Василий Осипович Ключевский

Полный курс русской истории: в одной книге

Наше будущее тяжелее нашего прошлого и пустее настоящего.

В. О. Ключевский

Вместо предисловия: Темные воды истории Руси

В научный оборот русская, то есть местная история поступила в самом конце XVIII века, когда послепетровским правителям для создания благоприятного среди цивилизованных народов Европы имиджа страны потребовалось нечто более весомое, чем бытовавшие до этого «предания о старине». Сами понимаете, на преданиях и легендах в деле доказательства древности и культуры подвластной им территории далеко не уедешь. У самих русских никакого научного знания о своем прошлом не было. Да, в каждой земле велись русские исторические хроники – будь то Киев, Новгород, Псков, Суздаль, Ярославль или иной древний город, где сидел местный князек и имелся местный монастырь. Но хроники, именуемые на Руси летописями (от слова лето – то есть год), многократно переписывались в угоду очередному хозяину территории, так что к XVIII столетию никаких древних хроник не сохранилось, самыми ранними можно было считать тексты, записанные в XV столетии. И первые века государства российского оказались точно в тумане. Русской исторической школы тоже не существовало, вот почему для правильного, то есть европейского подхода к летописному материалу были призваны западные ученые, в основном – немцы. Так русскую историю стали изучать Г. 3. Байер (1694–1738), Г. Ф. Миллер (1705–1783) и А. Л. Шлецер (1735–1809). Не стоит думать, что эти столь хулимые нашим первым отечественным «историком» М. В. Ломоносовым ученые спали и видели только, как бы навредить России в европейском восприятии. Увы, немецкие историки были людьми честными, свой предмет они превосходно знали. Однако истинно русского «патриотизма» эти граждане уж точно не испытывали! Как положено для того времени, они изучали историю России теми же точно приемами, как и историю любого иного государства. Немцы исследовали доставшиеся им русские первоисточники, пытаясь разобраться в истинности полученного материала. И уж не их вина, что разобраться в этом летописном хаосе оказалось так сложно, что пресловутая ранняя история Руси стала предметом политических споров и претензий на протяжении последующих веков, наш, XXI по счету, – не исключение. Вряд ли имеется более неблагодарное занятие, чем изучение отечественной старины.

Выводы, которые сделали немецкие специалисты, не понравились как самим заказчикам научного знания, так и местным патриотам. Михайло Васильевич Ломоносов был из их числа.

Сразу скажем, никаким историком он именоваться и права не имел. Ломоносов был дилетантом. Химик, физик, математик, естествоиспытатель, только не историк! Он в отечественной исторической науке мог называть себя историком лишь потому, что рядом и вовсе некого было поставить. Ниша, которую Ломоносов занимал, чем-то очень сходна с местом в этой науке современного нам А. Т. Фоменко, с одним лишь различием, что при всем дилетантизме Михайло Васильевич не дошел до того маразма, которым грешат выводы школы нашего современника. Ломоносов свято верил в величие русского духа, потому вывод немецких историков, прочитавших в летописях легендарное основание русского государства скандинавами, почел оскорблением. Так и возникла смешная, на мой взгляд, коллизия: ученым пришлось оправдываться перед дилетантом, что ничего дурного они и в мыслях не держали, но с той поры по отношению ученого к норманнской теории создания русского государства судили о степени его патриотизма. Такая вот совершенно дикая история с историей возникла в самом начале создания в России собственной исторической школы. Именно от Ломоносова и идет та святая мысль, что первые русы именовались так по речке Рось и вообще вели свое происхождение от роксоланов. И хотя последнее его утверждение сегодня вряд ли кто воспринимает серьезно, то первое бытует во многих исторических сочинениях и по сегодняшний день. А для школы Фоменко роксоланов замечательно заменили этруски, которые своим именем взывают к исторической памяти народа, по Фоменко, этруски, в переводе на современный язык, не что иное, как «это русские». Такие вот дела.

Первым историком, который сумел свести воедино разрозненные местные летописи, был Василий Никитич Татищев (1686–1750). Именно он написал первое масштабное историческое сочинение – «Историю Российскую». Для написания этого труда Татищев прочел, обработал и систематизировал огромное количество древних материалов, четко следуя принятым в его время научным принципам. Его «История Российская» особенно ценна для нас уже потому, что за два с половиной века наука утратила в пожарах и прочих стихийных бедствиях немало документов, которые ученый держал в своих руках. Так что пересказ документов Татищевым иногда является единственным свидетельством, что таковые вообще существовали. Он разделил историю России на пять периодов: ранний, с IX по XII век, когда на Руси существовал один единовластный князь, передающий власть сыновьям; междоусобный (с XII века и по конец монголо-татарского ига), когда князья активно боролись друг с другом и тем ослабляли государство, пока оно не стало легкой добычей для восточного хищника и не было вынуждено провести несколько столетий под властью чужеземцев; период нового единовластия при Иване III и Иване IV (Грозном); период Смуты, когда снова начались междоусобицы и борьба за власть, что едва не закончилось новым завоеванием, но уже с Запада; и последний период восстановления единовластия при Алексее Михайловиче и Петре Великом, завершившийся созданием мощной Российской империи. Татищев видел русскую историю как постоянную смену единовластия и смуты (усобицы). Когда власть была способна объединить страну, государство развивалось и крепло, когда не была способна – дело шло к распаду и национальной трагедии. Но при жизни Татищев не увидел свои труды опубликованными: первый том его «Истории» вышел лишь через двадцать лет после его смерти, а последний – и вовсе через пятьдесят лет.

Гораздо больше повезло другому русскому историку, Николаю Михайловичу Карамзину (1766–1826).

Начавший свою жизнь как литератор, Карамзин увлекся русской историей и полностью посвятил себя музе Клио. За четырнадцать лет он написал и выпустил в свет двенадцать томов «Истории государства Российского». Карамзину довелось работать в различных архивах, изучить многочисленные древние тексты. Обладая живописным стилем, он сумел приблизить историю к пониманию образованных людей своего времени. Однако Карамзин при всей своей усидчивости и литературном таланте был, конечно, не ученым, а превосходным популяризатором истории. Свою историю он разбил на три больших периода – Древнейший (от Рюрика до Ивана III), Средний (Ивана III до Петра I), Новый (от Петра I до Александра I). У него получилось сугубо патриотическое сочинение. Карамзин не жалел красок, чтобы преподать читающей публике мысль, что только самодержавное правление позволило России с древнейших времен состояться как сильное и культурное государство, что любое нарушение самовластия ведет к несчастьям и бедам, поскольку противоречит самому духу русского народа. Притянутые буквально за уши выводы Карамзина ничуть не смущали лучшие умы того времени. Карамзиным буквально зачитывались… Увы, историческое сочинение по виду, его «История» была по сути новым летописанием в угоду царствующим монархам.

Первым настоящим историком, то есть не дилетантом, стал для науки Сергей Михайлович Соловьев (1820–1879). Долгие годы он работал над трудом всей своей жизни – «История России с древнейших времен» в 29 томах. Именно по этому его труду наши современники и знают Соловьева, хотя он оставил и менее масштабные, но важные для историков публикации – «Об отношении Новгорода к великим князьям», «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома», – а к двухсотлетию со дня рождения Петра ввел «Публичные чтения о Петре Великом». Считая Петра Великого наиболее важной фигурой в русской истории, он был убежден, что только благодаря его правлению России удалось вернуться в ряды европейских держав и возродить былую славу. Соловьев был убежденным государственником, человеком с имперским сознанием, но, тем не менее, он был ученым-историком. Благодаря его трудам история из собрания старинных сюжетов для назидания и поучения потомству превратилась в науку, ибо Соловьев призывал историков не просто освещать события старины глубокой, а соотносить эти события и выводить их из природы, внутри которой живет человек, природы племени, к которому он принадлежит, и природы влияний, которые оказывают на него соседние народы. То есть он первым из русских предложил рассматривать исторические события, исходя из условий, предпосылок и причин событий. Очень сдержанный в оценках, он старался максимально устранить в своих сочинениях личный элемент, хотя иногда, комментируя события древности, не мог не высказать собственной точки зрения. В своей многотомной Истории он стремился использовать максимальное количество известных ему источников, среди которых были и древние акты, и летописи, и зарубежные хроники, и заметки путешественников, посетивших его родину. Но он не пытался анализировать разночтение в документах, просто выбирая из них те, которые наиболее полно давали картину происходившего. Автоматически исключались тексты, отражавшие нелестную для московских князей характеристику, не было и скрупулезного текстологического исследования.

А что вы хотите?!

Для России наука история только еще начиналась. И началась она по-настоящему именно с Соловьева. Василий Осипович Ключевский (1841–1911), трудам которого посвящена эта книга, был его учеником. Ключевский рос уже совсем в другой атмосфере, нежели его учитель, история была для него не назиданием потомкам и не приятным чтением, а наукой. В его время уже велись публичные диспуты, приходилось отстаивать свое мнение, находить истину, бороться с заблуждениями, то есть история из гостиных, дворцов и тихих кабинетов книжников переместилась в университеты. А полемический характер университетского общения требовал и другого подхода к изучению истории, вот почему Ключевский для характеристики исторических событий стал использовать смежные науки – палеографию, источниковедение, климатологию, сфрагистику, археологию, социологию, экономику и т. п. Он делал выводы только на совокупности фактов, разбирал многочисленные документы, отображающие одно и то же событие, и пытался понять, что же произошло на самом деле и почему; таким образом, он не просто пересказывал или по собственному разумению трактовал тексты. Если Соловьев использовал для написания своей Истории огромный юридический материал, рассматривая исторический процесс как процесс совершенствования законодательных институтов и правовых норм, то Ключевский, не отказываясь от этого юридического багажа, ввел множество иных, не употреблявшихся прежде материалов. Начал он с привлечения для русской истории западных источников, еще в студенческие годы написав работу «Сказания иностранцев о Московском государстве». Сами понимаете, что мнения иностранцев о Московии были практически все нелицеприятными, требовался огромный такт, чтобы вообще использовать эти источники и не возмутить при этом университетскую публику и своего учителя профессора Соловьева. Ключевский обработал такое количество средневековых текстов о Московии, что до сих пор эта работа служит настоящим библиографическим справочником для ученых, занимающихся Средневековьем. Следующая его работа, магистерская диссертация «Древнерусские жития святых как исторический источник», посвящена анализам древних текстов, которые прошли наибольшую обработку, то есть практически утратили значение исторического источника. Ключевский в этой диссертации пытался определить подход, каким образом из столь безнадежных для историка текстов вычленять некое рациональное зерно. Некоторые сочинители биографии ученого считали, что эта житийная диссертация была знаком лояльности, дабы Ключевского оставили при университете. Однако все гораздо сложнее. Ключевский не взял навязанную ему тему, кроме исследовательского интереса в вычленении истины он был заинтригован поисками каких-либо сохранившихся рукописных материалов по истории монастырей

Северо-Восточной Руси, их хозяйственной деятельности. По его собственным словам, он надеялся найти «самый обильный и свежий источник для изучения участия монастырей в колонизации Северо-Восточной Руси», однако так и не нашел. Ни постоянные поиски по книгохранилищам и архивам, ни розыски в существующих монастырских библиотеках ничего не принесли, многочисленные Жития средневековых русских святых были изучены, систематизированы, соотнесены с летописными текстами. Вывод был ясен: источник наименее заслуживает доверия, но при скрупулезном анализе можно выявить важные сведения о месте написания жития, его авторах, дате, существующих реалиях. Диссертация не вызвала активного неприятия, хотя и затрагивала болезненную для официальной церкви тему, рассматривая Жития не как акт Божественного откровения для их авторов, а как вполне ремесленную работу со своими законами, канонами, стилем и формой. Третья работа, докторская диссертация «Боярская дума Древней Руси», вызвала такой шквал нападок, какого не ожидал и сам автор. Точнее говоря, собственно момент защиты прошел спокойно. Но вот когда работа Ключевского прошла в третьем издании, началась буря. Современники наконец-то осознали, какую истину глаголет им историк. Истина была омерзительной для самодержавного и патриотического уха: оказывается, наряду с единовластным господином на Руси и не только во времена Ивана Грозного присутствовала некая вполне конституционная власть. Ключевский находил эту конституционную, то есть ограничивавшую любое самовластие, структуру даже при первых исторических князьях. И патриотам это совсем не понравилось! Сами подумайте! Принято считать, что какой-нибудь самовластный Владимир или Ярослав принимал решения самостоятельно, а тут получается, что он был вынужден их согласовывать, гадость ведь получается!

И – началось…

Как пишет исследовавшая эту свару и травлю Ключевского М. С. Нечкина, «нападение было совершено столичной петербургской знаменитостью, лидером в области истории русского права, заслуженным профессором императорского Санкт-Петербургского университета В. И. Сергиевичем. Фактический материал Сергиевич хорошо знал, язык древних документов понимал, мог цитировать материалы наизусть… Свободное оперирование фактами и формулами на старинном русском языке производило сильное впечатление и придавало концепции наукообразность. Литературное оформление нападок на Ключевского не было лишено блеска: короткие, ясные фразы, впечатляющее логическое построение, язвительность иронии были присущи главе петербургских консерваторов». С этой-то язвительностью и иронией Сергиевич и атаковал своего оппонента. Чего только он по поводу выводов ученого не высказал – ив неточности высказываний обвинял, и в неправильном прочтении древних текстов, и даже в прямой фальсификации. В ответ на «правообразовательные функции Думы» и ее законодательную деятельность Сергиевич возопил, что Дума просто придумана Ключевским, что у этого средневекового учреждения никакого определенного круга обязанностей не было: она делала то, что ей приказывали, и только. Шел 1896 год. Вопрос о статусе Боярской думы из исторического стал политическим. Какая, к черту, Дума, хоть и Боярская, если есть один законотворец и правитель – великий князь, царь, император! А этот, с позволения сказать, историк твердит, будто бы при живом Хозяине есть целый круг людей, от которых может пострадать монаршия воля! Нелепость! Однако Сергиевич все же был ученым, поэтому вынужден был заметить, что в Судебнике 1550 года присутствует некая странная статья, совершенно ограничивающая царскую власть, по поводу этой нелепости он и сказал с непониманием: «Здесь перед нами действительно новость: царь [неожиданно] превращается в председателя боярской коллегии».

Увы и ах!

Впрочем, Ключевский этот парадокс объяснял просто: после тирании при царе Василии и грызни между членами Думы впоследствии наступил момент истины – Дума поняла, как можно навсегда ограничить царскую власть и создать дееспособный государственный орган: для этого достаточно закрепить в законе соответствующее установление. Статьей номер 98 в Судебнике 1550 года конституционное учреждение и получало конституционную хартию, то есть, буде эта статья действующей, то Московия XVI века была бы страной европейской, такой же, как Англия или Франция, но мы знаем, что эта статья прожила недолго; дальше был Грозный, опричнина, Смута и утверждение ничем и никем не ограниченного самодержавия при Романовых. Ключевский считал, что нововведением для Московии была как раз не законодательная Дума, а неограниченное самодержавие, то есть для него вся прежняя система управления в этой стране была все же правовой, а после учреждения самодержавия она оказалась полностью выключенной из области права. О том и спорили: был ли князь ли, царь ли первым среди равных, или же он был равным только Богу на небесах, и его окружали послушные рабы. Ключевский считал, что первое, Сергиевич, очевидно, что второе, хотя, если бы он прочел настоящую формулировку, то с пеной ярости стал бы доказывать, что думцы не были никакими рабами – но при совещательном праве кому важны их советы и голоса?

Главный труд Ключевского, конечно, не «Боярская дума», а «Курс русской истории», изданный в 1900 году. Но без «Боярской думы», без «Сказаний иностранцев», даже без Житий этот «Курс» воспринимается не полно. И для полноты понимания работ Ключевского нужно обращаться и к тем, которые обычно выходят за рамки публикации. Курс истории Ключевского был так популярен среди студентов, что ходил в списках и литографиях, прежде чем появился в виде книг. На лекции профессора стремились попасть все образованные тогдашние люди, не только студенты Московского университета. Но поскольку «Курс русской истории» является, прежде всего, учебником для будущих историков, он и построен так, чтобы научить студентов находить информацию, анализировать, обобщать, строить рассуждения, а не просто поглощать информацию бессмысленно и бездумно. Это не художественное полотно Карамзина и не основанное на летописании повествование Соловьева. При всей живости языка и самодостаточности текста «Курса» – это пособие для самостоятельной работы студентов. Читая Ключевского, не стоит об этом ни на минуту забывать. Если автор ссылается на какой-то текст, он его редко приводит, чаще дает цитату, а иногда и просто упоминает, что таковой существует. И если вы хотите понять и правильно почесть Ключевского, требуется найти этот текст, изучить его, найти в нем смысл и соотнести далее с выводами самого ученого. Поскольку эта книга посвящена трудам Ключевского, его пониманию русской истории, то для удобства введена часть текстов, к которым отсылает Василий Осипович. Кроме того, в текст внесены добавления из других его работ.

Что же касается взглядов Ключевского на исторический процесс, то ученый разбивал его хронологически на четыре крупных периода: Днепровская Русь, торговая и городовая (VIII–XIII вв.), Верхневолжская Русь, удельно-княжеская и вольно-земледельческая (XIII – первая половина XV вв.), Московская Русь, царско-боярская и военно-земледельческая (вторая половина XV – начало XVII вв.), Россия, имперско-дворянское государство с крепостным, земледельческим и фабрично-заводским хозяйством (с конца Смуты и до текущего момента, то есть до XX века). «Таковы пережитые нами периоды нашей истории, – писал Ключевский, – в которых отразилась смена исторически вырабатывавшихся у нас складов общежития. Пересчитаем еще раз эти периоды, обозначая их по областям равнины, в которых сосредоточивалась в разные времена главная масса русского народонаселения:

1) днепровский,

2) верхневолжский,

3) великорусский,

4) всероссийский».

Интересно, но основная мысль Ключевского состоит в том, что история Руси, затем России – это история колонизации огромного пространства Восточно-Европейской равнины, эта колонизация шла в разное время в разных направлениях, в зависимости от типа властвования, складывавшегося на одной из территорий. По большому счету, Ключевский и не утверждает, что Московия была правопреемницей Днепровской Руси. Это разные государства с разным сословным и национальным составом, хотя и объединенные в плане языковом, а точнее – родственные, но не идентичные. По Ключевскому, первые русские государства мало чем отличались от западных аналогов, они обладали разными типами хозяйствования, но несли в себе довольно сильный демократический элемент, не позволявший сложиться деспотии или тирании. Первым толчком к «усовершенствованию» единоначального правления стало нашествие монгольских войск с Востока, вторым, и губительным – уничтожение боярской думы при Иване Грозном и опричнине. Свой «Курс» Ключевский довел до времени царствования Екатерины Второй, а в более полном варианте – до царствования Александра Второго. Вопрос о закрепощении крестьянства и отмене крепостного права даже вынудил его написать дополнительно работы «Происхождение крепостного права в России» и «Подушная подать и отмена холопства в России». Среди более специальных исследований были популярны его труды «Хозяйственная деятельность Соловецкого монастыря», «Псковские споры», «Содействие церкви успехам русского гражданского порядка и права», «Значение преподобного Сергия Радонежского для русского народа и государства», «Западное влияние и церковный раскол в России XVII века», «Методология русской истории», «Терминология русской истории», «История сословий в России», «Западное влияние в России после Петра», «Русский рубль XVI–XVIII веков, в его отношении к нынешнему», «О составе представительства на земских соборах Древней Руси». После себя он оставил статьи и о замечательных людях прошлого и настоящего времени: о своем учителе С. М. Соловьеве, А. С. Пушкине, М. Ю. Лермонтове, И. Н. Болтине, Н. И. Новикове, Д. Фонвизине, Екатерине II, Петре Великом, императоре Александре III. Оставил он также письма и записки; в них Ключевский открыто высказывался о том, о чем предпочитал не распространяться в исторических, то есть научных книгах. Ему мало нравилась страна с молчаливым народом и всевластной бюрократией, о которой он с нескрываемой горечью высказывался так: «Всякое общество вправе требовать от власти, чтобы им удовлетворительно управляли, сказать своим управителям: „Правьте нами так, чтобы нам удобно жилось“».

Но бюрократия думает обыкновенно иначе и расположена отвечать на такое требование: «Нет, вы живите так, чтобы нам удобно было управлять вами, и даже платите нам хорошее жалованье, чтобы нам весело было управлять вами; если же вы чувствуете себя неловко, то в этом виноваты вы, а не мы, потому что не умеете приспособиться к нашему управлению и потому что ваши потребности несовместимы с образом правления, которому мы служим органами».

Будущего для страны с таким управлением Ключевский не видел, недаром на одном из мероприятий Московского университета он твердо сказал, что правящий император Николай Второй будет и последним. Ученый слепцом уж никак не был: он видел, что общество переживает некую переломную точку, за которой по изученной им исторической традиции следует уничтожение отжившего способа управления. Происходит такой перелом всегда с большой кровью, страданиями, уничтожением культурных традиций. Будущее он видел совсем не в радужных тонах. Очертания этого будущего были воистину апокалиптическими: «Пролог XX века – пороховой завод. Эпилог – барак Красного Креста». Тут он оказался прав: на грядущий век пришлись две кровопролитнейшие мировые бойни, две диктатуры – русская и немецкая, открытие новых способов убийства людей и создание управляемого общества.

По убеждениям Ключевский никогда не был радикалом, но он не был и консерватором. Если среди тогдашних русских историков и преподавал человек с ярко выраженным демократическим взглядом на мир, то это и был Ключевский. За это его любили студенты, за это же лютой ненавистью ненавидели патриоты. На их главный вопрос про Рюрика и посконную государственность Ключевский ответил просто: он этого вопроса даже рассматривать не захотел. И не потому, что боялся кого-то обидеть или задеть, а просто потому, что, как он объяснял, слишком мало достоверных фактов, чтобы предложить жизнеспособную версию, а придумывать факты или трактовать их так, как требуется, или для эпатажа – этого он не умел и не желал. Ключевский прежде всего был ученым, и его симпатии или антипатии были не на стороне варягов или русов, а на стороне Истины. Поскольку отыскать эту истину представлялось весьма проблематичным, тратить время на пустые домыслы он и отказался. Какие-то факты существования в средневековом русском обществе законодательной Думы он смог найти, а следов варягов, впрочем, как и легендарных князей, – увы!

Он был и оставался всегда ученым. Его сторонники и последователи не смогли создать единой школы, поскольку, как писал его главный оппонент историк Покровский, «если какой-нибудь ученый органически не мог иметь школы, то это именно автор „Боярской Думы Благодаря своей художественной фантазии Ключевский по нескольким строкам старой грамоты мог воскресить целую картину быта, по одному образчику восстановить целую систему отношений. Но научить, как это делается, он мог столь же мало, сколь мало Шаляпин может выучить петь, как сам поет». Покровский был неправ. Может быть, научить видеть исторические события внутренним зрением ученого Ключевский и не мог, но научить правильно отбирать и анализировать материал – мог. «В точном смысле слова „школа“ может создаваться лишь на основе единой и ясной методологической концепции, определенным образом понимаемой теории исторического процесса, принимаемой учениками основателя, – пояснял Покровский, – такой концепции у Ключевского не было – он лишь искал ее.

…Он уже вышел из рамок историко-юридического течения и вовлекся в область исследования социальных проблем… Но он не располагал методологией изучения этих вопросов». Если учесть, что писалось это в 1920-е годы, когда единственно верным учением считался марксизм, то все историко-юридические течения и социокультурные поиски автоматически становились «не имеющими методологии». Тем не менее имя Клюневского стало нарицательным для историков, вышедших из стен Московского университета, а это о чем-то да говорит! Почему же тогда…

А тут как раз все очень просто.

Среди учеников Ключевского числились общественные деятели и историки, оказавшиеся затем в эмиграции. Самым печальным было то, что учеником Ключевского считал себя лидер кадетов П. Милюков. И он действительно был учеником Ключевского! Зная, какую ненависть испытывали к Милюкову в советском руководстве, одно упоминание имени такого ученика могло только навредить. Вот потому-то якобы и не было у Ключевского никакой школы. И сделали из него соловья русской истории, который только пел, но никого не мог ничему научить, потому что не владел методологией. И грустно, и стыдно, и омерзительно. А когда стали снова появляться не политические статьи, а научные работы Милюкова, многие воскликнули с недоумением: научил ведь! Научил он Милюкова, впрочем, не только ремеслу историка-исследователя, но и другому – как быть человеком. Ведь, по сути, главный труд Милюкова – это работа в той самой Думе, которая должна быть конституционным органом, контролирующим самовластие. Так что Сергиевич, который с яростью поносил Ключевского за его труд про средневековую Думу, хорошо понимал, чем это сочинение опасно для нового поколения несогласных. Они прочтут, поймут, согласятся и захотят ограничить самовластие. Милюков прочел и… пришел!

Чем не хороший ученик?

Впрочем, сам Ключевский, вступивший в партию кадетов, попробовал незадолго до смерти избираться в Думу.

У него не получилось. То, что так великолепно он умел объяснять студентам, никак не выходило на практике. Работать с электоратом, как сказали бы мы сегодня, Василий Осипович не умел. Может, именно поэтому он и остался для нас великим историком, со смертью которого завершился XIX век русской исторической науки, а историк Петр Милюков – политиком, мечтавшим о революции, дождавшимся февральских перемен, полного ограничения и затем уничтожения царской власти и… октябрьского переворота, за которым для него не последовало ничего хорошего – эмиграция, бедность, смерть на чужбине. Василий Осипович до февраля не дожил. Умер он в 1911 году. Первой мировой войны, положившей конец мечтаниям XIX века, он тоже не увидел. Но вкус грядущей крови он ощущал очень хорошо. За семь лет до первой и за девятнадцать до второй революции он заметил: «Россия на краю пропасти. Каждая минута дорога. Все это чувствуют и задают вопросы: что делать? Ответа нет».

«В 1911 году в Петрограде, – писал, отдавая дань ученому, князь Сергей Волконский, – скончался маститый профессор Ключевский, новейший из корифеев русской историографии, человек, одаренный исключительным даром проникновения в тайники былой жизни народа. От прикосновения его критического резца с исторических личностей спадают условные очертания, наложенные на их облик традиционными, на веру повторявшимися поверхностными суждениями. Ни воплощения государственных добродетелей, ни носителей беспримерного злодейства вы не встретите на страницах его книги, там пред вами проходят живые люди – сочетание эгоизма и доброты, государственной мудрости и безрассудных личных вожделений.

Но не только Андрей Боголюбский или Иван Грозный воскресают под его творческим прикосновением; оживает и безымянный, почти безмолвный строитель своей истории – обыденный русский человек: он бьется за жизнь в тисках суровой природы, отбивается от сильных врагов и поглощает слабейших; он пашет, торгует, хитрит, покорно терпит и жестоко бунтует; он жаждет над собой власти и свергает ее, губит себя в распрях, уходит в дремучие леса молитвенно схоронить в скиту остаток своих годов или убегает на безудержный простор казачьих степей; он живет ежедневной серой жизнью мелких личных интересов – этих назойливых двигателей, из непрерывной работы которых слагается остов народного здания; а в годы тяжких испытаний поднимается до высоких порывов деятельной любви к гибнущей родине.

Этот простой русский человек живет на страницах Ключевского таким, как был, без прикрас, во всей пестроте своих стремлений и дел. Крупные личности, яркие события – это у Ключевского лишь вехи исторического изложения: к ним тянутся и от них отходят многотысячные нити к тем безвестным единицам, которые своей ежедневной жизнью, сами того не зная, сплетают ткань народной истории. Мысль Ключевского, зарожденная в высокой области любви к правде, за десятки лет ученого труда пронизала мощный слой исторического сырого материала, претворила его и течет спокойная, струей исключительного удельного веса, бесстрастная и свободная. Нигде нет фразы, нигде он не унижается до одностороннего увлечения, всюду у него, как в самой жизни, сочетание света и тени, всюду о лицах, классах, народностях, об эпохах беспристрастное, уравновешенное суждение. В наш век рабской партийной мысли и лживых слов книга эта – умственная услада и душевное отдохновение. Ей мы можем довериться».

Смею вас разочаровать: в наш век рабской партийной мысли и лживых слов «Курс русской истории» Ключевского – совсем не умственная услада и душевное отдохновение, скорее это книга, которая поможет вам избавиться от самого страшного греха всех переписанных после Ключевского общедоступных исторических сочинений – однозначности суждений. Ни одно историческое событие или явление не может расцениваться только как черное или только как белое, точно так же оно не может давать только один какой-то результат. Читая Ключевского, вы поймете, что мир не однополярен, что хищник в нем иногда выступает в роли жертвы, а жертва в роли хищника, что начатое с благими намерениями становится злом, а злодейское действие оборачивается хорошими последствиями и что если идти по дороге, которую вам назначили, не спросив вашего мнения, то вы обязательно придете не туда, куда вам обещали.

История – для тех, кто желает иметь бездумный и слепой народ, – штука пренеприятнейшая. Она показывает, что многое из того, что занимает наши мысли, уже происходило. Правда, то были другие времена, и действовали в них другие личности, и события вроде бы происходили тоже другие, потому что мир был тоже другим. Только вот почему-то результаты получаются настолько похожими на нынешние (с поправкой на время, конечно же!), что хоть плачь…

С тех пор как история стала наукой, а не собранием погодных записей, то есть потребовала осмысления, почему сходные действия приводят к сходным результатам, пусть через сотни лет, лежащих между ними, она стала опасной наукой для всех тех, кто мечтает, чтобы мы разучились думать и сопоставлять факты. И нет ничего лучше, чем взять в руки книгу хорошего историка и посмотреть на прошлое своей страны с его позиции. Вы можете эти выводы не принять, вы можете ими даже возмутиться, но прежде чем кричать, что все это неправда и досужий вымысел, попробуйте обосновать свои возражения так, как этого требует наука история, – то есть фактами и примерами. И не отбирайте для своего возражения только те факты, которые вашу неприязнь подтверждают. История не знает ни плохих, ни хороших фактов. Они просто есть, или же их нет. И учитывать нужно все факты, иначе это уже не история, а вымысел, фантастика. Только проанализировав все факты, вы можете быть почти уверены, что сделали правильное умозаключение. Это, смею вас заверить, очень непросто. Ключевский это умел.

Если вы хотите трезво смотреть на происходящее, не ожидая иллюзорного счастья от будущего, то нет ничего лучше, чем перечитать Ключевского. Я попыталась немного облегчить вам эту задачу и – так сказать – переложить его научные тексты так, чтобы они стали понятными для человека, не подготовленного к кропотливому труду профессионального чтения. Это вовсе не означает, что я собираюсь искажать его мысли. Я просто хочу донести их до вас в более легкой (но отнюдь не облегченной!) форме. Учтите также, что со времени публикации ученым его книг прошло уже столетие. После Ключевского в области историографии работало немало специалистов, совершались открытия, прочитывались новые документы, земные пласты отдавали нам археологические артефакты, возникали и умирали новые теории. Так что не все идеи Ключевского прошли проверку временем, что-то устарело. Если какое-то событие имеет в современной исторической науке другие точки зрения, я обязательно их освещу. Но углубляться в современные теории тоже не стану, предпочтение будет отдано Ключевскому. И не потому, что он оказался прозорливее своих потомков, а просто потому, что эта книга излагает мысли Ключевского, следовательно, здесь не место сводить научные счеты и разъяснять идеи, которые правомерны сами по себе, но к Василию Осиповичу никакого отношения не имеют. Свое дело он выполнил честно – создал «Курс русской истории», поставил жирную черту под девятнадцатым веком и позволил ученым двадцатого столетия написать свои исторические труды. Но сегодня мы с вами будем читать не Гумилева, Скрынникова, Грекова или Фроянова.

Мы будем читать Ключевского.

Итак, открываем первую страницу и вглядываемся в начало научной русской истории. Читаем Ключевского…

Часть первая. Днепровская Русь IX–XIII века

Ключевский об историческом процессе

«Курс русской истории» открывается отнюдь не с описания древнего русского государства, а с общих положений, которые объясняют место русской истории в ряду других наук и рассуждений о самой истории как науке, – что хотите, это и на самом деле университетский курс, а не научно-познавательное сочинение по истории отечества. Каждый уважающий себя учебник истории в наши дни тоже имеет начальные главы, которые поясняют смысл всего, что студенту будет надобно изучить в дальнейшем, таковы правила, по коим строятся учебники. Ученые, приступая к изложению монографического материала, тоже сначала поясняют цели своего сочинения и источники, на которые они при этом опираются. Любознательная публика, стремясь получить нужные ей сведения, чаще всего такие начальные рассуждения пропускает, а зря. В этих начальных главах отражена точка зрения Ключевского на место русской истории и принципы ее изучения.

История…

Но что есть история?

Зачем ее изучать?

Что нам дает изучение отжившего уже и ставшего давным-давно мертвыми камнями, землей, костями?

Не проще ли двигаться дальше, вперед, не оглядываясь назад?

Увы, именно так – то есть двигаясь, не оборачиваясь на свое прошлое, и живут те, кто идет в свое будущее неправильной дорогой. Ключевский считал, что без понимания сути исторического процесса, то есть без понимания, как и почему однотипные события порождают однотипные последствия, нельзя идти ни в какое будущее.

Но что такое исторический процесс?

Почему он – процесс?

Да потому, что история становится историей только тогда, когда она замирает в далеком времени, становится свершившимся фактом. Пока события происходят, история называется чем угодно – жизнью, политикой, судьбой, только не историей. Мы неспособны воспринимать события настоящего как историю, хотя наши потомки будут говорить о событиях нашего времени как об исторических. Живя внутри событий, трудно разглядеть не только их настоящий масштаб, но даже их значение, ведь эти события станут понятными, когда положат начало другим событиям, и так будет происходить все время, день за днем, год за годом, без лакун и перерывов. Какие-то события, даже произошедшие очень давно, дают множество следствий, какие-то дают мало, но все они вплетены в живое полотно современности. И иногда древние события могут оказывать на современность большое значение, пусть мы и не задумываемся, что обязаны действиям, которые совершаем, и словам, которые произносим, этим забытым историческим событиям. В этом плане для каждого из нас важна не только всеобщая история, то есть мировая, то есть все, что накопило за время своего существования человечество, все культурное, экономическое, политическое наследие, что мы получили за долгие века, но и история отдельной страны, той, в которой мы живем.

«Человеческое общежитие – такой же факт мирового бытия, как и жизнь окружающей нас природы, и научное познание этого факта – такая же неустранимая потребность человеческого ума, как и изучение жизни этой природы. Человеческое общежитие выражается в разнообразных людских союзах, которые могут быть названы историческими телами и которые возникают, растут и размножаются, переходят один в другой и, наконец, разрушаются – словом, рождаются, живут и умирают подобно органическим телам природы. Возникновение, рост и смена этих союзов со всеми условиями и последствиями их жизни и есть то, что мы называем историческим процессом, – говорил Ключевский, – исторический процесс вскрывается в явлениях человеческой жизни, известия о которых сохранились в исторических памятниках или источниках. Явления эти необозримо разнообразны, касаются международных отношений, внешней и внутренней жизни отдельных народов, деятельности отдельных лиц среди того или другого народа. Все эти явления складываются в великую жизненную борьбу, которую вело и ведет человечество, стремясь к целям, им себе поставленным. От этой борьбы, постоянно меняющей свои приемы и характер, однако, отлагается нечто более твердое и устойчивое: это – известный житейский порядок, строй людских отношений, интересов, понятий, чувств, нравов. Сложившегося порядка люди держатся, пока непрерывное движение исторической драмы не заменит его другим. Во всех этих изменениях историка занимают два основных предмета, которые он старается разглядеть в волнистом потоке исторической жизни, как она отражается в источниках. Накопление опытов, знаний, потребностей, привычек, житейских удобств, улучшающих, с одной стороны, частную личную жизнь отдельного человека, а с другой – устанавливающих и совершенствующих общественные отношения между людьми, – словом, выработка человека и человеческого общежития – таков один предмет исторического изучения. Степень этой выработки, достигнутую тем или другим народом, обыкновенно называют его культурой, или цивилизацией; признаки, по которым историческое изучение определяет эту степень, составляют содержание особой отрасли исторического ведения, истории культуры, или цивилизации. Другой предмет исторического наблюдения – это природа и действие исторических сил, строящих человеческие общества, свойства тех многообразных нитей, материальных и духовных, помощью которых случайные и разнохарактерные людские единицы с мимолетным существованием складываются в стройные и плотные общества, живущие целые века. Историческое изучение строения общества, организации людских союзов, развития и отправлений их отдельных органов – словом, изучение свойств и действия сил, созидающих и направляющих людское общежитие, составляет задачу особой отрасли исторического знания, науки об обществе, которую также можно выделить из общего исторического изучения под названием исторической социологии. Существенное отличие ее от истории цивилизации в том, что содержание последней составляют результаты исторического процесса, а в первой наблюдению подлежат силы и средства его достижения, так сказать, его кинетика. По различию предметов неодинаковы и приемы изучения».

Василий Осипович в отличие от других историков делал упор на изучение местной истории с применением средств исторической социологии, ибо именно так ему казалось более правильным рассматривать ткань времени, ее цветные нити, сплетающиеся в масштабное полотно. Его учитель Соловьев построил курс своей Истории по годам княжений – так ему казалось легче показать течение истории, то есть он рассматривал историю как смену событий. Ключевский рассматривал историю как смену процессов: цепь определенных событий происходит согласно изменениям, в обществе, пока, наконец, не наступает некая качественная перемена, требующая запуска нового процесса, с новой чередой событий. По Ключевскому, наши предки не были глупее наших современников, но они жили в других условиях, поэтому и поступали сообразно этим условиям, менялись условия – менялось и поведение, культура, политический строй. Эти перемены никогда не были мгновенными, они должны были вызреть в недрах общества, и даже если нам кажется, что какие-то события меняли мир в одно мгновение, так не было, так эти изменения воспринимаем мы, глядя в прошлое. На самом деле все перемены происходили постепенно. Народы никогда не жили ни в политической, ни в культурной изоляции друг от друга. А поскольку контакты происходили постоянно, то и влияние одних народов на другие тоже происходило постоянно, будь это девятнадцатый, будь это девятый век. Просто одни влияния хорошо заметны, а следы других приходится искать, вглядываясь в оставленные современниками записи или какие-то вещественные находки. Такие контакты случались благодаря перемещениям людей, путешествиям, торговле и, конечно, – войнам или даже мелким приграничным стычкам. Кроме того на местные события оказывала влияние и сама среда, в которой народ жил, – то есть природа, погода, география. Именно эти первоначальные свойства земли, на которой поселился тот или иной народ, давали особенности всему его будущему развитию. Природа создавала особенности хозяйственной и общественной жизни. Сочетание всех этих сил – особенностей психологии народа, природы, в которой он действует, внешних связей – и формирует события, которые потом создают историю народа. «Но по условиям своего земного бытия человеческая природа, – объясняет Ключевский, – как в отдельных лицах, так и в целых народах раскрывается не вся вдруг, целиком, а частично и прерывисто, подчиняясь обстоятельствам места и времени. По этим условиям отдельные народы, принимавшие наиболее видное участие в историческом процессе, особенно ярко проявляли ту или другую силу человеческой природы. Греки, раздробленные на множество слабых городских республик, с непревзойденной силой и цельностью развили в себе художественное творчество и философское мышление, а римляне, основавшие небывалую военную империю из завоеванного ими мира, дали ему удивительное гражданское право. В том, что сделали оба этих народа, видят их историческое призвание. Но было ли в их судьбе что-либо роковое? Была ли предназначена в удел Греции идея красоты и истины, а Италии – чутье правды? История отвечает на это отрицательно. Древние римляне были посредственные художники-подражатели. Но потомки их, смешавшиеся с покорившими их варварами, воскресили древнее греческое искусство и сделали Италию образцовой художественной мастерской для всей Европы, а родичи этих варваров, оставшиеся в лесах Германии, спустя века особенно усердно реципировали римское право. Между тем Греция с преемницей павшего Рима Византией, тоже освеженная наплывом варваров, после Юстинианова кодекса и Софийского собора не оставила памятных образцов ни в искусстве, ни в правоведении. Возьмем пример из новейшего времени.

В конце XVIII и в начале XIX вв. в Европе не было народа более мирного, идиллического, философского и более презираемого соседями, чем немцы. А менее чем сто лет спустя после появления Вертера и только через одно поколение от Иены этот народ едва не завоевал всей воинственной Франции, провозгласил право силы как принцип международных отношений и поставил под ружье все народы континентальной Европы. Значит, тайна исторического процесса, собственно, не в странах и народах – по крайней мере не исключительно в них самих, в их внутренних, постоянных, данных раз навсегда особенностях, а в тех многообразных и изменчивых счастливых или неудачных сочетаниях внешних и внутренних условий развития, какие складываются в известных странах для того или другого народа на более или менее продолжительное время».

Иными словами, современное положение любого народа, особенности его культуры, экономики и политики нужно рассматривать исходя из его истории, а историю этого народа – в совокупности всего того, что на ее ход влияло. Историю нельзя увидеть изучая жизнь одного какого-то человека, потому что этот человек никогда не живет вне времени и вне общества. Его жизнь нельзя понять, если не знать реалий мира, в котором он живет.

Но как узнать, каковы были эти реалии?

Для этого нужно проанализировать многочисленные свидетельства его современников, лучше – происходивших из разных слоев населения. Только так нам станет понятен и сам изучаемый человек, и мотивы его поступков, и ход исторических событий, и жизнь всего тогдашнего общества: потому что «взаимное влияние совместно живущих людей и образует в строении общежития особую стихию, имеющую особые свойства, свою природу, свою сферу деятельности. Общество составляется из лиц; но лица, составляющие общество, сами по себе каждое – далеко не то, что все они вместе, в составе общества: здесь они усиленно проявляют одни свойства и скрывают другие, развивают стремления, которым нет места в одинокой жизни, посредством сложения личных сил производят действия, непосильные для каждого сотрудника в отдельности». Ключевский выделяет три наиважнейших элемента, которые и строят историю народа – человеческую личность, людское общество и природу страны. Друг без друга эти элементы не существуют.

Зато, соединяясь воедино, они создают экономические, то есть трудовые и денежные отношения, юридические и политические отношения, духовные ценности – культуру, религию, науку, искусство и мораль. Общество существует благодаря тому, что внутри него имеются постоянные контакты между людьми и традиция (ее Ключевский именует преемственностью), общие симпатии и цели, которые и определяют прогресс. Ученый считал, что общественная организация вела начало от первобытных семей, которые по мере разрастания становились родом, затем племенами, превращались в народ, и этот народ, в конце концов, образовывал государство. «На высшей ступени, в государстве, эти союзы совмещались: семья с остатками родового союза становилась в ряду частных союзов как основная клеточка общественной организации; племена и народы либо ложились в основу сословного деления, либо оставались простыми этнографическими группами с нравственными связями и общими историческими воспоминаниями, но без юридического значения, как это бывало в разноплеменных, многонародных государствах. Но, складываясь из союзов кровного родства, общественный состав государства подвергался обратному процессу внутреннего расчленения по разнообразным частным интересам, материальным и духовным. Так возникали многообразные частные союзы, которые входят в состав гражданского общества». Из этих частных союзов он выводил и историю возникновения сословий, к чему мы вернемся, когда речь пойдет об истории Руси.

Ключевский считал, что процессы, происходившие в истории России, довольно просты, потому и очень понятны для человека ее изучающего. Общественное устройство этого государства было достаточно примитивным, хотя и весьма своеобразным. В целом древнее русское общество строилось по тем же принципам, что и европейское, хотя внешне и отличалось от западного. Особенности этого общества соотносились с особенностями природы Древней Руси и ее географии. Русь в начале ее истории была тесно связана с системой рек, потому что именно речные бассейны имели определяющее значение для хозяйства и экономики этого региона. «В первые века нашей истории, когда главная масса русского населения сосредоточивалась в черноземной области среднего Днепра с его обоюдосторонними притоками, важнейшие реки южной Руси направляли русскую торговлю к черноморским, азовским и волжско-каспийским рынкам, где спрашивались преимущественно мед, воск, меха – продукты леса и – в меньшей степени – хлеб. Это сделало внешнюю торговлю господствующей силой в народном хозяйстве русских славян и вызвало усиленное развитие лесных промыслов, звероловства и бортничества», – пишет Ключевский. Именно пространство, речные бассейны с плодородными почвами и лесами, идущими под выжигание для будущих полей, с возможностью контролировать торговые пути и породило тот особый мир, который называется Днепровской Русью – первым восточно-европейским государством со столицей в Киеве. В отличие от германцев, которые осели на уже цивилизованных землях, восточные славяне оказались среди лесов и болот, которые не позволяли им селиться кучно, то есть они оказались разобщенными между собой, и это их вынуждало очень долго сохранять межплеменные различия. К тому же земли, на которые пришли славяне с запада, были достаточно девственными, то есть дикими, и местные народы стояли намного ниже по развитию, не имели культурного наследия, так что восточным славянским племенам пришлось осваивать нетронутый цивилизацией край. Им было не у кого заимствовать культурные традиции, приходилось всему учиться на собственном опыте, этим объясняется замедленность в развитии древнего русского общества.

Четыре периода русской истории

Славяне, поселившиеся в бассейне Днепра, пришли с юго-западных рубежей, со стороны Карпат. Этих переселенцев с Запада было не очень много, население в Древней Руси было малочисленным. Особенностью этого расселения было то, что пришельцы как бы не получали нового пополнения с тех же западных рубежей. Они заселили участки Восточно-Европейской равнины, первоначально небольшими родами, а дальнейшая колонизация этой земли происходила за счет естественного прироста, но не дополнительного переселения. Это процесс длительный. К тому же расселялись древние славяне, выделяя новые небольшие и мобильные группы молодых людей, которые уходили дальше на восток и создавали там свои поселения. Это, как мы знаем, признак экстенсивного типа хозяйства. Люди обрабатывают землю, на которой живут, исчерпывают ее ресурсы, не могут вернуть ей полноценные плодородные качества и потому вынуждены полностью или частично оставлять места проживания и перемещаться на новые территории. Довольно долго именно таким образом и расселялись славяне на Восточно-Европейской равнине. Они знали только один тип земледелия – подсечно-огневой. Это такое хозяйствование, при котором леса сжигаются, затем на этом месте возделываются поля, а когда почва истощается, племя отходит дальше, на новые земли, снова сжигает лес и какое-то время радуется хорошим урожаям, после чего, истощив и этот ресурс, снова переселяется, и так далее. Места на новой родине было много, так что продвижение на восток – процесс длительный. Ключевский рассматривал всю русскую историю от древней до современной ему как медленную колонизацию сначала Восточно-Европейской равнины, затем Поволжья, Сибири, Туркестана, Дальнего Востока. Это планомерное продвижение на восток – сначала некогда небольших племенных союзов, расселившихся по Днепру, затем – искавших новых свободных земель крестьян, дошедших до Волги, московитов, освоивших Урал и Сибирь, и жителей Российской империи, колонизировавшей всю территорию Средней Азии и Сибири до Тихого океана. Продвижение от Днепра до Приморья заняло десять веков российской истории. И на каждом этапе создается государство нового типа, отличающееся от прежнего и по национальному составу, и по политическому устройству. Первое государство – Днепровская Русь, основной особенностью которого было то, что оно возникло по торговым путям и благодаря торговле. Это страна городов, потому что только города были узлами, где сходился торговый люд, только города обладали богатством, и только они определяли структуру и политику раннего общества. Вся Восточно-Европейская равнина от Новгорода на севере до Причерноморья на юге формировалась как торговая сеть, земледельческие хозяйства играли в ней очень небольшую роль, куда важнее были торговые связи. Эта сеть сложилась благодаря такой особенности, как наличие протяженной речной системы, связывающей север и юг, три моря – Варяжское на севере и Русское и Хвалынское на юге. Варяжское море открывало пути в западные страны, Русское – в Византию и Рим, Хвалынское – в азиатские страны. Для торгового мира древней Днепровской Руси это было удачное географическое положение между севером и югом, западом и востоком. Земледелие в этой Руси не являлось определяющим фактором, гораздо большее значение имели охота, бортничество, лесные промыслы. Эта Русь имела главный торговый город, который фактически устанавливал правила для остальных городов, земли делились также по городам, и к концу периода Днепровская Русь раздробилась на множество самодостаточных территорий. По времени это IX–XIII века. В торговых городах была как сила, так и слабость этой Руси. Чем больше их становилось, тем менее управляемой становилась эта страна, пока в конце концов главный город Киев не перестал играть роль столицы. За четыре века существования первое русское государство утратило и силу, и смысл. Часть населения перебралась на восток, осваивая новые, более интересные для себя земли. Так возникло другое государство – Верхневолжская Русь, которое просуществовало с XIII до первой половины XV века.

В отличие от Днепровской Руси, Верхневолжская была уже государством земледельческим. Главную ценность здесь представляли не города, а пашни, где селились крестьяне. Это государство имело и иное политическое устройство, города не играли в нем такого важного значения, они были просто центрами на княжеских землях и полностью зависели от князей. А со второй половины XV века по двадцатые годы XVII века население расселяется на юг и восток, образуя следующий этап колонизации – велико-росский, определяющую роль в нем играет Москва и великий московский князь, затем – царь. Это тоже земледельческое государство, но уже с подневольным крестьянством и сильным военным сословием, которое управляется из центра – Москвы. И его структура, и его население, и духовные ориентиры этого народа уже несколько иные, чем в предыдущую эпоху. А с двадцатых годов XVII века до середины XIX столетия формируется новое государство, Россия, которое за двести лет заселяет огромную территорию до Тихого океана. Так образуется Российская империя, которая включает в себя не только Великороссию, но и Малороссию, Белороссию и Новороссию.

Начало Днепровской Руси

География Древней Руси

Это сегодня мы проводим границу между Европой и Азией по Уральским горам. В поздней античности не вся европейская часть России считалась Европой. Граница Европы и Азии для любого образованного грека проходила по Танаису (Дону). Далее на восток от Дона для греков лежала Азия с кочевыми народами, живущими в кибитках, и стадами, пасущимися по всей степи. Природа этой Азии была однообразна, пространства широки и бескрайни. Стоило оказаться за Доном, и человек попадал совсем в другой мир, для жителя лесов пугающий и непонятный. На запад, за Карпатами, лежала Европа с извилистыми морскими берегами, растянутая между двух морских просторов: Балтики и Северного моря – Средиземного и Черного морей. Для Европы характерна резкая смена ландшафтов, перепад высот, многообразие растительного мира, климатических зон. Восточно-Европейская, или Русская, равнина, лежащая между западной частью Европы и Азией, мало была похожа на настоящую Европу. Природа ее была достаточно однообразной, земли в основном покрыты лесами, плоские и болотистые, выход к морям – минимальный. На юго-востоке – бескрайние степи, сходные с настоящими азиатскими, с ковылем, зимними метелями и летней засухой. Но в целом климат этой территории отличался мало на севере и юге, значительнее была разница между зимними и летними температурами, а также между климатом на западе равнины и на востоке – чем дальше на восток, тем он континентальнее, то есть жарче летом и холоднее зимой. В этом плане район по Днепру выглядел для переселенцев-славян притягательно: достаточно теплое лето, не засушливое и не слишком дождливое, и мягкая зима. Между 51 и 55 градусами северной широты лежит полоса чернозема. К северу от этой черты идет суглинок и песок, к югу – песчаный солончаковый грунт. Так что вполне понятно, что узкая черноземная полоса была наилучшим местом для заселения. И, как ясно из беглого взгляда на географическую карту, как раз между этими параллелями и расположены такие древние города, как Киев, Галич, Чернигов, Владимир Волынский. Это так называемая лесостепная зона, где лесные массивы не идут сплошняком, а перемежаются с открытыми пространствами, богатыми травами. Здесь толстый слой плодородной почвы и местность не так заболочена, как на севере. Леса больше лиственные и даже широколиственные, нежели хвойные. Они светлые, сухие, много дубрав и березняков. Плодородная низина по сторонам окаймлена небольшими возвышенностями, переходящими на западе в Карпатские горы. По дну низины течет красивая и сильная река Днепр, а восточнее Днепра – Дон. «Речная сеть нашей равнины, – поясняет Ключевский, – одна из выдающихся географических ее особенностей. За четыре с половиной века до нашей эры она бросилась в глаза и наблюдательному Геродоту; описывая Скифию, т. е. южную Россию, он замечает, что в этой стране нет ничего необыкновенного, кроме рек, ее орошающих: они многочисленны и величественны. И никакая другая особенность нашей страны не оказала такого разностороннего, глубокого и вместе столь заметного действия на жизнь нашего народа, как эта речная сеть Европейской России. Форма поверхности и состав почвы Русской равнины дали ее речным бассейнам своеобразное направление; эти же условия доставляют им или поддерживают и обильные средства их питания… У подножия валдайских возвышений из болот и озер, залегающих между холмами и обильно питаемых осадками, которых здесь выпадает всего больше, дождями и снегами, берут начало главные реки Европейской России, текущие в разные стороны по равнине: Волга, Днепр, Западная Двина. Таким образом, Валдайская возвышенность составляет центральный водораздел нашей равнины и оказывает сильное влияние на систему ее рек. Почти все реки Европейской России берут начало в озерах или болотах и питаются сверх своих источников весенним таянием снегов и дождями. Здесь и многочисленные болота равнины занимают свое регулярное место в водной экономике страны, служа запасными водоемами для рек. Когда истощается питание, доставляемое рекам снеговыми и дождевыми вспомогательными средствами, и уровень рек падает, болота по мере сил восполняют убыль израсходованной речной воды. Рыхлость почвы дает возможность стоячим водам находить выход из их скопов в разные стороны, а равнинность страны позволяет рекам принимать самые разнообразные направления. Потому нигде в Европе не встретим такой сложной системы рек со столь разносторонними разветвлениями и с такой взаимной близостью бассейнов: ветви разных бассейнов, магистрали которых текут иногда в противоположные стороны, так близко подходят друг к другу, что бассейны как бы переплетаются между собою, образуя чрезвычайно узорчатую речную сеть, наброшенную на равнину. Эта особенность при нешироких и пологих водоразделах, волоках, облегчала канализацию страны, как в более древние времена облегчала судоходам переволакивание небольших речных судов из одного бассейна в другой… Отметим в заключение еще две особенности русской гидрографии, также не лишенные исторического значения. Одна из них – это полноводные весенние разливы наших рек, столь благотворные для судоходства и луговодства, оказавшие влияние и на побережное размещение населения. Другая особенность принадлежит рекам, текущим в более или менее меридиональном направлении: правый берег у них… высок, левый низок, эта особенность также оказала действие на размещение населения по берегам рек и особенно на систему обороны страны: по высоким берегам рек возводились укрепления и в этих укреплениях или около них сосредоточивалось население».

Именно по рекам и осели пришедшие на земли Восточно-Европейской равнины славяне. Летопись, как пишет Ключевский, точно располагает их по речным бассейнам: древняя Киевская земля – это область Среднего Днепра, земля Черниговская – область его притока Десны, Ростовская – область Верхней Волги и т. д. Летопись, о которой упоминает ученый, это Повесть временных лет. Конкретно в ней говорится следующее о расселении славян:

«Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие – древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от нее и назвались полочане. Те же славяне, которые сели около озера Ильменя, назывались своим именем – славянами, и построили город, и назвали его Новгородом. А другие сели по Десне, и по Сейму, и по Суле, и назвались северянами».

Как видите – племена славян привязываются именно к бассейнам рек. Реки для древнего человека были нередко единственными путями сообщения. Летом по ним можно было сплавляться, зимой ездить на санях. Дорог в нашем современном смысле не было. Из-за болотистых мест некоторые участки земли были попросту непроходимы, так что только река могла в этом плане спасти от полной изоляции. Именно на берегах рек и строились первые русские города. Река тут давала два преимущества: она защищала город хотя бы с одной стороны, если нападал враг, и она служила дорогой в любое время года. Именно реки и стали причиной, почему Днепровская Русь сложилась как торговое, а не земледельческое государство. Не нужно только думать, что у славян не было земледелия. Было. И оно было развито вполне достаточно, чтобы прокормить население. Но если земледелие давало средства к пропитанию, то торговля давала возможность богатства. Недаром Днепровская Русь – это Гардарика скандинавских саг, страна городов.

Дославянское население

Но тут не стоит думать, что до славян на территории Приднепровья ровным счетом ничего не было. Это не так. Ключевский особо оговаривает, что славяне пришли отнюдь не на пустое место, девственное, лишенное автохтонного населения. Он пишет, что по греческим источникам ясно, что южнорусские степи в античные времена были заселены иными, неславянскими народами:

«…разные кочевые народы, приходившие из Азии, господствовали здесь один за другим, некогда киммериане, потом, при Геродоте, скифы, позднее, во времена римского владычества, сарматы. Около начала нашей эры смена пришельцев учащается, номенклатура варваров в древней Скифии становится сложнее, запутаннее. Сарматов сменили или из них выделились геты, языги, роксаланы, аланы, бастарны, даки. Эти народы толпятся к нижнему Дунаю, к северным пределам империи, иногда вторгаются в ее области, скучиваются в разноплеменные рассыпчатые громады, образуют между Днепром и Дунаем обширные, но скоропреходящие владения, каковы были перед P. X. царства гетов, потом даков и роксалан, которым римляне даже принуждены были платить дань или откуп. Видно, что подготовлялось великое переселение народов. Южная Россия служила для этих азиатских проходцев временной стоянкой, на которой они готовились сыграть ту или другую европейскую роль, пробравшись к нижнему Дунаю или перевалив за Карпаты. Эти народы, цепью прошедшие на протяжении веков по южнорусским степям, оставили здесь после себя бесчисленные курганы, которыми усеяны обширные пространства между Днестром и Кубанью. Над этими могильными насыпями усердно и успешно работает археология и открывает в них любопытные исторические указания, пополняющие и проясняющие древних греческих писателей, писавших о нашей стране. Некоторые народы, подолгу заживавшиеся в припонтийских степях, например скифы, входили через здешние колонии в довольно тесное соприкосновение с античной культурой. Вблизи греческих колоний появлялось смешанное эллино-скифское население. Скифские цари строили дворцы в греческих городах, скифская знать ездила в самую Грецию учиться; в скифских курганах находят вещи высокохудожественной работы греческих мастеров, служившие обстановкой скифских жилищ».

Эти дославянские народы жили на той же территории, что потом заселили славяне, но к истории Руси как славянского государства отношения не имеют, поэтому бессмысленно связывать историю земли, где поселились славяне, с историей тех народов, которые там оставили материальные следы своего пребывания. Таковы факты. Ни скифы, ни сарматы, ни готы, ни те же роксоланы не были славянскими народами. Их история – это история других народов, к русскому не имеющая никакого отношения. Русь в этом плане даже не была наследницей этих народов, как бы этого ни хотелось, смею заметить, некоторым современным историкам, желающим удревнить историю собственного народа, «приписав» им века чужой истории, хоть скифской, хоть куманской. Ко времени прихода славян в Приднепровье там, вероятнее всего, оставались какие-то местные племена разного этнического происхождения, но они оказались либо изгнаны со своей земли, либо уничтожены, либо ассимилированы так удачно, что никаких следов от них не осталось. Историк говорит, что никаких следов связи «первославян» с этим местным населением ни в народной памяти, ни в художественном творчестве, ни в быте пришедших сюда новых жителей не сохранилось. А раз не сохранилось – так и ничего точно сказать невозможно. Невозможно сказать точно, не следует и проводить связи, ибо тогда история перестает быть наукой, а становится сборником легенд. Ключевский называет дославянское население Приднепровья народами-загадками: неизвестно, были ли это кельты, германцы или какие-то неучтенные славянские племена. В попытках исторической этнографии привязать эти «неопознанные» народы к какому-то точно известному племени он видит только недоразумение, ибо «племенные группы, на которые мы теперь делим европейское население, не суть ка-кое-либо первобытное извечное деление человечества: они сложились исторически и обособились в свое время каждая. Искать их в скифской древности значит приурочивать древние племена к позднейшей этнографической классификации. Если эти племена и имели общую генетическую связь с позднейшим населением Европы, то отдельным европейским народам трудно найти среди них своих прямых специальных предков и с них начинать свою историю». Вот так. Достойный ответ тем, кто мечтает и сегодня сделать историю Руси историей Древнего мира. Если Блок восклицал с поэтическим жаром: «Да, скифы мы, да, азиаты мы!» – то Ключевский с язвительностью историка комментировал: нет, отнюдь не скифы и не такие уж и азиаты, не стоит приписывать себе ни чужих подвигов, ни чужой славы, ни чужой истории. Всякий народ сохраняет в памяти какие-то начальные сведения о своем прошлом, легендарные сведения. И такие воспоминания-легенды, говорит Ключевский, в памяти народа не могут быть бессмысленными и беспричинными. Ведь народ – это не просто население, которое живет сообща на одной территории, народ имеет общность языка и судьбы, он чувствует себя единым целым, иначе он вообще не народ, а просто согнанные в какое-то место на жительство осколки разных племен, которые по своей природе не могут иметь общей истории. Существует ли в памяти русских такой запечатлевшийся древний момент, когда все эти поляне, северяне, древляне и прочие ощутили себя единым целым, а не отдельными племенами? Где искать самые ранние воспоминания русского народа о самом себе и самые ранние общественные формы, которые объединили этот народ для какого-то совместного действия?

Дикие племена

В исторической науке до Ключевского существовали две точки зрения на происхождение Руси. Первая из них была озвучена тем самым Шлецером, со взглядами которого так боролся Ломоносов и которые, тем не менее, разделяли последующие ведущие русские историки Карамзин, Погодин и учитель самого Василия Осиповича – Соловьев. По этой версии, начала русской истории «на обширном пространстве нашей равнины, от Новгорода до Киева по Днепру направо и налево, все было дико и пусто, покрыто мраком: жили здесь люди, но без правления, подобно зверям и птицам, наполнявшим их леса. В эту обширную пустыню, заселенную бедными, разбросанно жившими дикарями, славянами и финнами, начатки гражданственности впервые были занесены пришельцами из Скандинавии – варягами около половины IX в.». Эта точка зрения была сформирована Шлецером на основе чтения самой древней из русских летописей – Повести временных лет. Там, действительно, существует следующий текст:

«Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые – свой нрав. Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводит ее накануне, а на следующий день приносят за нее – что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывали, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены».

Иными словами, славянские племена, осевшие на Днепре, были совершенными дикарями, исключая более сильных полян, очевидно избежавшими суровой оценки именно потому, что это племя завоевало всех остальных и положило начало русской государственности, точнее – племенному союзу. Другая точка зрения была представлена Беляевым и Забелиным, которые считали славян автохтонным населением Приднепровья. «Восточные славяне искони обитали там, где знает их наша Начальная летопись; здесь, в пределах Русской равнины, поселились, может быть, еще за несколько веков до P. X. Обозначив так свою исходную точку, ученые этого направления изображают долгий и сложный исторический процесс, которым из первобытных мелких родовых союзов вырастали у восточных славян целые племена, среди племен возникали города, из среды этих городов поднимались главные, или старшие, города, составлявшие с младшими городами или пригородами племенные политические союзы полян, древлян, северян и других племен, и, наконец, главные города разных племен приблизительно около эпохи призвания князей начали соединяться в один общерусский союз. При схематической ясности и последовательности эта теория несколько затрудняет изучающего тем, что такой сложный исторический процесс развивается ею вне времени и исторических условий: не видно, к какому хронологическому пункту можно было бы приурочить начало и дальнейшие моменты этого процесса и как, в какой исторической обстановке он развивался. Следуя этому взгляду, мы должны начинать нашу историю задолго до P. X., едва ли не со времен Геродота, во всяком случае, за много веков до призвания князей, ибо уже до их прихода у восточных славян успел установиться довольно сложный и выработанный общественный строй, отлившийся в твердые политические формы». А такового, говорит Ключевский, не было.

Но что – было?

Начало Славян (II–VI века)

В Повести временных лет ничего не говорится, откуда пришли и когда пришли славяне в Центральную Европу, все легендарные сведения о славянах относятся уже к тому времени, когда они жили на Дунае, и все переселения славян даются, отталкиваясь от этого их местожительства. Начало славян Повесть выводит от смешения языков, которое произошло в Древнем Вавилоне, когда строители решили возвести вавилонскую башню до самого неба, а возмущенный Бог ее разрушил и разделил единый человеческий род на разные языки, чтобы нового такого эксперимента не повторилось:

«И смешал Бог народы, и разделил на 70 и 2 народа, и рассеял по всей земле. По смешении же народов Бог ветром великим разрушил столп; и находятся остатки его между Ассирией и Вавилоном, и имеют в высоту и в ширину 5433 локтя, и много лет сохраняются эти остатки. По разрушении же столпа и по разделении народов взяли сыновья Сима восточные страны, а сыновья Хама – южные страны, Иафетовы же взяли запад и северные страны. От этих же 70 и 2 язык произошел и народ славянский, от племени Иафета – так называемые норики, которые и есть славяне. Спустя много времени сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. От тех славян разошлись славяне по земле и прозвались именами своими от мест, на которых сели. Так одни, придя, сели на реке именем Морава и прозвались морава, а другие назвались чехи. А вот еще те же славяне: белые хорваты, и сербы, и хорутане. Когда волохи напали на славян дунайских, и поселились среди них, и притесняли их, то славяне эти пришли и сели на Висле и прозвались ляхами, а от тех ляхов пошли поляки, другие ляхи – лутичи, иные – мазовшане, иные – поморяне».

Таким образом, место пребывания славян указано точно: земля Венгерская и Болгарская, то есть Дунай. С Дуная одни славяне ушли на Вислу, другие на Мораву, третьи на Днепр – то есть на все ближние к Дунаю крупные реки, где и осели. И случилось это во времена императора Траяна, разбившего царство даков, которому предшествоваший император Домициан вынужден был платить дань. Славяне, входившие в царство даков, вынуждены были спасаться от римлян бегством. По времени это случилось во II веке нашей эры. Но это хронологическая точка отсчета рассеяния славян, а не создания Днепровской Руси. Следующее известное историческое событие Ключевский приводит по средневековому историку Иорнанду (VI век), хронисту готов, которые и были очередными за Траяном гонителями славян. Случилось это уже в III веке. Готы пришли не с азиатских просторов, а из самой Европы, до этого они жили в Европе и славились своими морскими походами на Византию. В IV веке у готов появился сильный император Германарих, который сплотил свой народ и начал масштабные завоевания, сумев создать большое и могущественное государство, в которое попали все жившие на восточной окраине Европы народы – эсты, меря, мордва и – славянские племена, которые по латинской традиции именуются венедами или венетами. Итак, Ключевский тут ссылается на Иорнанда:

«Описывая Скифию своего времени, он (т. е. Иорнанд. – Ред.) говорит, что по северным склонам высоких гор от истоков Вислы на обширных пространствах сидит многолюдный народ венетов. Хотя теперь, продолжает Иорнанд, они зовутся различными именами по разности родов и мест поселения, но главные их названия – склавены и анты. Первые обитают на север до Вислы, а на восток до Днестра (usque ad Danastrum); леса и болота заменяют им города. Вторые, самые сильные из венетов, простираются по изогнутому побережью Черного моря от Днестра до Днепра. Значит, славяне, собственно, занимали тогда Карпатский край. Карпаты были общеславянским гнездом, из которого впоследствии славяне разошлись в разные стороны. Эти карпатские славяне с конца V в., когда греки стали знать их под их собственным именем, и в продолжение всего VI в.

громили Восточную империю, переходя за Дунай: недаром тот же Иорнанд с грустью замечает, что славяне, во времена Германариха столь ничтожные как ратники и сильные только численностью, „ныне по грехам нашим свирепствуют всюду“. Следствием этих усиленных вторжений, начало которых относят еще к III в., и было постепенное заселение Балканского полуострова славянами. Итак, прежде чем восточные славяне с Дуная попали на Днепр, они долго оставались на карпатских склонах; здесь была промежуточная их стоянка. Продолжительный вооруженный напор карпатских славян на империю смыкал их в военные союзы. Карпатские славяне вторгались в пределы Восточной империи не целыми племенами, как германцы наводняли провинции Западной империи, а вооруженными ватагами, или дружинами, выделявшимися из разных племен. Эти дружины и служили боевой связью отдельных разобщенных племен».

Тут-то и появляется поименованное летописцем Повести временных лет племя полян, начавших подчинение родственных славянских племен. Это племя с его легендарными первыми князьями Кием, Щеком, Хоривом и сестрой их Лыбедью и основали город Киев, игравший огромное значение в раннесредневековой истории.

Основание Киева

«Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, узнал он, что недалеко от Корсуня устье Днепра, и захотел отправиться в Рим, и проплыл в устье днепровское, и оттуда отправился вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и стал под горами на берегу. И утром встал и сказал бывшим с ним ученикам: „Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий, и воздвигнет Бог много церквей“. И взойдя на горы эти, благословил их, и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии будет Киев, и пошел вверх по Днепру… Поляне же жили в те времена отдельно и управлялись своими родами; ибо и до той братии (о которой речь в дальнейшем) были уже поляне, и жили они все своими родами на своих местах, и каждый управлялся самостоятельно. И были три брата: один по имени Кий, другой – Щек и третий – Хорив, а сестра их – Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, которая прозвалась по имени его Хоривицей. И построили город в честь старшего своего брата, и назвали его Киев. Был вокруг города лес и бор велик, и ловили там зверей, а были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и доныне в Киеве.

Некоторые же, не зная, говорят, что Кий был перевозчиком; был-де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: „На перевоз на Киев“. Если бы был Кий перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду; а этот Кий княжил в роде своем, и когда ходил он к царю, то, говорят, что великих почестей удостоился от царя, к которому он приходил. Когда же возвращался, пришел он к Дунаю, и облюбовал место, и срубил городок невеликий, и хотел сесть в нем со своим родом, да не дали ему живущие окрест; так и доныне называют придунайские жители городище то – Киевец. Кий же, вернувшись в свой город Киев, тут и умер; и братья его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь тут же скончались.

И после этих братьев стал род их держать княжение у полян, а у древлян было свое княжение, а у дреговичей свое, а у славян в Новгороде свое, а другое на реке Полоте, где полочане. От этих последних произошли кривичи, сидящие в верховьях Волги, и в верховьях Двины, и в верховьях Днепра, их же город – Смоленск; именно там сидят кривичи. От них же происходят и северяне. А на Белоозере сидит весь, а на Ростовском озере меря, а на Клещине озере также меря. А по реке Оке – там, где она впадает в Волгу, – мурома, говорящая на своем языке, и черемисы, говорящие на своем языке, и мордва, говорящая на своем языке. Вот только кто говорит по-славянски на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане, прозванные так потому, что сидели по Бугу, а затем ставшие называться волынянами. А вот другие народы, дающие дань Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, нарова, ливы, – эти говорят на своих языках, они – от колена Иафета и живут в северных странах.

Когда же славянский народ, как мы говорили, жил на Дунае, пришли от скифов, то есть от хазар, так называемые болгары, и сели по Дунаю, и были поселенцами на земле славян. Затем пришли белые угры и заселили землю Славянскую. Угры эти появились при царе Ираклии, и они воевали с Хосровом, персидским царем. В те времена существовали и обры, воевали они против царя Ираклия и чуть было его не захватили. Эти обры воевали и против славян и притесняли дулебов – также славян, и творили насилие женам дулебским: бывало, когда поедет обрин, то не позволял запрячь коня или вола, но приказывал впрячь в телегу трех, четырех или пять жен и везти его – обрина, – и так мучили дулебов. Были же эти обры велики телом, и умом горды, и Бог истребил их, умерли все, и не осталось ни одного обрина. И есть поговорка на Руси и доныне: „Погибли, как обры“, – их же нет ни племени, ни потомства. После обров пришли печенеги, а затем прошли черные угры мимо Киева, но было это после – уже при Олеге.

Поляне же, жившие сами по себе, как мы уже говорили, были из славянского рода и только после назвались полянами, и древляне произошли от тех же славян и также не сразу назвались древляне; радимичи же и вятичи – от рода ляхов. Были ведь два брата у ляхов – Радим, а другой – Вятко; и пришли и сели: Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко сел с родом своим по Оке, от него получили свое название вятичи. И жили между собою в мире поляне, древляне, северяне, радимичи, вятичи и хорваты. Дулебы же жили по Бугу, где ныне волыняне, а уличи и тиверцы сидели по Днестру и возле Дуная. Было их множество: сидели они по Днестру до самого моря, и сохранились города их и доныне; и греки называли их „Великая Скифь“».

Соперники полян дулебы (VI век)

Но если поляне были организаторами русской государственности, задается вопросом Ключевский, то где ж они тогда были, когда обры мучили их собратьев дулебов?

И кто такие эти дулебы?

И почему поляне позволяли их обрам «мучить»?

Ответ нужно искать не в русской Повести временных лет, а в… арабском сочинении Аль Масуди «Золотые луга»! Масуди «рассказывает, что одно из славянских племен, коренное между ними, некогда господствовало над прочими, верховный царь был у него, и этому царю повиновались все прочие цари; но потом пошли раздоры между их племенами, союз их разрушился, они разделились на отдельные колена, и каждое племя выбрало себе отдельного царя. Это господствовавшее некогда славянское племя Масуди называет валинана (волыняне), а из нашей Повести мы знаем, что волыняне – те же дулебы и жили по Западному Бугу. Можно догадываться, почему киевское предание запомнило одних дулебов из времен аварского нашествия. Тогда дулебы господствовали над всеми восточными славянами и покрывали их своим именем, как впоследствии все восточные славяне стали зваться Русью по имени главной области в Русской земле, ибо Русью первоначально называлась только Киевская область. Во время аварского нашествия еще не было ни полян, ни самого Киева, и масса восточного славянства сосредоточивалась западнее, на склонах и предгорьях Карпат, в краю обширного водораздела, откуда идут в разные стороны Днестр, оба Буга, притоки верхней Припяти и верхней Вислы. Итак, мы застаем у восточных славян на Карпатах в VI в. большой военный союз под предводительством князя дулебов. Продолжительная борьба с Византией завязала этот союз, сомкнула восточное славянство в нечто целое. На Руси во времена Игоря еще хорошо помнили об этой первой попытке восточных славян сплотиться, соединить свои силы для общего дела, так что арабский географ того времени успел записать довольно полное известие об этом. Сто лет спустя, во времена Ярослава I, русский повествователь отметил только поэтический обрывок этого исторического воспоминания. Этот военный союз и есть факт, который можно поставить в самом начале нашей истории: она, повторю, началась в VI в. на самом краю, в юго-западном углу нашей равнины, на северо-восточных склонах и предгорьях Карпат».

Вот и ответ: потомки полян, цивилизаторы Древней Руси помнить не хотели о дулебах, они же волыняне, поскольку те посмели бороться с полянами за первенство среди славян! Арабский писатель X века Аль Масуди упоминает о некоем племени валинана. Сначала он рассказывает о современных ему славянах:

«Обиталища их на севере, откуда простираются на запад. Они составляют различные племена, между коими бывают войны, и они имеют царей. Некоторые из них исповедуют христианскую веру по Якобитскому толку (по Несторианскому толку), некоторые же не имеют писания, не повинуются законам; они язычники и ничего не знают о законах».

Для Масуди, конечно, славяне обитали на севере, интересно, что в X веке некоторые из них были уже христианами (но неправильными), а некоторые язычниками. Далее Масуди говорит как раз о пропавшем из нашей Повести племени:

«Из этих племен одно имело прежде в древности власть над ними, его царя называли Маджак, а само племя называлось валинана. Этому племени в древности подчинялись все прочие славянские племена; ибо (верховная) власть была у него, и прочие цари ему повиновались…» И – далее:

«Мы уже выше рассказали про царя, коему повиновались, в прежнее время, остальные цари их, то есть Маджак, царь валинаны, которое племя есть одно из коренных племен славянских, оно почитается между их племенами и имеет превосходство между ними. Впоследствии же пошли раздоры между их племенами, порядок их был нарушен, они разделились на отдельные колена, и каждое племя избрало себе царя; как мы уже говорили об их царях, по причинам, описание коих слишком длинно…»

Племя валинана – бесспорно искаженное «волыняне», они же дулебы. Имя правителя, увы, идентифицировать невозможно. Впрочем, сложно понять и о каких иных славянских вождях и князьях идет речь:

«Первый из славянских царей есть царь Дира (предположительно – летописный Дир), он имеет обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами. Подле этого царя из славянских царей живет царь Аванджа, имеющий города и обширные области, много войска и военных припасов; он воюет с Румом, Ифранджем, Нукабардом и с другими народами, но войны эти нерешительны. Затем с этим славянским царем граничит царь Турка (предположительно – тиверцы). Это племя красивейшее из славян лицом, большее из них числом и храбрейшее из них силой». Диру обычно связывают с нашим летописным киевским Диром, о котором Масуди должен был знать, Турку – с тиверцами, то есть даже в X веке Днепровская Русь была не так однородна, как можно подумать, и Киев, хотя и был ее главным городом, но у него имелись соперники. В X веке волыняне уже были далекой историей, хотя суть распрей

Масуди была и известна, как, собственно, и результат – возвышение Киева. Но в XII веке, когда Повесть обрабатывалась и – скорее всего – таяла на глазах, теряя неугодные записи, зато прирастала новыми, идеологически верными, упоминание волынян как ведущей силы, предшественников и противников полян, и вовсе было неуместно. Как раз в это время поднимает голову Галицко-Волынская Русь, которая все с большим интересом смотрит не на Киев, а на Краков и Венгрию, так что в силу средневековой политкорректности говорить о дулебах можно было только как о неудачниках и покойниках. Дулебы… какие еще дулебы? История Руси – это история киевской земли, племени полян, все остальное от лукавого. В целом-то история Руси – это действительно история полян с главным их родовым гнездом Киевом. Но могут ли подтвердить этот период жизни восточных славян европейские источники? Интересно, но могут. Повесть временных лет о войнах славян с Византией до первых легендарных киевских князей говорит скупо, точнее – почти не говорит. Зато современники-европейцы упоминают, что при императоре Маврикии (VI век н. э.) задунайские славяне «живут точно разбойники, всегда готовые подняться с места, поселками, разбросанными по лесам и по берегам многочисленных рек их страны». Прокопий, писавший несколько ранее, замечает, что славяне живут в плохих хижинах, разбросанных поодиночке, на далеком одна от другой расстоянии, и постоянно переселяются. Причина этой подвижности открывается из ее следствий. Византийцы говорят о вторжениях задунайских славян в пределы Империи во второй четверти VII в.; приблизительно с этого времени одновременно прекращаются и эти вторжения, и византийские известия о задунайских славянах: последние исчезают куда-то и снова появляются в византийских сказаниях уже в IX в., когда они опять начинают нападать на Византию с другой стороны, морским путем, и под новым именем Руси. О судьбе восточных славян в этот длинный промежуток VII–IX вв. находим у византийцев мало надежных известий. Прекращение славянских набегов на империю было следствием отлива славян с Карпат, начавшегося или усилившегося со второй четверти VII в. Этот отлив совпадает по времени с аварским нашествием на восточных славян, в котором можно видеть его причину. То есть Византию от славянских набегов спасают войны славян с аварами, из-за которых славяне вынуждены отойти с Карпат еще восточнее, на Днепр.

Аварское нашествие (VII век)

Отходили они в разное время, небольшими племенными группами, поэтому-то в нашей Повести временных лет и зафиксировано, что «радимичи же и вятичи – от рода ляхов» и что сел «Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко сел с родом своим по Оке, от него получили свое название вятичи». Ключевский объясняет, что такое могло быть только по той причине, что сесть по Днепру вятичи и радимичи уже не могли – земля была под полянами, им пришлось продвигаться еще восточнее. К тому же упоминание, что пришли Вятко и Радим из земли ляхов (то есть поляков), могло возникнуть только в XI–XII веках, когда Червонная Русь, то есть Галиция, стала спорной территорией между Киевом и Польшей. Именно эта Галиция в более раннее время и была стоянкой славян до времен Киевской Руси. Повесть четко разделяет славян на западных и восточных. К первым она относит мораву, чехов, ляхов, поморян, ко вторым – хорватов, сербов и хорутан. Днепровские славяне происходят от восточной ветви, которая занимала верховья Вислы, то есть Галицию. Вот вам и разгадка утраченных дулебов. Попытки создать государство славян до полян не приветствовались среди патриотически настроенных киевлян начала второго тысячелетия новой эры. Зато это объясняет, почему такое значение имела борьба Киева за червенские города и почему соперниками киевского князя всегда выступали Галич и Владимир Волынский.

Но куда ж делись с Карпат сербы и хорваты?

Вот что об этом думал Ключевский:

«Авары дали толчок дальнейшему движению карпатских славян в разные стороны. В V и VI вв. в Средней и Восточной Европе очистилось много мест, покинутых германскими племенами, которых гуннское нашествие двинуло на юг и запад в римские провинции. Аварское нашествие оказало подобное же действие на славянские племена, двинув их на опустелые места. Рассказ Константина Багрянородного о призыве сербов и хорватов на Балканский полуостров императором Ираклием в VII в. для борьбы с аварами заподозрен исторической критикой и наполнен сомнительными подробностями; но в основе его, кажется, лежит нечто действительное. Во всяком случае VII в. был временем, когда в той или другой связи с аварским движением возник ряд славянских государств (Чешское, Хорватское, Болгарское). В этот же век по местам, где прежде господствовали готы, стали расселяться восточные славяне, как в стране, где прежде сидели вандалы и бургунды, тогда же расселялись ляхи».

То есть все просто: хорваты и сербы двинулись на Балканы, где и обосновались, к западу от Карпат разместились чехи, к югу – болгары, к северу – поляки, к востоку – поляне, они же основатели Днепровской Руси. С этого времени, говорит Ключевский, «в жизни восточных славян обозначились явления, которые можно признать начальными фактами нашей истории, эти славяне, расселяясь с Карпат, вступают под действие особых местных условий, сопровождающих и направляющих их жизнь на протяжении многих дальнейших столетий».

Восточные славяне (VI–IX века)

Вопросу о формировании Днепровского государства Ключевский посвятил не только свой Курс истории, но и «Историю сословий», и «Боярскую думу», в которых исследовал юридические, социальные и экономические следствия расселения славян. Одной из важных черт освоения новой территории было создание на ней множества опорных пунктов – городов. В своей работе «Боярская дума» Ключевский так говорит о возникновении восточно-славянского государства с сильными городами:

«История России началась в VI в. на северо-восточных склонах и предгорьях Карпат, на том обширном водоразделе, где берут свое начало Днестр, оба Буга, правые притоки верхней Вислы, как и правые притоки верхней Припети. Обозначая так начало нашей истории, мы хотим сказать, что тогда и там впервые застаем мы восточных славян в общественном союзе, о происхождении и характере которого можем составить себе хотя некоторое представление, не касаясь трудного вопроса, когда, как и откуда появились в том краю эти славяне. В тот век среди прикарпатских славян господствовало воинственное движение за Дунай против Византии, в котором принимали участие и ветви славянства, раскинувшиеся по северо-восточным склонам этого горного славянского гнезда. Это воинственное движение сомкнуло племена восточных славян в большой военный союз, политическое средоточие которого находилось на верхнем течении Западного Буга и во главе которого стояло с своим князем жившее здесь племя дулебов-волынян. Остаются неясны причины, разрушившие этот союз: можно думать только, что это были те же причины, которые повели к другому еще более важному последствию, к расселению восточных славян с карпатских склонов далее на восток и северо-восток. Нападения на Византию взволновали, приподняли славян с насиженных мест. Нашествие Аваров (во второй половине VI в.) на карпатских славян, которые то воевали против них, то вместе с ними громили империю, еще более усилило среди них брожение, следствием которого и было занятие славянами области среднего и верхнего Днепра с его правыми и левыми притоками, как и с водным продолжением этой области, с бассейном Ильменя-озера.

Это передвижение совершилось в VII и VIII вв. Днепр скоро стал бойкой торговой дорогой для поселенцев, могучей питательной артерией их хозяйства. Своим течением, как и своими левыми притоками, так близко подходящими к бассейнам Дона и Волги, он потянул население на юг и восток, к черноморским, азовским и каспийским рынкам. В то самое время, с конца VII в., на пространстве между Волгой и Днепром утвердилось владычество Хозарской Орды, пришедшей по аварским следам. Славяне, только что начавшие устраиваться на своем днепровском новоселье, подчинились этому владычеству. С тех пор как в Хозарию проникли торговые евреи и потом арабы, хозарская столица на устьях Волги стала сборным торговым пунктом, узлом живых и разносторонних промышленных сношений. Покровительствуемые на Волге и на степных дорогах к ней, как послушные данники хозар, днепровские славяне рано втянулись в эти обороты. Араб Хордадбе, писавший о Руси в 860—870-х годах, знает уже, что русские купцы возят товары из отдаленнейших краев своей страны к Черному морю, в греческие города, что те же купцы ходят на судах по Волге, спускаются до хозарской столицы, выходят в Каспийское море и проникают на юго-восточные берега его, иногда провозят свои товары в Багдад на верблюдах. Нужно было не одно поколение, чтобы с берегов Днепра или Волхова проложить такие далекие и разносторонние торговые пути. Эта восточная торговля Руси оставила по себе выразительный след, который свидетельствует, что она завязалась по крайней мере лет за сто до Хордадбе. В монетных кладах, найденных в разных местах древней Киевской Руси, самое большое количество восточных монет относится к IX и X вв. Попадались клады, в которых самые поздние монеты принадлежат к началу IX века, значительное число относится к VIII в.; но очень редко встречались монеты VII в., и то лишь самого конца его.

К VIII веку и надобно отнести возникновение древнейших больших городов на Руси. Их географическое размещение довольно наглядно показывает, что они были созданием того торгового движения, которое с VIII в. пошло среди восточных славян по речной линии Днепра – Волхова на юг и по ее ветвям на восток, к черноморским, азовским и каспийским рынкам. Большинство их (Ладога, Новгород, Смоленск, Любеч, Киев) вытянулось цепью по этой линии, образовавшей операционный базис русской промышленности; но несколько передовых постов выдвинулось уже с этой линии далее на восток: таковы были Переяславль южный, Чернигов, Ростов. Эти города возникли, как сборные места русской торговли, пункты склада и отправления русского вывоза. Каждый из них был средоточием известного промышленного округа, посредником между ним и приморскими рынками».

Хазарская дань (IX век)

Иными словами, первые русские города владели огромными окрестными территориями, с которых собирали дань. Конечно, не стоит представлять себе первые города как каменные крепости с высокими стенами. Первоначально это были обнесенные частоколом поселения, где жил местный племенной вождь со своими воинами. Этот вождь взимал с окрестного люда, живущего вне города, определенную натуральную плату за спокойствие и защиту. Для хранения этих полудобровольных пожертвований строилось что-то вроде складов, хорошо защищенных от набегов врагов. Со временем города расширялись, в них селились торговые люди, ремесленники и прочий нужный для поддержания жизнеспособности города народ. В какой-то степени вдохновителями торгового интереса славян стали хазары, под власть которых попали заселившие Днепр племена. Без этого внешнего толчка ранняя история восточных славян могла сложиться иначе. Но наши племена оказались данниками хазар, которые требовали сбора и выплаты дани. Для этого вождям пришлось иметь при себе вооруженное войско, пусть и небольшое, но которое могло подавить любое местное недовольство, наладить способы перевозки собранного, создать систему хранения, и иначе чем строительством городов решить этого было нельзя. Дань хазарам платили как мехами, медом, так и деньгами и рабами. Постепенно наряду с хазарскими купцами появились и местные, вожди стали обзаводиться дополнительными натуральными сборами для сбыта, города росли, и так удачно все складывалось, что лучше не придумаешь. Однако Хазарский каганат слабел, а на земли славян стали делать набеги степняки – печенеги. Границы Днепровского государства никогда не были спокойными. Городская Днепровская Русь вынуждена была бороться за свое существование сначала с хазарами, затем с печенегами, половцами и прочими степняками. При хазарах те не рисковали совершать набеги, но, как только каганат ослабел, на освободившееся место стали претендовать дети степей. Эта борьба отражена в Повести временных лет – она не прекращается практически ни на год.

«Эта хищная орда, – писал Ключевский, – начала загораживать торговые пути Днепровской Руси и отрезывать ее от приморских рынков. Лишившись безопасности, какой пользовались днепровские города под покровом хозарской власти, они должны были собственными средствами восстановлять и поддерживать свои старые торговые дороги. Тогда они начали вооружаться, опоясываться укреплениями, стягивать к себе боевые силы и выдвигать их на опасные окраины страны сторожевыми заставами или посылать вооруженными конвоями при своих торговых караванах. Первое хронологически определенное иноземное известие о Руси, сохранившееся в Вертинской летописи, говорит о том, что в 839 г. русские послы жаловались в Константинополе на затруднение сношений Руси с Византией „варварскими свирепыми народами“».

Вертинские анналы – это летописный свод Сен-Бертенского монастыря, охватывающий историю государства франков с 830 до 882 г. По этим анналам, Теодосий, епископ Кальцедонской метрополии, и спатарий Теофаний пришли ко двору императора франков от императора Византии Теофила и привели с собой «тех самых, кто себя, то есть свой народ называли Рос, которых их король, прозванием Каган, отправил ранее ради того, чтобы они объявили о дружбе к нему, прося посредством упомянутого письма, поскольку они могли [это] получить благосклонностью императора, возможность вернуться, а также помощь через всю его власть. Он не захотел, чтобы они возвращались теми [путями] и попали бы в сильную опасность, потому что пути, по которым они шли к нему в Константинополь, они проделывали среди варваров очень жестоких и страшных народов».

Правда, почему-то эти посланники от народа рос по ближайшем изучении оказались «свеонами», то есть шведами, но об этом интересном открытии национальности нашего народа Рос мы поговорим позже. Пока что заметим, что император, опасаясь, что эти «свеоны-Рос» могут оказаться шпионами, «приказал удерживать их у себя до тех пор, пока смог бы это истинно открыть, а именно, честно они пришли от того или нет, и это он не преминул сообщить Теофилу через своих упомянутых послов и письмо, и то, что он охотно принял по сильному его желанию, а также если они будут найдены верными, и для них было бы дано разрешение на возвращение в отечество без опасности; их следовало отпустить с помощью; если в другой раз вместе с нашими послами, направленными к его присутствию, появился бы кто-нибудь из таких [людей], он сам должен был назначить решение».

Так вот, забудем о национальности послов, укажем только причину их появления при дворе франков – страх возвращаться по землям, заселенным дикими и воинственными степняками. Следовательно, силы каганата были уже на исходе, хазары не могли защитить своих вассалов.

При хазарах днепровские славяне были данниками, они по Повести платили хазарам «по серебряной монете и по белке от дыма». Впрочем, современные историки сильно сомневаются по поводу этой белки и считают, что белка вовсе не зверек с пушистой шкуркой, а белица, то есть славянская девица, которая должна была идти в хазарское рабство. Вывод, который они делают, конечно, замечателен: проклятые евреи торговали русскими женщинами, а может – и хуже. Ключевский ни о чем подобном даже не упоминает. Зато он очень внимательно разбирает быт и нравы днепровского населения, которые можно выявить, внимательно изучая доставшиеся нам от древних веков, пусть и искаженные перепиской, документы.

Быт и нравы днепровских славян (VII–X век)

Родовые союзы

В VII веке славяне Приднепровья жили «первобытными родовыми союзами». Об этом нам могут рассказать немногочисленные византийские упоминания о соседних им народах. Многочисленные славянские племена управлялись филархами или местными царьками, которые по сути были вождями племен или родовыми старейшинами, только теперь именовались князьями. Все дела в племени решались на общем сходе или племенном вече. Славянские племена были очень многочисленны, поэтому если собиралось такое межплеменное вече, то достигнуть согласия в каком-то деле было очень трудно, каждый старейшина или вождь учитывал прежде всего собственные интересы. Постоянно между племенами велись кровопролитные войны со всеми вытекающими последствиями – захватом пленников и территории. Постепенно выделились наиболее сильные воинственные племена, которые стали создавать крупные межплеменные союзы, чтобы – как сами понимаете – еще удачнее воевать со своими соседями и еще успешнее захватывать в плен сородичей. Первым наиболее удачным племенным союзом, возникшим из многочисленных родов, был военный союз дулебов, которых мы уже упоминали прежде.

«По своим целям и составу он представлял ассоциацию, столь непохожую на родовые и племенные союзы, что мог действовать рядом с ними, не трогая прямо их основ. Это были ополчения боевых людей, выделявшихся из разных родов и племен на время похода, по окончании которого уцелевшие товарищи расходились, возвращаясь в среду своих родичей, под действие привычных отношений. Подобным образом и впоследствии племена восточных славян участвовали в походах киевских князей на греков».

Ключевский считал, что этот славянский союз распался, когда началось вторжение аваров и славяне, спасаясь от врагов, переселились на Днепр. Очевидно, тут возник новый военный союз, и имя одного из князей нам известно – Кий. Кто он был, это очень трудно установить из русского текста: по одной версии – знатный человек, по другой – простолюдин-перевозчик. Однако вероятнее, что не простолюдин, поскольку основанный им Киев переходил в руки наследников из его же рода. Аналогичные племенные князьки имелись не только у полян: но, замечает Ключевский, «не видно, в каких формах выражалось владетельное значение этих племенных династий. Предание не запомнило имени ни одного племенного князя. Мал, неудачный жених Игоревой вдовы, является одним из древлянских князей, владетелем Искоростена, а не всего племени древлян. Ходота, какой-то влиятельный человек среди вятичей, против которого Владимир Мономах предпринимал два зимних похода, в его Поучении даже не назван князем и упомянут вскользь, так что его политическая физиономия остается совершенно в тумане. Может быть, мелкие родовые князьки того или другого племени, считая себя потомками общего предка, подобного Полянскому Кию, поддерживали между собою какие-либо генеалогические связи, собирались на племенные веча, как это делали карпатские филархи, или на поминальные празднества в честь обоготворенного родоначальника».

Ученый ехидно добавляет: «В историческом вопросе, чем меньше данных, тем разнообразнее возможные решения и тем легче они даются». Увы, это подтверждают многочисленные современные публикации на тему о происхождении первых днепровских князей.

Славяне в эту эпоху жили родами, кучно, не принимая в свои ряды чужаков, о чем и свидетельствуют слова летописи о том, как «сидели» славяне – «живяху кождо с своим родом и на своих местех, владеюще кождо родом своим», то есть они селились родовыми поселками, но долго длиться такой тип общежития не мог – при дальнейшем расселении роды рассредоточивались, совместная жизнь родичей прекращалась, у новых поселений возникали новые интересы и – очевидно – новые родовые вожди. Для поселений славяне выбирали наиболее защищенные места, богатые лесами, потому что альтернативой была только безлесая степь. И лучше жить среди лесов и болот, где есть возможность укрыться, чем на голой степной равнине. Учитывая соседей-печенегов, выбор славян совершенно понятен. Даже Киев был основан на самой границе обширного леса. Среда обитания диктовала и занятия славян – звероловство (они охотились на пушных зверьков, потому что в древности такие шкурки служили им аналогом валюты), бортничество (то есть дикое пчеловодство, добыча меда в лесах, где пчелы устраивали для себя улей внутри дупла дерева) и примитивное земледелие. Земледелие в лесной полосе требует много места, потому что под пашню еще нужно подходящий участок, он должен быть довольно высоким, то есть не лежащим на болоте и достаточно сухим. Лес на выбранном участке подсекался, затем сжигался, и на обогащенном золой месте разбивалась пашня. Поскольку хорошие участки не шли сплошной полосой, семьи селились в отдалении друг от друга, создавая собственные дворы по типу хуторов. Эти дворы окапывались для защиты, вокруг ставилась изгородь.

«В пределах древней Киевской Руси, – пишет Ключевский, – до сих пор уцелели остатки старинных укрепленных селений, так называемые городища. Это обыкновенно округлые, реже угловатые пространства, очерченные иногда чуть заметным валом. Такие городища рассеяны всюду по Приднепровью на расстоянии 4–8 верст друг от друга. Их происхождение еще в языческую пору доказывается соседством курганов, древних могильных насыпей. Раскопка этих насыпей показала, что лежащих в них покойников хоронили еще по-язычески. Не думайте, что эти городища – остатки настоящих значительных городов: пространство, очерченное кольцеобразным валом, обыкновенно едва достаточно, чтобы вместить в себе добрый крестьянский двор. Как возникли и что такое были эти городища? Я думаю, что это остатки одиноких укрепленных дворов, какими расселялись некогда восточные славяне и на которые указывает византийский писатель Прокопий, говоря, что задунайские славяне его времени жили в плохих, разбросанных поодиночке хижинах. Такие одинокие дворы, или, говоря иначе, однодворные деревни, ставили славянские поселенцы, селясь по Днепру и по его притокам. Такими однодворными деревнями и впоследствии колонизовалось Верхнее Поволжье. Дворы окапывались земляными валами, вероятно, с частоколом для защиты от врагов, а особенно для обороны скота от диких зверей. Из таких одиноких дворов вырос и самый город Киев». Говоря об основании Киева, ученый указывает, что, скорее всего, город возник из трех деревень-однодворок, распложенных на трех ближних холмах, которые принадлежали одной семье. Кий был старшим в этой семье, поэтому город получил его имя.

Создание Киева зафиксировало перемену в родовом быте славян: власть старейшин, ранее распространявшаяся на весь род, поколебалась, поскольку люди стали селиться на значительном расстоянии друг от друга, не родами, а семьями. И полноценно руководить такой разобщенной массой сородичей старейшина просто уже был не способен. Место старшего в роду занял старший в семье, поскольку он-то точно знал, что требуется этой семье для безбедного существования. Таким образом, складывалось не родовое, а семейное право, то есть все юридические вопросы древности решались исходя не из требований всего рода, а из потребностей семьи или – как стали это называть – двора. Ключевский специально обращает внимание, что в памятниках русского летописания нельзя найти хотя бы строку, относящуюся к родовому праву, поскольку «в строе частного гражданского общежития старинный русский двор, сложная семья домохозяина с женой, детьми и неотделенными родственниками, братьями, племянниками, служил переходной ступенью от древнего рода к новейшей простой семье и соответствовал древней римской фамилии.

Это разрушение родового союза, распадение его на дворы или сложные семьи оставило по себе некоторые следы в народных поверьях и обычаях».

Языческая земля

Русь той эпохи была совершенно варварской, то есть языческой. Главными божествами славян были Сварог, Даждьбог, Перун, Хоре, Велес, Стрибог. Сварог считался божеством неба, Дажбог, Хоре и Велес (так по Ключевскому) – богами солнца, Перун – богом грома и молнии, Стрибог – богом ветров. На русском Олимпе присутствовали поколения богов: так старшим богом считался Сварог, а младшими – его сыновья, Сварожичи. Прокопий Кессарийский упоминает, что в VI веке славяне считали главным богом громовержца Перуна, а в Повести временных лет в качестве таковых упоминаются Перун и Велес, так называемый «скотьий бог», которому приносились жертвы животными и который считался также богом богатства, потому в древней летописи скот и деньги являются еще синонимами. Ученый упоминает описание арабом Ибн Фадланом моления русских купцов какому-то языческому сонму богов, которое происходило при нем на волжской пристани.

Вот этот текст:

«Во время прибытия их судов к якорному месту, каждый из них выходит, имея с собою хлеб, мясо, молоко, лук и горячий напиток, подходит к высокому вставленному столбу, имеющему лице, похожее на человеческое, а кругом его малые изображения, позади этих изображений вставлены в землю высокие столбы.

Он же подходит к большому изображению, простирается пред ним и говорит: „О Господине! Я пришел из далека, со мной девушек – столько и столько-то голов, соболей – столько и столько-то шкур“, пока не упоминает все, что он привез с собой из своего товара. Затем говорит: „Этот подарок принес я тебе“, и оставляет принесенное им пред столбом, говоря: „Желаю, чтоб ты мне доставил купца с динарами и диргемами, который купил бы у меня все, что желаю (продать), и не прекословил бы мне во всем, что я ему ни скажу после он удаляется. Если продажа бывает затруднительна и время ее продолжается долго, то он возвращается с другим подарком во второй, в третий раз, и если желаемое им все еще промедляется, то он приносит одному из тех малых изображений подарок и просит его о ходатайстве, говоря: „Эти суть жены господина нашего и его дочери“, и он не пропускает ни одного изображения, которого не просил бы и не молил бы о ходатайстве и не кланялся бы ему униженно. Часто же продажа бывает ему легка, и когда он продает, говорит: „Господин мой исполнил мое желание, должно вознаградить его за то“. И берет он известное число рогатого скота и овец, убивает их, часть мяса раздает бедным, остальное же приносит и бросает пред большим столбом и малыми, его окружающими, и вешает головы рогатого скота и овец на столбы, вставленные в земле, а когда настает ночь, то приходят собаки и съедают это, тогда тот, который это сделал, говорит: „Мой Господин соблаговолил ко мне и съел мой подарок“».

Об этом темном варварском времени Ключевский пишет так:

«Общественное богослужение еще не установилось, и даже в последние времена язычества видим только слабые его зачатки. Незаметно ни храмов, ни жреческого класса; но были отдельные волхвы, кудесники, к которым обращались за гаданиями и которые имели большое влияние на народ. На открытых местах, преимущественно на холмах, ставились изображения богов, пред которыми совершались некоторые обряды и приносились требы, жертвы, даже человеческие. Так, в Киеве на холме стоял идол Перуна, перед которым Игорь в 945 г. приносил клятву в соблюдении заключенного с греками договора. Владимир, утвердившись в Киеве в 980 г., поставил здесь на холме кумиры Перуна с серебряной головой и золотыми усами, Хорса, Дажбога, Стрибога и других богов, которым князь и народ приносили жертвы».

Впрочем, с культом Перуна не все так просто.

Уже после Ключевского стало ясно, что это божество появилось в пантеоне днепровских славян позже остальных, вполне вероятно, с волной новых переселенцев. Зато очень хорошо известно, что эти славяне почитали божество Рода и женский его вариант – Рожаниц. Это были сугубо мирские божества, которые ученый связывает с культом предков. Интересно, но в самом культе он увидел следы многоженства, некогда существовавшего в славянской древности: дед (Род) и бабки (Рожаницы). В дальнейшем Род принял наименование чура, или в церковнославянском варианте щура, и из народного предания перекочевал в суеверия и пословицы. Остались следы и в самом языке. Так русское слово «чересчур», то есть слишком много, Ключевский связал с историческим понятием межи между сельскохозяйственными угодьями. Чур – это граница, межа между угодьями. Еще во времена не столь давние для Повести бытовали особые погребальные обряды: «И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца, и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон».

Этот древний погребальный обряд лучше описан у Ибн Фадлана, имевшего счастье лично его наблюдать в X веке: «Мне говорили, что они делают со своими главами при смерти их такие вещи, из которых малейшая есть сожжение; посему я весьма желал присутствовать при этом, как я узнал про смерть знатного у них человека. Они положили его в могилу и накрыли ее крышкой, в продолжение десяти дней, пока не кончили кроения и шитья одежды его. Это делается так: бедному человеку делают у них небольшое судно, кладут его туда и сжигают его; у богатого же они собирают его имущество и разделяют его на три части: треть дают семье, на треть кроят ему одежду, и за треть покупают горячий напиток, который они пьют в тот день, когда девушка его убивает себя и сжигается вместе со своим хозяином. Они же преданы вину, пьют его днем и ночью, так что иногда умирает один из них с кружкой в руке. Когда же умирает у них глава, то семья его говорит девушкам и мальчикам: кто из вас умрет с ним? и кто-нибудь из них говорит: я! Когда он так сказал, то это уже обязательно для него, ему никак не позволительно обратиться вспять, и если б он даже желал, это не допускается; большею частью делают это девушки.

Посему, когда умер вышеупомянутый человек, то сказали его девушкам: кто умрет с ним? и одна из них ответила: я! Посему назначили двух девушек, которые бы стерегли ее и были бы с ней; куда бы она ни пошла, иногда они даже моют ей ноги своими руками. Затем они взялись за него, за кройку его одежды и приготовление ему нужного. Девушка же пила каждый день и пела, веселясь и радуясь. Когда же наступил день, назначенный для сожжения его и девушки, я пошел к реке, где стояло его судно, и вот! оно уже было вытащено (на берег), и для него сделали четыре подпоры из дерева речного рукава и другого дерева, а вокруг поставили деревянные изображения, подобные великанам. Судно они потащили на эти дерева (столбы) и начали ходить взад и вперед и говорить слова, мне непонятные, а он (мертвец) еще был в своей могиле, они еще не вынули его. Затем принесли скамью, поставили ее на судно и покрыли ее вышитыми коврами, румским дибаджем и подушками из румского же дибаджа. Затем пришла старая женщина, которую называют ангелом смерти, и выстлала на скамью все вышеупомянутое; она же управляет шитьем и приготовлением его, она также принимает (убивает) девушку, и я видел ее черную (темно-красную), толстую, с лютым видом. После того, как они пришли к могиле его, они сняли землю с дерева, равно как само дерево, вынули мертвеца в покрывале, в коем он умер, и я видел его почерневшим от холода этой страны. Они прежде поставили с ним в могилу горячий напиток, плоды и лютню (или балалайку); теперь же они вынули все это. Он ни в чем, кроме цвета, не переменился. Ему надели шаровары, носки, сапоги, куртку и кафтан из дибаджа с золотыми пуговицами, надели ему на голову калансуву из дибаджа с соболем, понесли его в палатку, которая находилась на судне, посадили его на ковер и подперли его подушками; принесли горячий напиток, плоды и благовонные растения и положили к нему; принесли также хлеб, мясо и лук и бросили пред ним; принесли также собаку, рассекли ее на две части и бросили в судно. Затем принесли все его оружие и положили о-бок ему; затем взяли двух лошадей, гоняли их, пока они не вспотели, затем их разрубили мечами и мясо их бросили в судно; затем привели двух быков, также разрубили их и бросили в судно; затем принесли петуха и курицу, зарезали их и бросили туда же. Девушка же, долженствующая умереть, ходила взад и вперед, заходила в каждую из их палаток, где по одиночке сочетаются с нею, причем каждый говорит ей: „скажи твоему господину, что я сделал это по любви к тебе“.

Когда настало среднее время между полуднем и закатом, в пятницу, повели они девушку к чему-то, сделанному ими наподобие карниза у дверей, она поставила ноги на руки мужчин, поднялась на этот карниз, сказала что-то на своем языке и была спущена. Затем подняли ее вторично, она сделала то же самое, что в первый раз, и ее спустили; подняли ее в третий раз, и она делала как в первые два раза. Потом подали ей курицу, она отрубила ей головку и бросила ее, курицу же взяли и бросили в судно. Я же спросил толмача об ее действии, и он мне ответил: в первый раз она сказала: „Вот вижу отца моего и мать мою!“, во второй раз: „Вот вижу всех умерших родственников сидящими! “, в третий же раз сказала она: „Вот вижу моего господина сидящим в раю, а рай прекрасен, зелен; с ним находятся взрослые мужчины и мальчики, он зовет меня, посему ведите меня к нему“. Ее повели к судну, она сняла запястья, бывшие на ней, и подала их старой женщине, называемой ангелом смерти, эта же женщина убивает ее. Затем сняла она пряжки, бывшие на ее ногах, и отдала их двум девушкам, прислуживавшим ей; они же дочери известной под прозванием ангела смерти. Потом ее подняли на судно, но не ввели ее в палатку, и мужчины пришли со щитами и палками и подали ей кружку с горячим напитком, она пела над ней и выпила ее; толмач же сказал мне, что этим она прощается со своими подругами. Затем дали ей другую кружку, которую она взяла, и запела длинную песню; старуха же торопила ее выпить кружку и войти в палатку, где ее господин. Я видел ее в нерешимости, она желала войти в палатку и всунула голову между палаткой и судном; старуха же взяла ее за голову, ввела ее в палатку и сама вошла с ней. Мужчины начали стучать палками по щитам, для того, чтоб не слышны были звуки ее криков, и чтоб это не удержало других девушек, (так что) они не пожелают умереть со своими господами. Затем вошли в палатку шесть человек и все вместе сочетались с девушкой; затем ее простерли о бок с ее господином-мертвецом, двое схватили ее за ноги и двое за руки, а старуха, называемая ангелом смерти, обвила ей вокруг шеи веревку, противоположные концы которой она дала двум, чтоб они тянули, подошла с большим ширококлинным кинжалом и начала вонзать его между ребер ее и вынимать его, а те двое мужчин душили ее веревкой, пока она не умерла. Затем подошел ближайший родственник этого мертвеца, взял кусок дерева и зажег его, пошел задом вспять к судну, держа в одной руке кусок дерева, а другую руку на открытом (голом) заде, пока не зажег того дерева, которое они расположили под судном, после того уже, как положили умерщвленную девушку подле ее господина. После того подошли (остальные) люди с деревом и дровами, каждый имел зажженный кусок дерева, который он бросил в эти дрова, и огонь охватил дрова, затем судно, потом палатку с мужчиной (мертвецом), девушкой, и всем в ней находящимся, потом подул сильный, грозный ветер, пламя огня усилилось и все более разжигалось неукротимое воспламенение его. Подле меня стоял человек из Русов; и я слышал, как он разговаривал с толмачем, бывшим при нем. Я его спросил, о чем он вел с ним речь, и он ответил, что Рус сказал ему: „Вы, Арабы, глупый народ, ибо вы берете милейшего и почтеннейшего для вас из людей и бросаете его в землю, где его съедают пресмыкающиеся и черви; мы же сжигаем его в огне, в одно мгновение, и он в тот же час входит в рай“. Затем засмеялся он чрезмерным смехом и сказал: „По любви господина его (Бога) к нему, послал он ветер, так что (огонь) охватит его в час“. И подлинно, не прошло и часа, как судно, дрова, умерший мужчина и девушка совершенно превратились в пепел. Потом построили они на месте (стоянки) судна, когда его вытащили из реки, что-то подобное круглому холму, вставили в средину большое дерево халандж, написали на нем имя (умершего) человека и имя русского царя и удалились».

«Когда умирает мужчина, – сообщает далее Масуди, – то сжигается с ним жена его живою; если же умирает женщина, то муж не сжигается; а если умирает у них холостой, то его женят по смерти. Женщины их желают своего сожжения для того, чтоб войти с ними (мужьями) в рай».

Эта посмертная свадьба – древнейший обычай, который сохранился в наши дни разве что у китайцев. У тех умерший холостым мужчина не получает должного посмертного счастья и положенного места в сонме предков, так что до сих пор практикуются такие «посмертные» свадьбы – иногда со столь же рано погибшими девушками, которым худо придется по ту сторону жизни пребывать в одиночестве, а иногда и с живыми девушками, которых для свадьбы на мертвеце подвергают смерти. В рассматриваемый нами древнерусский период славяне предпочитали иметь после смерти не одну, а несколько разделявших участь мужа жен. Они действительно были многоженцами. Ибн Фадлан так рассказывает об обычаях славянских царьков:

«Из обычаев русского царя есть то, что во дворце с ним находится 400 человек из храбрых сподвижников его и верных ему людей, они умирают при его смерти и подвергают себя смерти за него. Каждый из них имеет одну девушку, которая ему прислуживает, моет ему голову, приготовляет ему, что есть и пить, а другую девушку, с которой он сочетается. Эти 400 человек сидят под его престолом; престол же его велик и украшен драгоценными камнями. На престоле с ним сидят сорок девушек (назначенных) для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников».

Многоженство

Как ни забавно, но укреплению связей между отдаленными родами способствовало как раз многоженство.

При таком способе построения семьи местных женщин уже не хватало, так что приходилось искать невест на стороне, а это значит – в отдаленных родах, принадлежавших, может, своему племени, но не связанному близким родством. Существование многоженства зафиксировано в Повести не только у простого люда, но и у многочисленных князей из рода Рюрикова. Многоженцем был и Владимир Святой, крестивший Днепровскую Русь. Свадебный обряд предполагал умыкание невесты из чужого рода и выплату откупного за невесту, то есть вено, или, у других племен, – дача добра жениху вместе с невестой за то, что тот берет ее в свой дом на содержание, позднее с успехами цивилизации такая плата за брак стала именоваться просто приданым, то есть данным за невестой. Без выкупа с той или иной стороны свадьба не игралась. Первоначально умыкание невест было актом совершенно насильным, не требовавшим согласия девицы, затем согласие девицы было заменено согласием родителей и так называемой выдачей замуж: со стороны невесты за нею давалось приданое. Однако брак не гарантировал, что между двумя семьями будут установлены близкие родственные отношения.

«В первичном, нетронутом своем составе, – пишет Ключевский, – род представляет замкнутый союз, недоступный для чужаков: невеста из чужого рода порывала родственную связь со своими кровными родичами, но, став женой, не роднила их с родней своего мужа».

Позднее, с модификацией родовых отношений именно брак стал связующим звеном между родами и племенами, а затем и народами. Отсюда ведут начало так называемые династические браки, которые совершались ради установления между народами или государствами мирных отношений. Таковые браки мы наблюдаем на протяжении всей истории – сперва Днепровской, затем Верхневолжской, Московской Руси и Империи. Это было не национальное, а межнациональное средство наладить отношения в сложные периоды, и им пользовались отнюдь не только на Руси. Институтом брака пользовались и пользуются до сих пор как для повышения статуса в обществе, так и для сохранения капитала внутри «своей» узкой группы людей. Но особенно интересно, что уже в той дремучей древности оформление приданого за невестой юридически закрепляло за ней право на часть общесемейного имущества. И хотя считается, что женщина ничего не наследовала после смерти отца семейства, это немного не так. Она получала свою долю семейного благосостояния не после смерти отца, а по выходе из семьи в чужую, то есть в качестве приданого. Только в одном случае дочь могла наследовать имущество отца – если у нее не было братьев, и она оставалась девицей, то есть не имела уже собственной семьи. В средневековом памятнике права – Русской Правде – отдельно записано, что хотя сестра при братьях не наследница, но братья обязаны устроить ее судьбу, выдать замуж и выделить за нею приданое. То есть при любом раскладе дочь получала свою долю имущества, хотя при наличии братьев ей в этом как бы отказывалось. С христианизацией днепровских славян постепенно ушло в прошлое многоженство, закрепилась форма правильного христианского брака, оформленного церковью, и в то же время были официально закреплены права женщины на часть семейного имущества, что было как стимулом к распаду родовых отношений, так и стимулом к строительству новых, основанных уже на неоднородности имущественной и сословной, о чем речь впереди.

Торговая Русь

Восемь славянских племен

Итак, при переходе восточных славян с Карпат на Днепр, существовавшие родовые и племенные связи были уничтожены.

«Одни родичи уходили, – поясняет Ключевский в „Боярской Думе“, – другие оставались; ушедшие селились на новых местах не рядом, сплошными родственными поселками, а вразброску, одинокими, удаленными друг от друга дворами. К этому вынуждало тогдашнее состояние страны, куда направлялась славянская колонизация: каждый выбирал для поселения место удобное для лова и пашни, а среди лесов и болот такие места не шли обширными сплошными пространствами. Такое топографическое удаление членов рода друг от друга затрудняло практику власти родового старшины над всей родней, колебало и затрудняло имущественное общение между родственными дворами, помрачало в родичах мысль об общем родовом владении, людей разных родов делало ближайшими соседями друг другу. Так разрушались юридические связи рода и подготовлялся переход общежития на новые основания; обязательные родовые отношения превращались в родословные воспоминания или в требования родственного приличия, родство заменялось соседством. С течением времени успехи промысла и торга создавали среди разбросанных дворов сборные пункты обмена, центры гостьбы (торговли), погосты; некоторые из них превращались в более значительные торговые средоточия, в города, к которым тянули в промышленных оборотах окрестные погосты, а города, возникшие на главных торговых путях, по большим рекам, вырастали в большие торжища, которые стягивали к себе обороты окрестных городских рынков. Так племенные и родовые союзы сменялись или поглощались промышленными округами. Когда хозарское владычество поколебалось, малые и большие города начали укрепляться и вооружаться. Тогда погосты стали подчиняться ближайшим городам, к которым они тянули в торговых оборотах, а малые города подчинялись большим, которые служили им центральными рынками. Подчинение вызывалось или тем, что вооруженный и укрепленный город завоевывал тянувший к нему промышленный округ, или тем, что население округа находило в своем городе убежище и защиту в случае опасности, иногда тем и другим вместе. Так экономические связи становились основанием политических, районы городов превращались в городовые волости. Эти области старинных больших городов и легли в основание областного деления, какое видим на Руси впоследствии, в XI и XII в. Этнографический состав этих городовых областей показывает, что они созидались на развалинах древних племенных и родовых союзов. Повесть о начале Русской земли пересчитывает несколько племен, на которые распадалось восточное славянство до появления князей в Киеве, и при этом довольно отчетливо указывает местожительство каждого племени. Но в половине IX в. эти племена были уже только этнографическими или географическими группами населения, а не политическими союзами, хотя, быть может, и составляли некогда такие союзы. Повесть смутно помнит, что когда-то у каждого племени было «свое княжение», но не запомнила ни одного племенного князя, который в IX в. руководил бы целым племенем. Областное деление Русской земли при первых киевских князьях, в основание которого легли городовые области более раннего происхождения, далеко не совпадало с племенным, как его описывает Повесть. Не было ни одной области, которая состояла бы из одного цельного племени: большинство их составилось из частей разных племен; в некоторых к цельному племени примкнули части других племен. Племена, части которых, политически разбившись, притянуты были чужеплеменными большими городами, были именно те, которые и до этого не имели политического единства, а последнее не завязалось среди них потому, что у них не было больших городов, которые могли бы торгом или оружием стянуть к себе разрозненные части своих племен, прежде чем сделали это большие города чужих племен. Около половины IX в. на длинной речной полосе Днепра – Волхова между Киевом и Ладогой положение дел, можно думать, было таково: из восьми занимавших эту полосу славянских племен четыре (древляне, дреговичи, радимичи и вятичи), жившие несколько в стороне от торгового движения по главным речным путям и слабо им захваченные, оставались разбитыми на мелкие независимые один от другого округа, средоточиями которых были земледельческие укрепленные пункты, городки, пашущие свои нивы, как выразилась летопись о городах Древлян; у четырех других племен (Славян ильменских, кривичей, северян и полян), живших на главных речных путях и принимавших более деятельное участие в шедшем здесь торговом движении, такие округа уже соединялись под руководством больших промышленных и укрепленных городов, образуя шесть или семь крупных городовых областей, которые захватывали значительные части этих племен или целые племена и даже начинали втягивать в себя ближайшие поселения четырех других племен. Процесс образования этих областей и расхищения ими соседних племен, не успевших объединиться, начался до киевских князей, но завершился уже при них и с их содействием».

Соседями славян на юге были греческие колонии, осевшие берег Русского, то есть Черного, моря. Это были весьма древние города-государства, имевшие многовековую историю. Ольвия, выведенная из Милета, образовалась в VI веке до нашей эры, она была расположена в глубине лимана Восточного Буга (против Николаева), Херсонес Таврический находился на юго-западном берегу Крыма, Феодосия и Пантикапея (ныне Керчь) – на юго-восточном его берегу, Фанагория – на Таманском полуострове, на азиатской стороне Керченского пролива, или древнего Босфора Киммерийского, и Танаис был построен в устье Дона. Ключевский указывает, что эти греческие колонии и были основой для успешного плавания древних, дославянских еще, судов по Днепру на далекий север и с севера на греческий юг. Путь этот, согласуясь с нашей Повестью, он называет путем из варяг в греки. Славяне, осевшие на Днепре, по всему его течению, от юга до севера, взяли эту важнейшую артерию под контроль. Киев, стоявший в верховьях Днепра, запирал реку от нежелательных для славян торговцев. Нижнее течение контролировали греки. Но для нормальной торговли они вынуждены были поддерживать со славянами добрососедские отношения, иначе вся торговля шла насмарку. А сами славяне, у которых не было для торговли драгоценного янтаря, осваивали леса и нашли выгодную статью дохода: пушнину, мед и воск – товары, которые очень ценились на юге.

Хазары

Способствовало такой славянской торговле и то, что в этот исторический момент, по Ключевскому, они были завоеваны пришедшими с востока в низовья Волги кочевыми хазарами, быстро обратившимися к оседлости. Хазары возвели на берегах Волги огромный торговый город Итиль, куда стекались купцы со всех сторон света. Сами хазары были тюркским народом, но в VIII веке они приняли от переселившихся из Закавказья евреев иудаизм. Именно на это восьмое столетие новой эры и приходятся завоевательные походы хазар на запад – на области различных славянских племен. Воинственные хазары быстро захватили вятичей, радимичей, северян. Не избежали этой участи и поляне. Правда, Повесть рисует нам завоевание как весьма патриотическую картинку:

«По прошествии времени, после смерти братьев этих (Кия, Щека и Хорива), стали притеснять полян древляне и иные окрестные люди. И нашли их хазары сидящими на горах этих в лесах и сказали: „Платите нам дань“. Поляне, посовещавшись, дали от дыма по мечу, и отнесли их хазары к своему князю и к старейшинам, и сказали им: „Вот, новую дань нашли мы“. Те же спросили у них: „Откуда?“ Они же ответили: „В лесу на горах над рекою Днепром“. Опять спросили те: „А что дали?“ Они же показали меч. И сказали старцы хазарские: „Не добрая дань эта, княже: мы добыли ее оружием, острым только с одной стороны, – саблями, а у этих оружие обоюдоострое – мечи. Им суждено собирать дань и с нас, и с иных земель“. И сбылось все это, ибо не по своей воле говорили они, но по Божьему повелению. Так было и при фараоне, царе египетском, когда привели к нему Моисея и сказали старейшины фараона: „Этому суждено унизить землю Египетскую“. Так и случилось: погибли египтяне от Моисея, а сперва работали на них евреи. Так же и эти: сперва властвовали, а после над ними самими властвуют; так и есть: владеют русские князья хазарами и по нынешний день».

К XII веку, когда Повесть переписывалась, хазар как таковых уже не было, каганат стал таким же прошлым, как и князь Святослав, который воевал против каганата. В VIII веке славяне были достаточно диким народом. Вероятно также, что и обоюдоострых мечей славяне тоже пока что не знали. Во всяком случае, эти славянские меченосцы были побеждены за очень короткое время. История не сохранила никаких следов особенной жестокости завоевателей, впрочем, как не сохранила и особенной их нежности к завоеванным. Ключевский считал, что завоеватели были народом не воинственным и достаточно мягким и что хазарское иго было для днепровских славян не особенно тяжело и не страшно, причем настолько оно случилось вовремя, что, лишив восточных славян внешней независимости, оно доставило им большие экономические выгоды. Как бы то ни было, но завоеванные славяне быстро влились в новый для них торговый хазарский мир. Они стали использовать Днепр как отличную торговую дорогу, вышли не только на греческий, но и на дальний каспийский рынок. По словам Ключевского, арабский писатель IX века отмечал, что «русские купцы возят товары из отдаленных краев своей страны к Черному морю в греческие города, где византийский император берет с них десятину (торговую пошлину); что те же купцы по Дону и Волге спускаются к хозарской столице, где властитель Хозарии берет с них также десятину, выходят в Каспийское море, проникают на юго-восточные берега его и даже провозят свои товары на верблюдах до Багдада», то есть славянская торговля Киева шла практически в мировом масштабе. На берегах Днепра находят древние клады, которые относятся ко времени, которое предшествует летописному – то есть к VIII–IX вв. нашей эры, некоторые монеты из кладов относятся даже к VII столетию. Это в основном арабские дирхемы, самая ходовая валюта восточного мира. Очень важно, что поздние монеты из этих кладов относятся к началу IX века, то есть времени, когда Киев был под хазарами и платил им дань. Город Куява, или Куяба, был отлично известен в арабском мире. Все знали, что оттуда, из Куявы, привозят не только меха, мед и воск, но и чудесный дешевый товар – славянских рабов. Этот товар исправно поступал как при хазарах VIII века, когда Киев был городом полян, так и после перемены власти в Киеве, когда город стал принадлежать новым хозяевам. Эти новые хозяева вошли в нашу историю как варяги, а спор о легитимности их власти в древнем русском государстве и вовсе из кабинетов книжников давно перетек в широкие массы. Впрочем, спор этот больше касается не того, имели ли эти пришлые завоеватели право распоряжаться судьбой завоеванного славянского мира, а того, было ли таковое завоевание вообще. Ключевский без малейшего сомнения считал, что было. И что именно это завоевание – хотим мы того или не хотим – сделало небольшую Полянскую Киевщину Днепровской Русью, расширив ее владения от Черного моря до Балтийского. Так что обратимся сейчас к истории этого завоевания и пресловутому варяжскому вопросу.

Русы и славяне

Варяги (VIII–IX века)

Ключевский в споре о варягах не оставляет нам никакого сомнения: да, варяги были, да, они захватчики. Иными словами, как бы ни хотелось патриотам представить раннюю историю своей страны в радужных красках – ничего не получится. Гораздо важнее не то, что нас завоевали (с кем не случалось!), а то, что это завоевание принесло той Руси, которая находилась под хазарским владычеством. Как ни хотите, но ведь и существовавшая тогда Русь была своего рода государством несамостоятельным – она уже была завоевана. Теперь, очевидно, вопрос стоял так: либо на смену варягам придут постоянные грабежи печенегов, диких орд, которых боялись византийские императоры, либо эта Днепровская Русь достанется другому хищнику, наладившему завоевание с севера, то есть скандинавам, которые в этой Руси именовались варягами. Киевские местные племенные вожди были не в состоянии бороться с более сильными противниками. Скорее всего, они знали частично морское дело, поскольку вынуждены были торговать по водным пространствам Днепра и Волги, но в качестве военной силы были слишком слабы и слишком неорганизованны. Сражаться они умели только в пешем строю. Так что против печенегов, великолепных всадников, выстоять не могли – хоть с обоюдоострыми мечами, хоть с саблями. В битвах с всадниками всё решал вопрос умения верховой езды. Увы, этим даром днепровские славяне вовсе не обладали. Учиться им в этом плане было не у кого. Караваны, которые водили славянские купцы, охранялись пешими воинами, и тут все ясно – коней в совокупности с товарами ни одна ладья не свезет. Пехота не могла выстоять против конников. Не пришли бы варяги – сидела бы Русь под печенегами. Что лучше – решать патриотам! По мне так варяги симпатичнее, хотя бы потому, что это пусть довольно дикий, но европейский народ, а если точнее – смесь европейских народов, потому что варяги не были в национальном смысле чем-то однородным. Варяги, по большому счету, не нация, а образ жизни. Это по сути морские разбойники Средневековья, в их ряды попадали как собственно свеоны, то бишь шведы, так и другие народы – даны (датчане), норвежцы, то есть жители Северной Европы. В VIII–IX вв. нашей эры это были совершенно языческие народы, молившиеся своему верховному небесному управителю Одину. Идеализировать их вовсе не нужно: варяги были кровожадны, упорны в боях, у них имелся институт берсерков, то есть воинов, сражавшихся против врага в совершенно зверском обличье – голыми, но вооруженными. Этот невероятно языческий военный союз был ничуть не гуманнее печенегов, но с одним исключением – они хотя бы не пожирали своих врагов в сыром виде!

Саркел и Киев (IX бек)

В IX веке, как пишет Ключевский, «около 835 г. по просьбе хозарского кагана византийские инженеры построили где-то на Дону, вероятно, там, где Дон близко подходит к Волге, крепость Саркел, известную в нашей летописи под именем Белой Вежи. Но этот оплот не сдержал азиатского напора. В первой половине IX в. варвары, очевидно, прорвались сквозь хазарские поселения на запад за Дон и засорили дотоле чистые степные дороги днепровских славян». Для торговой Днепровской Руси это означало не конец хазарского владычества, а просто смену хозяина. Степняков в качестве своих новых хозяев славяне видеть не желали. Ко всем прочим бедам кроме печенегов у этой Руси образовался и еще один южный хищник – черные болгары, которые в эту эпоху скитались между Доном и Днепром. По свидетельству русских летописцев, в бою с этими болгарами погиб сын Аскольда, киевского князя. И на Руси начинается процесс вооружения городов против степной опасности. Это означает, что каждый тогдашний населенный пункт, не чувствуя себя в безопасности, начинает создавать военные формирования и строит защитные укрепления. Города из складов благосостояния начинают превращаться в первые русские крепости. Крепость, конечно, слово сильное, но в это время древние города обносятся валами, строятся укрепления, чтобы защититься от набегов и иметь возможность пережить самое неприятное – осаду. Товар ведь необходимо защищать. Вот почему в городах появляются свои военные отряды. Скорее всего, они были изначально славянскими, но уже с середины IX века национальный состав воинов, державших эти очаги благосостояния от степных разбойников, меняется. Приходят варяги.

В средневековой Европе варягов знают в то время под именем данов. Именно эти пиратские шайки из Скандинавии держат в страхе всю тогдашнюю Европу. Даны только по имени датчане. В пиратскую вольницу набираются люди из разных народов, национальность особого значения не имеет. Если посмотреть на всю грядущую историю пиратов, это действительно так. Среди них ценятся личные качества воина, а не то, откуда человек родом. И так происходит на протяжении всей истории пиратства. Это успешное и как ни забавно, но достаточно демократическое сообщество, основанное на праве силы. В «даны» идут шведы, норвежцы, саксы, то есть все, кто живет в ареале Балтийского моря. Это особый военный союз балтийских народов. Успехи их необычайны.

«В X и XI вв. эти варяги, – пишет Ключевский, – постоянно приходили на Русь или с торговыми целями, или по зову наших князей, набиравших из них свои военные дружины. Но присутствие варягов на Руси становится заметно гораздо раньше X в.: Повесть временных лет знает этих варягов по русским городам уже около половины IX в. Киевское предание XI столетия склонно было даже преувеличивать численность этих заморских пришельцев. По этому преданию, варяги, обычные обыватели русских торговых городов, издавна наполняли их в таком количестве, что образовали густой слой в составе их населения, закрывавший собою туземцев. Так, по словам Повести, новгородцы сначала были славянами, а потом стали варягами, как бы оваряжились вследствие усиленного наплыва пришельцев из-за моря. Особенно людно скоплялись они в Киевской земле. По летописному преданию, Киев даже был основан варягами, и их в нем было так много, что Аскольд и Дир, утвердившись здесь, могли набрать из них целое ополчение, с которым отважились напасть на Царьград».

Конечно, основание Киева варягами – домысел летописания, потому что, по археологическим источникам, варяги появились в Киеве гораздо позднее, чем был основан таковой населенный перевалочный пункт хазар. Но, тем не менее, варяги сыграли в истории Киева очень большую роль. Вероятнее всего, они появились в Киеве примерно в то же время, что и на севере, в Новгороде. Ведь варяги стремились оказаться в тех местах, где было чем поживиться. Поживиться в Новгороде VIII–IX вв. было сложно. Но Киев к этому времени был уже хорошей торговой факторией хазар, так что появление Аскольда и Дира в этом районе понятно и вполне объяснимо.

Известие хронистов Вертинских Анналов относит первое сообщение о послах Руси, которые оказываются при ближайшем рассмотрении при дворе Карла обыкновенными шведами, к 839 году. Если исходить из русского летописания, то никаких варягов и в помине нет, однако… Да, в этом случае стоит принять дату Вертинских анналов. Очевидно, что русскими послами выступают от Киева именно пиратствующие варяги, то есть в 839 году Киев уже находится в сфере влияния шведов. Для нашей посконной истории это, конечно, удар ниже пояса. Если патриоты не желают принимать участия в новгородских делах конунга Рюрика, то принять существование норманнского владычества в Киеве 839 года – это еще неприятнее. Но в то же время невозможно отрицать существования подобной записи. Она исходит не от заинтересованных сторон, шведов или славян, а вовсе от франков. И тут – хотим мы или не хотим – верить придется. Каким-то образом воинственные свеоны попали в Киев и там смогли утвердиться. В качестве кого – вопрос другой. Но они – если выступают послами – могут представлять только интересы Киева, а не варяжского братства, то есть Киев уже находится под их контролем. Повесть временных лет, тем не менее, называет дату якобы призвания варягов в будущий Новгород во второй половине IX века. Ключевский считает, что это не так.

Варяжская Русь (IX век)

«Образцовые критические исследования академика Васильевского о житиях святых Георгия Амастридского и Стефана Сурожского выяснили этот важный в нашей истории факт. В первом из этих житий, написанном до 842 г., автор рассказывает, как Русь, народ, который все знают, начав опустошение южного черноморского берега от Пропонтиды, напала на Амастриду. Во втором житии читаем, что по прошествии немногих лет от смерти св. Стефана, скончавшегося в исходе VIII в., большая русская рать с сильным князем Бравлином, пленив страну от Корсуня до Керчи, после десятидневного боя взяла Сурож (Судак в Крыму). Другие известия ставят эту Русь первой половины IX в. в прямую связь с заморскими пришельцами, которых наша летопись помнит среди своих славян во второй половине того же века. Русь Вертинской хроники, оказавшаяся шведами, посольствовала в Константинополе от имени своего царя хакана, всего вероятнее хозарского кагана, которому тогда подвластно было днепровское славянство, и не хотела возвращаться на родину ближайшей Дорогой по причине опасностей от варварских народов – намек на кочевников днепровских степей. Араб Хордадбе даже считает „русских“ купцов, которых он встречал в Багдаде, прямо славянами, приходящими из отдаленнейших концов страны славян. Наконец, патриарх Фотий называет Русью нападавших при нем на Царьград, а по нашей летописи это нападение было произведено киевскими варягами Аскольда и Дира. Как видно, в одно время с набегами данов на Западе их родичи варяги не только людно рассыпались по большим городам греко-варяжского пути Восточной Европы, но и так уже освоились с Черным морем и его берегами, что оно стало зваться Русским, и, по свидетельству арабов, никто, кроме Руси, по нему не плавал в начале X в.».

Итак, Рось, речка на Украине, никакого отношения к варягам не имеет. Не дала она и самоназвание славянского народа Придневпровья как Руси. Русы – это не самые пиратствующие шведы с прочими иноплеменниками, которые известны в Западной Европе как даны, только и всего. Ведь «руотси» было самоназванием скандинавского народа, жившего на границе будущей Руси и Швеции. Наименование этих вторженцев в славянские земли Ключевский производит от скандинавского слова vaering (или varing), значение которого считает достаточно темным. Но под этим именем, тем не менее, знают этих пришельцев при византийском дворе. Особенно интересно свидетельство немецких путешественников, которые попали в средневековый Киев. Описывая местную жизнь, они с удивлением отмечают, что в Киевской земле несметное множество народа, состоящего преимущественно из беглых рабов и проворных данов – то есть смесь местных славян и пришлых скандинавов. Если же исходить из скандинавских саг, рисующих походы шведов на страну городов, то есть ту самую хронописную Гардарику, то «это название, так мало идущее к деревенской Руси, показывает, что варяжские пришельцы держались преимущественно в больших торговых городах Руси». Да и первые имена князей, известные нам по русскому летописанию, совсем не сходны со славянскими, напротив, аналогии можно найти в скандинавских сагах: «Рюрик в форме Hrorek, Трувор – Thorvardr, Олег по древнекиевскому выговору на о – Helgi, Ольга – Helga, у Константина Багрянородного – Ελγα, Игорь – Ingvarr, Оскольд – Hoskuldr, Дир – Dyri, Фрелаф – Frilleifr, Свенальд – Sveinaldr и т. п.».

«Эти варяги-скандинавы, – пишет Ключевский, – и вошли в состав военно-промышленного класса, который стал складываться в IX в. по большим торговым городам

Руси под влиянием внешних опасностей. Варяги являлись к нам с иными целями и с иной физиономией, не с той, какую носили даны на Западе: там дан – пират, береговой разбойник; у нас варяг – преимущественно вооруженный купец, идущий на Русь, чтобы пробраться далее в богатую Византию, там с выгодой послужить императору, с барышом поторговать, а иногда и пограбить богатого грека, если представится к тому случай. На такой характер наших варягов указывают следы в языке и в древнем предании. В областном русском лексиконе варяг – разносчик, мелочной торговец, варяжить – заниматься мелочным торгом. Любопытно, что, когда неторговому вооруженному варягу нужно было скрыть свою личность, он прикидывался купцом, идущим из Руси или на Русь: это была личина, внушавшая наибольшее доверие, наиболее привычная, к которой все пригляделись».

Какой вывод можно сделать из такого использования слов?

Да, именно так: варяги пришли на славянские земли под видом торговых людей, каковыми были и собственные славянские купцы, торгующие под властью хазар. Хазары не могли обеспечить покоя для их работы, варяги – могли. Следом за торгующим шведом пришел швед вооруженный. Ключевский приводит пример из Повести временных лет о хитрости Олега, которая помогла ему захватить Киев. Ведь как был взят потомками Рюрика этот город?

Обманом.

«Выступил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа. Оттуда отправился вниз, и взял

Аюбеч, и также посадил мужа своего. И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат тут Аскольд и Дир. Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, и сам приступил, неся младенца Игоря. И подплыл к Угорской горе, спрятав своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им, что-де „мы купцы, идем в Греки от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, к родичам своим“. Когда же Аскольд и Дир пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: „Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода“, и показал Игоря: „А это сын Рюрика“. И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь Святого Николы; а Дирова могила – за церковью Святой Ирины. И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: „Да будет это мать городам русским“. И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, и установил варягам давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава».

Эта запись стоит под 882 годом. Между прочим, скандинавская сага об Олафе (аналог имени Олег) рассказывает, что этот же герой, который по саге служит русскому конунгу Вальдемару (Владимиру), будучи занесенным бурей в Померании «во владения вдовствующей княгини Гейры Буриславны и, не желая открывать свое звание, выдал себя за купца гардского, т. е. русского». А до этого киевского захвата варяги благополучно сели по всей славянской земле:

«И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города – тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах – находники, а коренное население в Новгороде – словене, в Полоцке – кривичи, в Ростове – меря, в Белоозере – весь, в Муроме – мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик».

С момента начала княжения Рюрика в славянской земле и появляется новое наименование – Русь. Еще при Рюрике двое находников конунга «Аскольд и Дир, подошедши Днепром к Киеву и узнав, что городок этот платит дань хозарам, остались в нем и, набрав много варягов, начали владеть землею полян». Наша отечественная Повесть преподносит эту реалию так:

«И было у него (Рюрика) два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: „Чей это городок?“ Те же ответили: „Были три брата“ Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжил в Новгороде».

Тут стоит учесть, что Куява, то бишь Киев, явно была уже не небольшим городком, а главным центром хазарской славянской торговли, это отвечает, кстати, и топографии Киева, и археологическим изысканиям. Для IX века – это крупный город, но не способный противостоять вооруженному захвату. В этом плане варяги, наименовавшиеся русью, пришли вовремя. Они перехватили инициативу у диких степняков и стали строить мир, в котором очень удобно перераспределять местные богатства, то есть от пиратства, которое может дать доход, а может и ничего не дать, они перешли к более продуктивному способу существования – стали строить на славянских землях свое государство, государство русов.

Государство русов глазами арабов

В этом чудесном новом государстве было всего два класса – завоеватели и туземцы. Ключевые посты в нем, само собой, заняли недавние пираты, включив – вполне так может быть – для устойчивости союза, местную знать, а все остальные люди завоеванной ими земли стали автоматически подневольным населением, хуже того – практически рабами. Вот тут-то и стоит провести границу: подвиги русов и подвиги славян – это деяния разных народов. Только много позже они сольются в единую общность, но в IX веке есть русы и есть туземцы, и, как бы патриотам ни хотелось видеть себя воинственными русами, они происходят из туземным славян, прежде подчиненных хазарам.

Увы, на историю пенять невозможно.

Она бескомпромиссна.

Иначе как вы объясните, почему до Аскольда и Дира киевляне пробуют ходить войной на Византию? И почему после появления норманнов такие походы – дело житейское? Или же факт, запечатленный арабскими писателями, что русы берут рабами славян?

«Что же касается язычников, – пишет аль-Масуди, – находящихся в стране хазарского царя, то некоторые племена из них суть славяне и русы. Они живут в одной из двух половин этого города (Итиля) и сжигают своих мертвецов с их вьючным скотом, оружием и украшениями».

Общие или сходные обычаи еще не предполагают полного родства народов, запомните это. Поскольку далее мы читаем:

«В верховьях хазарской реки есть устье, соединяющееся с рукавом моря Найтас (Черное море), которое есть Русское море; никто, кроме них (Русов), не плавает по нем, и они живут на одном из его берегов. Они образуют великий народ, не покоряющийся ни царю, ни закону (откровенному закону), между ними находятся купцы, имеющие сношения с областью Бургар. Русы имеют в своей земле серебряный рудник, подобный серебряному же руднику, находящемуся в горе Банджгира (город близ Балха) в земле Хорасана…

Русы составляют многие народы, разделяющиеся на разрозненные племена. Между ними есть племя, называемое лудана, которое есть многочисленнейшее из них; они путешествуют с товарами в страну Андалус (Испания), Румию (Рим (Италия)), Кустантинию (Византию) и Хазар. После 300 года гиджры (912—13-го года по P. X.) случилось, что около 500 кораблей, из коих на каждом было сто человек (из Русов), вошли в рукав Найтаса, соединяющейся с Хазарскою рекою (имеется в виду Волга). Здесь же хазарским царем поставлены в большом количестве люди, которые удерживают приходящих этим морем, также приходящих сухим путем с той стороны, где полоса Хазарского моря (Каспийского моря) соединяется с морем Найтас. Это делается потому, что туркские кочевники Гуззы приходят в этот край и зимуют здесь; часто же замерзает вода, соединяющая реку Хазарскую с рукавом Найтаса, и гуззы переправляются по ней со своими конями – ибо вода эта велика и не ломается под ними по причине сильного замерзания – и переходят страну Хазар. Иногда выступает им навстречу хазарский царь, когда поставленные им люди слишком слабы, чтоб удержать гуззов, препятствовать им в переправе по замерзшей воде и удалять их от его государства. Что же касается лета, то турки не имеют тогда дороги для переправы по ней.

После того как русские суда прибыли к хазарским людям, поставленным при устье рукава, они (Русы) послали к хазарскому царю просить о том, чтоб они могли перейти в его страну, войти в его реку и вступить в Хазарское море – которое есть также море Джурджана, Табаристана и других персидских стран, как мы уже упомянули – под условием, что они дадут ему половину из всего, что награбят у народов, живущих по этому морю. Он же (царь) согласился на это. Посему они вступили в рукав, достигли устья реки и стали подыматься по этой водяной полосе, пока не достигли реки Хазарской, вошли по ней в город Итиль (столица Хазарии), прошли его и достигли устья реки и впадения ее в Хазарское море. От впадения же реки до города Итиль это большая река и многоводная. И русские суда распространились по этому морю, толпы их бросились на Джиль, Дайлем, на города Табаристана, на Абаскун, который находится на Джурджанском берегу, на Нефтяную страну (область города Баку) и по направлению к Адарбайджану, ибо от области Ардабиля в стране Адарбайджане до этого моря расстояние около трех дней пути. И Русы проливали кровь, брали в плен женщин и детей, грабили имущество, распускали всадников (для нападений) и жгли. Народы, обитавшие около этого моря, с ужасом возопили, ибо им не случалось с древнейшего времени, чтоб враг ударял на них здесь, а прибывали сюда только суда купцов и рыболовов. Русы же воевали с Джилем, Дайлемом и с военачальником у Ибн-абис-Саджа (арабский правитель Армении и Азербайджана) и достигли до Нефтяного берега в области Ширвана, известного под названием Баку. При возвращении своем из прибрежных стран Русы поворотили на острова, близкие к Нафте, на расстояние нескольких миль от нея. Царем Ширвана был тогда Али ибн аль-Гайтам. И жители вооружились, сели на корабли и купеческие суда и отправились к этим островам; но Русы устремились на них, и тысячи мусульман были умерщвлены и потоплены. Многие месяцы Русы оставались на этом море в таком положении: никто из тамошних народов не имел возможности подступать к ним на этом море, а все они укреплялись и были на страже от них, ибо море это обитаемо вокруг народами. После того как они награбили и им надоела эта жизнь, отправились они к устью Хазарской реки и истечению ее, послали к царю хазарскому и понесли ему деньги и добычу по их уговору. Царь же хазарский не имеет судов, и его люди не привычны к ним; в противном случае мусульмане были бы в великой опасности с его стороны. Ларсия же и другие мусульмане из страны Хазар узнали об этом деле и сказали хазарскому царю: „Позволь нам (отомстить), ибо этот народ нападал на страну наших братьев-мусульман, проливал их кровь и пленил их жен и детей“. Не могли им препятствовать, царь послал к Русам и известил их, что мусульмане намереваются воевать с ними. Мусульмане же собрались и вышли искать их при входе в Итиль по воде. Когда же увидели они друг друга, Русы вышли из своих судов. Мусульман было около 15000 с конями и вооружением, с ними были также многие из христиан, живших в Итиле. Три дня продолжалось между ними сражение; Бог помог мусульманам против Русов, и меч истребил их, кто был убит, а кто утоплен. Около же 5000 из них спаслись и отправились на судах в страну, примыкающую к стране Буртас (буртасов), где они оставили свои суда и стали на суше; но из них кто был убит жителями Буртаса, а кто попался к мусульманам в стране Бургар (Булгар, то есть Волжская Болгария), и те убили их. Сосчитанных мертвецов из убитых мусульманами на берегу Хазарской реки было около 30000. С того года Русы не возобновили более того, что мы описали…»

Территория русов

Если учесть также, что все тело у наших «русских» товарищей изрисовано деревьями и прочими картинками, а ухо проткнуто серьгой, то вряд ли это хоть как-то похоже на славянина IX века. К тому ж другие писатели X века распределяют русов по следующим областям:

«Русы состоят из трех племен, из коих одно ближе к Булгару, а царь его находится в городе, называемом Куябой (Киев), который есть больше Булгара. Другое племя выше первого; оно называется Славия (Новгород), а царь ея… (тут в тексте лакуна, имя нам неизвестно). Еще колено же называется Артания, а царь его находится в Арте (по мнению историков, это Азовско-Донская Русь). Люди отправляются торговать с ними в Куябу: что же касается Артаны, то я не слыхал, чтоб кто-нибудь рассказывал, что он был там с (другими) иностранцами, ибо они убивают всякого иностранца, вступающего в их землю. Но они спускаются по воде и ведут торговлю, ничего не рассказывая про свои дела и товары и не допуская никого провожать их и входить в их страну. Из Арты вывозятся черные соболи, черные лисицы и свинец».

Итак, три больших центра – Киев, Новгород и Арта. Последняя и до сих пор загадочный город. Первые два – официальные центры завоеванной русами земли славян.

Русы живут набегами и вне войны себя не мыслят. Арабские источники X века знают именно их как налетчиков. Об этом упоминает текст арабского писателя XI века Ибн Мискавейха, он как раз рассказывает, как происходят налеты руссов:

«В этом году (943 г.) отправилось войско народа, известного под именем Русов к Азербейджану. Устремились они к Бердаа, овладели им и полонили жителей его…

Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает ни один из них, пока не убьет или не будет убит. В обычае у них, чтобы всякий носил оружие. Привешивают они на себя большую часть орудий ремесленника, состоящих из топора, пилы и молотка и того, что похоже на них. Сражаются они копьями и щитами, опоясываются мечом и привешивают дубину и орудие подобное кинжалу. И сражаются они пешими, особенно же эти прибывшие (на судах). Они (Русы) проехали море, которое соприкасается со страной их, пересекли его до большой реки, известной под именем Куры, несущей воды свои из гор Азербейджана и Армении и втекающей в море. Река эта есть река города Бердаа, и ее сравнивают с Тигром. Когда они достигли Куры, вышел против них представитель Марзубана и заместитель его по управлению Бердаа. Было с ним триста человек из дейлемитов и приблизительно такое же число бродяг и курдов. Простой народ убежал от страху. Вышло тогда вместе с ними (войско) из добровольцев около 5000 человек на борьбу за веру. Были они (добровольцы) беспечны, не знали силы их (Русов) и считали их на одном уровне с армянами и ромеицами. После того как они начали сражение, не прошло и часу, как Русы пошли на них сокрушающей атакой. Побежало регулярное войско, а вслед за ним все добровольцы и остальное войско, кроме Дейлемитов. Поистине, они устояли некоторое время, однако все были перебиты, кроме тех среди них, кто был верхом. (Русы) преследовали бегущих до города (Бердаа). Убежали все, у кого было вьючное животное, которое могло увезти его, как военные, так и гражданские люди и оставили город. Вступили в него Русы и овладели им.

Рассказали мне Абу-Аббас ибн Нудар, а также некоторые из исследовавших, что люди эти (Русы) вошли в город, сделали в нем объявление, успокаивали жителей его и говорили им так: „Нет между нами и вами разногласия в вере. Единственно чего мы желаем, это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас – хорошо повиноваться нам“. Подступили со всех окрестных земель к ним (Русам) мусульманские войска. Русы выходили против них и обращали их в бегство. И бывало не раз так вслед за ними (Русами) выходили и жители Бердаа и, когда мусульмане нападали на Русов, они кричали „Аллах велик“ и бросали в них камни. Тогда Русы обратились к ним и сказали, чтобы они заботились только о самих себе и не вмешивались бы в отношения между властью и ими (Русами). И приняли это во внимание люди, желающие безопасности, главным образом это была знать. Что же касается простого народа и большей части черни, то они не заботились о себе, а обнаруживали то, что у них в душах их, и препятствовали Русам, когда на них вели нападение сторонники (войска) власти. После того как это продолжалось некоторое время, возвестил глашатай Русов: „Не должен оставаться в городе ни один из жителей его“. Дали мусульманам отсрочку на три дня от дня этого объявления. И вышли все, у кого только было вьючное животное, которое могло увезти его, жену и детей его. Таких ушедших было немного. Пришел четвертый день, и большая часть жителей осталась. Тогда Русы пустили в ход мечи свои и убили много людей, не сосчитать числа их. Когда убийство было закончено, захватили они в плен больше 10000 мужчин и юношей вместе с женами, женщинами и дочерьми.

Заключили Русы женщин и детей в крепость внутри города, которая была шахристаном этих людей (Русов), где они поместились, разбили лагерем свои войска и укрепились. Потом собрали мужчин в мечети соборной, поставили к дверям стражу и сказали им: „Выкупайте себя“…

Был в городе христианский писец, человек большой мудрости по имени Ибн Самун; поспешил он с посредничеством между ними.

Сошелся он с Русами на том, что каждый мужчина из них (жителей Бердаа) выкупит себя за двадцать дирхемов. Согласно этому условию, выкупили себя наиболее разумные из мусульман, остальные отказались и сказали: „Единственно чего желает Ибн Самун – это уравнять мусульман с христианами в уплате джизьи“.

Уклонился Ибн Самун (от переговоров), отсрочили Русы убийство этих людей (жителей Бердаа), только по причине жадности к тем немногим ценностям, которые они рассчитывали получить с мусульман. После того как не выпало на долю Русов ничего, подвергли они мечу и убили всех до последнего человека, кроме небольшого числа, кто убежал по узкому каналу, по которому проходила вода к соборной мечети, и кроме тех, кто выкупил себя с помощью богатств, принадлежащих ему. И часто случалось, что кто-нибудь из мусульман заключал сделку с Русом относительно той суммы, которою он выкупал себя. Тогда Рус шел вместе с ним в его дом или его лавку. Когда хозяин извлекал свое сокровище и его было больше, чем на условленную сумму, то не мог он оставаться владельцем его, хотя бы сокровище было в несколько раз больше того; на чем они сговорились. Он (Рус) склонялся к взысканию денег, пока не разорял совершенно. А когда он (Рус) убеждался, что у мусульманина не осталось ни золотых, ни серебряных монет, ни драгоценностей, ни ковров, ни одежды, он оставлял его и давал ему кусок глины с печатью, которая была ему гарантией от других.

Таким образом, скопилось у Русов в городе Бердаа большое богатство, стоимость и достоинство которого были велики. Овладели они женщинами и юношами, прелюбодействовали с теми и другими и поработили их».

Красивая картинка и поучительная? Только собрав огромное по тем временам войско в 30000 мусульман, Марзубан ибн Мухаммед смог их победить, да и то после того, как удалось убить предводителя, а остальные воины, не зная об особенностях местных плодовых деревьев, накушались зеленых плодов и свалились с дизентерией. Но даже после столь тяжелых происшествий русы не желали оставить завоеванных мусульман в покое: «Когда уменьшилось число Русов, вышли они однажды ночью из крепости, в которой они пребывали, положили на свои спины все что могли из своего имущества, драгоценностей и прекрасного платья, остальное сожгли. Угнали женщин, юношей и девушек столько, сколько хотели, и направились к Куре. Там стояли наготове суда, на которых они приехали из своей страны; на судах матросы и 300 человек Русов, с которыми поделились они частью своей добычи и уехали. Бог спас мусульман от дела их». Такие вот дела. Понятно, что собой представляли эти воины и как они распоряжались захваченными территориями.

Но что помогло этим русам так быстро и легко овладеть всей славянской территорией? Ключевский тут видит особенности управления хазарами землями славян: «Мы не знаем, как Киев и другие города управлялись при хозарах; но можно заметить, что, взявши в свои руки защиту торгового движения, они скоро подчинили себе свои торговые округа. Это политическое подчинение торговых районов промышленным центрам, теперь вооруженным, по-видимому, началось еще до призыва князей, т. е. раньше половины IX в. Повесть о начале Русской земли, рассказывая о первых князьях, вскрывает любопытный факт: за большим городом идет его округ, целое племя или часть его. Олег, отправившись по смерти Рюрика из Новгорода на юг, взял Смоленск и посадил в нем своего наместника: в силу этого без дальнейшей борьбы смоленские кривичи стали признавать власть Олега. Олег занял Киев, и киевские поляне вследствие этого также признавали его власть. Так целые округа являются в зависимости от своих главных городов, и эта зависимость, по-видимому, установилась помимо и раньше князей. Трудно сказать, как она устанавливалась. Может быть, торговые округа добровольно подчинялись городам как укрепленным убежищам, под давлением внешней опасности; еще вероятнее, что при помощи вооруженного класса, скопившегося в торговых городах, последние силой завладевали своими торговыми округами; могло быть в разных местах и то и другое». То есть сама организация управления при хазарах помогла новым хозяевам быстро прибрать к рукам славянские города и земли. И понятно: хазары были тоже завоевателями и строили управление новыми землями как землями завоеванными. Новые захватчики этой удобной системы ломать не стали, они просто погнали прочь и убили всех прежних хозяев. Удобно, просто и без проблем.

Гардарика (IX–X века)

О том, что первые восточно-славянские города строились не на основе племенных связей, говорит тот факт, что «не было ни одной области, которая бы состояла только из одного и притом цельного племени; большинство областей составилось из разных племен или их частей; в иных областях к одному цельному племени примкнули разорванные части других племен». Далее Ключевский поясняет, что «Новгородская область состояла из славян ильменских с ветвью кривичей, центром которой был городок Изборск. В состав Черниговской области вошла северная половина северян с частью радимичей и с целым племенем вятичей, а Переяславскую область составила южная половина северян. Киевская область состояла из всех полян, почти всех древлян и южной части дреговичей с городом Туровом на Припяти. Северная часть дреговичей с городом Минском оторвана была западной ветвью кривичей и вошла в состав Полоцкой области. Смоленская область составилась из восточной части кривичей со смежной частью радимичей. Таким образом, древнее племенное деление не совпадало с городовым, или областным, образовавшимся к половине XI в.». А если не совпадало, то племенные связи были тут ни при чем, главную роль играли именно торговые округа, удобные для хазар. Все города располагались точно по линии Днепр – Волхов – Западная Двина, а если у племени оказывалось сразу два крупных города, то племенные связи тут же разрывались по границе торговых округов. Ко всему прочему, если земли племени лежали в стороне от благодатной торговой оси, то они оказывались вовлеченными в сферу одного из уже существующих городских центров, а своего города не возникало. Таким образом, на всем славянском пространстве от Киева до Новгорода существовало тогда восемь племенных объединений – дреговичи, радимичи, вятичи и древляне, не имевшие своих центров, и славяне ильменские, кривичи, северяне и поляне, создавшие Новгородскую, Полоцкую, Смоленскую, Черниговскую, Переяславскую и Киевскую области. С появлением русов кроме этой городовой формы управления возникли еще и особые варяжские княжества. Они возникали там, куда приплывали из-за моря норманнские воины, которые управлялись своими конунгами (то есть князьями), или, в другом чтении, викингами (слово, которое дало начало русскому витязь). Первоначальная функция таковых военных отрядов на славянских землях – охрана городов. При возникновении опасности с востока от степняков это становилось актуальным. Первые завоеватели попали на славянскую землю именно как наемные военные отряды для защиты городов от врагов. Пр и удачном стечении обстоятельств приглашенные на службу, за деньги, зарубежные воины просто брали власть в свои руки. Как это происходило уже в более позднее время, рассказывает наша Повесть временных лет. При первом Владимире, который тоже призвал для помощи заморских варягов, последние решили захватить власть в Киеве, они выдвинули князю претензии: либо платишь за взятие города по две гривны с человека, либо выгоняем тебя вон; Владимир просто перенаправил претензии варягов на Константинополь, куда и отправил своих мятежников. В первые века становления варяжского правления города падали им в руки как спелые груши. А поскольку именно города держали вокруг себя земли, то они падали вместе с этими землями и становились известной на Западе формой собственности, которая стала называться в местном варианте княжествами. Так появились первые варяжские княжества – Рюриково в Новгороде, Синеусово на Белом озере, Труворочо в Изборске, Аскольдово в Киеве во второй половине IX в., а в X веке – Рогволодово в Полоцке и Турово в Турове на Припяти. «Подобное явление, – поясняет Ключевский, – совершалось в то время и среди славян южнобалтийского побережья, куда также проникали варяги из Скандинавии. Стороннему наблюдателю такие варяжские княжества представлялись делом настоящего завоевания, хотя основатели их варяги являлись обыкновенно без завоевательной цели, искали добычи, а не мест для поселения. Еврей Ибрагим, человек бывалый в Германии, хорошо знакомый с делами Средней и Восточной Европы, записка которого сохранилась в сочинении арабского писателя XI в. Аль-Бекри, около половины X в. писал, что „племена севера (в числе их и Русь) завладели некоторыми из славян и до сей поры живут среди них, даже усвоили их язык, смешавшись с ними“. Это наблюдение, очевидно, прямо схвачено со славяно-варяжских княжеств, возникавших в то время по берегам Балтийского моря и по речным путям на Руси». Именно в этом ключе стоит понимать и бытующую в летописании легенду о призвании варягов, то есть о том, как есть пошла русская земля. Пошла она просто, поскольку местное туземное население северной Руси систематически нанимало для защиты русских, то есть варяжских воинов, те исправно несли службу, получали доходы, но на власть не претендовали, пока однажды некие варяжские воины не решили прибрать славянские земли к своим рукам. Причем эти пришлые воины сначала вовсе даже не желали отправляться на службу к местному населению, поскольку знали о бытовавшем среди этих народов дикого Севера «звериного обычая и нрава». Деталь, скажем так, для патриотов просто умилительная. По долгом размышлении варяжские воины приняли приглашение послов, явились на берега Волхова со всем своим воинством и стали заниматься делом – то есть ставить пограничные укрепления. Против каких врагов укрепления ставились, источники умалчивают, но опасность всяко существовала. Пожив в качестве наемной силы какое-то время среди туземцев, варяги построили и укрепили несколько городков, далее известных как форпосты Новгорода – Ладогу, Изборск, Белозеро. Сам Рюрик, историческое лицо или нет – неважно, в Новгороде жить отказался: туземцев он боялся. Но и управление Рюрика новгородцам по душе не пришлось, он слишком ужимал права горожан, так что уже через пару лет после вокняжения ему пришлось иметь дело с местным населением и даже казнить поборника демократической справедливости Вадима. Вместе с Вадимом Рюрик казнил также всех, кто вносил в военное управление крамолу и мятеж, так что части богатых и именитых граждан Новгорода пришлось бежать в далекий Киев. В Киеве к тому времени сидел тоже варяжский правитель – Аскольд. Рюрик поступил с Новгородом так же, как всякий нормальный конунг, из пирата ставший неожиданно держателем богатого города: он взамен добровольной платы за услуги потребовал от горожан дани.

Варяжские конунги

«События, о которых повествует наше сказание о призвании князей, – говорит Ключевский, – не заключали в себе ничего особенного, небывалого, что случилось только в нашей стране. Они принадлежали к порядку явлений, довольно обычных в тогдашней Западной Европе. Девятый век был временем усиленного опустошительного разгула морских пиратов из Скандинавии. Достаточно прочитать хроники IX в. монастырей Вертинского и Ваастского, чтобы видеть, что на Востоке с некоторыми местными изменениями повторялось то же, что происходило тогда на Западе. С 830-х годов до конца века там не проходило почти ни одного года без норманнского нашествия. На сотнях судов реками, впадающими в Немецкое море и Атлантический океан, Эльбой, Рейном, Сеной, Луарой, Гаронной, даны проникали в глубь той или другой страны, опустошая все вокруг, жгли Кельн, Трир, Бордо, самый Париж, проникали в Бургундию и Овернь, иногда на много лет водворялись и хозяйничали в стране из укрепленных стоянок где-нибудь на острове в устье реки и отсюда выходили собирать дань с покоренных обывателей или, взяв откуп, сколько хотели, в одном месте, шли за тем же в другую страну. В 847 г. после многолетних вторжений в Шотландию они заставили страну платить им дань, усевшись на ближних островах; но через год скотты не дали им дани и прогнали их, как поступили с их земляками новгородцы около того же времени. Бессильные Каролинги заключали с ними договоры, некоторыми условиями живо напоминающие договоры киевских князей X в. с греками, откупались от них тысячами фунтов серебра или уступали их вождям в лен целые пограничные области с обязательством защищать страну от своих же соплеменников: так возникали и на Западе своего рода варяжские княжества. Бывали случаи, когда партия данов, хозяйничавшая по одной реке Франции, обязывалась франкскому королю за известную плату прогнать или перебить соотчичей, грабивших по другой реке, нападала на них, брала и с них откуп, потом враги соединялись и партиями расходились по стране на добычу, как Аскольд и Дир, слуги мирно призванного Рюрика, отпросившись у него в Царьград, по пути засев в Киеве, набрали варягов и начали владеть полянами независимо от Рюрика. Во второй половине IX в. много шумел по Эльбе и Рейну современник и тезка нашего Рюрика, может быть, даже земляк его, датский бродяга-викинг Рорих, как называет его Вертинская хроника. Он набирал ватаги норманнов для побережных грабежей, заставил императора Лотаря уступить ему в лен несколько графств во Фрисландии, не раз присягал ему верно служить и изменял присяге, был изгоняем фризами, добивался королевской власти на родине и наконец где-то сложил свою обремененную приключениями голову. И достойно замечания, что, подобно дружинам первых киевских князей, эти ватаги пиратов состояли из крещеных и язычников; первые при договорах переходили на службу к франкским королям, владения которых только что опустошали. Этими западными делами проясняются события на Волхове и Днепре. Около половины IX в. дружина балтийских варягов проникла Финским заливом и Волховом к Ильменю и стала брать дань с северных славянских и финских племен. Туземцы, собравшись с силами, прогнали пришельцев и для обороны от их дальнейших нападений наняли партию других варягов, которых звали русью. Укрепившись в обороняемой стране, нарубив себе „городов“, укрепленных стоянок, наемные сторожа повели себя завоевателями. Вот все, что случилось. Факт состоял из двух моментов: из наемного договора с иноземцами о внешней обороне и из насильственного захвата власти над туземцами. Наше сказание о призвании князей поставило в тени второй момент и изъяснительно изложило первый как акт добровольной передачи власти иноземцам туземцами. Идея власти перенесена из второго момента, с почвы силы, в первый, на основу права, и вышла очень недурно комбинированная юридическая постройка начала Русского государства… Сказание о призвании князей, как оно изложено в Повести, совсем не народное предание, не носит на себе его обычных признаков: это – схематическая притча о происхождении государства, приспособленная к пониманию детей школьного возраста».

Вот так. Недурно комбинированная юридическая постройка и схематическая притча о происхождении нашего государства – русского государства, то есть государства, где главным управляющим классом были новые завовеватели – руотси, или русы. Из сочетания княжеских варяжских владений и контролируемых варяжской наемной военной силой торговых славянских городов и возникла третья политическая форма древности – Киевское княжество. Почему Киевское, а не Новгородское, если Рюрик считался новгородским князем? Да потому, что, хотя Новгород и был торговым городом, он не мог поспорить богатством с более южной Куявой. Кто владел Киевом, говорит Ключевский, тот держал в своих руках ключ от главных ворот русской торговли. Так что не северный Новгород, а южный Киев привлекал варяжских хозяев. И они его получили. Как помните, Олег взял Киев обманом, уничтожил Аскольда и Дира, взошел на власть как правитель при малолетнем Игоре. Киев к тому времени уже давно управлялся русами, он совершал военные операции на Черном море и отправлял войска в Царьград, как тогда именовался на Руси Константинополь. Очевидно, взаимоотношения с Константинополем были уже достаточно давними, поскольку между Киевом и Царьградом существовали договора. При патриархе Фотии русы воспользовались отлучкой императора для войны с сарацинами и совершили набег, как раз и связанный с тем, что греческий народ нарушил договор. Ходили русы на Царьград и при Олеге, и тоже заключили договор о мире. Имена «русских» в этом замечательном договоре, приведенном Повестью временных лет, сплошь варяжские – Карлы, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид, так что не стоит обольщаться, кем по национальности были наши русы. Речка Рось тут ни при чем. Точно так же, как и почившие роксоланы. Варяги кучно заселили главный торговый город Киев, во всяком случае их там видели западные современники и прекрасно опознали по языку. Киев считался сборным пунктом всех варягов для походов на Константинополь. Они сюда стекались со всех славянских земель, где сидели по городам. Но среди множества других городов Киев был единственным и неповторимым. Так уж сложилось еще при хазарах, так продолжалось и при варягах. «Отсюда, – объясняет Ключевский, – соперничество между конунгами за этот город. Бродячие искатели торговых барышей, хороших кормов за военные услуги или военной добычи, они перебивали друг у друга ратных людей, доходные города, выгодные торговые пути. Понятия и привычки, питавшие бесконечную усобицу русских князей XI и XII вв. за города, за волости, родились еще в IX в. Киев по своему значению для русской промышленности более других городов вызывал это соперничество. Олег новгородский за него погубил Аскольда и Дира киевских; потом другой новгородский конунг Владимир, истребив конунга полоцкого Рогволода с сыновьями, погубил другого конунга киевского Ярополка, собственного брата. Из этого соперничества вышла первая русская династия: сперва восторжествовал род Рюрика, истребив или подчинив себе своих соперников, других таких же конунгов; потом в роде Рюрика восторжествовало племя младшего его правнука Владимира. Эта династия, утвердившись в Киеве и пользуясь экономическим его значением, постепенно стянула в свои руки разрозненные дотоле части Русской земли».

Туземцы и захватчики в (IX–XI века)

А что же славяне? А славяне, исключая многонациональную и до этого времени торговую верхушку, оказались населением туземным, которое пришлые завоеватели иначе чем рабами и не считали.

«Общество, объединенное властью киевских князей, довольно механически составлено было из очень пестрых этнографических и экономических элементов, – пишет ученый в „Истории сословий“, – единственный общий интерес, действовавший далеко не в одинаковой мере во всех этих элементах, был материальный, состоявший в охране торговых путей и оборотов. Единственной силой, поддерживавшей союз даже там, где слабо чувствовался этот общий интерес, был вооруженный класс, который образовался под рукой князя киевского из разнородного бродячего военно-торгового люда, скопившегося в торговых городах Руси. Этот люд был частью туземный, частью пришлый, варяжский. В свою очередь туземное население, городское и сельское, распадалось на несколько племен славянского и финского происхождения. Но с конца X века, когда почти все племена западной полосы стали уже данниками киевского князя, племенной антагонизм заметно стихает. Варяжские толпы, не переставая приливать на Русь из-за моря, мирно уживались с туземцами. Славянские племена, разорванные между городовыми областями, по-видимому, начинали забывать свое племенное происхождение. Племенные различия и интересы уступали место провинциальным, областным. Столь же неопределенны и экономические очертания общества. Торговый капитал продолжал господствовать исключительно, не встречая до XI века соперника со стороны землевладения. „Руссы“ – так называет арабский писатель первой половины X века Ибн-Даст верхние слои русско-славянского общества. Эти руссы, по его словам, не имели недвижимого имущества – ни деревень, ни пашен. Единственный их промысел состоял в торговле мехами. Военный класс, с киевским князем во главе, руководил торговым движением страны и принимал в нем живейшее участие, ежегодно посылая лодки с товарами в Царьград и на другие черноморские и каспийские рынки. Зато и торговые города сохраняли военное устройство, какое усвоили они с начала IX века. Они образовали тысячи, или городовые полки, и участвовали в княжеских походах под командой выборных из городового купечества военно-новгородских старшин – тысяцких и сотских. Но среди этого беспорядочного этнографического и экономического брожения в X и XI веках все заметнее начинает выступать наружу политическое разделение общества. Завоевательные походы из Киева на непокорные туземные племена и оборонительная борьба со степными врагами все более размножала вооруженный класс, руководившийся киевским князем, а служба по управлению завоеванными племенами все более обособляла его от управляемого общества, как властителя от данников. Класс этот все резче выделялся из вооруженного купечества торговых городов, с которым он смешивался до тех пор. Еще при князе Владимире Святом старцы градские, выборные военные управители торговых городов, заседали в Думе киевского князя рядом с его дружинниками-боярами. При Ярославе они уже не появляются в боярском совете, даже исчезают и из городской администрации: их выборные военно-административные должности замещались княжьими боярами по княжьему назначению. Так витязь, морской наездник, все более отчуждался от гостя, вооруженного купца, с которым он прежде шел об руку.

Политическое отчуждение начинало отражаться и на хозяйственном быту этих обоих родственных по происхождению классов. При завоевании непокорных племен целые массы пленников становились рабами и делились между завоевателями. Ибн-Даст в немногих словах живо описывает это явление. Руссы, говорит он, производят набеги на славян (т. е. на славян восточных); подъезжая к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен и продают. Это наблюдение, очевидно, схвачено с завоевательных походов первых киевских князей на славянские племена Днепровья – древлян, северян, радимичей и др. Слова Ибн-Даста подтверждает и наша Начальная летопись в рассказе о захвате Искоростеня Ольгой в 906 году. Ольга велела одних пленных горожан перебить, других „работе предасть, мужам своим“, т. е. раздала в рабство своей дружине, а остальных оставила на месте платить дань. Таким образом, хозяйство военно-правительственного класса все более становилось рабовладельческим. Наполнив холопами свои городские дворы и сбывая излишек на заморских рынках, служилые люди с конца X или начала XI века нашли новое хозяйственное приложение холопскому труду: они начали селить своих холопов на приобретаемых земельных участках, эксплуатируя последние холопьими руками. Так возникло русское частное землевладение, первые неясные следы которого в памятниках являются в самом начале XI века. Землевладение еще резче обособило служилый класс от высшего городского купечества. Все это питало в военно-правительственном классе чувство политического превосходства над остальным обществом. Этим чувством и ассимилировались разноплеменные элементы, из которых складывался этот военно-правительственный класс. По мере усиления внешней борьбы, которую должны были вести киевские князья, в состав этого класса вытягивались боевые силы из разных племен, им подвластных. Владимир, после принятия христианства, начав окружать Киев цепью укрепленных городков со стороны степи, вербовал в их гарнизоны лучших людей из новгородцев, кривичей, чуди, вятичей и других. Сплоченный этим чувством политического превосходства, военно-правительственный класс усвоил себе сословное название Руси. Русь в X веке – термин не этнографический и не географический, а социальный, обозначавший господствующее сословие».

Интересно, не так ли? Если вы привыкли, что русское общество рабовладения не знало, то придется вам только стыдливо умолкнуть – знало, хотя называлось это рабство другими словами. И обращали славян в рабство как раз русы – морские воины пришлых конунгов. Правда, в отличие от рабовладельческого Рима, заставившего покоренные народы говорить на латыни и ее вариациях, варяги в силу не такой многочисленности и – увы! – образованности, довольно быстро утратили родной язык. Через несколько поколений они уже и не знали иного языка, чем тот, на котором изъяснялись туземцы. Может, тут виной то, что сами они были неоднородны по национальности, и то, что население, которое они завоевали, тоже было неоднородным, но довлеющим наречием стало, очевидно, киевское, то есть язык полян. Впрочем, нам трудно сказать, каков был язык полян в IX веке, потому что к XI–XII столетиям этот язык претерпел многочисленные перемены после принятия христианства. Днепровская Русь заговорила на диалекте болгарского, то есть церковнославянского языка. Его-то у нас и принято именовать древнерусским, хотя к самим русам, подарившем ему название, он ровно никакого отношения не имеет.

Первые князья

Олег варяжский (879–912 годы)

Итак, со второй половины IX века на землях восточных славян складывается Киевское княжество, во главе которого стоит сам князь и его военная сила, представленные не туземным населением, а пришлым варяжским элементом. То есть это государство с двумя градациями насельников – управляющим классом завоевателей и подвластным народом. Даже по самоназванию эти два элемента государства отличаются: правящий класс – русы, подвластный – славяне. И хотя русы довольно быстро теряют собственный язык, они не теряют главного – особого положения в государстве, они только наращивают власть над местными народами. Если славянское государство при хазарах по сути торговое, то при русах – военно-торговое. Для IX века и для земель славян образование подобного государства было даже благом, поскольку другим способом Днепровская Русь не смогла бы выстоять против восточных соседей. Хорошо организованные и отважные воины русов стали той силой, что остановила набеги восточных хищников. Славянам, по сути, выбирать было не из чего: либо под кочевников, либо под викингов. И викинги были все же получше печенегов. Но за эту «братскую» помощь с севера восточные славяне заплатили потерей политической самостоятельности, точнее, они были отстранены от управления в новорожденном государстве, этим занялись князья. Точнее, ведущую роль в управлении играл только один князь – киевский. Ключевский пишет, что непонятно, каким образом передавалась власть от князя к князю, но вероятнее всего не по праву наследования от отца к сыну, а по праву старшинства. Иначе сложно объяснить, почему легендарному Рюрику наследует не его сын Игорь, а ближайший сподвижник, и по одной из версий, племянник – Олег.

«Иногда всею землею правил, по-видимому, один князь, – размышляет над этим управительным казусом Ключевский, – но можно заметить, что это бывало тогда, когда не оставалось налицо русских взрослых князей. Следовательно, единовластие до половины

XI в. было политическою случайностью, а не политическим порядком. Как скоро у князя подрастало несколько сыновей, каждый из них, несмотря на возраст, обыкновенно еще при жизни отца получал известную область в управление. Святослав, оставшийся после отца малолетним, однако, еще при его жизни княжил в Новгороде. Тот же Святослав потом, собираясь во второй поход на Дунай против болгар, роздал волости на Руси трем своим сыновьям; точно так же поступил со своими сыновьями и Владимир. При отце сыновья правили областями в качестве его посадников (наместников) и платили, как посадники, дань со своих областей великому князю-отцу. Так, о Ярославе летопись замечает, что он, правя при отце Новгородом, давал Владимиру ежегодную урочную дань по 2 тысячи гривен: „…так, – прибавляет летописец, – и все посадники новгородские платили“. Но когда умирал отец, тогда, по-видимому, разрывались все политические связи между его сыновьями: политической зависимости младших областных князей от старшего их брата, садившегося после отца в Киеве, незаметно. Между отцом и детьми действовало семейное право; но между братьями не существовало, по-видимому, никакого установленного, признанного права, чем и можно объяснить усобицы между сыновьями Святослава и Владимира. Впрочем, мелькает неясная мысль о праве старшинства. Мысль эту высказал один из сыновей Владимира, князь Борис. Когда ему по смерти отца дружина советовала занять киевский стол помимо старшего брата Святополка, Борис отвечал: „Не буди мне възняти рукы на брата своего старейшего; аще и отець ми умре, то сь ми буди в отца место“».

Учитель Ключевского Соловьев очень подробно разбирал порядок наследования в этом древнем государстве и последующие проблемы с наследованием у князей XII–XV вв. По летописным источникам, при Олеге раздоров еще не возникало, он был правитель сильный, предусмотрительный и хорошо знал, что руки и умы соотечественников не должны пребывать в праздности, поэтому при Олеге русы направляются на дела, к которым они наиболее пригодны, то есть на военные походы. Этого требовала и внешнеполитическая обстановка, и внутреннее положение в стране. Как бы ни хотелось кому-то видеть в Олеговой Руси полностью объединенную и сильную землю, это было вовсе не так. При Олеге только начиналось превращение независимых от Киева племен в данников пришлой Руси. Если днепровские города с легкостью подчинились первым князьям, потому что видели в военной защите особую выгоду, то удаленные от Киева и рек племена никакой выгоды не видели. Они считали, что распространяющаяся власть Киева – это чужеземный захват. Так оно по сути-то и было, и даже летописные тексты не смогли этой правды скрыть, называя окрестные племена дикими и темными. Это унижающее племена обвинение в дикости не что иное, как просто попытка объяснить, почему Русь из Киева предпринимает попытки их подчинить. Таким же способом англичане в XIX веке объясняли необходимость завоевания Индии, выступая в роли цивилизаторов. Как проходил процесс цивилизации, всем прекрасно известно – нехорошо он проходил. Российская империя, захватывая земли Средней Азии, особо уповала тоже на свою цивилизаторскую функцию. В IX веке киевские скандинавы поступали точно так же. Цивилизаторские претензии – это всегда право сильного.

Завоевания Олега

Первый киевский князь Аскольд, вероятнее всего, не преуспел в деле присоединения к городу каких-то земель. Все, что мы о нем знаем, так это отражение внешней опасности, защита Киева. Зато деяния Олега многочисленны. Сев на киевский стол, князь сразу стал заниматься покорением окрестных племен – в год по племени.

«В год 6391 (883). Начал Олег воевать против древлян и, покорив их, брал дань с них по черной кунице.

В год 6392 (884). Пошел Олег на северян, и победил северян, и возложил на них легкую дань, и не велел им платить дань хазарам, сказав: „Я враг их и вам (им платить) незачем “.

В год 6393 (885). Послал (Олег) к радимичам, спрашивая: „Кому даете дань?“ Они же ответили: „Хазарам“. И сказал им Олег: „Не давайте хазарам, но платите мне“. И дали Олегу по щелягу, как и хазарам давали. И властвовал Олег над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал».

Очевидно, уличи и тиверцы вовсе не хотели подчиняться скандинавскому конунгу, вот и приходилось с ними воевать. Такую политику проводили и все после Олега, так что к концу XI века славянские племена полностью подчинились Киеву, более того, исчезло даже такое понятие, как племя, на его место заступили городские области.

«Расширяя свои владения, князья киевские устанавливали в подвластных странах государственный порядок, прежде всего, разумеется, администрацию налогов. Старые городовые области послужили готовым основанием административного деления земли. В подчиненных городовых областях по городам Чернигову, Смоленску и др. князья сажали своих наместников, посадников, которыми были либо их наемные дружинники, либо собственные сыновья и родственники. Эти наместники имели свои дружины, особые вооруженные отряды, действовали довольно независимо, стояли лишь в слабой связи с государственным центром, с Киевом, были такие же конунги, как и князь киевский, который считался только старшим между ними и в этом смысле назывался „великим князем русским“ в отличие от князей местных, наместников. Для увеличения важности киевского князя и эти наместники его в дипломатических документах величались „великими князьями“. Так, по предварительному договору с греками 907 г. Олег потребовал „укладов“ на русские города Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов, Любеч и другие города, „по тем бо городом седяху велиции князи, под Олгом суще“. Это были еще варяжские княжества, только союзные с киевским: князь сохранял тогда прежнее военно-дружинное значение, не успев еще получить значения династического», – пишет Ключевский. И это замечание очень важно для нас: вопреки установившейся среди патриотов мысли, что власть в Днепровской Руси принадлежала только дому Рюрика, это вряд ли так. На начальном этапе варяги садились в завоеванных городах по праву силы и благодаря ряду, то есть договору с горожанами. Происхождение такого варяжского конунга от Рюрика или не от Рюрика роли не играло. И горожанам, и Олегу было глубоко наплевать, от кого происходил подвластный ему как киевскому правителю конунг. Он должен был подчиняться Олегу и своевременно выплачивать в Киев дань и поставлять военную силу, если это необходимо для походов верховного князя. Вот, собственно, и все. В 907 году, когда упоминаются «великие князья» в городах Чернигове, Переяславле, Полоцке, Ростове, Любече, попросту не было князей Рюриковой крови, кроме упомянутого в летописи Игоря. Следовательно, «великие князья» начала X века и вовсе не были Рюриковичами. Но на сто процентов можно сказать, что были они все русами, то есть варягами. Олег считал их соплеменниками, братьями по оружию, этого и довольно. По большому счету, владения «великих князей» при Олеге были аналогичны западноевропейским ленам, то есть, управляя городом, конунг получал право собирать с него и окрестных земель дань в свою пользу, выделяя, по-видимому, часть дани в Киев. В русском языке для этого ленного владения имеется и отечественное наименование – кормление.

Наместник сидит на земле и кормится с этой земли, не получая от своего господина никакой другой денежной компенсации. Система кормлений, как вы увидите позже, сохранилась практически до нового времени, и с наместников она была даже перенесена на судей и прочих должностных лиц. А начало этой системе положили те самые Олеговы «великие князья».

Именно Олег, став полновластным правителем Киева, всерьез занялся организацией своевременного поступления в город денежных средств и товаров на продажу. Для этого он учредил две системы сбора налогов или дани: повозы и полюдье. Повоз – это система сбора налогов, когда они доставляются верховному князю в его город и его администрации. Полюдье – система сбора, когда сам князь с военной силой отправляется по подвластным племенам и собирает дань на месте. Если племена были послушны, то не пришлось бы заниматься сбором дани, так сказать, явочным порядком, так что по существованию полюдья можно судить, что дань приходилось изымать у туземцев при помощи военной силы. Только наличие вооруженных людей могло подвигнуть эти почти что самостоятельные племена выплачивать дань Киеву. Константин Багрянородный оставил нам описание того, как протекало в Днепровской Руси хождение за данью и как затем эта дань реализовывалась.

Полюдье

«Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты (князья) выходят со всеми росами (со всей русью, то есть с дружиной) из Киава и отправляются в полюдия, что именуется „кружением“, а именно – в Славинии вервианов (древлян), другувитов (дреговичей), кривичей, севериев (северян) и прочих славян, которые являются пактиотами росов (то есть платят им дань). Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав. Славяне же, их пактиоты (платящие им дань)… рубят в своих горах моноксилы (однодревки) во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти [водоемы] впадают в реку Днепр, то и они из тамошних [мест] входят в эту самую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для [оснастки] и продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство… снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются в Витичеву, которая является крепостью-пактиотом росов, и, собравшись там в течение двух-трех дней, пока соединятся все моноксилы, тогда отправляются в путь и спускаются по названной реке Днепр».

Отсюда торговый караван русов отправляется в Константинополь. Путь в Константинополь был долгий и трудный, рассказывал Константин Багрянородный.

«Прежде всего они приходят к первому порогу, нарекаемому Эссупи, что означает по-росски и по-славянски „Не спи“. Порог [этот] столь же узок, как пространство циканистирия, а посередине его имеются обрывистые высокие скалы, торчащие наподобие островков. Поэтому набегающая и приливающая к ним вода, низвергаясь оттуда вниз, издает громкий страшный гул. Ввиду этого росы не осмеливаются проходить между скалами, но, причалив поблизости и высадив людей на сушу, а прочие вещи оставив в моноксилах, затем нагие, ощупывая своими ногами [дно], волокут их, чтобы не натолкнуться на какой-либо камень. Так они делают, одни у носа, другие посередине, а третьи у кормы, толкая [ее] шестами, и с крайней осторожностью они минуют этот первый порог по изгибу у берега реки. Когда они пройдут этот первый порог, то снова, забрав с суши прочих, отплывают и приходят к другому порогу, называемому по-росски Улворси, а по-славянски Острову нипрах, что значит „Островок порога“. Он подобен первому, тяжек и труднопроходим. И вновь, высадив людей, они проводят моноксилы, как и прежде. Подобным же образом минуют они и третий порог, называемый Геландри, что по-славянски означает „Шум порога“, а затем так же – четвертый порог, огромный, нарекаемый по-росски Аифор, по-славянски же Неасит, так как в камнях порога гнездятся пеликаны. Итак, у этого порога все причаливают к земле носами вперед, с ними выходят назначенные для несения стражи мужи и удаляются. Они неусыпно несут стражу из-за пачина китов. А прочие, взяв вещи, которые были у них в моноксилах, проводят рабов в цепях по суше на протяжении шести миль, пока не минуют порог. Затем также одни волоком, другие на плечах, переправив свои моноксилы по сю сторону порога, столкнув их в реку и внеся груз, входят сами и снова отплывают. Подступив же к пятому порогу, называемому по-росски Варуфорос, а по-славянски Вулнипрах, ибо он образует большую заводь, и переправив опять по излучинам реки свои моноксилы, как на первом и на втором пороге, они достигают шестого порога, называемого по-росски Леанди, а по-славянски Веручи, что означает „Кипение воды“, и преодолевают его подобным же образом. От него они отплывают к седьмому порогу, называемому по-росски Струкун, а по-славянски Напрези, что переводится как „Малый порог“. Затем достигают так называемой переправы Крария, через которую переправляются херсониты, [идя] из Росии, и пачинакиты на пути к Херсону. Эта переправа имеет ширину ипподрома, а длину, с низа до того [места], где высовываются подводные скалы, – насколько пролетит стрела пустившего ее отсюда дотуда. Ввиду чего к этому месту спускаются пачинакиты и воюют против росов. После того как пройдено это место, они достигают острова, называемого Св. Григорий. На этом острове они совершают свои жертвоприношения, так как там стоит громадный дуб: приносят в жертву живых петухов, укрепляют они и стрелы вокруг [дуба], а другие – кусочки хлеба, мясо и что имеет каждый, как велит их обычай. Бросают они и жребий о петухах: или зарезать их, или съесть, или отпустить их живыми. От этого острова росы не боятся пачинакита, пока не окажутся в реке Селина. Затем, продвигаясь таким образом от [этого острова] до четырех дней, они плывут, пока не достигают залива реки, являющегося устьем, в котором лежит остров Св. Эферий. Когда они достигают этого острова, то дают там себе отдых до двух-трех дней. И снова они переоснащают свои моноксилы всем тем нужным, чего им недостает: парусами, мачтами, кормилами, которые они доставили [с собой]. Так как устье этой реки является, как сказано, заливом и простирается вплоть до моря, а в море лежит остров Св. Эферий, оттуда они отправляются к реке Днестр и, найдя там убежище, вновь там отдыхают.

Когда же наступит благоприятная погода, отчалив, они приходят в реку, называемую Аспрос, и, подобным же образом отдохнувши и там, снова отправляются в путь и приходят в Селину, в так называемый рукав реки Дунай. Пока они не минуют реку Селина, рядом с ними следуют пачинакиты. И если море, как это часто бывает, выбросит моноксил на сушу, то все [прочие] причаливают, чтобы вместе противостоять пачинакитам. От Селины же они не боятся никого, но, вступив в землю Булгарии, входят в устье Дуная. От Дуная они прибывают в Конопу, а от Конопы – в Констанцию, к реке Варна; от Варны же приходят к реке Дичина. Все это относится к земле Булгарии. От Дичины они достигают области Месемврии – тех мест, где завершается их мучительное и страшное, невыносимое и тяжкое плавание».

Торговля с Византией

Как видим, собранная в полюдье дань тут же реализовывалась в Константинополе.

«Дань, – пишет Ключевский, – которую собирал киевский князь как правитель, составляла в то же время и материал его торговых оборотов: став государем, как конунг, он, как варяг, не переставал еще быть вооруженным купцом. Данью он делился со своею дружиной, которая служила ему орудием управления, составляла правительственный класс. Этот класс действовал как главный рычаг, в том и в другом обороте, и политическом и экономическом: зимою он правил, ходил по людям, побирался, а летом торговал тем, что собирал в продолжение зимы».

В качестве дани с подвластных племен брали меха, мед, воск, а также рабов – это был отличный русский товар. Его было так много, что русам даже удалось сбить цены на рынке рабов, славянские рабы уходили там по смешной цене. Торговые отношения между русами и греками закреплялись в договорах, из которых до нас дошло буквально несколько. Договора заключались при Олеге, при Игоре, при Святославе, оговаривая наилучшие условия торговли. В качестве товаров упоминается даже хлеб – известие редкое и интересное, поскольку показывает, что Днепровская Русь к этому времени уже смогла неплохо освоить земледелие. Собственно, и русские походы на Константинополь (а их со времени Олега до времени Ярослава было шесть) тоже связаны с торговлей, все эти походы наряжались после известия о каком-то дурном обхождении с русскими купцами, так что походы на Византию и войны с греками – это в чистом виде торговые войны. Все договоры с Византией – это, по сути, торговые договоры. Скажем так, потеряв вместе с Хазарией прежний восточный рынок, русы нашли для себя другой – византийский. Вот почему они так стремились удержать этот рынок и оговорить для себя наилучшие условия.

«Ежегодно летом, – говорит Ключевский, – русские торговцы являлись в Царьград на торговый сезон, продолжавшийся 6 месяцев; по договору Игоря никто из них не имел права оставаться там на зиму. Русские купцы останавливались в предместье Константинополя у св. Мамы, где находился некогда монастырь Св. Маманта. Со времени того же договора императорские чиновники отбирали у прибывших купцов княжескую грамоту с обозначением числа посланных из Киева кораблей и переписывали имена прибывших княжеских послов и простых купцов, гостей, „да увемы и мы, – прибавляют греки от себя в договоре, – оже с миром приходят“: это была предосторожность, чтобы под видом агентов киевского князя не прокрались в Царьград русские пираты. Русские послы и гости во все время своего пребывания в Константинополе пользовались от местного правительства даровым кормом и даровой баней – знак, что на эти торговые поездки Руси в Константинополе смотрели не как на частные промышленные предприятия, а как на торговые посольства союзного киевского двора… Торговые послы Руси получали в Царьграде свои посольские оклады, а простые купцы месячину, месячный корм, который им раздавался в известном порядке по старшинству русских городов, сначала киевским, потом черниговским, переяславским и из прочих городов. Греки побаивались Руси, даже приходившей с законным видом: купцы входили в город со своими товарами непременно без оружия, партиями не больше 50 человек, одними воротами, с императорским приставом, который наблюдал за правильностью торговых сделок покупателей с продавцами; в договоре Игоря прибавлено: „Входяще же Русь в град, да не творят пакости“. По договору Олега русские купцы не платили никакой пошлины. Торговля была преимущественно меновая: этим можно объяснить сравнительно малое количество византийской монеты, находимой в старинных русских кладах и курганах. Меха, мед, воск и челядь (то есть рабов) Русь меняла на паволоки (шелковые ткани), золото, вина, овощи. По истечении торгового срока, уходя домой, Русь получала из греческой казны на дорогу продовольствие и судовые снасти, якори, канаты, паруса, все, что ей надобилось».

Договора также указывают, что Русь обязывалась сдерживать набеги опасных для Византии народов. Такое тесное сотрудничество с Византией за несколько веков стало требовать уже и иного культурного наполнения. Вот почему при князе Владимире Днепровская Русь приняла христианство от Византии.

Печенеги

Практически все первые князья Днепровской Руси вынуждены были защищать границы государства от набегов степняков, первыми в ряду этих врагов стояли печенеги, на совесть которых летопись отнесла смерть князя Святослава. Отвоевав с Византией за Болгарию, которую этот князь желал присоединить к своему государству, и заключив после неудачного сражения мирный договор с греками, Святослав был убит печенегами по дороге домой, а из его черепа, как повествует летопись, степняки сделали чашу для вина. О том, что собой представляли печенеги и какую опасность представляли, писал Константин Багрянородный, он этих степняков именует пачинакитами.

«[Знай],– советует он своему сыну, – что и росы озабочены тем, чтобы иметь мир с пачинакитами. Ведь они покупают у них коров, коней, овец и от этого живут легче и сытнее, поскольку ни одного из упомянутых выше животных в Росии не водилось. Но и против удаленных от их пределов врагов росы вообще отправляться не могут, если не находятся в мире с пачинакитами, так как пачинакиты имеют возможность – в то время когда росы удалятся от своих [семей],– напав, все у них уничтожить и разорить. Поэтому росы всегда питают особую заботу, чтобы не понести от них вреда, ибо силен этот народ, привлекать их к союзу и получать от них помощь, так чтобы от их вражды избавляться и помощью пользоваться… Я полагаю всегда весьма полезным для василевса ромеев желать мира с народом пачинакитов, заключать с ними дружественные соглашения и договоры, посылать отсюда к ним каждый год апокрисиария с подобающими и подходящими дарами для народа и забирать оттуда омиров, т. е. заложников, и апокрисиария, которые прибудут в богохранимый этот град вместе с исполнителем сего дела и воспользуются царскими благодеяниями и милостями, во всем достойными правящего василевса. Поскольку этот народ пачинакитов соседствует с областью Херсона (греческая колония на берегу Черного моря), то они, не будучи дружески расположены к нам, могут выступать против Херсона, совершать на него набеги и разорять… Но каждый херсонит сумеет договориться с любым из пачинакитов при соглашении или уступит его настояниям. Ведь, будучи свободными и как бы самостоятельными, эти самые пачинакиты никогда и никакой услуги не совершают без платы…»

Соседние народы, не только ромеи, предпочитали жить с печенегами в мире. Так поступали и жители Херсонеса, и болгары, и турки, и русы. Тем не менее русам приходилось постоянно держать войско наготове. Киев, дабы печенеги его не разорили, был укреплен валами, а потом на речке Стугне были построены укрепленные городки, чтобы предотвратить набеги кочевников. Византийцы проповедовать святое Писание к печенегам не посылали, зато латиняне попробовали. Одного такого миссионера в 1006 году до границы с печенегами проводил сам киевский князь Владимир. Впрочем, дело так ничем для миссионера не кончилось. Печенеги в Христа не уверовали.

Неславянские народы Днепровской Руси

Кроме войн на границах, князья занимались активно и упрочением власти внутри своего государства. Это приходилось делать, поскольку постепенно в состав днепровской земли вошли народы никоим образом не славянские – чудь, мурома, весь, меря, не имеющие своих городов. Город – основа княжеской власти в Древней Руси. Опираясь на горожан и превращая их наиболее богатую часть в бояр, князья, во-первых, переводили на свою сторону наиболее активных и уважаемых людей из присоединенных племен, а во-вторых, внедряли на территорию племени вооруженную силу. Таким образом, города были опорой киевского князя на дальних рубежах его земли. Так что неудивительно, что к XI веку в земле покорной Киеву чуди вырос Дерпт (Юрьев), муромы, мери и веси. Муром, Ростов и Белозерск, на берегу Ворсклы – Ярославль, на Клязьме – Владимир Залесский, на Буге – Владимир Волынский. Но распространить правильное влияние на жителей вне городов было куда как сложнее. Все названные племена в XI веке практически поголовно оставались язычниками, и в XIII веке мы видим ту же картину, даже в XV веке они продолжали молиться местным языческим божкам.

Процесс цивилизации шел сложно. Со славянским населением были ровно те же проблемы. В городах строили церкви, в деревнях продолжали молиться по-старому, то есть как язычники. Но для усиления княжеской власти требовалось провести единую для всего народа доктрину богоданности киевского князя, чтобы само его существование можно было рассматривать как великое благо для внутреннего порядка в государстве, а не только как военную силу для охраны внешних границ. Этому должна была помочь христианизация славянского и неславянского населения, а также унификация образа жизни и образа мысли подданных. Недаром князь Владимир «часто с великим смирением советовался с отцами своими епископами о том, как уставить закон среди людей, недавно познавших Господа». С чем приходилось бороться, ясно из такого пассажа о современных Нестору половцах:

«Так вот и при нас теперь половцы держатся закона отцов своих: кровь проливают и даже хвалятся этим, едят мертвечину и всякую нечистоту – хомяков и сусликов, и берут своих мачех и невесток, и следуют иным обычаям своих отцов».

Иные обычаи своих отцов имели во время Владимира и его славяне. Но гораздо больше его волновало, что подвластный народ не слишком доволен своим положением и держится «старины», недаром он советовался с епископами «о необходимости… казнить разбойников, потому что он поставлен от Бога казнить злых и миловать добрых». Вполне понятно, что разбойником для князя мог оказаться не какой-то лиходей, а житель его земли, не желающий следовать установлению порядка твердой руки и не видевший в крещеном князе ровно никакой богоданности.

Знать и рабы

Особой чертой созданного варягами государства было рабовладение. В качестве свободных и владеющих жителей земли выступали сам князь, его дружина, городские купцы и т. п. Практически на две трети, если не более, этот управляющий и владеющий класс состоял из варягов, то есть из руси. Высшую касту военного русского общества составляла княжеская дружина, делившаяся на высшую и низшую. В первую входили княжеские мужи и бояре, во вторую – дети или отроки, именуемые гридью, то есть, в переводе со шведского, слугами. С этими ратниками князь ходил в полюдье и походы, с нею он практически никогда не расставался. С нею он решал все важные вопросы. Дружина была больше чем семья. Города также имели собственную военную силу, она строилась по принципу тысяч, то есть полков, которые в свою очередь подразделялись на сотни и десятки, командовали этим военным отрядом тысяцкие, сотники и десятники. Эти командиры были выборными, они иначе именовались старцами градскими, и по обычаю (во всяком случае, еще во времена Владимира) приглашались князем на совещания, или Думу, своего рода государственный совет. Летопись за то и хвалит Владимира, что он думал вместе с дружиной «о строи земленем, и о ратех, и о уставе земленем», то есть о внутренней и внешней политике государства. Градские старцы и княжеские бояре положили начало аристократии русов – городской и военной. Недаром эти категории знати князь приглашал на свои пиры – бояр, и посадников, и старейшин со всех городов. А в Киеве, где князь каждое воскресенье закатывал пиры, было велено являться всем боярам, сотским, десятским, гридским и нарочитым горожанам. Владимир понимал, что верхушку нового общество необходимо сплачивать, это он и предпринимал. Русские летописцы знают кроме этих категорий аристократии также огнищан, которых позднее они называют «княжи мужи».

Чем же владели эти огнищане?

Владели они челядью, то есть рабами. Русский раб ничем не отличался от раба в любом другом рабовладельческом государстве – он был вещью, которую можно убить, обменять или продать. Ключевский считал, что наименование огнищан древнее, чем само завоевание славян русами, оно досталось русам по наследству вместе с крупными торговыми городами. Очевидно, до прихода варягов так именовалась торговая аристократия, которая – как понятно – торговала очень хорошим и всегда имеющим спрос товаром – рабами. Поскольку даже в XII веке присутствуют в законодательных текстах эти огнищане, рабовладение никуда не делось, оно процветало, хотя законы и стремились его уже как-то ограничить и оговорить. Постепенно, конечно, русы и туземцы перестали четко делиться на правящую иноземную верхушку и подвластное завоеванное население. Князья приближали к себе выходцев из славян, чтобы не создавать ненужного напряжения в обществе. Известно ведь, что для того, чтобы государство могло хорошо функционировать, нельзя одну нацию противопоставлять другой. То, что хорошо для периода завоевания, очень плохо для периода управления. И со временем выдвинувшиеся по иерархической лестнице туземцы слились с иноземными завоевателями. К XI веку среди княжих людей немало славянских имен. И не только славянских, потому что в дружину стали брать выходцев из хазар, торков, половцев, поляков, финнов, угров. Не знаю, насколько это помогло боеспособности княжеского войска, но варяжский вопрос значительно размыло. Впрочем, и сами князья-варяги поступили разумно: они перестали выбирать для своих потомков звучные скандинавские имена, так появились якобы славянские Мстиславы, Ярополки, Святополки, Всеславы, а то и ромейские Василии, Борисы, Даниилы. И удивительная вещь, пришлые русы стали восприниматься совершеннейшими славянами. Киевская область получила именование Русской земли. За века забылось, что русы – варяги, что они так плотно заселили эту землю, что летописцу даже пришлось помянуть племя полян, где наша драма завоевания наиболее всего разыгралась, таким вот образом: «поляне, яже ныне зовомая русь».

Но что же произошло с полоненными туземцами?

Они-то и стали подвластным населением, простонародьем, той несчастной тягловой массой, которая и в наше время воистину является русской, то есть принадлежащей со всеми потрохами своим господам.

«Так в нашей истории, – сделал вывод Ключевский, – вы наблюдаете процесс превращения в сословия племен, сведенных судьбой для совместной жизни в одном государственном союзе, с преобладанием одного племени над другими. Можно теперь же отметить особенность, отличавшую наш процесс от параллельных ему, известных вам из истории Западной Европы: у нас пришлое господствующее племя, прежде чем превратиться в сословие, сильно разбавлялось туземной примесью. Это лишало общественный склад рельефных сословных очертаний, зато смягчало социальный антагонизм».

Русская Правда Ярослава и ярославичей (XI–XII века)

Если говорить о законах древнего русского государства, то самые первые из них были, очевидно, неписаными, и мы не знаем, ни каковы они, ни как исполнялись, ни из чего исходили. Вероятнее всего, это были простые законы родового строя, обычные для любого общества, стоящего на таком уровне развития. Известно, что для решения спорных дел практиковалось так называемое поле, то есть судебный поединок. В те отдаленные времена это, конечно, был военный поединок, как это делалось и в других аналогичных обществах. Но вот незадача: в источниках, относящихся к тому периоду, ничего подобного словно бы и нет.

Почему?

«Византийский писатель X в. Лев Диакон, – сообщает Ключевский, – в рассказе о болгарском походе Святослава говорит, что русские в его время имели обыкновение решать взаимные распри „кровью и убийством“. Под этим неопределенным выражением можно еще разуметь родовую кровную месть; но арабский писатель Ибн-Даста, писавший несколько раньше Льва, рисует нам изобразительную картину судебного поединка на Руси в первой половине X в. По его словам, если кто на Руси имеет дело против другого, то зовет его на суд к князю, пред которым и препираются обе стороны. Дело решается приговором князя. Если же обе стороны недовольны этим приговором, окончательное решение предоставляется оружию: чей меч острее, тот и берет верх. При борьбе присутствуют родичи обеих сторон, вооруженные. Кто одолеет в бою, тот и выигрывает дело. Итак, несомненно, что задолго до Русской Правды Ярослава (подробнее о ней см. далее) в русском судопроизводстве практиковалось поле, судебный поединок. С другой стороны, указания на практику поля появляются в памятниках русского права с самого начала XIII в. Почему Правда не знает этого важного судебного средства, к которому так любили прибегать в древних русских судах? Она знает его, но игнорирует, не хочет признавать. Находим и объяснение этого непризнания. Духовенство наше настойчиво в продолжение веков восставало против судебного поединка как языческого остатка, обращалось даже к церковным наказаниям, чтобы вывести его из практики русских судов: но долго, едва ли не до конца XVI в., ее усилия оставались безуспешными».

Если помните, то и герой поэмы Лермонтова решает свой семейный вопрос при помощи такого поединка, то есть поля. И даже битвам предшествует поле – как в знаменитом сказании о Донском сражении, где прежде общего сражения идет битва между Пересветом и Челубеем. Другая практика, которая тоже была в большом ходу, плохо прочитывается в памятниках юридических, правовых. Это так называемый «Божий суд» – испытание железом, водой. В этом плане наши правовые тексты находятся в той же струе, что и западные. Испытания железом и водой характерны для всего ранне-средневекового мира. Они настолько распространены и так вошли в обиход, что даже церковные инквизиционные процессы предполагают в качестве судебного испытания такой вполне языческий эксперимент, как погруженые ведьмы в воду, связав ей накрест руки и ноги, по принципу: выплывет – виновна, потонет – невиновна. Очевидно, практика была, и ее не следовало повторять в виде закона. Записывалось то, что требовало запоминания: размер платы, особенности делопроизводства и нововведения. Первые законодательные документы такого содержания до нас не дошли. Только примерно к концу XI века появилось писаное русское законодательство – так называемая Правда Ярослава, или Русская Правда, интереснейший документ древности, который позволяет взглянуть на устройство средневекового общества Днепровской Руси. Точнее, это Правда Ярославичей, потому что текст писан по приказу сыновей Ярослава – Святослава, Изяслава и Всеволода. В составлении этого документа также приняли участие названные поименно «мужи князей» – Коснячько, Перенег, Никифор и не упомянутые в Правде Микула и Чудин. Нововведением этого документа была замена кровной мести денежной компенсацией за убийство. Русская Правда была составлена на основе аналогичных византийских текстов, здесь использован семейный и гражданский кодекс иконоборческих императоров первой половины VIII века или Эклога, и Судебник Константина IX века, и законодательный свод императора Василия Македонянина того же IX века, и церковные ю заповедей Моисея. Особенностью Русской Правды было уклонение от назначения телесных наказаний, приоритет отдавался штрафам. Ключевский считал, что хотя Русская Правда связывается с именем Ярослава и его детей, но скорее всего она была составлена не в княжеской, а в церковной среде:

«Церковный кодификатор воспроизводил действовавшее на Руси право, имея в виду потребности и основы церковной юрисдикции, и воспроизводил только в меру этих потребностей и в духе этих основ».

Характерно, что Правда касается основ взаимоотношений между разными сословными группами, уголовных преступлений, но в то же время ничего не говорит о делах политических, об умыкании женщин, о словесном оскорблении – этими делами церковный суд не занимался, дела решались на княжеском суде. Княжеский суд судил несколько иначе и пользовался немного иными приемами. В нем, пишет Ключевский, вполне вероятно, применялись и смертная казнь, и пытка. Намек на то, что смертная казнь относится к княжескому делопроизводству, дают летописные сведения о повешении разбойников, хотя Русская Правда упоминает лишь «поток и разграбление», то есть конфискацию имущества и обращение в холопство. Что же касается пытки, то «в статье Печерского патерика есть рассказ о пытке, какой сын великого князя Святополка подверг двух монахов Печерского монастыря, чтобы дознаться о месте, где был зарыт варяжский клад в их пещере». При внимательном прочтении летописей пыточные истории далеко не редкость, но они не связаны с церковным судом, решавшим мирские дела. Так что адресат документа ясен – церковные суды, позднее – и суды княжеские, перенявшие более мягкую практику церковного суда. Но до середины XI века, считает ученый, княжескому судье не нужен был никакой дополнительный текст, все дела шли установленным порядком, по традиции:

«Княжеский судья мог обходиться без такого свода по многим причинам:

1) были еще крепки древние юридические обычаи, которыми руководствовались в судебной практике князь и его судьи;

2) тогда господствовал состязательный процесс, пря, и если бы судья забыл или не захотел вспомнить юридический обычай, то ему настойчиво напомнили бы о нем сами тяжущиеся стороны, которые, собственно, и вели дело и при которых судья присутствовал более безучастным зрителем или пассивным председателем, чем руководителем дела;

3) князь всегда мог в случае нужды своей законодательной властью восполнить юридическую память или разрешить казуальное недоумение судьи».

Церковным властям свод правил был необходим, именно им приходилось заниматься наиболее спорными и не церковными гражданскими и уголовными делами, попадавшими для разбирательства в силу «приписки». Такие дела должны были решаться церковью по местному праву. Выжимкой из этого местного права и является Русская Правда.

«Впрочем, можно думать, что действие Русской Правды, – добавляет ученый, – с течением времени перешло за пределы церковной юрисдикции. До половины XI в. еще крепкий древний обычай давал княжеским судам возможность обходиться без письменного свода законов. Но различные обстоятельства, успехи гражданственности, особенно появление христианской церкви с чуждым для Руси церковным и византийским правом, с новыми для нее юридическими понятиями и отношениями, – все это должно было поколебать древний туземный юридический обычай и помутить юридическую память судьи. Теперь судебная практика на каждом шагу задавала судье вопросы, на которые он не находил ответа в древнем туземном обычае или ответ на которые можно было извлечь из этого обычая лишь путем его напряженного толкования. Это должно было вызвать и среди княжеских судей потребность в письменном изложении действовавшего судебного порядка, приноровленном к изменившемуся положению дел. Русская Правда устраняла часть этих судебных затруднений: она давала ответы на многие из этих новых вопросов, старалась примениться к новым понятиям и отношениям. Я думаю, что с течением времени Русская Правда, имевшая обязательное действие только в сфере церковной юрисдикции, стала служить руководством и для княжеских судей, но едва ли обязательным, скорее, имевшим значение юридического пособия, как бы сказать, справочного толкования действовавшего нрава».

Первое упоминание о Русской Правде, или Правде Ярослава, дано в первой новгородской летописи под 1016 годом, когда Ярослав, отпуская домой помогавших ему в борьбе со Святополком новгородцев, дал им этот устав со словами «по сей грамоте ходите, якоже списах вам, такоже держите», то есть руководствуйтесь для решения дел этим законом. В дальнейшем так называемая Краткая правда Ярослава дополнялась и расширялась во времена Владимира Мономаха, о чем имеется Постановление Мономаха в пространной редакции памятника, дополненная и исправленная Правда так и называется: Пространная Русская Правда, она относится к середине XII века. На то, что памятник имеет древнее происхождение, указывает его денежный счет, который наряду с металлическими деньгами знает еще и меховые куны, которыми можно заменять куны серебряные. Расчет кун сделан для серебра, но в некоторых местах стоит вариант замены – например, 5 кун на 2 мех ногате, то есть 5 серебряных кун можно заменить двумя меховыми ногатами. Учитывая, что Правда известна в нескольких редакциях, понятны и разные размеры выплат за одну и ту же вину: просто в XII веке серебро вдвое подорожало, а поскольку вес монет остался прежним, то приходилось приспосабливать меховые единицы к монетным, но уже по новой их стоимости. Из того, что Русская Правда касается в основном вопросов отношений между простолюдинами и господином либо между равными людьми высокого происхождения, то она, судя по всему, была рассчитана на княжескую, боярскую и городскую верхушку, но не на народ. Она не дает нам представления, каковым был юридической порядок внутри верви, зато помогает понять, на какие сословия делилось древнее общество.

Княжие мужи, люди и холопы

Исследуя текст Русской Правды, Ключевский выделил три большие группы подвластного князьям населения, на которые разделяется общество, или три класса: княжьи мужи, люди и холопы. Их положение замечательно видно из взимания платы в случае их убийства: выше всего ценится княжий муж, за которого вервь (древняя община) дает двойную виру, следом идет людин, то есть горожанин или смерд (крестьянин), свободный человек, – простая вира, и ниже их на этой лестнице стоит холоп – за него вообще не назначается платы по уголовному праву, за него дается продажа, то есть рыночная стоимость его господину, как в случае порчи или утраты обычного имущества. Это было общество, в котором еще торжествовало право кровной мести, поскольку

«убьет муж мужа, то мстит брат за брата, или сын за отца, или двоюродный брат, или племянник; если не будет никто мстить, то 80 гривен за убитого, если будет княжеский муж или княжеский управитель; если будет русин, или гридь, или купец, или боярский управитель, или мечник, или изгой, или Словении, то 40 гривен за убитого».

То есть уголовная плата за убийство первоначально назначалась лишь в случае, если некому было за него отомстить – например, не имелось прямого родственника. Высшая плата назначалась за смерть княжьего мужа, половина этой платы шла за дружинника (гридина), русина (варяга), купца, боярина, мечника, свободного человека и изгоя (как стоящего вне общественной структуры). Княжьи мужи – это тогдашняя номенклатура, они занимали высшее положение при князе, служили ему, занимали высокие должности, поэтому и жизнь их ценилась высоко.

«В старых областях Киевской Руси, – поясняет Ключевский в „Боярской Думе“, – при княжеских дворах XII и XIII в. встречаем довольно значительный штат сановников. То были: тысяцкий с сотскими, обыкновенно командовавший полком стольного города, дворский или дворецкий, печатник, стольник, меченоша, мечники, конюший, седельничий, покладник или постелничий, ловчий, ключники и тиуны разных родов, осменик и мытники, биричи, подвойские. Некоторые из этих должностных лиц были очевидно дворцовые слуги невысокого ранга; другие, напротив, входили в состав того, что можно назвать высшим центральным правительством в княжестве того времени. Тысяцкий и дворский принадлежали к „великим боярам “ и в рассказе летописцев иногда являются самыми видными и влиятельными сановниками. Волынский летописец XIII в. причисляет к боярам вместе с дворским и стольника, который даже является у него потом в должности дворского, а при князе Андрее Боголюбском в числе бояр, причем в статусе важного дипломатического агента встречаем мечника. Печатник и меченоша командовали полками, а первый, кроме того, является в одной провинции Галицкой земли с поручением от князей устроить местные дела и успокоит общество. Тиуны у князей, как и у бояр, служили по домашнему хозяйству в городе при дворце и в княжих селах; принадлежа к штату простых дворовых слуг, они отличались от „мужей“ родом службы, не входили в состав ратной дружины, хотя по личным правам Русская Правда ставит некоторых из них, например тиуна конюшего, даже наравне с членами старшей дружины. Но были еще правительственные тиуны, которым князь поручал суд и расправу в городах своего княжества, даже в столице. Эти городовые судные тиуны были важные сановники с большою властью: киевляне в 1146 г. жаловались на тиунов, поставленных великим князем Всеволодом в Киеве и Вышгороде, говоря, что они неправдами своими „погубили “ оба города; идя в Киев на великокняжеский стол, князь посылал туда наперед своего тиуна. Если Татищев в своем повествовании о полоцких событиях 1217 г. и о княгине Святохне точно передал административную терминологию исчезнувшей летописи, из которой заимствован этот любопытный рассказ, то в г. Полоцке, как и в Новгороде, кроме тысяцкого был еще посадник. Мало того: рядом с этими сановниками там в числе знатнейших вельмож и „главных советников князя“ является ключник, называвшийся иначе казначеем».

Все остальные, кроме холопов или челяди, считались лично свободными людьми, но были при этом слугами князя, рядовыми людьми. Причем исполняемые человеком обязанности не гарантировали ему личной свободы: в княжеском хозяйстве имелись как лично свободные конюхи, повара, дворцовые слуги, так и рабы, делавшие точно такую же работу. Эти рабы и назывались холопами или челядью. Холопы не имели никаких прав. Люди же составляли то самое податное население, городское или сельское, с которого в пользу князей взимались налоги. Люди были организованы сначала в родовые общины, затем в общины, сложившиеся по месту проживания. Такие общины именовались вервью. Если происходило какое-то преступление на земле верви, то за это злодеяние плата взималась с верви, даже если было известно имя преступника:

«Которая ли вервь начнеть платити дикую веру, колико летъ заплатить ту виру, зане же безъ головника имъ платити. Будеть ли головникъ ихъ въ верви, то зань к нимъ прикладываеть, того же деля имъ помагати головнику, любо си дикую веру; но оплати имъ во обчи 40 гривенъ, а головничьство самому головнику; а въ 40 гривенъ ему заплатите ис дружины свою часть. Но оже будеть убилъ или въ сваде или в пиру явлено, то тако ему платити по верви ныне, иже ся прикладывають вирою».

Если перевести это на современный язык, то в случае, когда убийца не найден, вервь все равно платит за факт убийства, хотя и с рассрочкой на несколько лет. Если убийца известен, то преступник платит часть положенного, а остальную сумму вкладывает вервь, но в том случае, если убийство произошло прилюдно во время ссоры или на пиру. Промежуточным состоянием между свободным человеком и рабом были так называемые закупы. В закупы шли по нужде, продавая за плату князю личную свободу на оговоренный промежуток времени. Между закупом и холопом была весьма зыбкая граница. Хотя делалось одно исключение: если человек продал себя в закупы в голодный год, то он все же имел право выкупа (3 гривны) и не становился холопом о дерноватым, то есть полным, но господин ничего ему за работу был не должен, «служил даром», подводит итог закон. Но по сути все зависело от воли и моральных качеств господина.

Смерды, закупы и холопы

«Состояние закупов, – пишет Ключевский в „Боярской Думе“, – помогает объяснить значение класса смердов, очень неясно обозначенного в Правде. Этому термину Правда, по-видимому, придает двоякое значение: свободного простолюдина вообще и свободного крестьянина в частности. Правда указывает на ближайшее отношение смерда к князю: князь наследовал имущество смерда, не оставившего после себя сыновей. Позднее в новгородской и псковской областях XIII и XIV вв. смердом назывался вольный хлебопашец, пользовавшийся казенной землей, т. е. государственный крестьянин. По-видимому, такое же значение имел этот термин и во времена Русской Правды: так назывался вольный хлебопашец, живший на княжеской земле. Когда княжеская власть укрепилась, в состояние смердов попали все свободные сельские обыватели, жившие на землях, не принадлежавших частным владельцам, потому что все такие земли были признаны княжескими, государственными. Этим и отличались смерды от закупов».

В Русской Правде указано, что «Аже закупъ бежить от господы, то обель; и деть ли искать кунъ, а явлено ходить, или ко князю или к судиям бежить обиды деля своего господина, то про то не робять его, но дати ему правду», то есть если закуп убежит от своего господина, то автоматически становится полным (обельным) холопом. Причем если с разрешения господина он отправится искать денег на выкуп личной свободы или же из-за нестерпимых обид от хозяина отправится к князю искать правду, то ему следует дать эту правду, что подразумевало в древности – дать ему суд, который чаще всего решал дело закупа в пользу его господина, так закуп из свободного состояния легко переходил в рабское. Причем рабом мог стать даже не какой-то простой крестьянин закуп, а именитый купец, если, по несчастью, он вдруг терял доход и становился банкротом. С этим делом в древности все было просто. Переход закупа в холопство тоже был очень прост. Стоило закупу совершить правонарушение – украсть что-то или взять на время, испортить имущество хозяина, тот имел право превратить его в холопа или продать другому хозяину, после чего закуп терял право на внесение выкупа.

О холопах Русская Правда говорит так:

«Холопьство обелное трое: оже кто хотя купить до полу гривны, а послухи поставить, а ногату дасть перед самемъ холопомъ.

А второе холопьство: поиметь робу без ряду, поиметь ли с рядомь, то како ся будеть рядилъ, на том же стоить.

А се третьее холопьство: тивуньство без ряду или привяжеть ключь к собе без раду, с рядомь ли, то како ся будеть рядилъ, на том же стоить.

А въ даче не холопъ, ни по хлебе роботять, ни по првдатьце, но оже не доходять года, то ворочати ему милость; отходить ли, то не виноватъ есть».

Суть этих статей Русской Правды в путях перехода свободного человека в холопы. Существовало три пути, как стать обельным холопом или рабом: «если кто купит (поступающего в холопы) до полгривны в присутствии свидетелей (сделки) и ногату (княжескому судье) заплатит перед самим холопом, если кто женится на рабе без договора (с ее владельцем), а если с договором (рядом), то как договорились, так и будет, если кто поступит в тиуны или в ключники (господина) без договора с ним, если же с договором, на том и стоять, а за ссуду хлебом с любым придатком человек не становится холопом, но если он не отработает долга (в течение условленного срока), то обязан возвратить полученное; если же отработает, то ничем больше не обязан, если не отработает и долга не отдаст – путь в холопы открыт». Боярские тиуны и ключники считались высшими холопами, но были лично несвободными, только заключение договора с господином давало возможность не попасть в рабскую зависимость. В холопы приходилось продавать себя и смердам, и горожанам, если они были разорены и лишены средств к существованию, сделка проводилась при свидетелях, но сути это не меняет. Такая же рабская судьба ожидала и тех, кто брал в жены рабыню. Только чуть позже в законе появилось дополнение, гарантировавшее личную свободу рабыне после смерти ее хозяина, да и то в том случае, если она прижила с ним детей. Правда, дети от хозяина и рабыни не считались рабами, хотя женщина продолжала оставаться в рабстве. Дети от таких союзов носили название рабичичей. Именно так называет наша летопись князя Владимира, рожденного от брака Святослава с рабыней Малушей. На самом деле переход в холопство, причем полное, мог происходить не только по трем названным выше причинам —

«…неволя возникала и из других источников, из некоторых преступлений „разбоя, конокрадства^, из торговой несостоятельности, а из других памятников знаем, что холопство создавалось еще пленом и княжеской опалой, не говоря уже о происхождении от холопа».

Интересно, между прочим, что имущество в Правде ценится гораздо выше жизни человека, даже свободного человека, а не холопа. Самые тяжелые выплаты вменяются не за убийство, а за поджог и конокрадство. Это дало повод Ключевскому сказать, что «произведение труда для закона важнее живого орудия труда – рабочей силы человека».

«Личность человека, – говорит он, – рассматривается как простая ценность и идет взамен имущества. Мало того: даже общественное значение лица определялось его имущественной состоятельностью».

Вот почему смерд, простолюдин, работающий на земле, который имеет хоть какое-то имущество, ценится больше, чем раб, не имеющий ничего, – все, чем он обладает и чем пользуется, автоматически считается имуществом его господина, включая его самого.

Правда, и этот средневековый арендатор, смерд, на собственное имущество имел весьма относительные права. К тому же и права детей смерда на наследство, или задницу, как называлось оно в Древней Руси, были эфемерными: хозяин мог забрать это имущество после смерти смерда, чем и пользовался:

«Аже смердъ умреть, то задницю князю; аже будуть дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будуть за мужем, то не даяти части им».

То есть, если смерд умрет, то его имущество отходит князю, только незамужним дочерям он должен выделить приданое.

«Смерд, работавший на княжеской земле со своим инвентарем, мог передавать дочерям только движимое имущество, остальное же, т. е. участок земли и двор, после смерда, не оставившего сыновей, наследовал князь».

Горожанин находился на ступеньке выше – он мог завещать имущество своим детям. Простолюдин, особенно городской, имел и право голоса на своем вече, у раба такого права не имелось. Зато и за все его прегрешения сполна расплачивался владелец – он платил за холопа, если тот что-то украл на стороне или испортил, не было и никакого спросу с хозяина, если он забил своего холопа до смерти, – с рабом он мог делать все, что ему заблагорассудится. Но любой свободный человек был куда как выше любого холопа. Если холоп имел несчастье ударить свободного человека, то мало того, что хозяин платил обиженному за оскорбление, так еще и этот обиженный имел полное право, встретив этого холопа, убить его. Закупы, стоявшие на промежуточной ступени между свободой и рабством, имуществом тоже не располагали, орудиями труда наделял их хозяин. С переходом в состояние закупа человек терял некоторые права свободного человека: теперь его могли подвергать телесным наказаниям, он больше не мог быть полноценным свидетелем на суде, если его в этом качестве привлекали, то лишь для решения по незначительным делам и только когда не было свидетелей свободных, он, как и холоп, не имел права отвечать за свои проступки: в случае кражи за него платил тот, кто его нанял. Закупы поддерживались в некотором искусственном состоянии, надеясь заплатить выкуп за свою свободу, но чаще вопрос решался в сторону несвободы.

«Ссуда делала закупов должниками владельцев и ставила их в личную зависимость от последних, – поясняет Ключевский, – сообщая им характер полусвободных людей. Такой характер этого состояния обнаруживался в том, что, во-первых, хозяин пользовался правом подвергать своего закупа телесному наказанию за вину; во-вторых, закуп мог быть свидетелем на суде только в незначительных тяжбах и при отсутствии свидетелей из свободных лиц; в-третьих, закуп не отвечал сам за некоторые свои преступления, например за кражу… Закуп по Русской Правде мог всегда прекратить свою зависимость от господина, заплатив ему долг, и закон ставил известные пределы судебной власти господина, как и его праву на труд закупа. Но те же ограничения свободы последнего указывают на усилия владельцев сравнять закупов со своими сельскими холопами. Наконец, боярские тиуны, оставаясь холопами, пользовались некоторыми правами свободных лиц и тем приближались к состоянию закупов: суд принимал их свидетельские показания „по нужде“, когда не было свободных свидетелей; за убийство тиуна, как и свободного простолюдина, закон назначал сорокагривенную уголовную пеню, а не двенадцатигривенный штраф, как за убийство простого холопа. Итак, закон придавал неодинаковое юридическое значение лицам, различавшимся хозяйственным положением».

В целом, отмечает Ключевский, «различие прав вырабатывалось не из отношений общества к верховной власти, а из экономических отношений лиц между собою, из имущественного неравенства людей». Три этих класса – княжьи мужи, люди и холопы – к XII веку претерпели некоторое усложнение, и появилось шесть разрядов, различавшихся уровнем гражданских прав. Эти перемены произошли благодаря появлению новой религии – христианства. Новые церковные власти стали активно строить церкви, приобретать земли, возводить монастыри, и в отличие от князей, которым было мало дела до их временного владения, церкви и монастыри относились к своим владениям с полной серьезностью. Состав самих служителей церкви был очень пестрым: священником мог стать как решивший уйти от мира князь, так и бывший холоп: нередко сильные мира сего жертвовали монастырям своих холопов, которым церковь возвращала личную свободу и не препятствовала в продвижении по карьерной лестнице, если таковые склонности наблюдались. Выходцы из разных слоев населения тоже оказывались в монастырях, кто из нужды, кто из-за полученных увечий, кто из набожности. Церковь даже содержала особые митрополичьи дружины, которые под управлением митрополичьего воеводы ходили с князьями в походы, если возникала такая надобность. Церковное право в те времена было в целом прогрессивнее княжеского, поскольку предполагало все же личную свободу человека. Рабом он считался перед одним только Богом.

С рабством по княжескому закону церковь всячески боролась, и ей тут удалось достичь некоторых побед. Благодаря церковным понятиям в княжеском праве появилось освобождение рабов по завещанию после смерти господина. Считалось, что при таком стечении обстоятельств требуется освободить часть челяди, чтобы она молилась по душе усопшего. Благодаря церковному вмешательству постепенно стали отпускать после смерти господина его жен-рабынь, приживших детей.

В античном праве —

«…если родители были люди разных состояний, между которыми закон допускал брак, то дети наследовали состояние отца; в противном случае – состояние матери. Так, закон не допускал правильного брака свободного лица с несвободным; поэтому дети свободного и рабы рождались рабами, дети свободной и холопа – свободными».

В церковном праве упор делался на соблюдение чистоты семейных нравов. Русское общество начальной истории было совершенно варварским и по церковному разумению аморальным: женатый господин не гнушался предаваться плотским радостям со своими холопками. Чистотой семьи тут и не пахло. Поэтому-то церкви и удалось если не истребить полностью это безобразие, то хотя бы немного смягчить, навязав княжескому праву освобождение холопки с ее детьми после смерти фактического мужа, освобождение из рабства холопки, над которой насильничал свободный мужчина, освобождение из рабства холопов любого пола, если господин нанес им тяжелые увечья.

Впрочем, у княжеского права, помимо вопросов о месте рабства в раннесредневековом обществе, было множество гораздо более животрепещущих тем для размышлений. Установление порядка населению было не самым актуальным. Куда как более важным было установление порядка между самими князьями.

Княжеская чехарда (XI век)

Наследство Ярослава Мудрого

Последним князем Днепровской Руси, которому удалось держать свое государство твердой рукой, был самовластец Ярослав Мудрый. После него сыновья перессорились, и начался процесс, который называют феодальной раздробленностью, то есть власть более не сосредоточивалась в одних руках. Все хотели получить заповеданный Киев, но никто не мог в этом Киеве удержаться. Виноват в таком положении вещей был особый порядок наследования, сложившийся на Руси. После смерти Ярослава его единое владение поделили между собой сыновья. Сыновей было много. Наследство они делили по правилам. Но потомкам Ярославичей было уже куда как труднее. У каждого из сыновей появились свои сыновья, у каждого из этих сыновей – свои, и так далее, пока порядок дележа наследства вовсе не стал кошмаром и головной болью.

В первоначальном дележе наследства Ярослава участвовало шесть князей – пятеро сыновей самого Ярослава и один внук от умершего раньше отца старшего сына Владимира. Кроме самого Ярослава были еще живы его братья и дети от его братьев, но эти князья в дележе наследства участия не принимали, потому что еще при жизни Ярослава успели получить свое наследство, на долю детей Ярослава и его внука они не претендовали (речь идет о полоцких Изяславичах). По словам Летописи, наследство Ярослава было распределено им таким образом:

«Еще при жизни дал он наставление сыновьям своим, сказав им: „Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск“. И так разделил между ними города, запретив им переступать пределы других братьев и изгонять их, и сказал Изяславу: „Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают“. И так наставлял сыновей своих жить в любви».

Итак, старший Изяслав получил Киев, Святослав – Чернигов, Всеволод – Переяславль, Игорь – Владимир Волынский, Вячеслав – Смоленск, а внук-сирота – Ростов. Но кроме названных городов были и «довески»: Изяславу кроме Киева достался Новгород, Святославу кроме Чернигова – Муром, Рязань и Тмутаракань, Всеволоду кроме Переяславля – Суздаль и Белоозеро. Части своей земли Ярослав роздал по принципу старшинства: важный Киев и Новгородскую землю получил именно старший сын. Точно по старшинству меж братьями были распределены и Чернигов, и Переяславль, и Владимир Волынский, и Смоленск. Захудалый Ростов, к тому же и в переяславльской земле, получил внук, как имеющий наименьшее право претендовать на приличное наследство. Но, как пишет Ключевский, завещание Ярослава в Летописи дано неполно, точнее без одного важного дополнения, помещенного в сказании о Борисе и Глебе. Дополнение может показаться незначительным: князь завещает наследство и право на киевский стол только трем своим старшим сыновьям, которые должны сменять друг друга по очередности рождения.

«Это – известная норма родовых отношений, ставшая потом одной из основ местничества. По этой норме в сложной семье, состоящей из братьев с их семействами, т. е. из дядей и племянников, первое, властное поколение состоит только из трех старших братьев, а остальные, младшие братья, отодвигаются во второе, подвластное поколение, приравниваются к племянникам: по местническому счету старший племянник четвертому дяде в версту, причем в числе дядей считался и отец племянника», – отмечает ученый.

Завещал Ярослав соблюдать порядок наследования и не нарушать наследного права, указывая, что отец говорил при жизни своему любимому сыну Всеволоду, что если тому будет суждено занять киевский стол без насилия, то есть после смерти его старших братьев, тогда может он, чувствуя свою кончину, попросить похоронить себя рядом с гробом его, Ярослава. Однако порядок наследования был сложным, и вовсе не все были им довольны, скоро появились ущемленные и негодующие: когда в 1057 году умер смоленский князь Вячеслав (четвертый сын Ярослава), его сына не посадили в Смоленске, туда перевели с Волыни Игоря, а на Волынь – ростовского князя, племянника Ростислава. Когда скоро умер смоленский Игорь, то Смоленск не достался ни его сыновьям, ни Ростиславу. Ростислав, ожидавший, что его переведут с Волыни в Смоленск, оскорбился и… отправился в Тмутаракань собирать войска. Между тем раздоры поселились и между тремя старшими братьями. Святослав и Всеволод по какой-то причине изгнали старшего Изяслава из Киева, на его место сел Святослав. В свободный от князя Чернигов перешел Всеволод. Через три года Святослав умер, на его место в Киеве сел Всеволод. Однако не усидел: из Польши с войском выдвинулся законный киевский князь Изяслав, Всеволод предпочел решить дело миром и отдал ему Киев. Но против этого возмутились племянники, началась междоусобица, в одном из боев Изяслав погиб. Тогда в Киев снова сел Всеволод (он из сыновей Ярослава теперь остался один).

После его смерти в 1093 году на стол претендуют уже внуки Ярослава. Стол занимает старший сын старшего сына Ярослава – Святополк Изяславич, вошедший в историю как Святополк Окаянный.

Система наследования (XI век)

Устанавливается очень сложная система наследования, которая еще понятна при сыновьях, но уже проблематична при внуках и правнуках. По этой системе наследование происходит исходя из старшинства, но никто из князей не получает своего владения навсегда, напротив, все эти владения перераспределяются постоянно, согласно вакантным «столам», приближающим князей к заветной точке наследования – городу Киеву и званию старшего над всеми князьями. По этой системе считается, что никакой части от общего государства оторвать нельзя, все это государство – единое наследство, части в нем могут только перераспределяться, но не выключаться из распределения. Передать таким образом свой город и свое право на власть прямым порядком от отца к сыну и от сына к внуку – нельзя. Наследование возможно только в порядке очередности. Само собой, при такой системе наследования недовольных была масса, но пойти против такого порядка наследования практически никто не решался. Через век Рюрик Смоленский, внук Владимира Мономаха, дабы обезопасить себя от притязания черниговского князя Ярослава, выдумает несуществующее завещание Ярослава: будто бы тот разделил специально своих сыновей Всеволода и Святослава Днепром, дабы «не искать вам Киева и Смоленска под нами, ни под нашими детьми, ни под всем нашим Владимировым племенем», хотя, как от души веселился Ключевский, владения Всеволода и Святослава находились на одной стороне Днепра, правой. На эту явную ложь Рюрика черниговский князь только и смог воскликнуть, что «если ты велишь нам отказаться от Киева навсегда, то ведь мы не угры и не ляхи, а единого деда внуки: пока вы оба живы с Рюриком, мы не ищем Киева, а после вас – кому Бог даст».

Ключевский называет этих вечно перемещающихся из владения во владение князей подвижными владельцами.

«Все наличные князья по степени старшинства, – замечает он, – составляли одну генеалогическую лествицу. Точно так же вся Русская земля представляла лествицу областей по степени их значения и доходности. Порядок княжеского владения основывался на точном соответствии ступеней обеих этих лествиц, генеалогической и территориальной, лествицы лиц и лествицы областей. На верху лествицы лиц стоял старший из наличных князей, великий князь киевский. Это старшинство давало ему кроме обладания лучшей волостью известные права и преимущества над младшими родичами, которые „ходили в его послушании“. Он носил звание великого, т. е. старшего князя, названого отца своей братии. Быть в отца место – эта юридическая фикция поддерживала политическое единство княжеского рода при его естественном распадении, восполняя или исправляя естественный ход дел. Великий князь распределял владения между младшими родичами, „наделял“ их, разбирал их споры и судил их, заботился об их осиротелых семьях, был высший попечитель Русской земли, „думал, гадал о Русской земле“, о чести своей и своих родичей. Так, великому князю принадлежали распорядок владений, суд над родичами, родственная опека и всеземское попечительство. Но, руководя Русью и родичами, великий князь в более важных случаях действовал не один, а собирал князей на общий совет, снем или поряд, заботился об исполнении постановлений этого родственного совета, вообще действовал как представитель и исполнитель воли всего державного княжеского рода…Если я не ошибаюсь, нигде более в истории мы не имеем возможности наблюдать столь своеобразный политический порядок».

Да уж, тут Ключевский совершенно прав!

Западная Европа подобного порядка наследования не ведает. Даже наша соседка Польша ничего подобного не знает. Пытаясь объяснить происхождение столь дикого наследования по очередности, когда вся земля находится одновременно во владении только одного княжеского рода, но переходит внутри рода по старшинству или очереди, специалисты обращали внимание на то, что варяжские, то есть пришлые князья просто взяли за основу существующий среди туземного населения родовой порядок и на его основе построили отношения внутри государства. Однако, говорит ученый, это объясняет, скажем, наследование по старшинству, нормальное положение наследования в обществе, которое еще не доросло до создания монархии, но никак не объясняет, почему при этом князья вынуждены перемещаться по очереди и передавать свои владения по порядку. Такового не наблюдается нигде более в русско– славянском обществе: только у князей, которых принято называть Ярославичами. При Владимире Святом наследование было очень простым: князь просто посылал сыновей как наместников в значимые города. Киев должен был получить старший в роду. Никакого передвижения по очереди. Наместник – это хорошо и понятно, выжимай из своего города, сколько можешь, и не забывай делиться с отцом. По-видимому, говорит Ключевский, все дело в том, что князья просто не понимали, что такое владеть землей, они в этом не видели смысла, все их интересы были связаны с получением дохода от своего города и военными походами, а население оставалось для них все еще чужим, завоеванным. Чужая земля, чужой народ. Так не все ли равно, иметь в подчинении один, свой город, или переходить из города в город? Обидно только, если тебе достается город похуже, чем у старшего на лестнице! Если говорить о патриотизме (то, святое, понятие современных патриотов), так не было у русских князей ровно никакого патриотизма.

Во всяком случае, в XI веке.

Ну какого патриотизма вы желаете от князя, которому приходится менять город за городом? Его «патриотизм» может происходить разве что от количества дани. Много платят – отличный город. Мало дают – скорее бы очередь подошла. При таком подходе патриотизм князей и плач по Русской земле – не более чем измышления книжников более позднего времени. Только в книжном уме могли родиться эти стоны по родине, когда у князя, по сути, не было родины. А если он долго оставался в глухом углу, то есть, скажем так, на родине, и его не переводили «повыше», в город поцивилизованнее, то родину эту можно было только ругательски ругать самыми распоследними словами и ждать как счастья, когда удастся из нее сбежать! Опираясь на пояснения наследного порядка у Ключевского, скажу прямо: патриотизм и любовь к родине, какими они предстают в «Слове о полку Игореве», – это плод куда как более позднего сознания. Человеку XI–XII вв. это было совершенно непонятно, пожалуй – дико.

Вы готовы возвращаться на свою работу как на родину?

Вряд ли.

А для князя эта «родина» была не более чем работа, в самом лучшем случае – работа с высоким окладом, только и всего.

«Ярославичи в значительной мере оставались еще тем же, чем были их предки IX в., речными викингами, которых шедшие из степи опасности едва заставили пересесть с лодки на коня, – говорит Ключевский, – они еще не успели вполне отрешиться от старого варяжского взгляда на себя, видели в себе не столько владетелей и правителей Русской земли, сколько наемных, кормовых охранителей страны, обязанных „блюсти Русскую землю и иметь рать с погаными “. Корм был их политическим правом, оборона земли их политической обязанностью, служившей источником этого права, и этими двумя идеями, кажется, исчерпывалось все политическое сознание тогдашнего князя, будничное, ходячее сознание, не торжественное, какое заимствовалось из книг или внушалось духовенством».

Вот и задумайтесь, мог ли придворный сказитель и поэт сочинить для своего князя столь глупое и непонятное произведение, как «Слово», в том самом веке, когда понятие «отечество» не могло существовать? Боюсь, исполнив свой шедевр, сказитель кончил бы потерей головы: князья были горячи на руку, непонятного они не любили. Одна эта чисто психологическая деталь показывает, почему «Слово» – если не подделка восемнадцатого века, так подделка, скажем, века семнадцатого или хотя бы шестнадцатого! Ключевский идеализирует «Слово», и странно – трезвыми рассуждениями он вроде бы и отрицает сам факт патриотизма и понимания общности русских в эти века, и тут же опирается на «Слово» как на исторический источник и на этой основе говорит о том, что складывается – несмотря на лестницу наследия – общность между людьми, когда мы видим лишь разобщенность между многочисленными потомками Ярослава. Он указывает, что дружина князя из-за очередного порядка наследования сама выбирала, как ей действовать, когда князя переводили в другой город: если князь уходил в худший, то дружина оставалась и переходила к поступившему на его место новому князю, если в лучший город, то следовала за ним, надеясь на выгоду, то есть нередко за князем тянулись его дружинники числом до двух-трех тысяч человек. И это как бы хорошо, потому что возникали передвижения внутри Днепровского государства, и народ перемешивался. Но ведь что такое дружинник? Строчкой ниже Ключевский совершенно справедливо говорит:

«Служилый человек не привязывался крепко ни к месту службы, ни к лицу или семье князя, которому служил. Не привязанный крепко ни к какому князю, ни к какому княжеству, боярин привыкал сознавать себя слугою всего княжеского рода, „передним мужем“ всей Русской земли. У него не могли установиться ни прочные местные интересы в той или другой области, ни прочные династические связи с той или другой княжеской линией».

Но вывод он делает странный: вместе с другим высшим классом общества, духовенством, и, может быть, еще в большей степени, чем это сословие, многочисленный дружинный класс был подвижным носителем мысли о нераздельности Русской земли, о земском единстве.

Увы мне и ах!

Ни к чему не привязанный душой и ничего не любящий по сути «этот многочисленный дружинный класс» мог лишь выносить мысль, как лучше управлять вверенным ему населением, то есть каким способом быстрее и удобнее собрать налоги и покорить этот туземный люд власти его нынешнего князя, все равно какого князя. А что касается распрей между князьями, то страдать о них мог разве что далекий от жизни монах. Именно монахи вложили в уста своим героям-князьям и размышления о запрете враждовать друг с другом, и отказ поднять оружие на брата своего… В жизни было куда как проще. Единственное, что сдерживало буйных княжичей, так это соблюдение законности. Они и за оружие-то хватались, когда эта законность вдруг как-то нарушалась. А так… так честно переходили по приказу старшего из одного города в другой. Они знали, что им еще повезло. Ведь были еще и изгои. Эти вовсе были лишены всякого права.

Изгои не были виноваты в своей участи. Порядок наследования определялся переходом князей по старшинству и согласно очереди. Младшие получали самые незначительные, недоходные и удаленные от границ спокойные земли, старшие – самые опасные, трудные, зато и очень доходные города. И все бы хорошо. Но если по какой-то причине отец малолетнего княжича преждевременно умирал раньше деда, то вместе с ним из дальнейшего передвижения по землям выбывало и все его мужское потомство, то есть князь, конечно, не оставался в буквальном смысле нищим, ему давали по милости старших какой-то незначительный населенный пункт, но это было все, что ему положено. Очередь для него останавливалась. Такими князьями-изгоями были дети Ростислава Володарь и Василько, вынужденные отвоевать у Польши червенские города и основать Червенское княжество. Некоторые русские княжества из-за такого порядка наследования уже в XII веке стали постоянными владениями князей-изгоев, таковы Муромо-Рязанское, Турово-Пинское, Городенское и Полоцкое княжества. Эти земли исключались из порядка наследования. На них никто не претендовал. Но дети князей из таких княжеств уже не имели никакого права на дальнейшее передвижение.

Постепенно порядок наследования стал тормозом для самого существования Днепровской Руси, а не благом, как это представлялось при Ярославе. К концу XII века потомков Ярослава стало столько, что разобраться в очередности наследования и соблюдении правил стало невыносимо трудно. Племянники вдруг оказывались куда старше дядьев, из-за чего разгорались нешуточные конфликты при перемещениях по городам. Появились отважные и предприимчивые князья, которым было тошно следовать общему правилу, они мечтали владеть Киевом, а не ютиться на задворках, великолепно понимая, что достойны принять такое владение по праву личного превосходства. Недаром один из таких отважных и дерзких князей, внук Мономаха, Изяслав Мстиславич, настоящий русский рыцарь, как-то воскликнул в ярости: «Не место идет к голове, а голова к месту!» – одной этой фразой выразив все, что он думал о поступательном движении по лестнице. Да и крупные русские города тоже были часто недовольны князьями, которых обязаны были по порядку лестницы принимать у себя. Особые проблемы возникли с Новгородом. С ним они постоянно возникали и в дальнейшем. Город, считавший себя после Киева самым старшим, требовал к себе особенного отношения. И когда в Новгород присылали негодного князя, он отказывался такой подарок принимать. В Киеве тоже случались казусы, когда горожане вопреки всякому порядку лестницы самовольно гнали своего законного князя и брали другого, вовсе не законного, как, например, Всеслава, полоцкого князя-изгоя. Ярославичи заточили Всеслава в поруб, якобы за предательство и чародейство, киевляне не только извлекли того из тюрьмы, но и сделали великим князем, правда, ненадолго. Но городам было трудно бороться против княжеского права. Даже всесильный Новгород вынужден был смиряться и принимать ненавистного князя, хотя он-то гонял князей постоянно, и те вынуждены были с запросами Новгорода считаться. Когда новгородцы вместо сына Святополка против всяких правил взяли себе Мстислава, сына Мономаха, великий князь Святополк ничего не смог сделать: новгородцы приехали в Киев, забрали княжича и увезли его на княжение.

Княжеские съезды (XI–XII векл)

И хотя порядок наследования был сложным и более того – несправедливым, он продержался в государстве более полутора веков. За это время он превратился из необходимости в традицию, а традиции ломать очень непросто, хотя наступает время, когда они рушатся сами собой. Такое время пришло и для наследования по очередности и старшинству. В результате значение великого князя становилось все меньшим и меньшим, князья уже не столь рвались переходить по своей лестнице, а стремились удерживаться в имевшихся на данный момент городах, и только потому, что владение землей было общим для всего рода, они не имели права оставить земли за собой; города же еще меньше желали терять своих князей, но вынуждены были отдавать их и принимать назначенных. К концу XII века между князьями в силу всех перечисленных причин возникли такие отношения, которые ни братскими, ни родственными назвать никак не возможно. Первые признаки ненависти разделили потомков Ярослава – Мономашичей и Святославичей, автоматически эта вражда перешла и на их потомков: Изяславичей волынских, Ростиславичей смоленских, Юрьевичей суздальских с одной стороны и Давидовичей черниговских и Ольговичей новгород-северских с другой. Эта ненависть красной строкой проходит через все их взаимоотношения, точнее распри. Улаживать их приходилось на так называемых княжеских съездах. Как правило, если киевский князь не мог заставить своих «младших» князей прекратить усобицы, собирался съезд, где князья договаривались о мире и целовали крест, что не станут уничтожать друг друга. Правда, был замечательный повод не давать клятвы, для этого требовалось немного – просто не явиться на съезд: не давший клятвы, не участвовавший в съезде, не считался и клятвопреступником! Впрочем, даже участвовавшие в собрании князья иногда действовали в силу собственного разумения. Когда в 1100 году на съезде в Витичеве «…старшие двоюродные братья Святополк, Мономах, Давид и Олег (Святославичи), приговоривши наказать Давида Игоревича Волынского за ослепление Василька, постановили отнять и у этого последнего его Теребовльскую волость как у неспособного править ею. Но Ростиславичи Володарь и Василько не признали этого решения. Старшие князья хотели принудить их к тому силой; но самый видный из членов съезда Мономах, участвовавший в этом решении, отказался идти в поход, признав за Ростиславичами право ослушаться съезда на основании постановления прежнего съезда в Любече (1097), где за Васильком был утвержден Теребовль».

Усобицы прекращались и снова набирали силу. И в этом плане больше всего страдали города. Ибо, какие усобицы между князьями ни возникали, как они ни решались, наказывались города: их князья захватывали друг у друга и поступали так, как поступают с вражескими, то есть сжигали, разрушали, жителей угоняли в плен, а то и вовсе убивали. Князья же о своих городах страдали разве что в экономическом отношении. А когда князья переходили по лестнице, то часто случалось, что на смену своему князю приходил его противник, который мстил городу за прежнюю поддержку его соперника. От этого спасали только ряды князей с городами, то есть договоры, где указывалось, за что князь не будет изводить своих горожан и какого зла он помнить не станет, правда – князья частенько эти ряды нарушали. Единственное благо для земли было от князей, что, получив захолустное владение, они всеми силами стремились наставить в этом владении городов, так что вольно или невольно способствовали тому, что улучшали экономику своего края и несомненно приносили в свой медвежий угол хоть какую-то красоту и цивилизацию. А особая любовь и стремление к конечному пределу мечтаний – Киеву – вылилась в то, что, получив Киев, они начинали его еще больше обустраивать. И так очень скоро он стал красивейшим и культурнейшим из всех тогдашних русских городов.

Порядок совместного княжеского владения

Князья в каком-то смысле были бедой для тогдашней Руси. Но, как ни забавно, в то же время и благом.

«На Руси, – пишет Ключевский, – была тогда единая верховная власть, только не единоличная. Она имела довольно условное, стесненное значение. Князья были не полновластные государи земли, а только военно-полицейские ее правители. Их признавали носителями верховной власти, насколько они обороняли землю извне и поддерживали в ней существовавший порядок; только в этих пределах они и могли законодательствовать. Но не их дело было созидать новый земский порядок: такого полномочия верховной власти еще не было ни в действовавшем праве, ни в правовом сознании земли. Князья внесли немало нового в земские отношения Руси, но не в силу своей власти, а по естественному ходу дел: эти новости рождались не только из действия княжеского порядка владения, но и из противодействия ему, например, из вмешательства волостных городов. К числу этих новостей относится и то, что княжеский род стал элементом единства Русской земли. Естественное преемство поколений сообщило потомству Владимира Святого вид династии, платным сторожам Руси дало монополию наследственного правления землей. Это был простой факт, никогда не закрепленный признанием земли, у которой не было и органа для такого признания: при замещении столов волостные города договаривались с отдельными князьями, а не с целым княжеским родом. Порядок совместного княжеского владения и стал одним из средств объединения земли; но он был не актом их учредительной власти, а следствием их неумения разделиться, как разделились потом суздальские потомки Всеволода III… Русская земля представляла собою не союз князей или областей, а союз областей через князей. Это была федерация не политическая, а генеалогическая, если можно соединять в одном определении понятия столь различных порядков, федерация, построенная на факте родства правителей, союз невольный по происхождению и ни к чему не обязывавший по своему действию – один из тех средневековых общественных составов, в которых из частноправовой основы возникали политические отношения. Русская земля не делилась на части, совершенно обособленные друг от друга, не представляла кучи областей, соединенных только соседством. В ней действовали связи, соединявшие эти части в одно целое; только эти связи были не политические, а племенные, экономические, социальные и церковно-нравственные. Не было единства государственного, но завязывалось единство земское, народное. Нитями, из которых сплеталось это единство, были не законы и учреждения, а интересы, нравы и отношения, еще не успевшие облечься в твердые законы и учреждения. Перечислим еще раз эти связи:

1) взаимное невольное общение областей, вынужденное действием очередного порядка княжеского владения,

2) общеземский характер, усвоенный высшими правящими классами общества, духовенством и княжеской дружиной,

3) общеземское значение Киева как средоточия Руси не только торгово-промышленного, но и церковно-нравственного,

4) одинаковые формы и обстановка жизни гражданского порядка, устанавливавшиеся во всех частях Руси при помощи очередного порядка княжеского владения…»

Враги-союзники

Иными словами, то, что описал Ключевский, можно охарактеризовать и так: потомки Ярослава, боясь потерять будущую возможность порулить в Киеве, строго блюли единство земли и свою «лестницу», они ни на шаг не приблизились к своему туземному населению, но при помощи церкви вовсю занялись унификацией быта и гражданского порядка – унифицированными рабами управлять легче. Защищая свою «лестницу», они честно сражались с внешним врагами.

Правда, эта их «работа» была иногда вредной.

Все чаще, надеясь перескочить из какого-нибудь глухого городка на хороший стол, они использовали войска кочевников для решения своих проблем, то есть приглашали степных воинов резать «чужих» туземцев и жечь города своего врага. Половецкие орды, которые приглашались для этой цели, получали хорошую плату, а русские князья привыкали обращаться по хорошо известным адресам – в степь. Бить половцев и одновременно нанимать половцев – это такая национальная русская забава. Так что неудивительно, что к XII веку «поганые» стали ходить на Русь как к себе домой. Занимались Ярославичи и унификацией законов, потому что при том многообразии туземного населения, нужно было хоть что-то сделать с единством законодательства: переходя по «лестнице», князьям очень трудно было приспосабливаться к местным законам.

«Везде Русская земля, и нигде, ни в одном памятнике не встретим выражения русский народ», – удивляется Ключевский, предполагая, что не пришло еще время для такого понятия. Однако все было, наверно, куда проще: народ четко делился на две части – люди да холопы, и обе были для высшей касты господ туземцами. А князей интересовали только дела княжеские, которые перерастали в распри и кровавые войны. И напрасно взывал киевский митрополит к враждующим между собой князьям: «Молим вас, не погубите Русской земли: если будете воевать между собою, поганые обрадуются и возьмут землю нашу, которую отцы и деды наши стяжали трудом своим великим и мужеством; поборая по Русской земле, они чужие земли приискивали, а вы и свою погубить хотите!» Напрасно в «Слове о князьях» увещивал их другой церковный деятель: «Слышите, князья, противящиеся старшей братии и рать поднимающие и поганых наводящие на свою братию! Не обличит ли вас Бог на Страшном суде? Святые Борис и Глеб попустили брату своему отнять у них не только власть, но и жизнь. А вы одного слова стерпеть брату не можете и за малую обиду смертоносную вражду поднимаете, призываете поганых на помощь против своей братии. Как вам не стыдно враждовать со своей братией и единоверными своими». Князьям было не до Бориса и Глеба. К концу XII века разлады между князьями стали причиной фактического распада единой при Ярославе земли: «политические отношения XI–XII вв. во многом были возвратом к порядку, действовавшему до основания великого княжества Киевского. Русская земля первоначально сложилась из самостоятельных городовых областей помощию тесного союза двух аристократий, военной и торговой. Когда этот союз земских сил распался, составные части земли стали также возвращаться к прежнему политическому обособлению. Тогда знать торгового капитала осталась во главе местных миров, а аристократия оружия с своими князьями скользила поверх этих миров, едва поддерживая связь между ними. Борьба этих двух сил и была основным фактом, из которого развивались политические явления при Ярославичах: то была борьба двух прав, княжеского и городового, двух земских порядков, из коих один объединял землю посредством очередного княжеского владения, другой разбивал ее на самостоятельные городовые волости».

Города попробовали заставить своих князей «володеть» надлежащим образом. У них это почти не получилось. Чем это закончилось – известно. Днепровская Русь фактически перестала быть единым государством, центр государственности переместился на восток.

Часть вторая. Верхневолжская Русь XIII–XV века

Дикий Восток (XIII век)

Восток, куда эта государственность переместилась, был краем, даже для XII столетия диким. По сравнению с народами, которые проживали в верховьях Волги, переселенцы с юго-запада, то есть с Приднепровья, были до неприличия цивилизованными. Они и начали успешное дело колонизации новых земель, применяя уже хорошо проверенную на собственных племенах стратегию развития – унификация языковая, религиозная, юридическая, политическая. Вся история России – это периоды колонизации, начался этот колонизационный бум при первых варяжских князьях, завершился при Романовых в XIX веке, потом с итогами этой колонизации некогда колонизованные народы пробовали всеми силами бороться, добиваясь и успехов, и временных поражений, пока плод деятельности колонизаторов не распался на отдельные куски – собственно Россию в рамках РСФСР, Украину, Белоруссию, Молдавию, Латвию, Литву, Эстонию, Грузию, Армению, Киргизию, Азербайджан, Таджикистан, Узбекистан, Туркмению, Казахстан, и это не предел – процесс распада может зайти и куда как дальше, что вполне вписывается в рамки деколонизационного процесса. В XIII веке колонизаторы даже не представляли, во что выльется их захватнический пыл через шесть веков: романовская империя растянется от границы с Центральной Европой до Тихого океана – предел мечтаний любого колонизатора.

Народы Волги и Оки

Но вернемся в XIII век и посмотрим, какие же народы подлежали переработке и усмирению со стороны южнорусских князей. На этой территории – между Волгой и Окой – давно уже поселились финно-угорские народы. Они обосновались на этих болотистых лесных землях задолго до славян и варягов. Эсты, чудь, весь, меря, мордва и черемисы были известны европейским хронистам в VI веке нашей эры, поскольку эти племена входили в состав империи Германириха еще в IV веке первого тысячелетия. Наша Повесть временных лет тоже знает эти неславянские племена. По словам Летописи, мурома живет на нижней Оке, меря по озерам Переяславскому и Ростовскому, весь в области Белоозера. Недаром топонимы на огромной территории от Оки до Белого моря имеют в основном не славянское, а финское происхождение. Многие реки на этом пространстве имеют окончание на «ва», что в переводе на русский означает «вода» – Прот-ва, Моск-ва, Сыл-ва, Кос-ва.

«У одной Камы можно насчитать до 20 притоков, названия которых имеют такое окончание, – пишет Ключевский. – Название самой Оки финского происхождения: это – обрусевшая форма финского joki, что значит река вообще. Даже племенные названия мери и веси не исчезли бесследно в центральной Великороссии: здесь встречается много сел и речек, которые носят их названия. Уездный город Тверской губернии Весьегонск получил свое название от обитавшей здесь веси Егонской (на реке Егоне). Определяя по этим следам в географической номенклатуре границы расселения мери и веси, найдем, что эти племена обитали некогда от слияния Суховы и Юга, от Онежского озера и реки Ояти до средней Оки, захватывая северные части губерний Калужской, Тульской и Рязанской. Итак, русские переселенцы, направлявшиеся в Ростовский край, встречались с финскими туземцами в самом центре нынешней Великороссии».

Если в VI веке нельзя было сказать, кто цивилизованнее – славяне или финские народы, поскольку все они находились в состоянии дикости, то в XIII веке разница была уже даже чисто внешняя: переселенцы с юго-запада были пусть и не все настоящими христианами, но они не пребывали в полном язычестве, церковные требования уже несколько изменили их привычки и быт. Финские народы были мирными и спокойными, новых соседей они поначалу как захватчиков не восприняли, а потом уже было поздно. Во времена Тацита они жили не зная ни домов, ни оружия, так что пришельцы просто теснили и теснили этих жителей волжско-окского междуречья на север. Сражаться с воинственными южанами финны не желали, да и не умели они этого, так что они попросту отходили. А там, где не отходили, вынуждены были уживаться (а потом даже и сливаться) со славянскими соседями. Процесс этот был длительный, потому что переселенцы с юга приходили постоянно, но в небольшом количестве. И это были не княжеские дружинники, а простые сельские жители, вынужденные бежать от своих князей на еще не присвоенные теми свободные земли. Ключевский замечает, что такое мирное сосуществование славян и финнов даже отражено в сохранившихся названиях сел и рек: они идут чересполосицей, что показывает такую тенденцию: народы селились рядом, но не сливались, то есть русские переселенцы выбирали еще не занятые финнами земли и оседали на них. Единственным камнем преткновения была вера: язычники-финны и православные-русские сталкивались только на этой почве, но подобных столкновений наши письменные источники помнят очень немного. Вот когда в новые земли пришли не крестьяне-христиане, а русская церковь, тогда даже уживчивые финские народы стали сопротивляться. Особенно миссионерскому церковному ражу противостояла ростовская земля, двух первых епископов финны прогнали, а третьего, Леонтия, даже убили. Случился такой казус в XI веке, когда на земли финнов с интересом стали поглядывать не только беглые смерды, но и южные князья. Именно тогда был срублен племянником Ярослава город Ростов, то есть появился городской центр, цивилизация шагнула в финские леса. Ростов был город типично южнорусский, горожане практически все привозные, последовавшие за князем в дальний и не слишком привлекательный край. Чуди, как называли местные племена эти переселенцы, в городе было мало, она компактно проживала в так называемом Чудском конце, где не было христианских церквей, поскольку финны были язычниками. Эти язычники ни в какую не желали обращаться в христианство и так стойко держались своих верований, что даже после пары веков «адаптации», когда церковь стала крестить насильно, предпочли бежать от своих соседей и гонителей в Волжскую Булгарию, где жили родственные им народы.

Оставшиеся туземцы вынуждены были, в конце концов, принять и религию пришельцев, и особенности их общежития. Своих государств не было ни у мери, ни у мордвы, ни у чуди. Так что вовлеченные в общественные отношения, характерные для южан, местные народы постепенно переняли образ жизни переселенцев. А смешиваясь с крестьянами, они произвели и новый антропологический тип населения, уже не совсем славянский. Эта примесь, говорит Ключевский, заметна в великоросском антропологическом типе:

«… именно скулистость великоросса, преобладание смуглого цвета лица и волос и особенно типический вели-коросский нос, покоящийся на широком основании, с большой вероятностью ставят на счет финского влияния».

Отпечаток финского влияния отразился и в языке переселенцев. Язык, единый для Днепровской Руси, наиболее сходен с малоросским говором:

«…в говоре древней Киевской Руси заметны три особенности:

1) она говорила на о, окала;

2) звуки ц и ч мешались, замещали друг друга;

3) в сочетании гласных и согласных соблюдалась известная фонетическая гармония: звуки согласные гортанные г, к и х сочетались с твердыми гласными а, о, ы, у, э и с полугласным ь, а зубные, или свистящие, з, с и ц и нёбные, или шипящие, ж, ч и ш – с мягкими гласными я, е, и, ю и с полугласным ь; сюда же можно отнести и мягкое окончание глаголов в 3-м лице обоих чисел».

Во времена Ключевского остатки этой единой некогда для Руси фонетики сохранялись только в новгородском областном диалекте. Этот мягкий и певучий язык на северо-востоке прибрел иные черты: он стал тверже и жестче. Владимирский говор «господствующий звук о произносит грубо протяжно, утратил древнее сочетание гласных с согласными, в родительном падеже единственного числа местоимений и прилагательных г заменяет звуком в». Так единый древнеруский язык приспособил особенности фонетики финской и сам видоизменился. Наибольшие изменения коснулись жителей крошечного городка северо-востока – Москвы.

«Москва, – пишет Ключевский, – и в диалектологическом отношении оказалась таким же связующим узлом, каким была она в отношении политическом и народнохозяйственном. Она стала в пункте встречи различных говоров: на северо-западе от нее, к Клину, окают по-новгородски, на востоке, к Богородску, – по-владимирски, на юго-западе, к Коломне, акают по-рязански, на западе, к Можайску, – по-смоленски. Она восприняла особенности соседних говоров и образовала свое особое наречие, в котором совместила господствующий звук южного говора с северным твердым окончанием 3-го лица глаголов и с твердым г, переходящим в конце слов в к (сапок), а в родительном падеже единственного числа местоимений и прилагательных – в в. Зато московское наречие, усвоенное образованным русским обществом как образцовое, некоторыми чертами еще далее отступило от говора древней Киевской Руси: гаварить по-масковски – значит едва ли еще не более нарушать правила древнерусской фонетики, чем нарушает их владимирец или ярославец».

Иными словами, в Москве бытовал такой особенный язык, которого в древности не признавали как нормальный ни киевляне, ни новгородцы, ни даже ярославцы и владимирцы. Позднее этот язык стал языком великороссской Руси. Так что завоеванные финны внесли свою лепту в дело единения языка: они отомстили своим захватчикам, испортив настоящий русский язык, на котором те говорили. Не правда ли, забавно, как не везет завоевателям с чистотой речи? Сперва шведский язык русов исчезает как облачко среди ясного дня, приобретая дикие славянские черты завоеванных киевлян, затем сформированный вливанием болгарской церковной крови древнерусский язык подпадает под влияние финских завоеванных племен и становится уже и не русским, и не славянским, точно заговорил сжигаемый за ведовство на открытом огне финн, пытаясь произнести слова на языке его мучителей! И этот язык «правленого» (от слова правеж) финна и становится языком великорусской народности! То ли еще будет… Совсем недолго ждать явления монголов!

Вера диких финов

Особенные черты принесло смешение народов и в сферу мифологическую. Языческие финские верования в покоренной русскими земле стали прочно сливаться с принесенными южнорусскими. Финские народы поклонялись силам природы, в основном – лесу и воде, среди которых они и жили. Они молились деревьям, камням, рекам, озерам, земле. Главным лесным хозяином благодаря мордве у великороссов стал финский леший, который стережет коренья, травы и деревья. Главным водным – водяной, легенды о котором хорошо известны были у новгородцев, давно познакомившихся с финским эпосом Севера, в виде Морского царя он присутствует в знаменитой легенде о Садко. Языческие финские воззрения нашли приют как в легендах, которые переняли соседи-пришельцы, так и в колдовских обычаях – скорее всего, русские волхвы и колдуны переняли эту магию у финских народов, точнее превратили в магию финские языческие обряды. Именно с этим кошмаром пришлось бороться более цивилизованной православной церкви, когда она столкнулась с кровавыми жертвами, которые приносили «маги» в годы неурожая. По этому языческому обряду волхв выискивал среди женщин ту, которая «спрятала» в себя достаток и тем лишила людей средств к существованию. Иногда на теле такой женщины делали символический надрез, а иногда и убивали, принося в качестве жертвы. Особенные проблемы в XI веке возникли на Белозере, где волхвы убили уже не одну женщину, так что сборщикам дани пришлось одновременно и вести религиозные диспуты с волхвами, доказывая тем преимущество христианской веры. Наибольшим образом диспутанты разошлись в вопросе сотворения человека. Христиане считали, что его произвел на свет Бог по своему образу и подобию, и никто, кроме Бога, не знает, как создан человек, волхвы же приводили совершенно иную версию творения: мылся Бог в бане, вытерся ветошкой и бросил ее на землю; и заспорил Сатана с Богом, кому из нее сотворить человека, и сотворил дьявол тело человека, а Бог душу в него вложил; потому, когда человек умрет, тело его идет в землю, а душа к Богу. Ключевский приводит мордовскую легенду о Шайтане и Чампасе – злом и добром богах, которые сотворили человека совместными усилиями.

«Человека вздумал сотворить не Чампас, а Шайтан. Он набрал глины, песку и земли и стал лепить тело человека, но никак не мог привести его в благообразный вид: то слепок выйдет у него свиньей, то собакой, а Шайтану хотелось сотворить человека по образу и подобию Божию. Бился он, бился, наконец, позвал птичку-мышь – тогда еще мыши летали – и велел ей лететь на небо, свить гнездо в полотенце Чампаса и вывести детей. Птичка-мышь так и сделала: вывела мышат в одном конце полотенца, которым Чампас обтирался в бане, и полотенце от тяжести мышат упало на землю. Шайтан обтер им свой слепок, который и получил подобие Божие. Тогда Шайтан принялся вкладывать в человека живую душу, но никак не умел этого сделать и уж собирался разбить свой слепок. Тут Чампас подошел и сказал: „Убирайся ты, проклятый Шайтан, в пропасть огненную; я и без тебя сотворю человека“. „Нет, – возразил Шайтан, – дай, я тут постою, погляжу, как ты будешь класть живую душу в человека; ведь я его работал, и на мою долю из него что-нибудь надо дать, а то, братец Чампас, мне будет обидно, а тебе нечестно^. Спорили, спорили, наконец, порешили разделить человека; Чампас взял себе душу, а Шайтану отдал тело. Шайтан уступил, потому – Чампас не в пример сильнее Шайтана. Оттого, когда человек умирает, душа с образом и подобием Божиим идет на небо к Чампасу, а тело, лишаясь души, теряет подобие Божие, гниет и идет в землю к Шайтану. А птичку-мышь Чампас наказал за дерзость, отнял у нее крылья и приставил ей голенький хвостик и такие же лапки, как у Шайтана. С той поры мыши летать перестали».

Отсюда у великоросского населения появилась устойчивая персонификация Сатаны как злого, но Бога, а совсем не падшего ангела. Как говорит Ключевский, при смешении мифологии с христианской теологией смешанное население Верхневолжской Руси не почувствовало непримиримой противоположности своих верований:

«…финские боги сели пониже в бездне, русские повыше на небе, и так, поделившись, они долго жили дружно между собою, не мешая одни другим, даже умея ценить друг друга. Финские боги бездны возведены были в христианское звание бесов и под кровом этого звания получили место в русско-христианском культе, обрусели, потеряли в глазах Руси свой иноплеменный финский характер: с ними произошло то же самое, что с их первоначальными поклонниками финнами, охваченными Русью».

Одна из типично финских «лесных» языческих легенд даже вошла в русское летописание.

«А на Белеозере, – сообщает Летопись, – жили люди некрещеные, и как учали креститися и веру христианскую спознавати, и они поставили церковь, а не ведают, во имя которого святого. И наутро собрались да пошли церковь свящати и нарещи которого святого, и как пришли к церкви, оже в речке под церковию стоит челнок, в челноку стулец, и на стульце икона Василий Великий, а пред иконою просфира. И они икону взяли, а церковь нарекли во имя Великого Василия. И некий невежа взял просфиру ту да хотел укусить ее; ино его от просфиры той шибло, а просфира окаменела. И они церковь свящали да учали обедню пети, да как начали евангелие чести, ино грянуло не по обычаю, как бы страшной, великой гром грянул и вси люди уполошилися (перепугались), чаяли, что церковь пала, и они скочили и учали смотрити: ино в прежние лета ту было молбище за олтарем, береза да камень, и ту березу вырвало и с корнем, да и камень взяло из земли да в Шексну и потопило. И на Белеозере то первая церковь Василий Великий от такова времени, как вера стала».

В качестве доказательства принятия христианской веры летописец, ничуть не смущаясь, приводит такой факт: молельную березу вырвало с корнем, а молельный камень потопило в Шексне! Судя по дереву и камню, на Шексне крестили финские племена. Хорошо смешавшись между собой в этническом плане, великорусский народ превосходно усвоил и южные, славянские, и финские языческие легенды, приправив все это христианской верой. Так что, по сути, верхневолжское христианство получилось религией с сильным языческим компонентом. Языческие праздники финно-угорских народов церковь приспособила к христианству, поскольку с ними проще было сладить полюбовно, нежели бороться. Бог Чампас стал соответственно Богом Отцом, а бог Шайтан Дьяволом, или Сатаной (так произносили Шайтана русские), мать всех богов Анге-Патяй стала Богородицей, Нишкипас Ильей, а бог свиней – аналог славянского Велеса, Василием Великим. Березовый веник, который ставили в красном углу, заменили иконой с зажженными свечками или лампадой. Языческие молитвы перемешались с христианскими. Новообращенные продолжали обращаться к силам стихий, называя их христианскими именами, только и всего. Никого не смущало, что своим богам они молятся на чужом языке, вплетая одинокие родные слова. Церковь не посягала на этих богов, она очень надеялась, что через пару веков исходные языческие боги забудутся. Получилось иначе: они продолжали существовать параллельно христианству, причем и пришлое население понемногу усвоило мифологию финно-угорских народов и их обычаи! И если в Днепровской Руси, как говорит Ключевский, существовало двоеверие (христианство плюс славянское язычество), то в Верхневолжской Руси было уже троеверие: к этому смешению вер добавились еще и боги местного розлива. Тем не менее это странное славянофинское население, из которого только часть была крещеной даже в XVII веке, считало себя христианами!

Земля болот и деревень

Так что народ, поселившийся в верховьях Волги, можно было только условно считать русским по антропологическому типу и христианским по верованиям. И в основной массе это был народ земледельческий, основой его хозяйства была земля. С городами на северо-востоке имелись большие проблемы. Все эти города появлялись только по княжеской воле, это были княжеские города – подчиненные, без всяких вольностей, заселенные переселенным народом. В основном на место городов тут становятся деревни, и не южные деревни с большим количеством домов, вышедшие из родовых владений, а крохотные деревеньки из двух-трех изб, поставленные на сухом пригорке среди болот. Земледелие было экстенсивное, то есть, сведя лес, крестьянин какое-то время эксплуатировал свой участок, потом переходил на новый, и так, постоянно уходя от использованных земель, он двигался все дальше на северо-восток. Конечной точкой расселения были Уральские горы, туда неспешно и двигалась русская колонизация.

«В восполнение скудного заработка от хлебопашества на верхневолжском суглинке, – пишет Ключевский, – крестьянин должен был обращаться к промыслам. Леса, реки, озера, болота предоставляли ему множество угодий, разработка которых могла служить подспорьем к скудному земледельческому заработку. Вот источник той особенности, которою с незапамятных времен отличается хозяйственный быт великорусского крестьянина: здесь причина развития местных сельских промыслов, называемых кустарными. Лыкодерство, мочальный промысел, зверогонство, бортничество (лесное пчеловодство в дуплах деревьев), рыболовство, солеварение, смолокурение, железное дело – каждое из этих занятий издавна служило основанием, питомником хозяйственного быта для целых округов».

Видите, какова разница с южной Русью?

О торговле тут благополучно забыто, крестьянину есть дело разве что до мены с соседями, хозяйство совершенно натуральное, для капитализации непригодное. При таком образе жизни есть все основания, что северо-восточный народ будет отличаться от южного своего соседа. Это наблюдательный, осторожный и терпеливый труженик, который крепко держится только за источник собственного благополучия – свою землю. Для работы на этой земле природа не отпускает ему много времени и много хороших дней, лето короткое, зимы долгие и трудные, вся основная работа приходится на теплое время года, следовательно, с весны до осени крестьянин трудится в поте лица, часто аврально, зимой он проживает собранный урожай с расчетом, что требуется оставить его часть для весеннего посева. Это объясняет психологическую особенность складывающегося народа – неумение трудиться размеренно и методично, зато умение переживать тяжелые периоды жизни, «затянув пояса», то есть собрав остаток сил.

«Невозможность рассчитать наперед, заранее сообразить план действий и прямо идти к намеченной цели, – говорит Ключевский, – заметно отразилась на складе ума великоросса, на манере его мышления. Житейские неровности и случайности приучили его больше обсуждать пройденный путь, чем соображать дальнейший, больше оглядываться назад, чем заглядывать вперед… Своей привычкой колебаться и лавировать между неровностями пути и случайностями жизни великоросс часто производит впечатление непрямоты, неискренности. Великоросс часто думает надвое, и это кажется двоедушием. Он всегда идет к прямой цели, хотя часто и недостаточно обдуманной, но идет, оглядываясь по сторонам, и потому походка его кажется уклончивой и колеблющейся… Природа и судьба вели великоросса так, что приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Великоросс мыслит и действует, как ходит».

Если мы ищем свой особенный русский путь, добавлю я, и вдруг, к несчастью, его найдем, не окажется ли он все той же извилистой тропой, которая неизвестно куда ведет, разве что на точно такую же или – еще хуже – ту же самую извилистую тропу, которая раз за разом делает петли, пересекая саму себя?!

Отвратительная перспектива!

Между Киевом и Волгой

Юрий Долгорукий (1155–1157 годы) и юрьевичи

Предыстория перемещения части князей, недовольных порядками на Днепре, была такова. Упомянутый нами племянник Ярослава положил начало освоению северо-востока, поставив там город Ростов. Спустя столетие, когда между князьями шла кровопролитная война за право сидеть в Киеве, на передний план выдвинулся другой ростовский князь, известный как Юрий Долгорукий. Прежде чем стать киевским князем, Юрий сумел отделить Ростов с землями от Переяславского княжества; так на карте появилось Ростовское княжество, то есть земля, которую либо давали кокому-то князю, не претендующему на большее, либо в нагрузку к Переяславскому княжеству. Став великим ростовским князем (смешно, но факт), Юрий решил претендовать на гораздо большее – на мать городов русских. Заняв Киев, он посадил старшего сына Ростислава в Переяславле, Андрея – в Вышгороде, Бориса – в Белгороде, Глеба – в Каневе, Василька – в Суздале. Киевляне своего нового князя ненавидели, стоило тому выехать на время похода из Киева, город тут же отдали его сопернику Изяславу. Юрий снова пошел на Киев в союзе с половцами, но был отбит и постановлением князей отправлен в Суздаль. Не прошло и года, как он снова вернулся в Русь и снова с половцами. Киев он взял, просидел на столе два года и умер. После его смерти началась новая борьба, в конце которой Киев достался сыну Юрия князю Андрею Боголюбскому. В 1169 году посланный Андреем старший сын захватил город, официально Боголюбский считался великим князем пять лет. Но Андрей ненавидел и не понимал южные земли. Хотя он происходил все из тех же Рюриковичей, родиной он считал северо-восток, а стольным городом совсем не Киев, а крошечный Владимир-на-Клязьме. Так что в Киеве он посадил старшего из суздальских князей, брата своего Глеба, а сам не пожелал ни жить в Киеве, ни разбираться с проблемами южных князей. Так до него не поступал еще никто. Андрей начал перетягивание «старшей власти» на землю вятичей. А поскольку московская династия князей, хотя и кичилась родословной от киевских князей, все же ориентировалась больше на земли северо-востока, то для них, конечно, Киевская земля интерес потеряла. С этой поры южные земли становились своего рода «отрезанным ломтем». Южные города были слишком самостоятельными, южные князья слишком непокорными, юг ни в какую не хотел управляться из единого центра, и собрать всю эту родственную толпу можно было только ради большой войны, да и то не было ясно, на чьей стороне князья захотят выступать. Северо-восточные земли были изначально иными: они находились в подчиненном от князя положении, и города на них просто принадлежали князьям, нормальных городских прав у них отродясь не было. На северо-востоке князь имел полное право приказывать, казнить и миловать. На юге и на северо-западе ему бы этого не позволили. Так что с Андрея можно считать Северо-Восточную или Верхневолжскую Русь не частью Днепровского государства, а совершенно новым государством, вовсе не преемницей старой Руси, а чем-то еще невиданным, строящимся на непривычной основе. Центр этой новоявленной Руси довольно долго блуждает между четырьями ее крупнейшими городами – Ростовом, Владимиром, Суздалем и Тверью, пока, в конце концов, не остановится в крохотной Москве. Именно на этом северо-востоке укоренится и другой княжеский тип – «князь-вотчинник, наследственный оседлый землевладелец, сменивший своего южного предка, князя-родича, подвижного очередного соправителя Русской земли». В Днепровской Руси с ее старыми порядками, вольностью князей, постоянной пересадке их с места на место, такой князь не был бы понят или – правильно понят – как узурпатор вольностей. На северо-востоке указывать ему, какую политику вести, желающих не было.

Андрей Боголюбский

Еще на Киевской земле, где Андрей какое-то время посидел на столе, его сородичи приметили странную особенность князя: он

«…в боевой удали не уступал своему удалому сопернику Изяславу, любил забываться в разгаре сечи, заноситься в самую опасную свалку, не замечал, как с него сбивали шлем, – поясняет Ключевский, – Все это было очень обычно на юге, где постоянные внешние опасности и усобицы развивали удальство в князьях, но совсем не было обычно умение Андрея быстро отрезвляться от воинственного опьянения. Тотчас после горячего боя он становился осторожным, благоразумным политиком, осмотрительным распорядителем. У Андрея всегда все было в порядке и наготове; его нельзя было захватить врасплох; он умел не терять головы среди общего переполоха. Привычкой ежеминутно быть настороже и всюду вносить порядок он напоминал своего деда Владимира Мономаха. Несмотря на свою боевую удаль, Андрей не любил войны и после удачного боя первый подступал к отцу с просьбой мириться с побитым врагом».

Известный историк Татищев к этому добавляет:

«Сей князь роста был не вельми великого, но широк плечами и крепок, яко лук едва кто подтянуть мог, лицом красен, волосы кудрявы, мужественен был в брани, любитель правды, храбрости его ради все князья его боялись и почитали, хотя часто и с женами и дружиной веселился, но жены и вино им не обладали. Он всегда к расправе и распорядку был готов, для того мало спал, но много книг читал, и в советах и в расправе земской с вельможи упражнялся, и детей своих прилежно тому учил, сказуя им, что честь и польза состоит в правосудии, расправе и храбрости». Киева Андрей не просто не любил, он его, кажется, ненавидел. Ненавидел он и усобицы князей, и жестокие нравы, и саму природу юга. Когда Юрий посадил его поближе к себе в Вышгороде, Андрей немного посидел, потом взял с собой чудотворную икону греческого письма и отправился в свою Ростово-Суздальскую землю. Привезенная им с безнадежного юга икона стала известна как Владимирская Богоматерь, она считалась потом главной святыней суздальцев. По преданию, там, где по дороге домой споткнулся конь, перевозивший икону, было основано сельцо Боголюбово, куда перебрался жить князь Андрей. Больше он так и не наведался в Киев, а когда стол занял волынский князь Мстислав, и это он посчитал обидой – ведь князь происходил из той ветки, которая враждовала с его отцом, Андрей собрал суздальское войско и двинул под командованием старшего сына на Киев. Город был взят и разграблен так, как делают лишь с покоренными вражескими городами.

«Были тогда в Киеве на всех людях стон и туга, скорбь неутешная и слезы непрестанные», – пишет киевский летописец, добавляя напоследок, что ушел, посадив Глеба, сын Андрея Юрьевича домой с суздальскими полками «с честью и славою великою, и с проклятием», – это было наихристианнейшее проклятие, как печенегу или половцу, от матери городов русских.

Этим, пожалуй, сказано все.

Южного летописца понять можно – обидно ему было видеть, как любимый город уничтожают князья, вставшие на других князей. Однако если прежде такая беда до Киева не доходила, то вот и ему нашлась своя пора. Между северными и южными князьями ненависть зрела давно и вызрела отменно. До этого, сразу после смерти Юрия Долгорукого, по всем южным городам были сразу же за этим радостным известием перебиты суздальские люди, приведенные князем с севера. Интересно, что Андрей, восстанавливая порядок, не просто согнал с киевского стола Романа Ростиславовича Смоленского, он разом показал на выход с киевской земли всем его родственникам:

«Не ходишь ты, Роман, в моей воле со своей братией, так пошел вон из Киева, ты, Мстислав, вон из

Белгорода, а ты, Давид, вон из Вышгорода; ступайте все в Смоленск и делитесь там, как знаете».

То есть – берите себе Смоленское княжество, живите в нем и распределяйте в нем владения, а на Киев не претендуйте, если не будете исполнять высших указаний. Роман не стерпел обиды, так с ним никто еще не разговаривал, он же считался старшим, киевским князем! В голосе Андрея звучал металл. Какие там родственные чувства! А горячий Мстислав, недаром получивший прозвание Храброго, в пылу обрил бороду послу Андрея и отправил восвояси с такими вот словами:

«Мы до сих пор признавали тебя отцом своим по любви; но если ты посылаешь к нам с такими речами не как к князьям, а как к подручникам и простым людям, то делай что задумал, а нас бог рассудит».

Что так возмутило князя? Да то, что братья могли спорить, могли идти друг на друга войной, но никогда им еще не приказывали столь отчужденно, как совершенно чужим людям, родства не имеющим! Эти кровные узы, которые, хоть и стали за века условными, тем не менее, блюлись более всего, а тут вдруг, в один раз, какой-то северный и плохо знакомый князь Андрей посчитал, что имеет право разговаривать с князьями как господин с холопами. Далее, в Верхневолжской Руси, а потом в Московской, такой приказной тон, нечеловеческий с точки зрения южан, станет нормальным и вполне естественным. Перед великим князем, а затем и перед царем и императором самые знатные князья, имеющие не меньше права на власть, будут ползать на коленях и по восточному образцу, но южане просто не представляли, что такое безобразие может где-то существовать. Они были люди гордые. Такого пренебрежения человеческим достоинством снести они не могли.

Была и другая причина непонимания. Андрей, который по всем правилам должен был как старший князь сесть на стол в Киеве, городом пренебрег. Он обидел не только князей, он обидел Киев, посчитав его недостойным своего пребывания! Это не просто меняло порядок, это болезненно задевало как величайшее из оскорблений. Добавьте сюда разорение Киева как вражеского города, да еще побольнее, чтобы не скоро оправился… Что были южным князьям те Сузаль и Ростов, которые предпочел Андрей? Захолустье. Медвежий угол. Дикий край. Представьте на минуту, что вы всю жизнь считали Москву столицей, любите этот город и вдруг является какой-то новый правитель, который сносит эту Москву или предает ее пожару, получает власть, но говорит вам: «Э, не нравится мне ваша Москва, пусть тут присматривает мой чиновник, а я делаю столицей город Ханты-Мансийск, буду в нем жить и править через чиновника буду оттуда». Почему-то мне кажется, что москвичи сочтут такого правителя сумасшедшим и увидят обиду Москве таким небрежением! Получалось так, что Андрей побрезговал Киевом, точно считал его городом второго сорта, а жителей – людьми второго сорта. На самом деле для Андрея именно так и было. Деревню Боголюбово он считал куда более приятным местом, нежели стольный Киев!

Была еще одна странность, которая современниками Андрея не могла быть незамеченной. Если прежде старшинство князя определялось не только его положением на родовой лестнице, но и тем, владеет он Киевом или не владеет, а конкретнее – находится он в Киеве или не находится, то теперь Андрей предлагал вроде бы считать его великим, то есть старшим князем, а сам в этот Киев ни ногой. Город как бы отрывался от князя, а князь отрывался от города. Такого со времен Олега не бывало! Такое и представить было нельзя! Князь и Киев были вещи неразделимые. А это означало, что власть и место пребывания власти могут быть разделены. Для нашего современного москвича это тоже выглядело бы кошмарно: город Москва больше не столица, место пребывания власти к ней не привязано, значит, что – куда пойдут финансы? В Ханты-Мансийск? А Андрей дал понять: он согласен взять всю власть на Руси, какая есть, но финансы пойдут в Боголюбово, Ростов, Суздаль. Беда! И этому еще и подчиняться? А если смотреть в перспективу, так худо от такой перспективы. Больше не будет никакого перемещения князей по городам Днепровской Руси, сидеть им точно на тех же местах, на которых они сидят, потому что потерян смысл перемещения, если власть у черта на рогах. Боюсь, ощутили они тогда себя не князьями, а холопами, которых куда князь посадит, то и хорошо. Конечно, скорее всего, они в эту перспективу не заглядывали, потому что иначе увидали бы там и будущее крепостное право, и единоличную самодержавную власть московских царей, и много всего непонятного и неприятного, но главное – полное ограничение собственных прав и потерю надежды когда-нибудь, в перспективе, сравняться правами с этим новоявленным узурпатором.

А Андрей, усевшись в Суздальском княжестве и не отдав его на передвижку всем остальным, выключил эту землю из общего княжеского обихода. Он поступил как изгой, но почему-то это его нисколько не беспокоило. К тому же претензий на Киев он для себя тоже не отменил, только теперь уже просто спихивал в этот Киев, кого считает угодным. В мнении современников Андрей выглядел революционером: одним махом он только что создал второе великое княжение с центром в Суздале. Так, кроме Днепровской Руси, с установлением великого суздальского княжения вполне официально, хотя и против старого закона, появилась северо-восточная верхневолжская Ростово-Суздальская Русь. Свою родину, город Владимир-на-Клязьме, Андрей сделал стольным городом этой Руси.

Стольный Владимир

Ближайшие родичи тоже Андрея не поняли.

И неудивительно!

«По обычаю, заводившемуся с распадением княжеского рода на линии и с прекращением общей очереди владения, – поясняет Ключевский, – старший князь известной линии делил управление принадлежавшею этой линии областью с ближайшими младшими родичами, которых сажал вокруг себя по младшим городам этой области. Но в Ростовской земле среди переселенческого брожения все обычаи и отношения колебались и путались. Юрий Долгорукий предназначал Ростовскую землю младшим своим сыновьям, и старшие города Ростов с Суздалем заранее, не по обычаю, на том ему крест целовали, что примут к себе меньших его сыновей, но по смерти Юрия позвали к себе старшего сына Андрея. Тот со своей стороны благоговейно чтил память своего отца и однако вопреки его воле пошел на зов нарушителей крестного целования. Но он не хотел делиться доставшейся ему областью с ближайшими родичами и погнал из Ростовской земли своих младших братьев как соперников, у которых перехватил наследство, а вместе с ними, кстати, прогнал и своих племянников. Коренные области старших городов в Русской земле управлялись, как мы знаем, двумя аристократиями, служилой и промышленной, которые имели значение правительственных орудий или советников, сотрудников князя. Служилая аристократия состояла из княжеских дружинников, бояр, промышленная – из верхнего слоя неслужилого населения старших городов, который носил название лучших, или лепших, мужей и руководил областными обществами посредством демократически составленного городского веча. Вторая аристократия, впрочем, выступает в XII в. больше оппозиционной соперницей, чем сотрудницей князя. Обе эти аристократии встречаем и в Ростовской земле уже при Андреевом отце Юрии, но Андрей не поладил с обоими этими руководящими классами суздальского общества. По заведенному порядку он должен был сидеть и править в старшем городе своей волости при содействии и по соглашению с его вечем. В Ростовской земле было два таких старших вечевых города: Ростов и Суздаль. Андрей не любил ни того ни другого города и стал жить в знакомом ему смолоду маленьком пригороде Владимире-на-Клязьме, где не были в обычае вечевые сходки, сосредоточил на нем все свои заботы, укреплял и украшал, „сильно устроил“ его, по выражению летописи, выстроил в нем великолепный соборный храм Успения, „чудную Богородицу златоверхую^, в котором поставил привезенную им с юга чудотворную икону Божьей Матери. Расширяя этот город, Андрей наполнил его, по замечанию одного летописного свода, купцами хитрыми, ремесленниками и рукодельниками всякими. Благодаря этому пригород Владимир при Андрее превзошел богатством и населенностью старшие города своей области».

Так сразу появились обиженные родичи, нарушенное обещание, неправо возвышенный какой-то пригород и отказ от услуг старой аристократии. Все было не по правилам. Стерпеть этого не могли уже даже и северные города, князья и княжии мужи. Андрей пытался перетащить в свой захудалый пригород и киевского митрополита, только это у него не вышло. При Андрее Владимир-на-Клязьме не смог стать церковным центром всея Руси. А тех, кто оказался не готов к переменам, то есть недовольных, он попросту погнал прочь со своей земли. И отправились в изгнание братья с племянниками и прежде приближенные к отцу бояре. Сам князь проводил время с младшей дружиной, то есть с теми, кем можно было легко управлять, кому можно было приказывать и радоваться точному выполнению приказов.

«От всей фигуры Андрея веет чем-то новым; но едва ли эта новизна была добрая», – говорит Ключевский. Современники находили его человеком доблестным, но склонным к вспышкам ярости, капризам и своеволию. Иначе они расценить особенностей поведения князя и не могли. На самом деле Андрей поступал точно в согласии с отцовскими приоритетами, он наращивал силу своей Суздальской земли, украшал ее, искоренял несогласие, то есть вроде бы приводил в готовность механизм единоличного правления. Отец пытался добиться первенства, добыв себе Киев, Андрей нашел это первенство в получении титула великого князя и создав новый стольный город. Для этого, конечно, пришлось приструнить родственников и бояр, но это издержки будущей власти. Приблизив к себе младшую дружину, он стал вводить в обиход иную, более покорную силу, которая должна была стать опорой порядка. Однако на первых порах князь не сумел даже победить свободное новгородское войско. В тот год, когда Киев рыдал от безжалостной рати его сына, случилась битва суздальцев с новгородцами.

Итоги ее были страшны.

«Иде Даньслав Лазутиниць за Волокъ даньникомь съ дружиною, – говорит летописец, – и приела Андреи пълкъ свои на нь, и бишася с ними, и беше новгородьць 400, а суждальць 7000; и пособи Богъ новгородцемъ, и паде ихъ 300 и 1000, а новгородьць 15 муж; и отступиша новгородьци, и опять воротивъшеся, възяшя всю дань, а на суждальскыхъ емьрдехъ другую, и придоша сторови вси. Въ то же лето, на зиму, придоша подъ Новъгородъ суждальци съ Андреевицемь, Романъ и Мьстислав съ смольняны и съ торопьцяны, муромьци и рязаньци съ двема князьма, полоцьекыи князь съ полоцяны, и вся земля просто Русьская. Новгородьци же сташа твьрдо о князи Романе о Мьстиславлици, о Изяславли вънуце, и о посаднице о Якуне, и устроиша острогъ около города. И приступиша къ граду въ неделю на съборъ, и съездишася по 3 дни въ четвьртыи же день въ среду приступиша силою и бишася всь день и къ вечеру победи я князь Романъ съ новгородьци, силою крестьною и святою Богородицею и молитвами благовернаго владыкы Илие, месяця феураря въ 25, на святого епископа Тарасия, овы исекоша, а другыя измаша, а прокъ ихъ зле отбегоша, и купляху суждальць по 2 ногате».

Иными словами, в первой битве с новгородцами семь тысяч суздальцев не справились с 400 ополченцами, а во второй раз разгром был такой, что пленных суздальцев продавали за две ногаты – втрое дешевле овец. Андрей в битвах не участвовал, помните, что военного дела он не любил, так что сражаться он отправлял сыновей. Те смогли покорить слабый уже Киев, но Новгород оказался им не по зубам. Новгородцы так были рады своей победе, что патриотически изображали это событие на своих иконах.

По милостивым к нему летописным источникам, князь был набожен, самолично каждое утро отправлялся в церковь зажигать свечки, пекся о сирых и нищих, по его приказу по улицам Владимира развозили пищу для обездоленных, он охотно и много занимался церковным строительством, мечтая сделать из Владимира столицу еще краше, чем мать русских городов. Для этой цели он решил возвести в городе свои Золотые ворота, но с воротами случился пренеприятнейший казус: возводили их наспех, всеми силами стремясь успеть к церковному празднику Успения Богоматери, князь спешил сдать свои ворота точно по плану, тут и открылось, что авральный план и качество ворот – вещи несовместимые. Когда торжественно при стечении народа Золотые ворота были предъявлены населению, не успевшая высохнуть известка отделилась от кладки, и ворота рухнули прямо на благодарных горожан. Двенадцать человек оказались под завалами. По житийной легенде, Андрей тут же восплакал и обратился с просьбой к Богородице: «Если ты не спасешь этих людей, я, грешный, буду повинен в их смерти». Богородица ниспослала благодать, и, когда рухнувшие ворота подняли, все придавленные оказались живы и здоровы. Такое вот чудо. Ворота, конечно, потом восстановили – теперь это памятник русского зодчества, как и Успенский владимирский собор, и церковь Покрова-на-Нерли, и частично сохранившийся замок князя в Боголюбово. Но ни нищелюбивость, ни набожность не спасли Андрея от гнева близких родственников – бояр Кучковых (брат вдохновителя заговора Якима был убит по приказу Андрея). В этом заговоре участвовали все, кого обидел князь, даже его собственная жена, уроженка Камской Болгарии, охотников убить князя нашлось столько, что в его дворец ворвалась целая толпа убийц. Накануне убийства Яким сказал обеспокоенным будущей судьбой боярам: «Сегодня одного казнит, другого казнит, а завтра казнит и нас. Промыслим-ка об этом князе».

Промыслили. Посетив для храбрости винный погреб, заговорщики отправились к князю, но переступить порога побоялись, стали стучаться в дверь и звать его, назвавшись именем слуги, чему Боголюбский не поверил. Он стал искать меч, меча не было, другой слуга, состоявший в заговоре, загодя его выкрал.

«Убиша Володимири князя Андрея свои милостьници: на канонъ святою Петру и Павлу, в нощь, спящю ему въ Боголюбьмь, и бяше с нимь одинъ кощеи малъ; избивъше стороже двьрьныя, придоша къ сЂньмъ, князю же очютивъше, попадъ мечь и ста у двьрии, боряся с ними, оныхъ же бяше много, а князь одинъ; яко налегоша силою и выломиша двьри и вълзоша на нь, и ту и насунуша рогатинами, и ту сконьця животъ свои. И великъ мятежь бысть въ земли тои и велика бЂда, и множьство паде головъ, яко и числа нЂту; и потом посадиша на столЂ Мьстислава Ростиславиця съ братомь Яропълкомь».

Так скупо, без всякого снисхождения пишет Новгородская летопись, больше жалея о том, что «множество голов паде», чем о смерти князя. Андрей отбивался до последнего, но защитников у него не было.

«В лице князя Андрея, – говорит Ключевский, – великоросс впервые выступал на историческую сцену, и это выступление нельзя признать удачным. В трудные минуты этот князь способен был развить громадные силы и разменялся на пустяки и ошибки в спокойные, досужие годы. Не все в образе действий Андрея было случайным явлением, делом его личного характера, исключительного темперамента. Можно думать, что его политические понятия и правительственные привычки в значительной мере были воспитаны общественной средой, в которой он вырос и действовал. Этой средой был пригород Владимир, где Андрей провел большую половину своей жизни».

Вероятно, тут ученый прав в оценке Андрея: средой князя был дикий Владимир, слугам он доверял больше, чем братьям или отцовским боярам, к человеческой жизни относился крайне легкомысленно – то есть бессердечно, так что ожидать добра от тех, кого он унизил или чьих родных сгубил, было невозможно. После его смерти начался настоящий мятеж, тело князя бросили в огороде, церковь ограбили, владимирцам поспешили сообщить, что «если кто из вас помыслит на нас, то мы с теми покончим. Не у нас одних была дума; и ваши есть в одной думе с нами».

На что владимирцы, боявшиеся возмездия, ответили:

«Кто с вами в думе, тот с вами пусть и будет, несть на ны крови его».

Нашелся только один верный слуга, который в этом кошмаре вспомнил об убитом князе и нашел его голое тело. Тогда только перенесли тело в церковь, но и то бросили в притворе. Спустя еще три дня в церковь пришел монастырский игумен, тогда тело перенесли внутрь церкви и положили в каменный саркофаг, а еще через шесть дней отпели. Новый, так сказать, стольный Владимир после смерти Андрея сначала достался Мстиславу Ростиславичу, но ненадолго.

Борьба за Владимир (1174–1176 годы)

В Северо-Восточной Руси началась такая же усобица, как это бывало в Южной, дядья перессорились из-за владимирского княжения со своими племянниками. Против Мстислава и Ярополка встали бартья Андрея Михаил и Всеволод. В конце концов братьям удалось взять себе Суздальскую землю. В качестве своих городов они предпочли младшие Владимир и Переяславль старшим – Ростову и Суздалю. Какое-то время было спокойно, но стоило умереть Михаилу, как усобица пошла снова – на вакантное место стал претендовать Мстислав, который пошел против Всеволода. Ему не повезло, битвы он проиграл, претензии вынужден был отозвать. Единоличным хозяином Суздальской земли стал Всеволод, именуемый за многодетность Большое Гнездо. Можно было бы не обратить внимания на эту усобицу, поскольку для тех времен это дело обычное, если бы не одно «но». В Южной Руси усобицы между князьями выглядели так: один князь или союз князей выставлял свою дружину(ы) против соперников или соперника, народу до этого не было никакого дела, воевали князья с князьями. В Северо-Восточной Руси усобица приобрела другие черты: в войне принимало участие население. Шли не рать против рати, как было прежде, а земля против земли.

«За дядей, – пишет Ключевский, – стоял прежний пригород Владимир, недавно ставший стольным городом великого князя. Племянников дружно поддерживали старшие города земли Ростов и Суздаль, которые действовали даже энергичнее самих князей, обнаруживали чрезвычайное ожесточение против Владимира. В других областях старшие города присвоили себе право выбирать на вече посадников для своих пригородов. Ростовцы во время усобицы также говорили про Владимир: „Это наш пригород: сожжем его либо пошлем туда своего посадника; там живут наши холопы – каменщики “. Ростовцы, очевидно, намекали на ремесленников, которыми Андрей населил Владимир. Но и этот пригород Владимир не действовал в борьбе одиноко: к нему примыкали другие пригороды Суздальской земли. „А с переяславцы, – замечает летописец, – имяхуть володимирцы едино сердце“. И третий новый городок, Москва, тянул в ту же сторону и только из страха перед князьями-племянниками не решился принять открытое участие в борьбе. Земская вражда не ограничивалась даже старшими городами и пригородами: она шла глубже, захватывала все общество сверху донизу. На стороне племянников и старших городов стала и вся старшая дружина Суздальской земли; даже дружина города Владимира в числе 1500 человек по приказу ростовцев примкнула к старшим городам и действовала против князей, которых поддерживали горожане Владимира. Но если старшая дружина даже в пригородах стояла на стороне старших городов, то низшее население самих старших городов стало на стороне пригородов. Когда дяди в первый раз восторжествовали над племянниками, суздальцы явились к Михаилу и сказали: „Мы, князь, не воевали против тебя с Мстиславом, а были с ним одни наши бояре; так ты не сердись на нас и ступай к нам“.

Это говорили, очевидно, депутаты от простонародья города Суздаля. Значит, все общество Суздальской земли разделилось в борьбе горизонтально, а не вертикально: на одной стороне стали обе местные аристократии – старшая дружина и верхний слой неслужилого населения старших городов, на другой – их низшее население вместе с пригородами».

Недаром владимирский летописец, занимавший сторону Михаила, тогда патетически восклицал: «И была радость большая в городе Владимире, когда он опять увидел у себя великого князя всей Ростовской земли. Подивимся чуду новому, великому и преславному Божией матери, как заступила она свой город от великих бед и как граждан своих укрепляет: не вложил им Бог страха, не побоялись они двоих князей с их боярами, не посмотрели на их угрозы, положивши всю надежду на святую Богородицу и на свою правду. Новгородцы, смольняне, киевляне, полочане и все власти (волостные и старшие города) на веча как на думу сходятся, и на чем старшие положат, на том и пригороды станут. А здесь старшие города Ростов и Суздаль и все бояре захотели свою правду поставить, а не хотели исполнить правды Божией, говорили: „Как нам любо, так и сделаем, Владимир наш пригород“. Воспротивились они Богу и святой Богородице и правде Божией, послушались злых людей-смутьянов, не хотевших нам добра из зависти к сему городу и к живущим в нем. Не сумели ростовцы и суздальцы правды Божией исправить, думали, что если они старшие, так и могут делать все по-своему; но люди новые, мизинные (маленькие, или младшие) владимирские уразумели, где правда, стали за нее крепко держаться и сказали себе: „Либо Михалка-князя себе добудем, либо головы свои положим за святую Богородицу и за Михалка-князя“. И вот утешил их Бог и святая Богородица: прославлены стали владимирцы по всей земле за их правду, Богови им помогающу».

Этих симпатий держались «меньшие» люди и при новой усобице. За Всеволода было то самое низшее население с пригородами. Почему? Вот тут стоит припомнить, что старшие города были населены еще потомками первых колонизаторов, сто пятьдесят лет назад эти переселенцы с юга пришли вслед за сплавленным в Ростовскую землю племянником Ярослава Мудрого. Жители Владимира были совсем другим населением, переселились они совсем недавно, происходили «из низших классов южнорусского населения, городского и сельского».

Если в Ростове и Суздале было именитое старое купечество, то владимирцев называли «холопами-каменщиками», то есть понятно происхождение горожан, осевших в младших городах-пригородах: выходцы из среды смердов, низшие, черные люди. Они-то и поддержали князя, не видевшего разницы между старой служивой и торговой аристократией и простолюдинами, они его выбрали, так сказать, для облегчения жизни – для того ведь, собственно, и переселялись. Наконец-то низшие люди вышли на политическую арену, они восстали против более привилегированных сословий. И с их помощью владимирскому князю Всеволоду удалось победить противников, а заодно довершить и начинание своего брата Андрея – принизить значение сложившейся городской верхушки старших городов. Причем, весьма любопытно, но жители Владимира после смерти Михаила сразу же присягнули на верность не только Всеволоду, его брату, но и всему потомству Всеволода, иными словами, власть во Владимирской земле стала передаваться по наследству, а не по очередности.

Всеволод Большое Гнездо (1176–1212 годы) и всеволодичи

Всеволод правил своим Суздальским княжеством до 1212 года, одновременно ему удалось воссесть и в Киеве, хотя там он в качестве князя и не присутствовал, предпочитая держать в южной столице своего наместника. Выбранный им в качестве такового смоленский Рюрик Ростиславович честно держался Всеволода, аналогичную позицию занимали и Владимир Галицкий, и Роман Волынский. Они признавали старшинство суздальского князя. Только с Рязанью возникла значительная проблема: Всеволод был неприятно удивлен, что некоторые рязанские князья вовсе не довольны его властью и мечтают от нее освободиться.

«В 1207 г. Всеволод, удостоверившись в умысле некоторых рязанских князей обмануть его, – говорит Ключевский, – схватил их и отослал во Владимир, посажал по рязанским городам своих посадников и потребовал у рязанцев выдачи остальных князей их и с княгинями, продержал их у себя в плену до самой своей смерти, а в Рязани посадил своего сына на княжение. Когда же буйные, непокорные рязанцы, как их характеризует суздальский летописец, вышли из повиновения Всеволоду и изменили его сыну, тогда суздальский князь велел перехватать всех горожан с семействами и с епископом и расточил их по разным городам, а город Рязань сжег. Рязанская земля была как бы покорена Всеволодом и присоединена к великому княжеству Владимирскому».

Характерное ключевское «как бы». Иным словом трудно передать, в каком положении оказалось Рязанское княжество. Пока жив был Всеволод, это «как бы» держалось на живой нитке, как только князь умер, все вернулось на круги своя. Рязань снова «отсоединилась».

После смерти Всеволода сыновьям стало не до проблем с Рязанью: у них возникли собственные проблемы с разделом отцовского наследства, ибо Всеволод нарушил княжеский закон распределения власти по старшинству: своим наследником он назначил не старшего сына Константина, а второго по старшинству Юрия. Дело в том, что когда зашла речь о разделе земли, то Всеволод хотел посадить в Ростов Юрия, а во Владимир

Константина, но Константин потребовал себе и Ростов, и Владимир. Великий князь рассердился и отдал владимирское старшинство более младшему Юрию. После его смерти между князьями пошли усобицы, Суздальская земля разделилась на удельные княжества: Владимирское, включавшее город Суздаль, Переяславское с центром в Переяславле-Залесском и с городами Тверь, Дмитров, Москва, Ярославское с центром в Ярославле, Ростовское с центром в Ростове, Угличское с центром в Угличе, Юрьевское с центром в Юрьеве, Муромское с центром Муроме. В борьбу между детьми Всеволода были вовлечены и все другие княжества, как северные, так и южные, а также Новгород.

Липицкая битва (1216 год)

В 1216 году на речке Липице случилась кровопролитная Липицкая битва, около города Юрьева Польского. Бились с одной стороны Константин, с другой – Юрий с Ярославом и Святославом. К каждой из враждующих сторон примкнуло немало князей-сторонников. К Константину – Мстислав Торопецкий, который привел смоленские, новгородские и псковские полки. Три других брата привели свои войска, а также пленили старейшин новгородских и заставили дать воинов из Новгорода и Торжка. По этому поводу новгородский летописец восклицал: «…поидоша сынове на отця, брат на брата, рабъ на господина, господинъ на рабъ!» Перед битвой младшие дети Всвеволода были так уверены в победе, что в мыслях уже поделили землю: «Юрий по праву старшинства брал себе лучшую волость Ростово-Владимирскую, второй брат Ярослав – волость Новгородскую, третий Святослав – волость Смоленскую, а Киевская земля – ну, эта земля пускай пойдет кому-нибудь из черниговских». Владимирские бояре тоже были уверены в полной победе:

«Не бывало того ни при деде, ни при отце вашем, чтобы кто-нибудь вошел ратью в сильную землю Суздальскую и вышел из нее цел, хотя бы тут собралась вся земля Русская – и Галицкая, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская; никак им не устоять против нашей силы; а эти-то полки – да мы их седлами закидаем и кулаками переколотим».

На другой стороне тоже готовилась битва. Мстислав было посадил новгородское войско на коней, но воины сказали князю:

«…„Къняже, не хочемъ измерети на конихъ, нъ яко отчи наши билися на КулачьскЂи пЂши“. Князь же Мьстиславъ радъ бысть тому; новъгородци же съседавъше съ конь и порты съметавъше, босии, сапогы съметавъше, поскочиша; а Мьстиславъ поеха за ними на конихъ; и сьступися пълкъ новгородьскыи съ Ярослалимь пълкомь».

Ярослав побежал в Переяславль, а Юрий – во Владимир. В этой битве погибло 9000 воинов младших Всеволодичей. Разгром был полнейший. Бежавший в Переяславль Ярослав первым же делом согнал в поруб всех новгородцев и многих умертвил. Мстислав с Константином подошли к Владимиру и осадили город. Той же ночью загорелся и сам город, и княжеский двор. Новгородцы хотели взять город и разорить, но Мстислав запретил. Утром Юрий вышел с поклоном из города и объявил: «Не гоните меня сегодня, завтра уйду сам». Юрий ушел из Владимира в Радилов Городец, а на владимирский стол сел Константин. Мстислав пошел с войском к Переяславлю, повелев вернуть пленных новогородцев и свою дочь, выданную замуж за Ярослава. Князь вернул. Что еще оставалось? Константин был великим князем недолго, как туманно пишет Летопись, он был слаб здоровьем. После его смерти великим князем стал Юрий Всеволодич. В основном его деятельность свелась к походам на камских болгар и мордву, а также к постоянным войнам с рязанцами и ссорам с новгородцами. Волжские походы были удачными, ему удалось расширить земли Суздальского княжества, на Волге он основал новый город – Нижний Новгород. С рязанцами отношения у него были крайне натянутые, а в Новгороде больших успехов достиг его брат Ярослав. С Киевом он связи вообще уже не ощущал. Когда вся Русская земля дала свои войска для битвы на Калке против монголо-татарского войска, никто из князей Владимиро-Суздальской земли войск не дал. Судьба Юга для этих северо-восточных князей была уже чужой судьбой.

Удельный мир (XII–XIII века)

Днепровская Русь была богатым торговым миром. Ключевский находит в этой Южной Руси «значительные успехи материального довольства, гражданственности и просвещения». Благополучие киевских князей основывалось на внешней торговле.

«Не говоря о серебре, – поясняет историк такой вывод ссылками на летописные источники, – в обороте было много гривен золота, слитков весом в греческую литру (72 золотника). В больших городах Киевской Руси XI и XII вв. в руках князей и бояр заметно присутствие значительных денежных средств, больших капиталов. Нужно было иметь в распоряжении много свободных богатств, чтобы построить из такого дорогого материала и с такой художественной роскошью храм, подобный киевскому Софийскому собору Ярослава. В половине XII в. смоленский князь получал со своего княжества только дани, не считая других доходов, 3 тысячи гривен кун, что при тогдашней рыночной стоимости серебра представляло сумму не менее 150 тысяч рублей. Владимир Мономах однажды поднес отцу обеденный подарок в 300 гривен золота, а Владимирко, князь Галицкий, дал великому князю Всеволоду в 1144 г. 1200 гривен серебра, чтобы склонить его к миру. Встречаем указания на большие денежные средства и у частных лиц. Сын богатого выезжего варяга Шимона, служивший тысяцким у Юрия Долгорукого, пожелав оковать гроб преподобного Феодосия, пожертвовал на это 500 фунтов серебра и 50 фунтов золота. Церковный устав Ярослава находил возможным назначить большому боярину за самовольный развод с женой пеню: ей „за сором“, за обиду 300 гривен кун, а в пользу митрополита 5 гривен золота. Кроме денег есть еще известия об изобильных хозяйственных статьях и запасах в частных имениях князей, где работали сотни челяди, о табунах в тысячи голов кобыл и коней, о тысячах пудов меду, о десятках корчаг вина; в сельце у князя Игоря Ольговича, убитого в Киеве в 1147 г., стояло на гумне 900 стогов хлеба».

Для раннего Средневековья это и в самом деле огромные богатства, западные рыцари были гораздо беднее. Южная Русь вовсе не была изолирована от внешнего мира, напротив, она входила в этот мир как одна из его частей. Многочисленные гости, то есть купцы и ученые люди приходили на эту Русь и из Византии, и из Рима. Они привозили с собой книги, которые переводили на родной язык, богато иллюстрируя их картинками, то бишь миниатюрами. Стены церквей расписывались фресками или выкладывались мозаикой, велось активное церковное и городское строительство. Княжеские дома выглядели роскошными, князья привыкли к красивой одежде, красивой жизни. Не хуже князей жила и высшая городская знать. Но этот внешний лоск основывался не только на успехах в торговле, его источником было рабовладение. К середине XII века, отмечает Ключевский, рабовладение в Днепровской Руси достигло чудовищных размеров. Земли сами по себе ценности для княжеского ума не представляли, они ценились только по мере их наполнения челядью, то есть рабами. Владели землями с рабами не только сами князья, но и княжьи мужи, церкви и монастыри. Богатый купец-огнищанин и княжий муж X века превратились в бояр, владельцев земель, с посаженными на них холопами, то есть совершенными рабами. Даже сами законы детей Ярослава показывают изменение отношения к такому сидящему на хозяйской земле рабу – если прежде раба за удар свободного человека можно было просто убить, теперь это запретили. Раб стал ценностью в совокупности с землей, основой богатства. Неудивительно, что с этого времени активно началось и обращение в рабскую зависимость прежде свободных смердов. Такими подневольными полулюдьми владели и князья, и бояре. Во время усобиц князья стремились нанести своему врагу наибольший материальный урон, речь не шла о захвате земель и присоединении их к своим, это противоречило бы «лестнице», но сжигались постройки, угонялись кони, уводился в плен подвластный проигравшему народ. Этот полон был основой для повышения благосостояния князей, захватывая земли, князья уводили его жителей и селили в своей юрисдикции, даже строили города в своем владении взамен уничтоженных у противника! Эта постоянная борьба друг с другом сильно ослабила киевские земли, чем не преминули воспользоваться соседние половцы. Князья делили их на своих половцев, с которыми заключали договора и устраивали династические браки, и диких, с которыми договоренности не существовало. Впрочем, как дикие, так и свои постоянно совершали набеги. К середине XII века путь по степи стал уже опасен для хорошей торговли, Днепр позиции сдавал. Простое население от этой половецкой беды и от княжеской страсти обращать свободных людей в рабов, предпочитало спасаться бегством. Было два пути исхода – на запад, то есть в сопредельные западные страны – в основном в Польшу, в дальние части Галиции и Волыни, и на восток – в Северо-Восточную Русь. Этим, собственно, и объясняется, почему Галицко-Волынское княжество становится столь сильным и могущественным, а северо-восточные земли вдруг начинают играть такую роль. Позже, уже после монголо-татарского захвата, после длительного запустения юга, народ начинает возвращаться с запада на эти земли, но это диктуется уже желанием польских панов посадить крестьян с оброка на барщину, то есть закрепостить полностью. На какой-то промежуток времени днепровские земли снова становятся для крестьянина привлекательными. Что же касается Северо-Восточной Руси, то она, напротив, укрепляется.

Всеволодичи, Ярославичи, Федоровичи

Правда, в XIII веке в этой земле начинается активный процесс деления на уделы, и создаются удельные княжества. На северо-востоке оказываются три ветви потомков древних князей:

«Ярославичи рязанские из племени Ярослава Черниговского, Всеволодовичи ростово-суздальские и Федоровичи ярославские из смоленской ветви Мономахова племени».

Между этими тремя ветвями единого дерева и ведутся постоянные враждебные действия. Самыми жадными и активными оказываются Всеволодовичи, стремящиеся полностью подчинить себе всех остальных. Поэтому вражда между Москвой и Рязанью со Смоленском имеет еще и старые династические корни. Самым сильным из Всеволодовичей оказался князь Ярослав, отец Александра Невского. Все его братья погибли в борьбе с монгольскими воинами, дети этих братьев (кроме младшего Константиновича) тоже погибли, и теперь уже дети Ярослава наследуют владимирское великое княжение. Сначала это княжение получает Андрей, но благодаря стараниям брата Александра, у того отнимают ярлык, садится Александр, за ним —

Ярослав Тверской, Василий Костромской. Порядок перехода владимирских князей на великокняжеский стол все еще тот же, что существовал и в Приднепровье, только территория куда как меньше. Зато остальные земли Суздальского княжества из права наследования стола во Владимире исключены, им достались свои, удельные княжества.

«Во владении этими младшими областями и устанавливается другой порядок, который держался не на очереди старшинства, – объясняет этот факт Ключевский, – младшие волости передаются не в порядке рождений по очереди старшинства, а в порядке поколений от отца к сыну, иначе говоря, переходят из рук в руки в прямой нисходящей, а не в ломаной линии – от старшего брата к младшему, от младшего дяди к старшему племяннику и т. д. Такой порядок владения изменяет юридический характер младших волостей. Прежде на юге княжества, за исключением выделенных сиротских, составляли общее достояние княжеского рода, а их князья были их временными владельцами по очереди. Теперь на севере младшее княжество – постоянная отдельная собственность известного князя, личное его достояние, которое передается от отца к сыну по личному распоряжению владельца или по принятому обычаю. Вместе с изменением юридического характера княжеского владения являются для него и новые названия. В старой Киевской Руси части Русской земли, достававшиеся тем или другим князьям, обыкновенно назывались волостями или наделками в смысле временного владения. Младшие волости, на которые распалась Суздальская земля во Всеволодовом племени с XIII в., называются вотчинами, позднее уделами в смысле отдельного владения, постоянного и наследственного. Мы и будем называть этот новый порядок княжеского владения, утвердившийся на севере, удельным в отличие от очередного. Признаки этого порядка появляются уже в XIII в., при сыновьях Всеволода».

Таким образом свершается факт перехода земель в наследное владение. Теперь уже князья со своей земли больше никуда не перемещаются, а раз они живут на своей земле и видят именно в ней ценность, то они совершенно иначе относятся и к обладанию землей, правами на эту землю. Другого источника богатства, кроме земли, у них по сути-то и нет. Города, которые они строят, они тоже ставят на своей земле, и города эти полностью подчиняются князьям, и доход от городов идет в доход князя. Земли князь передает своему старшему сыну по праву наследования, а если нет сына, то никто не запрещает ему передать удел своей дочери. Если таковое случается, то при браке две земли могут объединиться, и создается новое княжество. Так появляются новые ветви удельных князей. Когда при разделе наследства отца младший потомок можайских князей не получил никакого владения, он женился на единственной наследнице ярославского князя, потомки этого союза стали удельными ярославскими князьями. По завещанию земли Переяславского княжества (его князь Иван Дмитриевич умер бездетным) получил московский князь Данила. Московский князь Семен Гордый завещал княжество своей жене, а та в свою очередь – брату Семена Ивану. При старом порядке наследования жена Семена вообще при передаче права наследования никак бы не учитывалась. Между прочим, новая форма наследования не была явлением чисто северным. Мысли об изменении порядка наследования посещали и голову великого князя киевского Романа, прежде Волынского князя. Роман разослал однажды странный циркуляр, который в своем сочинении приводит Татищев.

«Роман предлагал, – поясняет суть циркуляра Ключевский, – между прочим, изменить порядок замещения киевского великокняжеского стола, „как в других добропорядочных государствах чинится “, а местным князьям не делить своих областей между детьми, но отдавать престол по себе одному старшему сыну со всем владением, меньшим же давать для прокормления по городу или волости, но „оным быть под властью старейшего брата. Князья не приняли этого предложения**».

В Западной Литве старый порядок наследования тоже был отменен, но там не создалось и удельного порядка: великий князь занимал особое положение, со старшинством никак не связанное, он был на голову выше всех остальных князей, которых жаловал владениями по своему усмотрению, за службу – как в западных странах. На северо-востоке новый удельный порядок наследования быстро вошел в жизнь. Хотя сидевшие на верхней Оке потомки Михаила Черниговского продолжали передавать свои земли (в пределах княжества) по старому обычаю, как днепровские. Рязанские князья сговорились, что если какой-то князь умирает бездетным, то владение передается преемнику из боковой ветви. Удел умершего бездетным князя автоматически переходит к его брату или детям брата. В XV веке два рязанских князя, боясь, что кто-то из них распорядится отдать наследство на сторону, то есть помимо ветки рязанских князей, даже специально оговорили, что в случае если кто из них умрет бездетным, то землю на сторону не отдавать. Но в этом скрепленным крестным целованием договоре была одна лазейка: договор не учитывал случая, как следует поступить, если первым умрет не бездетный князь.

«Старший брат умер раньше, оставив сына, а бездетный младший, Федор, пользуясь недосмотром или намеренной недомолвкой договора, без всякой хитрости отказал свой удел великому князю московскому, своему дяде по матери, мимо племянника от родного брата. Удельное право завещания здесь косвенно поддержало традицию родовой владельческой солидарности: родство по матери, во имя которого могла быть сделана духовная князя Федора, могло получить перевес над родством по отцу, притом в нисходящей линии, только на основе общей родовой связи рязанских князей с московскими как членов одного русского владетельного рода, – говорит Ключевский и задает вопрос, – так ли поступил бы князь Федор, если бы его мать была сестра не Ивана Московского, а Казимира Литовского?»

Иными словами, что бы в этом случае перевесило – родственные чувства или желание сохранить земли как русские? Московский князь Дмитрий Донской, боясь «ухода» земель из княжества, продумал детали передачи своего наследства, исходя из состава семьи:

«…сыновья-наследники в случае бездетности стеснены были в праве посмертного распоряжения своими владениями; удел старшего сына, великого князя, без раздела переходил к следующему по старшинству брату, становившемуся великим князем; младший удел, став выморочным, делился между остальными братьями умершего владельца по усмотрению их матери».

«Этот субститут – не отзвук общего родового владения, – комментирует ученый, – а полное его отрицание, внушенное находчивой предусмотрительностью: выход удела из семьи Донского становился невозможным, и с ее стороны порывалась всякая связь с другими родичами». Теперь уже московские земли стало невозможно дробить или выводить из княжества, теперь княжество могло только прирастать территориями, но не терять их. Для маленького Московского княжества это был очень даже разумный шаг.

Новый порядок наследования

Удельное княжение во Владимирской земле поначалу оглядывалось на старые киевские порядки. Владимиро-Суздальская Русь была точной копией Руси Днепровской, Владимир был таким общекняжеским достоянием, как и Киев для Юга. Территория была меньше, только и всего. Земли с городами передавались по старшинству. За пару поколений княжеская ветка так разрослась, что после старших владений появились младшие, а старшие владения именовались не иначе как великими княжествами – кроме великого Владимирского княжества были великое Тверское, великое Ярославское, великое Нижегородское. Эти великие князья в свою очередь установили порядок наследования на своих землях в более мелких уделах. Все эти большие и малые княжества стали уже личной собственностью князей, они их передавали потомкам своей линии, а не князьям по очередности и старшинству.

«Они правили свободным населением своих княжеств как государи и владели их территориями как частные собственники со всеми правами распоряжения, вытекающими из такой собственности», – говорит Ключевский. Особенности такого типа владения он видит в особенностях географии и заселения северо-востока. Тут не было единой реки, связующей все земли в единую экономическую сеть, население жило крайне разбросанно, не было, по сути, и единого центра – как экономического, так и политического. Хотя Владимир считался великокняжеским, но прочно удерживать за собой это положение он не мог: Суздаль, Ярославль, Тверь, Нижний Новгород в этом качестве были не хуже. Но всяческие боярские претензии на власть тут были подорваны в самом начале борьбой с Ростовом и Суздалем, так что боярство стремилось держаться своих князей, а не враждовать с ними. На памяти у каждого был пример, что случается, если попробовать указывать князю, как ему поступать. То есть князь решал все, пусть его удел и был невелик. Он был тут настоящий хозяин. Само собой такой хозяин не желал, чтобы соседние князья вмешивались в жизнь его мелкого владения. События в таких княжествах все имеют микроскопический масштаб, поэтому и летописные записи скудны. Временно оживляются эти записи только усобицами. А так, по словам историка Соловьева, «действующие лица действуют молча, воюют, мирятся, но ни сами не скажут, ни летописец от себя не прибавит, за что они воюют, вследствие чего мирятся; в городе, на дворе княжеском ничего не слышно, все тихо; все сидят запершись и думают думу про себя; отворяются двери, выходят люди на сцену, делают что-нибудь, но делают молча».

Такая вот это эпоха – удельная.

Насколько малы были княжеские уделы, судите сами. Процесс дробления детально приведен Ключевским:

«По смерти Всеволода его верхневолжская вотчина по числу его сыновей распалась на 5 частей. При старшем Владимирском княжестве, которое считалось общим достоянием Всеволодова племени, явилось 4 удела: Ростовский, Переяславский, Юрьевский (со стольным городом Юрьевом Польским) и Стародубский на Клязьме. Когда внуки Всеволода стали на место отцов, Суздальская земля разделилась на более мелкие части. Владимирское княжество продолжало наследоваться по очереди старшинства, но из него выделились 3 новых удела: Суздальский, Костромской и Московский. Ростовское княжество также распалось на части: из него выделились младшие уделы: Ярославский и Углицкий. Переяславский удел также распался на несколько частей: рядом со старшим уделом Переяславским возникли два младших, из него выделившихся, Тверской и Дмитрово-Галицкий. Только княжества Юрьевское и Стародубское остались нераздельны, ибо первые их князья оставили лишь по одному сыну. Итак, Суздальская земля, распавшаяся при детях Всеволода на 5 частей, при внуках его раздробилась на 12. В подобной прогрессии шло удельное дробление и в дальнейших поколениях Всеволодова племени. Для наглядности пересчитаю вам части, на какие последовательно дробилось старшее из первоначальных удельных княжеств – Ростовское. Из этого княжества сначала, как я сказал, выделились уделы Ярославский и Углицкий, но потом и остальное Ростовское княжество распалось еще на две половины, ростовскую, собственно, и белозерскую. В продолжение XIV и XV вв. белозерская половина, в свою очередь, распадается на такие уделы: Кемский, Сугорский, Ухтомский, Судской, Шелешпанский, Андожский, Вадбольский и другие. Ярославское княжество в продолжение XIV и XV вв. также подразделилось на уделы Моложский, Шехонский, Сицкой, Заозерский, Кубенский рядом с предыдущим, Курбский, Новленский, Юхотский, Бохтюжский и другие. Как вы можете видеть по названиям этих уделов, большая часть их состояла из небольших округов заволжских речек Сити, Суды, Мологи, Кемы, Ухтомы, Андоги, Бохтюги и т. д.».

Самое захудалое княжество Днепровской Руси и даже в худшие времена было куда как значительнее и крупнее какого-нибудь Юхотского удела. И жизнь в этом уделе была дикая, скудная, часто почти нищая. Характерный пример приводит историк. Было такое княжество Заозерское. Располагалось оно в Ярославском княжестве на берегу Кубенского озера. В XV столетии княжеством владел Дмитрий Васильевич, князь. Сын этого князя ушел в монастырь на том же Кубенском озере, постригся и стал известен под именем Иосафа. Так вот благодаря монашескому облачению княжьего сына и сохранилось описание столицы его отца: представляла эта столица собой одинокий княжеский двор, рядом с которым стояла церковь Дмитрия Солунского, а чуть поодаль лежало маленькое село Чирково. Это были все владения рода князей Заозерских. Единственное развлечение в такой столице – охота да книги, а книги сугубо богоугодные, немудрено, что от нищеты и скуки княжичу была прямая дорога в монастырь. Да и плодиться дальше князьям Заозерским при таких доходах и такой столице как-то дальше и некуда… Что делить между сыновьями? Этот одинокий дом с церковкой да сельцом? Куда и за кого выдавать дочерей? На столь перспективную княжну решится разве что зажиточный крестьянин… может, ей в крестьянском доме и лучше бы жилось, чем в родной «столице». Теперь вы представляете, что такое удел? Хорошо еще, если с десяток деревень и свой пусть крошечный, но городок. А если как у бедняг Заозерских?

Выведенные в уделы князья хоть и были родичами, но жили между собой как совершенно чужие люди. Учитывая бедность этих князей, можно понять, что соседи их начинали интересовать только в крайнем случае, когда нарушали удельную границу и вытаптывали своими конями родные посевы. Или пытались оттяпать кусок земли, прирастив к своему уделу. В остальном удельного князя интересовало, только как сделать хозяйство более доходным, то есть как можно обдирать мужика, чтобы удельное княжество богатело. Мужика обдирать было сложно. Удельному князю принадлежала земля, но мужик ему не принадлежал. Мужик был человек свободный. У князя он выступал в качестве арендатора, то есть за то, что он живет на земле князя и кормится с его земли, он должен был выплачивать князю дань. Как правило, платил он эту дань натурой, то есть продуктами, которые выращивал или получал от скота. Деньги почти не водились в удельных землях. Если городской черный люд еще пользовался монетами, то уж в диких углах вроде Заозерского княжества мужики ничего такого не имели. У князя с достатком повыше были свои служилые люди, которые нанимались к князю. Были у князя еще и холопы или челядь, то есть рабы. Но тут уж в зависимости от степени богатства князя. У великого князя Владимирского было одно их количество, а у князя Дмитрия Васильевича Заозерского, боюсь, хорошо если имелась парочка. Да и власть князя Владимирского была тоже не столь уж всеобъемной. Он хотя и именовался государем, но только для собственной челяди, то есть бесправных рабов. Для всех остальных никаким государем он не был. Вот князем – был, а государем – нет. Существовала еще одна не самая приятная деталь при таком удельном образе жизни: границ между уделами фактически не было, то есть для самой земли они были, и, если кто-то посягнул на кусок чужой земли, начиналась страшная ссора. Но вот для людей, живущих на этой земле, границ не существовало. Любой служилый человек, разочаровавшись в своем князе, мог просто уйти от него к другому, и это было по правилам того времени. Князь никаких санкций к изменнику и беглецу применить не мог. Ведь служилый был свободным человеком – у кого хочет, у того и служит. И черные люди могли уйти от князя на другую землю. Так что драть с них три шкуры за пользование землей тоже было сложно, никак это не получалось. Князья и мечтали навсегда связать крестьянина с землей, чтобы никуда он с нее уходить права не имел, но пока что это были мечты. Мечтал князь и со своими служилыми разобраться, чтобы не бегали служить к соседям, а то и к прямым врагам. Ведь до чего доходило: приобретали эти служилые земли в личную собственность из земель князя, а служить отправлялись к княжескому врагу. И ведь ничего не сделать: даже этой честно приобретенной земли не отнять. Но хуже всего было тем князьям, которые теряли свой удел, а такое происходило и в силу дробления земель, и по ряду иных причин. Такой бедолага терял все свои княжеские права, теперь у него было два пути – либо наниматься на службу к более богатому родственнику, либо идти в Литву, служить великому князю литовскому.

Самовластие (XIII век)

В земельном владении удельного князя находилось три типа земель – дворцовые, черные и боярские. Первые были личным владением князя, доход с этих земель шел на содержание княжеского двора и его хозяйства. На дворцовых землях работали княжеские холопы, страдники, посаженные на землю, – вот вам прообраз будущего крепостного крестьянства. Эти княжеские холопы обрабатывали землю за корм, то есть за еду, норма не оговорена, поскольку господин распоряжался ими как ему было угодно. На этих же землях могли работать и вольные люди, эти прежде договаривались с князем, сколько продуктов своего труда они должны отдавать ему за право использовать землю. Платили они князю натурой. Черные земли сдавались в аренду за оброк, то есть плату натурой или деньгами за использование земли. Сдавал князь эти земли либо отдельным свободным крестьянам, или целым крестьянским мирам, или людям другого сословия, тут важен сам факт выплаты оброка. Такую землю для наживы мог приобрести, в свою очередь, и горожанин, сдавая ее как бы в субаренду. Князя эти тонкости не интересовали. Интересовала только доходность. Третий тип княжеских земель – боярские. Это земли, которые номинально считались княжескими, но владел ими и эксплуатировал их частный землевладелец. Тем не менее верховная власть над боярскими землями принадлежала князю, владельцу всей земли своего княжества.

Складывающиеся отношения между князьями и слугами хотя напоминают феодальные, считает Ключевский, на самом деле таковыми не являются: они лишь внешне похожи. Так же, как и на Западе, у нас имеются владения крупные и владения мелкие, князь, имеющий верховную власть, и князья, стоящие ниже по своему значению, но, тем не менее, весь принцип отношений в русском обществе того времени – «а бояром и слугам межи нас вольным воля». Как западный сеньор князь имел верховную власть над всей своей землей, но он не обладал ни властью, ни рычагами, чтобы ограничить свободу своим слугам и боярам. Феодализм, поясняет ученый,

«…строился с двух концов, двумя встречными процессами: с одной стороны, областные правители, пользуясь слабостью центральной власти, осваивали управляемые области и становились их державными наследственными собственниками; с другой – крупные собственники, аллодиальные землевладельцы, став посредством коммендации королевскими вассалами и пользуясь той же слабостью, приобретали или присвояли себе правительственную власть в качестве наследственных уполномоченных короля. Оба процесса, дробя государственную власть географически, локализуя ее, разбивали государство на крупные сеньории, в которых державные прерогативы сливались с правами земельной собственности. Эти сеньории на тех же основаниях распадались на крупные баронии со второстепенными вассалами, обязанными наследственной присяжной службой своему барону, и вся эта военно-землевладельческая иерархия держалась на неподвижной почве сельского населения вилланов, крепких земле или наследственно на ней обсидевшихся. У нас дела шли несколько иным ходом… Значительный удельный князь правил своим уделом посредством бояр и вольных слуг, которым он раздавал в кормление, во временное доходное управление, города с округами, сельские волости, отдельные села и доходные хозяйственные статьи с правительственными полномочиями, правами судебными и финансовыми. Некоторые бояре и слуги, сверх того, имели вотчины в уделе, на которые удельный князь иногда предоставлял вотчинникам известные льготы, иммунитеты, в виде освобождения от некоторых повинностей или в виде некоторых прав, судебных и финансовых. Но округа кормленщиков никогда не становились их земельною собственностью, а державные права, пожалованные привилегированным вотчинникам, никогда не присвоялись им наследственно… В удельном порядке можно найти немало черт, сходных с феодальными отношениями, юридическими и экономическими, но, имея под собою иную социальную почву, подвижное сельское население, эти сходные отношения образуют иные сочетания и являются моментами совсем различных процессов. Признаки сходства еще не говорят о тождестве порядков, и сходные элементы, особенно в начале процесса, неодинаково комбинируясь, образуют в окончательном складе совсем различные общественные формации. Научный интерес представляют не эти элементы, а условия их различных образований. При образовании феодализма видим нечто похожее и на наши кормления и на вотчинные льготы, но у нас и те и другие не складывались, как там, в устойчивые общие нормы, оставаясь более или менее случайными и временными пожалованиями личного характера. На Западе свободный человек, обеспечивая свою свободу, ограждал себя, как замковой стеной, цепью постоянных, наследственных отношений, становился средоточием низших местных общественных сил, создавал вокруг себя тесный мир, им руководимый и его поддерживающий. Вольный слуга удельных веков, не находя в подвижном местном обществе элементов для такого прочного окружения, искал опоры для своей вольности в личном договоре на время, в праве всегда разорвать его и уйти на сторону, отъехать на службу в другой удел, где у него не было упроченных давностью связей».

В нашей отечественной истории бывали моменты, когда великие князья пытались поставить удельных в зависимость, напоминающую вассалитет, но это связано немного с иным: желанием как можно больше упрочить единство территории, это был признак не дробления феодальной власти, а наступления эпохи стягивания земель в единое государство. Более всего мешала повсеместная практика служилых людей иметь земельное владение в одном княжестве, а служить при дворе другого. В случае войны по старому закону эти воины, служащие за сотни верст от своей земли, должны были являться «конны и оружны» к своему непосредственному командиру, даже если затевавшаяся война была против того, кому в данный момент воин служит. Только в одном-единственном случае – при обороне городов, то есть при осаде, он мог оставаться там, где его застала война. Это было и неудобно, и нередко почти невыполнимо. В XIII–XIV вв. началась борьба с такой практикой – как великокняжеская, так и церковная. Так что, на словах соглашаясь, что бояре могут служить в одном княжестве, а землями владеть в другом, князья добавляли в договорные грамоты условия, которые уничтожали такое прежнее соглашение: князьям и их боярам запрещалось приобретение земли в чужих уделах и содержание там закладней и оброчников, то есть иметь земли и владеть людьми можно было лишь там, где боярин служит. Тем более это условие было понятным во второй половине XIII – начале XIV века, когда набегов с литовской стороны практически не было, а Русь оказалась под властью монголо-татар, то есть восточной опасности уже не существовало: не требовалось больше оборонять восточные рубежи, можно стало сосредоточиться на внутренних делах. В основном весь доход служилых людей и боярства в это время состоял из кормлений и довода – то есть из наместничества и судебных функций. В Северо-Восточной Руси понемногу формировался огромный слой людей, занятых в управленческой и судебной сферах, аппарат тяжеловесный, неповоротливый и имеющий тенденцию к разрастанию – прообраз будущего чиновничества. Другой класс, который стал расти и укрепляться, – землевладельцы. Это служилые люди, которые смогли приобрести себе в собственность земли и занялись хозяйствованием. Поскольку счастье служилого переменчивое, а земля – капитал вечный, многие выбирали вместо переменчивости большую стабильность и уверенность в будущем. Князья же, напротив, все больше мельчали и теряли владения. Они беднели. Тогда-то и подняли голову богатые московские Даниловичи – потомки Даниила, сына Александра Невского.

Московский удел

Появление Москвы (1147 год)

В летописи Москва, куда Юрий Долгорукий пригласил своего союзника князя Новгород-северского Святослава Ольговича, послав сказать ему: «Приди ко мне, брате, в Москов», появляется впервые под 1147 годом. Вряд ли Москва была тогда городом или даже пригородом, она, скорее всего, была княжеским двором, где периодически останавливался князь Юрий во время своих перемещений с севера на юг и обратно и где он намеревался дать пир своему союзнику. Учитывая, что князь должен был кормить и поить не только Святослава, но и его дружину, и его слуг, поселок был достаточно крупный и богатый, с большими запасами съестного, иначе бы Долгорукий выбрал для пира более достойное место. В качестве города Москва упоминается спустя 9 лет: в 1156 году Юрий заложил град Москву, а проще сказать – обнес свой прежний поселок изгородью, то есть огородил, так и получился город. Град Москва стоял на границе Суздальского и Черниговско-Северского княжеств.

И правда, место было неплохое, вокруг него уже жило значительное сельское население, которому требовалось укрытие в моменты набегов. Города и служили для черного люда такими спасительными убежищами. Но вот что интересно: мы знаем, что процесс колонизации шел по рекам (как прежде в Приднепровье). Так, по Волге и Оке возникли древние Ярославль, Рязань, Муром. По притокам в междуречье – Ростов и Суздаль, затем – Волок Дамский, Вышгород и, может быть, Боровск на Протве, Звенигород, Клин, Дмитров, Переяславль, Юрьев Польской, Владимир, Боголюбов, Нерехта, Стародуб, Гороховец. Москва, тоже стоящая на притоке, оказалась к тому же в некоем узловом месте, где сходились торговые пути на речке Лама, соединявшейся Истрой с Москвой. Лама, в свою очередь, втекает в Шошу, а та в Волгу. Запутанный речной бассейн. Но другого способа проникнуть в Волгу не имелось. Волок Ламский, который позже станет Волоколамском, был совсем рядом с Москвой. В нем связывались между собой Волга и Ока. В то же время сама Москва стояла на Яузе, которая очень близко подходит к Клязьме – водной артерии, идущей с запада на восток, – еще одному торговому пути. А с Лопасни через Москву шла дорога в Переяславль-Залесский и Ростов. Юрий в выборе места под свой город был прав: будущее у поселка намечалось светлое. Со всей Северо-Восточной Руси, из ее городов, из Чернигова и Смоленска, Киева и даже Волыни Юрий собрал в Москве служилых людей и бояр. Один киевлянин Родион Квашнин чего стоит! Он пришел к Юрию в Москву с 1700 своими людьми. Город, очевидно, быстро строился и быстро рос. Но он не скоро превратился в стольный, то есть главный город своего княжества. Первоначально не существовало никакого Московского княжества. Сюда на непродолжительное время сажают своих младших детей сначала Всеволод, затем Всеволодичи: при Всеволоде его младший сын Владимир, при Юрии Всеволодовиче его младший сын Владимир, при Ярославе – Михаил Хоробрит и после смерти Александра Ярославича – его малолетний сын Даниил. Именно при Данииле и происходит превращение Москвы в стольный город, а земель вокруг Москвы – в Московское княжество. Современники и не предполагали, что Москва скоро станет не просто главным городом крохотного княжества, а столицей всей Северо-Восточной Руси, то есть поднимется над Ростовом и Суздалем, и над великокняжеским Владимиром, и над Ярославлем, и над Муромом, и над Рязанью, и над Тверью, и даже над Господином Великим Новгородом, а те превратятся в подчиненные Москве города, а земли княжеств – в подчиненные Москве земли… Вот уж действительно, как пишет Сказание XVII века, «кто думал-гадал, что Москве царством быти, и кто же знал, что Москве государством слыти? Стояли на Москве-реке села красные боярина хорошего Кучка Степана Ивановича». А все завертелось как раз с боярина хорошего Кучки и князя Даниила Александровича, убитого этим хорошим боярином Кучкой и его братом – любовниками княгини Улиты (то есть Ульяны), жены нашего Даниила. Но так гласит Сказание. На самом же деле Даниилу Александровича никто не убивал, Ульяну звали и вовсе Марией, умерла она раньше князя, родив ему четверых сыновей. Но что верно: именно в его время Москва стала великокняжеским городом.

Иван Данилович Калита (1328–1340 годы)

Почему?

И почему именно Москва?

Кроме хорошего торгового положения Москва имела еще пару преимуществ. Этот город стоял среди наиболее русского населения, то есть хотя земля прежде и была мордовская, но с этой территории переселенцы мордву потеснили, вспомните хотя бы о тех 1700 человеках киевского боярина Родиона, а сколько еще неучтенных в летописях? В Ростове вот имелся Чудской конец, а в Москве ничего такого не имелось. Вероятно, в XIII–XIV веках, во времена ига, это имело большое значение. К тому же стояла Москва в глубине земли, то есть никаким внешним угрозам не подвергалась. Разоренный Владимир, сожженная Рязань, снесенный до основания Ярославль… Нет, Москва находилась в более приятном положении. Когда была какая-то внешняя угроза, удар принимали Рязанское, Нижегородское, Ростовское, Ярославское, Смоленское княжества. В таком положение Москва могла позволить себе то, чего не могли другие земли: она могла копить. Собственно говоря, Москва и стала сундуком будущего государства. Тут она должна благодарить сына Даниила Ивана по прозвищу Калита. Первый успешный опыт приобретения земель принадлежит самому Даниилу, именно ему завещал свои земли переяславльский князь Иван. Как и почему это случилось – вопрос другой, Ключевский ничего об этом не говорит, только о том, что якобы Даниил сильно сблизился с бездетным добрым князем, а тот и завещал. Современные исследователи считают, что Иван был поставлен в такие обстоятельства, что вынужден был завещать Даниилу свое княжество в обход правилу, то есть старших князей, которые даже пошли было на Даниила войной, но тот Переяславля им не отдал. Кроме права наследования у Даниила еще было право силы. До него этим правом вовсю пользовался Михаил Хоробрит, то есть Забияка, который постоянно совершал набеги на соседних князей. Даниил же ввязался в драку с хорошо известным врагом – Рязанью. Московские и рязанские князья ненавидели друг друга смертельной ненавистью. У них были очень старые счеты. Несчастных рязанцев не раз Всеволодичи держали вместе с женами и детьми в порубе, вражда была невыносимая. Так что неудивительно, что Даниил Александрович нашел себе занятие – обманом взял Константина Рязанского в плен, как пишет летописец, «заманил некоей хитростию», а потом отобрал у своего несчастного узника город Коломну. (Догадываетесь, где шла рязанская граница, если Коломна была рязанским пригородом?!) Дмитров, Клин, Волоколамск, Можайск, Серпухов, Коломна, Верея тоже не были никакой московской землей. Но начало было положено, князь в порубе, Коломна – московская. Это, так сказать, был временный захват. Но вот сын Даниила Юрий просто взял да и убил сидящего в порубе в Москве Константина, а Коломна стала московской! «Московский князь – враг всякому великому князю, кто бы он ни был: казалось, самая почва Москвы питала в ее князьях неуважение к прежним понятиям и отношениям старшинства», – пишет Ключевский.

Да уж, питала! В тяжелом положении, в котором оказалась Верхневолжская Русь под гнетом монгольских хозяев, Москва умело проводила свою политику, вынуждая других идти против татар, в то время как все московские князья завели с Ордой весьма приятные отношения. Пользуясь поддержкой Орды, поясняет Ключевский, «московские князья, начав свое дело беззастенчивыми хищниками, продолжают его мирными хозяевами, скопидомными, домовитыми устроителями своего удела, заботятся о водворении в нем прочного порядка, заселяют его промышленными и рабочими людьми, которых перезывают к себе из чужих княжеств, толпами покупают в Орде русских пленников и на льготных условиях сажают тех и других на своих московских пустошах, строят деревни, села, слободы». Этого не могла позволить себе разоренная Рязань, этого не мог позволить бывший стольный город Владимир, этого не могла позволить себе Тверь, князья которой умирали по московскому навету в Орде, но это спокойно делала Москва – единственное княжество на всей Руси, которой такое поведение было позволено. Особых успехов в этом плане Москва достигла во время правления Ивана Калиты. Недаром Ключевский приводит весьма любопытный документ – генеалогический перечень русских князей, начиная от Рюрика. В нем записано, что «Всеволод Большое Гнездо родил Ярослава, Ярослав родил Александра Великого, Храброго, Александр – Даниила, а Даниил – Ивана Калиту, „иже исправи землю Русскую от татей“». Исправил, то есть восстановил. Сколько князей погибло от такого восстановления и какой ценой, то есть ценой какого унижения, это происходило – уже неважно. Летописец, конечно патриот Москвы, считал любое деяние правомерным, если оно помогало делу возвышения Москвы и созиданию нового государства. Недаром другой летописец сообщает нам, что Иван Калита дал русской земле «тишину велию и правый суд».

«А. С. Павлов приписывает тому же князю, – добавляет Ключевский, – введение в действие Земледельческого закона, византийского земско-полицейского и уголовного устава, составленного, как предполагают, императорами-иконоборцами в VIII в. Если так, то можно думать, что Иван Калита особенно заботился об устройстве сельского населения в своих владениях. Так, благодаря своему генеалогическому положению, чувствуя себя наиболее бесправным князем среди родичей, московский удельный владетель рано выработал себе образ действий, который держался не на преданиях старины, а на расчетливом соображении обстоятельств текущей минуты».

Вам ничего это замечание не напоминает?

А мне так очень!

Бессмертные слова «Интернационала» – «кто был ничем, тот станет всем». Этот гимн освобождению от чужевластия Иван Данилович Калита мог бы петь с полным княжеским правом.

Иван Данилович был своего рода манкуртом, не помнящим родства. К нему было бы совершенно бессмысленно взывать, надеясь на родственные чувства.

Этих чувств московский князь попросту не имел.

Никаких.

Он вел себя как умелый политик и интриган, совсем не заботясь, что будут думать об этом поведении его родственники. Единственный род, который его интересовал, – собственный, от него происходящий. Очень прагматичный князь. Безжалостный, но, увы, вполне подкупный. Если вы хотите найти первого русского капиталиста, пусть, как мы считаем, феодала, то это и будет Иван Данилович, возвысивший Москву.

Расширение московских земель (XIV–XV века)

Первоначально в Московском уделе было всего два города – Москва да Звенигород. В те времена Руза и Радонеж были простыми селами. А при Данииле Москве принадлежало меньше территории, чем сегодняшней Московской области, – Московский, Звенигородский, Рузский и Богородский уезды. Даже при Калите, успехи которого никто не оспаривает, Московское великое княжество насчитывало всего пять городов: Москву, Коломну, Можайск, Звенигород, Серпухов – и две волости – Рузу и Радонеж. Все, что в пределах Москвы получил Калита, вступая на княжение, – это пятьдесят одна сельская волость и сорок дворцовых сел.

«Но в руках его были обильные материальные средства, которые он и пустил в выгодный оборот, – поясняет быстрый рост Московского княжества Ключевский. – Тогдашние тяжкие условия землевладения заставляли землевладельцев продавать свои вотчины. Вследствие усиленного предложения земли были дешевы. Московские князья, имея свободные деньги, начали скупать земли у частных лиц и у церковных учреждений, у митрополита, у монастырей, у других князей. Покупая села и деревни в чужих уделах, Иван Калита купил целых три удельных города с округами – Белозерск, Галич и Углич, оставив, впрочем, эти уделы до времени за прежними князьями на каких-либо условиях зависимости. Преемники его продолжали это мозаическое собирание земель. В каждой следующей московской духовной грамоте перечисляются новоприобретенные села и волости, о которых не упоминает предшествующая. Новые „примыслы“ выплывают в этих грамотах один за другим неожиданно, выносимые каким-то непрерывным, но скрытым приобретательным процессом, без видимого плана и большею частью без указания, как они приобретались. Димитрий Донской как-то вытягал у смольнян Медынь; но неизвестно, как приобретены до него Верея, Боровск, Серпухов, половина Волоколамска, Кашира и до полутора десятка сел, разбросанных по великокняжеской Владимирской области и по разным чужим уделам. При Калите и его сыновьях земельные приобретения совершались путем частных полюбовных сделок, обыкновенно прикупами; но потом на подмогу этим мирным способам снова пущен был в ход насильственный захват с помощью Орды или без нее. Димитрий Донской захватил Старо дуб на Клязьме и Галич с Дмитровом, выгнав тамошних князей из их вотчин. Сын его Василий „умздил“ татарских князей и самого хана и за „многое злато и сребро“ купил ярлык на Муром, Тарусу и целое Нижегородское княжество, князей их выживал из их владений или жаловал их же вотчинами на условии подручнической службы. С конца XIV в. в видимо беспорядочном, случайном расширении московской территории становится заметен некоторый план, может быть сам собою сложившийся. Захватом Можайска и Коломны московский князь приобрел все течение Москвы; приобретение великокняжеской области и потом Стародубского княжества делало его хозяином всей Клязьмы. С приобретением Калуги, Мещеры при Донском, Козельска, Лихвина, Алексина, Тарусы, Мурома и Нижнего при его сыне все течение Оки – от впадения Упы и Жиздры до Коломны и от Городца Мещерского до Нижнего – оказалось во власти московского князя, так что Рязанское княжество очутилось с трех сторон среди волостей московских и владимирских, которые с Калиты были в московских же руках. Точно так же с приобретением Ржева, Углича и Нижегородского княжества при тех же князьях и Романова при Василии Темном, при постоянном обладании Костромой как частью великокняжеской Владимирской области едва ли не большее протяжение Верхней Волги принадлежало Москве; и здесь княжества Тверское и Ярославское с разных сторон были охвачены московскими владениями. Так, прежде всего московский князь старался овладеть главными речными путями междуречья, внутренними и окрайными. Наконец, с приобретением княжеств Белозерского и Галицкого открылся широкий простор для московских земельных примыслов в Верхнем Заволжье. Там московский князь нашел много удобств для своего дела. Обширные и глухие лесистые пространства по Шексне с ее притоками, по притокам озер Белого и Кубенского, по верхней Сухоне в первой половине XV в. были разделены между многочисленными князьями белозерской и ярославской линии. Слабые и бедные, беднея все более от семейных разделов и татарских тягостей, иногда совместно вчетвером или впятером владея фамильным городком или даже простой сельской волостью, они не были в состоянии поддерживать державные права и владетельную обстановку удельных князей и нечувствительно спускались до уровня частных и даже некрупных землевладельцев. Чтобы привести их под свою руку, московскому князю не нужно было ни оружия, ни даже денег: они сами искали московской службы и послушно поступались своими вотчинами, которые получали от нового государя обратно в виде служебного пожалования. Так, уже Василий Темный распоряжается вотчинами князей Заозерских, Кубенских, Бохтюжских как своими примыслами».

Итак, до какого состояния нужно было при помощи татарской силы довести князей, чтобы они считали службу московскому князю не позором, а милостью и верхом мечтаний? Не знаю. Лично мне очень больно за этих князей, которые и в лучшие-то годы отдавали своих княжеских отпрысков в монастыри, поскольку не могли им дать ни достойного наследства, ни хоть какого-то будущего. Но особая политика Московского княжества, которая не оставляла выбора, это, конечно, и разговор особый.

Способы умножения владений

Существовало пять способов расширить территорию.

Во-первых, элементарный, денежный, – князья просто покупали земли. Правда, иногда доходило до смешного: половину Ростова купить Василию Темному удалось, а на вторую половину – денег не хватило! Во-вторых, обычный захват, которым они пользовались умело и стремились показать себя при этом не захватчиками, а освободителями (увы, эта трактовка московского приращивания и до сих пор почему-то идет как по писаному: если кто-то смеет у Русского государства оторвать кусок, так он, конечно же, тать и агрессор, если наоборот – так мы освободители, но ведь от того, как назовешь, суть явления не уничтожается, захват он и есть захват, в нем участвует войско, а потом уж составляются патриотические легенды!). В-третьих, захват дипломатический, который отличается от военного только тем, что войско стоит в полной боевой готовности. В наших XIII–XIV вв. такой захват осуществлялся проще простого – при помощи Орды. Недовольного князя, который восстанет против Москвы, ничего ведь не стоило придушить, а московского – назначить на его место в его владение. Все время, пока Орда управляет Русью, Москва послушно стоит за ее плечом и корректирует ее действия. Это самая постыдная страница нашей истории, но ее нельзя вычеркнуть и забыть. Московские князья были в Орде своими людьми, они даже жен брали из Орды, о чем еще разговор? Как правило, узнав о получении великим князем в Орде ярлыка на какое-то княжение, местные бояре принимали более сильную, то есть московскую сторону. Так, например, случилось в Нижнем Новгороде.

«Когда великий князь московский Василий, рассказывает в „Боярской Думе“ Ключевский, – выхлопотав себе в Орде Нижегородское княжество, послал в Нижний бояр с послом татарским, нижегородский князь Борис созвал своих бояр и молил их „с плачем и со слезами“, говоря: „Господа и братья, бояре и друзья! Попомните свое крестное целование ко мне и нашу к вам любовь “.

Старейший боярин Румянец, тайный сторонник Москвы, уверял Бориса в единомыслии всех бояр со своим князем и посоветовал ему впустить московских послов в город, сказав: „Что они могут сделать? Мы все за тебя Когда посланцы Василия, вступив в город, велели звонить в колокола, Борис опять обратился к своим боярам, прося их не выдавать его врагам. На этот раз тот же Румянец отвечал ему за всех своих товарищей: „Не надейся на нас, господин князь! Теперь мы не твои и не за тебя, а на тебя“». В-четвертых, служебный договор с удельным князем – статья совершенно особая: князь, решаясь на такую службу, как бы жертвовал свои земли в общий котел. Это была забавная ситуация – и отказаться нельзя, и соглашаться не хочется. Князья соглашались, деваться им было некуда. И – в-пятых, расселение из московских владений за Волгу. Это стало возможным только уже после распада Ордынского ханства. Но и до этого Москва замечательно расширялась, поставив впереди князя с дружиной священника с крестом. С конца XIV века «монахи центральных монастырей, преимущественно Троице-Сергиева, пробираясь в костромские и вологодские дебри, основывали по речкам Комеле, Обноре, Пелыиме, Авенге, Глушице обители, которые становились опорными пунктами крестьянских переселений: через несколько лет по этим рекам возникали одноименные волости с десятками деревень». Ничего объяснять не надо? Священники действовали четко и согласно московской программе, плану Калиты или плану Василия Темного. Церковь имела к Москве такую нежность и привязанность, которые обычной церковной политикой объяснить невозможно. И вот почему. Это было единственное княжество, которое дружило с Ордой, то есть, будем говорить искренне, – с захватчиками, церковь была единственным негосударственным учреждением, которое тоже служило Орде. И вот «они сошлись»… Да, церковь и Москва быстро сообразили, что хотят от своего нового хозяина лишь одного – чтобы «щечки розовели», то есть чтобы жить им сыто и спокойно, а как остальные, кто заповедь нарушит, – о тех как о мертвых. В итоге, да, в итоге, как пишет Ключевский,

«…владения князя Даниила далеко не заключали в себе и 500 кв. миль, так как во всей Московской губернии не более 590 кв. миль. Если по духовной Василия Темного очертите пределы московских владений, вы увидите, что в них можно считать по меньшей мере 15 тысяч кв. миль. Таковы были территориальные успехи, достигнутые московскими князьями к половине XV в. Благодаря этим успехам к концу княжения Темного Московское княжество размерами своими превосходило любое из великих княжеств, тогда еще существовавших на Руси».

Хороший итог, не правда ли?

Борьба Москвы с Тверью (1305–1328 годы)

Самый, конечно, позорный и примечательный факт такого собирания земель – это история близких тверских родственников и москвичей, относящаяся к началу монгольского ига. Тверские князья считали, что смогут бороться с восточным захватчиком, московские решили для себя, что гораздо удобнее и выгоднее стать коллаборационистами. Ключевский так рассказывает эту поучительную историю: «Князь Юрий Московский оспаривал великое княжение у своего двоюродного дяди Михаила Тверского и погубил в Орде своего соперника, но потом сам сложил там свою голову, убитый сыном Михаила. Однако окончательное торжество осталось за Москвою, потому что средства боровшихся сторон были неравны. На стороне тверских князей были право старшинства и личные доблести, средства юридические и нравственные; на стороне московских были деньги и уменье пользоваться обстоятельствами, средства материальные и практические, а тогда Русь переживала время, когда последние средства были действительнее первых. Князья тверские никак не могли понять истинного положения дел и в начале XIV в. все еще считали возможной борьбу с татарами. Другой сын Михаила Тверского, Александр, призывал свою братию, русских князей, „друг за друга и брат за брата стоять, а татарам не выдавать и всем вместе противиться им, оборонять Русскую землю и всех православных христиан“. Так отвечал он на увещание русских князей покориться татарам, когда изгнанником укрывался в Пскове после того, как в 1327 г., не вытерпев татарских насилий, он со всем городом Тверью поднялся на татар и истребил находившееся тогда в Твери татарское посольство. Московские князья иначе смотрели на положение дел. Они пока вовсе не думали о борьбе с татарами; видя, что на Орду гораздо выгоднее действовать „смиренной мудростью“, т. е. угодничеством и деньгами, чем оружием, они усердно ухаживали за ханом и сделали его орудием своих замыслов. Никто из князей чаще Калиты не ездил на поклон к хану, и там он был всегда желанным гостем, потому что приезжал туда не с пустыми руками. В Орде привыкли уже думать, что, когда приедет московский князь, будет „многое злато и сребро“ и у великого хана-царя, и у его ханш, и у всех именитых мурз Золотой Орды. Благодаря тому московский князь, по генеалогии младший среди своей братии, добился старшего великокняжеского стола. Хан поручил Калите наказать тверского князя за восстание. Тот исправно исполнил поручение: под его предводительством татары разорили Тверское княжество „и просто рещи, – добавляет летопись, – всю землю Русскую положиша пустуй, не тронув, конечно, Москвы. В награду за это Калита в 1328 г. получил великокняжеский стол, который с тех пор уже не выходил из-под московского князя».

Замечательно, не правда ли?

Но то, что получилось у Москвы с Тверским княжеством, не получилось с Рязанским.

Москва против Рязани (XIII–XVI века)

С этими князьями вообще была у москвичей одна морока. И сжигали эту Рязань, клеветали на ее князей так, чтобы осталось в веках, но все равно княжество смогло просущестовать до начала XVI века, когда под Москву легли все окрестные, и даже Господин Великий Новгород, и брат его младший Псков… Уж не знаю, как относиться к словам Ключевского, которыми он вроде бы отпускает грехи московских князей:

«…приобретение великокняжеского стола московским князем сопровождалось двумя важными последствиями для Руси, из коих одно можно назвать нравственным, другое – политическим. Нравственное состояло в том, что московский удельный владелец, став великим князем, первый начал выводить русское население из того уныния и оцепенения, в какое повергли его внешние несчастия.

Образцовый устроитель своего удела, умевший водворить в нем общественную безопасность и тишину, московский князь, получив звание великого, дал почувствовать выгоды своей политики и другим частям Северо-Восточной Руси. Этим он подготовил себе широкую популярность, т. е. почву для дальнейших успехов».

Нет, я бы этих грехов не отпустила. Орда ослабела и разрушилась вовсе без участия этих диких князей, погубивших всех, кто желал ее конца, когда все только еще начиналось. Да, Ключевский приводит слова летописца, что с 1238 года «бысть оттоле тишина велика по всей Русской земле на сорок лет и престаша татарове воевати землю Русскую» – до времени, когда в 1368 с запада пойдет воевать Москву Ольгерд. Хороши, однако, были эти спокойные годы.

Москва и хан (1238–1480 годы)

Калита заплатил Орде за этот якобы мир и покой усиленной данью, чего не отрицает и Ключевский:

«Вокруг Москвы со времени великокняжения Калиты образуется княжеский союз на более прочных основаниях, руководимый самим московским князем. Сначала этот союз был финансовый и подневольный. Татары по завоевании Руси на первых порах сами собирали наложенную ими на Русь дань – ордынский выход, для чего в первые 35 лет ига три раза производили через присылаемых из Орды численников поголовную, за исключением духовенства, перепись народа, число; но потом ханы стали поручать сбор выхода великому князю владимирскому. Такое поручение собирать ордынскую дань со многих, если только не со всех, князей и доставлять ее в Орду получил и Иван Данилович, когда стал великим князем владимирским. Это полномочие послужило в руках великого князя могучим орудием политического объединения удельной Руси. Не охотник и не мастер бить свою братию мечом, московский князь получил возможность бить ее рублем. Этот союз, сначала только финансовый, потом стал на более широкое основание, получив еще политическое значение. Простой ответственный приказчик хана по сбору и доставке дани, московский князь сделан был потом полномочным руководителем и судьею русских князей».

Нет, это ведь превосходно, а главное точно – никем иным, кроме как простым приказчиком ордынского хана, Иван Данилович и не был, он исправно выполнял работу, от которой с омерзением отказались бы другие, менее дальновидные князья.

«Летописец рассказывает, что, когда дети Калиты по смерти отца в 1341 г. явились к хану Узбеку, тот встретил их с честью и любовью, потому что очень любил и чтил их отца, и обещал никому мимо них не отдавать великого княжения, – добавляет Ключевский, – старшему сыну Семену, назначенному великим князем, даны были „под руки“ все князья русские. Летописец прибавляет, что Семен был у хана в великом почете и все князья русские, и рязанские, и ростовские, и даже тверские, столь подручны ему были, что все по его слову творили. Семен умел пользоваться выгодами своего положения и давал чувствовать их другим князьям, как показывает присвоенное ему прозвание Гордого. По смерти Семена в 1353 г. его брат и преемник Иван получил от хана вместе с великокняжеским званием и судебную власть над всеми князьями Северной Руси: хан велел им во всем слушаться великого князя Ивана и у него судиться, а в обидах жаловаться на него хану. В княжение Иванова сына Димитрия этот княжеский союз с Москвою во главе, готовый превратиться в гегемонию Москвы над русскими князьями, еще более расширился и укрепился, получив национальное значение. Когда при Димитрии возобновилась борьба Москвы с Тверью, тверской князь Михаил Александрович искал себе опоры в Литве и даже в Орде, чем погубил популярность, какой дотоле пользовались тверские князья в населении Северной Руси. Когда в 1375 г. московский князь шел на Тверь, к его полкам присоединилось 19 князей. Многие из них, например князья ростовский, белозерский, стародубский, все потомки Всеволода III, были давнишними или недавними подручниками московского князя; но некоторые из них добровольно примкнули к нему из патриотического побуждения. Таковы были князья черниговской линии Святославичей: брянский, новосильский, Оболенский. Они сердились на тверского князя за то, что он неоднократно наводил на Русь Литву, столько зла наделавшую православным христианам, и соединился даже с поганым Мамаем. Наконец, почти вся Северная Русь под руководством Москвы стала против Орды на Куликовом поле и под московскими знаменами одержала первую народную победу над агарянством. Это сообщило московскому князю значение национального вождя Северной Руси в борьбе с внешними врагами. Так Орда стала слепым орудием, с помощью которого создавалась политическая и народная сила, направившаяся против нее же».

Увы, картина, нарисованная Ключевским, печальна.

В каком же состоянии должна была находиться Северо-Восточная Русь, если как величайшее благо рассматривалась русскими дарованная Ивану судебная власть, а высшей апелляционной инстанцией признавался хан? И каков же это был патриотический союз князей, которые служили с радостью московскому князю, который с таким же рвением и радостью служил ордынскому хану? Как хотите, но темны воды этой нашей истории, где черное называется белым, а белое черным.

Москва и церковь (XIV век)

Еще одним очень интересным моментом, возвысившим Москву в глазах соседей, было то, что все тому же дальновидному Ивану Калите удалось обаять тогдашнего киевского митрополита Петра, и тот стал гостевать у Ивана все чаще и чаще. Митрополит, хоть и считался киевским, с 1299 года проживал в городе Владимире, потому что на юге было очень неспокойно, да и несколько голодно. Митрополит Максим собрал весь свой клир и перебрался в северо-восточный Владимир. Когда он умер, на смену ему пришел Петр. От Москвы до Владимира расстояние незначительное. Так что Петр стал частым гостем у Ивана. А однажды он так загостился, что заболел вдруг и умер в Москве. Для митрополита в Москве был выстроен целый митрополичий городок, так что и погребли его останки в Москве. Преемник Петра Феогност и вовсе не раздумывал, где быть митрополичьей кафедре, – там, где тело Петра, так что просто и ко всеобщей радости решился вопрос с кафедрой. Москва получила митрополита, а Владимир кукиш. А поскольку митрополит теперь сидел в Москве, то Москва стала церковной столицей Северо-Восточной Руси. Если бы покойник Петр не был уже в преклонных годах, я бы решила, что Иван Данилович покормил своего гостя чем-то нехорошим. О, Иван понимал, как хорошо стать церковной столицей! Если прежде на него смотрели свысока и не каждому слову верили, то теперь, после согласования слов с Феогностом, все получалось лучше некуда. Теперь-то все были уверены, что князь действует с благословения митрополита, а если он так действует – то сам митрополит велел не восставать против захватчиков и смиренно платить дань. Кто кого был больше достоин – князь митрополита или митрополит князя, вопрос спорный. Но то, что на всем протяжении чужеземного владычества московская церковь ратовала за смирение и покорность – это факт. Бунтовщиков и патриотов клеймили как еретиков и отлучали от церкви. Таковы факты. Их не переделаешь.

Итак, делает вывод Ключевский, в продолжение XIV века к московскому князю на северо-востоке установилось особенное отношение. На него стали смотреть как на рачительного хозяина русской земли, старшего великого князя, а на само княжество – как на источник спокойствия и мира на всей земле, более того, князя стали воспринимать как защитника Руси и вождя в борьбе против иноземного завоевания, а Москву – как виновницу первых успехов в борьбе с литовцами и монголами, и ко всему прочему стали видеть в московском князе настоящего сына русской церкви, который действует по ее воле, а в Москве город, на котором лежит благодать Божья. Впрочем, слова, которые историк записал после этого итога, тоже о многом говорят:

«Такое значение приобрел к половине XV в. удельный москворецкий князек, который полтораста лет назад выступал мелким хищником, из-за угла подстерегавшим своих соседей».

Для меня этого вывода вполне достаточно!

Торжество посредственности

Вполне вероятно, что во времена чужеземного владычества, кроме Московского княжества не было другого претендента на точное исполнение ханской воли. Увы, таковы факты. Другие князья так и не поняли, что с завоевателями не нужно бороться, их нужно терпеть и использовать. Другие князья и проиграли свою схватку с Москвой, постепенно подчиняясь ей и переходя от ощущения равенства к ощущению зависимости. Москва росла, поднималась, поглощала другие княжества, одновременно поднимался и авторитет старшего московского князя. Мы знаем московских Даниловичей, но это были вовсе не единственные князья Московского княжества, существовали кроме великого московского князя и князья удельные. Ближайшие его родичи, удельные московские князья, становились зависимыми от Москвы, они как бы прекращали быть родственниками, на место этого становились другие отношения – слуги и господина.

Московские духовные грамоты

Порядок наследования в этом княжестве хорошо изучен, поскольку от московских князей осталось почти два десятка духовных грамот (то есть завещаний). Само существование таких грамот показывает, что в Москве практически не было передачи власти по порядку, то есть исходя из правил, устанавливающих однообразный и обязательный переход имуществ независимо от усмотрения наследователя, хотя бы и вопреки его воле, как поясняет Ключевский. Если существуют грамоты, то наследство передавалось по воле умирающего, игнорируя такие правила, а это говорит, что либо старые правила игнорировались, либо никаких правил не имелось. В то же время это показывает, что князь передавал личное имущество, тут можно увидеть, каковым было это имущество и как оно распределялось, причем в раздел входили только вотчина и московские примыслы, Владимирская волость из раздела исключалась. Эта Владимирская волость отходила старшему сыну, но старшим сыном признавался не официально старший в роду, а тот, кого признает старшим хан. По московским духовным грамотам наследниками считались «прежде всего сыновья завещателя, за отсутствием сыновей – его братья, наконец – жена, одна или с дочерьми, даже при сыновьях и братьях». Если у князя оставалась вдова, она получала особое наследство: опричнину (личное владение княгини) и прожитки (владение, которое давалось только пожизненно, без права передачи по наследству). Интересно, что наследные земли князья получали не едиными большими кусками, а чересполосицей, поскольку само Московское княжество складывалось из присоединения «лоскутов» земли, как это шло исторически, так и распределялось в завещаниях.

Завещание Дмитрия Донского (1363–1389 годы)

В завещании Дмитрия Донского эти земли распределены по разрядам:

«…город Москва, дворцовые села подмосковные, дворцовые села в чужих, не московских уделах и в великокняжеской области Владимирской, затем остальные владения, города и сельские волости, притом сначала владения московские старинные и, наконец, позднейшие внемосковские приобретения. Каждый наследник получал особую долю в каждом из этих разрядов московских владений, точно так же, как он получал особую долю в каждом разряде движимого имущества завещателя. Как всякому сыну отец-завещатель назначал из своей домашней рухляди особую шапку, шубу и кафтан с кушаком, так каждый наследник получал особый жеребий в городе Москве и в подмосковных дворцовых селах, особую долю в старинных московских владениях и в новых примыслах. Отсюда и происходила чересполосица княжеского владения».

Завещания обязательно составлялись при свидетелях и подписывались митрополитом. Историк сделал вывод, что после изучения московских завещательных грамот великого князя «нельзя признать государем в настоящем политическом смысле слова по двум причинам: пространство Московского княжества считалось вотчиной его князей, а не государственной территорией; державные права их, составляющие содержание верховной власти, дробились и отчуждались вместе с вотчиной наравне с хозяйственными статьями». То есть земли и сундуки с платьями завещались так, словно не различались по ценности. Однако интересно, что город Москва отдавался в общее владение сыновей, хотя один из них имел великокняжеский титул. Получившие наследство княжичи владели своими землями безраздельно, независимо, не оглядываясь на ближайших родичей, как записали в грамоте Дмитрий Донской и Владимир Андреевич Серпуховский: «Тобе знати своя отчина, а мне знати своя отчина». Границы земель князья блюли от своего соседа, даже проезда на охоту через его земли нужно было испрашивать, мог и не разрешить. Однако при такой чересполосице были ситуации, когда владения (деревни) одного князя находились на землях другого.

«Положение таких сел, – объясняет Ключевский, – определялось условием договорных грамот, которое имело характер обычного правила: „судом и данью тянуть по земле и по воде“, т. е. такие села были подсудны и платили дань, прямой поземельный налог, местному территориальному владельцу, в уделе которого они находились, а не своему князю-собственнику, который довольствовался получением с них частного владельческого оброка. Впрочем, и это правило допускало исключение: иногда села князя, находившиеся в чужом уделе, только данью тянули к местному территориальному владельцу, а по суду зависели от своего князя-собственника».

Конечно, полностью исключить родственные отношения между князьями было невозможно, поскольку все они были двоюродными или троюродными братьями или племянниками и дядьями. Это в любом случае накладывало отпечаток на отношения, но родственные отношения действовали скорее в бытовом общении, а порядок наследования шел от отца к сыновьям. Старший князь не считался авторитетом вне своей семьи, он не мог наказывать младших, если даже они были ему племянниками. Характер отношений вне семьи все больше принимал отношения удельные, то есть основанные на праве наследной земельной собственности. К середине XIV века даже Владимирское княжество «растворяется» в завещаниях, входя в Московскую землю. Оно больше не выделяется особо и не передается особо старшему сыну. При Дмитрии Донском был внесен в завещание пункт, по которому выморочный удел (если князь умирает бездетным) делится между его братьями, а если таковой старший князь, то его удел передается очередному по старшинству, а удел последнего делится между братьями. Очевидно, все действия закреплялись грамотами между договаривающимися сторонами – князья боялись, что их обманут. Для каждой военной операции собирался своего рода союз, с договорами между князьями и великим князем, это была своего рода присяга на верность, чтобы вдруг кто-то из подписавших грамоту не ушел с поля боя и не изменил. Отношения особого рода были у великих князей с Ордой – для этой Орды московские князья гарантировали полноценный сбор дани, это было такое выгодное предприятие, что никого из младших веток рода, никого из чужих не допускали. Ордынское дело приносило отличный доход. И не только доход, но и власть над остальными князьями. Насколько это было для них важно, можно судить из такого обычного указания князя на свою причастность к высокому ордынскому начальству – «мне знать Орду, а тобе Орды не знать». Дело было, конечно, хлопотное – собрать татарскую контрибуцию, выход, с удельных князей своей линии и доставить ее в Орду. Калите первому поручили собирать дань не только со своей княжеской линии, а и с других линий. Само собой, он становился для князей почти что ордынским начальником, самым главным человеком на этой Руси. Так что и понятно, почему такой властью великому князю совсем не хотелось делиться. Эта дань была замечательным средством для воспитания послушания и роста авторитета. Судя по всему, князья не желали ее лишаться и в том случае, если Орды вдруг не станет, так об этом и пишет Донской Владимиру Серпуховскому: «оже ны Бог избавит, ослобит от Орды, ино мне два жеребья дани, а тобе треть», – то есть московский князь претендует на две трети ордынского, а теперь личного «выхода», а серпуховский – только на одну треть. Так вот они делили шкуру пока еще не убитого ордынского медведя.

«Значит, московские князья предполагали, – говорит Ключевский, – что, как скоро спадет татарское иго, должна исчезнуть и финансовая зависимость удельных князей от великого».

Не просто предполагали, а и ожидали этого и боялись, что не все князья захотят платить московскому князю и дальше по привычной ордынской схеме, могут и отказаться.

С Дмитрия Ивановича, честно говоря, и начинается процесс к подготовке смены менталитета. Пока существовала Орда, все было просто: собираешь дань, имеешь стабильный доход, князья тебя слушаются, и все просто замечательно. Но вот Орды вдруг не станет. Нужно подготавливать общественное мнение, чтобы занять ордынское место, стать полным и бесповоротным начальником. Но как? Сделать удельных князей не свободными людьми, а своими слугами.

Завещания Василия Темного и Ивана III (XV век)

Еще при Калите стал заметен факт неравенства назначенного наследства: старший сын получает больший и лучший кусок наследства, остальные – худшие. Эта тенденция сохранилась. По старинным правилам старший наследник всегда имел право на лучшую часть наследства, а старший сын после смерти отца становился отцом своим младшим братьям. Из всего этого древнего неписаного закона был сделан однозначный московский вывод: старший наследник получает большую долю сравнительно с младшими братьями-сонаследниками. Он имеет и большее богатство, и большую ответственность. Применительно к ордынским временам, старший наследник платит ордынский выход в разы больше, чем младшие князья.

«Возьмем духовную великого князя Василия Темного, составленную в 1462 году, – предлагает Ключевский. – Василий также разделил свою вотчину между пятью сыновьями. Старшему – великому князю Ивану он дал одному 14 городов с уездами, притом самых значительных, а остальным сыновьям, всем вместе, только 11 или 12. Чтобы еще яснее представить себе этот процесс, мы перейдем за пределы изучаемого периода и перелистаем духовную грамоту великого князя Ивана III, составленную около 1504 г. Иван III разделил свою вотчину также между пятью сыновьями. Старшему из наследников – великому князю Василию он отказал одному 66 городов с уездами, а всем остальным вместе только 30. И этот завещатель определяет долю каждого наследника в составе каждой тысячи рублей на ордынские расходы. Великий князь, старший наследник, один должен был вносить в тысячу 717 рублей, т. е. около 3/4 всей суммы, почти втрое больше, чем все младшие братья вместе. К такому результату привел рано усвоенный московскими завещателями обычай нарушать равенство раздела вотчины между наследниками в пользу старшего из них. Излишек на старейший путь, сначала столь мало заметный, в начале XV в. достиг таких размеров, что обеспечивали старшему наследнику решительное материальное преобладание над младшими. Князья-завещатели не давали старшим сыновьям никаких лишних политических прав, не ставили их младших братьев в прямую политическую от них зависимость; но они постепенно сосредоточивали в руках старшего наследника такую массу владельческих средств, которая давала им возможность подчинить себе младших удельных родичей и без лишних политических прав».

Схема очень простая и очень действенная. Постепенно наиболее бедные родственники вынуждены были передавать свои владения великому князю и идти ему служить с условием, что в таком случае могут продолжить пользоваться своим владением. Иногда великий князь просто отнимал уделы, вынуждая князей соглашаться служить ему, и «возвращал» отнятые вотчины или их части с условием такого служения. Как только князь переставал служить, изымалась и пожалованная земля. Суздальских князей при Василии Темном довели до такого состояния, что они сами слезно просили принять их вотчины в дар, чтобы князь взял их к себе в услужение. За это Василий щедро вернул вотчины как пожалованные. Да, до какого состояния нужно довести человека, чтобы он сам подписал дарственную и согласился стать верным слугой в надежде, что его собственность ему же еще и пожалуют в качестве временного владения! Немудрено, что Василий Темный сказал новгородскому митрополиту, будто бы ему дана власть над всеми князьями русскими.

Точно, дана!

Ордынский арбитр, или Юрий против Василия (1425–1447 годы)

В Орде мало интересовались, каким образом устроена на Руси ее верховная власть. Монголам нужно было только одно: чтобы вовремя и полностью привозили дань. Все остальное они предпочли не знать и отдали на откуп самим завоеванным. В завоеванных их иногда смущало, что те совершенно равнодушны к страданиям своих соотечественников и даже готовы добавить таких страданий, чтобы улучшить собственное материальное положение. В Орде этим пользовались, играя в чудесную игру под названием «выдача ярлыка на великое княжение». Русские князья за ярлык готовы были пройти все унижения, дать какую угодно взятку, убить кого попросят. Пожалуй, с такой степенью разобщенности и ненависти друг к другу ханы не сталкивались еще нигде. Даже рассорившиеся между собой среднеазиатские владыки казались в сравнении с этими настоящим сопротивлением.

«Если бы они (князья), – говорит Ключевский, – были предоставлены вполне самим себе, они разнесли бы свою Русь на бессвязные, вечно враждующие между собою удельные лоскутья».

Тут Орда – к несчастью для нее – выступила даже несколько в непривычном качестве, русские князья признали Орду не как врага и завоевателя, а едва ли не как Богом данного им хана-господина, чтобы он все отношения наладил и исправил, восстановил единство и сделал всех счастливыми. Церковь, конечно, рисовала ордынского хана именно в этом свете, но даже не в церкви дело. Завоеванные увидели в хане того высшего судью, который будет справедлив, хотя бы потому, что совершенно не заинтересован в исходе спора. И в Орду потянулись толпы князей-жалобщиков. Ханы особо не вникали. Скоро они от этих наездов устали. Но дань платилась, ярлыки выдавались, ярлыки отнимались, выдавались другим претендентам – работа велась. Таковым положением грех было не воспользоваться. Лучше всего игом распорядилось Московское княжество. Оно и окрепло, и здорово подросло, и к тому же при помощи хана однажды даже избежало большого конфуза. Как-то случилось, что к власти в Московском княжестве должен был прийти Василий Темный, которому было тогда десять лет, но на это же место стал претендовать его дядя, давно отрезанный ломоть, Юрий князь галицкий, который примчался в Москву заявить свои права, якобы данные ему грамотой его отца (деда Василия) Дмитрия Донского. Случись такое, история могла бы пойти в очень интересном русле – Москва перешла бы к другому княжескому роду. С претензиями к хану поехали и истец (Юрий), и ответчик (Василий), последний в сопровождении боярина Всеволжского. Выслушав обе стороны, хан отмел притязания Юрия. Москва осталась за Василием.

Спор на этом не кончился.

После смерти Юрия на Москву претендовали его сыновья, но московское общество встало за своего князя, а не за чужаков. Сын Юрия Шемяка вконец рассорился с Василием, последний вынес московский вопрос на суд церкви. И вот пять иерархов вынесли свой вердикт: притязания Юрия, помыслившего беззаконно о великом княжении, они сравнили с грехом праотца Адама, возымевшего желание «равнобожества», внушенное Сатаной. Вопрос был решен. Впрочем, от верной московским великим князьям церкви другого ожидать и не приходится. Тем более что ранее по этому же вопросу совершенно ясно высказался товарищ хан. Зато после этого ханского, а затем церковного решения по Москве порядок наследования стал ясен как день: власть передается от отца к старшему сыну, никакие братья и дяди значения больше не имеют. Так было провозглашено единовластие в отдельно взятой стране.

Само собой, борьба Юрия или Шемяки с Василием была простой династической склокой, каких происходило немало и прежде. И не всегда в этом плане побеждал племянник против дяди. Но время боковых ветвей и отделенных поколением наследников для Москвы прошло. Раз в Московском княжестве удалось закрепиться князьям, установившим всеохватывающую власть, было довольно неудобно возвращаться к уже пережитым распрям. Народ еще помнил, как князья водили друг на друга монгольские войска, вряд ли они очень хотели повторения тех же монгольских нашествий. Народу уже было почти все равно, кто будет находиться на княжеском месте в Москве, но если туда придет новый князь, князь со стороны, завяжется большая и долгая склока, значит, снова будут монгольские всадники, монгольские сабли и ненужные смерти. Так что ради спокойствия и был избран этот Василий, ничего особенного собой не представлявший. На самом деле это, может, один из самых несчастных правителей Северо-Восточной Руси. На княжение он попал совсем мальчиком, потом был и посажен в тюрьму, и ослеплен, и снова возвращен из заточения, и так ему не было покоя без одного года двадцать лет, пока, в конце концов, его не признали законным и даже единоличным правителем этой Руси. Честно говоря, он заслужил свое княжеское место своими страданиями. Хотя Юрий, наверно, был бы лучшим великим князем. Василий – хоть и слепой – сумел прибрать к рукам все уделы Московского княжества (к концу его жизни оно стало княжеской вотчиной, без уделов), Суздальское княжество, Новгород, Вятку и посадил московских наместников по рязанской земле.

«Такие успехи достались Темному потому, что все влиятельное, мыслящее и благонамеренное в русском обществе стало за него, за преемство великокняжеской власти в нисходящей линии, – пишет Ключевский. – Приверженцы Василия не давали покоя его соперникам, донимали их жалобами, протестами и происками, брали на свою душу его клятвы, пустили в дело на его защиту все материальные и нравственные средства, какими располагали. Внук Донского попал в такое счастливое положение, не им созданное, а им только унаследованное, в котором цели и способы действия были достаточно выяснены, силы направлены, средства заготовлены, орудия приспособлены и установлены, – и машина могла уже работать автоматически, независимо от главного механика. Как скоро население Северной Руси почувствовало, что Москва способна стать политическим центром, около которого оно могло собрать свои силы для борьбы с внешними врагами, что московский князь может быть народным вождем в этой борьбе, в умах и отношениях удельной Руси совершился перелом, решивший судьбу удельного порядка: все дотоле затаенные или дремавшие национальные и политические ожидания и сочувствия великорусского племени, долго и безуспешно искавшие себе надежного пункта прикрепления, тогда сошлись с династическими усилиями московского великого князя и понесли его на высоту национального государя Великороссии. Так можно обозначить главные моменты политического роста Московского княжества».

Московский фамильный тип

Да, машина работала великолепно, отлаженная за пару веков ига и пару веков церковных проповедей, в которых смирение преподносилось как благо, а стремление к свободе как грех и гордыня. Но сами московские князья, добавляет историк удрученно, «являются… довольно бледными фигурами, преемственно сменявшимися на великокняжеском столе под именами Ивана, Семена, другого Ивана, Димитрия, Василия, другого Василия. Всматриваясь в них, легко заметить, что перед нами проходят не своеобразные личности, а однообразные повторения одного и того же фамильного типа. Все московские князья до Ивана III как две капли воды похожи друг на друга, так что наблюдатель иногда затрудняется решить, кто из них Иван и кто Василий. В их деятельности заметны некоторые индивидуальные особенности; но они объясняются различием возраста князей или исключительными внешними обстоятельствами, в какие попадали иные из них; эти особенности не идут далее того, насколько изменяется деятельность одного и того же лица от таких условий. Следя за преемственной сменой московских князей, можем уловить в их обликах только типические фамильные черты. Наблюдателю они представляются не живыми лицами, даже не портретами, а скорее манекенами; он рассматривает в каждом его позу, его костюм, но лица их мало что говорят зрителю. Прежде всего, московские Даниловичи отличаются замечательной посредственностью – не выше и не ниже среднего уровня. Племя Всеволода Большое Гнездо вообще не блистало избытком выдающихся талантов, за исключением разве одного Александра Невского. Московские Даниловичи даже среди этого племени не шли в передовом ряду по личным качествам. Это князья без всякого блеска, без признаков как героического, так и нравственного величия».

Ключевский поясняет, что в отличие от многих других князей, хотя бы южных, московские – сугубо мирные люди, обыватели, они отвратительные полководцы, если случается война, то предпочитают отсиживаться за дубовыми воротами, при появлении врага вообще готовы бросить родной город на произвол судьбы и бежать куда-нибудь в Переяславль или же якобы собирать войска, только бы всеми способами избежать предстоящего сражения, а если этого никак не удается сделать, то чаще всего сражение проигрывают. По сравнению с блистательными князьями Галиции и Волыни они попросту никакие не воины. Нет у них ни ярких талантов, ни особых доблестей, но нет и значительных пороков или сильных страстей, даже обязательная выпивка за обедом никогда не переходила в пьяный угар. Как ни забавно, но отсутствие яркого и своеобычного воспринималось современниками как чудесные качества – аккуратность, сдержанность и умеренность. В этих московских властителях незаметно вообще никакой индивидуальности, что, видимо, и делало их некими знаковыми фигурами, которые не смущали ума средневекового человека. Ключевский называет этих правителей совершенно справедливо «посредственностями», чем они, собственно, и были. Недаром один из поздних летописцев так характеризует Семена Гордого:

«Великий князь Симеон был прозван Гордым, потому что не любил неправды и крамолы и всех виновных сам наказывал, пил мед и вино, но не напивался допьяна и терпеть не мог пьяных, не любил войны, но войско держал наготове».

Все, триумф безликости!

Особенно настораживает это «всех виновных сам наказывал», точно будущее проглянуло сквозь совершенно посредственную осторожную физиономию, и выглянул оттуда горбоносый потомок, тоже любивший собственноручно наказывать и тайны выпытывать. Разве только Дмитрий Донской выбивается из этой колеи, но и он ведь тоже после той самой знаменитой Куликовской битвы бросил Москву на растерзание войскам Тохтамыша, и ничего – остался в народной памяти как освободитель и герой. Но хоть в одной битве он чего-то достиг. Остальные же князья не имеют даже такой славы.

Чем же они славны?

«Прежде всего, – обреченно вздыхает Ключевский, – эти князья дружно живут друг с другом. Они крепко держатся завета отцов: „жити за один“. В продолжение четырех поколений, со смерти Даниила до смерти Василия Димитриевича, Московское княжество было, может быть, единственным в Северной Руси не страдавшим от усобиц собственных князей. Потом, московские князья – очень почтительные сыновья: они свято почитают память и завет своих родителей. Поэтому среди них рано складывается наследственный запас понятий, привычек и приемов княжения, образуется фамильный обычай, отцовское и дедовское предание, которое заменяло им личный разум, как нам школьная выучка нередко заменяет самодеятельность мысли. Отсюда твердость поступи у московских князей, ровность движения, последовательность действий; они действуют более по памяти, по затверженному завету отцов, чем по личному замыслу, и потому действуют наверняка, без капризных перерывов и с постоянным успехом, как недаровитому ученику крепкая память позволяет тверже отвечать урок сравнительно с бойким мальчиком, привыкшим говорить своими словами. Работа у московских князей идет ровной и непрерывной нитью, как шла пряжа в руках их жен, повинуясь движению веретена. Сын цепко хватается за дело отца и по мере сил ведет его дальше. Уважение к отцовскому завету в их холодных духовных грамотах порой согревается до степени теплого набожного чувства. „А пишу вам се слово, – так Семен Гордый заканчивает свое завещание младшим братьям, – того для, чтобы не перестала память родителей наших и наша и свеча бы не погасла“. В чем же состояло это фамильное предание, эта наследственная политика московских князей? Они хорошие хозяева-скопидомы по мелочам, понемногу. Недаром первый из них, добившийся успеха в невзрачной с нравственной стороны борьбе, перешел в память потомства с прозванием Калиты, денежного кошеля. Готовясь предстать пред престолом всевышнего судии и диктуя дьяку духовную грамоту, как эти князья внимательны ко всем подробностям своего хозяйства, как хорошо помнят всякую мелочь в нем! Не забудут ни шубки, ни стадца, ни пояса золотого, ни коробки сердоликовой, все запишут, всему найдут место и наследника. Сберечь отцовское стяжание и прибавить к нему что-нибудь новое, новую шубку построить, новое сельцо прикупить – вот на что, по-видимому, были обращены их правительственные помыслы, как они обнаруживаются в их духовных грамотах. Эти свойства и помогли их политическим успехам».

И хотя нет более уничижительного описания достоинств московских Даниловичей, историк просто говорит: у каждого времени свои герои. Та темная, страшная, дикая Северо-Восточная Русь не могла породить других. Они были ничтожными по роду, бесправными по положению, самыми обойденными из самых обойденных, и только таким скопидомством и бережливостью, жадностью, сказать честно, добились собственного возвышения среди более удачливых, тех, кому выпало лучшее наследство. А с ними возвысился и самый ничтожный городок по имени Москва, хотя и занимающий выгодное геополитическое положение. Вам не хочется признавать, что новое русское государство создали ничтожные князья-обыватели, а не прославленные герои? Но факты есть факты. И приходится их учитывать.

Гораздо интереснее другое: почему этого не сделал Новгород, достойный стать центром объединения русских земель?

Особенный Новгород (XIII–XV века)

Новгород в XIII веке

В отличие от всего известного и сугубо княжеского Новгород, Псков и колония Новгорода Вятка строились и управлялись совсем по другому принципу. Это были вольные городские общины, наш вариант городов-государств. Мы привыкли называть их феодальными республиками. Сам город Новгород делился на две части рекой Волхов: по одну сторону была Торговая часть города, так именованная по расположению там торжища, или торга, то есть главного городского рынка, по другую была Софийская часть города, по названию построенного в X веке собора Святой Софии. В городе было несколько мостов, но главный, или, как говорили новгородцы – великий, соединял обе части города точно против торга. На этом мосту обычно и затевались войны новгородцев друг между другом – богатой части горожан с городскими низами. Рядом с торгом была площадь, на которой прежде размещался княжий двор, или Ярославово городище. К XIII веку, конечно, город вырос, и от княжеского подворья не осталось ничего, кроме названия. Теперь здесь была вечевая площадь Новгорода, поэтому на ней стоял помост, с которого городская власть обращалась к своему народу. Рядом стояла вечевая башня, в нижней ее части располагалась вечевая канцелярия, а наверху висел вечевой колокол. Удары этого колокола и созывали людей на городские собрания. Торговая часть делилась еще на две части или конца – Плотницкий и Славенский. Первое наименование понятно, второе происходило от родоначального поселка и на самом деле писалось как Словенский, поскольку это был в первое время поселок, где жили ильменские словене. Главной достопримечательностью Софийской стороны был сам собор и расположенный вокруг детинец, начальная укрепленная часть города, обнесенная стенами. Происхождение самого слова историки трактуют по-разному. Одна из версий не слишком приятна для современного человека, но в древности она могла быть наиболее верной: при строительстве городских укреплений по древнему обычаю сначала приносили жертву, причем – человеческую. Исходя из названия – умерщвляли детей. Ключевский этого вопроса не касается, но в XX веке вокруг этимологии слова разгорелись нешуточные споры. Учитывая, что нравы в начальном Новгороде были не самые гуманные, а жертвоприношения держались еще долго и после введения христианства, эта версия заслуживает внимания. Тем более что город был этнографически очень пестрым, он был образован слиянием поселков славян, мери и чуди. У двух последних финно-угорских народов кровавое жертвоприношение держалось еще и в XII, XIII, и даже в XV вв. На Софийской стороне было три конца – Неревский, Гончарский и Загородский. Неревский конец – это на самом деле «меревский», то есть место поселка мери, что снова отсылает нас к детинцу и обычаям мери. С названием Гончарского конца тоже все понятно – там жили и работали ремесленники-гончары. А вот Загородский конец имел более древнее именование – Людин конец, то есть там жили простолюдины. В XI веке город был окружен валами и рвами, а за пределами его защитных укреплений тянулись посады и слободы монастырей – город уже перерос свои изначальные размеры. Это был огромный для своего времени торговый узел, державший под контролем всю торговлю, причем не только на севере и северо-западе, но и куда как южнее. Если учитывать сведения 1211 года о погоревшей части одного из концов, там находилось 4300 дворов, помножьте это на пять и прибавьте еще загородное население. Один только Киев мог сравниться размерами с Новгородом, но и то в худшую сторону – Новгород был крупнее. Но не только городской землей владел Новгород, ему подчинялись и все меньшие города, которые назывались пригородами, и все земли, которые город смог себе подчинить. Эта новгородская земля была так обширна, что делилась на волости и пятины. Совокупность этих земель называлась землями Святой Софии, по древнейшему новгородскому храму.

Новгородские пятины (1426 год)

На северо-запад от Новгорода между реками Волхов и Луга находилась Водская, или, как ее писали, Вотьская, пятина, с древним торговым форпостом Новгорода Старая Ладога. Название эта земля получила от племени водь, исконных обитателей земли. На северо-восток тянулась Обонежская пятина, занимавшая территорию по обеим сторонам Онежского озера и вплоть до Белого моря. На юго-восток шла Деревская пятина между реками Мета и Луга. На юго-запад между Ловатью и Лугой, по берегам Шелони, шла Шелонская пятина. А на восток и юго-восток за Деревской и Шелонской пятинами простиралась Бежецкая пятина, нижняя ее граница соприкасалась с Тверским и Ярославским княжествами. Правда, это деление новгородской земли по пятинам исходит из московских актов XV века; как это было в более древнее время, новгородские летописи умалчивают. Да и зачем им было обозначать границы, которые и так каждый горожанин отлично знал? Но и по московским актам размер новгородской земли потрясает воображение. Даже в благополучном для Москвы XIV веке вся московская земля несколько раз могла уложиться в новгородской – вот что такое был древний Новгород!

До XV столетия подконтрольные Новгороду области не назывались пятины (как и почему появилось это наименование, неизвестно, оно отражено только в московских актах и известно с 1426 года), они попросту так и назывались – землями. Житийная литература сообщает: «Бысть тогда (около 1426 г.) Великий Новград по жребиям разделен, яже нарицаются пятины». Никаких пятин до этого года Новгород не знал.

«Особенностью пятинного деления Новгородской области, – пишет Ключевский, – было то, что все пятины, кроме Бежецкой, начинались вплоть у самого Новгорода или, как Деревская, недалеко от него и в виде расширяющихся радиальных полос бежали во все стороны. Так, Деревяницкий погост Обонежской пятины находился в двух верстах от Новгорода, а погост Спасский той же пятины – в 700 верстах, на Выгоозере, около Белого моря. Только в Бежецкой пятине, по книгам XVI в., ближайший погост находился от Новгорода в 100 верстах. Это наводит на мысль, что округа, рано или поздно получившие название пятин, состояли из древнейших и ближайших к Новгороду владений и постепенно расширялись».

Это очевидно, поскольку Новгород проводил свою собственную колонизацию и свое собственное постепенное подчинение племен, проживавших сначала вблизи, а потом и вдали от города. Колонизация была столь успешной, что позже кроме пятин появились и волости – земли, присоединенные уже после образования «земель», они носили название волостей и находились на особом положении. Это своего рода городовые округа, подчинявшиеся Новгороду, – Волок-Дамский, Бежичи, Торжок, Ржев, Великие Луки и соответственно волоколамская, бежицкая, торжковская, ржевская, великолукская волости. Волости имели одну интересную особенность: они состояли в совместном владении – первые три сначала с Владимирским, позже Московским княжеством, последние две сначала со Смоленским княжеством, а затем с Литовским великим княжеством. Особое положение занимала Двинская земля или Заволочье, наиболее позднее приобретение Новгорода, которая тянулась от Онеги и Северной Двины до бассейна Волги. Была еще Пермская земля, которая шла по реке Вычегде. Далее к востоку располагалась по Печоре волость Печора, а еще далее на восток, по ту сторону Уральских гор, – волость Югра. На северном берегу Белого моря лежала волость Тре, или Терский берег. Так что не Москва, а Новгород положили начало колонизации северных земель и земель за Уральскими горами, то есть азиатских. Правда, подчинение этих земель и волостей Новгороду было не по московскому образцу. Новогород не переселял в свои дальние земли своих жителей, с него хватало простого сбора дани и постройки в важных для торговли районах укрепленных пунктов – городов.

«Новгородская территория расширялась преимущественно посредством военно-промышленной колонизации, – пишет Ключевский. – В Новгороде составлялись компании вооруженных промышленников, которые направлялись по рекам в разные стороны от города, чаще всего на финский северо-восток, основывали там поселения, облагали данью покоренных туземцев и заводили лесные и другие промыслы».

Новгород и Киев (вторая четверть XII века)

Если исходить из ранней истории Новгорода, то историк не находит особенных отличий в устройстве политического управления городом от других днепровских земель. Новгород был первым городом, захваченным скандинавами, но он был рано оставлен ради более приятного и удобного Киева. И до Ярослава новгородская земля никак не считалась частью Днепровского государства. Это была вторая важная земля, но не Киевская Русь. Скажем, до Ярослава это было другое государство, хотя подчиненное Киеву. При потомках Ярослава Новгород с его землями был включен в состав Днепровской Руси. На протяжении этой начальной эпохи киевские князья просто посылали в Новгород для управления старшего сына, показывая таким образом по закону старшинства значение Новгорода как второго по значимости города (и наследного района), то есть претендент на Киев сперва должен был «отработать» в Новгороде.

«До второй четверти XII в. в быте Новгородской земли, – поясняет Ключевский, – незаметно никаких политических особенностей, которые выделяли бы ее из ряда других областей Русской земли; только впоследствии новгородцы в договорах с князьями ссылались на грамоты Ярослава I, по которым они платили дань великим князьям. Это было письменное определение финансовых отношений, которые в других старших городах устанавливались устными договорами князей с вечем. Но со смерти Владимира Мономаха новгородцы все успешнее приобретают преимущества, ставшие основанием новгородской вольности. Успешному развитию этого политического обособления Новгородской земли помогали различные условия, которые нигде, ни в какой другой русской области не приходили в такое своеобразное сочетание, в каком они действовали в судьбе Новгорода. Одни из этих условий были связаны с географическим положением края, другие вышли из исторической обстановки, в какой жил Новгород, из внешних его отношений. Укажу сперва географические условия. 1) Новгород был политическим средоточием края, составлявшего отдаленный северо-западный угол тогдашней Руси. Это отдаленное положение Новгорода ставило его вне круга русских земель, бывших главной ареной деятельности князей и их дружин. Это освобождало Новгород от непосредственного давления со стороны князя и его дружины и позволяло новгородскому быту развиваться свободнее, на большем просторе. 2) Новгород был экономическим средоточием края, наполненного лесами и болотами, в котором хлебопашество никогда не могло стать основанием народного хозяйства. Наконец, 3) Новгород лежит близко к главным речным бассейнам нашей равнины – к Волге, Днепру и Западной Двине, а Волхов соединяет его прямым водным путем с Финским заливом и Балтийским морем. Благодаря этой близости к большим торговым дорогам Руси Новгород рано втянулся в разносторонние торговые обороты. Таким образом, промышленность и торговля стали основанием местного народного хозяйства. Столь же благоприятно для развития новгородской вольности складывались и внешние отношения. В XII в. усобицы князей уронили княжеский авторитет. Это давало возможность местным земским мирам свободнее определять свои отношения к князьям. Новгород шире всех воспользовался этой выгодой. Став на окраине Руси, с нескольких сторон окруженный враждебными инородцами, и притом занимаясь преимущественно внешней торговлей, Новгород всегда нуждался в князе и его боевой дружине для обороны своих границ и торговых путей. Но именно в XII в., когда запутавшиеся княжеские счеты уронили княжеский авторитет, Новгород нуждался в князе и его дружине гораздо менее, чем нуждался прежде и чем стал нуждаться потом. Потом на новгородской границе стали два опасных врага – Ливонский орден и объединенная Литва. В XII в. еще не грозила ни та ни другая опасность: Ливонский орден основался в самом начале XIII в., а Литва стала объединяться с конца этого столетия. Совокупным действием всех этих благоприятных условий определились и отношения Новгорода к князьям, и устройство его управления, и его общественный склад, и, наконец, характер его политической жизни».

Вероятно, все это немного не так. Не запутавшиеся княжеские отношения уронили авторитет киевских князей и соответственно князей-назначенцев, айв более дальней истории Новгород имел несколько иные отношения с князьями.

Новгород и князь

Само по себе показательно, что даже своего первого князя новгородцы не принимают в самом городе: он живет за пределами Новгорода, не внутри города. Его двор находится за стенами города. Просто о той ранней истории очень трудно судить, как она происходила и каковы были реальные отношения между городом и князем. Но даже договоры Ярослава о дани говорят только об одном: о подчинении самого князя Киеву, чего не могло не быть. А вот как строились отношения князя и города, это известно, действительно, из более поздних источников. Князь и город заключали договор: князь обещал выполнять защиту города своей дружиной, а новгородцы обещали выставлять в случае необходимости вооруженное ополчение. Меркантильные новгородцы, между прочим, оговаривали расходы князя так скрупулезно, чтобы не дать тому возможности ни наживаться за счет города, ни манкировать своими обязанностями.

Отношение первых киевских князей к Новгороду лучше всего выражается тем пренебрежением, с которым Святослав сказал новгородцам, желавшим получить из его рук князя-защитника: «Да пойдет ли кто к вам?» Для Святослава, конечно, Новгород ни в каком качестве был не интересен, киевский князь строил свою политику вокруг южных, а точнее юго-западных земель, претендуя на Болгарию, на что ему Новгород? В этом пренебрежении Ключевский находит исток того положения, что Новгород не стал выделенным княжеством ни для одного из Ярославичей, он считался номинально принадлежностью киевского княжения, то есть общим достоянием всего дома киевских князей. Интереса для южан северный Новгород не представляет, туда «служить» идут неохотно. При Владимире Мономахе город как бы оказывается в сфере киевской политики, но, как только он умирает, Новгород начинает показывать все признаки самостоятельности. За короткое время на его столе сменяется множество князей, горожане ясно показывают, что не удовлетворены их работой. Тут-то и оказывается, что в отличие от южных городов Новгород свои отношения с этими назначенцами строит совершенно иначе. Зная, что устная договоренность с князем ни к чему не обязывает, новгородцы начинают составлять с ними ряды, то есть договора, точно в русле Русской Правды Ярослава – все отношения согласно договору. Сохранились такие договора, составленные городом с различными князьями, в том числе и с Александром, получившим именование Невский. Горожане четко указывали, какую роль имеет право играть князь, а какую не имеет, что он вправе делать, а чего не вправе. Еще в 1136 году новгородцы, собрав вече, вынесли своему князю Всеволоду приговор, то есть выгнали из города, обвинив в том, что он «не блюдет смердов», в битве при Ждановой горе первым побежал из полка (то есть обвинили того в трусости), заявил претензии на Переяславль в ущерб Новгороду (то бишь решил оставить город без князя), вмешивает город в усобицы, до которых Новгороду нет дела. С этого достопамятного года князь стал исполнять в городе не верховную, а только полицейскую и военную функцию. Призванный для управления городом князь «целовал крест», то есть давал обязательство править городом по справедливости – не обижать новгородцев, четко выполнять свои функции, не посягать на права горожан. Кроме князя у города были свои выборные правители – тысяцкий, посадник, епископ.

Городские выборные правители

«Князь правил в Новгороде при содействии назначаемых им или великим князем киевским помощников – посадника и тысяцкого, – пишет Ключевский. – Когда князь покидал город добровольно или поневоле, и назначенный им посадник обыкновенно слагал с себя должность, потому что новый князь приводил или назначал своего посадника. Но в промежуток между двумя княжениями новгородцы, оставаясь без высшего правительства, привыкали выбирать на время исправляющего должность посадника и требовать от нового князя утверждения его в должности. Так самым ходом дел завелся в Новгороде обычай выбирать посадника. Этот обычай начинает действовать тотчас после смерти Мономаха, когда, по рассказу летописи, в 1126 г. новгородцы „дали посадничество^ одному из своих сограждан. После выбор посадника стал постоянным правом, которым очень дорожили новгородцы. Понятна перемена в самом характере этой должности, происшедшая вследствие того, что она давалась не на княжеском дворе, а на вечевой площади. Из представителя и блюстителя интересов князя пред Новгородом посадник должен был превратиться в представителя и блюстителя интересов Новгорода пред князем. После и другая важная должность – тысяцкого – также стала выборной. В новгородском управлении важное значение имел местный епископ. До половины XII в. его рукополагал русский митрополит с собором епископов в Киеве, следовательно, под влиянием великого князя. Но со второй половины XII в. новгородцы начали выбирать из местного духовенства и своего владыку, собираясь „всем городом“ на вече и посылая избранного в Киев к митрополиту для рукоположения. Первым таким выборным епископом был игумен одного из местных монастырей Аркадий, избранный новгородцами в 1156 г. С тех пор за киевским митрополитом осталось лишь право рукополагать присланного из Новгорода кандидата. Так во второй и третьей четвертях XII в. высшая новгородская администрация стала выборной. В то же время новгородцы начали точнее определять и свои отношения к князьям. Усобицы князей давали Новгороду возможность и приучали его выбирать между князьями-соперниками и налагать на выбранного князя известные обязательства, стеснявшие его власть. Сами князья поддерживали эту привычку. Вместе с успехами самоуправления общественная жизнь Новгорода принимала все более беспокойное, шумное течение и делала положение новгородского князя все менее прочным, так что князья иногда сами отказывались править своевольным городом, даже тайком ночью бегали из него. Один князь в XII в. сказал другому, позванному править на Волхове: „Не хлопочи о Новгороде, пусть управляются сами, как умеют, и ищут себе князя, где хотят". Всеволод III, бесцеремонно нарушавший все вольности, приобретенные Новгородом, иногда позволял им выбирать князя по своей воле, а в 1196 г. он и другие князья дали Новгороду свободу – „где им любо, ту собе князя поимают“, берут князя из какой им угодно княжеской линии».

Так мы сталкиваемся с очень интересным политическим устройством, единственным, существующим в столь законченным виде на Руси. Вечевое управление было характерно не только для Новгорода, но ни один из других городов не имел такого набора вольностей, как Новгород. И князьям не удалось подавить это несходное с иными русскими городами устройство, им пришлось отказаться от назначения в город своих князей по старшинству, смириться с выборностью должностей, с отказом новгородцев признавать князя, если он начинал действовать по своему желанию, а не по воле самого города. Скажу так: Новгород мог себе позволить отстаивать демократическое управление (чего в такой степени нет на всем обозримом пространстве тогдашней Руси), поскольку это был очень богатый город с очень богатыми землями. Смею заметить, но авторитет Новгорода для западных стран тогда часто даже перебивал авторитет киевских или московских князей. В Новгороде они видели близкий по духу и понятный политический порядок. Не западные феодалы, которые, само собой, ничего приятного в вольностях Новгорода не замечали, даже напротив, а западные горожане, относившиеся к тому Ганзейскому союзу, куда единственным из русских городов был принят Новгород.

Всеволод и Твердислав (1220 год)

Когда в 1220 году князь Всеволод решил сместить неугодного ему посадника Твердислава, разыгралась весьма драматическая история.

«Тои же зиме приде князь Всеволодъ из Смольньска на Тържькъ. Не хотя же дьяволъ добра роду крестьяньску и злии человечи, и вложи князю грехъ въ сердци, гневъ до Твьрдислава, а без вины; и приде въ Новъгородъ, и възвади всь городъ, хотя убити Твьрдислава; а Твьрдислав бяше больнъ. И поиде князь Всеволодъ съ Городища съ всемъ дворомъ своимъ, и скрутяся въ бръне, акы на рать, и приеха на Ярослаль дворъ; новгородци к нему въ оружии и сташа пълкомъ на княжи дворе. Твьрдислав же бяше немоцьнъ, и вывезоша и на санкахъ къ Борису Глебу, и скопишася о немь пруси и Людинь коньць и загородци, и сташа около его пълкомъ и урядивъше на 5 пълковъ. Князь же узревъ рядъ ихъ, оже хотять крепъко животъ свои отдати, и не поеха, нъ присла владыку Митрофана съ всеми добрыми повестьми; и съведе и владыка въ любъвь, и крестъ целова и князь и Твьрдислав. Богомь и святою Софиею крестъ възвеличянъ бысть, а дьяволъ попранъ; а братья вся въкупе быша. Твьрдиславъ же съшьдъся съ князьмь въ любъвь, и лишися посадницьства: немочьнъ бо бе; и даша посадничьство Иванъку Дмитровицю; въ тои же немочи пребы 7 недель, и прия и больши немочь; и утаивъся жене и детии и всеи братьи, иде къ святеи Богородици въ Аркажь манастырь и пострижеся февраря въ 8 день. Тъгда и жена въ друземь манастыри пострижеся у святеи Варвары». Но Всеволод нарушил условия службы городу, так что через год «Показаша путь новгородци князю Всеволоду: „не хочемъ тебе; поиди, камо хочеши“; иде къ отцеви въ Русь». Всеволод бежал. Только еще год спустя наладились их отношения: «Послаша владыку Митрофана и посадника Иванка и стареишии мужи Володимирю къ Гюргю къ Всеволодицю по сынъ, и вда имъ Всеволода на всеи воли новгородьстеи. Приде князь Всеволодъ в Новъгородъ, и владыка и вси мужи одарени бещисла; и ради быша новгородьци, и бысть миръ».

Но тут же они, отношения, и расстроились, и так расстроились, что пришлось великому князю владимирскому

давать вместо Всеволода другого князя, Ярослава. Пожив с год с Ярославом, новгородцы этим управлением совсем не обрадовались, снова пришлось великому князю давать им Всеволода. Правление им вновь показалось неправильным, и князя прогнали, а себе решили взять Михаила Черниговского. Юрий занял Торжок и, как пишет летопись, много новгородцам напакостил. Михаил недолго был у власти в Новгороде, тоже попросил себе выход: «Не хочю у васъ княжити, иду Цьрнигову; гость къ мне пускайте, а яко земля ваша, тако земля моя». Новгородцы умоляли, но князь был тверд, так что снова позвали Ярослава.

Ни один другой город на Руси не позволял себе так управляться с князьями. Еще до всей этой истории, когда посадника захотел сменить предшествовавший Всеволоду князь Святослав Смоленский, вече ему тоже ответило отказом, поскольку не дело князя менять посадника и тысяцкого. «А за что, – спросили новгородцы, – какая его вина?» «Так, без вины», – отвечал князь. Тогда Твердислав сказал, обращаясь к вечу: «Рад я, что нет на мне вины, а вы, братья, и в посадниках, и в князьях вольны». Тогда вече сказало князю: «Вот ты лишаешь мужа должности, а ведь ты нам крест целовал без вины мужа должности не лишать». Так вот, единогласным решением, боролись новгородцы с посягательством на их волю. Никто во всей Руси не мог себе такого позволить! Так что новгородцы так уряжались со своими князьями: по договорам между князем и городом первый должен был держать Новгород в старине по пошлине, то есть по старому обычаю. Договоры определяли судебно-административные отношения князя к городу, финансовые отношения города к князю, отношения князя к новгородской торговле.

Хотя князь и представлял высшую политическую и судебную власть, но его решение никогда не было единоличным, все дела он должен был вести вместе с посадником – «без посадника ти, княже, суда не судити, ни волостей раздавати, ни грамот ти даяти», пишет договор. Князь мог назначать на некоторые низшие должности по собственному усмотрению, но он не имел права назначать на них людей из своей дружины, только из самих новгородцев. Он также не мог отнять ни у кого выборной должности, иначе, как в случае с Твердиславом, ему грозили полная обструкция и изгнание. Не мог он также управлять Новгородом и из своего княжества, как только такое себе князь позволял, тут же его и смещали. Князь должен был постоянно находиться в городе, который защищает, иначе он становился несколько бессмысленной фигурой.

Князь и новгородские богатства

Самые, конечно, мучительные для князя были финансовые вопросы, за доход и расход новгородцы держались так крепко, как только могут торговые люди. «Князь получал „дар“ с новгородских волостей, – пишет Ключевский, – не входивших в состав древнейших коренных владений Новгорода, каковы Волок, Торжок, Вологда, Заволочье и др. Сверх того он получал еще „дар“ от новгородцев, едучи в Новгород, по станциям, но не получал его, уезжая из Новгородской земли. Боясь отпадения или захвата Заволочья, новгородцы старались не допускать прямых отношений князя с этой обширной и важной для них волостью и требовали в договорах, чтобы князь отдавал свои заволоцкие сборы на откуп новгородцам.

Если же он сам хотел собирать их, то посылал бы в Заволочье своего сборщика из Новгорода, и этот сборщик не отвозил бы собранную дань прямо на низ, т. е. в Суздальскую землю, в вотчину князя, а завозил бы наперед в Новгород, откуда она и передавалась бы князю: так Новгород получал возможность контролировать эту операцию. После татарского нашествия и на Новгород был наложен ордынский выход – дань. Татары поручали сбор этого выхода, названного черным бором, т. е. повальным, поголовным налогом, великому князю владимирскому, который обыкновенно правил и Новгородом. Новгородцы сами собирали черный бор и передавали его великому князю, который доставлял его в Орду. Кроме того, князь пользовался в Новгородской земле судными и проезжими пошлинами и разными рыбными ловлями, сенокосами, бортями, звериными гонами; но всеми этими доходами и угодьями он пользовался по правилам, точно определенным, в урочное время и в условленных размерах. Князь, по договорам, не мог иметь в Новгородской земле своих источников дохода, независимых от Новгорода. Новгородцы всего более старались помешать князю завязать непосредственные юридические и хозяйственные связи в Новгородской земле, которые шли бы помимо выборных новгородских властей и давали бы князю возможность пустить здесь прочные корни. В договорных грамотах особым условием запрещалось князю с его княгиней, боярами и дворянами приобретать или заводить села и слободы в Новгородской земле и принимать людей в заклад, т. е. в личную зависимость».

Еще больше проблем возникало у князей с поддержкой новгородской торговли. По сути, князь был нужен городу именно ради ее защиты и отстаивания торгового интереса. Любое посягательство князя на святая святых новгородского богатства – торговлю, грозило князю немедленной отставкой. Князь должен был следить за соблюдением всех условий для торговли в пользу города: собирать въездные пошлины с иноземных торговцев, защищать их от ограбления, отражать удары врага, польстившегося на богатства города. Поскольку новгородцы торговали со всей Европой, то работы у князя было невпроворот. В городе иноземные купцы держали свои дворы – там были скандинавы с острова Готланд, немцы, а с XII века город торговал с Ганзой и входил в этот союз, так что в нем имелось множество дворов ганзейских купцов. Князю запрещалось иметь хоть какой-то личный интерес в этой торговле. В договоре с ним специально оговаривалось, что он не может запирать немецких дворов и ставить рядом свою стражу. Это притом, что отношения с немцами могли быть и не самыми лучшими. Но по чудесному торговому закону немецкий купец не имел ничего общего с немецким крестоносным рыцарем. Князьям это не нравилось, но терпеть приходилось. Известно, что такое разграничение рыцаря и купца не раз спасало Новгород от голода. Когда владимиро-суздальские князья решили смирить Новгород и пережали ему торговлю захватом Торжка, на помощь своим партнерам по торговле пришли как раз немцы: они привезли хлеб и спасли город от голодной смерти. Князья московские, конечно, мечтали видеть Новгород не в таком полновластном качестве, а в роли привычного им княжеского города. Новгород, пока мог, сопротивлялся этой новой политике князей. И князья, пока не окрепли, вынуждены были делать вид, что в управлении городом их все устраивает. Но это было не так.

Князь и новгородская политика

Новгород в отличие от всех прочих городов южной или Московской Руси никому из князей не принадлежал, он был свободным городом. И его обширные и богатые земли – тоже. Новгородский князь в этом плане был явлением временным: захотят его новгородцы у себя держать, будет он князем, не захотят – просим на выход. Город был сам по себе, а князь на городские дела влияния не имел, он был всего лишь наемной военной и управленческой силой, не более того. В мирное время новгородский князь должен был всячески защищать город, если события становились угрожающими, то на помощь князю приходила вся вольная община.

«Новгород составлял тысячу – вооруженный полк под командой тысяцкого, – поясняет Ключевский. – Эта тысяча делилась на сотни – военные части города. Каждая сотня со своим выборным сотским представляла особое общество, пользовавшееся известной долей самоуправления, имевшее свой сход, свое вече. В военное время это был рекрутский округ, в мирное – округ полицейский. Но сотня не была самой мелкой административной частью города: она подразделялась на улицы, из которых каждая со своим выборным улицким старостой составляла также особый местный мир, пользовавшийся самоуправлением. С другой стороны, сотни складывались в более крупные союзы – концы. Каждый городской конец состоял из двух сотен. Во главе конца стоял выборный кончанский староста, который вел текущие дела конца. Но он правил концом не один, а при содействии коллегии знатных обывателей конца, которая составляла кончанскую управу. Эта управа была исполнительным учреждением, действовавшим под надзором кончанского веча, имевшего распорядительную власть. Союз концов и составлял общину Великого Новгорода. Таким образом, Новгород представлял многостепенное соединение мелких и крупных местных миров, из которых большие составлялись сложением меньших».

Новгородские правители и вече

Все основные вопросы жизни города решались на вече. Такого типа народные собрания известны не только в Новгороде, но и во всех городах, построенных до эпохи московских князей. Но в другой части Руси, которую новгородцы именовали «низовской», поскольку жили севернее, города давно потеряли свое свободное вече, все равно всеми вопросами в них занимался князь, он и решал, что следует делать, решал не из интереса самих городов, а из своего интереса. В Новгороде вече не было каким-то постоянным органом или учреждением, оно созывалось тогда, когда требовалось узнать мнение всех горожан, каковыми считались все свободные мужчины. Женщины в вече голоса не имели и в нем не участвовали. Созывать вече имел право не только князь, посадник и тысяцкий, но и любой из добрых людей, то есть богатых горожан. Причем, что интересно, на это вече имели право приходить не только одни новгородцы, но и люди из пригородов, каковыми считались жители младших городов новгородской земли – жители Ладоги или Пскова (до того времени, когда он отделился от Новгорода и стал самостоятельной республикой). На вече решались законодательные, внутриполитические и внешнеполитические вопросы, также вопросы судебные, касающиеся особо тяжких преступлений, которые карались смертью, изгнанием или конфискацией имущества. На вече принимали или изгоняли князя, судили высших сановников, решали вопросы о мире и войне. Князь приглашался на вече, но его голос учитывался, если его мнение не шло вразрез с новгородскими интересами. Он мог действовать исходя из вечевого решения, но не мог действовать вопреки таковому. Насколько часто решение веча шло вразрез с решением князя, показывает один тот факт, что при Василии Темном были отменены вечевые грамоты как юридические документы, потому что новгородцы принимали такие свои «вечные» грамоты, полностью игнорируя желания князя. Вече было действенным, хотя и противоречивым инструментом проведения политики города. Иногда интересы богатой части новгородцев и простолюдинов не совпадали, тогда образовывалось два веча, на двух сторонах реки, и вооруженный палками народ сходился на главном новгородском мосту решить трудный вопрос «Божьим судом», то есть победа считалась за тем вечем, которое выдержит приступ другого. Так что неудобные для бедных новгородцев решения если и принимались, то очень осторожно. Каждое такое необдуманное решение заканчивалось битвой на волховском мосту.

Главным гражданским правителем города считался посадник – он решал все дела, которые не имеют отношения к ополчению или войне. Полками новгородцев во время войны руководил тысяцкий. Обе должности были выборными, и выбирались эти должностные лица в разное время на разные сроки, но к XV веку им был установлен неизменный срок правления в 1 год. Под началом у этих высших чиновников были служащие, которых называли приставами, биричами, Подвойскими, половниками, изветниками, они исполняли судебные и административно-полицейские распоряжения, объявляли решения веча, призывали к суду, извещали суд о совершенном преступлении, производили обыски и т. п. Решения суда принимали исходя из новгородской Судной грамоты (для Пскова – Псковской судной грамоты), где были указаны правонарушения и назначены денежные компенсации за них. Суд не был каким-то единым институтом новгородского права: существовал суд епископа, суд княжеского наместника, суд тысяцкого, суд посадника. Каждый суд занимался своим спектром вопросов. В то же время князь не имел права судить без посадника, а посадник не имел права судить без наместника, поскольку важно было не допустить людей князя к решению внутригородских вопросов. Для того чтобы не затягивать процесса, князю и его людям приходилось находить соглашение с новгородцами. Очень интересно, но задолго до образования в России суда присяжных таковой уже существовал в средневековом Новгороде: в суде «докладной и ревизионной инстанции с посадником и наместником или с их тиунами сидели 10 присяжных заседателей, по боярину и житьему от каждого конца». И хотя новгородцам не доставляло удовольствия заниматься тяжбами, им приходилось смириться: за неявку в качестве присяжного с них снималась денежная пеня, а являться на суд во владычную комнату требовалось 3 раза в неделю. Если подсудимый оказывался не новгородцем, а человеком князя, его судили на Ярославовом городище, для чего создавалась особая комиссия «из двух бояр, княжеского и новгородского, и, если они не могли согласиться в решении, дело докладывалось самому князю, когда он приезжал в Новгород, в присутствии посадника». Тысяцкий разбирал дела полицейского характера, то есть мелкие нарушения. Но он в качестве одного из трех старейшин принимал участие в торговом суде при церкви Иоанна Предтечи на Опоках. Особым образом с приглашением посадника разбирались дела иноземных (немецких) купцов.

И хотя очень многие вопросы выносились для решения на народное вече, в Новгороде был орган, который принимал решения между народными собраниями, количество членов в нем колебалось от двух десятков до 50 человек. Чем старше становился город, тем все чаще основные решения принимались помимо веча, а вече использовалось только как удобный инструмент для того, чтобы принятое решение считалось горожанами легитимным. На самом деле в этом новгородском совете заседали епископ, княжеский наместник, посадник, тысяцкий, старосты концов, сотские, также кроме действующей администрации города и люди, которые прежде исполняли эти функции. Совет назывался советом господ, поскольку в нем были представлены высшие должностные лица. Совет занимался составлением и трактовкой законов, готовил законопроекты для народного собрания. Так что современники не зря жаловались, что сановники подкупают вече: те просто искали способа, как удобнее провести необходимые им законы или внести новшества в старые.

Новгород и его пригороды

Земли, лежащие вне Новгорода, тем не менее, считались относившимися к одному из его пяти концов. Все дела этой пятины и все сделки с людьми из этой пятины проводились только в том городском конце, которому пятина принадлежала. Такое ведение дел со своими землями характерно не только для Новгорода, но и для позже получившего самостоятельность Пскова – там также дела решались согласно принадлежности к концам. Так, дела Водской пятины решались в Неревском конце, хотя пятина отлежала от конца на сотни километров. Города Новгородской земли все сплошь именовались пригородами, хотя некоторые пригороды выглядели вполне самостоятельными городами. Однако известно, что лишь одному пригороду удалось стать полноценным городом – Пскову. До этого псковские дела рассматривались посадником, который периодически наезжал в Псков, а за справдливым судом псковичам приходилось ехать в Новгород, где и слушались их дела в гражданском или церковном суде. После официального признания независимости Пскова в 1347 году тот перестал давать налоговый сбор на нужды Новгорода. Другие пригороды от этой обязанности так и не избавились. Кроме того они обязаны были и выставлять для Новгорода войско, если этого требовали обстоятельства, для каждого пригорода было расписано, какое количество людей он должен выставить. Если пригород не поддерживал Новгород, то жестоко за это платил: на него либо накладывалась пеня, либо вообще новгородское войско приходило и занималось грабежами и поджогами. Наученные горьким опытом пригороды предпочитали не «ослушиваться» Господина Великого Новгорода.

«Несмотря на то, политическая зависимость пригородов, выражавшаяся в столь разнообразных формах, была всегда очень слаба: пригороды иногда отказывались принимать посадников, которых присылал главный город; Торжок не раз ссорился с Новгородом и принимал к себе князей против его воли; в 1397 г. вся Двинская земля „задалась“ за великого князя московского Василия по первому его зову и целовала ему крест, отпав от Новгорода. Вообще в устройстве областного управления Новгородской земли заметен решительный перевес центробежных сил, парализовавших действие политического центра», – пишет Ключевский.

Система, которой пользовался Новгород для установления порядка, на самом деле имеет древнейшую во всей Руси родословную. Князь в этой системе представляет собой некую сдерживающую и уравновешивающую силу, которая и позволяет поддерживать в Новгородском государстве стабильность. Местные противоречивые силы сами по себе договориться не способны, им требуется третейский судья, который будет беспристрастен в силу незаинтересованности и экономически зависим, поскольку получает за свои труды жалованье, из сочетания этих его качеств – личной безразличности к горожанам и личной заинтересованности в успехах города – и сложился этот особый тип управления городом при помощи стороннего князя и княжеского войска. Поэтому, как только князь показывал личную заинтересованность или становился на сторону одной из партий внутри новгородского общества, сразу же он становился плохим князем, и ему показывали путь.

И Фемида, по новгородскому понятию, тоже должна быть абсолютно беспристрастной, поэтому-то в Судных грамотах и записан этот принцип равноправия перед законом: «Судите всех равно, как боярина, так и житьего, так и молодчего человека»; сначала это правило действует в церковном суде, а после договора с литовским великим князем Казимиром и в суде посадника и тысяцкого. Это безразличие к сословному делению новгородского общества – показатель скорее западной, нежели московской ориентации новгородского права (в других городах такого отродясь не бывало, по всей земле русских судили по Русской Правде, где одни люди априори выше других!).

Что, в Новгороде не было сословий?

Были.

Летописи именуют их: бояре, житьи люди, купцы и черне люди. Однако судить их следовало как равных друг другу.

Бояре, житые люди, купцы и черные люди

Бояре Новгорода происходили из древней родовой аристократии, потомки которой служили еще первым князьям. То есть по происхождению новгородские бояре не отличались от боярства днепровского, но это сословие в Новгороде за века не претерпело изменений: как выдвинулись из туземной среды первые приближенные к князьям и наместникам, так эти фамилии и продолжали претендовать на высшую власть. В основном посадники и тысяцкие избирались именно из этой старинной аристократии. Но новгородские бояре менее всего разделяли воззрения приглашенных князей, поэтому они и являлись безусловной оппозицией и первыми начинали склонять народное мнение к изгнанию неугодного князя.

Житые люди – это особая прослойка очень богатого новгородского населения, занимавшего нишу между боярством и купечеством. Эти житые люди владели землями, лежащими за чертой города, но точнее их можно охарактеризовать как промысловиков-купцов. Владея огромными земельными участками, они взимали дань со своих подвластных людей не сельскохозяйственными продуктами, а мехами, воском, медом, кожей, смолой, золой, лесом и т. п. Это были изначально товары, которые было легко и выгодно продавать. Интересно, что именно житые люди стали в городе и первыми ростовщиками, которые охотно ссужали деньги под высокие проценты. Именно их имеет в виду Ланнуа, когда говорит, что в Новгороде есть горожане, которые владеют поместьями в 200 лье в длину. После разгрома Новгорода, когда он был присоединен к Москве, этих житых людей переселяли из города, но селили не в посадах, а оформляли как служилых людей – то есть давали им поместный надел. По своему статусу в Новгороде они стояли ниже бояр, то есть они были достаточно богаты, но, тем не менее, аристократией не являлись.

Новгородское купечество было очень разнообразно, поскольку купцом считался любой торговый человек. Так что купечество делилось еще и по гильдиям, то есть по уровню доходов.

«Купеческое общество при церкви Св. Иоанна Предтечи образовало высший разряд, своего рода первую гильдию новгородского купечества. По уставу этого общества, данному князем Всеволодом около 1135 г., чтобы стать „пошлым купцом“, полноправным и потомственным членом „Иванского купечества**, надобно было дать вкладу 50 гривен серебра – целый капитал при тогдашней ценности этого металла. Обществу даны были важные привилегии; а совет его, состоящий из двух купеческих старост под председательством тысяцкого, ведал все торговые дела и торговый суд в Новгороде независимо от посадника и совета господ», – пишет Ключевский.

Конечно, кроме купцов первой гильдии были и менее оборотистые. «Купецкое сто», или «купеческая сотня», считалась куда как менее богатой.

В низу новгородского общества стояли простолюдины, которые назывались черными людьми. В основном это были ремесленники или прислуга, одни занимались изготовлением разнообразных товаров, другие выполняли работу за жалованье для своего нанимателя. Своего капитала, достаточного для собственного дела, они не имели.

За пределами городского сообщества на земле были посажены холопы, которых было необычайно много. Богатые новгородские землевладельцы могли себе позволить приобрести и заселить свои земли рабами. Кроме собственно рабов на части земель сидели обычные смерды, то бишь крестьяне. В целом эти смерды тоже не были однородны: одни из них сидели на городских землях, другие, называемые половниками, на частных. Наименование свое половники получили от договора, по которому отдавали половину урожая владельцу земли. Поначалу это были просто несчастные, вынужденные работать на хозяина, поскольку средств к существованию они не имели. В некоторых новгородских землях они отдавали владельцу не половину, а третью или четвертую часть урожая. Но к XII–XIV вв. эти лично свободные крестьяне практически перешли в разряд холопов. С этого времени бытовавшая на всей Русской земле практика перехода от господина к господину здесь была полностью запрещена. Иными словами, в Новгородской земле обозначен впервые на Руси элемент крепостной зависимости, это случилось намного раньше, чем в Московском государстве.

Тем не менее в новгородских землях кроме холопов и смердов существовал и весьма оригинальный слой крестьян-земцев (или своеземцев). Ничего подобного не было по всей другой Руси. Это тоже крестьяне, но, в отличие от холопов и смердов, они к тому же и землевладельцы (вариант современного фермера, собственника земли). Но, в отличие от обычного крестьянина-землевладельца, они чаще всего имеют общую собственность, то есть земли они выкупают вскладчину, образуя общину, или мир. Обрабатывали землю они тоже чаще всего коллективом, потом становились на ноги, разделялись, начинали вести раздельное хозяйство. Псковские летописи именуют земли этих крестьян «вотчинами», что говорит о наследной передаче землевладения. Конечно, по сравнению с настоящими «вотчинниками», размер земель у этих крестьян невелик, но, тем не менее, это свободное крестьянское землевладение. Аналога ему, повторюсь, больше нигде нет. Впрочем, начиная с крестьянского хозяйства, эти земцы, в конце концов, становились горожанами (чем они и были до того, как занялись сельскохозяйственным трудом).

«В городе Орешке, – говорит Ключевский, – по книге 1500 г., рядом с „городчанами“ обозначено 29 дворов своеземцев, из которых некоторые принадлежали к разряду лутчих людей. Эти своеземцы ясно отличены в книге от горожан, даже от „лутчих" горожан. Читая описание сельских погостов уезда, находим, что эти орешковские дворо-владельцы-своеземцы владели еще землями в Ореховском и других ближних уездах. Одни из них жили в городе, сдавая свои земли в аренду крестьянам; другие только числились в городском обществе, а жили в своих деревнях, отдавая городские свои дворы в аренду „дворникам“ (постояльцам), которые за них и тянули городское тягло вместе с горожанами. Любопытно, что в одном разряде с землями своеземцев поземельная книга перечисляет и земли „купеческие“. Среди своеземцев появляются изредка поповичи, отцы которых служили при городских церквах. Итак, сельский класс своеземцев образовался преимущественно из горожан: это были не сельские обыватели, приобретавшие дворы в городах, а чаще горожане, приобретавшие земли в уезде».

Так что состав земцев был очень своеобразен. Интересно, что близки к земцам были и другие собственники земли, покупавшие их вскладчину, – сябры, или складники: они разводили на своей земле лен, хмель и лесные борти, ловили рыбу и зверя. Это уже некоторым образом промышленно-торговое землевладение.

«В Новгородской и Псковской земле право земельной собственности не было привилегией высшего служилого или правительственного класса, как в княжеской Руси; оно усвоено было и другими классами свободного населения. Городские, как и сельские, обыватели приобретали мелкие земельные участки в собственность с целью не только земледельческой, но и промышленной их эксплуатации», – делает вывод Ключевский.

К таковому использованию земель вся остальная Русь придет многими веками позже.

Боярская республика Новгород (XIII–XV века)

До XII века Новгородская земля управлялась как демократическая республика, но позже, хотя и очень постепенно, главную роль в управлении городом стало играть боярство, именно выходцы из этой среды занимали наиболее важные выборные должности. Хотя по закону города любой горожанин мог занять любой выборный пост, на деле выходило, что выбирали все равно только из аристократического боярского слоя. И чем далее, тем больше разделялись простолюдины черные люди и высшая знать Новгорода, ее бояре или ворочающие огромными капиталами купцы. Торговля стимулировала это расслоение и не давала шанса для бедного населения. Так к XIII веку в Новгороде стала складываться боярская олигархическая республика. Классы новгородского общества в этой республике выстраиваются точно в соответствии с их богатством.

«На верху общества лежал класс бояр, – пишет Ключевский, – крупных капиталистов, к которым примыкали капиталисты средней руки, житые люди: оба этих класса и были политическими руководителями местного общества. Ниже их стояли купцы, настоящие торговцы: они работали чужим капиталом. Еще ниже лежал слой черных людей, ремесленников и рабочих, экономически зависевших также от высших классов. Еще менее последних значили в политической жизни земли сельские классы, дальше городских стоявшие от главного источника власти и богатства, от торгового капитала, кроме разве земцев, которые по своему происхождению больше принадлежали к городскому обществу».

Это несоответствие социальных классов общества и заявленного демократического построения власти породило в городе наибольшую борьбу верхов и низов. Условно это городское деление по экономическому благополучию на враждующие группировки называется партиями. Чем бы эти группировки ни прикрывались – ориентацией на того или иного князя, на борьбу внутри церковных течений, то есть на вопрос внешнеполитической ориентации (потому что с каждым новым князем торжествовало и направление внешней политики, в зависимости от приоритетов князя) или на вопросы веры (а в Новгороде очень чутко относились к религиозным вопросам и бились за веру все на том же Великом мосту), на самом деле эти городские усобицы опирались на социальное неравенство, чем дальше, тем более сильно выраженное. По сути, борьба в этом неспокойном Новгороде была социальной – борьбой лучших людей с низшими, то есть богатых с бедными. В городе, подобном Новгороду, это была на самом деле единственно оправданная борьба, и она наиболее всего проявлялась в плохие годы для города, когда доходы лучших людей падали, а низшему населению и вовсе есть становилось нечего. В других городах Руси такие же ситуации редко приводили к бунтам, в Новгороде это в порядке вещей.

Новгородские усобицы (XIV–XV века)

Ключевский считает, что такая социальная борьба начинается только с XIV века, но это не так. И до XIV столетия возникали такие новгородские смуты, просто с этого столетия состояние смуты стало для города более нормальным, чем состояние общественного согласия.

«Резкое имущественное неравенство между гражданами – очень обычное явление в больших торговых городах, особенно с республиканскими формами устройства, – пишет историк, – в Новгороде это неравенство при политическом равноправии, при демократических формах устройства, чувствовалось особенно резко, получало острый характер, производило раздражающее действие на низшие классы. Это действие усиливалось еще тяжкой экономической зависимостью низшего рабочего населения от бояр-капиталистов. Бедняки, неоплатно задолжавшие, спасаясь от долговой неволи, собирались в шайки и с беглыми холопами пускались разбойничать по Волге, ссоря свой город с низовскими князьями, особенно с Москвой. Встречаясь на вече, равноправные сограждане – меньшие люди Новгорода, тем с большей горечью чувствовали на себе экономический гнет со стороны немногих богатых фамилий, а по старине из них же должны были выбирать себе управителей. Этим был воспитан в низших классах новгородского общества упорный антагонизм против высших. Малые люди вдвойне озлобляются на больших, когда нуждаются в их деньгах и тяготятся их властью». Далее он сам говорит, что подобные столкновения между верхом и низом новгородского общества происходили и раньше неоднократно, но вывод делает почему-то такой: меньшие являются еще не политической партией, а подвластным непокорным сословием, чернью. Партией, по Ключевскому, они становятся тогда, когда «во главе новгородского простонародья стали также некоторые богатые боярские фамилии, отделившись в политической борьбе от своей братии».

Что ж, тому, чтобы использовать недовольство низших людей для собственных интересов, в XIV веке у некоторых бояр, в силу городских событий отстраненных от власти, были особые причины. В городе, по сути, место посадника передавалось только между двумя древними фамилиями – Михалчичами и Нездничами. Первые представляли Софийскую сторону, вторые – Торговую. С завидной периодичностью они избирались на высшую должность в Новгороде. Редко между этими двумя аристократическими родами удавалось проскользнуть во власть кому-то еще, само собой из среды очень богатых людей. Иногда народному терпению приходил конец, и меньшие люди явочным порядком вели на место посадника своего избранного. Дело кончалось дракой на мосту в лучшем случае, в худшем весь город приходил в движение и низшие люди ходили жечь дома аристократии. Под 1418 годом читаем:

«Того же месяца сдеяся тако в Новегороде научением дияволим: человекъ некыи Степанко изымаша боярина Данила Ивановича, Божина внука, держащи вопияше людем: „а господо, пособите ми тако на злодея сего“. Людие же, видяще его вопль, влечахут акы злодея к народу и казниша его ранами близъ смерти, и сведше с веца, сринуша и с мосту. Некто же людинъ, Личковъ сынъ, хотяше ему добра, въсхити его в челнъ, и народ, възъярившись на того рыбника, домъ его розграбиша. И рекомыи бояринъ, хотя бещестие свое мьстити, въехитивъ супостата и нача мучити, хотя вред ицелити, паче болши язву въздвиже; не помяну рекшаго: азъ отмьщение. Слышавъ же народ, яко изиманъ бысть Степанко, начаша звонити на Ярославли дворе вече, и сбирахуся людии множество, кричаху, вопиюще по многы дни: „поидем на оного боярина и дом его расхытим“. И пришед в доспесех съ стягом на Кузмадемиану улицу, пограбиша дом его и иных дворовъ мъного, и на Яневе улице берегъ пограбиша. И по грабежи том возбоявъшися кузмодимиянци, да не горее будет на них, отдаша Степанка, пришедши къ архиепископу, молиша его, да пошлет къ собранию людску. Святитель же послуша молениа их, посла его с попом да съ своим боярином; они же прияша его и пакы възъярившися, аки пиане, на иного боярина, на Ивана на Иевлича, на Чюденцеве улици и с ним много разграбиша домовъ бояръскых; нь и монастырь святого Николы на поле разграбиша, ркуще: „зде житнице боярьскыи“. И еще того утра на Людгощи улице изграбиша дворовъ много, ркуще, яко „намъ супостаты суть“; и на Прускую уличу приидоша, и они же отбишася их. И от того часа нача злоба множитися: прибегше они на свою Торговую сторону й реша, яко Софеиская страна хощеть на нас въоружатися и домы наша грабити; и начаша звонити по всему граду, и начаша людие сърыскывати съ обою страну, акы на рать, в доспесех на мостъ великыи; бяше и губление: овы от стрелы, овы же от оружиа, беша же мертвии аки на рати; и от грозы тоя страшныя и от возмущениа того великаго въстрясеся всь град и нападе страх на обе страны. Слышав же владыка Семеонъ особную рать промежи своими детьми, и испусти слезы изъ очию и повеле предстоящим собрати зборъ свои; и вшед архиепископъ въ церковь святыя Софея, нача молитися съ слезами, и облечеся въ священныя ризы со своимъ збором, и повеле крестъ господень и пресвятыя богородица образъ взяти, иде на мостъ; и по нем въследующе священници и причетъ церковныи, и христоименитое людьство по немь идоша, и мнози народи, испущающе слезы, глаголюще: „да укроти, господи, молитвами господина нашего“. И людие богобоязнивии припадающе къ святителевома ногама съ слезами: „иди, господине, да уставит господь твоимъ благословениемъ усобную рать“; ови же глаголаху: „да будет злоба ги на зачинающих рать“. И пришед святитель ста посреде мосту и, вземъ животворящий крест, нача благословляти обе стране; ови, взирающе на честныи крестъ, плакахуся. Услышавши она страна святителево пришествие, и прииде посадникъ Федоръ Тимофеевич съ иными посадникы и с тысячкыми, поклонишася владыце. Владыка послуша молениа их, посла анхимандрита Варлама и отца своего духовнаго и протодиакона на Ярослаль дворъ, да подадут благословение степенному посаднику Василью Есифовичю и тысячкому Кузме Терентеевичю, да идут в домы своя. И разидошася, молитвами святыя богородица и благословениемъ архиепископа Семеона, и бысть тишина въ граде».

«В эти усобицы, – заключает Ключевский, – новгородское вече получало значение, какого оно не имело при нормальном течении дел. В обычном порядке оно законодательствовало и частью наблюдало за ходом управления и суда, сменяло выборных сановников, которыми было недовольно; в поземельной тяжбе, затянувшейся по вине судей, истец всегда мог взять с веча приставов, чтобы понудить суд решить дело в узаконенный срок. Но когда народ подозревал или видел со стороны выборных властей либо всего правящего класса замыслы или действия, казавшиеся ему преступными или опасными, тогда вече, преобразуясь в верховное судилище, получало не всенародный, а простонародный состав, становилось односторонним, представляло одну лишь Торговую черную сторону во главе с боярами демократической партии».

На самом деле эти стихийные бунты каким-то образом умудрялись поддерживать равновесие в новгородском обществе. Нельзя назвать прочным порядок, который приходится поддерживать средствами анархии, пояснял историк, но другого способа заставить власть выполнять свои функции у людей просто не имелось. На Руси подобного народного контроля за властью тоже не знает ни один другой город, хотя для городов Европы это было вполне обыденное явление.

Младший брат Великого Новгорода – Псков

Младший брат Новгорода, Псков, в этом отношении был гораздо более спокойным городом. Да, в нем тоже несколько раз бывали стихийные бунты, которые кончались обычным рукоприкладством, но таких упорных и долгих «военных действий», как в Новгороде, во Пскове не было. Ключевский выводит эту большую городскую стабильность из положения князя (он вообще не был никоим образом допущен в городе к власти, считаясь наемным руководителем военной дружины, и не более того), из наличия вместо посадника и тысяцкого двух посадников, которые представляли две стороны псковского общества, то есть совместно с советом могли решить вопрос приемлемо для всего народа, к тому же права князя были попросту переданы народному вечу – участие в законодательстве и управлении, в назначении и смене должностных лиц стало прерогативой народного собрания, то есть управление в городе было более демократичным. Это имеет свое объяснение в социальном устройстве Пскова. Хотя там было боярство, но оно в отличие от новгородского просто не имело столько богатства, и разрыв между самыми богатыми и самыми бедными горожанами был куда как меньше. Не беднее псковских бояр были псковские купцы, составлявшие второй высший класс общества. И что самое важное, загородние крестьяне были свободными людьми, во всю историю Пскова о таком явлении, как холопство, тут и понятия не имели, не было и полузакрепощенного населения. Это была единственная земля на всей территории Руси, где никогда не было рабства ни в какой его форме.

Почему?

А тут его и не могло быть, поскольку Псков лежал на границе новгородских земель, содержать холопские хозяйства в столь неприспособленных местах – верх глупости. На таких землях, подвергавшихся систематическим набегам, могли жить только свободные люди. Псковские крестьяне могли брать ссуду и становиться изорниками, то есть выплачивать владельцу земли натуральным продуктом так же, как и в новгородских землях, однако тут и мысли не появилось их закрепостить.

«По Русской Правде, – пишет Ключевский, – закуп, бежавший от хозяина без расплаты, становился полным его холопом. По псковскому закону, в случае побега изорника без возврата покруты землевладелец в присутствии властей и сторонних людей брал покинутое беглецом имущество в возмещение ссуды по оценке, а если оно не покрывало долга, господин мог искать доплаты на изорнике, когда тот возвращался из бегов, и только, без дальнейших последствий для беглеца».

Историк отмечает, что в замечательном средневековом юридическом документе Пскова Судной грамоте апеллируют собственно не к букве закона, а к совести человека, то есть порядок в обществе по этой грамоте строится не только на статьях закона, а на чувстве общественного блага и соблюдения морали. Очень редкое, скажем, если не исключительное явление для той эпохи. Псковитянин был так воспитан, что просто не мог солгать, если ему предстояло целовать крест, доказывая свою правоту. Иностранцы, посетившие город, отмечали с удивлением, что купцы в нем вообще не склонны к обману, говоря открыто и цену, и достоинства (и недостатки!) товара.

«По псковской Судной грамоте, – замечает Ключевский, – вече постановляет новые законы по предложению посадников как представителей боярского совета господ, предварительно обсуждавшего проекты законов. В Новгороде „новгородским словом“, законом, признавалось постановление, состоявшееся на вече в присутствии и с согласия городских властей, правительственной знати, во главе которой стоял такой же боярский совет господ; иначе решение веча являлось незаконным, мятежным актом, поступком неразумной черни, как выразился совет господ в одном документе. Но при постоянном антагонизме между вечевой простонародной массой и правительственной знатью не простонародью приходилось добиваться соглашения с правительством, а, наоборот, боярам происками привлекать на свою сторону часть простонародья, чтобы придать решению веча вид народной воли. Так, в Пскове совет господ с боярством позади являлся одним из органов законодательной власти, а в Новгороде боярство с советом господ во главе – политической партией, не более. Потому псковский политический порядок можно назвать смягченной, умеренной аристократией, а новгородский – поддельной, фиктивной демократией».

С сожалением историк говорит, что нигде, ни в каком другом городе не соединилось так удачно условий для того, чтобы он стал экономическим и политическим центром будущей Русской земли, ему даже удалось избежать тяжелых веков монгольского ига, однако как столица будущей Руси он так и не состоялся. Причину историк видит во все более растущих противоречиях внутри новгородского общества. К XIV веку в Новгороде между богатыми и бедными была уже не прискорбная трещина, а бездонная яма, только целому сонму священников с крестами и хоругвями удавалось на время примирить горожан, взывая к их единой вере. Неразумно распорядился Новгород и той огромной территорией, которой владел, создавая вместо союза и единения рознь и раздоры. Вместо того чтобы понемногу ослаблять узду для своих пригородов, Новгород стремился их обирать, что было совершенно ненужно и неразумно. Пскову в этом плане просто повезло – он с немалыми трудами, но добился независимости, другим пригородам и пятинам повезло намного меньше. Но, имея такие огромные ресурсы, Новгород так и не сумел их полноценно использовать. Была и еще одна беда: если Псков оказался способным себя защищать, то Новгород в военном плане был безнадежен. Он так и не создал собственного сильного войска, полагаясь на рати приглашенных князей. Это была, наверно, роковая ошибка. Когда на карте остались только два крупных игрока – Москва и Литва – практически безоружный город, не имевший ничего, кроме своего богатства, оказался в очень тяжелом положении, и он попробовал даже не сохранять нейтралитет, а лавировать между враждующими сторонами, выбирая то сторону Москвы, то сторону Литвы, что с московской точки зрения выглядело как крамола, а с литовской как предательство. Выбирая Москву, новгородцы боялись потерять свои вольности – и были в этом еще как правы: потеряли. Выбирая Литву, новгородцы боялись, что вдруг станут латинянами: и были в этом неправы, потому что и Литва в те годы была не меньше православной, там просто сосуществовали православие и католицизм, а по политическому устройству Новгород куда как ближе подходил Литве, нежели Москве.

Новгород и Москва (конец XV века)

В «низовской земле» новгородцев ненавидели даже хуже латинян.

«Неверные, – писал летописец, оправдывая и обосновывая поход Ивана Третьего, – искони не знают Бога; эти же новгородцы так долго были в христианстве, а под конец начали отступать к латинству; великий князь Иван пошел на них не как на христиан, а как на иноплеменников и вероотступников».

Именно так – как иноплеменников и вероотступников – и уничтожали новгородцев московские войска. Это уже была московская государственная политика.

«Новгород при лучшем политическом устройстве, – замечает Ключевский, – мог бы вести более упорную борьбу с Москвой, но исход этой борьбы был бы все тот же: вольный город неминуемо пал бы под ударами Москвы».

Расстановка сил была такова, что слабый в военном отношении город просто не выдержал бы тяжелой и долгой борьбы. Московский великий князь стянул в свое княжество все ресурсы; что могли противопоставить новгородцы?

Ополчение в пять тысяч человек, которое наголову тут же разбили двести московских ратников?

Литовского князя Михаила Олельковича?

Все было против Новгорода…

Даже пророчества, которые вдруг стали предрекать ему близкий конец. То клоповский блаженный Михаил, который пообещает великую радость Москве: «У великого князя московского родился сын, которому дали имя Иван; разрушит он обычаи Новгородской земли и принесет гибель нашему Городу»; то старец Зосима, которого позвали как-то на званый обед с новгородскими сановниками, а он поглядел на них и прослезился, а потом поделился мыслями со своим учеником: «Взглянул я на бояр и вижу – некоторые из них без голов сидят». Новгородцы было пробовали защищаться, даже собрали против Москвы войско, целых 40 ООО человек. На эту рать хватило всего 4000 московских воинов. Нельзя сказать, что новгородцы не бились. Они бились. Но что это была за рать? Плотники, гончары, черные люди – обычное ополчение, вооруженное кое-как, только что посаженное на коней. А ведь давно было известно: новгородец плохо сидит в седле, недаром в былые годы новгородцы сами просили князей разрешить им биться пешими. Но две пешие рати уже полегли. Дурные военачальники новгородцев решили, что нужно ополченцев посадить на коней. Посадили. Итог битвы был страшен: 12 ООО убитыми. Остальные, поняв весь ужас ситуации, бежали с поля боя…

Этой последней военной акцией, попыткой стоять насмерть «за вашу и нашу свободу» и закончились вольности Новгорода.

«Новгород рано освободился от давления княжеской власти, – с сожалением делает вывод Ключевский, – и стал в стороне от княжеских усобиц и половецких разбоев, не испытал непосредственного гнета и страха татарского, в глаза не видал ордынского баскака, был экономическим и политическим центром громадной промышленной области, рано вступил в деятельные торговые сношения и мог вступить в тесные культурные связи с европейским Западом, был несколько веков торговым посредником между этим Западом и азиатским Востоком. Дух свободы и предприимчивости, политическое сознание „мужей вольных“, поднимаемое идеей могущественной общины Господина Великого Новгорода, – нигде более в Древней Руси не соединялось столько материальных и духовных средств, чтобы воспитать в обществе эти качества, необходимые для устроения крепкого и справедливого общественного порядка. Но Великий Новгород так воспользовался доставшимися ему дарами исторической судьбы, что внешние и внутренние условия, в первоначальном своем сочетании создавшие политическую вольность города, с течением времени приведены были в новую комбинацию, подготовлявшую ее разрушение».

Вот вам ответ, почему Господин Великий Новгород не стал столицей Руси, сделав весь остальной русскоязычный мир царством демократии свободы. Вместо этой возможной демократической Руси мы получили совершенно дикую рабскую Русь, которую на тогдашних картах никто даже Русью не называл. Ее обозначили как Московия. А ее жителей презрительно называли москалями.

Часть третья. Московская Русь XV–XVII века

Вперед, к самодержавию

Время Московской Руси, или Московии, условно начинается с Ивана Третьего и завершается правлением Бориса Годунова. Это очень небольшой по времени исторический период, на его протяжении существует государство, которое уже не является Верхневолжской Русью и еще не стало Россией. Это Московия. Конец Московии завершается мучительными годами Смутного времени, после которых к власти приходит новая династия и начинается новая история нового государства – России.

Иван Третий Васильевич (1462–1505 годы)

Иван Третий получил от своего отца довольно незначительное Московское государство, в которое еще не входил ни Новгород с его землями, ни Псков, ни Смоленск, ни Курск, ни Орел, ни Тула, ни Калуга, ни Клин, ни Тверь, ни Рязань, а прямо за границами Рязанского княжества до низовьев Волги и Крыма лежали степи, где безрадельно властвовали монгольские Орды – разделившиеся на части наследницы империи Чингисхана. Границы Московии на востоке завершались волжскими берегами, по ту сторону Волги лежало Казанское царство, отделившееся в первой половине XV века от Золотой Орды. Не подчинялись Москве и вятичи, хотя официально они считались «московскими», а также жители Пермского края – он был огромный, дикий и заселен народами, которые плохо понимали по-русски, а то и вовсе ничего не понимали. Западная, то есть литовская граница, шла по речке Угра, всего в 170 верстах от Москвы. Северная граница – с вражеской Тверью – в 80 верстах от города. На юге в 100 верстах от города шла по Оке сторожевая граница от татар. Московские земли были точно тисками сдавлены со всех сторон – ничего хорошего. Для Москвы, смею заметить. Окрестные княжества – Тверское, Рязанское, Ростовское, Ярославское, а тем паче Черниговское, Смоленское или Новгород с Псковом считали совсем иначе. Для них Москва была хищником и врагом, хотя некоторые враждебные князья происходили от общего предка – все того же Всеволода Большое Гнездо. Зная, что убедить независимых князей добровольно перейти на сторону Москвы и, так сказать, собраться в единую землю под своей властью, никак не получится, Иван Третий взялся расстраивать соседские дела изнутри.

Если в Новгороде так называемая московская партия состояла из самых низов общества, недовольного притеснением собственных бояр и видевшего в московском князе защитника, ожидая от него восстановления справедливости (о, знали б они, что за защиту получат!), то в крупных княжествах по соседству московская партия формировалась из тамошнего боярства и служилых людей. Эти боялись, что князю удастся завоевать их земли, так что они делали упредительные шаги – просчитав опасности от твердого сопротивления Москве и свои выгоды от тесного сотрудничества, они стали в массовом порядке переходить на службу к московскому князю.

«Когда Иван III только еще собирался в поход на Тверь за ее союз с Литвой, – пишет Ключевский, – многие тверские бояре и дети боярские стали покидать своего князя и толпами переходить в Москву; даже два тверских удельных князя перешли тогда на московскую службу. Когда Иван III подступил к Твери (1485 г.), новая толпа тверских князей и бояр переехала в московский лагерь и била челом Ивану на службу. Тверской летописец называет этих перелетов крамольниками и считает их главными виновниками падения Тверского княжества. По замечанию другого летописца, Иван взял Тверь изменой боярскою».

Но почему Иван Третий выбирает в качестве повода для захвата Твери союз княжества с Литвою? Ведь по сути-то тверской князь имел полное право на выбор союзника? А вот отсюда растут ноги всей последующей политики сначала Москвы, затем России: обвинение в пособничестве врагу очень помогает в деле государственного строительства. Не одна Тверь была обвинена в особых склонностях к Литве. За ту же самую пролитовскую ориентацию была «присоединена» к Москве и Рязань, причем для этого следующему московскому князю пришлось найти и прикормить одного рязанского боярина, Коробьина. Этот Коробьин очень удачно провел доверенную ему работу: подготовил мнение остальных бояр и фактически руководил низложением собственного князя. Обвинение в ориентации на Литву стало в это время смертным приговором. Средневековому человеку, живущему в пространстве веры, долго объяснять, почему Москва хорошо, а Литва плохо, не приходилось: Литва не считалась православным государством. Вопросы веры, знаете ли, в это время воспринимались очень серьезно. А если учесть, что в Московии имелся огромный штат воспитанных Ордой батюшек, то они-то уж старались доказать, почему «за Литву» нужно наказывать своевольных соседей. Пропаганда была так хорошо поставлена, что и в землях этих своевольных соседей люди задумывались, а хорошо ли идти под Литву, а не под Москву? Не попадет ли случаем православный прямо в лапы проклятых латинян, которые будут ему всю душу выпытывать? До конца XIV века такими вопросами не задавались: Литва для лежащих к западу от Москвы княжеств была не захватчицей, а освободительницей. На литовских землях не платили ордынскую дань, туда не наезжали баскаки, Литва спасала эти земли от того, что так спокойно и с чувством приняла Москва, – от ордынского ига. Но в 1386 г. литовский великий князь Ягелло, или Ягеллон, мать которого была тверской княжной Ульяной (Юлианией), воспитанный в православии, женился на польской наследнице Ядвиге и стал польским королем, для чего он спокойно перешел из православия в католичество (трон-то дороже веры). Так на карте возникло новое государство, Речь Посполитая, то есть династический союз Польши и Литвы. Польская часть была фактически католической, литовская – смешанной, наряду с латинянами там была масса православных, некоторые сбежавшие от Москвы земли были сплошь православные. Но с созданием унии на эти земли хлынули католические миссионеры. При Казимире Четвертом был принят ряд законов в пользу католиков, тут православные несколько перепугались и стали искать, как бы им выйти из Литвы. Некоторые князья побежали к Москве, а поскольку вместе с князем «бегали» и его земли, то получалось, что бежит князь, и вместе с ним земля переходит под власть московского князя. Впрочем, процесс был странный. Перебежав к Москве и некоторое время пожив под Москвой, многие князья понимали, что даже католичество лучше этой Москвы, и снова пытались бежать, теперь уже назад, в Литву, и тоже со своими землями. Однако тут-то им уже совсем не везло: получалось, что, попав под Москву, князь утрачивал всякое право перехода назад, земли его ему уже не совсем и принадлежали: в Москве были другие порядки, раз княжеские земли оказались частью Московского государства, обратного выхода они уже не имели. Князь, если желает, мог бежать, но налегке, без собственности. Таким вот образом бежавшие вынуждены были оставаться под московским князем. А перешло из-за угрозы латинизации достаточно земель. Князья в них «принимали условия зависимости, выработавшиеся в Москве для добровольно поддавшихся удельных князей: они делались постоянными и подчиненными союзниками московского государя, обязывались служить ему, но сохраняли при себе дворы, дружины и не только оставались или становились вотчинниками своих владений, но и пользовались в них административными правами, держали свое особое управление. В такое положение становились передававшиеся Москве владельцы мелких княжеств по верхней Оке, потомки св. Михаила Черниговского, князья Белевские, Новосильские, Воротынские, Одоевские и другие. Примеру их последовали потомки Всеволода III, князья черниговский и Новгород-северский, сын Ивана Андреевича можайского и внук Шемяки. Отцы их, когда их дело в борьбе с Василием Темным было проиграно, бежали в Литву и там получили обширные владения по Десне, Семи, Сожу и Днепру с городами Черниговом и Новгородом-Северским. Отец одного и дед другого были злейшими недругами Василия Темного, своего двоюродного брата, а сын и внук, стоя за православие, забыли наследственную вражду и стали подчиненными союзниками Васильева сына. Так московский союз князей, расширяясь, превращался в военную гегемонию Москвы над союзными князьями».

Начав с перебежчиков, московские правители очень быстро сумели присоединить к себе и остальные княжества, которые не могли уйти к Литве хотя бы потому, что находились от нее в значительном отдалении, и между ними лежало Московское государство. В 1463 году в состав Москвы было включено Ярославское княжество со всеми его князьями, которые всей землей били челом и просили о такой милости. Ярославские князья хорошо поняли, что если не сами они перейдут под Москву, то войдет московское войско. Они упредили удар. Следом на очереди были земли Новгорода. Новгород никуда от себя родимого уходить не хотел, Москвы он боялся как лютого зверя. Но хорошая вещь религиозное единство и пропаганда! Одна новгородская партия даже уже начала переговоры о передаче под Литву, но ей противостояла промосковская, на стороне этой промосковской партии была вся сила церкви. Новгородцы очень спешили к Литве, но замешкались. Это им стоило вольностей и огромной крови. В 1470 году Новгород пал. Через два года под руку Москвы перешла вся огромная и уж точно не православная Пермская земля. Еще через два ростовские князья, хорошо понимая, что деваться им некуда, продали остаток своих земель Москве. В 1485 году московские войска осадили Тверь и прикормленные тверские бояре сдали город без боя. В 1489 году пала Вятка. В 1490 году под Москву пошли упомянутые уже черниговские, северские, частично смоленские князья. Обеспокоенный таковыми делами представитель Святого престола пробовал было вразумить московского князя, что нельзя «перехватывать» земли у Литвы, но получил более чем знаменательный ответ: «Короли венгерский и литовский объявляют, что хотят стоять против нас за свою вотчину; но они что называют своей вотчиной? Не те ли города и волости, с которыми русские князья пришли к ним служить или которые наши люди у Литвы побрали? Папе, надеемся, хорошо известно, что короли Владислав и Александр – вотчичи Польского королевства да Литовской земли от своих предков, а Русская земля – от наших предков из старины наша вотчина. Папа положил бы себе то на разум, гораздо ли короли поступают, что не за свою вотчину воевать с нами хотят». Вот и весь сказ. Московский князь дал точное указание, что претендует на всю прежнюю Русскую землю, имея в виду не эти княжества перебежчиков, а вообще все, что когда-то называлось Днепровской Русью. Москва ничего не «захватывала», она все принимала в дар совершенно «добровольно».

Взятие Пскова (1510 год)

В 1510 году был взят Псков, оставив отчаяннейший и пронзительный средневековый текст о том, как добровольно происходило это «добровольное» присоединение.

«В год 7018 (1510), месяца октября в 26 день, на память святого Дмитрия, великий князь Василий Иванович со своим братом, удельным князем Андреем, и со своими боярами приехал в свою вотчину, в Великий Новгород. Псковичи услыхали, что государь великий князь Василий Иванович в Великом Новгороде, и послали послов своих в Великий Новгород: посадника Юрия Елисеевича, посадника Михаила Помазова и бояр от каждого из концов. И поднесли псковичи великому князю Василию Ивановичу в дар полтораста рублей новгородских, и просили о милости и заступничестве за свою вотчину, мужей-псковичей, добровольных людей: „Обижены мы твоим наместником, а нашим князем Иваном Михайловичем Репней и его наместниками в псковских городах и их людьми“.

А великий князь отвечал нашим посадникам: „Я вас, свою вотчину, буду жаловать и оборонять, как отец наш и деды наши, великие князья. А что до наместника моего, а вашего князя Ивана Михайловича Репни, то, как только поступят на него многие жалобы, я его призову к ответу перед вами“. С тем и отпустил посадников наших и бояр.

И посадники наши сказали на вече псковичам, что князь великий, как подобает, дар их принял, а тайных мыслей никто не знает, что князь великий задумал против своей вотчины и мужей-псковичей и града Пскова.

Затем, этой же зимой, немного времени спустя, поехал из Пскова псковский князь Иван Михайлович Репня, из князей Оболенских, жаловаться государю великому князю на псковичей, что-де его псковичи бесчестили. А тот Репня не по старине приехал в Псков и сел на княжение не так, как исстари повелось, и начал править в Пскове не по крестному целованию, и не хотел добра ни дому Святой Троицы, ни мужам-псковичам. Тот Репня много зла чинил детям боярским и посадничьим, и те дети боярские и посадничьи, вспомнив, сколько зла причинил им этот Репня, князь псковский, поехали к великому князю жаловаться на князя Ивана Михайловича Репню.

А в это время посадники псковские задумали с псковичами такое дело – и не на пользу себе придумали, – начали писать грамоты в пригороды и в волости, говоря так: „Если кто из людей, кто бы ни был, обижен князем, то пусть едет к государю великому князю в Великий Новгород жаловаться на него“.

На той же неделе посадник Леонтий поехал жаловаться на посадника Юрия Копыла. И Юрий поехал в Новгород отвечать на его обвинения, и там судились. И Юрий-посадник прислал грамоту из Великого Новгорода в Псков, а в грамоте было написано, что если не поедут посадники из Пскова свидетельствовать против князя Ивана Репни, то будет вся земля виновата. И уныли тогда сердца псковичей. А на четвертый день после получения той грамоты поехали в Новгород девять посадников и купеческие старосты всех рядов. Но князь великий дел их не разобрал, а сказал так: „Собирайтесь все, кто приехал с жалобами, ко дню Крещения Господня, и я разберу ваши дела“. А распоряжений никаких больше нет.

В то же время, месяца января в 6 день, на Крещение Господне, великий князь велел собраться всем нашим посадникам, а также боярам, купцам и купеческим старостам и идти на реку на освящение воды. А сам великий князь вышел со всеми боярами своими на реку Волхов, и вышли священники и дьяконы с крестами, ибо в тот день был праздник Крещения Господня. А владыки в то время не было в Новгороде, и святил воду владыка смоленский и священники. И, освятив воду, пошли все ко Святой Софии.

А князь великий велел боярам своим делать все так, как они задумали. И те начали говорить нашим посадникам и остальным людям: „Посадники псковские, и бояре, и челобитчики, государь велел вам всем до единого собраться на государев двор; а если кто не пойдет, то пусть боится государева наказания, ибо государь хочет разобрать все ваши дела“.

И псковские посадники и бояре, все до единого, пошли после освящения воды на двор владыки. И спросили бояре посадников: „Все ли уже собрались?“ И увели посадников, и бояр, и купцов в палату, а младшие люди остались на дворе. И вошли все в палату, и сказали бояре посадникам, и боярам, и купцам псковским: „Задержаны вы Богом и великим князем Василием Ивановичем всея Руси“. И сидели тут посадники до прибытия своих жен, а младших людей переписали и распределили по улицам, приказав новгородцам стеречь и содержать их до суда.

Известие о пленении своих псковичи получили от Филиппа Поповича, псковского купца. Он ехал в Новгород и остановился у Веряжи, и, услышав злую весть, помчался в Псков, оставив товар, и сказал псковичам, что великий князь посадников наших, и бояр, и всех челобитчиков схватил. И нашел на всех страх и трепет, и губы пересохли от скорби: много раз немцы приходили к Пскову, но такой беды и напасти не бывало.

И, созвав вече, начали думать, выступить ли войной против государя или запереться в городе? Однако вспомнили крестное целование – нельзя поднимать руку на государя, – и то, что посадники и бояре и все лучшие люди у него. И послали псковичи к великому князю своего гонца, сотского Евстафия, со слезами бить челом великому князю от всех псковичей – от мала и до велика, – чтобы: „ты, государь наш великий князь Василий Иванович, помиловал свою вотчину старинную ‘ у великого князя своя мысль; ради того он и приехал из Москвы в Великий Новгород, чтобы установить в Пскове свои порядки.

И послал великий князь своего дьяка Третьяка Долматова, и псковичи обрадовались, ожидая подтверждения от государя старых порядков. А Третьяк им на вече передал просьбу великого князя, первое новое установление: „Если вы, вотчина моя, посадники псковские и псковичи, еще хотите по-старому пожить, то должны исполнить две мои воли: чтобы не было у вас веча, и колокол бы вечевой сняли долой, и чтобы в Пскове были два наместника, а в пригородах по наместнику, и тогда вы еще поживете по-старому. А если этих двух повелений государя не примете и не исполните, то будет так, как государю Бог на сердце положит; а у него много силы готовой, и тогда прольется кровь тех, кто государевой воли не исполнит. И еще государь наш великий князь хочет приехать на поклон к Святой Троице в Псков“. И, проговорив это, сел на ступени.

А псковичи поклонились до земли и не могли ничего ему ответить, ибо очи их полны были слез, как молоком грудь матери, и лишь те слез не пролили, кто был неразумен и молод; только ответили ему: „Посол государя, с Божьей помощью, утром, подумав между собой, мы тебе ответим на все“. И заплакали тут горько псковичи. Как не выплакали они глаз вместе со слезами, как не разорвалось их сердце! Наутро, когда наступил день воскресный, позвонили на вече и пришел на вече Третьяк, и посадники псковские и псковичи начали ему говорить так: „Написано в наших летописцах, при прадедах его и дедах, и при отце его крест целовали великим князьям, что нам, псковичам, от государя своего великого князя, какой ни будет на Москве, не отходить ни к Литве, ни к Неметчине, а жить нам по старине по своей воле. А если мы, псковичи, отойдем от великого князя к Литве или к Неметчине или начнем жить сами по себе, без государя, то будет на нас гнев Божий, голод, и огонь, и потоп, и нашествие поганых. А если государь наш великий князь не сдержит то крестное целование и не станет нами править по старине, то и на него та же кара падет, что и на нас. А ныне Богу и государю дана воля над их вотчиной, градом Псковом, нами и колоколом нашим, а мы прежнего обещания своего и клятвы не хотим изменить, и кровопролитие на себя взять, и не хотим на государя своего руки поднимать и в городе запираться. А если государь наш великий князь хочет помолиться в Живоначальной Троице и побывать в своей вотчине Пскове, то мы своего государя рады принять всем сердцем, чтобы нас не погубил до конца“.

Месяца января в 13 день, на память святых мучеников Ермолая и Стратоника, спустили вечевой колокол со святой Живоначальной Троицы, и начали псковичи, глядя на колокол, плакать по своей старине и прежней воле. И повезли его на Снетогорский двор, к церкви Иоанна Богослова, где ныне двор наместника; в ту же ночь повез Третьяк вечевой колокол к великому князю в Новгород.

И в тот же месяц, за неделю до приезда великого князя, приехали воеводы великого князя с войском: князь Петр Великий, Иван Васильевич Хабаров, Иван Андреевич Челяднин – и повели псковичей к крестному целованию, а посадникам сказали, что великий князь будет в пятницу.

Поехали посадники псковские, и бояре, и дети посадничьи, и купцы на Дубровно встречать государя великого князя.

Месяца января в 24 день, на память преподобной матери нашей Аксиньи, в четверг, приехал государь наш великий Василий Иванович всея Руси в Псков. А утром того дня приехал коломенский владыка Вассиан Кривой, и хотели священноиноки, и священники, и дьяконы встретить великого князя у церкви Святого образа в Поле, но владыка сказал, что великий князь не велел встречать его далеко. И псковичи встретили его за три версты, и поклонились псковичи государю своему до земли, и государь поздоровался с ними, и псковичи ему молвили в ответ: „Ты, государь наш великий князь, царь всея Руси, здрав будь“.

И поехал он во Псков; и владыка, что с ним приехал, и священноиноки, и священники, и дьяконы встретили его на Торгу, где ныне площадь; а сам великий князь слез с коня у церкви всемилостивого Спаса, тут и благословил его владыка, и пошел он к святой Живоначальной Троице. И отслужили молебен, и пели многолетие государю, и, благословляя его, владыка сказал: „Бог, государь, благословляет тебя, взявшего Псков“. И псковичи, которые были в церкви и это слышали, заплакали горько: „Бог волен и государь, мы были исстари вотчиной его отцов, и дедов, и прадедов его“.

И велел великий князь быть у себя в воскресенье псковичам, старым псковским посадникам, и детям посадничьим, и боярам, и купцам, и житьим людям: „Я хочу пожаловать вас своим жалованьем^. И пошли псковичи от мала и до велика на двор великого князя. Посадники и бояре пошли в гридницу, а других бояр и купцов псковских князь Петр Васильевич начал выкликать по переписи, стоя на крыльце. А тех, кто вошел в гридницу, взяли под стражу, а псковичам, младшим людям, кто стоял на дворе, сказали: „До вас государю дела нет, а до которых государю дело есть, он тех к себе позовет, а вам государь пожалует грамоту, где сказано, как вам впредь жить“.

И взяли под стражу тех, кто был в гриднице, и под стражей пошли они в свои дворы, и в ту же ночь начали собираться с женами и детьми к отъезду в Москву, поклажу легкую взяв с собою, а остальное все бросили и поехали вскоре с плачем и рыданиями многими. И еще поехали жены тех, кто был посажен в Новгороде. И всего было взято триста псковских семей.

И так прошла слава псковская!

После этого великий князь начал раздавать боярам деревни сведенных псковичей и посадил наместников в Пскове: Григория Федоровича и Ивана Андреевича Челядниных, а дьяком назначил Мисюря Мунехина, а другим дьяком ямским Андрея Волосатого, и двенадцать городничих, и московских старост двенадцать, и двенадцать псковских, и деревни им дал, и велел им в суде сидеть с наместниками и их тиунами, хранить закон. А у наместников, и их тиунов, и у дьяков великого князя правда их, крестное целование, взлетела на небо, а кривда начала ходить в них; и были несправедливы к псковичам, а псковичи, бедные, не знали правосудия московского. И дал великий князь псковичам свою жалованную грамоту, и послал великий князь своих наместников по псковским городам, и велел им приводить жителей к крестному целованию. И начали наместники в псковских городах жителей притеснять.

И послал великий князь в Москву Петра Яковлевича Захарьина поздравить всю Москву по случаю взятия великим князем Пскова. И послали в Псков из Москвы знатных людей, купцов, устанавливать заново пошлины, потому что в Пскове не бывало пошлин; и прислали из Москвы казенных пищальников и караульных; и определили место, где быть новому торгу – за стеной, против Лужских ворот, за рвом, на огороде Юшкова-Насохина и на огороде посадника Григория Кротова. И церковь Святой Аксиньи, в день памяти которой взял Псков, поставил великий князь на Пустой улице, на земле Ермолки Хлебникова, а потому та улица Пустой звалась, что шла меж огородов, а дворов на ней не было. И жил великий князь в Пскове четыре недели, а поехал из Пскова на второй неделе поста в понедельник, и взял с собою второй колокол, а оставил здесь тысячу детей боярских и пятьсот пищальников новгородских.

И начали наместники над псковичами чинить великие насилия, а приставы начали брать за поручительство по десять, семь и пять рублей. А если кто из псковичей скажет, что в грамоте великого князя написано, сколько им за поручительство, они того убивали и говорили: „Вот тебе, смерд, великого князя грамота“. И те наместники и их тиуны и люди выпили из псковичей много крови; иноземцы же, которые жили в Пскове, разошлись по своим землям, ибо нельзя было в Пскове жить, только одни псковичи и остались; ведь земля не расступится, а вверх не взлететь».

Московская народность в XVI столетии

В 1514 году в состав Московии вошло все Смоленское княжество со Смоленском, в 1517 – Рязанское княжество с Рязанью, в 1517–1523 гг. – княжества Черниговское и Северское. В последнем случае Москва удачно воспользовалась распрями между черниговским и северским князьями:

«…северский Шемячич выгнал своего черниговского соседа и товарища по изгнанию из его владений, а потом и сам попал в московскую тюрьму… Когда его посадили в тюрьму, на московских улицах появился блаженный с метлой в руках. На вопрос, зачем у него метла, он отвечал: „Государство не совсем еще чисто; пора вымести последний сор“».

Беда с этой метлой в нашем Российском государстве…

Под властью Москвы как-то вдруг, с необычайной легкостью, оказалась огромная территория. Московские великие князьки почувствовали, что с приростом территории они стали уже не княжеством, а настоящей страной – ничуть не хуже в их глазах, чем Литва, или Польша, или Швеция. Они больше не были князьями, они были государями, они представляли не жителей крохотного Московского княжества, а весь православный мир. Национальная идея переплелась с религиозной и политической. Государь торжествующим оком окинул свои владения и почувствовал себя настоящим самодержцем. Теперь он мог вести достойную внешнюю политику, начались «сложные дипломатические сношения с иноземными западноевропейскими государствами – Польшей и Литвой, Швецией, с орденами Тевтонским и Ливонским, с императором германским и другими». Теперь и мышиная грызня за куски княжеств перешла на более высокий уровень: речь шла о национальном интересе и войнах не между Москвой и Тверью, а между Московией и другими странами.

«Внешние отношения Москвы к иноплеменным соседям, – пишет Ключевский, – получают одинаковое общее значение для всего великорусского народа: они не разъединяли, а сближали его местные части в сознании общих интересов и опасностей и поселяли мысль, что Москва – общий сторожевой пост, откуда следят за этими интересами и опасностями, одинаково близкими и для москвича, и для тверича, для всякого русского. Внешние дела Москвы усиленно вызывали мысль о народности, о народном государстве. Эта мысль должна была положить свой отпечаток и на общественное сознание московских князей. Они вели свои дела во имя своего фамильного интереса. Но равнодушие или молчаливое сочувствие, с каким местные общества относились к московской уборке их удельных князей, открытое содействие высшего духовенства, усилия Москвы в борьбе с поработителями народа – все это придавало эгоистической работе московских собирателей земли характер народного дела, патриотического подвига, а совпадение их земельных стяжений с пределами Великороссии волей-неволей заставляло их слить свой династический интерес с народным благом, выступить борцами за веру и народность. Вобрав в состав своей удельной вотчины всю Великороссию и принужденный действовать во имя народного интереса, московский государь стал заявлять требование, что все части Русской земли должны войти в состав этой вотчины. Объединявшаяся Великороссия рождала идею народного государства, но не ставила ему пределов, которые в каждый данный момент были случайностью, раздвигаясь с успехами московского оружия и с колонизационным движением великорусского народа».

Вот откуда наше непременное желание выйти из тесных пределов своей земли и подчинить все, что только можно подчинить!

Божественная власть

Византийския принцесса (1472 год)

Нельзя сказать, чтобы новые идеи были чужды тогдашнему русскому обществу, но они были весьма затруднительны для понимания: бояре предпочитали смотреть не в перспективу, а исходя из текущих дел. А дела были таковы, что их больше интересовала не судьба только что созданного большого государства, а личные приобретения от этой новой судьбы. Тут-то и свалилась им на голову византийская принцесса Софья Палеолог.

Иван был до этой принцессы женат на простой тверской княжне Марье Борисовне. Когда она в 1467 году умерла, он решил озаботиться браком, который подобает не для московского князя, а для государя Московии, то есть на настоящей принцессе. Таковая нашлась. Это была сирота византийская, проживавшая в Риме, племянница последнего константинопольского императора Зоя Палеолог, в русской традиции получившая известность как Софья Фоминична. К моменту сватовства московского царя византийская девица уже перебила все рекорды брачного возраста, к тому же она отличалась не просто полнотой, а скорее тучностью – словом, Софья Фоминична была толста, как бочка. Ивана не остановило ни то, что Зоя уже совсем не юный ангелок, ни то, что она пугающе полна, ни то, что она живет в богопротивном Риме под боком у богопротивного папы и даже отлично чувствует себя среди богопротивных латинян. Иван выписал Зою в Москву.

«Бояре XVI в. приписывали ей все неприятные им нововведения, – сообщает Ключевский, – какие с того времени появились при московском дворе. Внимательный наблюдатель московской жизни барон Герберштейн, два раза приезжавший в Москву послом германского императора при Ивановом преемнике, наслушавшись боярских толков, замечает о Софье в своих записках, что это была женщина необыкновенно хитрая, имевшая большое влияние на великого князя, который по ее внушению сделал многое. Ее влиянию приписывали даже решимость Ивана III сбросить с себя татарское иго».

Поскольку бояре Софью ненавидели, одна эта деталь весьма показательна: следовательно, боярам это иго ничем не мешало. О, Москва! Как бы то ни было, Зою торжественно повезли в неведомый для нее и, вероятно, дикий край. Рассчитывать на более удачный брак она не могла, так что поехала со всем смирением, какое могла стерпеть, и с целым свадебным поездом, состоявшим из византийского наследства. За принцессой следовал культурный багаж, состоявший из одежд, книг и регалий власти, доставшихся ей от упомянутого последнего императора родимой Византии. Ступив на московскую землю, Софья Фоминична была потрясена царившей там дикостью, а увидав привычки царского московского двора, ужаснулась. Больше всего, однако, ее возмутило полное пренебрежение боярами к ее московскому супругу Ивану. Хотя эти бояре и боялись своего господина, но позволяли себе полное к нему неуважение – так с царями не поступают. И Софья Фоминична взялась за окультуривание и перестройку темного сознания своих новоприобретенных подданных. С собой она привезла целый штат греческих советников, которые разъясняли ей тонкости русского быта и искали способы, как бы этот быт сделать более царским.

«Ей нельзя отказать во влиянии на декоративную обстановку и закулисную жизнь московского двора, – с юмором пишет Ключевский, – на придворные интриги и личные отношения; но на политические дела она могла действовать только внушениями, вторившими тайным или смутным помыслам самого Ивана. Особенно понятливо могла быть воспринята мысль, что она, царевна, своим московским замужеством делает московских государей преемниками византийских императоров со всеми интересами православного Востока, какие держались за этих императоров. Потому Софья ценилась в Москве и сама себя ценила не столько как великая княгиня московская, сколько как царевна византийская. В Троицком Сергиевом монастыре хранится шелковая пелена, шитая руками этой великой княгини, которая вышила на ней и свое имя. Пелена эта вышита в 1498 г. В 26 лет замужества Софье, кажется, пора уже было забыть про свое девичество и прежнее византийское звание; однако в подписи на пелене она все еще величает себя „царевною царегородскою“, а не великой княгиней московской. И это было недаром: Софья, как царевна, пользовалась в Москве правом принимать иноземные посольства. Таким образом, брак Ивана и Софьи получал значение политической демонстрации, которою заявляли всему свету, что царевна, как наследница павшего византийского дома, перенесла его державные права в Москву как в новый Царьград, где и разделяет их со своим супругом».

Иван подпал под очарование своей византийской половины. Он и прежде понимал, что московской жизни чего-то не хватает. Теперь же он ясно увидел, что нет в городе Москвы истинного величия. Так что по совету Софьи из Рима были выписаны лучшие мастера-архитекторы, чтобы выстроить в столице новые и достойные великого царства здания. Так появились в городе Москве величественный Успенский собор, каменный царский дворец и Грановитая палата. А в Кремле Иван завел тот сложный и утомительный церемониал, который считался теперь воистину царским. Изменениям бытовым очень помогли внешние перемены: в 1480 году официально было признано окончание ордынского ига. Конечно, никуда это иго не свалилось, денежные вливания в кусочки распавшейся Орды продолжались долго после Ивана, но сам государь считал, что иго кончилось. Орда была уже не та, она не возражала, довольствуясь, однако, деньгами. Такие успешные начинания, конечно, требовали и нового языка, и новых титулов, и новых символов власти.

«В московских правительственных, особенно дипломатических, бумагах с той поры является новый, более торжественный язык, складывается пышная терминология, незнакомая московским дьякам удельных веков, – пишет Ключевский. – Между прочим, для едва воспринятых политических понятий и тенденций не замедлили подыскать подходящее выражение в новых титулах, какие появляются в актах при имени московского государя. Это целая политическая программа, характеризующая не столько действительное, сколько искомое положение.

В основу ее положены те же два представления, извлеченные московскими правительственными умами из совершавшихся событий, и оба этих представления – политические притязания: это мысль о московском государе как о национальном властителе всей Русской земли и мысль о нем как о политическом и церковном преемнике византийских императоров. Много Руси оставалось за Литвой и Польшей, и, однако, в сношениях с западными дворами, не исключая и литовского, Иван III впервые отважился показать европейскому политическому миру притязательный титул государя всея Руси, прежде употреблявшийся лишь в домашнем обиходе, в актах внутреннего управления, и в договоре 1494 г. даже заставил литовское правительство формально признать этот титул. После того как спало с Москвы татарское иго, в сношениях с неважными иностранными правителями, например с ливонским магистром, Иван III титулует себя царем всея Руси… Царями по преимуществу Древняя Русь до половины XV в. звала византийских императоров и ханов Золотой Орды, наиболее известных ей независимых властителей, и Иван III мог принять этот титул, только перестав быть данником хана. Свержение ига устраняло политическое к тому препятствие, а брак с Софьей давал на то историческое оправдание: Иван III мог теперь считать себя единственным оставшимся в мире православным и независимым государем, какими были византийские императоры, и верховным властителем Руси, бывшей под властью ордынских ханов. Усвоив эти новые пышные титулы, Иван нашел, что теперь ему не пригоже называться в правительственных актах просто по-русски Иваном, государем великим князем, а начал писаться в церковной книжной форме: „Иоанн, Божиею милостью государь всея Руси“. К этому титулу как историческое его оправдание привешивается длинный ряд географических эпитетов, обозначавших новые пределы Московского государства: „Государь всея Руси и великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Тверской, и Пермский, и Югорский, и Болгарский, и иных“, т. е. земель. Почувствовав себя и по политическому могуществу, и по православному христианству, наконец, и по брачному родству преемником павшего дома византийских императоров, московский государь нашел и наглядное выражение своей династической связи с ними: с конца XV в. на его печатях появляется византийский герб – двуглавый орел».

Легенда о римлянине Прусе (1547 год)

Однако, иронизирует Ключевский, московским политикам XVI века мало было породниться с Византией, им требовалось сыскать родство и с могущественным Римом, доказуя, что род московского царя вышел от тех же предков, что и римские цезари. Сказано – сделано, тут же явилось сказание, будто бы:

«…Август, кесарь римский, обладатель всей вселенной, когда стал изнемогать, разделил вселенную между братьями и сродниками своими и брата своего Пруса посадил на берегах Вислы-реки по реку, называемую Неман, что и доныне по имени его зовется Прусской землей, а от Пруса четырнадцатое колено – великий государь Рюрик».

Так что теперь при переговорах с иностранцами московиты сразу указывали им место – не безвестного царя они послы, а самого достославного Рюриковича. Тут кстати вспомнился и киевский князь Владимир Мономах.

«Владимир Мономах был сын дочери византийского императора Константина Мономаха, – пишет Ключевский, – умершего за 50 лет с лишком до вступления своего внука на киевский стол. В московской же летописи, составленной при Грозном, повествуется, что Владимир Мономах, вокняжившись в Киеве, послал воевод своих на Царьград воевать этого самого царя греческого Константина Мономаха, который с целью прекратить войну отправил в Киев с греческим митрополитом крест из животворящего древа и царский венец со своей головы, т. е. Мономахову шапку, с сердоликовой чашей, из которой Август, царь римский, веселился, и с золотою цепью. Митрополит именем своего царя просил у князя киевского мира и любви, чтобы все православие в покое пребывало „под общею властью нашего царства и твоего великого самодержавства Великие Руси“. Владимир был венчан этим венцом и стал зваться Мономахом, боговенчанным царем Великой Руси. „Оттоле, – так заканчивается рассказ, – тем царским венцом венчаются все великие князи владимирские “. Сказание было вызвано венчанием Ивана IV на царство в 1547 г., когда были торжественно приняты и введены как во внешние сношения, так и во внутреннее управление титулы царя и самодержца, появлявшиеся при Иване III как бы в виде пробы лишь в некоторых, преимущественно дипломатических, актах. Основная мысль сказания: значение московских государей как церковно-политических преемников византийских царей основано на установленном при Владимире Мономахе совместном властительстве греческих и русских царей-самодержцев над всем православным миром. Вот почему Иван IV нашел необходимым укрепить принятие царского титула соборным письменным благословением греческих святителей со вселенским патриархом константинопольским во главе: московскому акту 1547 г. в Кремле придавали значение вселенского церковного деяния. Любопытно, что и в этот акт восточных иерархов внесено московское сказание о царском венчании Владимира Мономаха».

Само собой, никакого венчания Владимира Мономаха и в помине не было, как не было и священной реликвии – самой шапки Владимира Мономаха, принадлежавшей византийским императорам и врученной нашему Владимиру. Современные историки, иронизируя по вопросу этой шапки, предлагают просто представить себе, как византийские императоры в жаркой Византии носят на себе этот невероятно теплый и тяжелый головной убор, отороченный соболиным мехом. Тут уж даже полное бритье головы по мусульманскому обычаю не спасло бы от кожных неприятностей. Впрочем, не в шапке дело, шапка всего лишь символ. А вот идея, которая все больше набирала обороты и пухла на глазах от собственной значимости, лучше всего оказалась выраженной псковским монахом Филофеем, который попросту связал все вышеизложенное и объявил своему государю, «что все христианские царства сошлись в одном его царстве, что во всей поднебесной один он православный государь, что Москва – Третий и последний Рим».

Эта его идея о Третьем Риме и до сегодняшнего дня так актуальна, что страшно становится. Ко всему прочему в московских умах созрела-таки идея о божественной данности московской власти. Так что, когда некий рыцарь Поппель случайно посетил Московию, подивился ее огромности и силе, а затем вернулся в свою далекую империю к германскому императору Фридриху Второму и об этом путешествии соткал хвалы Московии, император здраво рассудил, что можно бы с московитами и породниться, коли они так уж сильны, как рыцарь доносит. Император тут же послал Поппеля назад в Москву, дабы просить у московского царя руки его дочери для своего племянника, и пообещал, что в случае бракосочетания московский царь получит титул короля. Куда там! Надменно и с обидой незадачливому свату было замечено: «А что ты нам говорил о королевстве, то мы Божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы. Молим Бога, чтобы нам и детям нашим дал до века так быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим». Вот и весь сказ. Иван, очевидно, поспешил забыть (или, наоборот, помнил слишком хорошо), что в Днепровской Руси был уже русский король – Даниил Галицкий, и тот свой титул принял с почтительностью, хотя больше любил именовать себя просто князем.

Венчание на царство внука Ивана Третьего Дмитрия (1498 год)

Это стремление показать царскую власть как божественный промысел вылилось, в конце концов, и в изобретении нового обряда. Теперь уже простого завещания для наследника престола было маловато. Ему предстояло пройти процедуру под названием церковное венчание на власть. Первым через этот торжественный и пышный обряд прошел его внук Дмитрий Иванович, наследник Ивана Третьего от его старшего сына Ивана (сам сын Иван умер в молодом еще возрасте, при жизни он был соправителем отца).

«Из византийских коронационных обрядников, – поясняет Ключевский, – выбрали подходящие церемонии, дополнили их подходящими к случаю подробностями и составили „чин“ поставления Димитрия Ивановича на великое княжение, дошедший до нас в современной рукописи. Венчание происходило в Успенском соборе в 1498 г. Великий князь-дед возложил на великого князя-внука шапку, венец и бармы, оплечье, широкий отложной воротник. Во время венчания митрополит, обращаясь к деду, называл его „преславным царем самодержцем “. Торжественная минута вызвала в московском князе потребность оглянуться назад и призвать старину, историю, в оправдание нового порядка престолонаследия – в прямой нисходящей линии. Обратясь к митрополиту, Иван сказал: „Отец митрополит! Божиим изволением от наших прародителей, великих князей, старина наша оттоле и до сих мест: отцы наши, великие князья, сыновьям своим старшим давали великое княжение; и я было сына своего первого, Ивана, при себе благословил великим княжением; но Божьею волей сын мой Иван умер; у него остался сын первый Димитрий, и я его теперь благословляю при себе и после себя великим княжением Владимирским, Московским и Новгородским, и ты бы его, отец, на великое княжение благословил“. По прямому смыслу этих слов Иван решил при назначении преемника держаться прямой нисходящей линии в самом строгом смысле слова. Торжественное церковное венчание, освящавшее такой порядок престолонаследия, можно считать тогдашней формой издания основных законов».

По образцу этого первого венчания происходили в дальнейшем и все последующие. Впрочем, сам Дмитрий Иванович недолго задержался в качестве венчанного наследника, у Ивана подрастал второй сын Василий от Софьи Фоминичны. Так что скоро Иван разочаровался в наследнике, отменил факт этого венчания, посадил царевича в тюрьму, а на власть венчал Василия. Когда Ивану стали пенять, что нельзя отменять распоряжения и царевич был венчан, тот даже рассердился. Этот казус с отмененным внуком он припомнил, когда между его детьми Василием и Юрием завязалась перепалка, кому владеть троном. «Разве я не волен в своем внуке и в своих детях? Кому хочу, тому и дам княжение», – твердо объявил царь. Теперь уже даже старшинство в царском роду ничего не решало, Иван ясно показал, что власть будет передаваться по воле самодержца. Впрочем, теперь самодержавный государь прибрал к рукам не только передачу власти, но и все важные стороны государственной жизни: только он мог распоряжаться финансами страны, судами, только ему было дано право чеканить монету, только к нему отходили выморочные земли. Благодаря таким своевременным мерам царь богател, а его соперники и родственники разорялись. Скоро несчастные удельные князья из того же рода так обеднели, что им приходилось занимать денег на покупку соли, они умирали в долгах, а их земли отходили государю. Так что немудрено, что об этих бедных родичах наследник престола князь Василий отзывался пренебрежительно, что они, дескать, своего удела устроить не могут, куда им заниматься государственными делами. О том, что помогало этим беднягам «не мочь устроить своего удела», Василий предусмотрительно промолчал. Правда, даже при Иване Грозном борьба с удельным прошлым велась все же не в полной мере, то есть внутри самой семьи царя-самодержца торжествовала мысль, что царским детям, которые престола не наследуют, все же положено выделить пусть незначительный, но удел. Грозный не представлял, что это его распоряжение о выделении малолетнему царевичу Дмитрию дать Углич приведет к большой закулисной борьбе внутри царствующего дома, а затем и к периоду, известному как Смута, когда на место умершего царевича придут один за другим два самозванца, а государство в целом его и неделимом виде попробуют получить польские короли.

Борьба родословий (XV век)

Московское боярство, хотя и видело, что царская власть распространяется на все области жизни, но пока еще плохо понимало, чем это может обернуться для него самого. Оно привыкло исполнять прихоти великих князей, но, в то же время, оно имело незначительную, но все же гордость. Ничем так не кичились московские бояре, как собственным происхождением. Прежде от этого происхождения зависело ведь очень немало выгод. Лучшим по роду и услужливым доставались и лучшие владения и пожалования. Совсем неудивительно, что бояре воспринимали себя как бы на вершине времени, когда в необозримом прошлом пребывали их славные предки, о которых можно было с гордостью сказать, кто какие подвиги совершил и какому князю служил. Больше всего своими предками гордились те, у кого эти предки пришли с первой волной освоения северо-востока. Это были потомки выходцев из Киева, Чернигова, Волыни, северных земель, обрусевшие иностранцы с Запада (то есть из Европы) или Востока (с Волги из Золотой Орды и Крыма). Но с середины XIV века состав московского боярства расширился и изменился. Это прекрасно отражено в старинных родословных книгах.

«Старые родословные книги, – поясняет Ключевский, – производят впечатление каталога Русского этнографического музея. Вся Русская равнина со своими окраинами была представлена этим боярством во всей полноте и пестроте своего разноплеменного состава, со всеми своими русскими, немецкими, греческими, литовскими, даже татарскими и финскими элементами. Важнее всего то, что решительное большинство в этом новом составе боярства принадлежало титулованным княжеским фамилиям. Усиленное собирание Руси Москвой с Ивана III сопровождалось вступлением на московскую службу множества князей, покидавших упраздненные великокняжеские и удельные столы. С тех пор во всех отраслях московского управления, в государевой думе советниками, в приказах судьями, т. е. министрами, в областях наместниками, в полках воеводами являются все князья и князья. Служилое княжье если не задавило, то закрыло старый слой московского нетитулованного боярства. Эти князья, за немногим исключением, были наши Рюриковичи или литовские Гедиминовичи. Вслед за князьями шли в Москву их ростовские, ярославские, рязанские бояре».

По неписаному московскому правилу княжеское происхождение, пусть даже из захудалого уже рода, значило больше, чем происхождение от верного и талантливого боярина, недаром проедавшего свой хлеб, но не имевшего княжеского титула. В Москве же собралось столько князей, княжьих бояр и бояр великого князя, теперь царя, сколько их прежде было по всей стране. И все они жаждали не столько служить, сколько получить заслуженные и незаслуженные привилегии и пожалования. При таком раскладе мира между ними быть не могло. Князья, ставшие боярами, считали, что, и сменив статус, прежде всего, должны отличаться от бояр, которые продвинулись благодаря служебным качествам. Само собой, бояре, предки которых не щадили своей жизни для великих князей, думали иначе. Им казалось, что достоинства заключены в способностях, а не в происхождении. Победили князья, происхождение оказалось важнее. Но и князья тоже оказались с неравными шансами победить: потомки прежних великих князей стали выше, потомки бывших удельных – ниже. Мелкие удельные князья, которые служили старшим, оказались в странном положении: при всем своем княжеском происхождении они стояли ниже бояр московских, служивших великому князю. Для средневекового человека все было несложно: высшее место в обществе предназначено тому князю, чей стол ценился больше, а из бояр высшее место отдавалось тому, чьи предки служили при князе с «высоким» столом. По этому иерархическому распорядку «потомок великих князей становился выше потомка удельных, владетельный потомок удельного князя – выше простого боярина, московский великокняжеский боярин – выше служилого князя и боярина удельного».

Московское боярство делилось по разрядам, то есть по значимости.

«Первый разряд, – говорит Ключевский в „Боярской Думе“, – который тонким слоем лег на поверхности московского боярства, составили высшие служилые князья, предки которых приехали в Москву из Литвы или с великокняжеских русских столов: таковы были потомки литовского князя Юрия Патрикеевича, также князья Мстиславские, Вельские, Пенковы, старшие Ростовские, Шуйские и другие; из простого московского боярства одни Кошкины с некоторым успехом держались среди этой высшей знати. Затем следуют князья, предки которых до подчинения Москве владели значительными уделами в бывших княжествах Тверском, Ярославском и других, князья Микулинские, Воротынские, Курбские, старшие Оболенские; к ним присоединилось и все первостепенное нетитулованное боярство Москвы, Воронцовы, Давыдовы, Челяднины и другие. В состав третьего разряда вместе со второстепенным московским боярством, с Колычовыми, Сабуровыми, Салтыковыми, вошли потомки мелких князей удельных или оставшихся без уделов еще прежде, чем их бывшие отчины были присоединены к Москве, князья Ушатые, Палецкие, Мезецкие, Сицкие, Прозоровские и многие другие. Этот иерархический распорядок был основан на происхождении, мало поддавался действию личных заслуг, как и действию произвола московских государей, и делал большие успехи в стремлении стать наследственным».

Вот и получалось, что какой-нибудь потомок удельных князей оказывался теперь в Москве, получал назначение в свой собственный удел и продолжал вести дела так, как и вел бы их без всякой Москвы, только теперь он считал, что руководит землей по повелению царя.

«Известны случаи, – поясняет Ключевский, – когда бывший владетельный князь продолжал править своим княжеством в качестве наместника московского государя. Все это помогло новым, титулованным московским боярам, потомкам князей великих удельных, усвоить взгляд на себя, какого не имели старые, нетитулованные московские бояре. Последние были вольными и перехожими слугами князя по договору; первые стали видеть в себе властных правителей земли государства по происхождению. Руководя всем в объединенной Северной Руси, потомки бывших великих и удельных князей и в Москве продолжали смотреть на себя как на таких же хозяев Русской земли, какими были их владетельные предки; только предки, рассеянные по уделам, правили Русской землей по частям и поодиночке, а потомки, собравшись в Москве, стали править всей землей и все вместе». А их прежняя, наследная от отцов власть, превратилась «из одиночной, личной и местной в собирательную, сословную и всеземскую».

Местничество

И все бы хорошо, если бы своим происхождением московские бояре тешились, так сказать, на досуге. Но они желали получать должности не в соответствии с личными способностями, а благодаря своему происхождению. В такой ситуации выбиться в люди и достичь успехов при дворе московского царя могли только те, чьи предки имели большую знатность. Простой служилый человек на высокую должность никак не попадал. Такой порядок распределения должностей получил название местничества. Само слово пошло, очевидно, из обычая во время застолий занимать свое место за столом согласно родословию или, как говорилось, по отечеству, то есть по родословцу и разряду. Чем выше было родословие и разряд, тем ближе к царю сидел боярин. Неименитые бояре теснились где-то в самом конце такого стола. Отношение к ним было соответствующее. Но за царским столом – одно дело. В жизни было гораздо хуже. Ключевский показывает это на примере построения тогдашней армии.

«Московская армия, – пишет он, – большая или малая, ходила в поход обыкновенно пятью полками или отрядами. Это были большой полк, правая рука, передовой и сторожевой полки, т. е. авангард и арьергард, и левая рука. Каждый полк имел одного или нескольких воевод, смотря по численному составу полка, по числу сотен, рот в нем. Эти воеводы назывались большими или первыми, другими или вторыми, третьими и т. д. Должности этих воевод по старшинству следовали в таком порядке: первое место принадлежало первому воеводе большого полка, второе – первому воеводе правой руки, третье – первым воеводам передового и сторожевого полков, которые были ровни, четвертое – первому воеводе левой руки, пятое – второму воеводе большого полка, шестое – второму воеводе правой руки и т. д. Если из двух родственников, назначенных воеводами в одной армии, старший по генеалогии, по отечеству, был двумя местами выше младшего, то при назначении старшего первым воеводой большого полка младшего надобно было назначить первым воеводой сторожевого либо передового полка, не выше и не ниже. Если его назначали местом выше, большим воеводой правой руки, старший родич бил челом, что такое повышение младшего родича грозит ему, челобитчику, „потерькой“ чести, отечества, что все, свои и чужие, считавшиеся ему ровнями, станут его „утягивать^, понижать, считать себя выше его на одно место, так как он стоял рядом, одним местом выше человека, который ниже их двумя местами. Если младшего назначали ниже, большим воеводой левой руки, он бил челом о бесчестии, говоря, что ему так служить со своим родичем „не вместно“, что он „потеряет“, а родич „найдет“ перед ним, выиграет одно место». Словом, эти местнические отношения был просто какой-то кошмар. Но простой местнический счет, о котором мы только что говорили, распространялся только на одну фамилию, а когда речь заходила о назначении на должности претендентов из разных фамилий, то, прежде чем такое назначение совершить, предстояло долго сидеть с родословными книгами, пытаясь сообразить, имеет ли право назначенный руководить своим подчиненным или напротив – подчиненный должен занимать место начальника. Споров из-за «неправильных» назначений была масса, и много времени уходило не на дела, а на правильное расположение по должностям, чтобы никто не оказался неправо возвышен или неправо унижен. В 1550 году из-за невозможности разрешить такие местнические споры в армии пришлось привлечь даже митрополита, часть должностей была объявлена «без мест», то есть назначения на эти должности стали проводить без местнического счета. Доходило до смешного: иногда «одно и то же лицо в походах последовательно занимало полковые воеводские должности все в порядке понижения – это не было понижением лица по службе, а зависело от его местнического отношения к товарищам, воеводам других полков»!

Попробуйте на минуту перенесите такие служебные отношения в наше время, и вам просто захочется удавиться.

Царям, хотя они и проявляли тут усилия, побороть местничество не удавалось. Но и не в нем только было дело. Может быть, несмотря на переход на службу к московскому царю, бояре чувствовали собственную обойденность – ведь многие из них были ничуть не хуже по роду, чем Даниловичи. Напротив – иные были и лучше. Многие бояре с печалью озирали прошлое предков, когда они были настоящими владельцами своих земель, а не теми московскими назначенцами, коими их сделала новая власть. К тому же цари смотрели на своих бояр как на слуг, а это не могло понравиться. Если они дрались из-за места за столом, то каково было испытывать унижения от какого-то Даниловича, ставшего царем? Но деваться было некуда – приходилось терпеть.

Так что неудивительно, что бояре иногда не выносили, и между ними и царем начинались трения. Конечно, эта вражда никогда не выражалась открыто, а больше проявлялась в виде интриг, неожиданных опал, совершенно необъяснимых проявлений царской немилости. Мы никогда не узнаем, почему Иван Третий так поспешно отменил права наследника Дмитрия, почему при этом «Семену Ряполовскому-Стародубскому отрубили голову, а его сторонников князя И. Ю. Патрикеева с сыном Василием, знаменитым впоследствии старцем Вассианом Косым, насильно постригли в монашество». Московский слух, активно распространяемый сторонниками будущего царя Василия, что Дмитрий умышлял многие пагубные смерти, в том числе и своему деду, ничего не объясняет. По большому счету, назначенному при жизни Ивана и венчанному как наследник Дмитрию это было просто невыгодно. Но, очевидно, за Дмитрием стояла часть боярства, если «основным подозреваемым» назначили казнь или такую же по сути гражданскую казнь, как пострижение в монахи. Во всяком случае ни Иван Третий, ни его внук Иван Васильевич Грозный ничуть не были уверены в своих боярах, от них они прежде всего ожидали «умышления» и прочих пакостей.

Спор Берсеня-Беклемишева с Максимом Греком (1525 год)

Отголоски этого спора бояр с государем, то есть политическое недовольство, которое зрело в русском обществе того времени, можно увидеть по протоколам допросов Ивана Николаевича Берсеня-Беклемишева. Вот как передает Ключевский беседу Берсеня с известным греческим ученым монахом Максимом Греком.

«„Вот, – говорил Берсень старцу Максиму, – у вас в Царьграде цари теперь басурманские, гонители; настали для вас злые времена, и как-то вы с ними перебиваетесь? “

„Правда, – отвечал Максим, – цари у нас нечестивые, однако в церковные дела у нас они не вступаются“.

„Ну, – возразил Берсень, – хоть у вас цари и нечестивые, да, ежели так поступают, стало быть, у вас еще есть Бог“.

И как бы в оправдание проглоченной мысли, что в Москве уже нет Бога, опальный советник пожаловался Максиму на московского митрополита, который в угоду государю не ходатайствует по долгу сана за опальных, и вдруг, давая волю своему возбужденному пессимизму, Берсень обрушился и на своего собеседника:

„Да вот и тебя, господин Максим, взяли мы со св. Горы, а какую пользу от тебя получили? “

„Я – сиротина, – отвечал Максим обидчиво, – какой же от меня и пользе быть?“

„Нет, – возразил Берсень, – ты человек разумный и мог бы нам пользу принести, и пригоже нам было тебя спрашивать, как государю землю свою устроить, как людей награждать и как митрополиту вести себя“.

„У вас есть книги и правила, – сказал Максим, – можете и сами устроиться “.

Берсень хотел сказать, что государь в устроении своей земли не спрашивал и не слушал разумных советов и потому строил ее неудовлетворительно. Это „несоветие“, „высокоумие“, кажется, всего больше огорчало Берсеня в образе действия великого князя Василия. Он еще снисходительно относился к Васильеву отцу: Иван III, по его словам, был добр и до людей ласков, а потому и Бог помогал ему во всем; он любил „встречу“, возражение против себя. „А нынешний государь, – жаловался Берсень, – не таков: людей мало жалует, упрям, встречи против себя не любит и раздражается на тех, кто ему встречу говорит“.

Итак, Берсень очень недоволен государем; но это недовольство совершенно консервативного характера; с недавнего времени старые московские порядки стали шататься, и шатать их стал сам государь – вот на что особенно жаловался Берсень. При этом он излагал целую философию политического консерватизма.

„Сам ты знаешь, – говорил он Максиму, – да и мы слыхали от разумных людей, что которая земля перестанавливает свои обычаи, та земля недолго стоит, а здесь у нас старые обычаи нынешний великий князь переменил: так какого же добра и ждать от нас?“

Максим возразил, что Бог наказывает народы за нарушение его заповедей, но что обычаи царские и земские переменяются государями по соображению обстоятельств и государственных интересов.

„Так-то так, – возразил Берсень, – а все-таки лучше старых обычаев держаться, людей жаловать и стариков почитать; а ныне государь наш, запершись сам-третей у постели, всякие дела делает“.

Этой переменой обычаев Берсень объясняет внешние затруднения и внутренние неурядицы, какие тогда переживала Русская земля. Первой виновницей этого отступничества от старых обычаев, сеятельницей этой измены родной старине Берсень считает мать великого князя.

„Как пришли сюда греки, – говорил он Максиму, – так земля наша и замешалась, а до тех пор земля наша Русская в мире и тишине жила. Как пришла сюда мать великого князя великая княгиня Софья с вашими греками, так и пошли у нас нестроения великие, как и у вас в Царегороде при ваших царях“.

Максим Грек счел долгом заступиться за землячку и возразил:

„Великая княгиня Софья с обеих сторон была роду великого – по отцу царского роду царегородского, а по матери великого дуксуса феррарийского Италийской страны “.

„Господин! Какова бы она ни была, да к нашему нестроению пришла“, – так заключил Берсень свою беседу».

Берсеню не нравится ни политическая ситуация в стране, ни попираемые (на его взгляд) права боярства, ни то, что царь избрал для себя людей, с которыми держит совет за закрытыми дверьми, а лучших людей игнорирует. Однако то, что происходило с боярством, вряд ли было связано с государственными интересами. После смерти Василия, когда будущий царь Иван был слишком мал, власть на длительный период как раз попала в руки бояр. Увы, они использовали эту власть совсем не для того, чтобы наладить жизнь в государстве, они просто начали боярскую междоусобную борьбу. Боролись партии Бельских и Шуйских, до страны им не было никакого дела. И неудивительно, что выросший внутри этих боярских разборок Иван Васильевич оказался весьма специфическим царем.

Иван Васильевич Грозный (1533–1584 годы)

Иван Васильевич Грозный родился через пять лет после диспута Максима Грека с Берсенем – в 1530 году. Он был царем-сиротой: на четвертом году его жизни умер отец, а на восьмом мать. Иван вместе с младшим братом Юрием остались одни на свете. Заботу о царственных братьях взяли на себя бояре, но до конца своих дней Иван с мукой поминал эту заботу.

«Он сам вспоминал после в письме к князю Курбскому, – пишет Ключевский, – как его с младшим братом Юрием в детстве стесняли во всем, держали как убогих людей, плохо кормили и одевали, ни в чем воли не давали, все заставляли делать насильно и не по возрасту. В торжественные, церемониальные случаи – при выходе или приеме послов – его окружали царственной пышностью, становились вокруг него с раболепным смирением, а в будни те же люди не церемонились с ним, порой баловали, порой дразнили. Играют они, бывало, с братом Юрием в спальне покойного отца, а первенствующий боярин князь И. В. Шуйский развалится перед ними на лавке, обопрется локтем о постель покойного государя, их отца, и ногу на нее положит, не обращая на детей никакого внимания, ни отеческого, ни даже властительного».

Так что неудивительно, что Иван рос пугливым, мнительным, осторожным и озлобленным. Ненавидел он их всех – и опекунов, которые, ничуть не стесняясь детей, вели свои разборки, родственников, которые отдавали ему почести как царю, и в то же время лелеяли надежду, что он не выживет, мятежников, которые в любую минуту могут появиться и убить его. Один такой кошмар он пережил: как-то среди ночи он был разбужен ворвавшимися в спальню вооруженными людьми, он слышал их крики и ругань, ждал, что его начнут убивать. Нет, это всего лишь боролись между собой Вельские и Шуйские: мятежники Шуйских хотели убить митрополита Иосафа, стоявшего за Вельских, но тот бросился во дворец; вот в поисках митрополита и ворвались эти люди в покои мальчика-царя. Вряд ли из такого детства вырастает что-то хорошее. Вот и не выросло. Иван плакал, чтобы никто не видел, читал книги и с каждым годом все лучше понимал, что сможет выжить, если окажется сильнее своих противников. А противниками и мятежниками он значил всех, без разбора. У царя друзей не бывает. Первое, что он задумал и чем сильно озадачил своих опекунов, на шестнадцатом году жизни царь сказал, что хочет жениться. Бояре ввиду такой царской сознательности даже расплакались от умиления. Но это желание вовсе не было следствием половой зрелости, это было следствием особого склада ума. Живущий в уединении, много читающий, Иван привык обдумывать свои мысли самостоятельно, каждую из них проверял, взвешивал и только тогда высказывал. Желание жениться было простой констатацией факта, что ему положено продолжить род и что, если у него будет наследник, убить его будет невыгодно и бессмысленно. Первую свою жену он любил нежной и почти рыцарской любовью, но это счастье кончилось рано: жена умерла. Иван считал, что ее отравили, чтобы побольнее досадить ему. К остальным женам, а их всего было семь, он относился куда как спокойнее, выказывая обычное мужское желание, только не такую отчаянную и мучительную любовь. Словно с его первой женой и умерла эта романтическая любовь, а осталась лишь похоть. Он был человек очень сложный, очень закрытый для других, очень страшившийся доверить кому-то свои мысли, в своих вольных и невольных оппонентах он видел только врагов, и как к врагам он писал к ним гневные письма и требовал ответа. Ему требовалось постоянно вести диалог, очевидно из той череды диалогов, которые он вел с самим собой. Подтверждение своим мыслям он находил в книгах, как правило в библейских и церковных текстах, которые много говорили о власти, о предназначении царя, о посмертной геенне огненной, о Страшном суде. Это было странное сознание, мятущееся, неспокойное, ранимое и всегда ожидающее удара из-за спины. Выросший среди очень жестоких и крайне двуличных людей, он и сам стал жестоким и двуличным. Он был настолько подозрителен, что двинул на Новгород войска как раз потому, что подозревал там крамолу и измену. Он ненавидел тех, кому удалось ускользнуть из-под его власти, от его монаршего права распоряжаться жизнью и смертью, именно об этом его переписка с Андреем Курбским, князем, который бежал из своей страны, потому что вдруг понял, что предсказать поведение царя невозможно, а жизнь всего лишь одна. Ночью отправленный в Ливонию князь оставил всю свою семью, а сам ускользнул в Польшу. Польша, латиняне, все что угодно – только не Иван. Именно это так и возмутило царя, что его заведомо воспринимают только как зверя. Зверем он, конечно, не был, но жителям Московии от этого было не легче.

Избранная Рада (1547 год)

Свою власть он видел как исключительную, как стоящую над всеми людьми во всем государстве, без различия заслуг или родословия, он по наивности смешивал два понятия – власть и почитание, думая, что власть одновременно дает и уважение, и авторитет, и народную любовь. Он, видимо, хотел получить то, чего не было в его детские годы, но чего взрослая жизнь царя, то есть государственного человека, дать не могла. Он искренне ожидал этой любви и преклонения от молодых бояр во главе с Адашевым, которых собрал вокруг себя. Но эти молодые бояре, которые были умны и действительно желали создать хорошие законы и хорошее правление, имели несчастье спорить с царем. Это всю избранную Раду и погубило. А зря.

«В этой правительственной деятельности, – пишет Ключевский, – обнаруживающейся с 1550 г., смелые внешние предприятия шли рядом с широкими и хорошо обдуманными планами внутренних преобразований. В 1550 г. был созван первый Земский собор, на котором обсуждали, как устроить местное управление, и решили пересмотреть и исправить старый Судебник Ивана III и выработать новый, лучший порядок судопроизводства. В 1551 г. созван был большой церковный собор, которому царь предложил обширный проект церковных реформ, имевший целью привести в порядок религиозно-нравственную жизнь народа. В 1552 г. было завоевано царство Казанское, и тотчас после того начали вырабатывать сложный план местных земских учреждений, которыми предназначено было заменить коронных областных управителей – „кормленщиков^: вводилось земское самоуправление».

Это и на самом деле были важные для страны события. Принятие нового Судебника в 1550 году было очень важной вехой в истории страны, тем более что дальнейшее устроение жизни в государстве разрешалось лично государю:

«А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех бояр приговору вершатся, и те дела в сем Судебнике приписывати». Под боярами тут пока Иван подразумевал свою Раду, с которой имел постоянные совещания. Хотя, конечно, государственные дела не могли обойти и обычную большую Думу. Распределение между ними было простым: дела, касающиеся управления, рассматривались в Думе, а новые проекты, то есть планы на будущее, те, которые эта консервативная Дума посчитала бы рискованными, проводились через Раду. Поскольку государь к отказам не привык, то все утвержденное Радой без всякого желания Думы становилось указанием к действию. Судебник, о котором мы ведем речь, был необходим стране, потому что она жила с новыми отношениями по старым законам, которые мешали, а не помогали наладить жизнь. Именно Судебник впервые юридически закрепил существующий уже факт – поместное землевладение. Это землевладение в корне отличалось от боярского, когда вотчина переходила по наследству. Поместье давалось либо за заслуги как пожалование, либо за несение службы – как временное владение. Служилым людям, которые несли службу в столице, поместья раздавались вокруг Москвы, из доходов от поместья шли траты на стол, на обмундирование, на оружие и т. п. Размеры поместий были разными, в зависмости от чина служилого, то есть чиновника. Для каждого помещика было установлено, с каким количеством дворовых людей он обязан являться на службу и с каким вооружением. Всеми делами по поместьям ведало особое учреждение – Поместный приказ. Все дворяне, владельцы таких поместий, должны были нести обязательную военную службу. От этой службы Судебник освобождал только детей боярских и их сыновей, еще не поступивших на службу, которых отставлял от службы сам государь. Система службы у помещиков была сложная: юноши служили с 15 лет, начиная с новика, за ним наблюдали, к нему присматривались, сообразно с успехами награждали землями и окладами, пока, в конце концов, он не достигал приличного чина с приличным окладом и владением. Для землевладельцев этот Судебник помогал очень важному мероприятию – полнейшему закрепощению крестьянства, для самого крестьянства он ничего хорошего не принес. Теперь испарялись даже какие-то надежды на будущее. Рабство встало во всей своей красе, только именованное иными словами. Дело в том, что закон как бы никакой личной свободы крестьянина и не затрагивал, но, в то же время, по закону крестьянина сажали на эту землю полицейскими методами. Он не мог при желании оставить ту деревню, к которой приписан и которую обрабатывает. Если он был записан как ответственный дворовладелец, то обязан был содержать этот двор и обрабатывать свою землю. Тех, кто пытался уйти, ловили и водворяли в поместье. Если на дворе жили взрослые дети, которые желали уйти, их переселяли в нужные районы, но приходили они туда с совершенно пустыми руками, так что все заботы об инвентаре и содержании переселенцев в первое время несли помещики. Все необходимое они покупали для своих крестьян за счет жалованья, но крестьяне таким образом сразу попадали в кабалу. Эта долговая кабала только росла с годами, и денежная ссуда становилась петлей на шее крестьянина, теперь он полностью зависел от своего владельца.

Судебник писал:

«А крестианом отказыватись из волости в волость и из села в село один срок в году: за неделю до Юрьева дни до осеннего и неделя по Юрьеве дни осеннем. А дворы пожилые платят в поле рубль и два алтына, а в лесех, где десять връст до хоромного лесу за двор полтина и два алтына. А которой крестианин за кем жывет год да пойдет прочь, и он платит четверть двора; а два года пожывет, и он платит полдвора; а три годы пожывет, и он платит три четверга двора; а четыре годы поживет, и он платит весь двор, рубль и два алтына. А пожилое имати с ворот. А за повоз имати з двора по два алтына; а опричь того пошлин на нем не имати. А останетца у которого крестианина хлеб в земли, и как тот хлеб пожнет, и он с того хлеба или с стоачего даст боран два алтына; а по кои места была рож его в земле, и он подать цареву и великого князя платит со ржы, а боярьского дела ему, за кем жыл, не делати. А попу пожылого нет, и ходити ему вон безсрочно воля. А которой крестианин с пашни продаст ся в холопи в полную, и он вывдет безсрочно ж, и пожылого с него нет; а которой хлеб его останется в земле, и он с того хлеба подать цареву и великого князя дает; а не похочет подати платит, и он своего хлеба земленаго лишен».

Иван Васильевич мечтал применить то, что было разработано для крестьян, и для иных, более высоких слоев населения.

Иван желал всего добиться сразу и сейчас. Рассчитывая на сразу и сейчас, он развязал довольно бессмысленную Ливонскую войну, которая растянулась на годы да еще и закончилась позорным миром. Но особенную ярость вызывал у него как раз «боярский вопрос».

«Этот вопрос был неразрешим для московских людей

XVI в., – поясняет Ключевский. – Потому надобно было до поры до времени заминать его, сглаживая вызвавшее его противоречие средствами благоразумной политики, а Иван хотел разом разрубить вопрос, обострив самое противоречие, своей односторонней политической теорией поставив его ребром, как ставят тезисы на ученых диспутах, принципиально, но непрактично. Усвоив себе чрезвычайно исключительную и нетерпеливую, чисто отвлеченную идею верховной власти, он решил, что не может править государством, как правили его отец и дед, при содействии бояр, но, как иначе он должен править, этого он и сам не мог уяснить себе. Превратив политический вопрос о порядке в ожесточенную вражду с лицами, в бесцельную и неразборчивую резню, он своей опричниной внес в общество страшную смуту, а сыноубийством подготовил гибель своей династии».

Опричнина (1564 год)

Опричнина оказалась настолько неожиданным для всех решением, что современники точно окаменели. Если нельзя сделать бояр лояльными и заставить их держаться старины, то требовалось крайнее решение: разделить страну на две части и начать целенаправленно уничтожать несогласных, выметая из новой жизни все остатки старого. Для этого Иван Васильевич использовал созданное именно для этой цели опричное войско. Для бояр опричнина началась как бы в один день, то есть совершенно неожиданно. Зимой 1564 года у царского дворца вдруг появился целый санный поезд. Царь вышел с семьей и избранными придворными, в сани погрузили разную утварь, кресты, иконы, царскую казну, и поезд отъехал. Выезд ничем не отличался от тех, какие обычно происходили, если царь отправлялся на богомолье. Он и вправду заехал в Троицкий монастырь, но дальше отправился в Александровскую слободу. Через месяц уже из слободы Иван прислал на Москву две грамоты. В одной грамоте он обвинил всех – бояр, священников, служилых людей в измене, что они не только не защищали страну и от врагов ее не обороняли, напротив, сами притесняли христиан, расхищали казну и земли государевы, а духовенство покрывало виновных. Далее царь с лицемерной слезой провозглашал, что не стерпел он смотреть на такое безобразие, потому взял семью и уехал из Москвы, покинул свое царство и поселится, где Бог ему укажет. Простому же люду он прислал другую грамоту, в которой писал, что вины на них нет, а весь грех лежит на проклятых боярах. Само собой тут вся жизнь в столице разом прекратилась. Обвиненные в измене бояре стали собираться в дорогу, умолять царя-батюшку вернуться домой. Народ же вошел в раж и орал с радостью, что готов всех изменников и лиходеев собственными руками истребить. Во главе с новгородским архиепископом Пименом столичная знать поехала умолять царя. Царь выслушал рыдающую делегацию, пообещал вернуться, но сказал, что сделает это лишь на определенных условиях. На каких – никому ничего не сообщили. Спустя два месяца царь въехал в столицу и созвал государственный совет из высших бояр. Царь выглядел неузнаваемо: он осунулся, постарел, волосы у него вылезли и на голове, и из бороды. Совету он наконец-то назвал свои условия.

«Условия эти состояли в том, – замечает Ключевский, – чтобы ему на изменников своих и ослушников опалы класть, а иных и казнить, имущество их брать на себя в казну, чтобы духовенство, бояре и приказные люди все это положили на его государевой воле, ему в том не мешали. Царь как будто выпросил себе у государственного совета полицейскую диктатуру – своеобразная форма договора государя с народом! Для расправы с изменниками и ослушниками царь предложил учредить опричнину. Это был особый двор, какой образовал себе царь, с особыми боярами, с особыми дворецкими, казначеями и прочими управителями, дьяками, всякими приказными и дворовыми людьми, с целым придворным штатом. Летописец усиленно ударяет на это выражение „особной двор“, на то, что царь приговорил все на этом дворе „учинити себе особно“. Из служилых людей он отобрал в опричнину тысячу человек, которым в столице на посаде за стенами Белого города, за линией нынешних бульваров, отведены были улицы (Пречистенка, Сивцев Вражек, Арбат и левая от города сторона Никитской) с несколькими слободами до Новодевичьего монастыря; прежние обыватели этих улиц и слобод из служилых и приказных людей были выселены из своих домов на другие улицы московского посада. На содержание этого двора, „на свой обиход“ и своих детей, царевичей Ивана и Федора, он выделил из своего государства до 20 городов с уездами и несколько отдельных волостей, в которых земли розданы были опричникам, а прежние землевладельцы выведены были из своих вотчин и поместий и получали земли в неопричных уездах. До 12 тысяч этих выселенцев зимой с семействами шли пешком из отнятых у них усадеб на отдаленные пустые поместья, им отведенные. Эта выделенная из государства опричная часть не была цельная область, сплошная территория, составилась из сел, волостей и городов, даже только частей иных городов, рассеянных там и сям, преимущественно в центральных и северных уездах (Вязьма, Козельск, Суздаль, Галич, Вологда, Старая Русса, Каргополь и др.; после взята в опричнину Торговая сторона Новгорода). „Государство же свое Московское“, т. е. всю остальную землю, подвластную московскому государю, с ее воинством, судом и управой царь приказал ведать и всякие дела земские делать боярам, которым велел быть „в земских“, и эта половина государства получила название земщины. Все центральные правительственные учреждения, оставшиеся в земщине, приказы должны были действовать по-прежнему, „управу чинить по старине“, обращаясь по всяким важным земским делам в думу земских бояр, которая правила земщиной, докладывая государю только о военных и важнейших земских делах. Так все государство разделилось на две части – на земщину и опричнину; во главе первой осталась боярская дума, во главе второй непосредственно стал сам царь, не отказываясь и от верховного руководительства думой земских бояр. „За подъем же свой“, т. е. на покрытие издержек по выезду из столицы, царь взыскал с земщины как бы за служебную командировку по ее делам подъемные деньги – 100 тысяч рублей (около 6 миллионов рублей на наши деньги). Так изложила старая летопись не дошедший до нас „указ об опричнине“, по-видимому заранее заготовленный еще в Александровской слободе и прочитанный на заседании государственного совета в Москве. Царь спешил: не медля, на другой же день после этого заседания, пользуясь предоставленным ему полномочием, он принялся на изменников своих опалы класть, а иных казнить, начав с ближайших сторонников беглого князя Курбского; в один этот день шестеро из боярской знати были обезглавлены, а седьмой посажен на кол».

Изведение измены (1564–1584 годы)

Так началось страннейшее мероприятие, растянувшееся на годы.

Иван Васильевич сложил с себя царскую власть, оделся простым опричником и поселился в Александровской слободе. Слобода была окружена рвом и валом, на всех дорогах стояли заставы, на укреплениях слободы стояли дозорные. «Бывший» царь построил жизнь в слободе по принципу монастыря, своих опричников он именовал братией, себе взял сан игумена, а князя Вяземского сделал келарем. День в слободе начинался затемно с обязательного богослужения, царь сам лазил звонить к заутрене, сам читал с клироса и пел, с его лица не сходили синяки от земных поклонов, которые он клал со всей щедростью – лбом об пол. Периодически в смиренном «монастыре» устраивались грандиозные пиры, для которых рыбу ловили прямо в пруду, в этом же пруду, впрочем, и топили осрамленных женщин. А часть дня Иван Васильевич совместно с Малютой Скуратовым проводили в застенке, там царь собственными руками изымал всю подноготную. Опричнина включала часть государства, сам Грозный именовал ее уделом. Тут торжествовали законы «справедливости», царь был в безопасности, окруженный своими лихими защитниками. Они ходили все в черном, разъезжали на черных конях, к седлам были приторочены метла и собачья голова, дабы выгрызть крамолу под корень, как собаки грызут кость, и вымести крамолу метлой, как мусор. Остальная земля была земщиной, в ней управлял госсовет с царем Симеоном Бекбулатовичем, крещеным татарином, сдавшимся Ивану во время Казанского похода. Бояре были в шоке. Из опричнины в земщину постоянно налетали черные кромешники, которые разоряли земли и хватали изменников. Жили как на пороховой бочке, ожидая, кого потянут в пыточную, кому снесут голову? Иван Васильевич, биясь лбом о пол в Александровской слободе, вдруг сообразил, что требуется сделать, чтобы убрать противостояние своего слишком гордого боярства. Он просто нашел людей, которые смогут заменить бояр. Еще в юности он испробовал найти такую замену, приблизив Алексея Адашева, из никакого рода, из палочников. Оказалось – умен. Тогда же он нашел близкую душу в Иване Пересветове, написавшем сочинение против боярства. По Пересветову, «вельможи у царя худы, крест целуют, да изменяют; царь междоусобную войну „на свое царство пущает“, назначая их управителями городов и волостей, а они от крови и слез христианских богатеют и ленивеют; кто приближается к царю вельможеством, а не воинской заслугой или другой какой мудростью, тот – чародей и еретик, у царя счастие и мудрость отнимает, того жечь надо». Решив разобраться-таки с этими боярами, Иван не щадил никого, кто попадался под руку. Для памяти он записывал жертв опричинины в особые списки (чтобы молиться за их грешные души!). Таковых душ в Ивановом подсчете оказалось где-то около 4000. Бежавший из Московии Андрей Курбский насчитал 400 казненных. Иностранцы – до десяти тысяч. Откуда такой разнобой? Курбский считал в основном известные ему «фамилии». Иван считал «на глазок». Тех, имена которых знал, он записывал поименно, тех, кого не знал, – числом. Но числа были приблизительны. Как он мог сосчитать, сколько на самом деле погибло горожан в Новгороде, если тела их плыли по кровавой реке? Когда по таким, уничтоженным в процессе чисток, молились в церквях, то читали их без имен – просто «скончавшиеся христиане мужеского, женского и детского чина, имена коих ты сам, Господи, веси». Так что, может, сведения иностранцев и верны. Во всяком случае, это верхний предел количества погибших.

Но кого же избрал для замены бояр Грозный?

Служилый класс дворян.

Именно в нем он видел свою опору. Сюда же попали не только обязанные нести военную службу владельцы поместий, но и «бывшие дворцовые, большею частью даже несвободные, слуги великих и удельных князей, разные приказные и ремесленные люди, служившие при княжеских дворах для хозяйственных надобностей, ключники, казначеи, тиуны, дьяки с подьячими, конюхи, псари, садовники, дворовые слуги удельных бояр и дворян, с которыми прежде те ходили в походы, местные городские бояре, жытые люди, земцы и т. п.». Теперь все эти слои были определены в царскую службу и облагодетельствованы землей. Сюда же попали и приказные дьяки и подьячие, покупавшие себе землю, поповичи, даже сельское и городское простонародье. Все они за военную или гражданскую службу получали поместья, то есть становились землевладельцами, а потом благополучно были признаны дворянами, имевшими вес ниже боярина, но выше, чем непривилегированные классы. Недолго им осталось ждать часа, когда именно их пригласят управлять страной. По своему положению служилые люди были разделены на три разряда: чины думные, бояре, окольничие и думные дворяне; чины служилые московские, т. е. столичные – стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы; чины городовые или уездные, провинциальные – дворяне выборные, дети боярские дворовые и дети боярские городовые. Само собой, Иван Васильевич не доверял первому разряду, зато два последних казались ему надежными. Учитывая, что при Иване редкий год обходился без военного похода, а Ливонская война так вообще заняла десятилетия, нужда в служилых людях была крайняя. Мечтал Грозный и заменить всех бояр, в конце концов, служилыми людьми, в этом плане он надеялся на земское управление, на представительство служилых людей на Земских соборах. Если честно, то плоды своего предприятия он увидел, на соборах, следующих за 1551 годом, служилых было больше половины. Только толку от них не обнаружилось. Служилые слушали внимательно слова царя о важных государственных вопросах, о войне и мире и ровным счетом ничего не понимали. Они были попросту не приучены к таким важным речам. Когда состоялось соборное совещание 1556 года, «депутаты» оказались в полнейшей растерянности, они готовы были согласиться со всем, о чем говорит царь. Хочет он войны с Ливонией? Так, значит, так надо! Приговор этого совещания, педантично записанный дьяками, таков: мы, холопи, к которым его государским делам пригодимся, головами своими готовы. Была ли Ливонская война большой ошибкой? Да, была. При том состоянии русской армии война с двумя противниками сразу – Швецией и Польшей – не могла не оказаться ужасным недомыслием. Конечно, она возбудила немало патриотических чувств, а Псков так вообще проявил настоящий героизм, об него сломало зубы войско замечательного полководца Стефана Батория, но результат этой затяжной военной авантюры не стоил таких чудовищных усилий. Впрочем, и другие деяния царя начинались хорошо, а завершение имели бессмысленное. Вот людей в его царствование, действительно, погибло, как пишут наши летописи, «бещисла», то есть не сосчитать. И от опричнины, и от голода, и от войны – от всего понемногу, то есть, конечно, помногу. А когда он умер, то случилась и другая неприятность: встал нехорошим образом вопрос о престолонаследии.

Все дело в том, что Иван Васильевич вовсе не собирался умирать. Смерть пришла неожиданно. Еще в 1572 году он составил духовную грамоту, то есть завещание в пользу старшего царевича Ивана Ивановича, но в 1581 году в приступе ярости он пристукнул царевича посохом с тяжелым набалдашником. Легитимный царевич был мертв, завещания не имелось, а остальные наследники как бы и права без такой монаршей воли не имели. Так что срочно пришлось собирать собор, дабы его «депутаты» умоляли имевшегося в наличии единственного живого сына Ивана Васильевича Федора занять вакантное место.

«Англичанину Горсею, жившему тогда в Москве, – пишет Ключевский, – этот съезд именитых людей показался похожим на парламент, составленный из высшего духовенства и „всей знати, какая только была (all the nobility whatsoever)“». Эти выражения говорят за то, что собор 1584 г. по составу был похож на собор 1566 г., состоявший из правительства и людей двух высших столичных классов. Так, на соборе 1584 г. место личной воли вотчинника-завещателя впервые заступил государственный акт избрания, прикрытого привычной формой земского челобитья: удельный порядок престолонаследия был не отменен, а подтвержден, но под другим юридическим титулом и потому утратил свой удельный характер.

Само собой, царевич согласился и был избран. Но такое использование собора для подтверждения легитимности престолонаследника открыло путь для будущего Смутного времени. То самое боярство, с которым так боролся Грозный, быстро сообразило: в неразрешимом случае царя позволено избрать. Как это сделать, чтобы был соблюден закон, обществу только что продемонстрировали.

Смута (1598–1613 годы)

Этот период, лежащий между историей Московского царства и России, как писал Ключевский, имеет особенный интерес.

«Смутная эпоха самозванцев, – отмечает он, – является переходным временем на рубеже двух смежных периодов, будучи связана с предшествующим своими причинами, с последующим – своими следствиями».

Но прежде чем приступить собственно к Смуте, следует посмотреть на десятилетия, предшествовавшие ей. Признаки Смуты стали угадываться сразу же после смерти последнего царя из царствовавшей династии – Федора Иоанновича. Закончился этот период избранием нового царя из новой династии – Михаила Романова. То есть, по сути, в период Смутного времени включены всего 14–15 лет, с 1598 года и до 1613 года. Но начало Смуте было положено куда как раньше – в тот печальный момент, когда Иван Васильевич в приступе ярости зашел в комнату беременной жены Ивана

Ивановича, сына Грозного, и нашел, что она слишком легкомысленно одета. Осерчавший государь побил свою сноху, а присутствовавший при этом муж несчастной вступился за нее, за что и получил железным набалдашником от всего сердца. Царевич Иван от столь жестокого обращения умер. И когда Иван Васильевич сошел в могилу, то ему наследовал второй сын – Федор.

Царь Федор Иоаннович (1584–1598 годы)

Федора считали не от мира сего, поскольку его этот мир крайне мало интересовал, он жил в мечтах о царствии небесном. Один из современников, Сапега, описывал царя так: мал ростом, довольно худощав, с тихим, даже подобострастным голосом, с простодушным лицом, ум имеет скудный или, как я слышал от других и заметил сам, не имеет никакого, ибо, сидя на престоле во время посольского приема, он не переставал улыбаться, любуясь то на свой скипетр, то на державу. Другой современник, Петрей, и вовсе выводил из особенной любви царевича к монастырям и колокольному звону, что тот просто слаб рассудком. Ивану сынок тоже не нравился, он жаловался, что интересы царевича больше подходят для сына пономаря. Ключевский считал, что современнники просто пытались сделать из Федора знакомую им фигуру – то есть юродивого, отрешившегося от мира и живущего по знакам небесным. Юродивых, скажем, на Руси ценили как раз потому, что они отрешались от всякой суетности мира и жили только по им одним понятным законам. Юродивым прощалось все – и то, что они ходят в рубище, а то и вовсе без одежды, и то, что они могут без оглядки на знатность сказать обидные слова, и то, что они ведут себя неприлично, и то, что они становятся всеобщим посмешищем. Руководствуясь евангельскими словами, что нищие духом наследуют царствие небесное, люди воспринимали их как предвестие этого горнего мира. Из Федора и старались сделать такого блаженного, севшего на царствие. Недаром князь И. М. Катырев-Ростовский сказал о нем такие слова: «Благоюродив бысть от чрева матери своея и ни о чем попечения имея, токмо о душевном спасении». По всему выходило, что Федор – Божий человек. В нем видели кого угодно, только не царя. Скорее бы Федор Иоаннович нашел себе место в уединенной келье или скиту. На самом деле он был очень чуткий, болезненно воспринимавший несправделивость, застенчивый и глубоко верующий человек. И это можно понять: с раннего возраста Иван таскал своего сына на все сборища опричников, он поднимал его задолго до рассвета и шел вместе с ним звонить к заутрене, перед глазами мальчика проходили ужасные подробности опричной жизни. Мальчик не закалился от отцовских внушений, он просто ушел в себя. Царь огорчался, что его сын такой хилый и слабосильный, не похожий на здоровых и резвых сверстников. Царевич ходил медленно и осторожно, он перестал расти, тогдашние медики ставили ему ужасный диагноз – водянка. От этого тогда лечить не умели. Но Федор не умер, хотя западные визитеры опричного дворца в один голос утверждали, что на лице царевича читается печать вырождения. Эти же современники отмечали точно застывшую на его лице жалобную улыбку, которая вздрагивала при появлении отца, – Ивана царевич боялся и в детстве, и став взрослым. После страшной смерти брата эта улыбка точно приклеилась к его губам – с нею он и взошел на престол. У царевича не было ни силы характера, ни собственной воли – все это сумел в нем растоптать отец. И царевич смертельно боялся свалившейся на него власти. Он не знал, что ему делать с этим огромным государством. Как себя вести с людьми, которые видят в нем царя. Он настолько не подходил для роли престолонаследника, что только диву даешься. Конечно, в сложном плавании по водам власти ему требовался опытный кормчий. Такой человек вовремя оказался рядом с ним. Борис Годунов, зять Малюты Скуратова, ближайший помощник его отца Ивана, не мог не вызвать в сердце Федора доверия. Тут сработали еще и родственные связи: Федор был женат на сестре Бориса Ирине. Так что молодой царь оказался всего лишь ширмой для ловкого царедворца. По сути, страной управлял не смиренный царь Федор, а Борис Годунов. Так бы могло продолжаться вечно, если бы не слабое здоровье царя. Через четырнадцать лет правления Федор Иоаннович умер. Для Бориса это было концом карьеры. Но дело осложнялось тем, что детей, кроме Федора, у Грозного не осталось. Малолетний сын Дмитрий от Марии Нагой вот уже семь лет как был мертв. Впрочем, именно несвоевременная смерть этого царевича и всколыхнула затем всю страну. Мальчик был удален от московского двора еще в самом начале царствования Федора, дабы обезопасить его жизнь, как говорилось при дворе. Мальчик был весьма странным. От отца он унаследовал недетскую жестокость, и, по словам современников, при его виде вспоминались годы опричнины. Он был умен, активен, не то что задумчивый Федор, но, тем не менее, страдал припадками эпилепсии. Во время одного из таких припадков царевич упал на нож и убил себя насмерть. Так, во всяком случае, доложила посланная в Углич, где постоянно жил мальчик, специальная следственная комиссия. Во главе этой комиссии стал князь Шуйский, давний противник Годунова, но он не смог найти доказательств, что царевич убит умышленно. Комиссия исписала немало пергамена, но истина так и не была обнаружена. Как водится, все подследственные валили друг на друга, тем более что еще до приезда этой комиссии в удельный Углич были насмерть забиты двенадцать свидетелей, которых возмущенный народ посчитал убийцами. Комиссия ясно дала понять, что в смерти царевича никто не виноват: мальчик играл с ножом, упал во время приступа и погиб. Свидетели говорили то, что им было велено говорить. И, в конце концов, митрополит Иов признал, что смерть произошла попущением Божиим. Когда же не стало и Федора, оказалось, что прямых наследников больше нет. Царица Ирина отказалась от правления и постриглась в монастырь. Династия трагически прервалась. Народ пребывал в растерянности и видел в таком стечении обстоятельств все признаки конца света. Начались волнения. Тогда-то был снова созван Земский собор, и этот собор единогласным решением стал просить на царство Бориса Годунова. На самом деле решение было правильное. Борис и так все годы царствования Федора управлял страной. Об этом все знали, но предпочитали не распространяться. Так что признать Бориса царем значило просто продолжить ту политическую линию, которая была на протяжении предыдущих лет. Но призвать его можно было лишь всенародным волеизъявлением, иначе власть не стала бы легитимной. Со случаями прекращения династии в Московии прежде дела не имели. Впрочем, если учитывать родство Даниловичей с древними киевскими князьями, то случай для северо-востока вообще был беспрецедентным. В царствующем доме с таким не сталкивались. Борис, конечно, не был кровным родственником Даниловичей, но его принадлежность к фамилии, вошедшей в царствующий дом благодаря жене Ирине, давала ему видимость права. За Бориса были вельможи и русская церковь. Так что народ сделал то, что всегда делал, – послушал своих бояр и провозгласил Бориса Годунова царем.

Царь Борис Федорович Годунов (1598–1605 годы)

Борис начал правление разумно и спокойно.

Современники отмечали, что он «зело прорассудительное к народам мудроправство показа», – то есть показал государственную мудрость. Правда, те же современники с удивлением сообщали, что этот новый государь не обучен элементарной грамоте, он не умел ни читать, ни писать. Это не мешало Борису управлять трезво и мудро. Он был чист душой, милостив и нищелюбив, очень пекся о спокойствии в царстве, но в то же время ничего не понимал в военном деле, имел склонность к зависти и несдержанности, обзавелся целым штатом доносчиков, был нерешителен и в то же время властолюбив, давал преобладание внутренней политике над внешней и сделал жизнь крестьян невыносимой, намертво прикрепив их к земле. Последнее Ключевский считал исторической сказкой, поскольку, по его розыскам, Борис не только не ухудшил состояние крестьян, но «по-видимому, готовил указ, который бы точно определил повинности и оброки крестьян в пользу землевладельцев. Это – закон, на который не решалось русское правительство до самого освобождения крепостных крестьян». И сегодня, говорил он, при этом ссылаются на закон 1597 года, принятый еще во время правления Федора.

«В таком взгляде на происхождение крепостного права, – замечал Ключевский, – можно различить два главных положения: 1) в конце XVI столетия правительство одною общей законодательной мерой изменило юридическое положение крестьян, отняв у них право выхода, прикрепив их к земле, и 2) вследствие этого прикрепления крестьяне попали в неволю к землевладельцам. В изложенном изображении дела не все ясно и точно. Выходит, прежде всего, как будто одновременно одним и тем же актом установлено было и поземельное прикрепление крестьян, и крепостное право. Но это два состояния различного характера и происхождения, во многих отношениях даже исключающие одно другое. В истории несвободных состояний под поземельным прикреплением крестьян разумеют государственную меру, привязывающую крестьян к земле независимо от их личного отношения к землевладельцу или, точнее, подчиняющую это отношение поземельному прикреплению; под крепостным правом разумеют право человека на личность другого, основанное первоначально, при самом его зарождении, на частном юридическом акте, на крепости, независимо от отношения крепостного к земле, – право, отдававшее крепостного человека, по выражению нашего Свода законов, „в частную власть и обладание“ господина. Значит, изложенное нами мнение соединяет в один момент акты столь несходные, как поземельное прикрепление и личная крепость. Это во-первых. Далее, не только не сохранилось общего указа, отменявшего крестьянский выход, но в уцелевших актах нет и намека на то, чтобы такой указ был когда-либо издан. Первым актом, в котором видят указания на прикрепление крестьян к земле как на общую меру, считают указ 24 ноября 1597 г. Но этот указ содержанием своим не оправдывает сказания об общем прикреплении крестьян в конце XVI в. Из этого акта узнаем только, что если крестьянин убежал от землевладельца не раньше 5 лет до 1 сентября (тогдашнего нового года) 1597 г. и землевладелец вчинит иск о нем, то по суду и по сыску такого крестьянина должно возвратить назад, к прежнему землевладельцу, „где кто жил“, с семьей и имуществом, „с женой и с детьми и со всеми животы“. Если же крестьянин убежал раньше 5 лет, а землевладелец тогда же, до 1 сентября 1592 г., не вчинил о нем иска, такого крестьянина не возвращать и исков и челобитий об его сыске не принимать. Больше ничего не говорится в царском указе и боярском приговоре 24 ноября. Указ, очевидно, говорит только о беглых крестьянах, которые покидали своих землевладельцев „не в срок и без отказу“, т. е. не в Юрьев день и без законной явки со стороны крестьянина об уходе, соединенной с обоюдным расчетом крестьянина и землевладельца. Этим указом устанавливалась для иска и возврата беглых временная давность, так сказать обратная, простиравшаяся только назад, но не ставившая постоянного срока на будущее время. Такая мера, как выяснил смысл указа Сперанский, принята была с целью прекратить затруднения и беспорядки, возникавшие в судопроизводстве вследствие множества и запоздалости исков о беглых крестьянах. Указ не вносил ничего нового в право, а только регулировал судопроизводство о беглых крестьянах. И раньше, даже в XV в., удельные княжеские правительства принимали меры против крестьян, которые покидали землевладельцев без расплаты с ними. Однако из указа 24 ноября вывели заключение, что за 5 лет до его издания, в 1592 г., должно было последовать общее законоположение, лишавшее крестьян права выхода и прикреплявшее их к земле. Уже Погодин, а вслед за ним и Беляев основательно возражали, что указ 24 ноября не дает права предполагать такое общее распоряжение за 5 лет до 1597 г.; только Погодин не совсем точно видел в этом указе 24 ноября установление пятилетней давности для исков о беглых крестьянах и на будущее время. Впрочем, и Беляев думал, что если не в 1592 г., то не раньше 1590 г. должно было состояться общее распоряжение, отменявшее крестьянский выход, потому что от 1590 г. сохранился акт, в котором за крестьянами еще признавалось право выхода, и можно надеяться, что со временем такой указ будет найден в архивах. Можно с уверенностью сказать, что никогда не найдется ни того ни другого указа, ни 1590, ни 1592 г., потому что ни тот ни другой указ не был издан».

Иными словами, в последующем крепостничестве Борис никоим образом не был виноват. Да и, судя по его избранию в 1598 году, вряд ли столь непопулярный законодательный акт способствовал бы практически единогласному провозглашению его царем. Трудно себе представить, что толпы народа, которые со слезами на глазах просили себе Бориса, просили бы его, зная, что он утвердил крестьянам крепость.

Но все старания Бориса быть хорошим царем (а он старался!) не помогли ему в сложном деле нравиться своим подданным. Особенные проблемы были с боярами. Они начались сразу же, когда состоялось избрание: по правилам Борис должен был государству по предписанной грамоте крест целовать, то есть дать крестное целование боярам, что им не грозят никакие кошмары, как при Иване Грозном, а все будет точно по закону. Борис отказывался от власти и не давал целования, и так повторялось несколько раз, пока уже весь народ не взмолился и не попросил Бориса на царство. Креста он так и не поцеловал. Он хотел, чтобы Земский собор избрал его без всяких условий. Своего он добился, но значения такого избрания не понял, дальше Земский собор никак не использовал, он стал править единолично, как и Грозный.

«Борису следовало взять на себя почин в деле, – поясняет Ключевский, – превратив при этом Земский собор из случайного должностного собрания в постоянное народное представительство, идея которого уже бродила… в московских умах при Грозном и созыва которого требовал сам Борис, чтобы быть всенародно избранным. Это примирило бы с ним оппозиционное боярство и – кто знает? – отвратило бы беды, постигшие его с семьей и Россию, сделав его родоначальником новой династии».

Борис же молча, как это делал всегда, стал утверждать единоличную власть. Утверждал, скажем, как умел.

Ему были известны только одни методы – полицейские, ими и утверждал. Он создал целую систему сбора доносов: на своих господ, по Борисовой технологии, доносили их же холопы. Из тюрем он выпустил воров и обязал тех ходить и слушать по улицам, что плохое говорят о царе. Даже дома люди боялись упоминать имя Бориса, потому что, неровен час, могли прийти, схватить и потащить в застенок. Словом, Борис занялся уже известным нам выведением крамолы и ровно теми же способами. Наибольшей опале подверглись пятеро Романовых, дети Никиты Романова, их всех, их жен и детей сослали в самые отдаленные пределы Московии, а старшего Никитича и его жену насильно постригли в монахи. По словам Ключевского, «наконец, Борис совсем обезумел, хотел знать домашние помыслы, читать в сердцах и хозяйничать в чужой совести. Он разослал всюду особую молитву, которую во всех домах за трапезой должны были произносить при заздравной чаше за царя и его семейство. Читая эту лицемерную и хвастливую молитву, проникаешься сожалением, до чего может потеряться человек, хотя бы и царь».

Тут уж бояре перепугались, кошмар опричнины им еще помнился!

Больше всего агитировали против Бориса Шуйские. В Борисе находили черты, которые не нравились: двуличен, не говорит с искренностью, коварен и на все способен. При этом спешившие обвинить его во всех смертных грехах удивлялись, как ему удается при такой испорченности нравов делать столько доброго! Вся беда царя была в том, что он был выходцем не из родовитой знати, а по сути – из простых людей. Ненавистники и называли его «рабоцарем», то есть недостойным занимать царское место. И хотя он очень старался, скоро те же, кто за него агитировал, стали поговаривать, будто бы «он и хана крымского под Москву подводил, и доброго царя Федора с его дочерью ребенком Федосьей, своей родной племянницей, уморил, и даже собственную сестру царицу Александру отравил; и бывший земский царь, полузабытый ставленник Грозного Семен Бекбулатович, ослепший под старость, ослеплен все тем же Б. Годуновым; он же, кстати, и Москву жег тотчас по убиении царевича Димитрия, чтобы отвлечь внимание царя и столичного общества от углицкого злодеяния».

Сначала шептались по углам, потом заговорили в открытую. И у всех на устах было имя царевича Дмитрия. Главный годуновский грех.

«Летописцы верно понимали затруднительное положение Бориса и его сторонников при царе Федоре, – пишет Ключевский, – оно побуждало бить, чтобы не быть побитым. Ведь Нагие не пощадили бы Годуновых, если бы воцарился углицкий царевич. Борис отлично знал по самому себе, что люди, которые ползут к ступенькам престола, не любят и не умеют быть великодушными. Одним разве летописцы возбуждают некоторое сомнение: это – неосторожная откровенность, с какою ведет себя у них Борис. Они взваливают на правителя не только прямое и деятельное участие, но как будто даже почин в деле: неудачные попытки отравить царевича, совещания с родными и присными о других средствах извести Димитрия, неудачный первый выбор исполнителей, печаль Бориса о неудаче, утешение его Клешниным, обещающим исполнить его желание, – все эти подробности, без которых, казалось бы, могли обойтись люди, столь привычные к интриге. С таким мастером своего дела, как Клешнин, всем обязанный Борису и являющийся руководителем углицкого преступления, не было нужды быть столь откровенным: достаточно было прозрачного намека, молчаливого внушительного жеста, чтобы быть понятым. Во всяком случае трудно предположить, чтобы это дело сделалось без ведома Бориса, подстроено было какой-нибудь чересчур услужливой рукой, которая хотела сделать угодное Борису, угадывая его тайные помыслы, а еще более обеспечить положение своей партии, державшейся Борисом. Прошло семь лет – семь безмятежных лет правления Бориса. Время начинало стирать углицкое пятно с Борисова лица. Но со смертью царя Федора подозрительная народная молва оживилась. Пошли слухи, что и избрание Бориса на царство было нечисто, что, отравив царя Федора, Годунов достиг престола полицейскими уловками, которые молва возводила в целую организацию. По всем частям Москвы и по всем городам разосланы были агенты, даже монахи из разных монастырей, подбивавшие народ просить Бориса на царство „всем миром“; даже царица-вдова усердно помогала брату, тайно деньгами и льстивыми обещаниями соблазняя стрелецких офицеров действовать в пользу Бориса. Под угрозой тяжелого штрафа за сопротивление полиция в Москве сгоняла народ к Новодевичьему монастырю челом бить и просить у постригшейся царицы ее брата на царство. Многочисленные пристава наблюдали, чтобы это народное челобитье приносилось с великим воплем и слезами, и многие, не имея слез наготове, мазали себе глаза слюнями, чтобы отклонить от себя палки приставов. Когда царица подходила к окну кельи, чтобы удостовериться во всенародном молении и плаче, по данному из кельи знаку весь народ должен был падать ниц на землю; не успевших или не хотевших это сделать пристава пинками в шею сзади заставляли кланяться в землю, и все, поднимаясь, завывали, точно волки. От неистового вопля расседались утробы кричавших, лица багровели от натуги, приходилось затыкать уши от общего крика. Так повторялось много раз. Умиленная зрелищем такой преданности народа, царица, наконец, благословила брата на царство. Горечь этих рассказов, может быть преувеличенных, резко выражает степень ожесточения, какое Годунов и его сторонники постарались поселить к себе в обществе».

Положение у Годунова было совсем не завидное. И тут дело даже не в том, что шептали по углам, а каким странным образом вдруг воплотились все слухи. В 1604 году стало известно, что в Литве объявился спасшийся царевич Дмитрий, которого в тот страшный день заменили другим мальчиком, и теперь этот Дмитрий идет на Москву, чтобы отобрать у «ненастоящего» царя свой наследный трон.

Царь Лжедмитрий (1605–1606 годы)

Ключевский считал, что мысль о самозванце была высижена в гнезде бояр, и хотя во всем винили поляков, но этот хлеб был заквашен в Москве, хотя и испечен в польской печке. Интерес к личности самозванца историк называет анекдотическим, поскольку в его истинность совершенно не верит. Когда о самозванце узнал

Борис, говорит далее он, то именно Борис первым и заявил, что это «сын галицкого мелкого дворянина Юрий Отрепьев, в иночестве Григорий». До этих слов Бориса ни о каком дворянском сыне никто ничего не знал. Этот инок служил якобы у Романовых и Черкасовых холопом, показал способности к грамоте и был послан в монастырь, где скоро добился успехов и стал составлять похвалы московским чудотворцам, затем его взяли даже в книгописцы к патриарху, тут-то вдруг инок и заговорил, что он царского рода и ему судьба сидеть на Москве царем. Очевидно, он не порывал старой связи со своими прежними господами, потому что, когда началась опала на Романовых, бежал в Литву. Известно также, что его покровителем был дьяк Щелкалов, который тоже пострадал от гонений Годунова. Как бы то ни было, затем этот новоявленный Дмитрий нашелся уже в Польше. После смерти Бориса Григорий, он же Дмитрий, добрался с польскими войсками и красавицей-женой до Москвы, поведал свою историю, был признан народом как утраченный царевич и провозглашен законным царем старой, «настоящей» династии.

«На престоле московских государей, – пишет Ключевский, – он был небывалым явлением. Молодой человек, роста ниже среднего, некрасивый, рыжеватый, неловкий, с грустно-задумчивым выражением лица, он в своей наружности вовсе не отражал своей духовной природы: богато одаренный, с бойким умом, легко разрешавшим в Боярской думе самые трудные вопросы, с живым, даже пылким темпераментом, в опасные минуты доводившим его храбрость до удальства, податливый на увлечения, он был мастер говорить, обнаруживал и довольно разнообразные знания. Он совершенно изменил чопорный порядок жизни старых московских государей и их тяжелое, угнетательное отношение к людям, нарушал заветные обычаи священной московской старины, не спал после обеда, не ходил в баню, со всеми обращался просто, обходительно, не по-царски. Он тотчас показал себя деятельным управителем, чуждался жестокости, сам вникал во все, каждый день бывал в Боярской думе, сам обучал ратных людей. Своим образом действий он приобрел широкую и сильную привязанность в народе, хотя в Москве кое-кто подозревал и открыто обличал его в самозванстве. Лучший и преданнейший его слуга П. Ф. Басманов под рукой признавался иностранцам, что царь – не сын Ивана Грозного, но его признают царем потому, что присягали ему, и потому еще, что лучшего царя теперь и не найти. Но сам Лжедимитрий смотрел на себя совсем иначе: он держался как законный, природный царь, вполне уверенный в своем царственном происхождении; никто из близко знавших его людей не подметил на его лице ни малейшей морщины сомнения в этом. Он был убежден, что и вся земля смотрит на него точно так же».

Да, лучшего царя для Московии XVII века найти было сложно. Дмитрий разумно использовал народное мнение, он собрал Земский собор для рассмотрения дела Шуйских, обвинявших его, царя, в самозванстве, и это был первый русский собор, созванный по всем демократическим правилам – с представителями от каждого чина и сословия. И когда этот собор признал Шуйских виновными и вынес смертный приговор, Дмитрий милостиво заменил его ссылкой, а потом и вовсе простил и вернул Шуйским боярство. О, если бы тогда он этого не сделал, может быть, и остался бы первым русским царем-реформатором! Шуйские униженно благодарили, но приговор запомнили. Ключевский считал, что царь-обманщик вряд ли рискнул бы так поступить, а Годунов просто бросил бы Шуйских в тюрьму с последующим удушением. Планы молодого царя были огромны, они лучше ложатся на время Петра, нежели на достаточно дикий XVII век. Например, Лжедмитрий думал об освобождении славян от турок и татар и предлагал провести военные операции, подняв вместе с православным и католический мир. Претензий от бояр к царю было множество. Он занялся нововведениями в московской жизни. Он предлагал сановникам повидать европейские страны и получить там образование. Он уважал одинаково и православие, и католицизм, не делая между ними разницы. Он привез с собой польских дворян, которые казались москвичам чуть ли не выходцами из ада, а на самом деле просто вели себя так, как полагается польскому шляхтичу. Он не спал после обеда. В Краков от московских бояр к гетману Жолкевскому приехал посол Безобразов, который слезно умолял забрать нового царя, а им лучше дать королевича Владислава. Дмитрия же обвиняли во всех смертных грехах. Тут не обошлось без шепотка Шуйских, от них по Москве стали гулять слухи, что это не настоящий царевич, а поддельный. Достаточно было москвичам увидеть то равнодушие, с которым царевич стоит на православной службе, чтобы признать – поддельный. Так, с помощью слухов, московское общество было быстро приготовлено, чтобы сместить его с престола. Один из Шуйских, не для чужих ушей, говорил, будто бы позволил воцариться самозванцу, чтобы избавиться от Годунова, а потом следует избавиться от самозванца и вернуть власть боярам.

«Большим боярам нужно было создать самозванца, – пишет Ключевский, – чтобы низложить Годунова, а потом низложить и самозванца, чтобы открыть дорогу к престолу одному из своей среды. Они так и сделали, только при этом разделили работу между собою: романовский кружок сделал первое дело, а титулованный кружок с кн. В. И. Шуйским во главе исполнил второй акт. Те и другие бояре видели в самозванце свою ряженую куклу, которую, подержав до времени на престоле, потом выбросили на задворки. Однако заговорщики не надеялись на успех восстания без обмана. Всего больше роптали на самозванца из-за поляков; но бояре не решались поднять народ на Лжедимитрия и на поляков вместе, а разделили обе стороны и 17 мая 1606 г. вели народ в Кремль с криком: „Поляки бьют бояр и государя. Их цель была окружить Лжедимитрия будто для защиты и убить его».

Народ, как всегда, поверил. Лжедмитрий был убит. Дорога к трону лежала перед Шуйским. Василий Иванович был боярским царем, на престол он был избран не всей землей, то есть не Земским собором, а келейно, боярами, и крест целовал он именно им, обещая не предавать смерти и опале. Избрание Шуйского было сплошь сфальсифицированным: имя его на Красной площади выкрикивали малочисленные сторонники, Дмитрия он обвинил в том, что тот собирался по всей Москве перебить бояр, а православных обратить в латинян или лютеран. Что интересно, очень хорошо понимая шаткость своего положения, царь Василий сам ограничил для себя царскую власть. Он клятвенно пообещал «опаляться только за дело, за вину, а для разыскания вины необходимо было установить особое дисциплинарное производство».

Впрочем, клятвы он не исполнил.

Царь Василий Иванович Шуйский (1606–1610 годы)

Правлением Шуйского очень скоро стали все недовольны. Особенное недовольство оно вызывало у средних бояр, московского дворянства, дьяков и приказных дельцов, то есть у людей со средним и ниже чем средний доходом. И в их среде, хотя Шуйский благополучно считал себя царем, родилась мысль о новом самозванце. Стоило назвать имя черта – он и появился. Уже летом 1606 года стали ходить эти слухи, что с Дмитрием ничего не случилсь, что он чудесным образом снова спасся (а что такого: в детстве спасся, теперь – тоже спасся) и скоро придет в Москву. А летом 1608 года этот новый Дмитрий уже стоял в Тушине, под Москвой. Шуйский не знал что и делать: вместе с новым Дмитрием пришло немалое польское войско. Так что, считая, что второй самозванец точно рожден Польшей, он обратился к тогдашнему врагу Польши – Швеции. Швеция прислала отряд Делагарди, за что Василий Иванович заключил со Швецией вечный мир, тут уж возмутилась Польша и осадила Смоленск. А в тушинском лагере тоже были проблемы. Новый царь вдруг взял да и бежал из Тушина в Калугу – плохо одетый, на мужицких санях, то есть переодетый до неузнаваемости. Тушинские поляки во главе с Рожинским выбрали послов для переговоров с королем Сигизмундом. Переговоры шли теперь о другом – об избрании королевича Владислава на московский престол. Посольство было московское, хотя и совсем не боярское, и говорило оно от лица всего Московского царства.

«Общение с поляками, знакомство с их вольнолюбивыми понятиями и нравами расширило политический кругозор этих русских авантюристов, – пишет Ключевский, – и они поставили королю условием избрания его сына в цари не только сохранение древних прав и вольностей московского народа, но и прибавку новых, какими этот народ еще не пользовался. Но это же общение, соблазняя москвичей зрелищем чужой свободы, обостряло в них чувство религиозных и национальных опасностей, какие она несла с собою: Салтыков заплакал, когда говорил перед королем о сохранении православия. Это двойственное побуждение сказалось в предосторожностях, какими тушинские послы старались обезопасить свое отечество от призываемой со стороны власти, иноверной и иноплеменной. Ни в одном акте Смутного времени русская политическая мысль не достигает такого напряжения, как в договоре М. Салтыкова и его товарищей с королем Сигизмундом… Он, во-первых, формулирует права и преимущества всего московского народа и его отдельных классов, во-вторых, устанавливает порядок высшего управления. В договоре прежде всего обеспечивается неприкосновенность русской православной веры, а потом определяются права всего народа и отдельных его классов… Все судятся по закону, никто не наказывается без суда. На этом условии договор настаивает с особенной силой, повторительно требуя, чтобы, не сыскав вины и не осудив судом „с бояры всеми“, никого не карать…

По договору… ответственность за вину политического преступника не падает на его невиновных братьев, жену и детей, не ведет к конфискации их имущества. Совершенной новизной поражают два других условия, касающихся личных прав: больших чинов людей без вины не понижать, а малочиновных возвышать по заслугам; каждому из народа московского для науки вольно ездить в другие государства христианские, и государь имущества за то отнимать не будет. Мелькнула мысль даже о веротерпимости, о свободе совести. Договор обязывает короля и его сына никого не отводить от греческой веры в римскую и ни в какую другую, потому что вера есть дар Божий и ни совращать силой, ни притеснять за веру не годится: русский волен держать русскую веру, лях – ляцкую. В определении сословных прав тушинские послы проявили меньше свободомыслия и справедливости. Договор обязывает блюсти и расширять по заслугам права и преимущества духовенства, думных и приказных людей, столичных и городовых дворян и детей боярских, частью и торговых людей. Но „мужикам хрестьянам“ король не дозволяет перехода ни из Руси в Литву, ни из Литвы на Русь, а также и между русскими людьми всяких чинов, т. е. между землевладельцами. Холопы остаются в прежней зависимости от господ, а вольности им государь давать не будет… Договор, сказали бы мы, устанавливает порядок верховного управления. Государь делит свою власть с двумя учреждениями – Земским собором и Боярской думой… В договоре впервые разграничивается политическая компетенция того и другого учреждения. Значение Земского собора определяется двумя функциями.

Во-первых, исправление или дополнение судного обычая, как и Судебника, зависит от „бояр и всей земли“, а государь дает на то свое согласие. Обычай и московский Судебник, по которым отправлялось тогда московское правосудие, имели силу основных законов. Значит, Земскому собору договор усвоял учредительный авторитет. Ему же принадлежал и законодательный почин: если патриарх с Освященным собором? Боярская дума и всех чинов люди будут бить челом государю о предметах, не предусмотренных в договоре, государю решать возбужденные вопросы с Освященным собором, боярами и со всею землей „по обычаю Московского государства“. Боярская дума имеет законодательную власть: вместе с ней государь ведет текущее законодательство, издает обыкновенные законы. Вопросы о налогах, о жалованье служилым людям, об их поместьях и вотчинах решаются государем с боярами и думными людьми; без согласия думы государь не вводит новых податей и вообще никаких перемен в налогах, установленных прежними государями. Думе принадлежит и высшая судебная власть: без следствия и суда со всеми боярами государю никого не карать, чести не лишать, в ссылку не ссылать, в чинах не понижать. И здесь договор настойчиво повторяет, что все эти дела, как и дела о наследствах после умерших бездетно, государю делать по приговору и совету бояр и думных людей, а без думы и приговора бояр таких дел не делать».

Для Московии XVII века воплощение в жизнь всех изложенных приницпов дало бы огромный шаг вперед. Но события развивались совершенно иначе. Русское войско, отправленное в Смоленск, было разбито под Клушином.

Дворяне под водительством Захара Ляпунова быстро свергли с престола Василия Шуйского. Москва была приведена к присяге временному управляющему органу – Боярской думе. А на столицу с двух сторон двинулись две очень разные компании: самозваный царь со своими сторонниками и гетман Жолкевский. Москва оказалась в замешательстве: бояре выбрали гетмана и обещанного впоследствии царевича Владислава. Столица присягнула Владиславу. Официально и легитимно королевич становился русским царем. Сигизмунд признал договор с русским посольством и полностью его удовлетворил, но бояре изучили документ, вздохнули… и переиначили. Если первый документ был актом, провозглашавшим принципы конституционной монархии, то второй был целиком плодом боярского мышления: княжеских и боярских родов иноземцами не принижать – вот и все, что волновало наше боярство.

Владислав Сигизмундович и прочие самозванцы (1610–1612 годы)

Страшно боясь, что новый самозванец все-таки войдет в столицу (о том сброде, с которым он совершал царственное шествие, говорили шепотом), бояре впустили в Москву польские части. Тут-то и возмутилась та часть москвичей, которая хотела самозванца, а не королевича. Поляков стали убивать. Кончилось это большим московским пожаром в марте 1611 года. Поляки заперлись в защищенной части Москвы – Кремле и Китай-городе. Тем временем со всей страны на Москву двигалось ополчение. Его костяк был из тех, кто прежде ходил с самозванцем, все те же имена – Заруцкий да Трубецкой, к которым примкнул и Ляпунов. Это были дворяне, казаки, служилые люди. Три их вождя быстро заменили незыблемую Боярскую думу, заменили даже Земский собор, считая их уполномоченными решать судьбы страны. Обездоленных, то есть крестьян, холопов и прочий простой люд, представлял другой вождь, Степан Болотников, он-то и был за полное освобождение людей из грядущего феодального рабства, но ни сторонникам Владислава, ни сторонникам Тушинского вора Болотников был не интересен, потому что эту восставшую массу народа интересовал не столько будущий царь, сколько земля и личная свобода. Впрочем, порассуждать с Болотниковым о судьбах России никому и в голову не пришло, скоро это плохо оснащенное и очень странное ополчение было разбито, а ополченцы и бояре задавались одним лишь вопросом – и что теперь прикажете делать с Владиславом?! Но это еще не все. Шведы, с которыми был заключен вечный мир, тоже решили поучаствовать в общем деле владения Московией. Они заняли Новгород и предложили своего кандидата – королевича. Псков же в отместку чужеродным королевичам предложил своего чудом спасшегося Лжедмитрия Третьего, которого по-простому звали Сидорка. Ополчение после смерти Ляпунова разбежалось. Боярская дума самораспустилась. Каждый город и каждый бывший удел снова управляли сами собой. Страны как таковой не было. Власти не было. Тут-то и появились всем известные Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский, которые стали собирать ополчение из служилого люда и дворян. Воевало оно плохо, но патриотически. Ополчение кое-как за полгода добрело до Москвы. Тут, на подступах к столице, оно встретилось с казаками. Эффект от встречи был ошеломительный. Ополчение опасалось казаков куда больше, чем поляков, так что «на предложение кн. Трубецкого оно отвечало: „Отнюдь нам вместе с казаками не стаивать“». Но пришлось, потому как без казаков ополчение было патриотической, но совсем бесплодной идеей. Казаки и взяли приступом Китай-город с оголодавшими поляками. А Кремль сдался сам. Там уже доходило до людоедства. И случилось это событие в октябре 1612 года. Затем казаки пошли на Волоколамск, куда подходило войско короля Сигизмунда, разбили его и заставили повернуть на Польшу. На том смутные войны и закончились. А Смутное время завершилось, когда на московском троне сел молоденький мальчик Миша Романов, избранный вернувшейся к жизни Боярской думой ради того, что им удобно и легко управлять. И с момента избрания в 1613 году Миши Романова история Московии плавно перетекает в историю России – новой страны с новой династией.

Но давайте на минуту задумаемся, что означает это время и почему оно стало возможным и растянулось так надолго? И чем бы нам грозило принятие договора в первом чтении и утверждение королевича на московском престоле? Время это совсем не случайное. Его нельзя объяснить (как это часто делается) ни разразившимся голодом (такое бывало нередко, а уж если о голоде самого начала XVII столетия, так с ним удалось справиться в Москве Годунову), ни желанием польского короля завоевать московские земли (у короля тогда были совсем другие проблемы, шведские, и они были поважней), ни даже желанием бояр забрать себе всю полноту власти. Я бы сказала, что в начале XVII века страна пережила полноценный системный кризис. Если бы она с честью вышла из этого кризиса, то не пришлось бы рубить окно ни в какую Европу, поскольку Московии был дан шанс самой стать Европой. По сути, польский королевич на московском столе ничего не решал. В Польше привыкли к выборности королей, сами они со своим польским сеймом занимались приглашением и сгоном королей так же примерно, как новгородские горожане приглашением и сгоном своих князей. Для поляков, конечно, династия была приятным фактом, однако на приглашение королевича там смотрели проще – как на обычное явление, тому вовсе не нужно было образовывать династии. Но в Московии, где к власти царя отношение было трепетным, этого взять в толк не могли. Тут и в голову не приходило после целой эпохи постепенного приучивания, что царь не передаст своей власти детям, а будет элементарно переизбран. Одного, даже короткого, правления такого царя с опытом иного типа власти хватило бы, чтобы привить здесь взгляд на монархию как на «власть без права передачи», на власть, которую необходимо выбирать, то есть так бы эта земля сделала шаг к демократии, и нам сегодня не пришлось бы с ужасом содрогаться от словесного монстра нашего времени – суверенной демократии, понятия, которое можно было изобрести только в недрах крысиной норы или же… в Московии. Но, столкнувшись с нормальным западным миром, Москва пришла в состояние паники. Что там записано в этом договоре с Сигизмундом? Посылать наших детей учиться в их адскую заграницу? Да никогда! Разрешить свободное вероисповедание – пусть сами выбирают, кто хочет католицизм, а кто православие? Да вы что! Да где это видано, чтобы католики стояли наравне с православными? У нас Третий Рим, а вы – кто? Не потому ли организатором похода на Москву был на самом деле не Кузьма Минин, который нашел себе в товарищи князя Пожарского, а Троицкий монастырь с архимандритом Дионисием и келарем Авраамием, которые рассылали по всей православной Московии письма, так называемые призывные грамоты. Догадываетесь, что стояло во главе угла в этих грамотах? Конечно же, вот погибнет вера православная, если поляков не побьем, православные Московии, объединяйтесь. На этом православном патриотизме и состоялось все второе ополчение, которое воевать не умело, но объединилось. Под этим флагом и шла война с поляками против легитимного царя Владислава…

Да, интересны пируэты нашей истории. Мы вполне могли бы стать полноценной страной, но не стали. И шанс был, но не использовали. Бояре, которые все же дорвались до власти, так боялись западного полноценного мира, что тут же все окошки в «туда» заколотили покрепче и на целый век отложили решение вопросов, которые следовало решить еще в десятые годы

XVII столетия. Это время точно показало – общество совершенно бесправно и не понимает, что живет в рабстве, а верхушка настолько узколоба и консервативна, так цепляется за старое, что иначе чем восстаниями и бунтами ее не проймешь. Если бунты в более раннем времени были суть явления городские (народ там другой), то после Смуты бунты и восстания стали народным способом решить свою судьбу. А поскольку народ в Московии долготерпелив, то в бунте он выходил из-под контроля разума, первая кровь порождала море крови. И хотя высшие классы говорили о таких проявлениях народной любви как о кошмаре, только такой кошмар мог заставить их хоть что-то сделать, хоть что-то решить, хоть как-то двигаться в ногу со временем. На протяжении всей последующей эпохи страну периодически потряхивает – то Разин, то Пугачев, то декабристы, то народовольцы, то топор и вилы, то бомба и пистолет… Власть – она глухая и немая. Ей кричишь, а она считает, что это ветер поет. От нее ждут слов и действий, а она только ручкой отмахивается, чтобы ей не мешали. Не мешали что? Управлять страной, то есть наиболее полно пользоваться трудом своих рабов. Потому-то, в конце концов, кричать перестают, молча берут все, что под руку попадется, и идут эту власть бить. Ведь если только тогда она, эта власть, вдруг оказывается и говорящей, и все ясно слышащей, то есть и впрямь лишь один способ заставить ее совершенствоваться ради человека – бить, бить и бить.

Такая она, эта власть, получилась в этой Московии, то есть в России…

Часть четвертая. Россия 1613–1917 годы

Первые Романовы

Михаил Федорович (1613–1645 годы)

Появление в Московии новой династии было, скажем, чудом политтехнологии XVII столетия. Если бы в том далеком времени существовало понятие «административный ресурс», то это и был именно он. Началось все с очень важного дела – нового Земского собора 1613 года. Поскольку старая династия благополучно почила, у Годунова детей не имелось, князь Шуйский помер, да и избран был в обход правилам, первый Дмитрий был убит и прах его расстрелян из дворцовой пушки, второй тоже не существовал, а претендентов набралось уже столько, что загибать пальцы устанешь, то перед этим собором задача ставилась такая: отыскать хоть что-то такое, что бы всех разом устроило, иначе – новая Смута. Собор на этот раз был и на самом деле всеохватывающим, на него съехались представители от всех сословий. И у каждого делегата были свои мысли, кого видеть в царях. Были тут сторонники польского королевича, были сторонники шведского, были сторонники сына Марины Мнишек и Тушинского вора – но этих единицы. А для того, чтобы и «единицы» не испортили патриотической картины, всех съехавшихся на собор сперва заставили три дня поститься и каяться, якобы для очищения от грехов. После этой трехдневной процедуры весь возможный латинизм слетел с делегатов, точно корка с ореха. На вопрос, будем ли выбирать из королевичей, собор ответил ясным православным «нет». Тушинский вопрос тоже сразу угас, Маринкина сына не хотели. Выбирать нужно из отечественных претендентов, приговорил собор. Беда в том, что этих претендентов было много и – никого. Князь Пожарский, когда ему намекнули на роль избранника, тут же дал самоотвод, в этом качестве он себя не представлял. Думается, что князю вполне хватило походов с ополчением, он оказался плохим военачальником, куда уж в цари. Правда, ходили слухи, что князь очень хотел в цари, но ему указали место – худое у него было отечество. Назвали князя Голицына, да тот был далеко – в плену у поляков, так что князь отпал по причине удаленности и явной несвободности. Подумали о Мстиславском, но тот не желал идти в цари ни за какие коврижки. Хотели было взять Воротынского, но противников оказалось больше, чем сторонников. Та же история повторилась и с Трубецким, у него патриотическая роль оказалась замазанной поляками. Кандидат, которого многие бы признали, Ляпунов, уже умер. Несколько недель сидел собор, перебирая княжеские и боярские роды и имена, спорили до хрипоты, но ничего решить не могли. Среди прочих называлось и имя Миши Романова. В первые недели слушания Мишино имя быстро выбыло из царских списков, уж очень это получался бессмысленный царь. Но вот прошли недели, а избранника так и не было. Тут-то и случилась эта чудесная история с древней политтехнологией. Мишино имя, которое прежде разве что смех вызывало, теперь вдруг стало наполняться силой и весом. Вдруг в этот собор пошли одна за другой петиции – от дворянства, от казаков, от купцов, от северских городов… петиция за петицией, день за днем. Особенно много было этих «писаний» от казаков. А поскольку казаки на тот святой момент всем скопом стояли в Москве и вытворяли в ней то, что обычно вытворяли казаки, – то есть пили, буянили, орали песни и вели себя непотребно, то к казакам у Собора было большое уважение, а еще больше желания сплавить их всех оптом туда, откуда они и пришли. Трубецкой, Пожарский и Минин как временное московское правительство ничего с казаками сделать не могли. Так что Мишино имя в качестве ставленника казаков разом поднабрало голосов. Впрочем, казаки-то как раз сами колебались, кого им хотеть, – то ли Мишу, потому что его папа Филарет служил двум самозванцам – первому Дмитрию в качестве митрополита, а второму в тушинском лагере как патриарх (оба звания получены из рук самозванцев), то ли вообще сына Тушинского вора, с которым эти казаки немало прошлись по Московии и смерть которого оплакивали. Поскольку дать голос на «воренка» остальной Собор можно было заставить только под угрозой немедленной смерти, казаки остановили выбор на Мише, все-таки «свой». Миша был мальчик как мальчик, ничего выдающегося, но казакам он нравился – «свой», из тушинского лагеря (бедный Миша тут не виноват, он с тушинцами никаких дел не имел), а дворянам… этим, потому что достаточно худородный, то есть не царской крови, почти что свой. Агитация электората на местах за Мишу Романова заслуживает уважения. По всем городам и весям ходили «Мишины» люди и внушали народу, что Романов – хорошо, а все остальное – плохо. Так что неудивительно, что из замечательного города Галича, того самого, откуда, по словам Годунова, был родом Гришка Отрепьев, скоро появилось письмо некоего дворянина, где четко было написано: хотим Романова, и только Романова, остальных кандидатов просим не беспокоиться. Обосновывал дворянин свое желание видеть на троне Мишу тем, что Романовы ближе всех стоят по крови к старой династии, то есть к Даниловичам. Миша, конечно, был этим Даниловичам седьмая вода на киселе. Но не суть. Патриарх Гермоген тоже хотел Мишу. А все, как говорит Ключевский, решил один казацкий донской атаман. Будто бы он, «подошедши к столу, также положил на него писание. „Какое это писание ты подал, атаман?“ – спросил его кн. Д. М. Пожарский. „О природном царе Михаиле Федоровиче**,– отвечал атаман». И когда на соборе это атаманское послание зачли, «бысть у всех согласен и единомыслен совет». Но для полного согласия решили провести проверку и послали по всей земле московской специальных людей для выяснения мнения народа. Народ, как усмехается историк, был уже хорошо подготовлен. Так что, когда народ спрашивали, кого он хочет, то он твердо отвечал: Михаила Романова. Совсем как в сказке про Кота в сапогах и его хозяина. Главное – подготовить народное мнение. У Мишиных пропагандистов была полная возможность послать всюду своих «котов» и задействовать церковный административный ресурс. Вот так состоялся первый на Руси плебисцит, и родина пожала плоды народного волеизъявления.

«В торжественный день, в неделю православия, первое воскресенье Великого поста, 21 февраля 1613 года, – пишет Ключевский, – были назначены окончательные выборы. Каждый чин подавал особое письменное мнение, и во всех мнениях значилось одно имя – Михаила Федоровича. Тогда несколько духовных лиц вместе с боярином посланы были на Красную площадь, и не успели они с Лобного места спросить собравшийся во множестве народ, кого хотят в царя, как все закричали: „Михаила Федоровича“». Все, финиш, конец истории.

Впрочем, успех Романовых Ключевский видел не только в агитации. Сыграло роль и само происхождение этого мальчика, хоть и не царских кровей.

«Он принадлежал к боярской фамилии, – поясняет историк, – едва ли не самой любимой тогда в московском обществе. Романовы – недавно обособившаяся ветвь старинного боярского рода Кошкиных. Давно, еще при великом князе Иване Даниловиче Калите, выехал в Москву из „Прусские земли“, как гласит родословная, знатный человек, которого в Москве прозвали Андреем Ивановичем Кобылой. Он стал видным боярином при московском дворе. От пятого сына его, Федора Кошки, и пошел „Кошкин род“, как он зовется в наших летописях. Кошкины блистали при московском дворе в XIV и XV вв. Это была единственная нетитулованная боярская фамилия, которая не потонула в потоке новых титулованных слуг, нахлынувших к московскому двору с половины XV в. Среди князей Шуйских, Воротынских, Мстиславских Кошкины умели удержаться в первом ряду боярства. В начале XVI в. видное место при дворе занимал боярин

Роман Юрьевич Захарьин, шедший от Кошкина внука Захария. Он и стал родоначальником новой ветви этой фамилии – Романовых. Сын Романа Никита, родной брат царицы Анастасии, – единственный московский боярин XVI в., оставивший по себе добрую память в народе: его имя запомнила народная былина, изображая его в своих песнях о Г розном благодушным посредником между народом и сердитым царем. Из шести сыновей Никиты особенно выдавался старший, Федор. Это был очень добрый и ласковый боярин, щеголь и очень любознательный человек. Англичанин Горсей, живший тогда в Москве, рассказывает в своих записках, что этот боярин непременно хотел выучиться по-латыни, и по его просьбе Горсей составил для него латинскую грамматику, написав в ней латинские слова русскими литерами. Популярность Романовых, приобретенная личными их качествами, несомненно, усилилась от гонения, какому подверглись Никитичи при подозрительном Годунове; А. Палицын даже ставит это гонение в число тех грехов, за которые Бог покарал землю Русскую Смутой. Вражда с царем Василием и связи с Тушином доставили Романовым покровительство и второго Лжедимитрия, и популярность в казацких таборах. Так двусмысленное поведение фамилии в смутные годы подготовило Михаилу двустороннюю поддержку и в земстве, и в казачестве. Но всего больше помогла Михаилу на соборных выборах родственная связь Романовых с прежней династией. В продолжение Смуты русский народ столько раз неудачно выбирал новых царей, и теперь только то избрание казалось ему прочно, которое падало на лицо, хотя как-нибудь связанное с прежним царским домом. В царе Михаиле видели не соборного избранника, а племянника царя Федора, природного, наследственного царя».

Романовы, Бояре и вопрос о престолонаследии

Миша Романов оказался царем не хуже и не лучше многих, кто занимал этот пост. Но было существенное отличие от прежних царей: власть Михаила была ограничена договоренностями с боярством. Ходили темные слухи, что, воспользовавшись малолетством царя, его слабодушием и мягкостью, бояре заставили того подписать письменную клятву, где он обещал «…блюсти и охранять православную веру, забыть прежние фамильные счеты и не дружбы, по собственному усмотрению не издавать новых законов и не изменять старых, не объявлять войны и не заключать мира, важные судные дела вершить по закону, установленным порядком, наконец, свои родовые вотчины отдать родственникам либо присоединить к коронным землям». Романовы так не любили об этом обещании вспоминать, что все документы такого плана, которые открыл неожиданно Татищев, потом куда-то пропали. По сути это было ограничение царской власти сверху, боярами. В Утвержденной грамоте, то есть документе, который давал Михаилу Федоровичу права на престол, было записано, что избран он согласно народному приговору, потому что доводится родственником царям последней династии, что собор присягает не только избранному царю, но и его будущей царице и их будущим детям, видя в своем избраннике если не наследственного, то потомственного государя, что служивые люди дали обет быть «без прекословия во всяких государевых делах», как кому государь на своей службе быть велит. Вроде бы по этому документу власть царя полная и единоличная, однако хождение других текстов может дать намек, что соглашения царя и бояр было тайным, поскольку ни последним не хотелось предавать огласке, кем фактически будет управляться молоденький царь, ни последнему – тем более, что им управляют, то есть он недостаточно самовластный. Интересно, но настроения тогда в обществе были таковы, что могли подвигнуть бояр на такой шаг. Когда еще при Шуйском в Польшу был срочно командирован посол от Москвы князь Григорий Волконский, чтобы объяснить, почему был убит первый Дмитрий и также (что для короля было важнее) перебито вместе с ним немало поляков, князь согласно наказу сообщил, «что люди Московского государства, осудя истинным судом, вправе были наказать за злые и богомерзкие дела такого царя, как Лжедимитрий». Но от себя Волконский добавил, назначить теперь в Московии царя никак невозможно, его можно только избрать, и если бы даже явился вдруг настоящий чудом спасшийся царевич Дмитрий Иванович, то если бы народ его не захотел, силой бы он на престоле не удержался. Как заметил Ключевский, «у самого кн. Андрея Мих. Курбского, политического либерала XVI в., дыбом встали бы волосы, если бы он услышал такую политическую ересь». В такую удобную минуту, когда избрание царя было вопросом хорошей политтехнологии, участвовавшие в этой акции бояре вполне могли предложить Михаилу Федоровичу сделку – поделиться властью. Другой свидетель, псковский сочинитель повести о Смутном времени, сообщал, что бояре при вступлении Михаила на престол «заставили его поцеловать крест на том, чтобы никого из их вельможных и боярских родов не казнить ни за какое преступление, а только ссылать в заточение». Рассказывая о начале его царствования, автор очень сетует, что эти злокозненные бояре царя ни во что не ставили, а землю грабили, и царь им был не указ. Но так могло быть лишь в первое время, пока отец Михаила находился в польском плену. Филарет вернулся и довольно быстро расставил все по своим местам. Первое, что он сделал, так, став патриархом, стал к тому же и вторым соправящим государем, для этого двойного правления была даже придумана особая формула – «каков он, государь, таков же и отец его государев; их государское величество нераздельно». Прямо как церковное объяснение троичности божества – един в трех лицах, притом что каждое лицо нераздельно и неслиянно. Интересно, что Михаил передал власть своему сыну Алексею не стандартным путем, как это делали прежние цари, то есть по завещанию (после избрания царя на соборе путь этот в первые царствия был закрытым, а закона о престолонаследии не существовало), а по наследству без завещания и соборному избранию. Шестнадцатилетнего Алексея Михайловича тоже провели через процедуру избрания Земским собором! Процедура была упрощенной, поскольку теперь «только подтверждалось наследование по закону, установленное клятвенным соборным приговором 1613 года».

Интересно, не так ли?

Первые Романовы настолько не ощущали себя полноправными царями, что для постановки во власть им требовалась особое, подтверждающее легитимность, признание Земского собора! Причем подтверждение согласия бралось не только у знати и дворянства на соборе (он был куда как менее представительным, чем прошлый, на котором избирали Михаила), но и у разного народа на площади, как это было в 1613 году! Сам Алексей попробовал хоть как-то облегчить передачу власти, чтобы не требовалось согласия от народа.

«Года за полтора до своей смерти, 1 сентября 1674 года, – пишет Ключевский, – царь торжественно объявил народу старшего царевича как наследника престола на Красной площади в Москве в присутствии высшего духовенства, думных людей и иноземных резидентов, находившихся тогда в Москве. Это торжественное объявление наследника народу было формой, в которой царь передавал власть сыну после своей смерти, и единственным актом, придававшим законный вид воцарению Федора, на которого, как на Михайлова внука, не простирался соборный приговор 1613 г. Но такой явочный способ передачи власти в присутствии народа с его молчаливого согласия не упрочился. По смерти Алексеева сына, царя Федора, не оставившего прямого наследника, повторилось активное избрание, вынужденное обстоятельствами, но в упрощенной, точнее, искаженной форме. В апреле 1682 года, как только закрыл глаза Федор, патриарх, архиереи и бояре, пришедшие проститься с покойным царем, собрались в одной дворцовой палате и стали думать, которому из двух оставшихся сыновей царя Алексея быть царем. Приговорили, что этот вопрос должны решить всех чинов люди Московского государства. Тотчас с дворцового крыльца патриарх с архиереями и боярами велел собраться всех чинов людям на дворцовом дворе и тут же с крыльца обратился к собравшимся с речью, в которой предложил тот же вопрос. Не совсем, впрочем, со значительным перевесом голосов был провозглашен младший десятилетний царевич Петр мимо слабоумного старшего Ивана. С тем же вопросом патриарх обратился к высшему духовенству и к боярству, стоявшим тут же на крыльце, и те высказались за Петра же. После того патриарх пошел и благословил Петра на царство. Ввожу вас в эти подробности, чтобы показать, как просто делалось тогда такое важное дело в Москве. Очевидно, на этом обыденном собрании не было ни выборных людей, ни соборных совещаний. Вопрос решила разночиновная толпа, оказавшаяся в Кремле по случаю смерти царя. Очевидно также, что люди, решавшие судьбу государства в эту минуту с патриархом во главе, не имели никакого понятия ни о праве, ни о соборе, ни о самом государстве или нашли такие понятия излишними в данном случае. Но стрельцы, поднятые партией царевны Софьи, отвечая на образ действий высших властей, после бунта 15 мая 1682 года заставили наспех устроить такую же пародию собора, который и выбрал на престол обоих царевичей. В акте этого вторичного, революционного выбора также читаем, что все чины государства били челом, чтобы „для всенародного умирения оба брата учинились на престоле царями и самодержавствовали обще“».

Вот и задайтесь вопросом, насколько сильна была власть при первых Романовых или она просто хотела казаться сильнее, чем есть? Если такие сложности возникали при передаче власти внутри династии, если для соблюдения внешней формы законности этой передачи (хотя все понимали, что сам факт передачи не вызывает нареканий) требовалось приложить столько усилий, то сидели ли эти первые Романовы твердо на своем престоле и могли ли они управлять страной самовластно, хотя писались торжественным титулом с перечислением всех подвластных земель? Боюсь, что проблема была колоссальная. Эту проблему частично пытались решить при Федоре: снова возник вопрос об отмене местничества, то есть знатность происхождения и хорошее генеалогическое древо больше не были бы признаком, по которому строились назначения на должности. Это было правильное, но более чем на век запоздалое решение. Его пытался безуспешно провести Иван Грозный, но вместо этого пришел к опричнине. У Федора тоже ничего не получилось. Бояре на словах как бы согласились, что местничество явный пережиток, но они предложили замечательный способ, как его сохранить, якобы отменив. Нужно, сказали они Федору, вывести крупных бояр из Москвы во все концы государства, разбив его на крупные исторические области, которые когда-то были самостоятельными странами, во главе каждого такого административного района нужно назначить крупного боярина, дать ему всю полноту власти, гарантировать пожизненное владение областью и право передачи этой наместнической должности по наследству. Федору мысль показалась здравой. Хорошо еще, его вовремя поймал за руку патриарх, не дав подписать. Иначе бы очень скоро вся к тому времени гигантская страна разом вернулась бы к XII веку и системе деления на княжества, поскольку эти «бояре и наместники-князья» за пару лет развалили бы все государственное устройство! При всей моей нелюбви к насильной централизации честно скажу: те «наместники-князья», несменяемые и неподсудные, были пострашнее любого разбойника на большой дороге, они бы уж науправляли своими землями. Только ответственность и страх, что в любую минуту могут сместить, заставляла этих чиновников соблюдать закон и не так открыто издеваться над народом. Система кормлений за века показала, как «кормится» назначенное чиновное лицо, а уж несменяемый наместник-князь, некий вечный Аяцков… брр… Создание системы неподвластных даже царю «наместников» сделало бы из Московии полную пустыню. Хорошо еще, Федору разъяснили, что власть его висит на волоске. Выбирая из двух зол, тут уж невольно схватишься за сильное государство! За отечество!

Алексей Михайлович (1629–1676 годы)

В эти благословенные годы первых Романовых отечество сумело «добровольно вернуть» и кое-какие днепровские земли на юго-западе, то есть ту часть бывшей Киевской Руси, которую называли Украйной, то есть окраиной. Окраиной она была как для северо-востока, то есть ядра Московии, так и для Польши, только для Польши это была окраина северо-восточная. Русские цари, которые на «бывшие» земли, которые им никогда не принадлежали, но считались некогда принадлежавшими, смотрели как на свою наследную, но утраченную территорию. Если бы в начале столетия ни один нормальный казак не пошел на соединение с москалями, то в середине он уже вполне дозрел до этой глупости. Казаки этой окраины были людьми совершенно дикими. Свое родословие они вели от удачливых ватаг разбойников, чем и гордились. До Люблинской унии, поставившей католичество выше православия, что для Польши было трагической ошибкой, дикие православные казаки, которых использовали в разбойных же целях – для войны с Турцией, Крымом, Молдавией и иногда даже Москвой, куда казаки совершали грабительские набеги, – вдруг вспомнили, что они хотя и разбойники, но греческой веры. Еще и прежде они не любили власть, но, после того как властью стали польские католические паны, нелюбовь сменилась ненавистью. Тут казаки, недавно еще ходившие с большим удовольствием с войском Стефана Батория в завоевательные походы на Москву, увидели в своем польском отечестве, как пишет Ключевский, «врага еще злее Крыма или Турции» и —

«…начали опрокидываться на него с удвоенной яростью. Так малороссийское казачество осталось без отечества и, значит, без веры. Тогда весь нравственный мир восточноевропейского человека держался на этих двух неразрывно связанных одна с другой основах – на отечестве и на отечественном Боге. Речь Посполитая не давала казаку ни того ни другого. Мысль, что он православный, была для казака смутным воспоминанием детства или отвлеченной идеей, ни к чему не обязывавшей и ни на что не пригодной в казачьей жизни. Во время войн они обращались с русскими и их храмами нисколько не лучше, чем с татарами, и хуже, чем татары. Православный русский пан Адам Кисель, правительственный комиссар у казаков, хорошо их знавший, в 1636 году писал про них, что они очень любят религию греческую и ее духовенство, хотя в религиозном отношении более похожи на татар, чем на христиан. Казак оставался без всякого нравственного содержания. В Речи Посполитой едва ли был другой класс, стоявший на более низком уровне нравственного и гражданского развития: разве только высшая иерархия малороссийской церкви перед церковной унией могла потягаться с казачеством в одичании. В своей Украйне, при крайне тугом мышлении, оно еще не привыкло видеть отечество. Этому мешал и чрезвычайно сбродный состав казачества. В пятисотенный списочный, реестровый отряд казаков, навербованный при Стефане Батории, вошли люди из 74 городов и уездов Западной Руси и Литвы, даже таких отдаленных, как Вильна, Полоцк, потом – из 7 польских городов – Познани, Кракова и др., кроме того, „москали“ из Рязани и откуда-то с Волги, молдаване и вдобавок ко всему по одному сербу, немцу и татарину из Крыма с некрещеным именем.

Что могло объединять этот сброд?

На шее у него сидел пан, а на боку висела сабля: бить и грабить пана и торговать саблей – в этих двух интересах замкнулось все политическое миросозерцание казака, вся социальная наука, какую преподавала Сечь, казацкая академия, высшая школа доблести для всякого доброго казака и притон бунтов, как его называли поляки. Свои боевые услуги казаки предлагали за надлежащее вознаграждение и императору германскому против турок, и своему польскому правительству против Москвы и Крыма, и Москве и Крыму против своего польского правительства… И вот этой продажной сабле без Бога и отечества обстоятельства навязали религиозно-национальное знамя, судили высокую роль стать оплотом западнорусского православия».

Эта странная роль сложилась после церковного собора 1596 года, поставившего православие в притесняемую религию, неожиданно уравняв в этих притеснениях и украинское крестьянство, и православных украинских князей, и горожан, и казаков. Православное духовенство быстро разъяснило остальному народу, что:

«…церковная уния – это союз ляшского короля, пана, ксендза и их общего агента жида против русского Бога, которого обязан защищать всякий русский. Сказать загнанному хлопу или своевольному казаку, помышлявшим о погроме пана, на земле которого они жили, что они этим погромом поборают по обижаемом русском Боге, значило облегчить и ободрить их совесть, придавленную шевелившимся где-то на дне ее чувством, что как-никак, а погром не есть доброе дело».

Так что если прежде казаки бунтовали против панов, чтобы их просто хорошо пограбить, то теперь они вдруг стали истинными радетелями веры, а отечество стали видеть не в Запорожской Сечи, а в далекой Москве, где вера была правильная, православная. Но присоединение Украйны к этой Москве никогда бы так скоро не случилось, не появись там новый казацкий вождь – Богдан Хмельницкий. Москва, хотя и очень надеялась оттяпать у Польши смоленские и северские земли, то есть возвратить их в отечество, но была крайне осторожна: новой тяжелой войны с непредсказуемыми последствиями никому не хотелось, даже под знаменем освобождения «братского украинского народа» из католического плена. Богдан же, желая процесс ускорить, грозил Москве соединиться с крымским ханом и двинуться на оплот чужого православия, если этот оплот не поддержит Богдана в войне с Польшей. Польшу он, в свою очередь, пугал ханом и Москвой. Поначалу Богдан вовсе не думал ни к какой Москве присоединяться, Москва была ему нужна для политической торговли с Польшей. Сперва ему на переговорах с королем удалось выторговать для казаков неплохие условия, но Богдану они показались какими-то уж слишком скромными, так что он борьбу продолжил, последующие условия стали хуже первых. Москва, к которой периодически писались призывы от «всей православной Украины», тоже дальше не могла игнорировать Богдана, иначе в глазах соседней Малороссии она стала бы предательницей православной веры. Положение было для Москвы отвратительное. Что тут делать, Москва не знала. Богдану было предложили со всем казацким народом переселиться на пустые русские окраины, но гетман такое предложение гневно отверг – а как же вся другая, не казацкая Малороссия? Богдан дал ясно понять: еще один отказ, и он передастся туркам и крымскому хану. То есть от врагов православия к врагам всего христианства. Или его принимают со всей Малороссией в русское подданство, или там будет ислам. Не принять Богдана при таком раскладе было уж никак нельзя.

«Богдан ждал от Москвы открытого разрыва с Польшей и военного удара на нее с востока, – поясняет дальнейшее Ключевский, – чтобы освободить Малороссию и взять ее под свою руку, а московская дипломатия, не разрывая с Польшей, с тонким расчетом поджидала, пока казаки своими победами доконают ляхов и заставят их отступиться от мятежного края, чтобы тогда легально, не нарушая вечного мира с Польшей, присоединить Малую Русь к Великой. Жестокой насмешкой звучал московский ответ Богдану, когда он месяца за два до зборовского дела, имевшего решить судьбу Польши и Малороссии, низко бил челом царю „благословить рати своей наступить“ на общих врагов, а он в Божий час пойдет на них от Украйны, моля Бога, чтобы правдивый и православный государь над Украйной царем и самодержцем был. На это, видимо искреннее, челобитье из Москвы отвечали: вечного мира с поляками нарушить нельзя, но если король гетмана и все войско Запорожское освободит, то государь гетмана и все войско пожалует, под свою высокую руку принять велит. При таком обоюдном непонимании и недоверии обе стороны больно ушиблись об то, чего недоглядели вовремя. Отважная казацкая сабля и изворотливый дипломат, Богдан был заурядный политический ум. Основу своей внутренней политики он раз навеселе высказал польским комиссарам: „Провинится князь, режь ему шею; провинится казак, и ему тоже – вот будет правда“. Он смотрел на свое восстание только как на борьбу казаков со шляхетством, угнетавшим их, как последних рабов, по его выражению, и признавался, что он со своими казаками ненавидит шляхту и панов до смерти. Но он не устранил и даже не ослабил той роковой социальной розни, хотя ее и чуял, какая таилась в самой казацкой среде, завелась до него и резко проявилась тотчас после него: это – вражда казацкой старшины с рядовым казачеством, „городовой и запорожской чернью “, как тогда называли его на У крайне. Эта вражда вызвала в Малороссии бесконечные смуты и привела к тому, что правобережная Украйна досталась туркам и превратилась в пустыню. И Москва получила по заслугам за свою тонкую и осторожную дипломатию. Там смотрели на присоединение Малороссии с традиционно-политической точки зрения, как на продолжение территориального собирания Русской земли, отторжение обширной русской области от враждебной Польши к вотчине московских государей, и по завоевании Белоруссии и Литвы в 1655 г. поспешили внести в царский титул „всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца Литовского, Волынского и Подольского**. Но там плохо понимали внутренние общественные отношения Украйны, да и мало занимались ими как делом неважным, и московские бояре недоумевали, почему это посланцы гетмана Выговского с таким презрением отзывались о запорожцах как о пьяницах и игроках, а между тем все казачество и с самим гетманом зовется Войском Запорожским, и с любопытством расспрашивали этих посланцев, где живали прежние гетманы, в Запорожье или в городах, и из кого их выбирали, и откуда сам Богдан Хмельницкий выбран. Очевидно, московское правительство, присоединив Малороссию, увидело себя в тамошних отношениях, как в темном лесу. Зато малороссийский вопрос, так криво поставленный обеими сторонами, затруднил и испортил внешнюю политику Москвы на несколько десятилетий, завязил ее в невылазные малороссийские дрязги, раздробил ее силы в борьбе с Польшей, заставил ее отказаться и от Литвы, и от Белоруссии с Волынью и Подолией и еле-еле дал возможность удержать левобережную Украйну с Киевом на той стороне Днепра. После этих потерь Москва могла повторить про себя самое слова, какие однажды сказал, заплакав, Б. Хмельницкий в упрек ей за неподание помощи вовремя: „Не того мне хотелось, и не так было тому делу быть“».

Так вот Малороссия влилась в состав Московского государства. Но это вливание едва не вышло боком.

Русский царь отправился завоевывать Польшу. Но на ту же Польшу претендовал и шведский король, которому даже удалось захватить Варшаву и провозгласить себя королем польским. И до того благополучно разорявшие земли Польши царь и король столкнулись лбами. Алексей Михайлович вдруг припомнил, что еще пращуры ходили бить шведов и что естественная граница Русской земли – балтийский берег. Царь двинулся на Ригу, Риги не взял, а с Карлом Десятым пришлось быстро замириться – снова вмешался Богдан. Уже стоя одной ногой в могиле и разочаровавшись в царе, он решил «стать вольным удельным князем малороссийским при польско-шведском короле», то есть снова передать себя и все только что присоединенные к Московии земли назад в Польшу, но теперь уже хорошему королю, шведскому! Дабы не потерять того, что само приплыло в руки, царь предпочел мир с Карлом и Малороссию в составе Московии. Но его ждал еще один неприятнейший сюрприз: наследник Богдана Выговский попробовал передаться польскому, то бишь шведскому королю, началась новая война, в ходе которой царь быстро потерял не только Литву с Белоруссией, но и всю правую часть Украйны. В Московии начались страшные экономические проблемы: серебряные деньги шли по цене медных. Спасло царя от полного позора только то, что украинский гетман Дорошенко припомнил о желании Богдана перейти под власть турецкого султана. Тут уж и царь, и король заключили между собой мир, причем по этому Андрусовскому миру Запорожье было признано общим владением русского царя и польского короля, чтобы – очевидно – общими усилиями бить казаков, если те снова вспомнят о султане. Такова была история присоединения Украины в красках. Последствия этого присоединения отразились на всей дальнейшей московской внешней политике: теперь балтийский и крымский вопросы становятся ведущими. Эти вопросы Алексей Михайлович завещал потомкам.

Бремя русского раскола

Уложение 1649 года

Однако, прежде чем говорить о сложной эпохе Петра, стоит обратить внимание на возникшие внутренние трудности. Связаны они были с русской церковью и переменами, которые в ней и в русской жизни происходили. А они – происходили. При царе Алексее Михайловиче был принято новый документ – Уложение 1649 года, которое патриарх Никон, о коем речь ниже, назвал спустя много лет «проклятой книгой, дьявольским законом», хотя в том 1649 году он в составлении документа участвовал, и его подпись под документом стоит. Впрочем, года меняют воззрения. Это был новый свод законов, исправленный и дополненный, адаптированный к новым условиям московской жизни. Но на что сразу обращают внимание все, кто читает эти статьи, – законы в основном были направлены не на защиту человека, на равенство его прав, а на равенство всех людей только в одном вопросе – вопросе карательном. Только при рассмотрении судебных дел объявлялось полное равенство всех перед законом. Власть могла карать, не задумываясь о чинах и богатстве, всех по одной схеме, по единому закону, одинаково немилостиво. «Крещеных людей никому продавати не велено» – было записано еще в одной статье, по которой мы можем подумать, что Уложение провозглашает личную свободу человека и должно было служить благу. На самом деле, комментирует эту статью Ключевский, речь вовсе не шла о личной свободе в понимании современном, дело обстояло куда как проще: в страшной экономической ситуации люди все чаще вынуждены были продавать себя на время в холопы, чтобы не умереть от голода. Но как только человек продавал себя, он начинал принадлежать не государству, а частному владельцу, а вместе с этим из казны уходили средства, идущие от этой прежде полезной тягловой единицы. Чем больше становилось холопов, хотя и временных, до выплаты, тем меньше становилось налогоплательщиков. Так что, по нашему пониманию, справедливый закон был совершенно несправедливым для своего времени: не могущему продать себя в холопы оставалось только ложиться и умирать, потому что прокормиться он и сам-то не мог, а государство требовало с него, неимущего, еще и уплату налогов! Запрещая все эти заклады, государство усилило и наказания для нарушителей: их должны были бить кнутом и ссылать в Сибирь. А тех, кто пользовался нищетой и принимал заклады, вообще должны были подвергать полной конфискации имущества и опале, ничем не хуже древнего «потока и разграбления».

«Эта мера была частичным выражением общей цели, поставленной в Уложении, – овладеть общественной группировкой, рассажав людей по запертым наглухо сословным клеткам, сковать народный труд, сжав его в узкие рамки государственных требований, поработив им частные интересы», – пишет Ключевский и поясняет, что мера была вынужденная, связанная с последствиями разрухи после лет Смуты, своего рода народная жертва. Народ оценил статью по заслугам. Принятие этого пункта совсем недаром едва не кончилось народным бунтом!

Государственная власть

Ключевский признает, что центральная власть при первых Романовых была слабой. Только в пограничных городах, куда были назначены воеводы и где жизнь складывалась исходя из постоянных опасностей, эта власть была «государственной», то есть сильной. Естественно, этот приграничный опыт с воеводами, которые были для всего населения единой государственной властью, решили распространить и на все иные, не приграничные, земли. Стали появляться уездные воеводы. Но тут-то вдруг и оказалось: то, что здорово выглядит на бумаге, оказывается полнейшей глупостью на практике. Эта новая государственная власть с казенным жалованьем оказалась ничем не отличимой от прежних кормленщиков и наместников, только прав у этой власти было больше, а место новый чиновник использовал ровно для той же цели, что и старый, – то есть для обогащения. Воеводе теперь подчинялось земское сословное управление, так что все население разом оказалось в его полной и безраздельной власти, что оно с приятностию для себя и ощутило.

«С введением воеводств, – объясняет Ключевский, – на земское управление пала новая тяжкая повинность – кормление воевод и приказных людей, дьяков и подьячих; этот расход едва ли не всего более истощал „земскую коробку “. Земский староста вел расходную книгу, в которую записывал все, на что тратились мирские деньги, для отчета советным людям. Эти книги старост наглядно показывают, что значило в XVII в. кормить воеводу. Изо дня в день староста записывал, что он тратил на воеводу и его приказных людей. Он носил на воеводский двор все нужное для домашнего и канцелярского обихода воеводы: мясо, рыбу, пироги, свечи, бумагу, чернила. В праздники или в именины он ходил поздравлять воеводу и приносил подарки, калачи или деньги „в бумажке“, как ему самому, так и его жене, детям, приказным людям, дворовым слугам, приживалкам, даже юродивому, проживавшему у воеводы. Эти расходные книги всего лучше объясняют значение земского самоуправления при воеводах. Староста земский со своими целовальниками – лишь послушные орудия приказной администрации; на них возложена вся черная административная работа, в которой не хотел марать рук воевода с дьяком и подьячими. Земство вело свои дела под наблюдением и по указаниям воеводы; земский староста вечно на посылках у воеводы и лишь изредка решается вступаться за свой мир против его распоряжений, заявляет протест, идет на воеводский двор „лаять“ воеводу, выражаясь языком тогдашней земской оппозиции. Из такого отношения земского управления к приказному развились чрезвычайные злоупотребления. Воеводское кормление часто вело к разорению земских миров. Правительство, не прибегая к радикальным мерам, старалось по возможности устранить или ослабить это зло, изыскивая разные к тому средства, назначало на должности по указанию мира или предоставляло миру выбирать должностных приказных лиц, воеводские дела поручало выборным губным старостам, грозило в указах и в Уложении строгими взысканиями за неправый суд, дозволяло тяжущимся заявлять подозрение на своего воеводу, предоставляя им в таком случае переносить свое дело на решение к воеводе соседнего уезда. При царе Алексее запрещено было назначать дворян воеводами в города, где у них были вотчины или поместья. Неоднократно запрещаемы были при царе Михаиле и его преемнике всякие денежные и натуральные кормы для воевод под угрозой взыскать взятое вдвое. Так централизация местного управления уронила земские учреждения, исказила их первоначальный характер, лишила их самостоятельности, не уменьшив их обязанностей и ответственности».

Идея централизации охватила московские умы. Централизовали все, что только могли, чтобы все стало государственным и приносило доход государству, чтобы людьми можно было управлять, как игрушечными солдатиками. Единственное, чего централизация почти не коснулась, – органы центрального управления. Там-то, по мнению Ключевского, эта централизация была бы нужнее всего!

Однако самое неприятное, что принесло Уложение, было фактическое закрепощение сельского населения, средствами переписи прикрепляющее его к месту жительства. Наша прописка, по сути, тоже отголосок того самого соборного Уложения. По этому чудесному закону писцы приписали к землям «целые дворы, сложные семейные составы; писцовая приписка к состоянию по месту жительства, захватывавшая крестьян-домохозяев с их неотделенными нисходящими и боковыми родовыми ветвями, вместе с тем укрепляла их и за владельцем, получавшим теперь право искать их в случае побега бессрочно, как холопов, и личную крестьянскую крепость превращала в потомственную».

Фактически статьи этого Уложения и стали законом о крепостном праве.

Закон о крепостном праве

Крестьяне сначала не оценили значения этих законов, не вникли в их смысл. Но потом на протяжении двухсот лет они прочувствовали эти нововведения в полной мере. С горьким чувством Ключевский делает вывод, что крестьянство, по сути, было отброшено законом 1649 года на много веков назад, чуть ли не к векам Владимира и Ярослава. Положение крестьянина больше стало напоминать участь ролейного закупа эпохи киевского рабовладения.

«Крестьянская крепость, – говорит историк, – была допущена под условием, чтобы тяглый крестьянин, став крепостным, не переставал быть тяглым и способным к государственному тяглу. Крестьянин тянул это тягло со своего тяглого участка за право земледельческого труда. Как скоро крестьянский труд был отдан в распоряжение владельца, на последнего переходила обязанность поддерживать его тяглоспособность и отвечать за его податную исправность. Это делало землевладельца даровым инспектором крепостного труда и ответственным сборщиком казенных податей со своих крестьян, а эти подати превращало для крестьян в одну из статей барского тягла, так как крестьянское хозяйство, с которого шли эти подати, входило в состав барского имущества». Правда, по Уложению, крестьянина нельзя было пока что лишить имущества, отнять у него земельный надел, он мог даже жаловаться на своего хозяина в суд, а суд должен был решить дело по справедливости. Но скоро и эти оговорки законодательства само собой отменились. Крестьянин стал тем, чем мы его видим на протяжении последующих двух веков, – полностью отданным на растерзание владельцу, совсем как в добрые старые времена обельные холопы.

Раскол (1653 год)

Нельзя сказать, что страна была полностью дикой, хотя иноземцев неприятно поражали и облик жителя этой земли, и его скудоумие в силу почти полной необразованности, и даже бытовые привычки, тот самый «русский дух», который мучительно действовал на обоняние иноземцев: если русский купец входил в немецкую лавку, писал об этом с печалью Крижанич, никто в нее после него не мог войти, пока этот дух не выветрится. Но уже при первых Романовых появились какие-то сдвиги в этом отношении: снова начались более регулярные связи с Западом, приезжали сюда и селились даже иностранцы, заработали первые заводы, изменялась армия, но эти перемены были осторожными и очень медленными. Зато возобновление отношений с «потерянными» землями, которые побывали под западным влиянием, сказалось даже не на бытовом уровне, а на спорах внутри русской церкви. С присоединением Украйны московские молодые люди стали с интересом поглядывать на тамошних православных, и все бы ничего, теперь им родных церковных книг было уже мало, им захотелось изучать языки греческий и латинский. Из этого образовалось даже целое следственное дело, суть которого доносит Ключевский:

«В деле выступает вся учащаяся московская молодежь. То были Лучка Голосов (впоследствии думный дворянин, член государственного совета Лукьян Тимофеевич Голосов), Степан Алябьев, Иван Засецкий и дьячок Благовещенского собора Костка, т. е. Константин Иванов. Это был темный кружок друзей, соединенных одинаковыми думами. „Вот учится у киевлян, – толковали они, – Ф. Ртищев греческой грамоте, а в той грамоте и еретичество есть“. Алябьев показывал на допросе, что, когда жил в Москве старец Арсений-грек, он, Степан, хотел было у него поучиться по-латыни, а, как того старца сослали на Соловки, он, Степан, учиться перестал и азбуку изодрал, потому что начали ему говорить его родные да Лучка Голосов с Ивашкой Засецким: „Перестань учиться по-латыни, дурно это, а какое дурно, того не сказали“. Сам Голосов по властному приглашению Ртищева должен был в Андреевском монастыре учиться по-латыни же у киевских старцев; но он против их науки, считал ее опасной для веры и говорил дьячку Иванову: „Скажи своему протопопу (Благовещенского собора Стефану Вонифатьеву, духовнику царя), что я у киевских старцев учиться не хочу, старцы они недобрые, я в них добра не нашел, и доброго учения у них нет; теперь я пока угождаю Ф. М. Ртищеву из страха, а впредь у них учиться ни за что не хочу“. К этому Лучка прибавил: „Да и кто по-латыни ни учился, тот с правого пути совратился“. Около того же времени и при содействии того же Ртищева поехали в Киев довершать свое образование в тамошней академии два других молодых человека из Москвы, Озеров и Зеркальников. Дьячок Костка с собеседниками не одобряли этой поездки, боясь, что, как эти молодые люди доучатся в Киеве и воротятся в Москву, будет здесь с ними много хлопот, а потому хорошо бы их до Киева не допустить и воротить назад: и без того уже они всех укоряют и ни во что ставят благочестивых московских протопопов, говорят про них: „Враки-де они вракают, слушать у них нечего и себе чести не делают, учат, просто сами не знают, чему учат“. Те же ревнители благочестия, – добавляет он, – шептали и про боярина Б. И. Морозова, что он держит при себе отца духовного только „для прилики людской“, а уж если киевлян начал жаловать, явное дело, туда же уклонился, к их же ересям».

Вполне понятно, что желание хоть как-то свести православные книги и обычаи к единому образцу тут же натолкнулись на прочную оборону защитников и вызвали особое явление в русской истории, известное как раскол. Будучи по сути чисто церковной проблемой, раскол из монастырских келий и храмов скоро перетек на все русское общество XVII века. Вот почему имеет смысл рассказать о его начале. Главными фигурами раскола стали, с одной стороны, патриарх Никон, с другой – протопоп Аввакум.

Никон (1605–1681 годы)

До посвящения Никона, которого мы уже видели в 1649 году на Соборе, в русской церкви единообразия в обычаях и обрядах не было. Точнее, некогда, получив от Византии христианство, Русь усвоила также и те обычаи и обряды, которые были характерны для того времени, но вместе со сходством с византийским христианством в киевском были и свои особенности: так, русские крестились двумя перстами, иначе писали имя Иисуса (как Исус), литургию служили на ином количестве просфор, крестные ходы вели по солнцу, а не против солнца, несколько иначе у них звучал символ веры и определение Троицы и т. п. Но наряду с этими особенностями, существовали местности, где обряды проводили уже по более позднему образцу и обычаи тоже отличались. Пока далекие земли не слились в единое государство, вопрос этот был не очень актуальным. Но с появлением дешевых печатных книг по церковной тематике вдруг оказалось, что русская церковь сильно отстала от своего времени, что некоторые ее обычаи устарели, их следует изменить. Нельзя сказать, что Никон был первым, кто обратил на это внимание. Никон в силу особенностей характера увидел проблему в целом, ужаснулся и понял, что нужно принимать меры, пока священнослужители по собственному разумению не стали вносить в обряды и обычаи поправки. А таковые желания наблюдались особенно в ученой церковной среде. Так что он поставил целью так реорганизовать церковные обряды, чтобы они ничем не отличались в любом месте русского государства. Это была для Никона объединительная миссия, она должна была укрепить церковь. Начал он с самого простого: повелел исправить церковные тексты по не имеющим ошибок и разночтения книгам и для этого приказал доставить рукописные книги на греческом и церковнославянском языке со всех концов страны и из-за ее пределов. Проверенные и утвержденные церковью книги нужно было сделать доступными для всех священников, то есть следовало переиздать. За дело принялся целый штат справщиков, которые честно проедали свой хлеб, сличая многочисленные тексты и приводя их к единообразию. Результат этой тяжелой работы в виде новых печатных книг был разослан во все церкви и монастыри. Тут-то и выяснилось, что обычай – вещь очень серьезная, что его нельзя разом отбросить, сломить и уничтожить.

«Ужаснулись православные русские люди, – пишет Ключевский, – заглянувши в эти новоисправленные книги и не нашедши в них ни двуперстия, ни Исуса, ни других освященных временем обрядов и начертаний: они усмотрели в этих новых изданиях новую веру, по которой не спасались древние святые отцы, и прокляли эти книги, как еретические, продолжая совершать служение и молиться по старым книгам. Московский церковный собор 1666–1667 гг., на котором присутствовали два восточных патриарха, положил на непокорных клятву (анафему) за противление церковной власти и отлучил их от православной церкви, а отлученные перестали признавать отлучившую их иерархию своей церковной властью. С тех пор и раскололось русское церковное общество, и этот раскол продолжается до настоящего времени».

Для человека XVII столетия, жившего в эсхатологическом мироощущении (на 1666 год, имевший в себе тайное число зверя – 666, из-за сочетания этих трех шестерок был даже назначен полный и бесповоротный конец света, и были люди, которые так боялись конца света, что завели дома гробы, в которых и спали), такая резкая смена всего обрядового ряда единым росчерком пера была не только не понятна, но и преступна. То, что строилось веками, по их разумению, никто не имеет права отменить приказом, хотя бы патриаршим. Тут не помогла ни церковная пропаганда, ни объяснения священников – народ, точнее наиболее глубоко верующая часть его, отвергла нововведения. Особенно возмущены были тем, что «новые» священники решили править обряды по греческому образцу, когда всем было известно, что именно греческие иерархи едва не подвели Русь под Флорентийскую унию, то есть то самое, что наблюдалось во многих местечках Малороссии, где кроме православных храмов и католических были еще и униатские – несчастные отголоски той самой примиряющей две ветви христианства Флорентийской унии. Если уж простая поездка в Киев для изучения греческих и римских книг могла завершиться судебным делом, то вполне понятно, что среди «людей старой веры» оказались не только темные какие-то крестьяне, которые сами придумали себе обряды в своей глуши, а вполне просвещенные люди, считавшие эти изменения кощунственными, поскольку не по книгам старым и не по вере отцов они сделаны. Известно было ведь, что за хулу на Господа и на истинную веру православную тотчас после Флорентийской унии, когда сам царь Василий отчитал присланного за грехи наши митрополита Исидора с его «исправлениями», святой Константинополь пал перед безбожными агарянами, то есть турками. Это был верный знак, что греческое исправление для погибели Русской земли делается, а патриарх Никон этому потворствует. Ведь что писал Филофей великому князю Василию:

«…Внимай тому, благочестивый царь! Два Рима пали, третий – Москва стоит, а четвертому не бывать. Соборная церковь наша в твоем державном царстве одна теперь паче солнца сияет благочестием во всей поднебесной; все православные царства собрались в одном твоем царстве; на всей земле один ты – христианский царь. И вот эту церковь, которая паче солнца сияет, теперь по греческим книгам было велено истребить? Сам преподобный Антоний приплыл в Новгород с христианскими святынями на камне по морю, и это истребить? Тихвинская икона Божьей Матери сама чудесным образом объявилась на Руси – и это истребить? Если отцы крестились этой чудотворной иконе двумя перстами, как подобает истинно верующему, то как можно креститься тремя перстами по греческому новому печатному слову? Нет, истинно верующие люди, ценившие обряд и обычай, говорили об этом троеперстии, что оно таково, будто каку детскую берешь щепоткой. И это щепоткой в каке – креститься? Забыть всю старину и отречься от правильной старой веры? Нет, нельзя погубить старины. Русь – оплот правильного православия. Недаром, всего полвека назад, когда приехал к царю Феодору Иоанновичу константинопольский мирополит Иеремия, он сказал: „Воистину в тебе дух святой пребывает, и от Бога такая мысль внушена тебе; ветхий Рим пал от ересей, вторым Римом – Константинополем завладели агарянские внуки, безбожные турки, твое же великое Российское царство, Третий Рим, всех превзошло благочестием; ты один во всей вселенной именуешься христианским царем“. Разве бы стал он посвящать в патриарший сан Иова, если бы вера в этой земле была неправильной и по неправильному образцу? Впервые за все время существования русской церкви ее патриарх вдруг оказался в глазах верующих едва ли не еретиком. Однажды во время службы он взял да содрал с себя благочестивый древний головной убор и водрузил себе на голову греческий клобук. Народ, это видевший, испытал не благочестие, а сильнейший гнев. Этот Никон завел у себя даже греческий стол, люди сами видели, как на патриарший двор ходит греческий архимандрит и вместе с патриаршим келарем готовит для Никона греческую еду. А патриарх не только ест как чужеземец, но даже за труды эти платит каждому по полтине, тьфу! Еще говорили, что этот Никон такую возымел гордыню, что хочет заменить в Москве папу римского, не под царем ходить, а самому царем стать. Будто бы он метит соединить, то есть смешать, все православные церкви во всем мире и стать в их главе – точно как римский папа. В ответ на увещания недовольных, что Никона волнует власть папы, тот просто отвечал: „За доброе отчего и папу не почитать? Там верховные апостолы Петр и Павел, а он у них служит“. Это какое же доброе папа для Москвы сделал? От латинской веры одна беда, а не помощь, и гореть этому папе в аду. Впрочем, Никона зря обвиняли в тяге к новизне. Дело было как раз наоборот. Как-то, затворившись в книгохранилище, Никон нашел любопытный текст – грамоту об учреждении патриаршества в России, подписанную в 1593 г. восточными патриархами. В ней-то он и вычитал, что „московский патриарх, как брат всех прочих православных патриархов, во всем должен быть с ними согласен и истреблять всякую новизну в ограде своей церкви, так как новизны всегда бывают причиной церковного раздора“. Никон мечтал о сильной и крепкой единой церкви, перспектива раздора его сильно перепугала, и он стал мучительно соображать, нет ли в русской церкви каких-то отступлений от православного греческого закона. Благо в хранилище было много текстов. Никон положил перед собой греческие и славянские книги, раскрыл и решил их сличить. В первом же тексте символа веры он обнаружил чудовищное несходство, точно это символ веры двух разных церквей. Стал читать дальше, и, чем дальше читал и сличал, тем больше его охватывал ужас – различий оказалось больше, чем соответствий. Теперь он находил различия буквально во всем. Но если его православная церковь следует греческим обычаям и обрядам, ее надо срочно вернуть на правильную дорогу, а правильная дорога – в изучении греческих образцов, греческой, по сути, старины. Нововведения Никона были очищением от неправильных обрядов и обычаев. Это был вопрос унификации церкви. И – как в отчаянии говорил сам патриарх – очищении от арианской ереси. То есть ту церковь, которую принимали староверы, Никон считал еретической. Сами собой, и староверы считали Никона еретиком. И когда стали меняться патриаршими указами как содержание книг, так иконописание, способ креститься, песенный строй богослужений, а в итоге всего патриарх стал еще и зачитывать с амвона проповеди собственного сочинения, люди не выдержали. Встречая сопротивление своему исправлению церкви по правильному образцу, Никон впадал в ярость. Когда коломенский епископ Павел попробовал ему осторожно возразить, Никон тут же согнал его с должности и даже так поколотил, что бедный епископ тронулся умом и потом умер. Когда Никон начал борьбу за чистоту икон, он не нашел лучше средства, чем провести по всем богатым домам в Москве обыски, „еретические“ иконы изъять и всем святым и мученикам, Богоматери и самому Христу выколоть глаза! Так вот с выколотыми глазами эти иконы и носили по распоряжению Никона по всей столице, дабы внушить населению, что есть еретическое, а что благочестивое. Только тут Никону не повезло, в силу случая скоро произошло затмение, затем – мор, оба события связали с тем, что проделал патриарх с глазами на иконах. Известно же было, что выкалывать глаза – это явное колдовство, при Грозном за это сразу отправляли на дыбу, так что в беде виноват патриарх. Его даже хотели убить. Но и призрак смерти не мог того остановить. И царь рядом не мог. Однажды на молебне в Успенском соборе, в присутствии Алексея Михайловича и двух зарубежных православных патриархов, Никон велел, чтобы ему подносили иконы, а он будет решать, еретические они или правильные. Стали подносить. Когда Никон видел неверную икону, то сначала поднимал и показывал народу, потом швырял со всего маха на железный пол, так что она раскалывалась. В конце концов он велел собрать плохие иконы и сжечь. Царь, сильно смутившись таким решением, мягко попросил: „Нет, батюшка, не вели их жечь, а прикажи лучше зарыть в землю“».

Еретики XVI века

Эффект от нововведения Никона был колоссальный – все общество, невзирая на сословия, раскололось на две части – принявших это церковное очищение и староверов, или раскольников. Их обвиняли в гораздо худшем, чем в упорстве, – едва ли не в умыслах на патриарха и церковь, а это в целом было умышление на власть и государя. Никон, занимавший высший пост, представлял всю церковь, он был ее лицом. Сопротивление Никону, проклятия в его адрес, обвинения, призывы к мятежам против Никона – все это считалось одновременно и противостоянием самой церкви. Никон был непреклонен, он очень старался бороться с еретиками. Вопрос решался просто: покоряешься церкви – все в порядке, сопротивляешься – еретик. Еретика следовало вразумить или уничтожить. Для тех, кто придерживался старой веры, было принято правило: если человек раскаивался, его прощали и милостиво разрешали держаться старых обычаев. Тех, кто не раскаивался, считали еретиками, выступающими против всей церковной власти. Но для верующего человека такое раскаяние было равносильно отречению от своей веры – как, почему он должен каяться, если считает, что именно его вера истинная? В том-то и была ловушка для державшихся старого обычая: они не могли раскаяться, поскольку не видели на себе греха, а церковь не могла их простить, потому что они не раскаялись. И начались гонения на старообрядцев. Их сажали в тюрьмы, морили голодом, ссылали, казнили, но они крепко держались своей веры. Пожалуй, такой упорной и жестокой борьбы с половиной своего народа церковь не вела со времен крещения языческих племен. И снова лилась кровь. Добровольно идущие на пытки и смерть старообрядцы в глазах народа стали мучениками. Мучениками становились даже иногда по доносу и недоразумению.

«Муромский протопоп Логгин, – пишет Ключевский, – благословляя жену местного воеводы в его доме, спросил ее, не набелена ли она. Обиженный хозяин и гости заговорили: ты, протопоп, хулишь белила, а без них и образа не пишутся. Если, возразил Логгин, составы, какими пишутся образа, положить на ваши рожи, вам это не понравится; сам Спас, Пресвятая Богородица и все святые честнее своих образов. В Москву сейчас донос от воеводы: Логгин похулил образа Спасителя, Богородицы и всех святых. Никон, не разобрав этого нелепого дела, подверг Логгина жестокому аресту в отместку за то, что протопоп прежде укорял его в гордости и высокоумии».

Самое, однако, занятное, что церковные реформы Никона обратились против него же! Недавно еще Никон намеревался создать настоящий, по правильным понятиям, выстроенный град Божий – Новый Иерусалим, как сам попал в тюремную келью и был лишен своего сана. Случилось так, что на вселенском судилище в 1666 году патриарх набросился с хулой и обличениями на самого царя. Тут уж царь, который стерпел истребление икон, унижения не вынес. Так что патриарха отправили в заточение, а церковь царь решил предоставить самой себе, во всяком случае, от государственного управления страной ее убрали, а позже просто подчинили так, что сформировалась триединая формула, символ веры нашего отечества – самодержавие, православие, народность. Все тут стоит на своих местах: сначала царь и власть, затем вера, затем люди. Очень удобная формула – огосударствленная церковь, управляющая по слову царскому своей паствой, ничего лишнего. Благодарить за такое положение церкви нужно патриарха Никона. Он не только разодрал церковное общество на две части, он и дал повод притоптать церковь царским сапожком.

Думаю, этого-то он менее всего хотел!

Окно в Европу

Не нужно думать, что Петр Великий был первым человеком, который понял, как необходимо стране вернуться в нормальную жизнь, то есть прорубить то самое окно в Европу, по метафоре Пушкина. Уже при его отце Алексее Михайловиче Запад становится навязчивой идеей. Часть тогдашнего общества выступает против всяческих контактов с европейскими странами, так же как и старообрядцы – не видя от них ничего хорошего, кроме вреда. Но часть общества уже вполне задумывается, что жить в изоляции, это даже куда как хуже, чем жить в опасности перед возможными войнами. Это все равно что жить в тюрьме, выступая одновременно и в качестве заключенного, и в качестве надзирателя. Без нормальных отношений с нормальными странами у страны просто нет никакого будущего. Да и этой части общества уже совсем не хотелось, чтобы их жизнь была такой же дикой, как и век, два, три назад. Описания Московии того времени, которые дают иностранцы, немало удручают. Это какая-то грязная, печальная, забитая земля, хотя и с благочестием и истовой верой. Первым, конечно, и, по противозападническим настроениям, тлетворным, приобретением был обычный комфорт в обычной жизни. Россия так сумела закоснеть в своем развитии, что худо одевалась, худо питалась и жила в домах, напрочь лишенных обычных удобств. Причем так жили даже не нищие крестьяне и простолюдины из горожан, так жили вполне обеспеченные люди, русская знать.

Западничество царя Алексея Михайловича (1629–1676 годы)

Иностранцы, которых стали приглашать в Москву для развития в основном военной промышленности или для хозяйственных нужд, привозили дивные для русского мелочи быта, которые гораздо больше убеждали в приятности западной жизни, чем промышленное и военное превосходство. Знать таяла при виде этих чудесных мелочей, которые говорили о цивилизации. Постепенно она усвоила удобное европейское платье, удобный европейский транспорт вместо уродливых кибиток и саней, которыми пользовались прежде даже богатые фамилии. Цари вместо этого дорожного кошмара завели себе немецкие кареты, обитые бархатом и украшенные росписью, с хрустальными стеклами. Появились построенные по западному образцу дома вместо привычных палат с теремами, стены стали отделывать «золотыми кожами», в комнатах появились часы и картины.

«Царь Алексей, – писал Ключевский, – своему любимцу, воспитателю и потом свояку, боярину Б. И. Морозову подарил свадебную карету, обтянутую золотой парчою, подбитую дорогим соболем и окованную везде вместо железа чистым серебром; даже толстые шины на колесах были серебряные».

А посланные за границу по царским поручениям или для дипоматической работы люди пребывали в восторге от посещения тамошних балов и театров. Ничего подобного Москва не знала. Единственное развлечение было царский пир, а выход в свет был просто посещением церкви. Тут же, очарованный зарубежными развлечениями, московский дворянин Лихачев, которого послали в Тоскану с дипломатической миссией, составил даже посольское донесение об увиденной им комедии на придворном балу. Надо думать, в Москве этот документ читали и дивились.

«Объявилися палаты, – описывал дворянин все, что видел на сцене, не теряя деталей, – и быв палата и вниз уйдет, и того было шесть перемен; да в тех же палатах объявилося море, колеблемо волнами, а в море рыбы, а на рыбах люди ездят, а вверху палаты небо, а на облаках сидят люди… Да спущался с неба на облаке сед человек в корете, да против его в другой корете прекрасная девица, а аргамачки (рысаки) под коретами как есть живы, ногами подрягивают. А князь сказал, что одно – солнце, а другое – месяц… А в иной перемене объявилося человек с 50 в латах и почали саблями и шпагами рубитися и из пищалей стреляти и человека с три как будто и убили. И многие предивные молодцы и девицы выходят из занавеса в золоте и танцуют; и многие диковинки делали».

Словом, начитавшись лихачевских восторгов, хотя и после длительного размышления, в Москве царь тоже решил устроить у себя театральное зрелище. Правда, для этого решения ему сначала пришлось переговорить со своим духовником, который возражений не показал, припомнив, что и византийские императоры то же самое в своем дворце когда-то делали. Так в Москве появился придворный театр. Конечно, набрать приличную труппу было негде, так что обошлись кустарным методом.

«„Комедии“ играла на придворной сцене драматическая труппа, – поясняет Ключевский, – спешно набранная из детей служилых и торговых иноземцев и кое-как обученная пастором лютеранской церкви в Немецкой слободе магистром Иоганном Готфридом Грегори, которому царь в 1672 году на радости о рождении царевича Петра указал „учинить комедию“. Для этого в подмосковном селе Преображенском, впоследствии любимом месте игр Петра, построен был театр, „комедийная хоромина“. Здесь в конце того года царь и смотрел поставленную пастором комедию об Эсфири, так ему понравившуюся, что он пожаловал режиссера „за комедийное строение“ соболями ценой до 1500 рублей на наши деньги. Кроме Эсфири, Грегори ставил на царском театре еще Юдифь, „прохладную“, т. е. веселую, комедию об Иосифе, „жалостную“ комедию об Адаме и Еве, т. е. о падении и искуплении человека, и др. Несмотря на библейские сюжеты, это были не средневековые нравоучительные мистерии, а переводные с немецкого пьесы нового пошиба, поражавшие зрителя страшными сценами казней, сражений, пушечной пальбой и вместе с тем (за исключением трагедии об Адаме и Еве) смешившие примесью комического, точнее, балаганного элемента в лице шута, необходимого персонажа такой пьесы, с грубыми, часто непристойными выходками. Спешили заготовить и своих природных актеров. В 1673 году у Грегори уже училось комедийному делу 26 молодых людей, набранных в комедианты из московской Новомещанской слободы. Не успели еще завести элементарной школы грамотности, а уже поспешили устроить театральное училище. От комедий с библейским содержанием скоро перешли и к балету: в 1674 г. на заговенье царь с царицей, детьми и боярами смотрели в Преображенском комедию, как Артаксеркс велел повесить Амана, после чего немцы и дворовые люди министра иностранных дел Матвеева, также обучавшиеся у Грегори театральному искусству, играли на „фиолях, органах и на страментах и танцевали“. Все эти новости и увеселения, повторю, были роскошью для высшего московского общества; зато они воспитывали в нем новые, более утонченные вкусы и потребности, незнакомые русским людям прежних поколений».

Как хотите, но это уже был прогресс!

И новорожденному Петру, в честь которого играли комедию, довелось жить уже немного в ином обществе, чем век назад. Ему было уже куда смотреть, чему учиться, какой пример для подражания выбирать.

Министр Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин (1605–1680 годы)

Предшественником Петра в плане политическом был министр его отца Ордын-Нащокин. Это он развивал в царе мысль о первейшей необходимости в решении балтийского вопроса, потому что без прочного выхода на это море никакой Европой нам не стать. Он и по духу, и по воспитанию был человеком западным, поскольку происходил из пограничных псковских земель и рано присмотрелся к порядкам, царившим за близкой границей. Иноземцы удивлялись его схожести с ними, русским не нравился его насмешливый и цепкий ум, его западное платье, его западные манеры. Так что у Нащокина было очень много врагов, которых он побеждал только своей особой близостью к царю. Тот своего министра любил и его предложения выслушивал. Хотя и не всегда действовал исходя из них. Как-то раз, когда Дорошенко пытался ввергнуть Москву в бесперспективную войну со шведами, с коими был уже заключен мир, и прислал в столицу прошение принять его с казаками в русское подданство, Нащокин убедил того не творить подобной глупости. Он предложил немного подождать, чтобы поляки сами поняли, что лучше им поделить территорию Украины с Москвой, чем ввязываться в бессмысленную баталию. Он объяснил, что поляки сами уступят эти земли по трезвом размышлении, но писать им яростные письма – затея глупая, которая может вызвать только обратный результат. Лучше уж, добавил он, вовсе отказаться от Малороссии ради упрочения союза. Тут уж царь вскипятился: «Эту статью, – отвечал ему царь, – отложили и велели выкинуть, потому что непристойна, да и для того, что обрели в ней полтора ума, один твердый разум да половину второго, колеблемого ветром. Собаке недостойно есть и одного куска хлеба православного: только то не по нашей воле, а за грехи учинится. Если же оба куска святого хлеба достанутся собаке – ох, какое оправдание приимет допустивший это? Будет ему воздаянием преисподний ад, прелютый огонь и немилосердные муки. Человече! Иди с миром царским средним путем, как начал, так и кончай, не уклоняйся ни направо, ни налево; Господь с тобою!» На это Нащокин ничего не ответил, думая, очевидно, что, если бы Алексей Михайлович помянул про святой хлеб и собаку в письме польскому королю, – быть войне.

Но основной его идеей была Балтика. На мелкие крепости-города он внимания не обращал, мысли его занимала Рига. Он пытался предпринять какие-то шаги, чтобы отнять у шведов Ливонию, но пока это были только мечты. Они так и не увенчались успехом. Он пытался организовать союз против шведского короля, в этом союзе должны были быть представлены Москва, Крым с его ханом, Польша. Ради Риги он готов был отдать Украину. Само собой, эта мысль при московском дворе пройти никак не могла: присоединенное не отдают, к тому же царь считал себя освободителм православных, с этой царской мыслью бороться было вовсе невозможно. Зато Петр явно перенял кое-что из нащокинских идей.

Василий Васильевич Голицын (1643–1714 годы)

Другим предшественником Петра мог стать Голицын, довольно молодой человек, который и жил, и одевался, и думал как европеец, но которого угораздило в борьбе царских детей за трон принять сторону Софьи. Голицын всячески проводил мысль о военной реформе, он хотел превратить тогдашнюю русскую армию, набираемую из полуголодных крестьян, в хорошо обученное и вымуштрованное сытое европейское войско. Думал он и о преобразованиях в государстве, которые помогут ему выдвинуться вперед. Первый на очереди стоял крестьянский вопрос: Голицын считал, что крепостничество следует как можно скорее отменить. Если учесть, что основная тенденция среди дворян была как раз в упрочении и дальнейшем ужесточении крепостного права, что больше всего прочего и откинуло эту страну назад в прошлое, то мысль была даже не новая, а попросту крамольная. Увы, мысли остались только мыслями. Хотя и весьма любопытными. Но в реалиях XVII века такие мысли могли у державшегося старых порядков русского боярина вызвать только одно желание – перекреститься и суеверно сплюнуть трижды через левое плечо. Эти бояре понимали, конечно, что все идет не так хорошо, как хотелось бы, но причин, почему силе русского оружия ничего не удается, а сила русской дипломатии оказывается скомпрометированной, они найти не могли. Им хотелось все уладить, ничего не меняя. Получить из рабов готовое боеспособное войско, получить в дар все земли, населенные славянами, благоустроить их, понастроив церквей, когда надо было бы освободить рабов, из всех путей расширения территории выбрать наиважнейший, а вместо церквей понастроить школ.

Но увы!

Из будущего легко диктовать прошлому!

Петр Алексеевич (1682–1725 годы)

Петр Алексеевич, выросший уже совсем в другое время, нежели его отец и дед, видел, что перемены в обществе необходимы, иначе с Москвой будет покончено. Рядом с сильными государствами не место слабому. Московии и предстояло стать сильной.

С самого раннего возраста он был окружен уже не патриархальными реликвиями, а вполне западным комфортом и западными вещами: его мать Наталья Нарышкина происходила из семьи Матвеевых, которые ориентировались на новые западные веяния. Однако положение резко переменилось, когда Алексей умер. Наследнику шел всего четвертый год. Между родственниками первой жены – Милославскими и второй жены – Нарышкиными началась настоящая грызня, победили более сплоченные и предприимчивые Милославские. Петру, собственно говоря, надеяться было не на что. Федор Алексеевич воссел на престол и предполагал царствовать долго и счастливо. Когда царевич немного подрос, ему нашли учителя. Учитель был подобран не по принципу высокой образованности, а по принципу благочестия. На своего венценосного ученика он едва ли не молился. Так на пятом году жизни Петр Алексеевич Романов был приобщен к величайшей науке – азбуке. Далее последовало освоение Псалтыря, часослова, Евангелия и Апостола – обычного набора церковнославянской грамотности. Все уроки, само собой, учились назубок. Петр даже мог петь на клиросе богоугодные тексты. Потом учитель посвятил его висторичскую литературу, то есть вместе они стали читать книги из дворцовой библиотеки, где рассказывалось о древней истории – от Владимира до Петровых дней. Больше царевича занимали красивые картинки, хотя и тексты он навсегда запомнил. А на 11-м году жизни Федор умер, Петр был объявлен царем, и с тем и завершилось начальное образование. Вместо сухой науки истории жизнь ему преподала кровавую науку политику: разъяренные мятежные стрельцы едва не захватили Нарышкиных, чудом Петр остался жив. Хоть и совсем юный, Петр все увидел и все понял, к тому же он еще и все запомнил. Уроки из этого мятежа впоследствии он сделал упреждающие. После мятежа было объявлено, что царствовать будут оба царевича – Петр и Иван, а царевна Софья будет при этом соправительницей.

Из опасного дворца Нарышкины перебрались в Преображенское, где был любимый дворец его отца. Учения здесь, по-видимому, не было никакого. Петр читал что найдет, но большей частью играл. Игры его были характерные: из московского дворца в Преображенское все время доставляли то пищали, то барабаны, то пороху, то свинца. Он очень рано заинтересовался военным делом, и все его игры были военными. Здесь же он из толпы сверстников, которую обычно набирали из знати к царскому сыну для игр и давали «звания» стольников и спальников, он сформировал первый детский военный отряд, назвав его потешным полком. К знатным товарищам по играм он добавил и детей хозяйственной обслуги – сокольников, каретников, столповых приказчиков, конюхов, стремянных, задворных, стряпчих, стадных и т. п. Получилось два батальона, по 300 человек в каждом. Своим «солдатикам» Петр назначил даже жалованье, и звание потешного в эти годы стало чином не хуже иных. Постепенно игра обросла штатом и бюджетом, потешной казной. А потом тут появились и генералы, и полковники, выписанные из Германии, чтобы учить этих потешных солдат военному делу. Из двух этих образцоводетских полков и сложились Преображенский и Семеновский элитные полки, наследники потешной славы. До прочих наук царевич доходил своим умом, сам отыскивая себе учителей. Так он освоил арифметику, геометрию, артиллерию и фортификацию, потом овладел астролябией, строительством крепостей, расчетом полета пушечного ядра, увлекся строительством и оснасткой кораблей – все вещи, необходимые будущему полководцу. Зато Петр понятия не имел ни о законах, ни о гражданстве, ни о правлении, ни об обязанностях царя к подданным.

«Вся политическая мысль его была поглощена борьбой с сестрой и Милославскими, – объясняет это Ключевский, – все гражданское настроение его сложилось из ненавистей и антипатий к духовенству, боярству, стрельцам, раскольникам; солдаты, пушки, фортеции, корабли заняли в его уме место людей, политических учреждений, народных нужд, гражданских отношений».

Что поделать: тут учителей у юноши не было. Борьба с сестрой и Милославскими кончилась ссылкой Софьи в монастырь, в 1689 году юноша стал править самостоятельно, точнее, правила его мать. Только после смерти матери он вынужден был заняться делами управления. Но больше управления страной его пока что интересовали науки, которые он не успел освоить.

Одновременно с этим ученым увлечением Петр очень сблизился с людьми из Немецкой слободы. Дома ему было тошно, по обычаю женившийся после совершеннолетия, Петр свою первую жену Евдокию Лопухину не любил, она ему отвечала тем же. Вместо того чтобы коротать с ней вечера, Петр таскался в Слободу, где было не в пример интересней, там встречались очень интересные личности, велись застольные беседы, и по 2–3 дня царевич пропадал на пьянках, точно какой-нибудь бурш. С этой компанией он таскался в свои потешные полки, проводил учебные маневры, строил флот, а на 25-м году жизни решился поехать посмотреть заграницу, да и заодно поучиться. Дабы скрыть царское имя, он назвался Петром Михайловым, приписал себя к дипломатическому ведомству и отправился по европейским дворам: там, где только можно, он учился всему, что ему требовалось знать, но более всего внимания обращал на морское дело. Будучи в новых землях, он старался увидеть как можно больше, осматривал все – начиная с верфей и заводов и кончая больницами и анатомическим театром. Отсутствовал он всего 15 месяцев, но увидел, попробовал, оценил куда больше, чем русский человек за три жизни. Таким было это путешествие инкогнито по чужеземелью. Оно и было его настоящим университетом.

«С осени 1689 года, когда кончилось правление царевны Софьи, – пишет Ключевский, – из 35 лет его царствования только один 1724-й год прошел вполне мирно, да из других лет можно набрать не более 13 мирных месяцев».

Петр совершил Азовские походы, которые так и не дали выхода к Черному морю. Мечта об освобождении всех славянских народов, «возвращение» Дуная и Балкан, присоединение Босфора и Дарданелл, свободное плавание в Средиземном море так и остались мечтами. Через два года после путешествия по Европе началась другая, Северная война. Война с молодым, напористым, легкомысленным и безрассудным королем Швеции Карлом XII. Война оказалась длительной, трудной, кровопролитной, с моря она переходила на сушу, пока, в конце концов, разбитому на Украине Карлу, преданному своими самостийными союзниками, не пришлось бежать в Персию, а оттуда почти без войска возвращаться на родину. Петр же, отвоевав берега Балтики, сразу начал здесь укрепляться. В 1703 году на этих «топких берегах», погубив немыслимое количество приписанных по строительной части рабочих крестьян, он начал возводить новую столицу – город Санкт-Петербург. Из одного этого понятно, какой ненавистью ненавидел он Москву, прошлое, детство, обиды. Впрочем, и Петербург был только временным его домом.

«Петр был гостем у себя дома, – пишет Ключевский. – Он вырос и возмужал на дороге и на работе под открытым небом. Лет под 50, удосужившись оглянуться на свою прошлую жизнь, он увидел бы, что он вечно куда-нибудь едет. В продолжение своего царствования он исколесил широкую Русь из конца в конец – от Архангельска и Невы до Прута, Азова, Астрахани и Дербента. Многолетнее безустанное движение развило в нем подвижность, потребность в постоянной перемене мест, в быстрой смене впечатлений. Торопливость стала его привычкой. Он вечно и во всем спешил. Его обычная походка, особенно при понятном размере его шага, была такова, что спутник с трудом поспевал за ним вприпрыжку. Ему трудно было долго усидеть на месте: на продолжительных пирах он часто вскакивал со стула и выбегал в другую комнату, чтобы размяться… Руки его были вечно в работе, и с них не сходили мозоли. За ручной труд он брался при всяком представлявшемся к тому случае. В молодости, когда он еще многого не знал, осматривая фабрику или завод, он постоянно хватался за наблюдаемое дело. Ему трудно было оставаться простым зрителем чужой работы, особенно для него новой: рука инстинктивно просилась за инструмент; ему все хотелось сработать самому. Охота к рукомеслу развила в нем быструю сметливость и сноровку: зорко вглядевшись в незнакомую работу, он мигом усвоял ее. Ранняя наклонность к ремесленным занятиям, к технической работе обратилась у него в простую привычку, в безотчетный позыв: он хотел узнать и усвоить всякое новое дело, прежде чем успевал сообразить, на что оно ему понадобится… По смерти его чуть не везде, где он бывал, рассеяны были вещицы его собственного изделия, шлюпки, стулья, посуда, табакерки и т. п. Дивиться можно, откуда только брался у него досуг на все эти бесчисленные безделки. Успехи в рукомесле поселили в нем большую уверенность в ловкости своей руки: он считал себя и опытным хирургом, и хорошим зубным врачом. Бывало, близкие люди, заболевшие каким-либо недугом, требовавшим хирургической помощи, приходили в ужас при мысли, что царь проведает об их болезни и явится с инструментами, предложит свои услуги. Говорят, после него остался целый мешок с выдернутыми им зубами – памятник его зубоврачебной практике. Но выше всего ставил он мастерство корабельное. Никакое государственное дело не могло удержать его, когда представлялся случай поработать топором на верфи. До поздних лет, бывая в Петербурге, он не пропускал дня, чтобы не завернуть часа на два в Адмиралтейство. И он достиг большого искусства в этом деле; современники считали его лучшим корабельным мастером в России… Из него, уроженца континентальной Москвы, вышел истый моряк, которому морской воздух нужен был как вода рыбе. Этому воздуху вместе с постоянной физической деятельностью он сам приписывал целебное действие на свое здоровье, постоянно колеблемое разными излишествами».

Новая столица – город святого Петра (1703 год)

Новая столица была ему по духу. Она изначально затевалась как крупный морской порт. Если древний Новгород был плохим портом, стоящим далеко от моря, а все прочие русские Юрьевы и Орешки никак не состоялись, то Санкт-Петербург получился, во-первых, европейским даже по виду городом, во-вторых, крепостью, запиравшей Неву, в-третьих, столицей, находившейся в столь в странном отдалении от всей земли, словно она одним уже этим была вознесена на недосягаемые небеса. Ключевский грустно усмехается на природу Петербурга, которого просто не должно было существовать:

«С окончанием войны он утратил бы право на звание столицы, если бы не удержал значение средоточия торговых и всяких других сношений с Западной Европой, а для упрочения этих сношений предпринята была и самая война: не мог же он оставаться только городом чиновников да лагерем двух гвардейских полков, водворенных на Московской его стороне, и четырех гарнизонных, поселенных на Петербургском острове».

О том, как строилась эта столица, историк рассказывает еще грустнее:

«Пустынные окрестности Петербурга не могли продовольствовать скоплявшегося там люда, и по зимним путям туда тянулись Бог весть из какой дали тысячи возов из дворцовых сел и помещичьих усадеб с хлебом и прочими припасами для двора и дворян, другие тысячи – из внутренних городов с купеческими товарами. И такое бивачное, случайное существование продолжалось до конца царствования Петра, положив глубокий отпечаток на склад и дальнейшей жизни невской столицы. Петр слыл уже правителем, который, раз что задумает, не пожалеет ни денег, ни жизней».

Он и не жалел.

Петербург был возведен, двор обустроен, население, необходимое для функционирования, – согнано, учреждения обозначены, чиновники найдены, придворные переселены. Так возникли особый город и особая петербургская власть. Московская власть по одному расположению города должна была растекаться от нее до самых до окраин, точно приливными-отливными волнами, накатывать, поглощать, но петербургская власть, вознесенная в северные широты, сама по себе должна была стуктурироваться, собираться в иерархическую лестницу, образовывать схему. По сравнению с конкретной московской властью эта новая власть выступала в виде полнейшей математической абстракции. Недаром в своей северной новой столице Петру удалось создать немыслимое сочетание безоглядной роскоши и невыносимой нищеты. При всем этом Петр любил сравнивать себя с Фридрихом Вильгельмом Первым и говорить, что он точно так же не любит роскоши и мотовства. Так длилось на протяжении его молодости, когда же он женился во второй раз, интересы немки Екатерины перевесили нелюбовь к роскоши и мотовству, двор стал таким же, как в Европе, построенный по немецкому рецепту, он мало чем отличался от любого немецкого двора.

Забавы Петра Алексеевича (1703–1725 годы)

Нравы этого европейского уже двора, конечно, разительным образом отличались от западных образцов. Петр, считая себя полным хозяином на дворцовых гуляньях, не держался никаких правил этикета. Он их и не знал, и не любил – все эти условности были для царя точно каменный мешок, он в них не умещался, поэтому то, что при дворе творилось, иностранцев ставило в тупик. Русские же терпели.

«Простота обращения и обычная веселость делали иногда обхождение с ним столь же тяжелым, – передает Ключевский рассказы современников, – как и его вспыльчивость или находившее на него по временам дурное расположение духа, выражавшееся в известных его судорогах. Приближенные, чуя грозу при виде этих признаков, немедленно звали Екатерину, которая сажала Петра и брала его за голову, слегка ее почесывая. Царь быстро засыпал, и все вокруг замирало, пока Екатерина неподвижно держала его голову в своих руках. Часа через два он просыпался бодрым, как ни в чем не бывало. Но и независимо от этих болезненных припадков прямой и откровенный Петр не всегда бывал деликатен и внимателен к положению других, и это портило непринужденность, какую он вносил в свое общество. В добрые минуты он любил повеселиться и пошутить, но часто его шутки шли через край, становились неприличны или жестоки. В торжественные дни летом в своем Летнем саду перед дворцом, в дубовой рощице, им самим разведенной, он любил видеть вокруг себя все высшее общество столицы, охотно беседовал со светскими чинами о политике, с духовными о церковных делах, сидя за простыми столиками на деревянных садовых скамейках и усердно потчуя гостей, как радушный хозяин. Но его хлебосольство порой становилось хуже демьяновой ухи. Привыкнув к простой водке, он требовал, чтобы ее пили и гости, не исключая дам. Бывало, ужас пронимал участников и участниц торжества, когда в саду появлялись гвардейцы с ушатами сивухи, запах которой широко разносился по аллеям, причем часовым приказывалось никого не выпускать из сада. Особо назначенные для того майоры гвардии обязаны были потчевать всех за здоровье царя, и счастливым считал себя тот, кому удавалось какими-либо путями ускользнуть из сада. Только духовные власти не отвращали лиц своих от горькой чаши и весело сидели за своими столиками; от иных далеко отдавало редькой и луком. На одном из празднеств проходившие мимо иностранцы заметили, что самые пьяные из гостей были духовные, к великому удивлению протестантского проповедника, никак не воображавшего, что это делается так грубо и открыто. В 1721 году на свадьбе старика-вдовца князя Ю. Ю. Трубецкого, женившегося на 20-летней Головиной, когда подали большое блюдо со стаканами желе, Петр велел отцу невесты, большому охотнику до этого лакомства, как можно шире раскрыть рот и принялся совать ему в горло кусок за куском, даже сам раскрывал ему рот, когда тот разевал его недостаточно широко. В то же время за другим столом дочь хозяина, пышная богачка и модница княжна Черкасская, стоя за стулом своего брата, хорошо образованного молодого человека, бывшего дружкой на свадьбе отца, по знаку сидевшей тут императрицы принималась щекотать его, а тот ревел, как теленок, которого режут, при дружном хохоте всего общества, самого изящного в тогдашнем Петербурге».

Этот столичный двор завел у себя и еще одно новшество – массовые гулянья по случаю национальных праздников. В такие национальные святые дни тут же попали даты всех побед Петра. Праздники были обязательными, и уклониться от них бывало трудно даже на смертном одре. Например, по словам историка:

«…заключение Ништадтского мира праздновалось семидневным маскарадом. Петр был вне себя от радости, что кончил бесконечную войну, и, забывая свои годы и недуги, пел песни, плясал по столам. Торжество совершалось в здании Сената. Среди пира Петр встал из-за стола и отправился на стоявшую у берега Невы яхту соснуть, приказав гостям дожидаться его возвращения. Обилие вина и шума на этом продолжительном торжестве не мешало гостям чувствовать скуку и тягость от обязательного веселья по наряду, даже со штрафом за уклонение (50 рублей, около 400 рублей на наши деньги). Тысяча масок ходила, толкалась, пила, плясала целую неделю, и все были рады-радешеньки, когда дотянули служебное веселье до указанного срока».

Вроде бы идея хорошая – сделать для столичных людей праздник, но этот семидневный кошмар праздником назвать можно лишь очень приблизительно. Веселиться Петр заставлял так же, как и работать, – до полной потери сил, так же, как и воевать, – до полной победы, пусть ценой многих жизней. Он был упрям и своеволен, заставляя других делать то, что ему казалось нужным и полезным. Так, собственно говоря, он и строил свое государство.

Преобразования Петра Великого

По большому счету, Петр не знал лучшего устройства для общества, чем армейское. Проведя большую часть, если не всю сознательную жизнь, в боях, он видел идеал государственного устройства в жесткой субординации и выполнении приказов. Это было то самое, что мы сегодня любовно именуем вертикалью власти. Петр так «отвертикалил» свою страну, что на самом верху общественного устройства поместил фигуру императора, каковой титул и принял, а ниже, по нисходящей разместил учреждения с должностными лицами, которые в той же последовательности подчинялись друг другу – низшие высшим, а высшие самому Петру.

«При первом взгляде на преобразовательную деятельность Петра, – пишет Ключевский, – она представляется лишенной всякого плана и последовательности. Постепенно расширяясь, она захватила все части государственного строя, коснулась самых различных сторон народной жизни. Но ни одна часть не перестраивалась зараз, в одно время и во всем своем составе; к каждой реформа подступала по нескольку раз, в разное время касаясь ее по частям, по мере надобности, по требованию текущей минуты. Изучая тот или другой ряд преобразовательных мер, легко видеть, к чему они клонились, но трудно догадаться, почему они следовали именно в таком порядке. Видны цели реформы, но не всегда уловим ее план; чтобы уловить его, надобно изучать реформу в связи с ее обстановкой, т. е. с войной и ее разнообразными последствиями. Война указала порядок реформы, сообщила ей темп и самые приемы. Преобразовательные меры следовали одна за другой в том порядке, в каком вызывали их потребности, навязанные войной. Она поставила на первую очередь преобразование военных сил страны. Военная реформа повлекла за собой два ряда мер, из коих одни направлены были к поддержанию регулярного строя преобразованной армии и новосозданного флота, другие – к обеспечению их содержания. Меры того и другого порядка или изменяли положение и взаимные отношения сословий, или усиливали напряжение и производительность народного труда как источника государственного дохода. Нововведения военные, социальные и экономические требовали от управления такой усиленной и ускоренной работы, ставили ему такие сложные и непривычные задачи, какие были ему не под силу при его прежнем строе и составе. Потому об руку с этими нововведениями и частью даже впереди их шла постепенная перестройка управления всей правительственной машины, как необходимое общее условие успешного проведения прочих реформ.

Другим таким общим условием была подготовка дельцов и умов к реформе. Для успешного действия нового управления, как и других нововведений, необходимы были исполнители, достаточно подготовленные к делу, обладающие нужными для того знаниями, необходимо было и общество, готовое поддерживать дело преобразования, понимающее его сущность и цели. Отсюда усиленные заботы Петра о распространении научного знания, о заведении общеобразовательных и профессиональных, технических школ».

Итак, война диктовала порядок реформирования общества, война же диктовала и устройство государства. Она же диктовала и отношение императора к человеку, то есть не к учреждению или должностному лицу, а к обычному жителю империи. Петр своей жизни не ценил, точно так же он не понимал, зачем ценить чужую. У него все было по-военному просто: если солдат выбывает, на его место рекрутируют другого, незаменимых людей не бывает. Предатель должен быть наказан, вор повешен, казнокрад проведен через суд с последствиями – снисходительности тут не место.

«За все: за подачу прошения государю помимо подлежащих мест, за порубку мерного дуба (указных размеров) или мачтовой ели, за неявку дворянина на смотр, за торговлю русским платьем – конфискация имущества, лишение всех прав, кнут, каторга, виселица, политическая или физическая смерть», – говорит Ключевский.

Поэтому при Петре возникло такое упорядоченное государство, которое знало только одну меру – карать, и карать жестоко. В опалу при Петре было попасть легко, только ловкому вору Меншикову удалось миновать при Петре имперского правосудия. Приговоры судов того времени часто были неадекватны проступкам, карали точно как во время войны, даже если караемый находился где-то в Сибири, где все войны измышливал самостоятельно. Но с той же военной простотой Петр и выделял понравившихся ему людей, если замечал, что дарование послужит на славу отечества. На такового избранного сыпались милости, пока он был нужен, отпадала необходимость – начиналась нужда. Подбор людей начался с армии, когда вместо сборного крестьянского войска была создана регулярная армия, где рекруты объявлялись бессмертными, то есть если кто-то умирал или бежал от невыносимой тяжести вечной службы, на его место тут же из той же административной единицы присылали замену, войско было всегда в своем числе, потери не считались. Так вот, кажется, до сих пор добрела до нас мысль, что резервы народа безграничны: солдаты должны служить, а бабы – рожать солдат. Дворянская служба тоже была признана без всякой вольности, то есть служение дворянина было бессрочным, пока не умрет. Петр вытащил из усадеб все дворянство мужского пола и приговорил к вечной военной службе, за укрывательство следовало жестокое наказание. Сами дворяне должны были поставлять сперва в Разряд, а потом в Сенат списки недорослей, то есть детей с десятилетнего возраста. По этим спискам постоянно шли смотры и отборы. Отобранных недорослей сразу же распределяли по полкам и школам. Знатность не играла никакой роли – разбирались все, без оглядки на родословие. Детей приказных людей тоже было велено проводить через разборы – этих сразу отправляли в солдаты. Пытающиеся уклониться от службы попадали по указу от 11 января 1722 г. в страшнейшее положение:

«…всякий безнаказанно мог его (т. е. уклониста. – Ред.) ограбить, ранить и даже убить; имя его, напечатанное, палач с барабанным боем прибивал к виселице на площади „для публики“, дабы о нем всяк знал как о преслушателе указов и равном изменникам; кто такого нетчика поймает и приведет, тому обещана была половина его движимого и недвижимого имения, хотя бы то был его крепостной».

Поскольку государству требовались не только солдаты, но и управленцы, то есть гражданские люди, Петр учредил квоту для разбора в гражданскую службу, «дабы в гражданстве более трети от каждой фамилии не было, чтоб служивых на землю и море не оскудить». В 1724 году появилась Табель о рангах, которая классифицировала все гражданские и военные чины «в три параллельных ряда, воинский, статский и придворный, с разделением каждого на 14 рангов, или классов». Иначе в этих званиях можно было и запутаться. Унифицировали при Петре и принцип разбора на службу: куда припишут, туда человек и попадал, без разницы, откуда он родом. Это стерло уже последние местные традиции, а просто делало служилого гвардейцем или солдатом.

«В 1611 году, в Смутное время, в дворянском ополчении, собравшемся под Москвой под предводительством князя Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова, – пишет Ключевский, – чтобы выручить столицу от засевших в ней ляхов, какой-то инстинктивной похотью сказалась мысль завоевать Россию под предлогом ее обороны от внешних врагов. Новая династия установлением крепостной неволи начала это дело; Петр созданием регулярной армии и особенно гвардии дал ему вооруженную опору, не подозревая, какое употребление сделают из нее его преемники и преемницы и какое употребление она сделает из его преемников и преемниц».

Налоги Петра Великого

Крестьянское население теперь было переписано, что длилось довольно долго и с большим трудом закончилось составлением списков – то есть, как говорили, сказок. Петр не стал вникать в особенности, отличавшие крестьян, он просто разбил все это многочисленное население на две группы: крестьяне государственные и крестьяне крепостные. Государственные крестьяне, как понятно, принадлежали государству и считались свободными, а крепостные принадлежали помещику. Петр вроде бы озаботился положением крепостных, заметив, что это плохо, если людей продают как скот и разлучают семейство, но никаких указов по этому поводу он не издал. Его интересовала фискальная сторона дела, потому что на крестьян было записано содержание армии, крестьяне должны были платить подати и налоги. Основным поступлением была так называемая подушная подать. Это, по сути, был чистейший бред, поскольку налог распределялся в равной мере по числу душ, а не по количеству работников или – как было прежде – с тяглового двора. Так что мужик, имевший пять малолетних сыновей, платил больше, чем отец с уже взрослым сыном-работником! Петр свято верил, что «никакого государства в свете нет, которое бы наложенную тягость снесть не могло, ежели, правда, равенство и по достоинству в податях и расходах осмотрено будет». Этот пример с двумя мужиками – тому живая картинка. Налогом было обложено уже все что можно, но денег все равно не хватало. Для измышления новых источников дохода он даже учредил доносителей, которые придумывали проекты по улучшению жизни и финансов страны и изыскивали новые возможности, этих публицистов и литераторов еще называли прожектерами. Другая категория разработчиков именовалась прибыльщиками. Вот они-то в основном и изобретали новые налоги.

«Прибыльщики, – рассказывает Ключевский, – хорошо послужили своему государю: новые налоги, как из худого решета, посыпались на головы русских плательщиков. Начиная с 1704 года, один за другим вводились сборы: поземельный, померный и весчий, хомутейный, шапочный и сапожный – от клеймения хомутов, шапок и сапог, подужный, с извозчиков – десятая доля найма, посаженный, покосовщинный, кожный – с конных и яловочных кож, пчельный, банный, мельничный – с постоялых дворов, с найма домов, с наемных углов, пролубной, ледокольный, погребной, водопойный, трубный – с печей, привальный и отвальный – с плавных судов, с дров, с продажи съестного, с арбузов, огурцов, орехов, и „другие мелочные всякие сборы“, говорит роспись в заключение. Появились налоги, трудно доступные разумению даже московского плательщика, достаточно расширенному прежними порядками обложения, или прямо его возмущавшие. Обложению подвергались не одни угодья и промыслы, но и религиозные верования, не только имущество, но и совесть. Раскол терпелся, но оплачивался двойным окладом подати, как едва терпимая роскошь; точно так же оплачивались борода и усы, с которыми древнерусский человек соединял представление об образе и подобии Божием. Указом 1705 г. борода была расценена посословно: дворянская и приказная – в 60 рублей (около 480 рублей на наши деньги), первостатейная купеческая – в 100 рублей (около 800 рублей), рядовая торговая – в 60 рублей, холопья, причетничья ит. п. – в 30 рублей; крестьянин у себя в деревне носил бороду даром, но при въезде в город, как и при выезде, платил за нее 1 копейку (около 8 копеек). В 1715 г. установлен однообразный побородный налог на православных бородачей и раскольников в 50 рублей. При бороде полагался обязательный старомодный мундир… От бородача, явившегося в приказ не в указанном платье, не принимали никакой просьбы да сверх того тут же, „не выпуская из приказу “, вторично взыскивали тот же платеж в 50 рублей, хотя бы годовой был уже внесен; несостоятельных отсылали в каторжный порт Рогервик отрабатывать штраф; всякий, увидевший бородача не в указном платье, мог его схватить и привести к начальству, за что получал половину штрафа да неуказное платье в придачу».

Придумывали все новые и новые невероятные налоги, каковых прежде ни при одном правителе не существовало. Например, для нерусских народов Поволжья ввели налог на свадьбу, поскольку свадьба не православная, а иноверческая. Для сбора новых налогов пришлось завести множество канцелярий, содержание которых – увы! – съедало доходы от самого налога! Однако, как писал Ключевский:

«Петр не оставил после себя ни копейки государственного долга, хотя один заводчик, побывавший за границей, и предлагал ему выпустить на 5 миллионов рублей кредитных знаков, не бумажных, а деревянных – для прочности».

Вот откуда, дорогой читатель, и идет наше традиционное наименование родимой валюты – деревянный рубль.

До чего же длинными нитями спутаны прошлое и настоящее, не правда ли?

Фискалы и казнокрады Петра Великого

Создал Петр и совершенно замечательную должность фискала, то есть доносчика, который должен был вскрывать злоупотребления, с чем обращался в верховный орган управления – Сенат. Если фискал сообщал истинную правду и вину обвиняемого доказывали, то он получал за своевременную работу половину штрафа, назначенного Сенатом. А если фискал ошибался, то закон требовал не держать к нему вины, а если неправо обвиненный пробовал возразить, то ему просто обещали «жестокое наказание и полное разорение имения».

Фискалы старались!

Одному из фискалов удалось даже отправить на плаху сибирского генерал-губернатора Гагарина. Доносы стали приветствоваться, ведь они здорово помогали пополнить казну! Этого показалось мало: скоро был учрежден Синод, орган, созданный для управления церковью. Этот новоиспеченный орган тоже обзавелся своими, но уже духовными фискалами, происходившими из монашеской и священнической среды. Эти святые люди регулярно доносили про то, что им открывают прихожане на исповеди. Этого тоже показалось мало: Петр издал парочку указов, призывающих и обычных людей, не облеченных властью, стать доносчиками. За такую честную службу народу обещалось имущество уличенного и даже его чин, а кто, ведая нарушителей указа, добавлялось далее, о том не известит, то сам будет без пощады казнен или наказан. Указ, само собой, посеял смятение в умах. Фискальство для некоторых людей стало средством заработка. Сенат всеми силами пробовал противиться этой политике доносительства, но только сам оказался под наблюдением. Умонастроение сенаторов императора не радовало, они иногда даже указов не выполняли, за что были лично Петром биты палкой. Дела они разбирали долго, хотя император считал, что после прочтения достаточно и получаса для обдумывания, только уж при сложном деле можно потерпеть до завтра. Так что в Сенат стали вводить то одного, то другого надзирателя, обязанного следить за порядком и докладывать царю. В конце концов была изобретена должность генерал-прокурора, который не только следил за порядком, но и вмешивался в рассмотрение дел по существу. В его же ведении теперь находились и фискалы. Впрочем, удивляться, что пришлось вводить новую должность в Сенате, не приходится. Дело в том, что работа этого законотворческого органа была иногда чересчур медлительной. Сенаторы, разделившие страну на 11 губерний, поставили их в определенном порядке, согласно которому в Сенат подавались документы с мест и отправлялись из Петербурга на места. И – это вовсе не дурная шутка – для того, чтобы документ дошел из Петербурга в Вологду, он шел через расположенный алфавитной буквой выше Архангельск! Сенаторы, как депутаты в нашей Думе, все друг с другом перессорились и передрались, обвинения в воровстве были делом самым обыкновенным. И беда, что это было правдой. Не воровал только ленивый.

«При таких нравах, – рассказывает Ключевский, – Сенату трудно было стать строгим блюстителем правды, и князь Меншиков раз всему присутствию сенаторов заявил, что они занимаются пустяками и пренебрегают государственными интересами. Больше того: редкий из сенаторов миновал суда или подозрения в нечистых делах, не исключая и князя Я. Долгорукого. Сам обличитель Сената, тоже сенатор, и здесь шел впереди своей братии. Беспримерно обогащенный Петром, этот темного происхождения человек стал виртуозом хищений. Петр усовещевал любимца, бивал дубинкой, грозил, и все напрасно. Меншиков окружил себя шайкой чиновных хищников, обогащавшихся и обогащавших своего патрона за счет казны. Из них петербургского вице-губернатора Корсакова и двух сенаторов, князя Волконского и Опухтина, публично высекли кнутом. Меншикова спасали от жестокой расправы давняя дружба Петра и неизменная заступница Екатерина, ему же и обязанная своей карьерой. Однажды Петр, выведенный из себя проделками любимца, сказал ходатайствовавшей за него Екатерине: „Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила его мать и в плутовстве скончает живот свой, и, если не исправится, быть ему без головы“. Состояние Меншикова исчисляли десятками миллионов рублей на наши деньги. Под таким высоким покровительством, шедшим с высоты Сената, казнокрадство и взяточничество достигли размеров, небывалых прежде, – разве только после – и Петр терялся в догадках, как изловить казенные деньги, „которые по зарукавьям идут“. Раз, слушая в Сенате доклады о хищениях, он вышел из себя и сгоряча тотчас велел обнародовать именной указ, гласивший, что, если кто украдет у казны лишь столько, чтобы купить веревку, будет на ней повешен. Генерал-прокурор Ягужинский, око государево при Сенате, возразил Петру: „Разве, ваше величество, хотите остаться императором один, без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее, чем другой“. Петр рассмеялся и не издал указа. В последний год жизни Петр особенно внимательно следил за следственными делами о казнокрадстве и назначил для этого особую комиссию. Рассказывали, что обер-фискал Мякинин, докладывавший эти дела, однажды спросил царя: „Обрубать ли только сучья, или положить топор на самые корни?“ „Руби все дотла“, – отвечал Петр, так что, добавляет повествователь-современник иноземец Фоккеродт, живший тогда в Петербурге, если бы царь прожил еще несколько месяцев, мир услыхал бы о многих и великих казнях».

Казней не было.

Легенды о подмененном царе

Но в народной памяти Петр всегда связан с казнями, страхом и погибелью души. Народ хорошо помнил, как на площадь сгоняли людей и насильно стригли полы долгой русской одежды, сдирали эту одежду и переодевали в «венгерское» платье, как в церковные праздники по столице ездил «всешутейший собор» (так Петр Алексеевич веселился) «на ослах и волах или в санях, запряженных свиньями, медведями и козлами, в вывороченных полушубках» и во главе с царем – шутовским патриархом «в своем облачении, с жезлом и в жестяной митре», а князь-папа, переодетый первый Петров учитель Никита Зотов, благословлял всех «сложенными накрест двумя чубуками, подобно тому как делают архиереи дикирием и трикирием». Для народа такие святочные и масленичные гулянья только позорили веру. Народ плевался и недобрым словом поминал Никона. Так что в народе о Петре сложилось в отрицание официальному два мнения – одно гласило, что Петр вовсе и не царь, а самозванец, потому он «не в короне и не в порфире, а с топором в руках и трубкой в зубах, работает, как матрос, одевается и курит, как немец, пьет водку, как солдат, ругается и дерется, как гвардейский офицер», не царь, а «враг, оморок мирской», такому угнетать людей только в радость, и вообще, царица-мать родила тогда не сына, а девочку, вот пошли в Немецкую слободу, взяли немчонка и дочку на него заменили, так и получился Петр совершенным немцем, а отец его Лефорт; второе исправляло первое – Петр «не государь, а латыш, поста не соблюдает; он льстец (обманщик), Антихрист, рожден от нечистой девицы; что он головой запрометывает и ногой запинается, и то, знамо, его нечистый дух ломает; он и стрельцов переказнил за то, что они его еретичество знали, а стрельцы прямые христиане были, не бусурмане; вот солдаты – так те все бусурмане, поста не соблюдают; ныне все стали иноземцы, все в немецком платье ходят да в кудрях (париках) и бороду бреют», а один «священник в церковном молитвословии вычитал сведение, что Антихрист родится от недоброй связи, от жены скверной и девицы мнимой, от колена Данова», поскольку он не знал, что это за колено Даново, то рассудил просто: «Даново племя – это царское племя, а ведь государь родился не от первой жены, от второй; так и стало, что он родился от недоброй связи, потому что законная жена бывает только первая», так что Петр Антихрист, и пришли миру последние дни перед Страшным судом. Петровские нововведения, доставшиеся дорогой ценой военные и экономические успехи, все эти ассамблеи, газеты, школы, театры, посылки дворянских детей учиться за границу, появление «на Святой Руси» множества иностранцев, которые никуда и уезжать не собирались, а так тут и оставались, преображение даже человеческой одежды в «сатанинскую латинскую» и лиц в личину, – все это народу не нравилось, он не понимал – за какие это грехи? А когда и саму страну стали называть на иностранный манер Россией и империей – ясно, худо дело, последние дни настают. Знать, конечно, понимала, что с царем все в порядке, что он не подменен был и не Антихрист, но и знати проходить такое радикальное преобразование страны было тяжко. Неудивительно, что в конце жизни «…Петр видел вокруг себя пустыню, а свое дело на воздухе и не находил для престола надежного лица, для реформы надежной опоры ни в сотрудниках, которым знал цену, ни в основных законах, которых не существовало, ни в самом народе, у которого отнята была вековая форма выражения своей воли, Земский собор, а вместе и самая воля».

Петр и Алексей Петрович (1718 год)

В последние годы мысли Петра были заняты не только тем, что еще предстоит сделать, но и кто продолжит дело после его смерти. Устав 5 февраля 1722 года о престолонаследии гласил:

«Заблагорассудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит».

Теперь Земское собрание для утверждения царя, чтобы придать назначению вид легитимности, больше не требовалось. Но устав отменил и завещание как инструмент передачи власти. Требовалось личное назначение в наследники. Почему же Петр пошел на такой шаг? Что вообще означает такой закон? Все дело в самом Петре и его наследнике царевиче Алексее, сыне от первого брака, от нелюбимой жены Евдокии Лопухиной, тут императору задуматься было о чем. Как-то на пиру в Кронштадте флотский лейтенант Мишуков, которого Петр любил и первому доверил целый фрегат, задумался и заплакал. Ключевский передает дальнейший их разговор: «Удивленный государь с участием спросил, что с ним. Мишуков откровенно и во всеуслышание объяснил причину своих слез: место, где сидят они, новая столица, около него построенная, балтийский флот, множество русских моряков, наконец, сам он, лейтенант Мишуков, командир фрегата, чувствующий, глубоко чувствующий на себе милости государя, – все это – создание его, государевых рук; как вспомнил он все это да подумал, что здоровье его, государя, все слабеет, так и не мог удержаться от слез. „На кого ты нас покинешь?“ – добавил он. „Как на кого? – возразил Петр. – У меня есть наследник-царевич“. – „Ох, да ведь он глуп, все расстроит“. Петру понравилась звучавшая горькой правдой откровенность моряка; но грубоватость выражения и неуместность неосторожного признания подлежали взысканию. „Дурак! – заметил ему Петр с усмешкой, треснув его по голове. – Этого при всех не говорят“».

Алексей, который должен был наследовать трон, для этого не годился. Он ненавидел все те изменения, которые решился провести Петр. Алексей искренне считал, что отец страну погубил. Петр понимал, что придет на его место Алексей – все рухнет. Так что не вызывает удивления, почему вдруг появился закон, почему возникло дело царевича Алексея, почему он был предан смерти, но вот с передачей власти образовались большие проблемы: он мог передать власть либо по прямой ветке, либо по боковой – либо малолетнему внуку, сыну убитого им сына Алексея, и до его совершеннолетия живой пока что, хотя самопостриженной в монахини Евдокии, либо второй жене немецкого простого рода, которую в народе так и звали «немкой», и ее дочерям – Елизавете или Анне – и детям дочерей. Никто из этих наследников Петра не удовлетворял: хорошего взрослого мужского потомства не имелось, дочери и жены в силу пола могли быстро стать игрушками в чужих руках. Он бы предпочел передать власть верному боевому товарищу, но, умирая, успел написать лишь «отдайте власть», а кому – там осталась пустота, так и не назвал имени.

Полуромановщина

По сути все, кто после Петра сидел на престоле, русскими царями могут называться только по месту расположения этого престола. Так было не только в первые десятилетия после смерти императора, когда велась настоящая охота за этим престолом, но, чем дальше – тем больше романовская кровь разбавлялась импортной, немецкой или датской, и совсем уж неудивительно, что последний русский царь оказался более близким родственником английского королевского семейства, чем Романовых-Захарьиных-Кошкиных. Если скандинавы освоили благодатные восточноевропейские земли и сели там управлять, став славянской династией, то после Петра все вернулось на круги своя и последние цари оказались потомками тех же древних морских разбойников, только носили теперь вполне русскую фамилию. Процесс точно пошел вспять, с каждым царствующим поколением количество русской крови в нем убывало и убывало.

Сразу после смерти Петра романовская линия распалась на две: императорскую и царскую: первая шла от самого Петра, вторая от его брата Ивана, и дальнейшая передача престола происходила совершенно страннейшим образом.

«От Петра I престол перешел к его вдове императрице Екатерине I, – рисует этот путь престола Ключевский, – от нее ко внуку преобразователя Петру II, от него к племяннице Петра I, дочери царя Ивана Анне, герцогине курляндской, от нее к ребенку Ивану Антоновичу, сыну ее племянницы Анны Леопольдовны, герцогини брауншвейгской, дочери Екатерины Ивановны, герцогини мекленбургской, родной сестры Анны Ивановны, от низложенного ребенка Ивана к дочери Петра I Елизавете, от нее к ее племяннику, сыну другой дочери Петра I, герцогини голштинской Анны, к Петру III, которого низложила его жена Екатерина II. Никогда в нашей стране, да, кажется, и ни в каком другом государстве, верховная власть не переходила по такой ломаной линии. Так ломал эту линию политический путь, каким эти лица достигали власти: все они попадали на престол не по какому-либо порядку, установленному законом или обычаем, а случайно, путем дворцового переворота или придворной интриги».

Недаром время послепетровских кратковременных правлений до воцарения Екатерины Великой и названо эпохой дворцовых переворотов. Лучше это время никак не охарактеризовать. Все эти смены престола происходили при помощи военной силы, потому что тогда гвардия была единственной силой, которую претенденты на престол могли использовать с выгодой для себя.

Екатерина Первая (1684–1727 годы)

По принятому Петром закону о единонаследии, касавшемся передачи наследства внутри семьи, в случае отсутствия сыновей имущество наследуют дочери. Но так случилось, что старшая дочь Петра Анна была выдана за герцога Голштинского и от прав на престол отказалась. Вроде бы наследницей становилась младшая Елизавета. Но внутри правящей верхушки перед кончиной императора началась борьба между сторонниками малолетнего наследника царской линии – Петра Алексеевича и сторонниками вдовы Петра и его дочерей. И когда Петр лежал и умирал, а наследника так и не было, вдруг под окнами дворца ударили барабаны. А в покоях агонизирующего Петра явились гвардейские офицеры, чтобы бить челом Екатерине. Сановники ничего не понимали – зачем тут офицеры, умоляющие вдову воссесть на престол, что делают там за окнами гвардейские полки. Екатерина все разъяснила. Она решилась в обход младшей Елизаветы стать императрицей. С готовыми биться воинами сановники спорить не решились. Екатерина была возведена на престол. Просидела она на престоле недолго, чуть больше двух лет. И после ее смерти вопрос встал снова – кто будет следующим. Еще при ее жизни вопрос дальнейшей передачи власти постоянно обсуждался: Екатерина знала, что наиболее правомочным тут окажется подросший уже сын Алексея Петр, и это ей не нравилось. В умах сановников родилась совершено безумная мысль сделать этого Петра управляемым – просто оженить двенадцатилетнего мальчика на семнадцатилетней тетке. Тут уж даже Екатерина отвергла предложение. Меншиков предложил тут же свою кандидатку, пятнадцатилетнюю дочку. Вполне понятно, что предложение «прокатили»: на престоле не хватало только дочки Меншикова! Между тем императрица серьезно занемогла, для решения вопроса о передаче престола тут же созвали Верховный тайный совет. Члены совета перессорились, но выбор сделали не в пользу дочерей Екатерины. Умирающая императрица вынуждена была согласиться на мальчика Петра. Перед смертью Екатерины был составлен тестамент о престолонаследии: по нему власть должна была передаваться таким вот образом:

«…великий князь-внук, цесаревны Анна и Елизавета и великая княжна Наталья (сестра Петра II), каждое лицо со своим потомством, со своими „десцендентами“; каждое следующее лицо наследует предшественнику в случае его беспотомственной смерти». Это все было страшно путано, но проще разрешить династический спор никто не смог. Ключевский по этому поводу улыбается:

«…в истории престолонаследия это завещание – ничего не значащий акт: после Петра II, который и без него считался законным наследником, престол замещался в таком порядке, какого не сумел бы предвидеть самый дальновидный тестамент».

Анна Иоанновна (1693–1740 годы)

Петр Второй находился во власти всего три года, мальчик простудился и умер. По традиции уже при постели умирающего тоже начался ожесточенный спор, предлагали даже срочно возвести на престол невесту императора Екатерину Долгорукую, но мечтам этим, подпитанным надеждой на гвардию, не суждено было сбыться. Верховный тайный совет избрал дочь царя Ивана курляндскую герцогиню Анну, правда, с ограниченными императорскими правами – она должна была передать полноту власти после совершеннолетия сыну Анны Леопольдовны, герцогу Курляндскому Ивану Антоновичу. Тому на момент соглашения было два месяца. Поставили Анне и еще одно условие: она должна была подписать кондиции, то есть добровольное ограничение прав. Кондиции были таковы:

«…императрица обещается по принятии русской короны во всю жизнь не вступать в брак и преемника ни при себе, ни по себе не назначать, а также править вместе с Верховным тайным советом „в восьми персонах“ и без согласия его: 1) войны не начинать, 2) мира не заключать, 3) подданных новыми податями не отягощать,

4) в чины выше полковничья не жаловать и „к знатным делам никого не определять “, а гвардии и прочим войскам быть под ведением Верховного тайного совета,

5) у шляхетства жизни, имения и чести без суда не отнимать, 6) вотчин и деревень не жаловать, 7) в придворные чины ни русских, ни иноземцев „без совету Верховного тайного совета не производить“ и 8) государственные доходы в расход не употреблять (без согласия Совета)».

Подпись императрицы под кондициями выглядела следующим образом:

«А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской». Соглашение с Анной происходило в Митаве, только подписав кондиции, она смогла выехать на восток. Следом за Анной к русскому престолу потянулись немцы. Но сановники торжествовали слишком рано. Герцогиня оказалась не так проста или – слишком проста, во всяком случае, дальнейшие события это показали. Если сановники думали, что в любой момент могут распоряжаться престолонаследователями по собственному усмотрению, а Анну при более удачном выборе тут же вернуть в Курляндию, тут они ошиблись. Неожиданную помощь Анне оказала гвардия, которая хотела видеть на престоле не игрушку сановников, а полноценную государыню.

«Еще до приезда Анны, – рассказывает Ключевский, – гвардейские офицеры открыто говорили, что скорее согласятся быть рабами одного тирана-монарха, чем многих. Анна торжественно въехала в Москву 15 февраля, и в тот же день высокие чины в Успенском соборе присягали просто государыне, не самодержице, да „отечеству“ – и только. Не замечая интриги, зародившейся вокруг Анны, сторонники Верховного тайного совета ликовали, рассказывали, что наконец-таки настало прямое порядочное правление; императрице назначают 100 тысяч рублей в год и больше ни копейки, ни последней табакерки из казны без позволения Совета, да и то под расписку; чуть что, хотя в малом в чем нарушит данное ей положение, – сейчас обратно в свою Курляндию; и что она сделана государыней, и то только на первое время помазка по губам. Но верховники уже не верили в удачу своего дела и, по слухам, будто бы сами предлагали Анне самодержавие. И вот 25 февраля сот восемь сенаторов, генералов и дворян в большой дворцовой зале подали Анне прошение образовать комиссию для пересмотра проектов, представленных Верховному тайному совету, чтобы установить форму правления, угодную всему народу. Императрица призывалась стать посредницей в своем собственном деле между верховниками и их противниками. Один из верховников предложил Анне согласно кондициям предварительно обсудить прошение вместе с Верховным тайным советом; но Анна, еще раз нарушая слово, тут же подписала бумагу. Верховники остолбенели. Но вдруг поднялся невообразимый шум: это гвардейские офицеры, уже надлежаще настроенные, с другими дворянами принялись кричать вперебой: „Не хотим, чтоб государыне предписывали законы; она должна быть самодержицею, как были все прежние государи“. Анна пыталась унять крикунов, а они на колена перед ней с исступленной отповедью о своей верноподданнической службе и с заключительным возгласом: „Прикажите, и мы принесем к вашим ногам головы ваших злодеев В тот же день после обеденного стола у императрицы, к которому приглашены были и верховники, дворянство подало Анне другую просьбу, с 150 подписями, в которой „всепокорнейшие раби“ всеподданнейше приносили и все покорно просили всемилостивейше принять само-державство своих славных и достохвальных предков, а присланные от Верховного тайного совета и ею подписанные пункты уничтожить. „Как? – с притворным удивлением простодушного неведения спросила Анна. – Разве эти пункты были составлены не по желанию всего народа?“ „Нет!“ – был ответ. „Так ты меня обманул, князь Василий Лукич!“ – сказала Анна Долгорукому. Она велела принести подписанные ею в Митаве пункты и тут же при всех разорвала их. Все время верховники, по выражению одного иноземного посла, не пикнули, а то бы офицеры гвардии побросали их за окна. А 1 марта по всем соборам и церквам „паки“ присягали уже самодержавной императрице: верноподданнической совестью помыкали и налево и направо с благословения духовенства. Так кончилась десятидневная конституционно-аристократическая русская монархия XVIII в., сооруженная 4-недельным временным правлением Верховного тайного совета».

Радоваться, впрочем, было нечему. Ключевский считал годы правления Анны одной из самых мрачных страниц истории, а саму Анну – редчайшим ничтожеством. Он ей дал такой вот неповторимый портрет: «Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали как русско-прусско-польской игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и малообразованный ум с ожесточенной жаждой запоздалых удовольствий и грубых развлечений. Выбравшись случайно из бедной митавской трущобы на широкий простор безотчетной русской власти, она отдалась празднествам и увеселениям, поражавшим иноземных наблюдателей мотовской роскошью и безвкусием. В ежедневном обиходе она не могла обойтись без шутих-трещоток, которых разыскивала чуть не по всем углам империи: они своей неумолкаемой болтовней угомоняли в ней едкое чувство одиночества, отчуждения от своего отечества, где она должна всего опасаться; большим удовольствием для нее было унизить человека, полюбоваться его унижением, потешиться над его промахом… Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов. Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении. Этот сбродный налет состоял из „клеотур“ двух сильных патронов: „канальи курляндца“, умевшего только разыскивать породистых собак, как отзывались о Бироне, и другого канальи, лифляндца, подмастерья и даже конкурента Бирону в фаворе, графа Левенвольда, обер-шталмейстера, человека лживого, страстного игрока и взяточника. При разгульном дворе, то и дело увеселяемом блестящими празднествами, какие мастерил другой Левенвольд, обер-гофмаршал, перещеголявший злокачественностью и своего брата, вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа».

Народ, как обычно, бедствовал. Но эти бедствия при Анне приняли вид какой-то апокалиптической катастрофы. Мало того что не баловала природа, даровав этому народу постоянные неурожаи, мало того что прокатилась целая волна эпидемий и некоторые земли вконец обнищали, так еще в 1732 году —

«…устроена была доимочная облава на народ: снаряжались вымогательные экспедиции; неисправных областных правителей ковали в цепи, помещиков и старост в тюрьмах морили голодом до смерти, крестьян били на правеже и продавали у них все, что попадалось под руку».

Ключевский об этом замечательном правлении Анны делает весьма характерный вывод:

«Повторялись татарские нашествия, только из отечественной столицы».

Что тут еще сказать?

Через десять лет, перед смертью, Анна назначила на должность регента при своем преемнике, сыне другой Анны, того самого охотника до породистых собак, герцога Бирона.

«Это был грубый вызов русскому чувству национальной чести, – пишет Ключевский, – смущавший самого Бирона. „Небось“, – ободрила его Анна, умирая. Но немцы после десятилетнего господства своего при Анне, озлобившего русских, усевшись около русского престола, точно голодные кошки около горшка с кашей, и достаточно напитавшись, начали на сытом досуге грызть друг друга. Миних, пообедав и любезно просидев вечер 8 ноября 1740 г. у регента, ночью с дворцовыми караульными офицерами и солдатами Преображенского полка, командиром которого состоял, арестовал Бирона в постели, причем солдаты, порядком поколотив его и засунув ему в рот носовой платок, завернули его в одеяло и снесли в караульню, а оттуда в накинутой сверх ночного белья солдатской шинели отвезли в Зимний дворец, откуда потом отправили с семейством в Шлиссельбург».

Елизавета Петровна (1709–1761 годы)

Не дремала и Анна Леопольдовна: она тут же объявила себя правительницей. Но Анна Леопльдовна на престоле не удержалась, 25 ноября 1741 г. с гренадерской ротой Преображенского полка во дворец явилась другая наследница – Елизавета, дочь Петра Великого. Одетая поверх платья в кирасу, правда, без шлема, но с крестом в руках, она подошла к охране дворца и напомнила, чья она дочь. Далее все следовало по известному сценарию: все семейство Антона Ульриха Брауншвейгского, не понявшего спросонок, что происходит, отвезли во дворец Елизаветы, последнего для надежности закатали в одеяло. Ночью же Елизавета собрала тайный совет, который в присутствии гвардейцев принял единственно верное решение. Так Елизавета стала императрицей, несчастный Иван Антонович отправился прямиком в крепость, а придворные немцы были изгнаны из Зимнего дворца. Народ на улицах радовался, а «церковные проповедники с безопасной отвагой говорили, что немецкие правители превратили преобразованную Петром Россию в торговую лавку, даже в вертеп разбойников».

Елизавета хорошо понимала, что другого удачного шанса занять трон у нее может и не быть. Хотя она была дочерью Петра, и хотя ее мать оставила распоряжение передать трон дочерям, и хотя даже был составлен документ о порядке передачи власти внутри круга наследников, она знала, что высшие сановники вряд ли допустят ее на престол, потому что мать ее они считали простой, «не царского рода», немкой, а обе дочери были рождены до заключения церковного брака, то есть для того времени они считались незаконнорожденными. Взойти на престол она могла только неожиданно, не дав сановникам опомниться. Она использовала свой шанс полностью.

Свою ставку Елизавета недаром сделала на гвардейцев. Еще при Бироне и ставших хозяевами при дворе курляндских немцах в недрах армии начался ропот. Бирону не нравилась русская гвардия, он недаром спрашивал:

«Зачем это в гвардии рядовые из дворян? Их можно перевести офицерами в армейские полки, а на их место набрать гвардию из простого народа».

Гвардия же как элита войска формировалась из дворянских сыновей. Это был совершенно не простой народ. Дворяне хоть и назывались солдатами, но уже знали, кто они такие, – хозяева будущей России. Но по государственным законам того времени дворяне, по сути, прав почти не имели. У них было одно только право – служить и умирать за родину. Они не могли самостоятельно выбрать свою судьбу, судьба определялась в отрочестве, когда их подвергали разбору. Но попадая в западные страны, те же дворяне с удивлением наблюдали, что народ там живет совсем иначе.

«Никто из вельмож ни малейшей причины, ни способа не имеет даже последнему в том королевстве учинить какого озлобления или нанесть обиду… Король, кроме общих податей, хотя самодержавный государь, никаких насилований не может, особливо ни с кого взять ничего, разве по самой вине, по истине рассужденной от парламента… Дети их никакой косности, ни ожесточения от своих родителей, ни от учителей не имеют, но в прямой воле и смелости воспитываются и без всякой трудности обучаются своим наукам», – писал современник Петра Матвеев.

Для тогдашней России, горько добавлял Ключевский, «…люди, живущие по своей воле и не пожирающие друг друга, вельможи, не смеющие никого обидеть, самодержец, не могущий ничего взять со своих подданных без определения парламента, дети, успешно обучающиеся без побоев, – все это были невозможные нелепости».

Естественному целому сословию, которое имело одно лишь право – умирать за царя, хотя оно само и владело живыми людьми как рабами, оставаясь внутри правовой системы своего времени, хотелось улучшить свои права, расширить их, изменить. Неудивительно, что в дворянских кружках до хрипоты спорили о парламенте и английской конституции.

«Партий бесчисленное множество, – писал из Москвы испанский посол де Аириа, – и хотя пока все спокойно, но, пожалуй, может произойти какая-нибудь вспышка».

Кто-то хотел построить власть по английскому образцу, кто-то склонялся к шведскому, кто-то мечтал об избирательном правлении, как в соседней Польше, кто и вообще желал видеть страну без всякого монарха, в виде аристократической республики. Единственное, чего дворяне никак не хотели, – так это правления олигархической верхушки, потому что видели в этом замену «власти одного лица произволом стольких тиранов, сколько членов в Верховном тайном совете». Тем более что друзьям писали и шляхтичи из провинции, обеспокоенные делами с престолонаследием:

«Слышно здесь, что делается у вас или уже и сделано, чтобы быть у нас республике; я зело в том сумнителен: Боже сохрани, чтобы не сделалось вместо одного самодержавного государя десяти самовластных и сильных фамилий! И так мы, шляхетство, совсем пропадем и принуждены будем горше прежнего идолопоклонничать и милости у всех искать, да еще и сыскать будет трудно».

Но одно дворяне точно знали: все высшее управление должно быть выборное и дворянское. Разбирая многочисленные дворянские проекты переустройства России, Ключевский горько пишет:

«Дворянство – не цельный, однородный класс: в нем различаются „фамильные люди“, родовая знать, „генералитет военный и штатский“, знать чиновная и шляхетство. Из этих разрядов и выбираются члены Верховного тайного совета. Сената, президенты коллегий и даже губернаторы. Избирают на эти должности генералитет и шляхетство, по некоторым проектам – только „знатное“ и совместно с Верховным тайным советом и Сенатом. Это избирательное собрание в проектах и зовется обществом; ему же усвояется власть законодательная и даже учредительная; духовенство и купечество участвуют в выработке плана государственных реформ только по специальным вопросам, их касающимся. В некоторых проектах выражается желание облегчить податную тягость крестьян, т. е. платежную ответственность самих дворян; но не нашлось ни одного дворянина, который проронил бы слово не об освобождении крепостных – до того ли было, – а хотя бы о законном определении господских поборов и повинностей».

Дворяне думали не о своем несчастном рабском народе, они думали пока что только о себе. Интересно, но психология первой половины XVIII века была такова, что народом дворяне считали только самих себя, все же остальное – это «население – только управляемая и трудящаяся масса, платящая за то и другое, и за управление ею, и за право трудиться; это – живой государственный инвентарь. Народа в нашем смысле слова в кругах, писавших проекты, не понимали или не признавали». Так что, когда в документах тех лет появляется слово «народ», оно вовсе не имеет в виду того, к чему мы давно привыкли. Этот народ – «правомочное сословие, обладающее гражданскими и политическими правами», то есть дворяне. Только вот и дворянские права были таковы в этом постпетровском государстве, что потребовалась Елизавета Петровна, милостиво разрешившая накопившиеся несоответствия. Сначала дворянство получило исключительное право владеть землями с крепостными. Затем был принят указ о составлении дворянских родословных книг, в которых должны были быть включены все наличные дворяне, причем при внесении в списки дворянство требовалось доказать. Не дворянам, чтобы получить принадлежность к этому сословию, теперь требовалось получить офицерский чин или аналог ему на гражданской службе. А 18 февраля 1762 года вышел «Манифест о пожаловании всему российскому благородному дворянству вольности и свободы». Правда, даровал этот Манифест уже новый государь, немного побывший на престоле Голштинский герцог Карл-Петр-Ульрих, более известный как Петр Федорович или Петр Третий.

Манифест Петра Третьего 1762 года

Отныне дворянам давалось исключительное право полностью распоряжаться своей судьбой, то есть выбирать, служить или не служить, жить в своей вотчине или управлять землями из городов, выезжать или не выезжать за границу, служить или не служить чужим государям, однако им вменялось в обязанность являться в свое отечество и поступать в службу, если таковая необходимость возникнет у государства, также Манифест обязывал дворян учить своих детей в школах или с помощью наемных учителей, это требовалось делать под страхом наказания, «чтоб никто не дерзал без учения пристойных благородному дворянству наук детей своих воспитывать под тяжким нашим гневом».

Дворянство ликовало.

«Не могу изобразить, какое неописанное удовольствие произвела сия бумажка в сердцах всех дворян нашего любезного отечества; все почти вспрыгались от радости и, благодаря государя, благословляли ту минуту, в которую ему угодно было подписать сей указ», – писал современник Манифеста, дворянин Болотов. Ключевский никакой радости по этому поводу не испытывает.

«Манифест 18 февраля, снимая с дворянства обязательную службу, – говорит он, – ни слова не говорит о дворянском крепостном праве, вытекшем из нее как из своего источника. По требованию исторической логики или общественной справедливости на другой день, 19 февраля, должна была бы последовать отмена крепостного права; она и последовала на другой день, только спустя 99 лет».

Действительно, все последующие монархи – Екатерина Великая, Павел Первый, Александр Первый, Николай Первый ничуть не озаботились этим вопросом. Только 18 февраля 1861 года, при Александре Втором, крепостное рабство было отменено.

Но – как?!

Не-Романовы

Петр Третий (1728–1762 годы)

Герцог Карл-Петр-Ульрих, вступивший на престол после смерти Елизаветы, был сыном ее сестры и имел полное право претендовать на два престола – шведский и русский, поскольку с одной стороны он был наследником Карла XII, с другой – наследником Петра Великого. Этот несчастный монарх, оставшийся сиротой в раннем детстве, плохо обученный, постоянно битый своими воспитателями в Голштинии, как писал Ключевский, «производил впечатление чего-то удивительно недодуманного и недоделанного». Оказавшись неожиданно на престоле, он продолжал играть со своими куклами и солдатиками, совершенно не понимая, что делать со страной, которую получил в наследство.

«Он не знал и не хотел знать русской армии, – говорит Ключевский, – и так как для него были слишком велики настоящие, живые солдаты, то он велел наделать себе солдатиков восковых, свинцовых и деревянных и расставлял их в своем кабинете на столах с такими приспособлениями, что если дернуть за протянутые по столам шнурки, то раздавались звуки, которые казались Петру похожими на беглый ружейный огонь. Бывало, в табельный день он соберет свою дворню, наденет нарядный генеральский мундир и произведет парадный смотр своим игрушечным войскам, дергая за шнурки и с наслаждением вслушиваясь в батальные звуки. Раз Екатерина, вошедшая к мужу, была поражена представившимся ей зрелищем. На веревке, протянутой с потолка, висела большая крыса. На вопрос Екатерины, что это значит, Петр сказал, что крыса совершила уголовное преступление, жесточайше наказуемое по военным законам: она забралась на картонную крепость, стоявшую на столе, и съела двух часовых из крахмала. Преступницу поймали, предали военно-полевому суду и приговорили к смертной казни через повешение».

Превратившись из наследника в императора, он тут же надел прусский мундир и попытался завести в русской армии прусские порядки – каждый день, как сообщает историк, – стали проходить экзерциции.

«Ни ранг, ни возраст не освобождали от маршировки. Сановные люди, давно не видавшие плаца да к тому же успевшие запастись подагрой, должны были подвергнуться военно-балетной муштровке прусских офицеров и проделывать все военные артикулы. Фельдмаршал, бывший генерал-прокурор Сената, старик князь Никита Трубецкой по своему званию подполковника гвардии должен был являться на учение и маршировать вместе с солдатами. Современники не могли надивиться, как времена переменились, как, по выражению Болотова, ныне больные и небольные и старички самые поднимают ножки и наряду с молодыми маршируют и так же хорошохонько топчут и месят грязь, как и солдаты… А в русской внешней политике хозяйничал прусский посланник, всем распоряжавшийся при дворе Петра. Прусский вестовщик до воцарения, пересылавший Фридриху II в Семилетнюю войну сведения о русской армии, Петр на русском престоле стал верноподданным прусским министром. Перед возмущенным чувством оскорбленного национального достоинства опять восстал ненавистный призрак второй бироновщины, и это чувство подогревалось еще боязнью, что русская гвардия будет раскассирована по армейским полкам, чем ей грозил уже Бирон».

Так что неудивительно, что гвардия не стерпела. Последней каплей был заключенный Петром мир с Фридрихом, как раз тогда заключенный, когда русская армия выходила победительницей. Петр не только вернул Фридриху Восточную Пруссию, которую последний уже уступил как проигранную, но и вошел с ним в союз и отправил русские части бить австрийцев. Екатерина при помощи гвардии и великой поддержке всего столичного населения вынудила императора передать ей престол и выслала его из Петербурга в Ропшу под охрану гвардии, где спустя непродолжительное время он был не то удушен, не то отравлен.

Екатерина Великая (1729–1796 годы)

Так на престол взошла императрица Екатерина Великая – немецкая принцесса Софья-Августа из цербстдорнбургской линии ангальтского дома.

«Эта Северо-Западная Германия, – пишет Ключевский, – представляла в XVIII в. любопытный во многих отношениях уголок Европы. Здесь средневековый немецкий феодализм донашивал тогда сам себя, свои последние династические регалии и генеалогические предания. С бесконечными фамильными делениями и подразделениями, с принцами брауншвейг-люнебургскими и брауншвейг-вольфенбюттельскими, саксен-гомбургскими, саксен-кобургскими, саксен-готскими и саксен-кобур-готскими, мекленбург-шверинскими и мекленбург-стрелицкими, шлезвиг – голштейнскими, голштейн – готторпскими и готторп-эйтинскими, ангальт-дессаускими, ангальт-цербстскими и цербст-дорнбургскими это был запоздалый феодальный муравейник, суетливый и в большинстве бедный, донельзя перероднившийся и перессорившийся, копошившийся в тесной обстановке со скудным бюджетом и с воображением, охотно улетавшим за пределы тесного родного гнезда. В этом кругу все жило надеждами на счастливый случай, расчетами на родственные связи и заграничные конъюнктуры, на желанные сплетения неожиданных обстоятельств. Потому здесь всегда сберегались в потребном запасе маленькие женихи, которые искали больших невест, и бедные невесты, тосковавшие по богатым женихам, наконец, наследники и наследницы, дожидавшиеся вакантных престолов. Понятно, такие вкусы воспитывали политических космополитов, которые думали не о родине, а о карьере и для которых родина была везде, где удавалась карьера».

Немка по происхождению, Софья-Августа, или Екатерина, очень старалась понять страну, в которой оказалась волей случая. Ступив на русскую землю, она скоро спокойно отказалась от своей веры и приняла православие. Она училась одеваться как принято при русском дворе, говорить как это принято, нравиться людям. «Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили», – честно писала она в своих Записках. Будучи при этом дворе, она нашла единственное развлечение – стала много и с интересом читать. В конце концов, она так хорошо освоила чужой ей русский язык, на котором прежде не могла связать и двух слов, разве что в силу волшебной памяти затвердить не понимая, что теперь умела читать и русские книги, и это ей было тоже интересно. Молодая императрица оказалась умной, любознательной и терпеливой. В ней, по словам Ключевского, замечали большие познания о русском государстве, какие редко встречались тогда среди придворного и правительственного невежества. За свою жизнь она написала 12 томов сочинений, среди которых детские нравоучительные сказки, педагогические инструкции, политические памфлеты, драматические пьесы, автобиографические записки, переводы из Плутарха и даже Житие Сергия Радонежского. Она обожала зрелища и писала для своего Эрмитажного театра водевили, комедии, комические оперы, даже «исторические представления из жизни Рюрика и Олега, подражание Шекспиру»! В собственной жизни она играла роль императрицы, сразу преображаясь и принимая сдержанно-величественный вид, выступая медленно, некрупными шагами, встречая представлявшихся стереотипной улыбкой – как только оказывалась на публике, то есть в присутствии придворных. При этом все отмечали, что в глубине ее глаз спрятана лукавая улыбка.

«Задумав дело, – иронизирует Ключевский, – она больше думала о том, что скажут про нее, чем о том, что выйдет из задуманного дела; обстановка и впечатление были для нее важнее самого дела и его последствий. Отсюда ее слабость к рекламе, шуму, лести, туманившей ее ясный ум и соблазнявшей ее холодное сердце. Она больше дорожила вниманием современников, чем мнением потомства; за то и ее при жизни ценили выше, чем стали ценить по смерти. Как она сама была вся созданием рассудка без всякого участия сердца, так и в ее деятельности больше эффекта, блеска, чем величия, творчества. Казалось, она желала, чтобы ее самое помнили дольше, чем ее деяния».

Впрочем, деяния у нее были. Первое, что она имела сделать, так разом отменить нововведения своего мужа Петра. Она считала, что его новшества унижают и оскорбляют чувства русских, и в этом она была права. Но возведшее ее на трон сословие ожидало большего – расширения своей власти. Екатерина понимала, что такое расширение может грозить дурными последствиями, и что ей необходимо одновременно следовать направлению национальному, либеральному и сословно-дворянскому. Если сосредоточиться только на дворянских интересах, исключая национальные и либеральные, можно вырастить, как мы сегодня говорим, протестный электорат. Поэтому она поступила так, как делала при чтении словаря, – распределила мысленно все понятия. Национальному интересу была отдана внешняя политика, дворянскому – реформа управления и суда, либеральный интерес сосредоточился на законодательных вопросах. То, что удалось Екатерине, Ключевский сформулировал в двух предложениях:

«Тройственная задача развилась в такую практическую программу: строго национальная, смело патриотическая внешняя политика, благодушно-либеральные, возможно гуманные приемы управления, сложные и стройные областные учреждения с участием трех сословий, салонная, литературная и педагогическая пропаганда просветительных идей времени и осторожно, но последовательно консервативное законодательство с особенным вниманием к интересам одного сословия. Основную мысль программы можно выразить так: попустительное распространение идей века и законодательное закрепление фактов места».

Она задумала раздвинуть границу на юге по Черному морю от Крыма до Кавказского хребта, присоединить всю оставшуюся часть Малороссии и притянуть к себе Польшу. В результате ей удалось присоединить Крым и южные степи, но сам Кавказ остался на долю потомков, при Екатерине началось освобождение балканских народов от власти турок, Россия получила земли Белоруссии, а затем и Польшу (с утерей последней западной земли в пользу Австрии и Германии) с последующим созданием особого Царства Польского, управляемого русским наместником, но за 34 года правления ей удалось перессориться со всеми правящими домами и государствами Европы!

С внутренней политикой обстояло еще сложнее.

Начав как ученица французских вольнодумцев, государыня умудрилась спровоцировать взрыв народного негодования – «жестокие пытки и наказания за безделицу так ожесточили умы, что другого, более человечного правосудия и представить себе не могли: тюрьмы были переполнены». К началу ее правления Сенат из некоего высшего управляющего органа превратился в «бездельническое учреждение». Сенат, сообщал с усмешкой Ключевский, назначал воевод во все города, но не имел списка городов и не знал, сколько их, при суждениях никогда не заглядывал в карту империи, так что иногда сам не знал, о чем судил; казенные средства были переданы Сенатом в частное владение первейшим царедворцам, заводским крестьянам старались не платить, казна разворовывалась. Так что при Екатерине были строго расписаны доходы и расходы, издан манифест против русского бича – взяточничества, секуляризированы церковные имения, проведено государственное межевание, создан тайный совет, который решал наиболее актуальные и сложные государственные дела.

«Я желаю, я хочу лишь добра стране, куда Бог меня привел, слава страны – моя собственная слава; вот мой принцип; была бы очень счастлива, если бы мои идеи могли этому способствовать. Я хочу, чтобы страна и подданные были богаты, – вот принцип, от которого я отправляюсь. Власть без народного доверия ничего не значит для того, кто хочет быть любимым и славным; этого легко достигнуть: примите за правило ваших действий, ваших уставов благо народа и справедливость, неразлучные друг с другом, – свобода, душа всех вещей. Без тебя все мертво. Я хочу, чтоб повиновались законам, а не рабов; хочу общей цели сделать людей счастливыми, а не каприза, ни странностей, ни жестокости», – писала Екатерина. Однако, считая себя «отменно республиканской душой», иронизирует Ключевский, «она считала наиболее пригодным для России образом правления самодержавие или деспотию, которых основательно не различала; разграничить эти виды одного и того же образа правления затрудняются и ученые публицисты. Она сама заботливо практиковала этот образ правления, хотя соглашалась, что может показаться чудным сочетание республиканского „закала души“ с деспотической практикой».

Как говорится, комментарии излишни.

Екатерина пыталась свести все законы в какой-то нормальный порядок, поэтому даже возникла комиссия 1767 года, которая должна была составить новое уложение. Однако, что это была за комиссия, и почему у нее ничего хорошего не получилось, лучше прочесть у самого Ключевского.

«Перед правительством явились представители самых разнородных общественных состояний, верований, понятий, степеней развития. Рядом с петербургскими генералами и сенаторами сидели выборные от казанских черемис и оренбургских тептерей; над одним и тем же и очень сложным делом призваны были работать и член Святейшего синода высокообразованный митрополит новгородский, и великолуцкий Димитрий Сеченов, и депутат служилых мещеряков Исетской провинции на Урале Абдулла-Мурза Тавышев, и даже представитель некрещеных казанских чувашей Анюк Ишелин. Депутаты от самоедов заявили в Комиссии, что они люди простые, не нуждаются в уложении, только бы запретили их русским соседям и начальникам притеснять их, больше им ничего не нужно. Послали даже двух диких сибирских зверков, имевших дипломы на княжество от царя Бориса Годунова: это были принцы Обдорский и Куновацкий из кочевников в устьях Оби. Трудно составить всероссийскую этнографическую выставку полнее Комиссии 1767 г.».

Тут тоже, простите, без комментариев.

Ключевский даже задается вопросом: а хотела ли эта странная комиссия заниматься составлением Уложения? В конце концов, собранным представителям от разных сословий и народов просто зачитали

«…проект Уложения, чтобы узнать, будет ли земле вмочь, или невмочь начертанный для нее тягловый порядок. Скрепя сердце выборные отвечали утвердительно и только выхлопотали некоторые льготы для облегчения тягла».

И вновь, извините, без комментариев. Комментарием к тому, что решала и так и не решила эта Комиссия, может служить самый настоящий исторический факт:

«В 1773–1774 гг. разразился страшный бунт пугачевский, который местная администрация не умела ни предупредить, ни пресечь вовремя».

Этот бунт и показал, что представление Екатерины о порядке в государстве и мнение народа, живущего в государстве, могут радикальнейшим образом расходиться. Либерально настроенные дворяне, воспитанные на той литературе, которую любила до бунта и сама Екатерина, провозглашавшие моральные ценности и свободолюбие, конечно же, замечая, что ничего не меняется, приходили в отчаяние. Ярославский помещик Опочинин, наложив на себя руки в 1793 году, написал в предсмертной записке: «Отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее меня решить своевольно свою судьбу». Перед смертью он сделал для своих крестьян все что мог, согласно тогдашним законам, – пустил на волю два семейства дворовых, а барский хлеб велел раздать крестьянам; он не освободил крестьян, ибо по тогдашнему законодательству еще был вопрос, имеет ли право помещик «освобождать крестьян и отпускать их на волю».

Но больше всего в этой записке поражает последнее распоряжение о книгах, которые и стали источником его свободолюбивых мыслей:

«Книги, мои любезные книги! Не знаю, кому завещать их: я уверен, в здешней стране они никому не надобны; прошу покорно моих наследников предать их огню. Они были первое мое сокровище, они только и питали меня в моей жизни; если бы не было их, то моя жизнь была бы в беспрерывном огорчении, и я давно бы с презрением оставил сей свет».

Нет, добавляет Ключевский, его современники еще не грустили и не скучали:

«…грустить они начали несколько позже, в царствование Александра I, а скучать еще позже, в царствование Николая».

Павел Первый Петрович (1796–1801 годы)

Эпоху от царствования Павла Первого до конца царствования Николая историк выделил в особый период, современный. Для нас это уже история, но для него это была настолько ближняя история, что практически смыкалась с политикой. В ней он не видел никаких коренных перемен:

«Государственный и общественный порядок остается на прежних основаниях, действуют прежние отношения, но из-под этих старых основ и отношений начинают пробиваться новые стремления или, по крайней мере, новые потребности, которые подготовляют переход государственного порядка на новые основания».

В этот исторический момент территория России уже практически распространилась на всю Восточно-Европейскую равнину, прихватив Польшу, и растянулась по Сибири до океана, были присоединены Кавказ, Средняя Азия. Особенностью этого периода стал призыв России к освобождению народов Балкан, то есть к созданию всеславянского братства народов. Во внутриполитической жизни важнейшей задачей ставилось уравнение сословий общими правами и обязанностями и призыв к сотрудничеству между ними. Именно в этот период формируется огромный бюрократический аппарат, в основном именно дворянство становится поставщиком необходимых для работы в учреждениях делопроизводителей. Время с 1796 по 1855 г., отмечает Ключевский, можно назвать эпохой господства или усиленного развития бюрократии в нашей истории.

Особый интерес у него вызывает кратковременное царствование сына Екатерины Павла Петровича, вошедшего в историю как Павел Первый. Он рассматривает это короткое царствование как протестное,—

«…как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для преемников – с будущим. Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями – его главной задачей. Так как исключительное положение, приобретенное одним сословием, имело свой источник в отсутствии основных законов, то император Павел начал создание этих законов».

Именно с изменения законов начал новый император. Первый закон, который разработал император, был закон о престолонаследии. Понятно, почему Павел начал именно с него. Сам исстрадавшийся от того, что до значительного возраста не мог получить трон, он был заинтересован в принятии такого закона. Затем появились законы о местном управлении, в котором он пытался заменить дворянское выборное управление коренным чиновничеством, ограничив право дворян замещать выборами известные губернские должности, что привело в дальнейшем к росту бюрократического аппарата. Для разрушения дворянства как политической силы (а что это такое – не Павлу нужно было объяснять) он отменил дворянские собрания и выборы, стремясь разобщить дворянство, не дать ему возможности объединяться. Отменил он и одну привилегию, которой пользовались дворяне, городская знать и белое духовенство, – освобождение от телесных наказаний. Теперь, по указу Павла, всех этих граждан можно было спокойнейшим образом высечь, как человека из простых податных сословий. Таким образом он уравнивал все сословия в правах, правда, несколько извращенным способом.

Павел довольно быстро вник и в существо крестьянского вопроса. Он не пытался отменить помещичье землевладение, но четко определил, сколько должен трудиться крестьянин на господской земле, – не более 3 раз в неделю. Таким образом, были определены нормативы – чтобы и помещик не обнищал, и крестьянин не обезземелел. Но, попав во власть слишком поздно, Павел и очень спешил, боясь, что всего так и не успеет сделать. Личная обида накладывалась у Павла на все, чем он вынужден был заниматься. Он мечтал стереть грани между сословиями, сделать общество более единым, вместо этого составил закон о местном управлении и… отменил губернские учреждения в польских и остзейских провинциях. Решил помочь ослабить, а потом и вовсе ликвидировать крепостное право, но… только его расширил и усугубил. За короткое время правления Павел сумел возбудить в окружающих его людях страх и ненависть. Ненависть тоже происходила от страха – император был непредсказуем. Так что произошел, как мы уже привыкли, еще один дворцовый переворот. И на престол взошел Александр Первый.

Александр Первый Павлович (1801–1825 годы)

Какие задачи стояли перед ним? Все те же: уравнять сословия и ввести их в дружную государственную деятельность. Следовательно, требовалось изменить самые основы законодательства, привести в согласие существующие законы империи, поднять образовательный уровень населения, перестроить государственный порядок на правовых уравнительных основах, наладить финансы и поднять уровень жизни народа и научиться управлять общественным мнением. К этому императору Ключевский довольно жесток.

«Император Александр I сам по себе, не по общественному положению, по своему природному качеству был человек средней величины, не выше и не ниже общего уровня. Ему пришлось испытать на себе влияние обоих веков, так недружелюбно встретившихся и разошедшихся. Но он был человек более восприимчивый, чем деятельный, и потому воспринимал впечатления времени с наименьшим преломлением. Притом это было лицо историческое, действительное, не художественный образ. И как сказать, может быть, следя за воспитанием Александра I и кладкой его характера, мы кое-что уясним себе в вопросе, каким образом европейским миром поочередно могли распоряжаться такие контрасты, как Наполеон, игравший в реакционном эпилоге революции роль хохочущего Мефистофеля, и тот же Александр, которому досталось амплуа романтически – мечтательного и байронически – разочарованного Гамлета», – пишет историк.

И – далее:

«…он был воспитан хлопотливо, но не хорошо, и не хорошо именно потому, что слишком хлопотливо».

Екатерина с раннего возраста внука взяла себе в толк, что воспитание он должен получить философское, так что для образования монарха были приглашены полковник Лагарп, влюбленный в идеалы либерализма, который читал князьям основы политологии, для занятий русским языком, историей и нравственной философией – Михаил Муравьев, настроенный более нравственно-дидактически, чем либерально, а для воспитания этикета и надзора за здоровьем – вельможа граф Салтыков. В результате такого воспитания Александр стал воспринимать все изученное как некие догматы, зная которые можно просто прикладывать их к жизненным ситуациям.

«Его не заставляли ломать голову, – говорит Ключевский, – напрягаться, не воспитывали, а, как сухую губку, пропитывали дистиллированной политической и общечеловеческой моралью, насыщали лакомствами европейской мысли». Немудрено, что занятиями он тяготился, был тугодумен и ленив. И вместо того, чтобы думать о благе государства, которым он будет управлять, царевич мечтал о домике в деревне, полевых цветках, избах, сельских красавицах. Хуже всего, что ему даже не дали как следует доучиться – женили, когда ему не было и 16 лет.

В результате из отрочества великий князь вышел с запасом, как сетует Ключевский, идей, совершенно ему не нужных. Например, он с пылом утверждал,

«…что принимает сердечное участие во французской революции, ненавидит деспотизм во всяком его проявлении, любит свободу, которая должна принадлежать всякому, что наследственность власти он признает [как] несправедливое и нелепое установление, что верховная власть должна быть вверяема не по случайности рождения, а по голосу нации, которая сумеет выбрать наиболее достойного управлять ею».

По сути, из него должен был получиться плохой монарх. Так что, когда он взошел на престол, то наивно считал, что благоденствие и равенство должны наступить сами по себе. И скоро он уже мечтал уехать к черту из этой России, поселиться с женой где-нибудь на Рейне и вести там тихую мирную жизнь. В сельском домике, само собой.

Государственные реформы Александра Павловича

Немудрено, что с такими мыслями его преобразования быстро зашли в тупик. С начала царствования он приблизил к себе самых либерально настроенных советников, каких только сыскал, – Кочубея, Строганова, Новосильцева, Чарторыйского. Им он поручил составить новое законодательство для своей страны. Реформы начались с государственного управления: Государственный совет заменили Непременным советом, коллегии превратили в министерства, каждое управлялось министром, подотчетным Сенату. Далее приступили к уравниванию сословий перед законом, но ограничились возвращением всех жалованных грамот, отмененных Павлом. Александр признавался, что возвращать дворянству его жалованную грамоту ему было противно, но иначе отмена распоряжений Павла выходила тоже несправедливой. Заявил Александр и о подготовке к отмене крепостного права, впрочем, эта отмена оказалась только на словах. Александр не знал, как к этому приступить, а результатов боялся. Тут, к несчастью для крестьян, начались Наполеоновские войны, в которых император принимал участие, так что было уже не до отмены рабства. Еще одно несчастье, что молодые советники понемногу оставили царя, зато к нему приблизился М. Сперанский, который, как с сожалением говорит Ключевский,—

«…был способен к удивительно правильным политическим построениям, но ему туго давалось тогда понимание действительности, т. е. истории. Приступив к составлению общего плана государственных реформ, он взглянул на наше отечество, как на большую грифельную доску, на которой можно чертить какие угодно математически правильные государственные построения. Он и начертил такой план, отличающийся удивительной стройностью, последовательностью в проведении принятых начал. Но, когда пришлось осуществлять этот план, ни государь, ни министр никак не могли подогнать его к уровню действительных потребностей и наличных средств России».

Тут кстати случились события 1812 года и западный поход, растянувшийся до 1815 года. Александру стало не до плана переустройства. Он воевал. Забавно, но после этой войны он действительно осуществил либеральную мечту юности, только… увы, не на территории всей своей страны. Александр настоял на Венском конгрессе, чтобы все государства, в ведение которых попали части территории бывшей Польши, дали этим землям конституцию. И Александр с огромным удовольствием дал конституцию Царству Польскому. Это беспрецедентный исторический факт: страна-завоевательница дает завоеванному государству конституцию, а сама пребывает в рабстве! Разобрался он и с крепостными крестьянами и крепостным правом, правда, тоже особым образом управлявшейся провинции. Свободу (но без земли) он дал всем остзейским крестьянам! Решение было очень непродуманным: теперь помещики обрели право еще больше эксплуатировать своих крестьян, хотя бы и лично свободных. Но Александр верил, что освободил хоть каких-то крестьян! Хорошо хоть, что в самой России он не додумался до такого освобождения!

Вместо освобождения крестьян Александр усиленно занялся цензурой. Вдруг ему стало ясно, что либеральные идеи могут воплощаться радикальными методами. Выступления студентов в Вартбурге ему совсем не понравились. Ради повышения и покачнувшейся духовности среди русской молодежи манифестом 24 октября 1817 года министерство народного просвещения соединили с ведомством духовных дел, дабы «истинно христианское благочестие всегда служило основанием просвещению умов». Что тут скажешь: учителя Аагарпа победил учитель Муравьев. А некто Магницкий, направленный на ревизию Казанского университета, пришел в такой ужас, что доложил начальству: университет подлежит уничтожению за дух «вольнодумства и лже-мудрия», причем Магницкий настаивал не на фигуральном, а на настоящем уничтожении – то есть полном сносе университетских зданий. В конце концов в Петербурге Магницкому выдали полную инструкцию касательно преподавания каждого учебного предмета, с чем тот в Казань и вернулся. Инструкция, по Ключевскому, выглядела так: «философия должна руководиться более всего посланиями апостола Павла, начала политических наук должны быть извлекаемы из творений Моисея, Давида и Соломона и только в случае какого недостатка – из сочинений Аристотеля и Платона; преподаватель всеобщей истории должен был меньше говорить о первоначальном обществе и должен был показать, как от одной пары все человечество развилось; преподаватель русской истории обязан был показать, что при Владимире Мономахе Русское государство упреждало все прочие государства на пути просвещения, и он должен был доказать это законодательством Мономаха о народном просвещении, хотя инструкция не указывала, из каких источников преподаватель должен был извлечь известие об этом законодательстве. В таком духе направлено было преподавание всех предметов. Определен был точный порядок жизни студентов, значительная часть которых по тогдашнему устройству высших заведений жила в самом университете. Так как главная обязанность христианина состоит в повиновении властям, то начальство должно было по инструкции являть пример наистрожайшего подчинения. Директор, наблюдавший за студентами, подбирает штат богобоязненных помощников, наводит у полиции справки о домашней жизни студентов, живших не в университете. Казеннокоштные студенты устроены были в иноческую общину, в которой должны были господствовать столь строгие нравы, сравнительно с которыми строго устроенные женские институты казались распущенными. Студенты распределялись не по курсам, а по степеням нравственного содержания; каждый разряд жил в особом этаже университетского здания, обедали отдельно, чтобы порочные не могли заражать: если студент провинится, то он должен вынести известный курс нравственного исправления. Он назывался не виноватым, а грешным; его сажали в особую комнату, называемую „комнатой уединения^ (в позднейшем переводе эта комната называется карцером); окна и дверь этой комнаты были заставлены железной решеткой; над входом виднелась надпись из Священного Писания; в самой комнате на одной стене висело распятие, на другой – картина Страшного суда, на которой наказываемый должен был отметить будущее место свое среди грешников. Студента вводили в комнату в лаптях, в крестьянском армяке; он должен был находиться в комнате пока исправится. В продолжение его заключения товарищи каждое утро перед лекциями должны были молиться за него; заключенного каждый день посещал священник, который по окончании курса испытания исповедовал и причащал его. Течение университетской жизни получило духовную, монашескую окраску; этой окраской отличались и некоторые лекции. На торжественных актах пелись духовные гимны, читались речи все о нравственном совершенстве, о согласовании образования с истинами веры; эти почтенные слова помыкались на каждом шагу». Были преподаватели, которые так прониклись идеей нравственного воспитания, что собирались читать нравственную математику и геометрию, именуя гипотенузу символом соединения земного с Божественным!

Восстание 14 декабря 1825 года

Самым близким человеком к Александру стал в это время Аракчеев, о котором говорили, что он хочет сделать из России казарму и приставить фельдфебеля к дверям. Совсем неудивительно, что такие строгости и глупости привели к результату обратному: возмущенные офицеры самых элитных полков вышли на Сенатскую площадь. Это были декабристы. Правда, вышли они уже после смерти Александра, как раз в день, когда его младший брат Николай должен был стать императором.

Молодые вольнодумные люди, посмевшие открыто восстать против существовавшего порядка, появились отнюдь не сами по себе. Ключевский связывает происхождение декабристов из одного странного учебного заведения рядом с дворцом Юсупова. Заведение было страшно дорогим, страшно элитарным и принадлежало иезуитам, которые наводнили Петеребург еще во времена императора Павла, внушив тому уверенность, что разницы между православием и католицизмом никакой нет, а последний так даже лучше для монархического воспитания. В этом пансионе у Юсуповского дворца и воспитывались многие «декабристские» фамилии: Орловы, Меншиковы, Волконские, Бенкендорфы, Голицыны, Нарышкины, Гагарины и т. д.

«Это очень любопытная черта, – говорит сам Ключевский, – которой мы не ожидали бы в людях 14 декабря. Кажется, католическое иезуитское влияние, встретившись в этих молодых [людях] с вольтерьянскими преданиями отцов, смягчило в них и католическую нетерпимость, и холодный философский рационализм; благодаря этому влиянию сделалось возможным слияние обоих влияний, а из этого слияния вышло теплое патриотическое чувство, т. е. нечто такое, чего не ожидали воспитатели».

Конечно, не все будущие декабристы учились у иезуита Николя, некоторые учились в кадетских, сухопутных, морских, пажеских корпусах, некоторые за границей, в Лейпциге, в Париже, некоторые в многочисленных русских пансионах, содержимых иностранцами, некоторые и вовсе учились дома, но под руководством иностранцев. Это воспитание плюс события 1812 года, всплеск патриотизма, впервые увиденный и воспринятый как человек русский крестьянин – все это и дало тот всплеск неприятия русской действительности, который вылился в события на Сенатской площади. Кюхельбекер, например, на допросе в следственной комиссии сказал, что «главной причиной, заставившей его принять участие в тайном обществе, была скорбь его об обнаружившейся в народе порче нравов как следствии угнетения».

«Взирая, – добавил он, – на блистательные качества, которыми Бог одарил русский народ, единственный на свете по славе и могуществу, по сильному и мощному языку, которому нет подобного в Европе, по радушию, мягкосердечию, я скорбел душой, что все это задавлено, вянет и, быть может, скоро падет, не принесши никакого плода в мире».

Объясняя разницу между отцами, державшимися царя, и детьми, на него посягнувшими, Ключевский записал удивительную фразу: «Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими».

Декабристы, скажем, могли и не пойти на восстание, если бы не случайное стечение обстоятельств: великий князь Константин отрекся от престола в пользу Николая. Гвардия любила Константина, так что какой-то дворянской вспышки ожидали даже во дворце, ведь все смены власти были связаны с гвардией. Но на этот раз молодые люди вышли не затем, чтобы восстановить в правах Константина, – только для солдат, которые не были посвящены в заговор, дали знамена с надписью «Константин», недаром потом на допросах эти солдаты искренне утверждали, что пошли за офицерами, чтобы вернуть власть Константину и супруге его Конституции! Они собирались образовать временное правительство из пяти заговорщиков, созвать Земское собрание и разработать принципы нового государственного устройства. Но восставшие были расстреляны и схвачены. Зная характер Николая, один из сановников, встретив во дворце арестованного князя Оболенского, воскликнул: «Что вы наделали, князь. Вы отодвинули Россию, по крайней мере, на 50 лет назад!»

Нет, объясняет Ключевский, восстание никуда Россию не отодвинуло: в последние 50 лет она не много сделала шагов вперед: отодвинуться некуда было. Что же касается восстания, то оно сделало только одно: отодвинуло дворян на вторые роли, изъяло из правящего класса, вместо того дворяне стали использоваться как и два века назад, – в качестве вспомогательного средства бюрократических учреждений. Завоевать, вернуть исключительное свое место оно уже не смогло.

Николаи Первый Павлович (1825–1855 годы)

Считается, что пришедший на смену Александру брат Николай был реакционером. Ключевский так не считал: Николай был третьим сыном, этим все и сказано. Как третьего сына, его и не готовили в монархи, то есть образование он получил хаотичное, готовил себя не к царской, а к военной карьере. Назначение императором застало его врасплох. Высоких и неосуществимых мечтаний, как у Александра, у Николая не было. Управление страной он рассматривал скорее как сохранение неизменного порядка, без новшеств, без диалога с обществом, стараясь исправить то, что требует исправления, и не трогать того, что существует само по себе. Он понимал, что не может разрешить узловые вопросы, и занял тактику выжидания. А для того, чтобы больше никакие общественные движения не мешали жизни спокойно течь, предпринял полицейские меры. Ему удалось то, что не смог сделать Александр: Николай упорядочил российское законодательство, и при нем было напечатано 12 томов «Свода законов Российской империи». Также он создал Собственную его величества канцелярию из четырех отделений: первое отделение составляло

«…бумаги для доклада императору и следило за исполнением высочайших повелений; второе отделение образовалось из бывшей комиссии составления законов, занималось кодификацией законов и состояло под управлением Сперанского до смерти его в 1839 году; третьему отделению поручены были дела высшей полиции под управлением начальника, который был вместе и шефом жандармов (теперь это отделение упразднено); четвертое отделение управляло благотворительными воспитательными заведениями, начало которым положено было императрицей вдовой Марией Федоровной; это – ведомство императрицы Марии».

Нам более всего из истории известно третье отделение и шеф жандармов Бенкендорф. Но важны были все четыре отделения. Они контролировали все, что происходило в стране. Центральное управление очень разрослось и сделало все губернские управления подотчетными, так что бюрократический класс в России расширился неимоверно: Николай приказал поднять все бумажные дела и все их разрешить, бумажные дела требовали и множества новых рабочих единиц, так что представьте, каков стал штат канцелярий и архивов, – он пух на глазах. Ключевский приводит такой показательный пример:

«В конце 1820-х годов и в начале 1830-х производилось одно громадное дело о некоем откупщике; это дело вели 15 для того назначенных секретарей, не считая писцов; дело разрасталось до ужасающих размеров, до нескольких сотен тысяч листов. Один экстракт дела, приготовленный для доклада, изложен был на 15 тыс. листов. Велено было, наконец, эти бумаги собрать и препроводить из Московского департамента в Петербург; наняли несколько десятков подвод и, нагрузив дело, отправили его в Петербург, но оно все до последнего листа пропало без вести, так что никакой исправник, никакой становой не могли ничего сделать, несмотря на строжайший приказ Сената; пропали листы, подводы и извозчики».

Скажем, факт исчезновения всего этого бумажного поезда понятен, но задумайтесь – за какую взятку была организована эта пропажа? Размер ее, вероятно, был чудовищен.

Интересно, что, хотя Николай ничего практически не сделал для освобождения крепостных, этот вопрос его так занимал, что однажды он указал посетителям «на большие картоны», стоявшие у него в кабинете; он прибавил, что в этих картонах с начала царствования он собрал все бумаги, касающиеся процесса, «какой, – говорил Николай, – я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян по всей империи». Известно также, что все годы царствования царь занимался проработкой этого вопроса, создал несколько очень секретных комитетов, рассмотрел немало предложенных проектов, но так и не приступил к главному – к освобождению. Единственное, что было сделано, – организация нового управления государственными крестьянами, которых прежде умудрялась эксплуатировать дворянская администрация, освобождая помещиков от выполнения самых тяжелых работ и посылая на них крестьян государственных. Николай создал Особое управление, во главе которого поставил Киселева, и за несколько лет тому удалось сделать, что не могли на протяжении десятилетий. Киселев не только так правильно разработал финансовую программу, что эти хозяйства перестали быть убыточными для казначейства, но даже в неурожайные годы не израсходовал ссуды, рассчитанной на такие случаи. Именно Киселеву принадлежало также устройство сельских и городских обществ, позже перенесенное в реформу 19 февраля. Именно Киселев составил и проект закона об освобождении крестьян без выкупа, поскольку личность крестьянина помещику не принадлежит. По закону Киселева от 1842 года помещики могли отпускать крестьян на свободу по обоюдному согласию сторон. Обоюдное согласие предполагало переговоры о земле, которую имел крестьянин на земле помещика. Это-то и помешало провести реформу. У помещиков этого согласия не было!

Развязать этот узел могла только верховная власть. Но она предпочитала постепенные реформы, которые ничего не решали. Помещики на нерешительность императора даже сетовали:

«Зачем нас мучают этими полумерами? Разве в России нет верховной власти, которая может приказать землевладельцам отпустить своих крестьян на волю с землей или без земли? Это вправе сделать верховная власть. Дворянство, всегда верно преданное престолу, получив приказ исполнить это, исполнило бы его».

Николай на такой поступок так и не решился.

Александр Второй Николаевич (1855–1881 годы)

Новый император, и последний, царствование которого рассмотрел Ключевский, взошел на престол 19 февраля 1855 года, на исходе неудачной Крымской войны, которую проиграл его отец. Александр Второй был известен как сторонник сохранения дворянских привилегий, поэтому ничего нового в крестьянском вопросе от него не ожидали. В марте 1856 года, еще до коронации, прошел слух, будто новый государь все же собирается заняться «проклятым» вопросом. К царю тут же напросилась делегация от дворян, чтобы прозондировать почву. Царь ответил уклончиво:

«Между вами распространился слух, что я хочу отменить крепостное право; я не имею намерения сделать это теперь, но вы сами понимаете, что существующий порядок владения душами не может остаться неизменным. Скажите это своим дворянам, чтобы они подумали, как это сделать».

Тут между дворянами возникло беспокойство. Министр Ланской даже попросил разъяснения, что имел в виду император. Тот сказал только, что желает, дабы эти слова не остались без последствий. Министерство внутренних дел расценило это как указание, что следует заняться подготовкой вопроса, хотя никто не понимал, что и как подготавливать. Дворянство встретило новость в шытки. Только литовские дворяне отнеслись очень спокойно и даже выразили готовность посодействовать правительству.

Тут же после коронации создали и новый секретный комитет по крестьянскому вопросу, руководил им сам император. По всей стране стали создаваться губернские комитеты из дворян для решения этого вопроса. Когда в 1859 году эти комитеты закончили свою писанину и отправили проекты законов императору, оказалось, что найдено три пути решения вопроса: московский проект яростно выступал против всякого освобождения, предлагая лишь заняться улучшением крестьянского быта; петербуржский проект предлагал освободить крестьян, но без земли; тверской проект предлагал освободить крестьян с землей, которую те должны выкупить.

19 февраля 1861 года наконец был оглашен сам закон. Вот его положения по Ключевскому:

«Общие положения начинаются объявлением крепостных крестьян лично свободными без выкупа… Но крестьяне, получая личную свободу, вместе с тем в интересах исправного платежа государственных и других повинностей наделяются землей в постоянное пользование. Эти наделы совершаются по добровольному соглашению крестьян с землевладельцами. Там, где такого соглашения не последует, поземельное обеспечение крестьян совершается на общих основаниях местных положений, которые были изданы для губерний великорусских и белорусских. Крестьяне, освободившись от крепостной зависимости и получив от землевладельца известный земельный надел в постоянное пользование, платят землевладельцу деньгами или трудом, т. е. платят оброк или несут барщину. Пользуясь на таком условии помещичьей землей, крестьяне эти составляют класс временнообязанных. По желанию своему они выкупают у землевладельца свои усадьбы; они могут покупать и полевые угодья, но по взаимному соглашению с помещиком. Выкупая усадьбу или землю, они пользуются известной казенной ссудой; как скоро крестьяне выкупят землю, они выходят из временнообязанных. До выкупа помещик сохраняет вотчинно-помещичий надзор над крестьянами; с выкупом прекращаются все обязательные отношения крестьян к землевладельцу, и они вступают в положение крестьян-собственников. Вот общее основание, на котором совершалось освобождение крестьян».

Разбирать эту реформу долго и не имеет смысла в этой книге. Скажу лишь, что, хотя крестьяне были недовольны законом, поскольку им приходилось выкупать земли, теперь они стали юридически свободными людьми, что само по себе было хорошо. Наконец-то Россия освободилась от того позора, с которым упорно не желала расставаться, хотя все другие нормальные страны давно уже забыли, что такое личная несвобода человека. Хоть на исходе XIX века, но с рабством было покончено…

Однако, завершая свою Историю, Ключевский делает несколько замечаний. «С развитием крепостного права и с успехами образования, – доносится его голос из начала XX столетия, – русская мысль стала в особо ненормальное отношение к русской действительности. С половины прошедшего столетия ум образованного русского человека напитался значительным запасом политических и нравственных идей; эти идеи не были им выработаны, а были заимствованы со стороны. Эти идеи, развиваясь, составили политический и нравственный запас, которым доселе живет европейское общество; каждая западноевропейская национальность сделала свой вклад в этот запас. Он был целиком заимствован русскими умами, как заимствуется и теперь; но он нам чужд, потому что мы в него не делаем никакого вклада, он достался нам по хронологической случайности: когда он вырабатывался, мы подвернулись со стороны со своею любознательностью. Этот политический и нравственный запас со второй половины прошлого века и ставил русский ум в чрезвычайно затруднительное отношение к русской действительности. До реформ Александра II он не имел ничего общего с последней. Идеи политические и нравственные составляли один порядок; жизнь, отношения, которые установились в русском обществе, составляли другой порядок, и не было никакой связи между тем и другим. Как выходил из этого затруднения русский ум? Он пробовал различные пути для выхода. В прошедшем столетии этот ум решил, что идеи сами по себе, а действительность сама по себе; можно увлекаться и равенством, и свободою, и (что же делать?) надо увлекаться ими среди общества, держащегося на рабстве. Образованный русский человек прошедшего столетия решил, что таково фаталистическое отношение мысли к действительности. В начале нынешнего столетия поколение, воспитанное известным образом, поставило свои мысли в иное отношение к действительности; оно решило, что нельзя жить между двумя противоположными порядками – порядком идей и порядком отношений, что надо первый привести к согласию со вторым. Но как примирить свободу и рабство? И вот поколение плохо обдумало и еще хуже подготовило попытку во имя идей разрушить русскую действительность. Мы знаем, чем окончилась эта попытка: после нее настал довольно продолжительный промежуток, когда русский ум разошелся в решении вопроса о своем отношении к действительности. Одни решили, что так как в современном порядке нет ничего, соответствующего усвоенным идеям, то надобно осуществление этих идей отложить в далекое будущее и медленно подготовить это будущее. Такова основная точка зрения людей, которые в 1840-х годах назывались западниками. Другие решили, что так как в современном порядке нет ничего, соответствующего западным идеям, то надо поискать, нет ли зародышей таких идей или им подобных в русском прошедшем; это повело к усиленному изучению прошедшего. Такова была точка зрения людей, которые в 1840-х годах назывались славянофилами. Со времени этих великих реформ русский ум становится в другое отношение к окружающей действительности, в то, в каком мы стоим теперь. Русская жизнь стала передвигаться на основании, общем с теми началами, на каких держится жизнь западноевропейских обществ, следовательно, давно усвоенные идеи, составлявшие весь запас европейской культуры, теперь нашли себе родственную почву. Но как скоро явилась эта почва, начался двойной процесс в русском уме. С одной стороны, он заметил, что не весь запас усвоенных им идей так целиком и может быть приложен к русской действительности, что некоторые из этих идей имеют местную окраску, что они должны не пропасть, но измениться при их приложении к русской действительности. Мы начали критически относиться и к идеям западноевропейской цивилизации. С другой стороны, мыслящий человек заметил, что на новорасчищенной почве нельзя прямо сеять эти идеи, что можно продолжить работу, посредством которой русские нравственные обычаи и понятия были бы приспособлены к тем идеям, на которые должен стать созидаемый порядок русской жизни. Этот процесс повел к мысли о необходимости внимательного изучения русской действительности, как и ее источника, т. е. ее прошедшего. Вот момент, на котором мы стоим, лучше сказать, вот двойной вопрос, который предстоит нам разрешить. Вы должны, прежде всего, приняться работать своим умом вместо пассивного усвоения плодов чужого ума. Эта работа должна, прежде всего, направиться на проверку усвоенных нами чужих идей и на внимательное изучение действительности. Поколение, которое воспитывалось под влиянием реформ Александра II, до боли чувствовало настоятельность разрешения той и другой задачи. Надо признаться, что это поколение, которому принадлежит и говорящий, доселе плохо разрешало свои задачи, и надо думать, что оно сойдет с поприща не разрешивши их, но оно сойдет с уверенностью, что вы и те, которых вы будете воспитывать, разрешите их за нас».

Заключение. После рабства?

Увы, вопросы, которые предлагал разрешить Ключевский, скоро были разрешены. Он бы не пожелал видеть этого разрешения и – радуюсь, что так и не увидел. Иначе великому ученому пришлось бы с ужасом наблюдать новое возвращение рабства и новое закрепощение крестьянства, которое началось с тридцатых годов прошлого века и закончилось разве что к шестидесятым. Он бы очень удивился, что эти рабские крестьянские отношения перенесены и на горожан, и вообще на всех жителей страны, которая отказалась от наименования Россия и нарекла себя СССР. Но еще больше он бы удивился, если бы посмотрел еще далее в будущее и снова нашел бы Россию, очень странную страну, с чувством глубокого раболепия сохраняющую худшее наследие прошлого. Он бы спрашивал удивленно: а что такое эта ваша прописка? Вы разве несвободные люди? Вы говорите, что свободные, – тогда зачем она вам нужна? Он увидел бы, какая пропасть разделяет самых богатых людей этой земли и ее народ, который власть предпочитает именовать населением. И он бы, наверно, воскликнул в сердцах: как вы могли все это допустить? Как вы позволяете это допускать?!

А мы бы зато показали ему Беломорско-Балтийский канал и сказали бы смиренно, что его любимый Петр Великий тоже строил каналы. Сказали бы, потому что он спросил бы нас, сколько человеческих жизней загублено на строительстве этого канала. И он бы согласился, что и при Петре этих жизней было несчитано. Мы бы рассказали ему спокойно и без гнева, как подобает при разборе исторического материала, что после последнего известного ему царя, о котором он ничего не написал, были советские вожди: Ленин, тело коего до сих пор лежит в Мавзолее, Сталин, которого народ до сих пор вспоминает в надежде на лучшее будущее, хотя этот монстр рода человеческого так похож на его царя Иоанна Васильевича, Хрущев, истово стучащий башмаком об американскую трибуну, Брежнев, который был совсем невредным и очень любил ордена, но совершенно доконал экономику страны, мимолетно прошедшие Андропов-Устинов-Черненко, первый и последний президент СССР Горбачев, первый президент России Ельцин, второй президент, а точнее, преемник Путин, его преемник Медведев, о котором мы пока ничего не знаем достоверно – только одно, что он уже избран… И, послушав нас, историк бы усмехнулся и сказал: как странно, сменяются элиты, но народ так ничему и не научился. И я бы согласилась с ним: ничему не научился.

Может, прочитав эту книгу, которую я перевела с «Ключевского» на современный язык, вы, народ, хотя бы что-то поймете и хотя бы чему-то научитесь.

Content

Василий Осипович Ключевский
Полный курс русской истории: в одной книге

Вместо предисловия: Темные воды истории Руси

Часть первая. Днепровская Русь IX–XIII века

Ключевский об историческом процессе

Четыре периода русской истории

Начало Днепровской Руси

География Древней Руси

Дославянское население

Дикие племена

Начало Славян (II–VI века)

Основание Киева

Соперники полян дулебы (VI век)

Аварское нашествие (VII век)

Восточные славяне (VI–IX века)

Хазарская дань (IX век)

Быт и нравы днепровских славян (VII–X век)

Родовые союзы

Языческая земля

Многоженство

Торговая Русь

Восемь славянских племен

Хазары

Русы и славяне

Варяги (VIII–IX века)

Саркел и Киев (IX бек)

Варяжская Русь (IX век)

Государство русов глазами арабов

Территория русов

Гардарика (IX–X века)

Варяжские конунги

Туземцы и захватчики в (IX–XI века)

Первые князья

Олег варяжский (879–912 годы)

Завоевания Олега

Полюдье

Торговля с Византией

Печенеги

Неславянские народы Днепровской Руси

Знать и рабы

Русская Правда Ярослава и ярославичей (XI–XII века)

Княжие мужи, люди и холопы

Смерды, закупы и холопы

Княжеская чехарда (XI век)

Наследство Ярослава Мудрого

Система наследования (XI век)

Княжеские съезды (XI–XII векл)

Порядок совместного княжеского владения

Враги-союзники

Часть вторая. Верхневолжская Русь XIII–XV века

Дикий Восток (XIII век)

Народы Волги и Оки

Вера диких финов

Земля болот и деревень

Между Киевом и Волгой

Юрий Долгорукий (1155–1157 годы) и юрьевичи

Андрей Боголюбский

Стольный Владимир

Борьба за Владимир (1174–1176 годы)

Всеволод Большое Гнездо (1176–1212 годы) и всеволодичи

Липицкая битва (1216 год)

Удельный мир (XII–XIII века)

Всеволодичи, Ярославичи, Федоровичи

Новый порядок наследования

Самовластие (XIII век)

Московский удел

Иван Данилович Калита (1328–1340 годы)

Расширение московских земель (XIV–XV века)

Способы умножения владений

Борьба Москвы с Тверью (1305–1328 годы)

Москва против Рязани (XIII–XVI века)

Москва и хан (1238–1480 годы)

Москва и церковь (XIV век)

Торжество посредственности

Московские духовные грамоты

Завещание Дмитрия Донского (1363–1389 годы)

Завещания Василия Темного и Ивана III (XV век)

Ордынский арбитр, или Юрий против Василия (1425–1447 годы)

Московский фамильный тип

Особенный Новгород (XIII–XV века)

Новгород в XIII веке

Новгородские пятины (1426 год)

Новгород и Киев (вторая четверть XII века)

Новгород и князь

Городские выборные правители

Всеволод и Твердислав (1220 год)

Князь и новгородские богатства

Князь и новгородская политика

Новгородские правители и вече

Новгород и его пригороды

Бояре, житые люди, купцы и черные люди

Боярская республика Новгород (XIII–XV века)

Новгородские усобицы (XIV–XV века)

Младший брат Великого Новгорода – Псков

Новгород и Москва (конец XV века)

Часть третья. Московская Русь XV–XVII века

Вперед, к самодержавию

Иван Третий Васильевич (1462–1505 годы)

Взятие Пскова (1510 год)

Московская народность в XVI столетии

Божественная власть

Византийския принцесса (1472 год)

Легенда о римлянине Прусе (1547 год)

Венчание на царство внука Ивана Третьего Дмитрия (1498 год)

Борьба родословий (XV век)

Местничество

Спор Берсеня-Беклемишева с Максимом Греком (1525 год)

Иван Васильевич Грозный (1533–1584 годы)

Избранная Рада (1547 год)

Опричнина (1564 год)

Изведение измены (1564–1584 годы)

Смута (1598–1613 годы)

Царь Федор Иоаннович (1584–1598 годы)

Царь Борис Федорович Годунов (1598–1605 годы)

Царь Лжедмитрий (1605–1606 годы)

Царь Василий Иванович Шуйский (1606–1610 годы)

Владислав Сигизмундович и прочие самозванцы (1610–1612 годы)

Часть четвертая. Россия 1613–1917 годы

Первые Романовы

Михаил Федорович (1613–1645 годы)

Романовы, Бояре и вопрос о престолонаследии

Алексей Михайлович (1629–1676 годы)

Бремя русского раскола

Уложение 1649 года

Государственная власть

Закон о крепостном праве

Раскол (1653 год)

Никон (1605–1681 годы)

Еретики XVI века

Окно в Европу

Западничество царя Алексея Михайловича (1629–1676 годы)

Министр Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин (1605–1680 годы)

Василий Васильевич Голицын (1643–1714 годы)

Петр Алексеевич (1682–1725 годы)

Новая столица – город святого Петра (1703 год)

Забавы Петра Алексеевича (1703–1725 годы)

Преобразования Петра Великого

Налоги Петра Великого

Фискалы и казнокрады Петра Великого

Легенды о подмененном царе

Петр и Алексей Петрович (1718 год)

Полуромановщина

Екатерина Первая (1684–1727 годы)

Анна Иоанновна (1693–1740 годы)

Елизавета Петровна (1709–1761 годы)

Манифест Петра Третьего 1762 года

Не-Романовы

Петр Третий (1728–1762 годы)

Екатерина Великая (1729–1796 годы)

Павел Первый Петрович (1796–1801 годы)

Александр Первый Павлович (1801–1825 годы)

Государственные реформы Александра Павловича

Восстание 14 декабря 1825 года

Николаи Первый Павлович (1825–1855 годы)

Александр Второй Николаевич (1855–1881 годы)

Заключение. После рабства?