ

В конце 80-х — начале 90-х годов в Москве в преступном мире произошла перестройка. Если до этого периода главенствующую роль здесь играли профессиональные преступники — так называемые воры в законе, или, иными словами, законники, — то с начала перестройки в обществе и успешного развития коммерции — кооперативного движения — происходит и перегруппировка среди руководителей столичной преступности.

Появляются так называемые авторитеты — «некоронованные» главари группировок. Раньше «авторитетами» называли воров, наиболее приближенных к законникам. В новом же понимании слово «авторитет» — это лидер группировки, сам создавший себе репутацию в преступном мире, а не выбранный, скажем, законниками.

К моменту появления многочисленных группировок, естественно, возрастает и количество их лидеров. В конечном итоге все это приводит к появлению так называемых авторитетов. Нельзя отрицать, что роль воров в законе в значительной степени снижается. Напротив, многие группировки и структуры имеют воров в законе в качестве консультантов и третейских судей для разборок с другими группировками.

Авторитеты принципиально отличаются от воров в законе по статусу. Большинство из них категорически отрицает воровские понятия и традиции уголовного мира.

Надо сказать, что есть несколько причин такой позиции. Некоторые из них просто не признаны среди законников — да они и сами не особенно стремятся к такому признанию, другие считают, что они выполняют еще и функции бизнесменов, предпринимателей, а для контакта с политиками, с другими бизнесменами, с представителями иностранных фирм им ни в коем случае нельзя иметь воровское звание, которое может стать для них компроматом.

Конечно, нельзя отрицать, что среди авторитетов существует немногочисленная группа тех, кто стремится стать ворами в законе, но в силу определенных обстоятельств — отсутствия поручительства, или воровского стажа (как правило, имеется в виду отсидка на зоне), или по каким-то другим причинам — не могут пока добиться воровского звания. Поэтому авторитеты — некоронованные лидеры группировок и сообществ — должны иметь достаточно влиятельное положение в современном преступном мире.

Нельзя не отметить, что авторитеты по многим позициям значительно превосходят тех же воров в законе. К тому же новые авторитеты появляются из благополучной среды.

Так, например, по сведениям из правоохранительных органов, на сегодняшний день лидером коптевской группировки является Сергей Зимин, который в недалеком прошлом был офицером Российской армии, воевавшим в Афганистане.

Другим клиентом, которого правоохранительные органы относят к лидерам измайловско-гольяновской группировки, является Олег Липкин — в свое время он проходил по делу об убийстве депутата Скорочкина. Он также был офицером Российской армии.

Многие авторитеты, с которыми мне приходилось общаться, в недалеком прошлом были комсомольскими работниками. Многие работали на должностях руководителей коммерческих фирм. Но, пожалуй, самый большой удельный вес среди сегодняшних авторитетов имеют выходцы из профессиональных спортивных организаций, то есть бывшие спортсмены.

Надо сказать, что сила сегодняшних авторитетов заключается в двух факторах — это прежде всего умственное развитие, то есть это люди, имеющие достаточно большой умственный потенциал, определенные связи в коммерческом и политическом мире, а также в правоохранительных органах, которые могут на сегодняшний день сплотить вокруг себя определенную группировку, и, конечно, фактор силы.

У меня были частые встречи, скажем, с солнцевскими, которые постоянно подчеркивали, что они не являются преступниками, что они не бандиты, они далеки от криминала.

Действительно, мне приходилось консультировать их по вопросам, связанным с их коммерческой деятельностью. Они негативно относятся к криминалу. Конечно, нельзя сказать, что при наличии определенной ситуации эти люди не исключают возможности обратиться к тем преступным методам, к которым они привыкли прибегать для решения любых проблем.

Но они уже перестали быть преступниками в прямом смысле слова, они уже стали «новыми русскими», то есть в большей степени бизнесменами.

Появление авторитетов новой формации, безусловно, отразилось и на положении воров в законе. У них произошел определенный раскол. Часть воров-законников отказалась от так называемых воровских обычаев и традиций — не иметь семьи, имущества, каких-то иных благ. Многие из них стали наполовину коммерсантами, хотя при этом и сохранили свои воровские звания.

Между тем существенное отличие между авторитетами и ворами в законе наблюдается в их психологии. Если ворам в законе, особенно молодому поколению, свойственно, как говорится, налаживание и поддерживание связей именно с представителями криминального мира, то есть с теми же ворами в законе, и обычно они живут по принципу «кого знаешь, с кем сидел», то у авторитетов совершенно другой принцип — жить, по возможности не нарушая законы, и иметь связи среди политиков, государственных деятелей, среди крупных банкиров и бизнесменов, среди верхушки правоохранительных органов и депутатов.

Одно время авторитетам было очень модно иметь корочки «помощник депутата». Тогда, в 94 — 96-м годах, считалось, что эти корочки придают им какой-то официальный статус.

Но на самом деле представители уголовного розыска или РУОПа, видя корочку «помощник депутата», сразу говорили: «А, это криминалитет!»

Другим увлечением авторитетов, безусловно, является спонсорство и связи со звездами эстрады. Я много раз слышал, как на встречах многие авторитеты говорили, что они знакомы с теми или иными звездами эстрады. Часто я сам видел их в обществе этих людей. Особенно часто это бывает на отдыхе или на концертах и фестивалях.

Основная проблема сегодняшних авторитетов — это, безусловно, борьба за выживание, борьба за власть в тех условиях, в которых они существуют. Даже если они полностью существуют отдельно от криминала, как они утверждают, и находятся вне криминального мира, между тем борьба за сохранение своих позиций в группировке между ними сохраняется.

Борьба за власть между авторитетами наиболее ярко выражается на примере так называемой архангельской группировки. В 92 — 93-м году из города Архангельска приехала в Москву небольшая бригада архангельцев для создания и действия в Москве своей группировки. Тогда их возглавляли авторитеты братья Брауны.

Так получилось, что в сентябре 1993 года на Мосфильмовской улице, в одном из подъездов дома, при весьма странных обстоятельствах братья были застрелены из автомата. После этого в архангельской группировке произошел раскол. Появились два лидера, которые потянули за собой остальных бойцов. Оба лидера впоследствии погибли. Я этих авторитетов лично не знал, но в делах по факту гибели каждого из них принимал непосредственное участие.

Итак, одним из них был бывший тренер по таэквандо Максим Астафьев, который был взорван 28 ноября 1995 года. Спустя некоторое время, 13 сентября 1996 года в лифте был взорван другой авторитет — Александр Привалов, по делу которого я также проходил как свидетель, — я уже писал об этом ранее.

Сильвестр

Говоря о психологическом портрете современных московских авторитетов, нельзя, конечно, обойти вниманием такую легендарную личность, как Сергей Тимофеев по кличке Сильвестр, лидер ореховской группировки.

Нужно сказать, что моя встреча с ним состоялась в 1994 году, за несколько месяцев до его гибели. В тот период Сильвестр был одним из самых могущественных лидеров в Москве и имел колоссальный авторитет среди московской братвы. К тому времени из России уехали многие авторитеты, погиб Отари, и Сильвестр, по существу, являлся одним из самых влиятельных авторитетов.

Единственная моя встреча с ним произошла в гостинице «Славянская». Как-то получилось, что я пришел туда с одним клиентом. Мы сидели в баре гостиницы и обсуждали его будущий проект. Неожиданно в зале появился высокий мужчина лет сорока — сорока пяти, в сопровождении шестерых охранников.

— О, — сказал Витя, — Сильвестр прибыл!

Я внимательно посмотрел на эту легендарную личность. Сильвестр был высокого роста — около ста восьмидесяти пяти сантиметров, на нем было добротное кашемировое черное пальто, черная водолазка. Из-под пальто виднелся также черный двубортный костюм из дорогой ткани. Короткая стрижка, темные волосы. Его сопровождали шестеро охранников, как потом выяснилось, с Дальнего Востока, некоторых из них я впоследствии защищал по уголовному делу — это Александр Циборовский и Вадик Р.

Сильвестр молча подошел к столику, поприветствовал Витю, они обнялись. Сильвестр сел за наш столик. Охрана села за столики рядом.

Сильвестр медленно вытащил из кармана пальто миниатюрную рацию японской фирмы «Standart», мобильный телефон «Эрикссон» — стандартный набор «нового русского». Он с пристальным вниманием медленно осмотрел присутствующих в зале, тут же из-за многих столиков поднялись люди, приветствующие его, и потянулись к его столику. К нему подходили, целовали, обнимали, протягивали руку, приглашали за свой столик, но никому Сильвестр не предоставлял возможности подсесть к нам.

Затем между Витей и Сильвестром началась беседа. Все, вероятно, было связано с каким-то коммерческим проектом или коммерсантом. Я почувствовал, что становлюсь лишним в этой беседе, и, действуя по принципу «меньше знаешь — лучше спишь», вежливо встал и отошел в сторону, присев за соседний столик, где сидела охрана. Именно там я и познакомился с будущими своими клиентами — Александром Циборовским и Вадиком Р.

Сильвестр просидел минут десять, время от времени разговаривая по мобильному телефону. Попрощавшись, он вышел. Охранники поднялись и вышли вместе с ним.

Наум

Знаменитый скандальный случай с Василием Наумовым (Наум), лидером коптевской группировки, и его охраной из милицейского спецподразделения «Сатурн» имел достаточно большой резонанс.

С Наумом приходилось общаться стоя. В первый раз мы познакомились года три-четыре назад, когда задержали одного из лидеров коптевской группировки по кличке Алима. Он в этот момент выходил из спортзала в сопровождении своих охранников. Руоповцы нашли в его одежде оружие. Наум просил меня взять на себя защиту Алимы. Но я отказался, так как был страшно загружен работой, участвуя в непрерывном судебном процессе в Мосгорсуде, и практически весь рабочий день находился в здании суда. К защите Алимы я порекомендовал одного из своих коллег.

Дальнейшие наши встречи с Василием Наумовым были связаны с консультациями по вопросам бизнеса. Как обычно, он приезжал либо с личной охраной, либо в сопровождении кого-нибудь из своих людей. Но в последнее время я обратил внимание, что у него появились необычные спутники. Я даже спросил у него:

— Это ваши люди?

Он сказал:

— Да нет, это менты. Мы наняли их для выполнения одного ответственного задания.

Охранники были с виду грузные, молчаливые, отличались от своих предшественников и одеждой, и манерой держаться. Но они имели важное преимущество для охраны авторитета: владели штатным оружием.

Незадолго до своей гибели Наум был на тренировке в спортзале в Тушинском районе. Когда он поехал с охранниками в сторону центра, его начали «вести» предполагаемые убийцы. Четверо охранников сопровождали его в белой «семерке». Наум ехал в район Петровки, 38, на встречу со своим знакомым из ГУВД. Метрах в ста пятидесяти от Петровки, 38, он свернул на своем «БМВ-750» в Успенский переулок и остановился. Недалеко от него притормозила машина охраны. Наум стал разговаривать по телефону. В этот момент подъехала вишневая «девятка», стекла ее опустились, и из двух автоматов начался шквальный огонь. Наум погиб рядом с вооруженной охраной из сотрудников милиции.

Марик

Марк Мильготин, известный в криминальных кругах под кличкой Марик или Марчелло, в 1995 году сидел в Лефортово и проходил тогда по делу с одним из моих клиентов. У Марка Мильготина все закончилось успешнее, его освободили под подписку о невыезде, и он добросовестно являлся на вызовы следователя, чтобы отметиться.

Марк Мильготин произвел на меня впечатление умного и интересного собеседника, который не любил пижонства и «понтов». В криминальном мире он занимает особое положение. Формально он не является вором в законе, но пользуется большим авторитетом. Не случайно многие оперативники ФСБ включают его в первую десятку криминальных лидеров России. Хорошо известно, что он поддерживал тесные связи с такими известными личностями, как, скажем, Отари Квантришвили. По словам Мильготина, они вместе ходили в детский сад, а потом и в одну школу. Он прекрасно знал Япончика, ассирийца Вячеслава Сливу, известного под кличкой Слива. Поговаривали, что коронация Андрея Исаева по кличке Роспись была проведена именно по рекомендации Марика. Он принципиально никогда не принимал методов насилия, всегда старался избегать крупных конфликтов и умел ладить с равными себе. Известно, что в 1994 году Марик сидел в Бутырке в одной камере с вором в законе Валерием Длугачем (Глобус), с которым они ни разу не поругались и поддерживали дружеские отношения. В Лефортово сокамерником Марика был Сергей Липчанский (Сибиряк), о котором он тоже хорошо отзывался. Потом Сибиряка выпустили под подписку, а Мильготина перевели в «Матросскую тишину», где он за нарушение режима угодил на десять суток в карцер.

После перевода Марка Мильготина из Лефортово в «Матросскую тишину» его место, по иронии судьбы, занял бывший оперативник ФСК Виктор Попов. Он вел оперативную разработку именно по Марку Мильготину, которая привела к громкому скандалу. Подробности о нем мне рассказал один из моих коллег.

На службу в КГБ СССР Виктор Попов был принят в 1980 году, как бывший прапорщик военного оркестра, после окончания заочного юридического института. Марик к тому времени только что вышел из тюрьмы, отсидев очередной срок за мошенничество и кражу.

У Марка Мильготина уже был серьезный авторитет в преступном сообществе. А лейтенант КГБ Попов только начинал свою карьеру. В 1982 году он служил в Термезе, когда ему впервые повезло по службе. Группа Попова накрыла широкую сеть торговцев оружием и наркотиками, которая состояла из моряков загранплавания. Было арестовано 51 человек, но дело до суда так и не дошло.

В 1983 — 1988 годах Попов служил в Ташкенте и дослужился до начальника отдела контрразведки облуправления КГБ. В 1989 году он перешел в Термез, разыскивал советских военнопленных в Афганистане. Одновременно занимался борьбой с контрабандой наркотиков и достиг на этом поприще немалых успехов.

В 1991 году Виктора Попова перевели в Москву, в Управление по борьбе с контрабандой и коррупцией. Вот тогда-то пути авторитета и оперативника пересеклись. Марик попал в разработку Попова. Интерес оперативников к нему объяснялся очень просто. Еще в 1990 году ассирийская группировка с помощью Япончика (его первая жена была ассирийкой) подмяла под себя всех азербайджанцев, торгующих в Москве наркотиками. Марик к этому времени перебрался к своему другу Отари Квантришвили и снял офис в гостинице «Космос», где этажом выше располагался офис Квантришвили. С этого момента на хвост Марику сели сотрудники госбезопасности и Следственного комитета МВД. Они стали прослушивать офис Квантришвили, и им не составило труда установить подслушивающие устройства и к Марику. Но арестовывать его не спешили.

К ноябрю 1993 года у группы Виктора Попова скопилось достаточно материала на Мильготина. Они узнали, что последний регулярно пользуется метадоном, хотя предпочтение отдает опиумному раствору, который изготавливал из маковой соломки один из наркоманов, Леня С.

Брать обоих решили дома у Лени С. 16 ноября, накануне дня рождения Мильготина. Незадолго до ареста оперативник вышел на Марика через одного из его друзей. Вечером 5 ноября они встретились у Павелецкого вокзала. Разговор был недолгим. Попов сел в машину к Мильготину и сказал, что обязательно его посадит, даже стал рассказывать, как он это сделает.

Но взять Мильготина с поличным тогда не удалось.

Говорят, что к тому времени Попов не ладил со своим начальником Игорем Ермаковым, а тот был в приятельских отношениях со следователем Следственного комитета МВД Сергеем Новоселой, который и возглавлял следственную бригаду по делу Мильготина.

Попова обвинили в том, что он информировал Марика о ведущихся против него оперативных мероприятиях, а после его ареста за две тысячи долларов рассказывал его жене Ольге, как ведется следствие. В августе 1994 года во время встречи с Ольгой Мильготиной Попова и арестовали. В кармане у него нашли 500 долларов, которые, по его словам, ему сунула Мильготина. Однако этот эпизод в обвинение не вошел, так как Попов полгода был на пенсии, и этот факт не мог расцениваться как взятка должностному лицу. Но майору вменили получение от Мильготиной двух тысяч долларов в период службы. Она и ее подруга, которая присутствовала во время их свидания, дали необходимые показания. Как потом вспоминала Мильготина, на них надавили, поэтому они так поступили.

Кроме того, при обыске в доме Попова нашли незарегистрированный охотничий карабин и 47 граммов гашиша, которые он хранил уже пять лет как «наглядное пособие». Попова сразу обвинили по двум статьям: незаконное хранение оружия и наркотиков. Его делом сначала занялся Следственный комитет МВД. Однако Попову удалось добиться, чтобы дело передали в Главную военную прокуратуру. Постепенно обвинение стало рассыпаться. А в январе 1995 года, накануне дня рождения Попова, следователь освободил его под подписку о невыезде. Через месяц Преображенский суд выпустил под подписку и Марика Мильготина.

Дело Попова перешло в ФСК. Чекист заявлял, что его подставили, и признавал себя виновным лишь в хранении наркотика. Мильготин, в свою очередь, признавал только факт одной-единственной встречи с Поповым, на которой последний пытался его запугать. Удалось узнать, что Одинцовский гарнизонный суд признал Попова виновным во всех предъявляемых ему обвинениях и приговорил к четырем годам лишения свободы. В августе того же года Московский военный суд снизил срок наказания до трех лет, сняв с Попова ряд обвинений.

Марик Мильготин после освобождения под подписку о невыезде поселился на квартире у своей дочери в центре Москвы. В том же подъезде жил известный ассирийский авторитет Эдуард Хачатуров по кличке Крыса. Вскоре Хачатуров был застрелен прямо рядом с дверьми квартиры Мильготина. В связи с этим Марика несколько раз вызывали на допрос в качестве свидетеля по делу об убийстве Хачатурова.

Цареков

Делом Игоря Царекова я занимался летом 1996 года. Он приехал в Москву из Донецка и начал пробовать себя в бизнесе, но с предпринимательской деятельностью у него ничего не получилось. Прежние судимости и неплохие связи в преступном мире позволили ему тесно общаться и поддерживать дружеские отношения со многими московскими группировками. Однако их приглашения работать вместе Игорь отвергал: он способен был самостоятельно подняться не хуже их, кроме того, будучи намного старше лидеров бригад и структур, не хотел быть у них в подчинении.

Характер у Игоря был заносчивый и высокомерный. Он попробовал вначале заняться вышибанием чужих долгов в жесткой форме. Поскольку это принесло Царекову ощутимый успех и он остался безнаказанным и неуязвимым, то сразy почувствовал себя уверенно.

Для полной безопасности Игорь отправил жену и двоих детей в один из курортных городков Испании, снял для них виллу на побережье. В Бутырке Игорь любил показывать сокамерникам фотографии своей виллы и не предполагал, какую злую шутку сыграет с ним судьба из-за снимков и разговоров в СИЗО.

Сколотив маленькую и мобильную бригаду из четырех человек, Цареков стал усиленно искать объекты для своего «наезда», рассчитывая поработать в столице два-три года, а затем окончательно переехать к семье и завязать со своим «бизнесом». Он решил продать свою трехкомнатную квартиру и купить однокомнатную, а разницу перевести в Испанию семье.

Квартирный обмен он проводил через одну из питерских фирм, с владелицей которой, Eленой Т., у него сложились довольно неплохие отношения. Игорь стал часто бывать у нее дома, познакомился с ее семьей. А через некоторое время предложил Елене Т. свою «крышу». Она согласилась, но потом по непонятным причинам у них начались конфликты.

Вскоре Игорь начал требовать от коммерсантки 30 — 50 тысяч долларов. На следствии он мотивировал этот свой поступок тем, что она его обманула при обмене квартир. Такие «наезды» становились все грубее, коммерсантка не раз предупреждала, что у нее есть покровитель, генерал МВД, который также был ее квартирным клиентом. Но со своим неуправляемым характером Игорь не придал значения ее словам, а, наоборот, стал более требовательным. В очередной раз приехав со своей бригадой, он заставил Елену Т. срочно выдать деньги. При этом он достал пистолет и, угрожая оружием, поставил Елену Т. и ее сотрудников на колени с требованием немедленно открыть сейф, и они вынуждены были подчиниться. Получив 30 тысяч долларов, Игорь приказал подготовить еще 20 тысяч долларов к следующему его приезду.

Как утверждали на следствии Елена Т. и ее сотрудники, страх и ненависть к такому наглому вымогательству побудили их обратиться за защитой и помощью к знакомому генералу.

Написав соответствующие заявления, Елена Т. получила от оперативников инструкцию, как себя вести при появлении людей Царекова. Муровцы начали активный поиск Игоря и его бригады. Но тот со своими людьми неожиданно исчез. И не куда-нибудь, а на юг, отдыхать.

После возвращения Игорь Цареков не исключал возможности, что Елена дала «заяву» и его ищут. Но, как он мне объяснил, то ли желание получить еще денег, то ли уверенность в собственной неуязвимости заставили его пойти на встречу с Еленой. После нескольких переговоров из телефонных автоматов Игорь решился увидеться с ней, но заранее толково подготовиться.

Он выбрал небольшое стеклянное кафе, которое просматривалось со всех сторон, предварительно познакомился с одним из официантов, с тем чтобы тот, заметив что-либо подозрительное, сразу предупредил его об опасности, подав условный знак.

Игорь со своими людьми приехал раньше, за два часа до встречи. Они расположились недалеко от кафе и стали наблюдать за обстановкой. Чтобы подстраховаться, Игорь даже посадил в кафе одного из своих людей.

— У меня было дурное предчувствие, да и нервы были на пределе, — рассказывал мне Цареков. — Нутром чуял, что сегодня нас примут (принять — арестовать, жарг.).

— Почему же ты не уехал? — спросил я.

— Нельзя было отступать: перед пацанами было неудобно, подумали бы, я сдрейфил. А мне нужно было авторитет держать. Я шел, так сказать, ва-банк.

Приближалось время встречи, но Цареков не замечал ничего подозрительного. Вскоре появилась и Елена. Прождав еще минут десять, Игорь послал одного из ребят на разведку. Тот вскоре вернулся и сказал, что часть денег она принесла, но передаст их только Игорю.

— Я перекрестился и пошел, — вспоминал Игорь. — Подходя к столику Елены, я попытался понять ее душевное состояние. Я наивно думал, что если она обратилась к ментам, то будет держаться уверенно и спокойно, а если нет, то опять будет нервничать и волноваться от страха. В общем, я заметил, что Елена сильно нервничала и сразу стала протягивать десять тысяч баксов, обещая остаток отдать через неделю. Я огляделся, мой человек, сидевший недалеко, подал условный знак, что все нормально. Официант тоже кивнул утвердительно. Но лавэ (лавэ — деньги, жарг.) я все же брать не решился и сказал, что на выходе деньги возьмет мой человек. Я рассчитывал, что, если меня сейчас возьмут менты, я буду без груза. Мы вышли из кафе и остановились на тротуаре у входа, договариваясь о следующей встрече. Ребята мои сидели недалеко в «Мерседесе» и ждали моего сигнала: в случае опасности я приказал им стрелять.

Цареков попрощался с Еленой и медленно направился к своей машине. Когда до нее оставалось метра два, он вдруг заметил, как одновременно с двух сторон навстречу ему движутся две машины. Белый джип шел на таран сбоку, а «Ауди» перегородила путь к отступлению.

— Как ни странно, но я сразу подумал, что не менты, а бандюги, к которым, видно, обратилась Елена. Но машины одновременно резко затормозили, и из них выскочило человек восемь со стволами. Раздался резкий крик: «Всем стоять! МУР!» Я даже не заметил, как меня быстро повалили на землю, и только успел увидеть, как ребят выволакивали из машины. Мне заломили руки за голову и тотчас же стали бить ногами по лицу и телу. Подъехали еще две машины с ментами из соседнего отделения милиции, и нас увезли туда на допрос. На мои крики, что я пустой, без денег и оружия, никто не реагировал. В отделении всем нам устроили экспресс-допрос, требуя указать, кто где живет. Я вынужден был назвать свой адрес, тем более что квартира у меня была чистая (чистая — без компромата, жарг.).

Когда мы приехали ко мне на квартиру и начался обыск, меня снова стали бить, требуя, чтобы я добровольно выдал стволы и деньги. Но ничего этого у меня не было. Я даже пытался как-то защищаться, но это только усиливало их агрессию. Когда мы все ушли, квартира почти вся была в крови. Меня доставили на Петровку и стали настойчиво допрашивать, но, понимая, что передо мной опера, я только твердил, что буду давать показания следователю в присутствии моего адвоката. Меня перевели в ИВС, где я провел два выходных дня.

В понедельник к Игорю Царекову пришли следователь и адвокат. Он заявил следователю, что не доверяет их адвокату и хотел бы связаться со своими знакомыми и попросить найти ему надежного защитника. Только после этого он согласится давать показания. Хотя следователь и записал телефон и фамилию приятеля Игоря, но все же не преминул заметить, что даже самый лучший адвокат ему уже не поможет.

В мою юридическую консультацию приехал солидный мужчина лет пятидесяти, сказал, по чьей он рекомендации, и попросил взять защиту его близкого знакомого Царекова, которого прямо сейчас «прессуют» на Петрах.

Я согласился, совершенно не подозревая, с какими трудностями и неприятностями мне предстояло столкнуться.

Когда на следующее утро я приехал в Следственное управление ГУВД и узнал, что делом Царекова занимаются в отделе по борьбе с организованной преступностью, понял, что ничего хорошего от этого ждать не придется.

Следователь попался неприятный, на мое вполне законное требование предоставить встречу с клиентом ответил, что завтра на допросе и очной ставке я и смогу побеседовать с ним.

— Да при чем тут завтра и ваши планы, — запротестовал я, — когда мне сегодня нужно увидеться с подзащитным.

Но следователь был неумолим. Это только в Уголовно-процессуальном кодексе декларируется равенство сторон на следствии, а реально хозяином положения оказывается следователь. Я понял, что к этому делу враждебно настроены. Следствию нужно было еще продержать обвиняемого в изоляции от адвоката с целью психологического воздействия на него.

На следующий день в назначенное время я пришел на Петровку. За мной уже была установлена «наружка», о чем я, естественно, не имел понятия. На Царекова жутко было смотреть, его безжалостно избили, особенно болезненные удары пришлись на грудную клетку. Мы стали готовиться к предстоящему допросу и очной ставке. Цареков настаивал на версии, что он требовал и получил деньги, которые, по его словам, принадлежали ему после сделки с обменом его квартиры. Подобные действия можно было в лучшем случае квалифицировать как самоуправство, за которое полагалось два-три года лишения свободы. Статьи по самоуправству и вымогательству, как пограничные, легко переквалифицировать из одной в другую. Хотя за вымогательство можно схлопотать срок до 10 — 12 лет. Опытные клиенты и адвокаты стараются этим воспользоваться.

Но и следователи по-своему пытаются взять в оборот «погрешности» в букве закона. А наш следователь еще и был агрессивно настроен против обвиняемого и, задавая свои вопросы, пытался поймать его на ответах, которые подвели бы Царекова под статью «вымогательство». Но Цареков умело парировал. Наступил черед очной ставки.

Вошла пострадавшая, Елена Т. По ее версии, Цареков приехал к ней с бандитами и, угрожая оружием и изнасилованием, заставил отдать ему из сейфа деньги.

Когда она подробно расписывала угрозу изнасилования, я по бурной реакции Игоря предположил, что пострадавшая явно сгущает краски.

Наконец можно было задавать вопросы и со стороны адвоката. Я сразу обратился к пострадавшей с вопросом-ловушкой. И в случае удачи думал перевести обвинение Царекова на самоуправство.

Начал я издалека, как бы интересуясь, в каких купюрах были деньги, и между прочим уточнил, а была ли это валюта?

Елена, ничего не подозревая, ответила:

— Конечно, валюта.

— А как вы можете доказать, что эта валюта принадлежит именно вам? — спросил я.

— Мои сотрудники могут это подтвердить, — ответила она.

— А каково их происхождение, как они были получены вами? Может, вы их взяли у моего клиента? — с подвохом спросил я.

Следователь удивленно посмотрел на меня, потом на нее, словно угадав мои намерения. Но уже было поздно.

— Да, эти деньги я получила за обмен и продажу квартир через мою фирму, — ответила она.

— Иными словами, вы утверждаете, что валюта была получена вами за совершение операций с квартирами?

— Конечно, — утвердительно ответила Елена Т.

Все, мне это-то и нужно было.

Я стал требовать от следователя внести ее слова в протокол допроса. И тут же стал писать ходатайство на имя следователя о возбуждении уголовного дела в отношении потерпевшей за участие ее в валютных операциях (тогда статья «валютные операции» действовала).

Потерпевшая покраснела и стала волноваться. Следователь пришел просто в ярость. Неожиданно он потребовал от меня дать подписку о неразглашении следственных действий, рассчитывая запугать меня и отсечь мое стремление в дальнейшем ходатайстве о возбуждении уголовного дела.

А когда начались допросы других свидетелей по делу, сотрудников фирмы Елены Т., то с помощью нехитрых вопросов мне удалось зафиксировать расхождение в их показаниях против Игоря и его людей. Кроме того, я обратил внимание, что все сотрудники Елены Т. зависят от нее как владелицы фирмы и, следовательно, в объективности их показаний можно усомниться. Мое заявление вызвало еще большее негодование следователя.

Он стал настаивать на вышеуказанной подписке. Но мне и здесь удалось себя обезопасить: я как бы случайно на обороте этой расписки стал записывать свои вопросы и ответы свидетелей по делу. Теперь я мог сослаться на это как на важный для меня документ, который я намерен использовать в суде.

Следователь еще больше завелся и перешел к прямым угрозам в мой адрес:

— Да мы вас сами можем задержать и допросить на предмет общения с бандитами и подельниками Царекова, с которыми вы встретились перед допросом в Успенском переулке. И сейчас проверим, что вы передали дежурному по ИВС для Царекова, а вдруг там наркотики?

Я понял, что был «под колпаком».

Ни с какими бандитами я не встречался, просто знакомый Царекова пригласил меня взяться за это дело. Что касается продуктов и сигарет, которые я передал дежурному по ИВС, то их проверили и, естественно, ничего не нашли.

— Все, допрос окончен. Я лишаю вас возможности общаться с клиентом, — сказал следователь, — и выношу постановление о выводе вас из этого дела, одновременно пишу на вас докладную записку.

На следующий день я пришел на работу в подавленном настроении и стал, в свою очередь, писать жалобу на следователя. А чтобы обеспечить Царекову защиту, сам нашел ему другого адвоката.

Но вскоре я узнал новые подробности по этому делу. Следователь грозился неспроста, как я узнал, именно он вел дело в отношении Андрея Чувилева — адвоката, обвиняемого и впоследствии судимого за передачу наркотиков своему клиенту.

Кроме того, позже оперативникам удалось найти в гараже Царекова целый арсенал оружия, в том числе и противотанковое ружье.

За мной некоторое время ездил «хвост», были небольшие неприятности. Но прошло время, я почти забыл эту историю, как вдруг в Бутырке неожиданно столкнулся с этим самым следователем. Встреча была неожиданной для нас обоих, и мы, кажется, оба вначале растерялись, не зная, как вести себя.

Не знаю почему, но я вдруг улыбнулся и протянул ему руку.

Он тоже заулыбался и пожал мне руку.

— Ну что, воевать не будем? — спросил я первый.

— Да нет, каждый из нас выполняет свои служебные функции, — ответил он. Секунду помолчав, добавил: — Когда я узнал про ваши неприятности, ну, когда бежал Солоник, то мне как-то даже стало вас жалко. Думаю, работает, старается адвокат, не чурается опасных и трудных дел, а тут такие вот неприятности случаются, — уточнил он.

Я узнал от следователя о дальнейшей судьбе Царекова. Его дело было под контролем высокого милицейского начальства. Оформили его на полную катушку Уголовного кодекса, включая бандитизм, вымогательство, незаконное хранение оружия и прочие статьи. Суд приговорил его к девяти годам лишения свободы. Но и Цареков сам себе оказал медвежью услугу. Когда его поместили в СИЗО, то в его камере то ли была оборудована прослушка, то ли «наседку» посадили к нему, но много он лишнего наговорил. Правда, не все вошло в уголовное дело. Но он разболтался, сказал, что в Испании живет его семья. В то же самое время в испанские газеты каким-то образом попала информация о привлечении Царекова к уголовной ответственности. По всей вероятности, постарались тут компетентные органы, так как сообщались подробности из его уголовного дела и даже фотография была напечатана. Испанцы по-своему воспользовались этим фактом, и в курортном местечке развернулась кампания по борьбе с «засильем русской мафии». Семья Царекова оказалась в безвыходном положении. Жена бросила всю недвижимость, забрала детей и срочно вернулась в свой родной город на Украине.

А пострадавшая Елена тоже решила не испытывать больше судьбу: распродала все свое имущество и фирму и покинула Россию, выехав в Америку.

Вот так закончилась эта история.

Мансур

На Сергея Мансурова (Мансура) я вышел потому, что найти его меня попросил Александр Солоник, когда переживал тяжелые минуты в «Матросской тишине», после того как в прессе его объявили ликвидатором известных лидеров воровского мира и появился смертный приговор — малява четырнадцати законников.

…Сергей Мансуров рос в благополучной семье военных. Его дед был военным разведчиком, занимал высокий пост в разведке, отец был контр-адмиралом, мать преподавала в одном из престижных вузов. Ко времени своего первого ареста Мансуров учился в вузе. Как знать, может, иначе бы сложилась его судьба, не попади он в 1990 году на нары в Бутырку, где провел почти два года под следствием…

В 1990 году он со знакомым коммерсантом Витей К. через коммерческую фирму «Осмос» начал заниматься торговлей компьютерами. Проблем никаких у них не было, пока кто-то из их команды по кличке Банан не попался по пьянке в руки милиции. В багажнике мансуровского «Мерседеса», на котором в отсутствие его владельца ездил Банан, сотрудники милиции обнаружили автомат. Допрос, учиненный Банану, закончился тем, что милиция заинтересовалась также и фирмой.

Основные учредители фирмы, двое бизнесменов из Австрии, пытались тогда провернуть большую аферу и продать на российском рынке 10 тысяч подержанных компьютеров. Под эту сделку фирма взяла несколько миллионов рублей в кредит по безналичному расчету. Сергей Мансуров, как коммерческий директор фирмы, с помощью подставных фирм определенную часть этих денег обналичил. Все тогда сошло с рук.

Однако после ареста Банана были проведены обыски в «Осмосе», на квартирах некоторых сотрудников, в том числе у Мансурова. Следователи изучили торговую схему фирмы и выяснили, что фирма закупала за наличные у частных лиц компьютеры и продавала их госпредприятиям по безналичному расчету, а затем незаконно обналичивала часть денег и присваивала. Сергея Мансурова привлекли за мошенничество, и он оказался в Бутырке.

В следственном изоляторе Сергей встретился со своим главным наставником, крупным уголовным авторитетом Леонидом Завадским по кличке Батя или Ленчик, который имел несколько судимостей и в местах лишения свободы провел четырнадцать лет. Трудно сказать, почему Сергей Мансуров приобщился к преступному менталитету, во всяком случае, в 1992 году из СИЗО он вышел на свободу уже Мансуром.

Завадский помог Мансуру сформировать бригаду в 15 человек, в основном из спортсменов и качков из Люберец. К тому времени предприниматель Витя К. со своими друзьями открыл фирму «Пирс» и первый крытый вещевой рынок в ЦСКА. Он пригласил Мансура в качестве «крыши». По рассказам Вити К., тогда и началось криминальное восхождение Мансура.

Вначале Мансур решил создать нечто вроде охранной фирмы «Секьюрити Форд», а затем предложил через своих людей «охранные» услуги почти каждому продавцу на рынке. Шальные легкие деньги опьянили Мансура. Он пристрастился к наркотикам, не отдавал отчета своим поступкам.

Участились его «наезды» на администрацию рынка. Например, закроет кого-нибудь в отдельной комнате, приставит к горлу нож или пистолет к виску и спрашивает: «Сколько воруешь у меня?»

Мансур без конца увеличивал свою долю. Он дошел до того, что потребовал переоформить рынок на себя. Вполне понятно, что предприниматели стали искать выход из создавшегося положения.

Сначала они обратились за помощью к руководителю «Ассоциации XXI век» Отари Квантришвили, но через Л. Завадского Мансур уладил конфликт. Коммерсанты вынуждены были обратиться к другой бригаде. Назначается стрелка. Мансур в качестве усиления взял своего друга, уголовного авторитета Федю Бешеного, и, прибегнув не только к его помощи, но и угрожая оружием, вновь уладил конфликт.

Администрация рынка вынуждена была прятаться от Мансура.

Действия Мансура остаются безнаказанными. Он мог заставить любую девушку с рынка оказать ему интимные услуги прямо там же, на месте. Время от времени он вывозил в лес или в подвал своего нового офиса коммерсантов рынка на «разговор». У одного из них вскоре не выдержали нервы, и он написал заявление в милицию о факте вымогательства.

11 марта 1993 года оперативники отдела по борьбе с бандитизмом МУРа провели операцию по задержанию Мансура на рынке ЦСКА. Он вновь оказался в СИЗО, пробыв там несколько месяцев. Вторая «ходка» в Бутырку еще больше укрепила авторитет Мансура в уголовном мире. Вот что рассказал мне один из моих клиентов, который был сокамерником Мансура:

— Мансур в Бутырку заехал после Петров. В хату (хата — камера в изоляторе, жарг.) вошел правильно, как бродяга (бродяга — опытный заключенный, жарг.). Показывал газету про себя, где было написано, что его приняли как московского авторитета. Быстро списался со многими смотрящими и жуликами со спеца. Получал малявы с воли от Бати и Феди Бешеного. В хате имел преимущества: шконку у окна, своего шныря (шнырь — уборщик, слуга, жарг.). Когда в камеру заезжал кто-нибудь из молодых, Мансур выстраивал их в очередь к себе для представления и «прописки». Базарил (базарить — говорить, жарг.) умно, писал какие-то стихи, читал книги заумные. Иногда вертухаи за лавэ давали ему звонить на волю. Базарят, что после выхода на волю он представлялся как законник.

Вскоре Мансур под залог вышел на свободу, а затем дело против него было прекращено. Он начинает расширять свои экономические интересы, становится «учредителем» нескольких коммерческих фирм. У Мансура возрастает уголовный авторитет, который он старается укреплять на встречах и стрелках. Благодаря своему уму, хитрости и смелости Мансур приобретает известность незаурядной личности среди братвы.

Из рассказа одного из моих клиентов, члена солнцевской группировки:

— На стрелку мы приехали на двух машинах. Мансур со своей бригадой тоже был на двух машинах. Поздоровались. Мансур представился: «Серега — вор российский». Я тоже назвал свое погоняло (погоняло — кличка, жарг.). Перекинулись несколькими фразами: кого знаете из братвы, с кем работаете. Потом Мансур выдвинул сразу условие, что говорить по делу будет только с вором. Мы с братвой переглянулись. Мы совершенно были не готовы к такому повороту. Когда вернулись со стрелки и стали спрашивать у старших о Мансуре, то никто толком ответить не мог, жулик он или нет.

Видно, Мансур знал, что особенностью солнцевской группировки является отсутствие воров в законе (кроме наставника Робинзона), использовал хитроумный прием, и братва растерялась. Хотя он, безусловно, рисковал, так как самовольное присвоение воровского звания в зонах и СИЗО жестоко карается, вплоть до смерти. Впоследствии, когда его снова задерживали, он иногда неправильно называл свою фамилию, например Мамсуров, или свой год рождения, рассчитывая в дальнейшем сыграть на этом обмане в суде.

В 1993 году Мансур успешно, без крови, провел две стрелки — сначала с таганской группировкой, затем с чеченцами. 16 июня 1993 года Мансур с четырнадцатью боевиками вновь собрался на жесткий разговор с конкурентами, взяв с собой целый арсенал: 25 килограммов взрывчатки, пять пистолетов, два автомата, ружье, гранаты и бронежилеты. Но почти сразу после выезда со двора офиса их всех задержали. Мансур снова попал в Бутырку.

Казалось, что с таким вооружением ему срок гарантирован. Но Мансур уже через месяц после задержания вышел на свободу. И тогда среди московской братвы поползли самые невероятные слухи о Мансуре: одни говорили, что у него сильные покровители среди ментов, другие считали, что Мансур специально сдал себя и бригаду, чтобы избежать крови.

В бригаде Мансура действительно был специальный человек, так называемый оружейник, в обязанности которого входила не только перевозка оружия, но и в случае возможного задержания он должен был взять на себя всю вину. Такими людьми пользуются многие группировки.

К тому времени погибли несколько крупных авторитетов, которые имели тесные связи с Мансуром и были близкими друзьями Леонида Завадского: Федор Ишин (Федя Бешеный), Отари Квантришвили, его брат Амиран, Олег Коротаев, в прошлом известный боксер, которого убили в Нью-Йорке, у ресторана на Брайтон-Бич.

Мансур окончательно садится на иглу, сначала употребляя кокаин, затем более сильный крэк.

Из рассказа его бывшего боевика:

— Когда после неудачной разборки нас закрыли, Мансур попал в Бутырку, где вместе с ним оказался его близкий кент (кент — друг, жарг.) абхазский жулик Аслан Тванба. С этого момента Мансур стал нам приказывать, мы часто загоняли (загонять — отправлять, жарг.) дурь (дурь — наркотики, жарг.) для него и его знакомых воров. А позже мы стали получать от него малявы, которые никак не могли понять. А когда после внесения двадцати миллионов рублей в качестве залога Мансур вышел на волю, то крыша у него окончательно поехала. Он то звонил на вещевой рынок и говорил, что там заложена бомба, то «наезжал» в жестком варианте на своих же коммерсантов.

В бригаде тоже начался бардак. Он звонит ночью Андрюхе-афганцу, вызывает его на разговор и, ставя к лицу волыну, начинает допрашивать, подозревая в предательстве. Говорят, одного из пацанов завалил (завалить — убить, жарг.) просто под наркотой, потому что не так понял его ответ.

Складывалось впечатление, что он находится постоянно в плену своих галлюцинаций. Например, накануне к нему приходит новый коммерсант просить помощь и «крышу». Мансур дает согласие, записывает его адрес и обещает завтра приехать разобраться. На следующий день Мансур принимает дозу и, все перепутав, наезжает на своего коммерсанта, приняв за его конкурентов. При этом наезд происходит жестко, под стволами, охрана ставится на колени. Лох испуганно кричит: «Вы ошиблись! Это я!»

Резко портятся личные отношения Мансура с его самым близким уголовным наставником Леонидом Завадским. Версий ссоры было несколько. Утверждали, что их совместный бизнес потерпел крах и Мансур решил убрать Батю как лишнего партнера, чтобы с ним не делиться (верится с трудом. — В. К.).

Более правдоподобной выглядит версия, о которой писали многие: Завадский сам стал подозревать Мансура в сотрудничестве с органами только потому, что после многочисленных арестов его почему-то выпускали. А главное обвинение Бати было в том, что Мансур сдал (сдать — предать, донести, жарг.) авторитетов, которые в мае 1994 года хотели проникнуть в Бутырку на свидание с братвой.

Как тогда писали, Мансур якобы приехал к Бате со своими боевиками на разговор, но, поссорившись, выстрелил на кухне в Завадского и заставил выстрелить по разу и своих боевиков, связав их кровью. Труп Завадского затем выбросили на Введенском кладбище.

Убийство Завадского наделало много шума в столице, братва строила много версий. Говорят, на одной из воровских сходок Мансуру вынесли даже смертный приговор. Но его и некоторых боевиков задержали по подозрению в убийстве Л. Завадского, но формально — на основании указа по борьбе с организованной преступностью, то есть на тридцать суток, поместив в ИВС на Петровке.

После интенсивных допросов, не дождавшись окончания срока, через двадцать дней Мансура выпустили, так как не доказали его причастность к убийству.

И задержание, и освобождение спасли тогда Мансуру жизнь от приговора законников. Зная и уважая работу оперативников и следователей, многие законники посчитали, что, раз ментам не удалось доказать причастность Мансура к убийству Бати, значит, он не виновен.

Вот на такого человека, как Мансур, и пал выбор Солоника, когда он решил найти помощь среди авторитетов. Он был знаком с Мансуром еще по люберецкой тусовке (близкая подруга Солоника Наташа жила в Люберцах, и Солоник туда ездил). Кроме того, хотя Мансур и не был законником, но имел статус авторитета и обширные знакомства. Для Солоника было еще важно, что Мансур не входил ни в одну преступную группировку, а отношения его с Глобусом и Бобоном были далеко не гладкие.

Мне предстояло срочно найти Мансура, устно объяснить необходимость его помощи, а если он будет настаивать, то отнести ему и маляву. Но сложность возникла сразу же: Солоник не помнил его телефона. Я перебрал несколько вариантов выхода на Мансура: через коммерсанта Витю К., его адвоката, братву, тусующуюся в клубах и ресторанах. Неважно, как, но один из каналов довольно быстро сработал.

У Киевского вокзала меня ждал в машине Олег, здоровенный детина, ростом около двух метров, а веса в нем было, наверное, килограммов сто. Потом я узнал его кличку — Малыш. Мы немного покружили, заехали в несколько переулков, снова въехали на привокзальную площадь и остановились у гостиницы «Славянская». Я прошел за Малышом в холл, мы повернули сразу направо и вошли в одно из кафе.

Около окна сидел Мансур с каким-то парнем, который сразу пересел за соседний столик, когда я подошел. Это была охрана, к ней присоединился и Малыш.

Я понимал Солоника: он обращался к Мансуру еще и потому, что тот тоже побывал в шкуре приговоренного и сумел доказать свою невиновность.

Мансур показал рукой, куда мне сесть, и предложил что-нибудь заказать.

На вид Мансуру было лет 35 — 40. Темноволосый, круглолицый. На пальцы нанизаны золотые перстни, на руках — золотые браслеты. Рядом с ним на столике лежали два мобильных телефона и маленькая рация.

Я представился, сказал, от кого пришел. Мансур был очень удивлен, об этом говорило его лицо.

— Простите, — сказал я, — не знаю вашего отчества.

— Сергей Маратович.

— Человек, которого я сейчас представляю, очень рассчитывает на вашу помощь. Она заключается в том, чтобы вы вышли на авторитетных и серьезных людей, которые могли бы после его записки принять правильное и справедливое решение.

— Но почему он обращается именно ко мне?

— Я точно не знаю, но он считает вас человеком решительным и способным на поступок. Причем если вы не можете это сделать, то вопрос можно снять.

— Да нет, почему. Нет проблем, можно поговорить, его положение мне знакомо. А кто из воров или смотрящих сидит с ним рядом?

— На них мы уже нашли выход, нужно на воле обратиться к пиковым, — уточнил я.

Мы поговорили немного о жизни в СИЗО и договорились созвониться через несколько дней. В кафе вошли какие-то ребята, двое из них подошли к Мансуру и тепло поздоровались. Я понял, что у Мансура назначена еще одна встреча, и встал, чтобы уйти. Но Мансур показал жестом, чтобы Малыш проводил меня.

У выхода Малыш попросил у меня номер моего мобильного телефона.

— Зачем? Я ведь дал его Сергею Маратовичу.

— Нет, если вы не возражаете, это для меня лично. Вы ведь адвокат. Пригодится.

Когда я написал и протянул ему номер телефона, он вдруг сказал:

— А вы смелый человек.

— Почему?

— Вы идете к братве хлопотать за Солоника, которого многие хотят завалить за воров. Сейчас даже братва, которую он знал, старается свое знакомство не афишировать.

Я пожал плечами и вышел из гостиницы.

Через три дня я прочел в газетах, что Мансур вновь задержан, он кого-то ранил у ночного клуба «Какаду». Я понял, что рассчитывать на его содействие уже было бесполезно. Но мне и в голову не могло прийти, что спустя почти месяц меня попросят приехать и помочь ему.

7 апреля 1995 года поздно вечером мне неожиданно позвонил Малыш. Взволнованным голосом он попросил срочно приехать на Петровку, к дому 19. Там, по его словам, менты осаждали квартиру Мансура. Олег добавил, что они уже вызвали его родителей и адвоката. Меня же он просил приехать на всякий случай, подстраховать, чтобы Мансура не застрелили при штурме.

Когда я приехал, то ребят из бригады Мансура не было.

Подходы к двору и подъезду, где жил Мансур, были оцеплены милицией и бойцами СОБРа, было много начальства в милицейской форме. Почти все стояли во дворе под аркой. Я показал свое адвокатское удостоверение и сказал, что меня вызвали родственники. Как ни странно, меня пропустили во двор, туда, где уже стояли родители Мансурова и его адвокат. Но до них я не дошел, меня кто-то окликнул, я обернулся: ко мне шел знакомый оперативник 5-го отдела РУОПа.

Мы поздоровались.

— Какими судьбами здесь?

— Вот, попросили приехать подстраховать.

— Кто? Братва?

Я промолчал.

— Да нет, все правильно, сейчас его несколько раз уговаривали сдаться, мы сами его родных вызвали и адвоката.

— А если он не захочет сдаться? — спросил я.

— Куда он денется. Но если будем брать, то наши все снимут на видео, чтобы потом у вас не было вопросов.

— Все правильно.

Пока правоохранительные органы вели с Мансуром переговоры, я узнал, что тут произошло.

Мансур вышел в очередной раз из СИЗО под залог и вскоре захватил какого-то коммерсанта. Он держал его несколько дней, с 31 марта по 6 апреля, у себя на квартире и подвергал пыткам. Но тому все же удалось вырваться.

Ребята из бригады Мансура кинулись его искать, но коммерсант успел добежать до 17-го отдения милиции. На квартиру к Мансуру сразу выехала группа немедленного реагирования отделения милиции. Но когда милиционеры узнали, с кем имеют дело, брать квартиру сами не решились. К десяти часам вечера прибыл СОБР, оперативники РУОПа и МУРа, начальство ГУВД и прочие участники этой акции.

В квартире, кроме Мансура, были еще его гражданская жена Татьяна Любимова и какая-то неизвестная женщина. Все переговоры Мансур вел по мобильному телефону. Он постоянно менял свои планы — то решался сдаваться, то грозился оказать сопротивление и стрелять до последнего патрона.

Я наблюдал за присутствующими. В глазах его родителей застыли ужас и отчаяние.

Ко мне неожиданно подошел какой-то полковник милиции и попросил предъявить документы. Он взял мое удостоверение, долго всматривался в него.

— Мне знакомо ваше лицо, — сказал он.

Я решил промолчать. Он вернул мне удостоверение и приказал покинуть двор. Я хотел было ему возразить, но он вдруг резко прервал меня:

— Как вы можете защищать таких подонков, как Мансуров, из-за него…

Возражать ему и говорить о служебных обязанностях адвоката было бесполезно. Непреклонный и суровый полковник вызвал какого-то сержанта и приказал проводить меня на улицу.

— …На суде будете защищать его, если он, конечно, доживет, — донеслось мне вслед.

Вскоре на улицу вывели и родителей Мансурова, значит, кто-то принял решение штурмовать квартиру.

Я сел в машину и стал ждать. На Петровку съехалось множество милицейских машин, несколько машин «Скорой помощи», чуть поодаль стояла пожарная охрана и телевизионщики. Примерно около двух часов ночи раздались сначала единичные выстрелы, затем мощный скрежет шквального огня. К моему автомобилю подошли двое сотрудников милиции и потребовали немедленно покинуть Петровку.

Вечером следующего дня по телевидению показали переговоры с Мансуром, штурм квартиры и гибель его и любовницы. Я поинтересовался у Солоника, видел ли он этот репортаж.

— Красиво погиб, — только и ответил он.

Больше ничего мы не стали обсуждать.

Через несколько месяцев я узнал, что Малыша и еще шестерых боевиков из бригады Мансура арестовали за участие в захвате того заложника. А на следствии они признались в совершении еще нескольких убийств, в том числе и Леонида Завадского.

Судить их должен был Московский городской суд за бандитизм и убийство. Но, учитывая особую опасность и дерзость этой группировки, заседание суда проходило в помещении СИЗО. Всем им дали длительные сроки лишения свободы.

Таковы превратности судьбы: Солонику угрожала смерть, а первым погиб Мансур. Не выйди Мансур из СИЗО, может быть, остался б еще жив. Каждый раз невольно думаешь: они сами выбирают себе такую жизнь…

Дело в том, что звание авторитета в последнее время становится опасным, многие гибнут. Сами авторитеты это прекрасно понимают и стараются обзавестись охраной. Если раньше они предпочитали охрану из окружения своих боевиков, то впоследствии, когда начались так называемые задержания со стороны правоохранительных органов, эта охрана играла достаточно отрицательную роль, так как у многих из них находилось незарегистрированное оружие, и, соответственно, все они привлекались к уголовной ответственности.

Авторитет же, если даже и имел оружие, проходил по делу лишь как подозреваемый или свидетель. Поэтому многие стали предпочитать иметь вооруженную охрану из работников правоохранительных органов. Тем более работники милиции имели небольшую заработную плату, и им было разрешено подрабатывать в нерабочее время. Этим стали пользоваться многие авторитеты.

Таким образом, можно с уверенностью сказать о том, что авторитеты живут достаточно красивой и сытной жизнью, что у них есть красивые загородные особняки, виллы за границей, красавицы — все это так. Но существует и обратная сторона медали — существуют следственные изоляторы, существуют тяжелые ранения, морги и кладбища, где их хоронят. Их жизнь бывает достаточно скоротечна.

Глава 4. Законники

Глава 4

ЗАКОННИКИ

Моя первая встреча с ворами в законе произошла несколько лет назад, когда я начинал свою адвокатскую карьеру. Тогда один мой коллега, опытный адвокат, пригласил меня участвовать в уголовном деле в качестве второго адвоката у вора в законе.

До этого я никогда не видел воров в законе и, идя в Бутырку, представлял, что передо мной возникнет типичный образ, изображенный в фильме «Холодное лето пятьдесят третьего» — этакий маститый вор, с папироской в зубах, в наколках, с холодным резким взглядом.

Мой клиент был Давид К., имевший кличку Дато, обвиняемый следствием в целом букете уголовных преступлений, начиная с рэкета, похищения человека, руководства преступной группировкой, употребления наркотиков и оказания сопротивления сотрудникам милиции при задержании.

Впоследствии, уже значительно расширив свою клиентуру и став защитником многих воров в законе, я уже четко представлял психологический портрет законника.

Многие легенды, связанные с наличием этого звания у многих уголовных профессионалов, в моих глазах претерпели резкое изменение.

Прежде всего хочу отметить, что законники никогда не употребляют термин «вор в законе». Вор в законе — это милицейский термин. Обычно, общаясь с ними, я не слышал, чтобы кто-то из них называл кого-либо так. Обычно это было обращение «вор», «жулик» или, в лучшем случае, «законник». Но сочетания «вор в законе» не было никогда.

Наверное, лица, пишущие на криминальную тему, специально употребляют этот термин, подчеркивая этим приверженность вора к соблюдению воровских традиций и понятий. Получалось — вор, соблюдающий закон. Можно привести и другую версию — человек, имеющий звание вора, как бы утвержденный воровским сообществом, иным словом, коронованный. Но эти версии так и остались невыясненными.

А пока мне предстояла первая встреча с законником. Прибыв в следственный изолятор Бутырка, я вскоре увидел своего клиента. Это был грузин лет тридцати двух, высокий, опрятно выглядевший, в дорогом, хорошо сидящем на нем спортивном костюме.

Он был тщательно выбрит, темные волосы причесаны, никаких татуировок на руках. Бросались в глаза красивые массивные кроссовки фирмы «Адидас» «Торшн», в то время рекламировавшиеся на телевидении, и чистейшие белоснежные носки. Тогда я не придал значения его опрятному виду, но потом, когда я общался со многими законниками, понял, что для них характерно иметь опрятный вид, то есть даже чисто внешнее превосходство перед другими арестантами.

Потом до меня доходили легенды о пребывании в заключении воров в законе — тот же Шурик Захар мыл камеру сначала собственноручно, а потом заставляя сокамерников поддерживать чистоту. Все это впоследствии оказалось реальностью.

Мой клиент вошел, мы поздоровались, я представился и начал разговор. Тогда по указанию моего старшего коллеги я должен был подготовить своего подопечного к очередному допросу, который должен был состояться через два дня. Необходимо было уточнить ряд позиций. Я достал блокнот и хотел было начать корректировку тех ответов на вопросы, которые могли возникнуть при допросе, но мой собеседник неожиданно, увидев мой блокнот, резко перебил меня и сказал, что никаких показаний на предварительном следствии давать не будет — только на суде. Я удивился — почему, какая причина?

— Масть обязывает, — сказал он, посмотрев на меня внимательно.

Я понял по его выражению лица, что никакого желания разговаривать со мной у него не было. Закрыв блокнот, я сказал:

— Хорошо, так и договоримся.

На следующий день состоялся допрос с участием следователей, который в принципе тут же и закончился, не начавшись, так как наш клиент моментально отказался давать какие-либо показания, аргументировав это тем, что все показания он будет давать на суде.

Мы уже хотели с коллегой выходить, как вдруг неожиданно Давид наклонился ко мне и попросил прийти к нему на следующей неделе — обязательно. Я пообещал.

За это время, готовясь к визиту, я совершенно случайно в одном из московских киосков купил книгу «Москва бандитская». Надо сказать, что выход этой книги наделал много шума в криминальной Москве, многие читали ее с большим интересом. Так получилось, что, придя к моему клиенту Дато, я взял эту книгу и, раскрыв ее в следственном кабинете, стал ожидать его вызова. Вскоре его доставили. Он так же опрятно был одет, так же чист и аккуратен.

Я отложил книгу, и Давид стал просить меня, чтобы я срочно связался с его женой, чтобы она подготовила ему медицинскую передачу. Неожиданно он бросил взгляд на книгу. Я увидел в его глазах интерес и предложил ему ее посмотреть. Он взял книгу и увидел там много фотографий, которые стал с интересом рассматривать.

— О, — говорил он, — этого я знаю… этого знаю…

Давид пытался вчитываться в текст. Я понял, что книга его очень сильно заинтересовала. Мне ничего не оставалось делать, как предложить взять ее почитать. Я поинтересовался, а можно ли ему пронести ее в камеру, на что Давид, улыбнувшись, ответил:

— Мне? Мне можно.

Прошла неделя. Я вновь появился в Бутырском изоляторе. Давид уже пришел ко мне в совершенно другом настроении. Он поблагодарил меня за книгу. Она ему в принципе понравилась. Он сразу попросил меня принести еще несколько книг — для таких же жуликов, которые сидят вместе с ним в Бутырке.

Я был странно удивлен, так как уже выступал в роли какого-то библиотекаря.

К тому времени в Бутырке сидели такие авторитеты, как Дато Ташкентский, Робинзон, Якутенок. Позже появился Петруха, ставший впоследствии моим клиентом.

Книги я принес и передал Дато. Вскоре, прочтя книгу «Москва бандитская» от корки до корки, я поинтересовался его мнением о ней. И вот тут началась наша своеобразная читательская конференция по поводу прочитанного.

Я сделал для себя очень много открытий в отношении воровской психологии, их понятий, законов, традиций и правил, которых они придерживаются, жизни, которую они ведут. Эти высказывания Дато, а впоследствии и Петрухи, совпадали с изложенным в подобных книгах, но кое в чем существенным образом отличались.

Так, например, я узнал, что понятия вор и жулик, которые употребляют законники в своем обиходном языке, имеют разные оттенки и могут употребляться в разных значениях. Что касается блатного языка, жаргона, или «фени», как мы его называем, то здесь тоже произошла определенная эволюция. Нельзя сказать, что все законники или авторитеты говорят только на фене. Наоборот, на воле, как показали мои наблюдения, они редко употребляют воровские выражения.

Конечно, когда они пребывают в следственном изоляторе, в тюрьме, то многие слова приобретают символику тюрьмы, без которых невозможно обойтись — например, шконка (кровать), хата (камера), малява (записочка) и так далее. Но говорить о том, что все законники говорят на стопроцентном блатном языке, было бы неверно. Наоборот, сейчас блатной язык стал адаптироваться именно к нашей, гражданской жизни.

И часто наше общество, особенно депутаты или иные государственные чиновники, с экранов употребляют как раз именно блатные термины — наезд, общак, разборка и так далее.

Следующим открытием было то, что все законники практически очень хорошо знают свою историю — историю возникновения воров и их традиции. Но, вместе с тем, на мой вопрос, когда же они возникли, законники, никто конкретной даты назвать не мог. Вероятно, никто и не знает, когда они возникли.

Скорее всего законники возникли в конце тридцатых годов, и появились они от тогдашних представителей преступного мира, называвшихся в то время паханами. Паханы, в свою очередь, произошли от жиганов.

Однажды при встрече с законником я попал на импровизированную лекцию о воровских понятиях. Не помню, какая причина послужила началом нашего разговора на эту тему, но она продолжалась более двух часов. А началось с того, что он сказал:

— Какая роль законников в преступности? Преступность всегда была и будет. Мы, законники, никакого вреда обществу не приносим, наоборот, являемся регуляторами. У нас больше запретов, чем возможностей. Вот, например, раньше законник должен был не работать, не служить в армии, не иметь прописки, семьи, не окружать себя роскошью, не иметь оружия, не прибегать к насилию, к убийству, кроме случаев необходимости.

Конечно, сейчас многие эти запреты сняты, ситуация изменилась.

Я спросил:

— А что необходимо для того, чтобы стать законником?

Законник сделал паузу, подумал и сказал:

— Это смотря в каком случае. Главное раньше было — иметь приверженность к воровской идее и определенный уголовный опыт, то есть количество «ходок». Сейчас уголовный опыт практически значения не имеет. Главное — законник должен выделяться из общей массы братвы, то есть иметь какие-то организаторские и психологические способности и, самое главное, не иметь косяков.

— Косяков? — переспросил я.

— Да, компрометирующих данных о себе.

— А как становятся законниками?

— Законниками становятся на основе так называемой коронации. Он получает масть законника. У нас много писали об этом.

Коронация — это вроде приема в партию: не менее двух рекомендаций от воров, это обязательная формальная процедура на каком-либо сходняке. На самом деле никто не может сказать, в какой обстановке должна проходить коронация.

Все мои клиенты, которых я спрашивал об этом, как-то уклонялись от ответа — у каждого была своя коронация.

Обычно на коронации человек получал определенную кличку и право нанесения воровской татуировки. Иногда звание законника можно и купить, внеся в общак значительную сумму денег. Таких людей, которые покупали звания, называли «апельсины» — в основном их покупают грузины. Но часто такое звание требовало подтверждения на зоне. Если человек не подтверждал этого звания, не заслуживал определенного уважения среди зэков, то его опускали в разряд мужиков. Это самая распространенная каста заключенных.

Воровские сходки

Воровские сходки являются весьма обычным и традиционным явлением в жизни криминального мира. Но ошибочно полагать, что на воровских сходках присутствуют только законники. Как правило, там участвуют и представители других каст криминального мира.

На таких сходках, как правило, обсуждаются вопросы, связанные с разделом сфер влияния, может быть коронация того или иного авторитета или процедура обратного свойства — развенчивания. Чаще всего на сходках разбирается смерть того или иного крупного авторитета.

Так, например, было и после убийства вора в законе по прозвищу Глобус, в апреле 1993 года. Крупнейшая сходка была после смерти Отари Квантришвили в апреле 1994 года. На сходке представители различных группировок или воровских течений в результате своего собственного расследования пытаются определить, какая группировка или какой конкретно воровской авторитет причастен к убийству.

Многие сходки заканчиваются достаточно печально для участников, то есть накрываются правоохранительными органами. Все лица, участвующие в них, задерживаются. К таким сходкам, участники которых были задержаны правоохранительными органами, а впоследствии получили большую известность, относится сходка в отеле «Солнечный» по поводу дня рождения Шурика Захара. Была также сходка в мае 1996 года в Сочи, приуроченная к смерти вора в законе Рантика Сафаряна. Тогда в Сочи собралось более 200 представителей уголовного мира. Проведением данного мероприятия руководил вор в законе по кличке Хасан. Но сходка закончилась тем, что все были разогнаны, причем в операции принимало участие 500 милиционеров.

Неудачей закончилась и крупнейшая сходка в Самаре, которая была проведена 18 января 1997 года. Один мой знакомый адвокат, который непосредственно принимал в дальнейшем участие в вызволении своего клиента, рассказывал вот что.

В Самару прибыли представители криминальных кланов Москвы, Санкт-Петербурга, Сочи, Саратова, Тюмени, Волгограда, Астрахани и даже Дальнего Востока. Всего на сходку приехало 23 вора в законе. Сходку организовывали самарские воры в законе — Анзор, Важа и Дудуки. Сценарий был разработан достаточно просто: все делегаты должны были собраться около гостиницы «Утеп», что на 23-м километре Московского шоссе, а затем на автобусе «Икарус» добраться до одного из домов отдыха, расположенного недалеко от города Тольятти, где намеревались спокойно поговорить. Однако, как удалось выяснить впоследствии, в гостинице была установлена милицейская засада. В течение двух часов оперативники ожидали, пока подтянутся все участники слета.

Вскоре к участникам сходки присоединился очень известный авторитет Амиран. Его привезли на достаточно дорогом «Мерседесе». Но из машины он не выходил, так как давно уже был парализован. Каждый участник сходки счел за честь подойти к нему, поздороваться, поинтересоваться его здоровьем. Со всеми он был весьма любезен.

Когда автобус должен был отъехать в ближайший дом отдыха, его неожиданно окружили милиционеры, заблокировав путь несколькими автомашинами.

Отряд СОБРа быстро проник в автобус. Вся операция заняла не более трех минут. Никто из участников сопротивления не оказал. Особенно негодовали представители грузинских кланов, ругались по-грузински на чем свет стоял. Оружия, наркотиков у приезжих найдено не было, но каждый имел много денег и мобильный телефон.

На том же «Икарусе» под усиленной охраной их доставили в Самару, где разместили в камерах следственного изолятора. Большая часть задержанных была отпущена после установления личности и так называемой профилактической беседы, однако пятерым было предъявлено обвинение по новой статье 210 ч.2 УК — организованная преступность.

В последнее время стало популярным устраивать такие сходки за границей, в частности, в Израиле, Швейцарии, Австрии, Чехии.

2 апреля 1997 года мне позвонил один из моих знакомых адвокатов и предложил участвовать адвокатом по защите одного из воров в законе, который был задержан в Москве за участие в воровской сходке. Тогда я узнал, что 2 апреля сотрудники Московского уголовного розыска разогнали одну из самых представительных за последние годы сходок, на которой присутствовали 10 воров в законе и 15 авторитетов грузинского сообщества.

Участники данного заседания намеревались обсудить недавнее покушение на грузинского вора в законе Захария Калашова (Шакро-младший), а также проблемы раздела сфер влияния. Кроме того, на повестке дня стояла коронация нескольких авторитетов. Но все они были задержаны представителями правоохранительных органов на территории детского сада, который в настоящее время арендует под офис одна из московских фирм.

Любопытно, что все проблемы воровской сходки обсуждались на втором этаже этого офиса. На первом же этаже работал полиграфический цех данной фирмы.

Председательствовал на сходке один из самых авторитетных грузинских воров, неоднократно судимый Милон Джелагония.

Собравшиеся пытались выяснить, кто заказал покушение на вора в законе Шакро-младшего, раненного 30 марта 1997 года, за несколько дней до сходки, и как отомстить обидчикам. Кроме того, на сходке люди обменивались информацией о подконтрольных коммерческих структурах. Последним вопросом стояла коронация нескольких участников сходки, но тут прибыл МУР. Примерно в пять часов вечера к офису подъехал микроавтобус, из которого выскочили спецназовцы, поднялись по лестнице и закричали ворам, чтобы все легли на пол и прижались к стене.

Для убедительности они несколько раз выстрелили в потолок. Большинство воров подчинилось, однако трое из авторитетов разбили окна и выпрыгнули на улицу. Убежать им не удалось. Задержанных обыскали. У некоторых нашли наркотики: героин, опий, гашиш. Остальных участников отвезли в ближайшее отделение милиции, где разместили в бывшей ленинской комнате.

Пока муровцы обновляли базы данных и по очереди фотографировали задержанных и снимали у них отпечатки пальцев, задержанные не без интереса изучали стенгазету, которая рассказывала о милицейских буднях. После того как задержанных зарегистрировали, большинство из них отправилось по домам. Наше участие оказалось ненужным, и мы так и не прибыли на место задержания, поскольку нам по телефону дали отбой.

В последнее время в средствах массовой информации, а также в специальной литературе, которую пишут люди, занимающиеся изучением российского криминала, муссируется постоянно тезис о том, что многие воры в законе отступили от своих старых воровских традиций.

В связи с этим их авторитет в криминальной среде резко снизился. Даже Главное управление по организованной преступности МВД (ГУОП), проанализировав деятельность российских воров в законе, пришло к выводам, которые оказались достаточно интересными.

Так, если верить этому ведомству, за последний период количество воров в законе возросло в шесть раз, а уровень их авторитета в криминальной среде значительно снизился.

Правоохранительные ведомства даже утверждают, что в настоящее время в России действует более трех тысяч воров в законе, а еще три года назад их было не более 400. Приводится цифра, что в последние годы ежегодно коронуется, то есть проходит процедуру утверждения в звании на криминальной сходке 40 — 50 человек, ранее же короновали не более 6 — 7 авторитетов в год.

Кроме того, резко снизился средний возраст воров в законе. Действительно, большую часть пополнения сейчас составляют молодые, которые в прежние времена на вершину уголовной иерархии попасть практически не могли. Конечно, были и исключения — это коронация молодого авторитета Калины, по протекции Вячеслава Иванькова — Япончика.

Аналитики ГУОПа отмечают, что титул вора в законе с каждым годом становится все легче купить. И что любопытно, покупают титулы главным образом выходцы из Грузии.

За коронацией в раннем возрасте иногда наступает и смерть. Я прекрасно помню, как в начале 1997 года, посещая следственный изолятор Бутырка, я от людей, работающих там, узнал, что умер в Бутырке вор в законе Григорий Серебряный. Он был коронован вором в законе в сравнительно раннем возрасте — в 25 лет. Тогда ходили слухи, что он откровенно пренебрегал воровскими традициями — был примерным семьянином, имел жену и двух дочерей, не гнушался лично «ходить на дело».

Кое-кто даже поговаривал, что Серебряный купил воровское звание, хотя, надо сказать, на самом деле у Григория Серебряного был уже достаточный уголовный опыт. Он отсидел три года в зоне за тяжкие телесные повреждения, а чуть позже — небольшой срок за хранение оружия. Кроме того, говорили, что Серебряный руководил небольшой преступной группировкой в районе города Долгопрудный, которая контролировала несколько коммерческих структур.

Задержали Серебряного в начале 1995 года с людьми его группировки по факту вымогательства денег у одного из коммерсантов. В марте 1995 года его задержали сначала на 30 суток по указу о борьбе с бандитизмом и поместили в ИВС на Петровку, а после направили в Бутырку, в камеру для криминальных авторитетов, то есть на «спец». Находясь под следствием более двух лет, в возрасте 27 лет Григорий Серебряный неожиданно умирает в камере. По заключению тюремных медиков, он скончался от сердечной недостаточности. По оперативным данным, которые известны от работников следственного изолятора, Серебряный часто баловался наркотиками, и не случайно, вероятно, они утверждают, что смерть наступила от передозировки наркотиков. Хотя адвокат Серебряного Алла Шиян утверждала, что ее подзащитный никогда не жаловался на здоровье.

Важным воровским правилом является то, что вор в законе не должен участвовать в совершении какого-либо конкретного преступления. Более того, он не имеет права носить с собой оружие. Если верить статистике правоохранительных органов, за минувшее десятилетие никто из воров в законе не был обвинен в убийствах и других тяжких преступлениях. Хотя, конечно, бывают иногда случаи, когда некоторые из них попадаются на совершении какого-либо конкретного преступления, например, грабежа или вымогательства.

Другим неписаным правилом в воровском мире является правило — ни при каких условиях не общаться с представителями правоохранительных органов, а иногда даже и не давать показаний в период следствия. Нужно отметить, что отступления от этого правила существуют. Я не раз видел такую картину, когда многие криминальные авторитеты, воры в законе охотно разговаривают с сотрудниками следственного изолятора. Да и что же тут предосудительного, в этих разговорах? Говорят, что многие из них во время своего дежурства приходят в камеру попить чай, покурить, поговорить за жизнь. На самом деле такое общение за рамки обычного бытового разговора не выходит. Ведь никто не собирается вербовать вора в законе или собирать через него компромат на других воров.

Важной особенностью многих воров в законе является хранение так называемого общака. Общак — святое понятие в любой криминальной структуре. Он представляет собой деньги, собранные для финансирования членов преступных группировок, оказавшихся в тяжелом положении: под следствием, в тюрьме, на поселениях, в больнице, или для финансирования процедуры захоронения. В последнее время все чаще стали направляться так называемые косяки в отношении многих воров с подозрением в растрате общаков.

Между тем, как говорят сами законники, помимо коронации, существует совершенно противоположная система — процедура раскороновывания, или развенчивания воровского звания. Один законник говорил, что в этом году этой унизительной процедуре было подвергнуто 5 человек. Нельзя, по тем или иным причинам, называть имена лиц, которые попали под эту процедуру. Можно только сказать, что один из них был грузин, а двое — русские. Все они были наказаны за нарушение воровских законов.

Лесик

Еще одним делом, в котором я должен был участвовать, было дело славянского законника — вора в законе Алексея Ивановича Матюнина по кличке Лесик, проживающего в Туле. Тогда один из клиентов, по рекомендации другого клиента, попросил взять его защиту. Нужно было на следующий день выезжать в Тулу. Лесик обвинялся в незаконном хранении наркотиков и патронов — традиционное обвинение воров в законе.

На следующий день я проснулся рано утром, так как до Тулы надо было ехать более трех часов. Жена попросила меня выгнать машину из гаража. Тогда я еще не знал, что ее будущая поездка на этой машине резко изменит мои собственные планы.

Лесик относился к ворам, живущим по законам, выработанным за десятилетия существования «ордена» воров в законе. Такие законы строго определены. Вор не должен был иметь собственности, участвовать в политике, непосредственно заниматься коммерцией. Он должен был служить только интересам братства воров в законе, быть справедливым в разрешении споров, помогать тем, кто находится в местах лишения свободы, и, самое главное, устанавливать и поддерживать традиционные законы и понятия.

Я знал, что в Туле меня должны были встречать друзья законника, которые тоже жили по понятиям и законам воровского мира, то есть заботились друг о друге, когда кто-то из них попадал в беду.

Я доехал до Тулы, и мне необходимо было найти небольшой ресторанчик, в котором должна была состояться наша встреча. Остановив свою машину, я спросил у одного из жителей Тулы, как проехать к этому ресторанчику. Горожанин с охотой согласился меня проводить туда. Он сел ко мне в машину, и мы поехали. Пришлось поддерживать беседу. Вскоре я узнал, что мой попутчик работает на Тульском оружейном заводе. Я поинтересовался:

— А оружие воруют?

— Раньше, — сказал мой попутчик, — когда завод выпускал автоматы «АКС-74У», детали этих автоматов очень активно воровали. Но затем это оружие было снято с производства. Сейчас мы выпускаем в основном охотничьи ружья и автоматы «клен» и «кипарис», а также сигнальный револьвер «РС-01» и газовый «скат».

Вскоре я узнал, что эти автоматы предназначены для спецназа МВД, ФСБ и Министерства обороны. Кража деталей для них практически невозможна, так как на все комплектующие ставятся номера и каждый мастер, работающий на сборке оружия, проходит контроль ФСБ и ВОХР, а также собственной службы безопасности завода. Поэтому сейчас, как сказал мой попутчик, с оружейных заводов Тулы пытаются выносить только комплектующие для охотничьих ружей, а также газовые и сигнальные пистолеты.

Я поинтересовался, продают ли оружие в Туле. Мой попутчик сделал паузу, как бы оценивая меня, потом сказал:

— Говорят, продают. Автомат можно купить за полторы-две тысячи долларов…

Вскоре мы подъехали к ресторанчику. Там меня уже ждала достаточно представительная делегация — человек шесть. Один из них, солидный мужчина среднего возраста, подошел, протянул мне руку и представился:

— Георгий.

Мы прошли в ресторан, сели за столик, заказали кофе, и Георгий сказал, что надо подождать еще одного маститого адвоката, который должен был приехать из Москвы.

Георгий начал рассказывать мне о деле, связанном с задержанием Лесика. Неожиданно у меня зазвонил мобильный телефон. Я удивился — надо же, телефон системы GSM, а работает в Туле! Сняв трубку, я услышал незнакомый мужской голос. Он назвал меня по имени-отчеству, как бы проверяя, тот ли человек у телефона, а затем сообщил, что только что на автомобиле задержана моя жена и сейчас она дает показания в одном из отделов криминальной милиции. Незнакомый человек, как я понял, являлся сотрудником милиции. Он предложил мне приехать в этот отдел, так как жена просила сообщить мне о ее задержании.

После такого неожиданного сообщения мои планы пребывания в Туле резко изменились. Мои собеседники поняли, что случилось что-то серьезное. Георгий поинтересовался, что случилось, почему ее задержали.

— Не знаю. Она ничем таким не занимается, является просто домохозяйкой, не работает. Не знаю, что случилось, но что-то серьезное.

Георгий сказал, что если такая ситуация, то мне лучше вернуться в Москву и заняться собственными проблемами. Они не возражали против этого, тем более что уже подъехал мой коллега.

Мы попрощались, я сел в машину и поехал обратно.

Всю дорогу я пытался обдумывать возможные варианты задержания жены. Не так давно закончилось крупное дело, связанное с одной из активных преступных группировок, членов которой я защищал. Может быть, это была месть ментов, подкинувших моей жене патроны или наркотики? Я старался не думать об этом.

До Москвы я доехал достаточно быстро, хотя, надо сказать, был полдень, а значит, интенсивное движение.

Оставив машину буквально в нескольких метрах от входа в здание криминальной милиции, я вошел внутрь и поинтересовался у дежурного, в каком кабинете находится моя жена. Он назвал мне номер. Я постучался туда и открыл дверь, но там оказался замначальника криминальной милиции. Он посмотрел на меня вопросительно, но показал на стул и сказал:

— Проходите, садитесь.

Я был немного удивлен, что он даже не спросил, кто вошел к нему в кабинет.

Я молча сел. Он сказал:

— Прежде чем вы встретитесь со своей женой, я бы хотел допросить вас.

— В качестве кого? — спросил я.

— В качестве свидетеля, — улыбнувшись, сказал он.

— Интересно, по какому делу?

— Сейчас все узнаете.

Он достал лист бумаги и стал записывать.

— Итак, скажите, при каких обстоятельствах вы получили автомобиль марки «Мазда» за номером таким-то?

Я находился в замешательстве.

— А что случилось?

— Сначала давайте ответим на вопросы, которые я вам задам. Вам это хорошо известно как адвокату.

Я рассказал. История была достаточно простая. Дело в том, что один из моих клиентов перед отъездом на долгое время за границу доверил мне свой автомобиль на хранение с разрешением им пользоваться, выдал соответствующую доверенность, которая была оформлена в нотариальном порядке.

— А когда вы видели этого клиента в последний раз? — спросил замначальника.

— А что? Какое это имеет значение?

— Вы должны знать, что ваш клиент находится в федеральном розыске.

«Вот в чем дело! — подумал я. — Значит, все связано с моим клиентом!»

— Соответственно, — продолжал замначальника, — на машину, на которой он ездил, — а она была засвечена, как вы понимаете, — мы поставили «сторожок», то есть объявили розыск.

— Понятно, — сказал я. — Таким образом, машина была в розыске, и вы задержали мою жену.

— Да, так и есть, — сказал замначальника.

— Но, насколько мне известно, машина чистая, не угнанная. Я проверял ее через ГАИ.

— Нет, тут проблем никаких нет. Машина никакого криминального шлейфа не имеет, кроме одного — на ней ездил бандит, которого мы ищем.

— Ну, — сказал я, сделав паузу, — тогда все проще.

— Да нет, не совсем. Дело в том, что сейчас эту машину тщательно обыскивают, — он помолчал, — и я думаю, что к концу нашей с вами беседы результаты обыска уже будут готовы.

Таким образом, замначальника намекал мне, что если беседа окончится без пользы для него и никакой информации от меня он не получит, то не исключена возможность, что в этой машине может быть найдено что-то криминальное. Поняв возможность провокации со стороны правоохранительных органов, я продолжил:

— Вам, наверное, хорошо известно, что мы не являемся владельцами этой машины — ни я, ни моя жена, и что вы там найдете криминального, мы к этому отношения не имеем. И прошу эти слова занести в протокол.

— Что же вы так плохо о нас думаете? Если там ничего криминального нет, то мы ничего и не найдем. А если есть, тогда, уж извините, будем разбираться, имеете ли вы к этому отношение или нет. Кстати, где ваш клиент находится сейчас? — как бы между прочим спросил начальник.

— Я не знаю, где он находится, и я живу по принципу: меньше знаешь — крепче спишь. Он мне не звонил, когда собирается приезжать — я тоже не знаю. Своими планами он со мной не делился, да я и не интересовался этим.

Формальный допрос закончился, беседа начала принимать традиционный характер, типа морали, которую можно выразить одной фразой: как вы можете защищать таких бандитов?! На это у меня имеется такой же традиционный ответ: рано или поздно всех надо защищать, что эта защита гарантирована государством и закреплена в Конституции, и я выполняю свои служебные обязанности. А что касается моего личного участия в этом деле, то пусть не я, пусть придет другой адвокат, — какая разница, кто это будет делать?

— Все это так, — согласился со мной начальник.

Вскоре в кабинет вошел какой-то оперативник и сказал, что машина чистая, ничего не найдено. Слава богу, подумал я, что дело на этом закончено!

Конечно, три или четыре часа, проведенные в криминальной милиции в неизвестности, наложили отпечаток на мое психическое состояние. «Такая уж у меня работа!» — думал я, выходя с женой из здания криминальной милиции.

Петруха

Другим законником, с которым мне, как адвокату, пришлось тесно работать в качестве защитника, был представитель воров славянского крыла, Петр Козлов по кличке Петруха. Основанием для участия в качестве защитника было возбуждение уголовного дела еще весной 1996 года.

Тогда Петр Козлов ехал на своем «Мерседесе» и неожиданно в районе Киевского вокзала был заблокирован несколькими машинами правоохранительных органов, в одной из которых находились руоповцы и отряд СОБРа. Петруха попытался уйти, но тогда был открыт шквальный огонь, в результате чего «Мерседес-600» потерял управление и врезался в столб. Всего потом было найдено около 20 гильз от патронов.

Из находившихся в машине никто не пострадал, поскольку она была бронированной. Милиционеры тут же обыскали машину и нашли пистолет «ТТ». Это послужило основанием для задержания Петрухи и препровождения его в следственный изолятор Бутырку.

Когда я впервые увидел его, то это был мужчина лет сорока, невысокого роста, худощавый, с короткой стрижкой. Лицо достаточно простое.

Мы поздоровались, я наклонился к его уху и прошептал, от кого я направлен в качестве адвоката. Такая процедура являлась обязательной, поскольку у клиента, если он не знает адвоката, всегда возникают сомнения, не является ли тот «засланным казачком», то есть адвокатом со стороны правоохранительных органов. Поэтому в качестве пароля в этом случае являются имена тех людей, которые адвоката приглашают и которых, естественно, подозреваемый хорошо знает.

Затем мы разговорились. Я узнал, что он провел долгое время в местах лишения свободы и был дружен с такими известными ворами в законе, как Огонек, Степа Муромский, основатель мазутинской бригады Петрик, Дзенелидзе, Лесик, а также многими другими.

Впоследствии он рассказывал о своем друге — Гураме Баланове, которого, по словам Петрухи, лично короновал в городе Орске, откуда сам он был родом.

Однако, несмотря на то что Петруха имел уголовный опыт и знал многих авторитетов, он принадлежал к ворам так называемой новой формации. Он не употреблял наркотиков, мало пил и постепенно отошел от криминала. В ходе общения с ним я узнал, что Петруха достаточно плотно занимается бизнесом. Он и его команда взяла под опеку поставку в Звенигород товаров народного потребления, продуктов питания, стройматериалов. Петруха фактически был владельцем нескольких фирм, специализирующихся на торговле нефтепродуктами. Кстати, в этом нефтяном бизнесе ему активно помогал Гурам Баланов.

Петруха со своими людьми в основном базировался в подмосковном городе Звенигороде, хотя впоследствии я узнал, что, несмотря на то что бригада Петрухи находилась в Звенигороде, там действовали еще две группировки. Но они с ним мирно уживались. Хотя, говорят, у Петрухи были враги, тем не менее последнее время он, отойдя от криминальных дел, жил спокойно и тихо в Звенигороде и не высовывался, занимался коммерческими делами.

Вскоре со своим коллегой, адвокатом из Подмосковной коллегии адвокатов, мы стали активно разрабатывать позицию защиты Петрухи на суде. При этом мы стали собирать всевозможные справки, документы, свидетельствующие о невозможности пребывания его в следственном изоляторе, то есть об изменении меры пресечения. Но тут произошли события, очень повлиявшие на первую попытку освобождения его из-под стражи. Петруха осуществлял к тому времени связи с другими ворами, в том числе с моим другим клиентом Дато. Первая попытка, при которой мы могли освободить Петруху, неожиданно окончилась ничем.

Сейчас трудно сказать, как и почему это получилось. Но на меня вышел человек, который назвался другом Петрухи, принадлежащим к другой группировке, и попросил встретиться со мной. Я был удивлен такой неожиданной инициативой. Откуда он мог все знать? Может быть, оттого, что какая-то информация все же просвечивается и определенные адвокаты находятся на виду? Или оттого, что он видел меня в Бутырке вместе с Петрухой? Но каким-то образом информация о том, что я являюсь адвокатом Петра Козлова — Петрухи, у него была.

При встрече мой собеседник сказал, что он нормально относится к Петрухе, что никаких претензий к нему не имеет, но в то же время он обладает информацией, что мы сейчас предпринимаем попытку, и, вероятно, не только мы, но и другие люди, досрочного освобождения Петрухи из-под стражи, то есть изменения ему меры пресечения.

— Так вот, — сделав паузу, сказал мой неизвестный собеседник, — конечно, решать ему, но я обладаю информацией, что у Петрухи есть серьезный конкурент и противник. — Он назвал его имя. — Он имеет претензии к Петрухе. И если сейчас он выйдет из Бутырки, то не исключается, что на него может быть совершено покушение. Пожалуйста, — попросил он меня, — скажите ему об этом, пусть он сам решает.

Мне такой разговор показался достаточно странным. Я долго потом думал и анализировал, почему этот человек выдал такую информацию, какую цель он имеет, может, это провокация. Я долго думал, говорить ли Петрухе об этом, и все же решил сказать.

Петр промолчал, видимо, оценивая полученную информацию, и попросил меня прийти через несколько дней. А когда я пришел, сказал:

— Да, пожалуй, торопиться не будем. Отложим вопрос об освобождении на некоторое время. А там мои пацаны пробьют ситуацию.

Так и решили.

Вскоре Петр Козлов был переведен из Бутырки в следственный изолятор «Матросская тишина», где был помещен в специальный отсек — больничку.

Через некоторое время суд освободил Петра Козлова из-под стражи. Потом, когда он вышел на свободу, я думал, что произойдет обычная история. Ведь обычно клиенты забывают про своих адвокатов. Не секрет, что к адвокатам, как и к врачам, люди обращаются только в период несчастья.

И я был очень удивлен, когда в моей консультации раздался телефонный звонок. Мне звонил Петр Козлов и просил о встрече. На следующий день мы с ним встретились в одном из уютных кафе.

Петр подъехал на шикарном «шестисотом» «Мерседесе». В кафе, помимо него, вошли еще двое охранников, а какие-то люди остались сидеть в машине. Петр был в элегантном темном костюме, в темной рубашке.

Я удивился, насколько люди меняются после выхода на свободу, то есть от того серого, незаметного человечка, которого я видел в Бутырке, не осталось и следа. Он был аккуратно выбрит, с хорошей прической, весел и свеж. Вместе с Петрухой на встречу приехал и его крестник — Гурам Баланов.

Основная тема нашей беседы была именно консультация по вопросам бизнеса, точнее, нефтебизнеса. Они разработали новый проект, который хотели осуществить. Но возникли некоторые вопросы, которые они хотели бы со мной обсудить.

Мы долго разговаривали. Из нашего общения я понял, что Баланов действительно был коронован лично Петрухой и он являлся его опекуном. Хотя какой может быть опекун у вора в законе? Конечно, это только условное название. Но тем не менее Баланов к Петрухе относился уважительно.

Тогда я еще не знал, что через несколько месяцев оба они погибнут — один естественной смертью, другой будет застрелен.

После этой встречи они ко мне не обращались, и я совсем уже стал забывать об этом, как в сентябре 1997 года, отдыхая в подмосковном пансионате в районе Звенигорода, совершенно случайно узнал, что в воскресенье в результате дорожно-транспортного происшествия разбился насмерть Петр Козлов — Петруха.

Я долго думал, идти на похороны или нет. Обычно не принято, чтобы адвокаты ходили на похороны своих клиентов. Но учитывая то, что похороны проходили буквально в нескольких километрах от моего пансионата, я все же решился на это.

Я набрал телефон Петра, и ответил мужской голос — вероятно, это был кто-то из его помощников. Я представился, спросил, когда можно приехать проститься с Петром. Мне ответили:

— Приезжайте завтра в Успенский собор, часов в двенадцать. А похороны будут на городском кладбище Звенигорода.

Около двенадцати я был в Успенском соборе. Он представлял собой типичную подмосковную церквушку. Меня поразило обилие людей и машин для такой сравнительно небольшой церкви. Провожать вора в законе в последний путь приехало больше сотни человек. Двор собора был заполнен практически полностью. Недалеко, на небольшой улочке, стояло бесчисленное множество автомобилей самых разных марок — в основном джипы, «Мерседесы», много других иномарок.

Вскоре я обратил внимание, что возле церкви находилось много братвы, особенно из Петиной бригады, одинцовской и кунцевской группировок. Конечно, похороны Петра Козлова значительно уступали похоронам, скажем, Отари, которые проходили в Москве, но они тоже были довольно пышными.

Мне было хорошо известно, что процедура похорон также является одной из традиций воровского мира — хоронить вора в законе с большими почестями. Вероятно, в этом был какой-то то ли идеологический, то ли христианский смысл, но практически любые похороны того или иного уголовного авторитета всегда были достаточно помпезным явлением.

Другой традицией было участие в похоронной процессии работников правоохранительных органов, оперативников. Их, переодетых в гражданское, без труда можно было вычислить в разношерстной толпе. Непонятно только, какую функцию они выполняли — то ли наблюдали за общественным порядком, то ли собирали информацию в криминальное досье. Но тем не менее порядок на похоронах Петра Козлова поддерживался на достаточно высоком уровне. И этот порядок обеспечивали не работники милиции, а друзья Петрухи.

Когда я подошел к Успенскому собору, в церковь практически войти было невозможно. Вскоре я заметил подходящую к церквушке небольшую группу людей. Среди них я узнал Гурама Баланова. Я как-то непроизвольно махнул рукой, он меня заметил. Мы поздоровались.

Перед тем как войти в церковь, я спросил его:

— Гурам, скажи, как же погиб Петруха?

Я хотел было рассказать ему о разговоре, который состоялся у меня с неизвестным человеком, о возможном покушении на Петра, но потом передумал. Гурам, опустив голову, сказал:

— Очень просто погиб — трагически. В воскресенье, в нескольких километрах от Звенигорода, на мосту через Москву-реку. Он мчался на бешеной скорости на своем «мерине», решил обогнать ехавшую впереди машину, выскочил на встречную полосу, а там — «КамАЗ». Произошло столкновение. Удар был настолько сильный, что «Мерседес» несколько раз перевернулся и отлетел в сторону. Петя и его подруга скончались на месте, а два охранника, сидевшие сзади, получили тяжелые травмы. Сейчас они в больнице.

Отпевание кончилось. Все направились к выходу, на городское кладбище, где уже была приготовлена могила. Гурам спросил меня, поеду ли я на поминки в один из ресторанов. Я посчитал, что присутствовать на поминках мне ни к чему, и сказал, что я свой долг выполнил, да и я сейчас отдыхаю, меня семья ждет. На прощание мы пожали друг другу руки, Гурам дал мне новый номер своего мобильного телефона и сказал:

— Звони, если что.

— Хорошо, — ответил я.

Через полтора месяца и Гурам погибает. Я прочел в газете «Коммерсантъ», что в конце октября, в выходные дни, в городе Орске Оренбургской области хоронили влиятельного вора в законе Гурама Баланова. В траурной церемонии участвовало более 400 съехавшихся со всей России криминальных авторитетов.

Гибель Гурама была связана с борьбой за право контроля над местными нефтеперерабатывающими предприятиями «Орскнефтьторгсинтез». Смерть Баланова была типичной для любого вора в законе или авторитета. Он был застрелен 20 октября 1997 года. Вечер того дня он коротал в компании своих подруг в баре «Пингвин». Среди веселья в бар неожиданно вошли двое мрачных личностей с пистолетами в руках и молча расстреляли Гурама. Четыре пули попали ему в голову и спину. Выбегая из бара, преступники смертельно ранили и его владельца, Олега Рахматулина, который, как говорят, проявил «излишнее любопытство».

Хоронили Гурама в субботу. Сотрудники правоохранительных органов ожидали большой наплыв авторитетов. Они приняли меры безопасности. Каждый въезжающий в город мужчина подвергался тщательной проверке, всех подозрительных отправляли обратно. Тем не менее более 400 представителей различных преступных группировок сумели преодолеть все заслоны. До Орска они добирались в основном на своих автомобилях.

В микрорайон, где последнее время жил Гурам, который также был оцеплен работниками милиции, пробрались более 100 человек. Утром в день похорон одетые в черные кожаные плащи молодые люди срубили во дворе дома Гурама шатер, куда внесли гроб с покойным. Тут же к шатру выстроилась огромная очередь из желающих проститься с ним. Многие очевидцы говорили, что она напоминала им очередь к Мавзолею Ленина.

Около двух часов дня траурная процессия пошла через центральный городской проспект, направляясь к кладбищу. Движение в центре было парализовано. Сотрудники ГАИ попрятались по подъездам, но никаких инцидентов не произошло. Братва сама следила за порядком. На кладбище все также прошло без эксцессов.

После траурных речей гроб из красного дерева был опущен в могилу. Могилу забросали венками и охапками цветов. Потом все отправились на поминки в ресторан «Юбилейный».

Но маленький ресторан всех вместить не смог, поэтому воры в законе решили, что Гурама будут поминать только свои.

Все, кто близко знал Гурама, считали, что причиной его смерти явился его бизнес, которым он занимался. Говорят даже, что у Гурама не было врагов в воровской среде, зато их было немало среди тех предпринимателей, которые в недавнем прошлом работали в спецслужбах. Причем некоторые из них уже успели отметиться на разборках вокруг нефтебизнеса и в Москве, и в самом Орске.

Впоследствии удалось узнать, что все уважительно относились к Гураму, начиная от милиционеров и кончая бизнесменами. Они говорили, что при Гураме в городе всегда был порядок. Он умел бескровно разбирать все конфликтные ситуации.

Цируль

Не меньше таинственности и загадочности в смерти и в последних годах жизни одного из самых известных, можно сказать, архиепископа криминального мира, воров в законе Павла Захарова — Цируля.

Так получилось, что мне предложили осуществлять его защиту, но фактически к исполнению своих обязанностей я так и не приступил. А было это так.

В 1995 — 1996 годах Павел Захаров находился в следственном изоляторе Лефортово, где одновременно с ним находились несколько моих клиентов. В разговоре с ними в дни посещения я невольно узнавал какие-то подробности из его жизни. Для меня было совершенно неожиданным, когда один из моих клиентов прошептал мне на ухо:

— А вы не могли бы быть адвокатом Паши Цируля?

— Адвокатом Паши Цируля? — переспросил я.

Для меня это была большая честь. Паша Цируль как личность практически стоял на одном уровне с Вячеславом Иваньковым — Япончиком.

Иногда Цируль даже обижался, говорил, что он раньше стал вором, чем Япончик, а по значимости он такой же. И когда я вечером приехал домой, я открыл свое криминальное досье — вырезки из газет, журналов об отдельных авторитетах, которые я тщательно собирал, надеясь, что они могут когда-нибудь пригодиться.

Собрав все вырезки, касавшиеся Паши Цируля, я напросился на встречу с двумя авторитетами, которые являлись моими клиентами и которые прекрасно знали Цируля. Сейчас это выглядит наивно, но тогда для меня было необыкновенно лестно, что мне доверили быть адвокатом самого Цируля. Я буквально летел на встречу, хотел поделиться с ними, ожидая, что они будут радоваться за меня и еще больше будут уважать меня как адвоката.

Но каково же было мое разочарование, когда один из них сказал:

— Адвокатом Цируля? Да он давно уже не у дел, он уже никто.

Другой же сказал мне категорично:

— Да он, это, наркотой балуется.

Но все же к вечеру я располагал достаточно большой информацией о Паше Цируле, о страницах его криминальной карьеры.

Родился Павел Захаров 9 марта 1939 года в Москве. Жил в бараке. Воровать начал рано, чуть ли не с восьмилетнего возраста. Бросил рано школу, не доучившись до конца пятого класса. На работу устраиваться не хотел, занимался тем, что очищал чужие карманы, а деньги, после отчисления в общак, пропивал. В 1956 году его первый раз судили за хищение, дали год исправительных работ. Но уже в 1958 году его посадили на 10 лет. Срок, по версии Цируля, он получил за чужое убийство. Якобы уголовники попросили взять труп на себя, чтобы отмазать кого-то. Так вполне могло быть, поскольку по старым воровским понятиям будущий законник должен был пройти через подобное испытание. А Цируль жил по понятиям.

В лагере, по рассказам Захарова, он и получил прозвище Цируль, когда то ли брил какого-то вора и случайно порезал его, то ли, по другой версии, получил еще на воле за прически, которые ему делала подруга, работавшая парикмахером. Кроме того, уже в девятнадцатилетнем возрасте Цируля в нижнетагильском лагере короновали в воры в законе. В 1960 году он, освободившись по амнистии, устроился парикмахером, а на следующий год опять сел.

Потом он еще четыре раза оказывался в лагерях за хулиганство, кражу, сопротивление работникам милиции.

В тюрьмах и лагерях Цируль, как и положено вору, попадал в карцеры, штрафные изоляторы. Его авторитет возрастал.

В конце семидесятых, после очередного срока, Цируль стал специализироваться на мошенничестве. Его бригада занималась «ломкой» чеков в магазинах «Березка» и банках Внешпосылторга. Но в 1980 году с двумя грузинскими уголовниками Цируль попался на квартирных кражах. При этом у самого Цируля нашли наркотики и пистолет. Его судили в последний раз в жизни, дали пять лет.

Всего же Захаров провел в заключении двадцать один год.

Состояния особого он не нажил. Да и, по понятиям, он не мог этого сделать. Все изменила перестройка. В конце 80-х — 90-х годах. Цируль помогает «подниматься» многим преступным группировкам. Особое предпочтение он отдавал коптевской бригаде, лидером которой в то время был Ястреб, он был его другом.

К тому времени, как считают многие, он имел сильное влияние в Казани. Казанцы вскоре обосновались в Волжске, где в 1993 году прописался и сам Цируль.

Ходили легенды, что в последнее время Цирулю доверили держать общак славянских группировок, сумма которого достигала аж 150 миллионов долларов. Однако работники правоохранительных органов считали, что этого не могло быть по той причине, что Цируль давно уже не у дел и не слезает с иглы.

Но тем не менее особняк под Москвой, в поселке Жостово, где он жил, без начинки стоил более двух миллионов долларов. Внутри же отделка была из гранита и мрамора. Поэтому Павел Захаров находился под наблюдением как представитель элиты преступного мира у правоохранительных органов давно.

Последние полгода он находился в оперативно-розыскной разработке, которую вела специальная группа МВД и ФСБ и готовила его арест по обвинению в торговле наркотиками и хищении в особо крупных размерах на март 1995 года. Но вопреки всем ожиданиям, а точнее, из-за полной нестыковки правоохранительных органов такой арест произошел гораздо раньше.

Сотрудники Московского РУОПа вторглись в особняк Цируля в Жостове, тем самым спутав все карты вышестоящим организациям — МВД и ФСБ. Причем такое задержание проходило с большой помпой.

15 октября 1994 года в девять вечера в подмосковном поселке Жостово началась боевая операция по захвату вора в законе Паши Захарова. После продолжительного наблюдения за его особняком бойцы СОБРа и РУОПа пошли на штурм. К его особняку подъехало 12 автомобилей одновременно, и полсотни бойцов СОБРа с короткими автоматами окружили коттедж Цируля.

Коттедж представлял собой трехэтажный особняк, напоминающий цитадель: глухой бетонный забор, пуленепробиваемые стекла, огромные металлические ворота с электроприводом, которые потом пришлось взрывать. Бойцы ворвались на территорию. Что интересно, первоначально обыскав все помещение, они ничего компрометирующего не нашли — ни оружия, ни наркотиков.

Однако позже, доставив Пашу в здание РУОП, каким-то странным образом под плащом у него обнаружили пистолет «ТТ». Его стали обвинять сразу по двум статьям — незаконное хранение оружия и, чуть позже, незаконное хранение наркотиков, которые нашли у него в камере, где он отбывал срок наказания.

Первоначально Цируль находился в Бутырке, с другим известным вором в законе, Робинзоном Арабули по кличке Робинзон. Вскоре Цируля спешно перевезли в спецкорпус «Матросской тишины», где он находился и продолжал употреблять наркотики. В доставке наркотиков стали подозревать нескольких его адвокатов, некоторых из которых задержали и впоследствии возбудили против них уголовные дела.

Потом по телевизору даже показывали отрывок такого задержания, когда один из адвокатов приносит наркотики, врывается оперативная группа, адвоката задерживают, а Паша Цируль говорит что-то невнятное в камеру.

После этого его переводят в следственный изолятор Лефортово, и дело его ведет 4-й отдел Следственного комитета Российской Федерации.

Придя на следующий день в Лефортово, я предъявил свои документы и показал ордер на ведение дела. На столе у следователя, который входил в следственную бригаду по делу Цируля, я увидел его дело, которое было обозначено номером 110052.

Следователь совершенно безразлично взял мои документы и начал было оформлять разрешение на встречу с Цирулем, как бы про себя сказав:

— Ничего, будете девятнадцатым адвокатом.

— Как девятнадцатым?! — переспросил я в растерянности.

— Так. У него было 18 адвокатов. Многих он разогнал сам, обвиняя их в том, что они переодетые менты. Кто-то остался у него работать. Вы будете девятнадцатым.

— Подождите, — сказал я. — Давайте пока не будем ничего оформлять. Я с этим вопросом разберусь.

Я вышел из следственного изолятора с неприятным чувством. Мне было совершенно непонятно это странное поведение клиента. Иметь девятнадцать адвокатов — это ненормально. Быть статистом мне совершенно не хотелось.

Пройдя несколько метров, я повернул обратно в Лефортово. Быстро заполнил карточку вызова на своего клиента, который рекомендовал мне взять защиту Цируля, и через несколько минут мы встретились.

— Послушай, — обратился я к нему, — совершенно странная ситуация получается. У него ведь уже восемнадцать адвокатов было!

— Да, — как бы констатировал мой клиент. — Это так. Странное поведение у него в последнее время. Не хочу вас вводить в заблуждение, но что-то с ним действительно происходит.

Странностей на этот счет хватало в большом количестве. Если еще как-то можно было объяснить то, что свое имущество, в рамках старых воровских традиций, Паша оформлял на других людей — машины, коттедж, вклады, — то совершенно нельзя было понять, почему его фактическая жена, от которой он имел сына, была зарегистрирована с его братом.

И уж совсем вне всякой логики было то, что неожиданно для всех Паша, как ходят легенды, написал заявление прокурору Москвы с просьбой не считать себя вором в законе, поскольку в 1958 году он якобы был коронован неправильно, в нарушение воровских традиций. Это был совершенно непонятный шаг.

Кроме того, мой клиент сказал, что в Лефортове с Пашей происходят всякие непонятки. Например, в последнее время он стал наезжать на вертухаев (конвоиров), а соседу, который тогда сидел на противоположной стороне коридора, Алексею Ильюшенко, бывшему и.о. генерального прокурора, Павел постоянно передает какие-то замысловатые приветы, после которых, по словам вертухаев, сам начинает долго смеяться в своей камере.

— В общем, вы сами решайте, — закончил клиент. — Мое дело — предложить, порекомендовать.

Я все же решил, что такой оборот дела резко меняет ситуацию, поэтому в этот же вечер встретился с другими людьми, которые близко знали Пашу Цируля, и изложил им ситуацию, сложившуюся вокруг меня.

— Да, — сказали мне, — может, вам действительно не стоит быть его адвокатом. Тем более девятнадцатым. Нам известно, что с ним работают достаточно серьезные люди из вашей коллегии, так что пока отдыхайте.

Примерно через год я узнал, что 22 января 1997 года Павел Захаров — Цируль — умер в своей камере. Официальная причина смерти — острая сердечная недостаточность.

О ворах в законе существует много легенд, которые постоянно передаются из одного средства массовой информации в другое. Например, часто мелькают сообщения, что существует постоянная вражда между славянскими ворами и «пиковыми», то есть кавказцами, и вражда между синими — приверженцами воровской идеологии — преступными группировками и молодыми бригадами, состоящими в основном из спортсменов, называющихся беспредельниками.

На самом деле, при беседе с ворами в законе, я узнал, что эта легенда практически ни на чем не основана.

Конечно, нельзя сказать, что между этими группировками существует братская любовь. Но и вражды открытой между ними нет. На сегодняшний день война никому не выгодна. Что такое война? Это бесцельная трата денег, это потери колоссального количества времени, наконец, это потери людей.

Поэтому все прекрасно понимают, что война никому не нужна. Бывают случаи, когда происходят убийства вора в законе или какого-нибудь лидера группировки. На самом деле такое убийство может быть связано с конкурентной борьбой в бизнесе. Либо, чаще всего, это следствие подозрения в присвоении общих денег — растрате общака.

Глава 5. Братва на нарах

Глава 5

БРАТВА НА НАРАХ

СИЗО — следственные изоляторы, крытая тюрьма, где содержатся лица, находящиеся под следствием. Для братвы СИЗО является, с одной стороны, ступенью, платформой для роста их криминальной карьеры, для других — это место, где заканчивается их криминальная карьера, а иногда не только карьера, но и жизнь. Для братвы СИЗО всегда особая страница в их биографии — как они любят говорить, часть их профессии.

В Москве около шести СИЗО. СИЗО номер один, в простонародье называемый «Матросская тишина», находится в районе Сокольников. СИЗО номер два, он же Бутырка, находится в районе метро «Новослободская». Это самый старый изолятор, где находится знаменитая Пугачевская башня, в которой иногда содержатся в карцерах лица, нарушающие тюремный режим.

СИЗО номер три — пересылка, находится в районе Красной Пресни. Обычно туда помещаются осужденные, для которых уже вступил в силу приговор суда, они ожидают там этапа на зону.

СИЗО номер четыре. Раньше это был корпус 9 «Матросской тишины», знаменитый корпус, в котором находились члены ГКЧП и откуда совершил свой легендарный побег Александр Солоник. СИЗО номер четыре — тюрьма в тюрьме. На сегодняшний день в ней содержатся наиболее опасные преступники.

СИЗО номер пять — недавно открытый следственный изолятор, находящийся в районе метро «Водный стадион». Его особенность в том, что он еще не так переполнен, как, например, «Матросская тишина» или Бутырка.

СИЗО номер шесть — это совсем новый изолятор, открытый специально для женщин, в районе метро «Текстильщики». СИЗО номер шесть наиболее приближен к европейскому стандарту, при его открытии было множество репортажей оттуда, там были иностранные комиссии.

Кроме этого, существует Лефортово, раньше принадлежавший КГБ, в нем находятся в основном лица, в отношении которых следствие осуществляет следственная часть ФСБ.

Кроме этого, существует еще и изолятор временного содержания на Петровке, который в простонародье называется Петры. Он находится непосредственно в здании ГУВД на Петровке, 38.

Туда обычно помещают людей, которых ведет сама Петровка, 38, либо Следственное управление ГУВД.

Еще в Москве существует несколько изоляторов временного содержания, которые находятся в отделениях милиции, обслуживающие обычно несколько отделений. В них находятся непосредственно с момента задержания и не более трех суток лица, подозреваемые в совершении правонарушений или преступлений.

Часто правоохранительные органы используют и следственные изоляторы, находящиеся в Волоколамске, Серпухове и близлежащих городах. Направление в эти изоляторы прежде всего преследует цель либо изолировать задержанных от общения с такими же, находящимися в изоляторах, либо отсечь, затруднить их контакт с адвокатами.

Нахождение в следственных изоляторах детально регламентируется и правилами внутреннего содержания, утвержденными администрацией следственного изолятора, и одновременно неписаными законами и понятиями криминального мира.

Получается характерная ситуация — та братва, которая относится к так называемой новой волне, отрицающая воровские законы и понятия, попадая в следственный изолятор, вынуждена им подчиняться, хотя известны, к сожалению, и печальные случаи такого противостояния.

Хата со знаком «минус»

Так, однажды мне довелось защищать одного клиента, Славу К. с Дальнего Востока, который относился к одной из московских группировок новой волны. Помещенный в следственный изолятор Бутырка по подозрению в совершении умышленного убийства другого авторитета, Слава К. сначала был помещен в камеру № 4.

Случайно получилось, что в ней было человек тридцать. По словам Славы К., подобрался достаточно хороший, дружный коллектив, состоящий в основном из люберецкой, долгопрудненской и подольской братвы, а также людей, которые поддерживали спортивный дух в камере.

Они не курили, не употребляли наркотиков, как это могло быть в других камерах, занимались постоянно спортом, «качались», ели детское питание. Но так получилось, что накануне помещения в эту камеру Славы произошел неприятный инцидент. В камеру «заехал» (был помещен) один из уголовных авторитетов, придерживающийся воровских понятий. Естественно, произошла нестыковка с братвой новой волны. Вскоре этот авторитет был ими жестоко избит.

В Бутырке в этом плане произошло определенное «воровское» расследование. Воры в законе, находящиеся в тот момент в Бутырке, поставили этой камере знак «минус», то есть, иными словами, вынесли им приговор, и один из воров даже написал: «Ломать хребты и горбы на всех пересылках, сборках и так далее». Еще эта камера была известна тем, что там находился известный маньяк-насильник по кличке Студент, который также принимал активное участие в избиении уголовного авторитета.

Слава К. вспоминает, что как-то ночью неожиданно открылись двери и вошли приближенные — смотрящий и еще пара быков и потребовали, чтобы наиболее активное ядро камеры № 4 пошло на разборку, на стрелку с ворами. Вдруг один из них обратился к нему:

— Ты, что ли, Студент?

Слава К. действительно учился в институте, на заочном отделении. И он не знал, что под словом «студент» подразумевалась не его принадлежность к студенчеству, а прежде всего кличка. Ничего не подозревая, он собрался с активом этой камеры и пошел на разборку с ворами.

Разговор произошел достаточно жесткий. В результате произошла перепалка и драка. Ребята были сильно избиты.

Слава К., совершенно не имевший никакого отношения к избиению уголовного авторитета, автоматически был занесен в список «смертников», то есть тех, кому был вынесен смертный приговор.

Братва новой волны из камеры № 4 прекрасно понимала, что после знака «минус», после неблагоприятной для них стрелки с ворами их участь практически предрешена. Многие из них даже закурили. Настроение резко упало. Особенно сильно переживал Слава, так как он никакого отношения к этой разборке не имел, но попал в список лидеров этой камеры. И он обратился ко мне, зная, что я защищаю нескольких воров в законе, чтобы я помог ему восстановить истину.

Мне пришлось двум ворам в законе, находящимся в этот момент в Бутырке, рассказать Славину историю. Сразу ответа они не дали. Через пару дней они посоветовались, списались с другими, вызвали Славу на разборку и, поняв, что он здесь ни при чем, настояли — через какие-то свои каналы — на переводе Славы в другую камеру. После этого конфликт был практически исчерпан.

Жизнь в следственных изоляторах имеет свои правила и свои особенности. Расспрашивать людей, которые там часто бывают, не имеет смысла. Для них СИЗО — дом родной, и они не могут сказать ничего конкретного, кроме одной стандартной фразы: и там жизнь есть. Поэтому вся информация о положении в следственном изоляторе исходит прежде всего от новичков, попавших туда впервые.

Полтора года назад был у меня клиент, осужденный впоследствии за угон машины. Он попал в тюрьму первый раз, и первые две-три недели буквально бредил — настолько для него все это было в диковинку, в новинку, и он, приходя ко мне на встречу, в основном только и рассказывал о том, что он узнал, что можно делать, а чего нельзя.

Я вскоре узнал, что его доставили впервые в автозэке и, прежде чем попасть в камеру, он был помещен в Бутырку, на специальную сборку для новичков. Обычно это камера на 15 — 30 человек. В основном в ней находятся так называемые «первоходки». Большинство из них вели замкнутый образ жизни, молчали, переживали, у них был внутренний страх перед тем, что им вскоре предстоит попасть в настоящую тюремную камеру, встретиться с воровским миром.

Другие пытались строить из себя «крутых», хорохорились, но все равно страх перед будущим вхождением в камеру можно было легко прочесть на их лицах.

Далее он рассказывал:

— Затем всех вызвали на медосмотр, внимательно смотрели, чтобы ни у кого не было вшей, кожных болезней. Домашнюю одежду заставили снять, повесили на каталку на колесиках и повезли прожаривать. Затем была баня. Баня — это громко сказано. Это небольшое круглое помещение в подвале, на потолке трубы с сетками, откуда льется холодная вода. Туда могут загонять сразу человек по сорок, дать пару кусков серого мыла на всех — и мойся как хочешь. Через пять минут на выход.

В других изоляторах бани могут предоставлять отдельные кабинки — в «Матросской тишине» или в Лефортово. Но никакого понятия о парной там и близко нет.

После бани всех загоняют в помещение, где на полу валяется уже горячая одежда заключенных. Все начинают копаться, искать свое. Кто-то находит, кто-то нет.

Потом, когда срок карантина на сборке заканчивается, вертухаи (конвоиры) ведут всех по камерам. Обычно такой заход почему-то бывает ночью, могут завести в камеру и в три часа ночи.

Для блатных вхождение в камеру — заезд — имеет определенный ритуал и свои правила. Всегда находятся люди, которые знают, как правильно это сделать. Для новичков заход в камеру — это в какой-то мере испытание. Мой угонщик вспоминал: когда он впервые зашел в камеру, все уже спали. Но несколько человек сидели и разговаривали. Никто никакого внимания на него не обратил. Он увидел, что несколько коек было свободно.

Неожиданно к нему подошел человек. Это был старший по камере — смотрящий, назначенный смотрящим по блоку. Тот, в свою очередь, назначается вором в законе. Старший подошел, стал расспрашивать, откуда он, по какой статье, что делал на воле, кого знал, с кем работал, если занимался криминальными делами. После этого старший показал, что можно занять любое свободное место.

Но впоследствии он узнал, что иногда в камерах существует так называемая шконка, отгороженная перегородкой от дальняка (туалета). Там находятся только «петухи» — опущенные, и с ними находиться ни в коем случае нельзя. Позже мой угонщик узнал, что никогда нельзя поднимать вещь, которую не ты уронил, нельзя никому передавать — в этом есть определенные подвохи.

Досуг в камере проводят обычно однообразно, в основном смотрят телевизоры. Их в камере может быть три, четыре, а то и пять — в зависимости от того, сколько в камере розеток. Приспосабливают различные шнуры, какие-то проволоки в качестве антенн. Любимая программа для заключенных — это аэробика.

Телевизоры выключаются только тогда, когда все программы закончатся — в 2 — 3 часа ночи. Иногда бывает, что до того надоедает, что от длительных просмотров буквально болит голова.

В летний период разрешают передавать с воли вентиляторы, что имеет колоссальное значение.

Кроме телевизора, многие занимаются тем, что «качаются». В основном этим занимается братва новой волны. Они занимаются культуризмом.

Те блатные, кто не первый раз уже находится в СИЗО, часто увлекаются так называемым китчем. Китч — это искусство вылепливания из хлеба различных фигур. Фигурки бывают настолько затейливо и красиво вылеплены, что совершенно невозможно определить, что они вылеплены из хлеба. Кажется, что они сделаны чуть ли не из фарфора. При этом они раскрашиваются разноцветными фломастерами. Характерная фигурка китча — это либо голова человека, либо мальчик, внутри которого спрятан член. Когда возьмешь фигурку в руку, член моментально выскакивает. Такие подарки часто передаются на волю — дарятся знакомым, адвокатам и другим.

Еще играют в карты. Обычно карты самодельные. Хотя играть в карты запрещено, но обитатели СИЗО умудряются это делать. Безусловно, при этом много разговаривают. Но разговоры эти имеют свои особенности. Хотя в принципе многие в камере ведут себя достаточно замкнуто и стараются ни с кем не общаться и душу никому не раскрывать, когда какой-то коллектив более или менее доверенных сформировывается, начинаются рассказы — кто кем был на воле, показываются фотографии.

Особенно часто братва любит показывать фотографии заграничные или заснятые тусовки в ночных клубах, ресторанах: вот этого я знаю, вот с этим рядом сидел, вот этого артиста я очень хорошо знаю. Так, за «светскими разговорами» убивается время.

Часто через адвокатов или через знакомых передаются цветные фотографии, которые все любят подолгу рассматривать и рассказывать о них. Хранить фотографии, по тюремным обычаям, считается плохой приметой, поэтому фотографии передаются на определенное время, а потом их возвращают на волю.

В тюрьмах обычно живут «семьями». Это небольшая организованная группа, в три-шесть человек, которые стоят друг за друга, как братья, и все между собой делят. Например, если кому-то из семьи приходит с воли дачка (посылка), она распределяется только внутри семьи. Семья одновременно может садиться за стол, и человек со стороны не может подойти и взять что-либо, если ему не разрешат. Семейники научили моего угонщика неписаным законам и правилам, несоблюдение которых может быть наказано пробитой головой или опущением.

Обычно обстановка в камере бывает спокойной, никто ни к кому не придирается, хотя бывает всякое. В случае придирок лучше сразу в драку не лезть, а настоять на том, чтобы аргументы обвинения были обоснованы. Если такие обоснования обидчик не приводит, ты имеешь полное право разбить ему голову. В то же время нельзя бросаться обвинениями типа «козел», «пидор» и другими.

Малявы и дороги

Вся информация в камере передается двумя способами: по «телефонам», которые представляют собой перестукивание между камерами, обычно после шести часов вечера, когда все служащие тюрьмы покидают свои рабочие места. Во многих тюрьмах начинается перекрикивание между камерами. Кто-то ищет земляков, кто-то — подельников.

Вторым распространенным способом передачи информации являются малявы — письма, которые скатываются в трубочку и заплавляются целлофаном, обычно с помощью обертки от сигарет и зажигалки. Если существует опасность, что такую маляву могут изъять, то обычно самый проверенный способ ее сохранения — это «торпеда»: малява засовывается в задний проход.

Обычно, когда кого-то везут на суд, то братва часто просит такие малявы передать представителям нужной зоны. Отказ взять такую «торпеду» считается западлом. С другой стороны, обнаружение ее администрацией следственного изолятора карается очень жестоко.

Другой оригинальный способ передачи информации такой. Сворачивается плотная длинная трубка диаметром сантиметра два в несколько слоев, промазывается клейстером из хлеба, сушится, а затем из той же бумаги сворачивается рулончик-стрела, напоминающий сильно вытянутый конус.

Внутри ее может быть малява. Таким образом, стрелка выплевывается через трубку в нужном направлении. Иногда малявы пересылаются через так называемые дороги: между камерами находятся специальные веревочки-канаты. К ним привязывается малява и таким образом перетягивается с одной камеры в другую. В каждой камере есть человек, который отвечает за эти дороги.

Можно также использовать и местный «телефон» — стучать по трубочке с этажа на этаж. Подходишь к водопроводной трубе, берешь фаныч (кружку), три раза стучишь им по трубе, затем прислушиваешься. Внутрь фаныча, как в микрофон, говоришь, кого тебе надо. Потом поворачиваешь фаныч краями к трубе и слушаешь, а абонент отвечает в свой фаныч. Так, попеременно переворачивая кружки, беседуешь. Слышимость отменная. Правда, если такое заметят конвоиры-вертухаи, то наверняка будешь избит, причем достаточно жестоко. Иногда за такие нарушения внутреннего распорядка можно угодить и в карцер.

Вертухаи

Вертухаи в следственных изоляторах бывают совершенно разные. Одни бывают беспредельщиками, то есть настолько жестокими и беспредельными в своем отношении к зэкам, что многие только и мечтают с ними разобраться. Такими конвоирами славится Бутырка.

Так, один из конвоиров по кличке Пилотка даже приносил заключенным цветные порнографические фотографии и, специально открывая кормушки (отверстия в двери, через которые подается в камеру еда), показывал эти фотографии заключенным — бил по больному месту. Ведь многие месяцами и годами не видят женщин.

Другие конвоиры ведут себя вполне лояльно, могут даже за деньги с воли принести сигареты хорошие, что-то из еды.

В камере каждый по-своему оценивается. Все говорит о человеке: если он аккуратно одет, в дорогую одежду, к нему часто приходит адвокат, если к нему приходят дорогие передачи из валютных магазинов, то это говорит о том, что человек имеет определенный авторитет в криминальном мире и его уважают.

Свидания

Свидания имеют большое значение в жизни заключенного. Их сейчас стали давать раз в два месяца. Обычно такое свидание получают все, за исключением тех, кто попадает в категорию наказанных. Свидания очень ждут. Информация с воли — это всегда глоток свежей воды, как говорят зэки. Общаются на свидании, как правило, через стекло, в телефонную трубку, потому что всяческий контакт с теми, кто приходит, категорически запрещен.

Обычно свидание получают близкие родственники, но если имеешь контакт со следователем, то его могут получить и гражданские жены, и невесты, которые формально не являются твоими родственниками. Рассказывали, что иногда, за деньги, можно через следователя получить свидание и в лучших условиях, то есть обычно твою невесту или жену делают общественным защитником и дают ей пропуск в тюрьму, как адвокатам. И она, заполняя листовку на этого заключенного, вызывает своего «родственника» в следственный кабинет. Там они общаются, часто занимаются сексом. Иногда их ловят, бывают скандалы. Но практика общественных защитников все же существует, хотя и в небольших масштабах.

Секс и любовь

Ходили легенды, что когда в Бутырке сидели женщины — а в последние годы их перевели в специальный изолятор № 6, в Текстильщики, — то можно было за деньги на ночь взять в аренду женщину с матрасом и заниматься с ней любовью. Всеми этими вопросами занимались конвоиры. Говорят, это можно было делать и в «Матросской тишине», когда в обслуживающем персонале было двадцать женщин из Бутырки для мытья полов, уборки.

Анжела

Примерно года три назад в Бутырке был отдельный корпус для подследственных женщин, пока их не перевели в специальную женскую тюрьму СИЗО-6.

Ho когда они еще находились в Бутырке, то общение с мужской половиной практически было невозможно. Пожалуй, за исключением тех случаев, когда они встречались в большом общем коридоре следственной части, вызываемые на допросы к следователям или для встречи с адвокатами. Мне не раз приходилось видеть заключенных-мужчин, которые жадным, пристальным взглядом провожали женщин, которых вели конвоиры.

Женский контингент выглядел довольно пестро и по возрасту, и по внешности, и по статьям обвинения. Большая часть женщин от 19 до 30 лет проходила по преступлениям, связанным с грабежом, наркотиками и бытовыми убийствами.

Они были разные: симпатичные и веселые, ищущие приключений и подмигивающие мужчинам. Попадались и грустные, подавленные, прячущие свои лица при виде мужчин.

При всей кажущейся внешней строгости изоляции между мужчинами и женщинами даже возникали заочно короткие тюремные романы.

Окна женского корпуса выходили во внутренний тюремный дворик, куда смотрели и окна мужских камер. Трудно представить, как происходили знакомства: может, после случайных встреч в коридорах следственного корпуса, может, просто от мужчин присылалась малява и давала основание для дальнейшей переписки.

В позднее вечернее время, после того, как основная часть сотрудников СИЗО, следователи и адвокаты уходили домой, вот тогда можно было прекрасно слышать их переговоры и признания в любви. Когда я иногда почти последним покидал СИЗО, то не раз слышал трогательные нежные слова или, наоборот, ревнивые интонации и выяснения отношений порой даже между людьми, которые друг друга и не видели.

Как рассказывали мои клиенты, так называемые женские услуги были довольно распространенным явлением. Возможно, поэтому администрация СИЗО, поняв, что бороться с этим бесполезно, настояла перед городскими властями на строительстве отдельной женской тюрьмы.

Как-то одному моему клиенту вертухай предложил такую ночную клубничку по дешевке.

— Удалось мне прикормить тогда одного вертухая, — вспоминал заключенный. — Он мне за лавэ поставлял разную там жрачку, выпивку и сигареты. (Такое явление не редкость для многих изоляторов, ведь контролеры получают очень скромный оклад и идут на «левые» запрещенные приработки. — В.К.) Так вот вертухай сам предложил мне переночевать в «хате любви». Когда наступил отбой, как мы и договорились, вертухай вызвал меня якобы для перевода в другую камеру. Мы вышли в коридор и, пройдя мимо нескольких камер, вошли в пустую небольшую, никем не занятую камеру. В ней стояли только железные шконки и ничего больше. Закрыли меня там одного, а через несколько минут привели девчонку-зэчку и матрац бросили.

Моей сексуальной партнерше было года 22 — 24, звали ее экзотически — Анжелой. Села она за грабеж, они с подругами обобрали какого-то пьяного у одного из московских вокзалов. Анжела приехала в столицу из далекого украинского городка устроиться на работу, но у нее ничего не получилось.

Мы выпили с Анжелой немного спиртного, которое я заранее принес с собой из камеры в резиновой грелке. Затем сразу приступили к любви. Анжела в этом деле знала большой толк… Даже когда я уже выбился из сил, Анжела вновь и вновь заводила меня, и мы снова начинали заниматься любовью. В перерывах мы разговорились, оказывается, на такой путь Анжела стала сама, добровольно. Вначале, как она объяснила, просто соскучилась по мужикам, а затем захотелось что-нибудь иметь на ларек или гостинцы с воли. Но сумма, которую я заплатил вертухаю, была очень маленькой, а он, вероятно, должен был разделить ее на три части: себе, конвоиру с женского корпуса и самой Анжеле.

Наступило утро. Часов в пять-шесть за Анжелой пришел все тот же конвоир, а затем и меня вернул в мою хату. Я проспал потом почти целый день, восстанавливая свое здоровье. Через пару дней я вновь договорился о встрече с Анжелой. Так мы виделись еще несколько раз. Но я узнал, что ее вызывал к себе и авторитет из соседней камеры. Тогда я прекратил с ней всякие контакты. Потом узнал, что Анжелу перевели в зону, дали ей шесть лет.

Любовные услуги мне оказывала потом другая зэчка, Жанна. Она была цыганочкой лет двадцати и сидела за распространение наркотиков. Деньги любовью она зарабатывала на «колеса» (наркотики). В общем, свою спортивную форму я поддерживал вплоть до своего суда…

Конечно, можно согласиться, что подобная практика женских услуг порочна и преступна. Но ведь молодые люди месяцами и годами томятся в неволе… И другая проблема — СПИД как результат однополых сексуальных связей…

Как-то я узнал, что в США существуют даже специальные колонии, в которых заключенным разрешают добровольно жить друг с другом в гражданском браке. По данным американских экспертов, в колониях резко снизился процент насилия, а среди лиц, выходящих на свободу, никто потом не был уличен в изнасиловании.

Пресс-хаты

В пресс-хатах заключенных подвергают физическому воздействию. Они могут существовать в каждом СИЗО и ИВС. По словам очевидцев, пресс-хаты — это испытание, которое может выдержать далеко не каждый. Справедливости ради надо заметить, что просто так в пресс-хату заключенного не отправляют. Мне довелось видеть и с трудом узнать клиентов, которые проходили через страшную процедуру.

Один из уголовных авторитетов, обвиненный в бандитизме и вымогательстве, прошел через пресс-хату в одном из ИВС, когда был задержан по президентскому указу. Вот что он рассказал:

— Сейчас трудно сказать, почему именно меня направили в пресс-хату. Может, потому, что я оказал (вернее, попытался оказать) сопротивление при аресте и при обыске на моей квартире. Может, из-за общего негативного отношения ко мне оперов и следаков. Во всяком случае, когда меня привезли на первый допрос, который проводили сначала опера, то наши отношения сразу не сложились. Допрос они вели без протокола, и их интересовало, где я прятал оружие и где скрываются остальные мои люди на свободе. Но я не ответил ни на один их вопрос, и это просто привело их в ярость.

Затем пришел следак, начал вести протокол, но на вопросы отвечать я отказался, сославшись на то, что показания буду давать на суде.

Следователь только зло прошипел, мол, не таких крутых обламывали.

Сразу после окончания допросов меня перевели в ИВС и поместили в отдельную камеру. Я вначале даже обрадовался, что буду коротать время один. Но потом, когда внимательно огляделся и заметил, что в хате полностью отсутствуют постельные принадлежности, а на потолке расположен достаточно массивный крюк, то понял, что угодил в пресс-хату, ведь подобные крюки запрещены в обычных камерах.

Вообще-то на физическую силу я не жалуюсь, борьбой раньше занимался, но почувствовал я себя хреново: все, думаю, сейчас подвергнусь прессу.

Вечером дверь в камеру открылась, вошли четверо или пятеро ментов. У двоих были резиновые дубинки, а один держал наручники. Не успел я даже встать, как получил сильный удар по голове, от которого сразу упал на пол. Затем посыпались удары другого мента, я только успевал закрывать лицо руками, так как били меня одновременно двумя дубинками. Мне сразу разбили лицо, и сильно потекла кровь. Тогда они прекратили бить по голове, застегнули наручники и стали поднимать меня по крюку к потолку. Зацепив меня руками вверх, стали бить дубинками по пяткам. Боль была сильная, и закрыться чем-либо у меня теперь не было возможности. Такая экзекуция продолжалась минут двадцать-тридцать. Меня еле живого опустили вниз, облили ведром холодной воды и перенесли в другую камеру. Примерно три дня я приходил в себя. А когда появился следователь, я стал ему жаловаться, написал даже заявление о факте моего избиения. Он ответил, что избили меня в камере другие заключенные.

Многие сокамерники, когда узнали о пресс-хате, то говорили, что, мол, мне еще повезло: иногда менты практикуют вызов заключенных по разным отделениям милиции, где имеются свои ИВC, а там либо сами избивают, либо поручают это сделать сокамерникам.

Что касается официальных заявлений об избиении сотрудниками милиции задержанных или подследственных, то, как показывает практика, такие дела просто не возбуждаются, за редким исключением. Может, сейчас, когда следственные изоляторы перейдут в ведение Министерства юстиции, картина изменится. Время покажет.

А пока испытаний на долю заключенных выпадает более чем достаточно. Жизнь подследственного в СИЗО целиком зависит от его администрации, от следователя, который ведет дело. Если, скажем, необходимо какое-то воздействие на заключенного, то следователь может направить его не только в пресс-хату, но и в хату, где сидят «петухи», в хату, где синие — отъявленные представители уголовного мира, особенно если подследственный относится к новой волне братков.

Если к подследственному имеется предвзятый и пристрастный интерес, то в СИЗО практикуется смена камер и режимов. Только человек начинает более-менее привыкать к «жильцам» камеры и заявлять свой авторитет, как его тут же переправляют в другую камеру. И там все начинается с нуля: опять испытания, притирки, конфликты — и так продолжается бесконечно.

Иногда следователь специально, чтобы отсечь подследственного от его адвоката, переводит его якобы для выполнения следственных действий в какой-либо ИВС отделения милиции. Были случаи, когда таких подследственных прятали по отделениям милиции. Только приедешь в одно отделение, а его уже перевели в другое.

Когда я поступал в Московскую городскую коллегию адвокатов, один маститый адвокат прекрасно сказал: «Вы знаете, адвокат — единственный человек, который способен противостоять всей системе, которая направлена против вашего клиента». На самом деле не секрет, что оперативники, работники милиции, следователи, тюрьма, суды, которые иногда просто заштопывают прорехи в Уголовном кодексе, а впоследствии и зона настроены против заключенного. И сила, на которую он может опереться, — только адвокат. Но адвокат — один, а против него — вся система.

Хаты

Большой проблемой является перенаселение камер, или хат (жарг.). Все уже знают, что в камерах общей площадью 30 квадратных метров может находиться вместо 30 человек 100, а то и 120. Можно себе представить, в каких условиях живут заключенные, особенно летом, когда стоит невыносимая жара и духота! Даже вентиляторы, которые в последнее время разрешено приносить заключенным, совершенно не меняют положения дел. Отсюда и многие болезни: это и туберкулез, это и венерические заболевания. Имелись и случаи заболевания СПИДом.

Ежегодно в тюрьмах, не выдержав тяжелого положения, умирает много заключенных.

У всех тюрем есть свои проблемы. В частности, в Бутырке, имеющей дореволюционную постройку, практически все помещения находятся в аварийном состоянии. Во многих стенах и потолках образовались трещины, которые расширились до 16 сантиметров. Предметом беспокойства для администрации является состояние крыши. Она не знает капитального ремонта уже много лет, постоянно протекает. Стропила давно прогнили и могут рухнуть в любой момент. Денег на ремонт у Управления исполнения наказаний нет. Выделяемых государством средств хватает только на зарплату сотрудникам и питание подследственным.

Кроме того, при нынешнем финансировании изоляторов они в скором времени могут остаться без нормальной охраны: сейчас контролеры получают очень маленькое жалованье, и поэтому зачастую оказывают подследственным за вознаграждение различные услуги.

Существует так называемый большой и малый спец, где в камерах на 2 — 6 человек более-менее сносные условия. Обычно в этих камерах (это как бы клетка в клетке) находятся особо опасные преступники.

Привилегии воров

Что греха таить, тюремный вор — вор в законе — имеет гораздо больше привилегий, чем обычный заключенный. Это прежде всего и право пользования общаком, который собирается практически со всех заключенных. Указания вора являются законом для всех заключенных. Так, законник может, например, «разморозить» тюрьму, то есть дать указание о начале каких-либо беспорядков, например, голодовки. Также он может поставить «минус» на какой-нибудь камере — практически судьба этих людей является предрешенной.

Вор практически никогда не сидит в одиночках. Тогда ему приходится самому прибирать камеру, мыть посуду, драить полы, а настоящий вор не имеет права работать ни под каким видом. Он вывернется наизнанку, но придумает, как заставить ментов посадить его хотя бы с кем-нибудь, кто это будет делать за него.

Настоящий тюремный вор не вдруг согласится сидеть вместе с другим таким же вором, а если все же посадят, они настроят против ментов всю тюрьму. Братва поддержит, голодовку объявит, от работы откажется, вены начнет резать. Заваруха кончится тем, что либо их рассадят, либо поместят к ним фраера или мужика.

В одном не откажешь ворам — это в смелости, в умении показать решительный характер, терпеть и голод, и холод. Администрация следственных изоляторов время от времени устраивает в отношении воров провокации. Например, проведут шмон, найдут что-либо из запрещенных предметов, наркотики. Вора тут же помещают в карцер на несколько суток. Многие представители администрации жалуются на то, что сами помогают им стать ворами в законе. Испытания, которым подвергались и подвергаются тюремные воры, по международным нормам можно назвать пытками. Те, кто выдерживает эти пытки, называются обычно героями. Но получается так, что можно отвергать образ жизни и поведение тюремных воров, но не вправе отказать в том, что они являются героями в мире неволи.

У законника идет постоянная ежедневная борьба с теми, кто является его врагами и смотрит лишь на то, чтобы он не оступился, а также с теми, кто пытается заставить его измениться. Эта борьба и осуществление при любых, даже неблагоприятных условиях своей власти над другими заключенными и есть забота тюремного вора в законе.

Известны случаи, когда в Бутырке и в Лефортово воров за нарушение режима направляли в карцер на длительный срок. В то же время есть парадокс ситуации. Конвоиры, в частности, в Бутырке, боятся и уважают воров в законе и, как правило, не подвергают личному досмотру — обыску.

Опасный досмотр

Известны случаи, когда наркотики просто могут подбросить тебе в кабинет. Аналогичная ситуация возникла и у меня.

В один из дней я пришел в следственный изолятор навестить своих клиентов. Вызвал одного, другого, третьего, поработал. Очередь дошла до законника. Он был у меня последним по очереди. Заказав его и передав талон вызова, я вышел в коридор пообщаться со своими коллегами. Вдруг вижу, что проходят два человека в камуфляжной форме, с овчаркой. У меня сразу мелькнула мысль, что, если они с собакой, значит, могут у кого-то искать наркотики. А если у кого-то, то почему бы и не у меня?

Спускаюсь вниз, на второй этаж, пытаюсь позвонить в консультацию и предупредить, что, возможно, меня попытаются задержать. После телефонного разговора поднимаюсь на третий этаж. И что я вижу? У моего кабинета, где я должен принимать законника, вдруг неожиданно появляются два человека, один из которых держит видеокамеру. Первая мысль, что именно сейчас мне могут подбросить наркотики и заснять на видеокамеру. Естественно, бегу сразу к дежурному и прошу объяснить, почему эти люди находятся возле моего кабинета.

Дежурный мне начинает объяснять, что это якобы для съемок учебного фильма. А к этому времени по коридору уже ведут законника, Дато Р. Я начинаю волноваться и говорю, что, пока эти люди не уйдут, я его принимать в кабинете не буду. Все в замешательстве. Появляются какие-то дежурные, администрация изолятора, все начинают мне что-то объяснять, но я стою на своем — пока люди с камерами не уйдут, законника принимать не буду. А у меня уже появляется мысль, что если они и уйдут сейчас, то могут появиться позже.

Пытаюсь найти какого-нибудь знакомого адвоката, чтобы тот меня подстраховал. Как назло, никого из знакомых в этот момент рядом не оказывается.

Тем временем законника помещают в «стакан». Это небольшое помещение, где подследственный ожидает вызова к следователю или к адвокату. Я продолжаю настаивать на своих правах. Вскоре оператор с камерой уходит. Вводят законника. Я начинаю ему объяснять ситуацию, он соглашается. Но беседа носит уже скомканный характер. Я начинаю думать об опасности. Мне начинает казаться, что вот сейчас в комнату ворвутся, что нас записывают, что глазок, который является как бы датчиком противопожарной безопасности, является объективом видеокамеры. Я время от времени подхожу к двери, прислушиваюсь, неожиданно открываю ее, но пока там никого нет. Наконец наше свидание заканчивается. Естественно, ничего не передаю законнику, ничего от него не беру. Я выхожу в коридор, чтобы сдать его. И тут я вижу, что там стоят три человека, двое из которых тут же берут законника и проводят его в соседний кабинет, чтобы обыскать, а третий, с рацией в руках, не отставая, идет за мной.

Сдав талончик и получив документы, я иду по коридору. Человек с рацией идет за мной. У меня начинает работать мысль только в одном направлении: если сейчас ничего не нашли, значит, что-то могут подложить, значит, меня сейчас могут задержать. Нет уже никаких сомнений в том, что человек с рацией идет именно за мной.

Я захожу в туалет — он ждет меня около дверей. Выхожу, он снова идет за мной. Наконец, выйдя из здания Бутырки, я снова вижу, что человек с рацией идет за мной. И тут же, на ступеньках, ждет его коллега, в камуфляжной форме, тоже с рацией. И тут человек, сопровождавший меня, вдруг кивает и говорит:

— Чистый.

Второй понимающе кивает и пропускает меня вперед. Я сажусь в машину и еду домой.

Такие стрессовые ситуации у адвокатов в различных следственных изоляторах время от времени случаются.

Лефортово

Особое место среди московских следственных изоляторов занимает Лефортово. В советские времена следственный изолятор Лефортово принадлежал органам госбезопасности. В нем содержались политические заключенные, шпионы, террористы, изменники Родины. В середине 80-х годов в Лефортово стали попадать не только политзаключенные, но и представители мафии, причем МВД само нередко просило чекистов упрятать крупных мафиози в самую надежную, как они считали, тюрьму, чтобы мафиози не могли подкупить охранников и наладить контакт с волей.

Нахождение в Лефортово резко отличается от нахождения в других следственных изоляторах. Например, когда подходишь к Лефортово, то практически сразу попадаешь в поле зрения видеокамеры, которая постоянно наблюдает за тобой. Приходишь в комнату ожидания, где ждешь своего вызова, — за тобой неустанно наблюдает видеокамера. Особенно это было заметно в мое посещение Лефортово после побега Александра Солоника.

Когда я временно следственный изолятор «Матросская тишина» не посещал, то, в частности, в Лефортово, обращал внимание на пристальный интерес к своей персоне. Сдаешь весь свой нехитрый багаж, включая «дипломат», остаешься только с блокнотиком и карандашом или ручкой. С этим проходишь в следственный кабинет.

Всего в Лефортово примерно 70 кабинетов. Все они расположены вдоль длинного коридора, который застелен ковровой дорожкой, что также не является характерным для других следственных изоляторов.

Другая особенность Лефортово — никогда, проходя по коридору, ты не встретишь другого заключенного и конвоира. Обычно они делают так, что никто ни с кем не встречается.

Войдя в кабинет, ты сразу увидишь, что это аккуратная комната со светлыми стенами. Наверху висят люстры, на полу — ковровые дорожки. Мебель более-менее новая, аккуратная, по сравнению с другими изоляторами. И все кабинеты в Лефортово, без исключения, полностью прослушиваются и проглядываются, поскольку самому могущественному в прошлом ведомству нашей страны — КГБ — сам бог велел это делать.

Камеры, где сидят заключенные, в Лефортово также аккуратны и опрятны. Обычно в камере находится не более двух-четырех человек. Питание значительно лучше и калорийнее, чем в других изоляторах. Тем не менее общее мнение многих моих клиентов было — как можно быстрее перейти из Лефортово в Бутырку или Матроску. На мой вопрос, почему они так хотят переехать в другой изолятор, ведь здесь гораздо лучше, они сначала отшучивались, что под ними находится кладбище расстрелянных людей, что время от времени идет какое-то излучение или радиация от их трупов. А потом выяснялось, что здесь просто нет тусовки. Действительно, изоляция в Лефортово достаточно жесткая, и возможности общаться друг с другом у них не было, в то время как, скажем, в Бутырке и Матроске существует настоящая воровская тусовка.

Content

Карышев Валерий За "базар" отвечу