В. Кренев

Над пропастью • Чужая жена

В книге В. Кренева две повести: хорошая («Чужая жена») и актуальная («Над пропастью»).

Владимир Григорьевич Кренев

Над пропастью

Повесть

Глава первая

1

Скучающий охранник указал на дверь в конце коридора. В просторной приемной, обставленной импортной офисной мебелью, другой труженик с коротко стриженным затылком и борцовской шеей увлеченно избивал человечков на экране персонального компьютера и не обратил на вошедшего никакого внимания. Молодая секретарша бросила на посетителя оценивающий взгляд, спросила, по какому он делу, но докладывать не спешила, верно посчитав, что подождет. Наконец она переговорила со своим шефом, после чего — сама учтивость — просила зайти в кабинет.

– Морозов Иван Иванович? — худощавый брюнет в пресловутом малиновом пиджаке обрадованно поднялся из-за стола. — Что же вы?.. Я вам звоню, а вы не подходите к телефону. Мало того — заставляете своих коллег лгать, говорить, что вас нет на работе. Несолидно! Меня вынудили пойти на хитрость, чтобы заманить вас сюда,— директор расхаживал по кабинету, засунув руки в карманы брюк, и бесцеремонно отчитывал набычившегося гостя. — Вы обдумали наше предложение? Что вас не устраивает? Давайте обсудим!

Морозов хотел молча развернуться и уйти. Он уже сделал шаг к выходу, но в последний момент сорвался:

– Вы мне надоели, понимаете? Вам что, больше делать нечего? Обнаглели совсем!

Ответная реакция была мгновенной и неожиданной:

– Ты на кого голос повышаешь? Дерьмо собачье!

Морозов побледнел, от возмущения у него на какую-то секунду даже потемнело в глазах. Но, несмотря на сильный стресс, почувствовав и оценив угрозу, он стал осмотрителен.

Не ответив на оскорбление, сохраняя внешнее спокойствие, он вышел из кабинета. Директор последовал за ним до порога и коротко приказал в раскрытую дверь:

– Разберись с ним!

Морозов слышал прозвучавшую за его спиной фразу, но до конца осознал ее, только когда в коридоре его догнал известный уже крепыш и схватил за левую руку повыше локтя. Машинально отметив в уме промах дилетанта — кто же заходит слева? — незадачливый визитер стал примериваться взглядом: «Врезать правой, пока он не ждет!» Но тут же передумал, усомнившись, что сможет вырубить одним ударом такого жлоба. А также помня об амбале-вахтере, который с возрастающим интересом наблюдал за ними со своего поста и, конечно, тоже был не прочь почесать кулаки. В конце концов рассудив, что ситуация еще не настолько драматична, решил не обострять ее.

Жлоб между тем, как выдрессированная овчарка, жаждал доказать хозяину свою преданность и решительно потянул жертву в обратную сторону:

– Пойдем поговорим! — Видя, что та не сопротивляется, но и не двигается с места, повторил, зловеще понизив голос: — Ну ты че?! Пойдем поговорим!

Морозов посмотрел ему в лицо и точно не увидел в нем ничего человеческого: сжатые губы, наглый прищур, тупая решимость — хорошо отрепетированная маска угрозы. Последний раз он видел такую классе в девятом в среде сверстников. Впрочем, жлоб, как оказалось при ближайшем рассмотрении, не намного перерос этот возраст и лишь из-за своих габаритов выглядел значительно старше.

– Никуда я не пойду! — Морозов сел в одно из полукресел, стоящих вдоль стены, затруднив задачу своему младшему визави.

Бедолага заметался между креслами и кабинетом директора, боясь выпускать из виду клиента и желая уточнить, что же с ним сделать: задушить, разорвать в клочья или сохранить в целом виде? Все это происходило на глазах у работников фирмы, взиравших со своих рабочих мест через раскрытые двери соседних комнат. Судя по отстраненному выражению на всех без исключения лицах, надеяться на участие с их стороны не приходилось.

Подошел охранник, но не успел спросить коллегу, в чем дело, как оба уставились на хозяина, который обозначился в дверном проеме, постоял, не вынимая рук из карманов, поглядел в их сторону и снова скрылся. По нерешительному виду шефа поняв, что команды «фас!» не будет, жлоб оставил Морозова под присмотром охранника и также ушел в приемную.

Затем в соседнее с Морозовым кресло опустилась знакомая девица и вкрадчиво забубнила над ухом:

– Разве можно так вести себя? Ни один человек в городе, включая мэра, не позволил бы себе разговаривать с Вадимом Николаевичем в таком тоне.

– Я не мэр.

– Вы где работаете?

– Какая разница? — Он рассеянно глядел на ее ухоженные руки с длинными лакированными ногтями, пытался и не мог представить их стирающими белье или моющими посуду.

– У вас могут быть большие неприятности. Вас уволят и больше никуда не примут. Подумайте об этом и, пока не поздно, пойдите извинитесь. Может быть, он вас простит. Идите! Не заставляйте его ждать, а то вам же хуже будет.

Морозов поднял голову и первый раз внимательно посмотрел на нее. Вдруг подумал: «Неужели и такую кто-то любит?»

Натолкнувшись на его неприязненный взгляд и исчерпав доводы, девица ушла туда, откуда пришла.

– Ты чего такой трудный? — это принял эстафету охранник, с холодным любопытством взирающий на него сверху вниз.

В дверях приемной снова появился директор и, с расстояния глядя на Морозова, подытожил:

– Твоего согласия никто не спрашивает, понял? Хотя лично мне ты ... не нужен. А теперь ... отсюда!

Если первая грубость поразила и оскорбила Морозова до глубины души, то теперь он лишь отметил про себя, что директор никого не стесняется и что прозвучавшая на все учреждение матерщина абсолютно никого не возмутила, словно никто ничего не слышал. Только лица безучастных свидетелей стали еще более сосредоточенными.

Охранник вернулся на свое место — зевать и пухнуть от безделья. Морозов продолжал сидеть еще какое-то время. Он был не столько напуган, сколько шокирован происходящим.

2

– ...Все началось с телефонного разговора неделю назад. Если верить, звонили из Москвы, предлагали работу в большом бизнесе, сославшись на отличную рекомендацию человека, с которым я действительно когда-то был знаком. Обещали сумасшедший оклад, квартиру, столичную прописку, и чем больше благ сулили, тем меньше мне это нравилось, независимо от того, правда это или нет. Сейчас в самый задрипанный филиал самого задрипанного банка кассиром не устроишься без большой протекции, да что там кассиром — простой уборщицей. А тут известная на всю страну финансовая компания разыскивает за тысячи километров от столицы рядового кандидата наук, чтобы предложить ему высокооплачиваемую работу. Кто в это поверит? Кстати, о самой работе не было сказано ни слова. В общем, дело ясное, что дело темное. Я не стал долго разговаривать, вежливо отказался и положил трубку. В тот же день позвонили опять: какой-то местный бизнесмен хотел встретиться со мной по поручению столичного босса. Такая назойливость показалась мне еще более подозрительной. Я вновь отказался и просил больше не звонить. Но, похоже, они решили облагодетельствовать меня во что бы то ни стало. Как я еще ноги оттуда унес!..

– Надо было тебе соглашаться. Внедрился бы в их буржуазную среду, подавил всех своим могучим интеллектом, прибрал к рукам их бизнес и с такими деньгами запросто сделал революцию в микроэлектронике. И не только...

– А еще скорее меня нашли бы в луже крови с дыркой в голове! От этой компании всего можно ожидать.

После злополучного происшествия, когда Морозов уже очутился на улице и несколько остановок прошел пешком, успокаивая нервы, в какой-то момент ему стало страшно от мысли, что он был целиком во власти организованных негодяев и, случись что посерьезнее, никто не заступился бы за него. Но, слушая по телефону-автомату спокойно-ироничные комментарии Олега Флягина, своего товарища по работе, он и сам постепенно успокоился, обретя прежнее душевное равновесие.

Именно Флягин, знакомый с кем-то из рядовых сотрудников Вадима Николаевича, сообщил Морозову адрес фирмы, где можно «закалымить хорошие бабки». Сам Олег вторую неделю сидел на больничном, а «дело срочное», как объяснил он.

– Ты переволновался,— с участливостью врача-психиатра заметил Олег,— и чересчур сгущаешь краски.

– Хотел бы я, чтобы вся эта история оказалась не стоящей выеденного яйца!

– Ванек, посуди сам: ну зачем им тебя трогать? Какие бы они ни были крутые, что с тебя взять? Живешь на зарплату. Врагов у тебя нет. Так что не бери в голову! Лучше расскажи, как у тебя с Ириной. Ты ее видишь?

– Откуда? Знаю, что нашла себе какого-то, теперь с ним живет.

– Да-а, недоглядел ты за ней. Если захочет вернуться, мой тебе совет: помирись. Лучше женщины ты все равно не найдешь.

Распрощавшись с Олегом и пожелав ему скорейшего выздоровления, Морозов отправился домой, где вот уже месяц его никто не ждал. Точнее, месяц и три дня, если считать с того момента, когда он, вернувшись из отпуска, нашел в опустевшей квартире ключи и записку, из которой узнал, что, пока он путешествовал по горам, от него ушла жена. Признаться, это не очень его удивило и поначалу даже не особенно огорчило. Но, как известно, природа не терпит пустоты. Очень скоро выяснилось, что по натуре он однолюб и, кроме как об Ирине, ему не о ком больше думать и страдать. Совет, который дал ему Олег, упал на благодатную почву, но в результате только понапрасну растревожил душу нечаянного холостяка.

Однако он недолго расстраивался: дома его ждал приятный сюрприз — письмо от Антона Лыкова.

«Здравствуй, милый друг Ванька! — писал Антон. — У нас идут проливные дожди, грунтовые дороги раскисли, техника простаивает. От нечего делать я решил намарать тебе несколько строк.

«Над Сантьяго идет дождь». Как поэтично!

Над Харанором идет дождь. Какая тоска, чтоб ее волки съели!

Хотя я не прав. Дождь здесь — великое дело! Пусть лишь на короткое время он очистит изуродованную землю, прибьет пыль, из-за которой здесь все серого цвета: земля, дома, деревья и даже само небо. Особенно это заметно по утрам, когда встающее над горизонтом солнце едва пробивается сквозь серую мглу, и его красное пятнышко — единственное напоминание, что мы живем в разноцветном мире.

В лагере тишина. Рабочие мои закрылись в вагончиках: никого не видно, не слышно. Как бы не «наквасились» до скандалов и пьяных драк! У меня с ними «водяное перемирие». А еще позавчера здесь кипела жизнь: «Ты мне завтра чтоб все сделал». — «А чего это ты мне так грозишь?» — «Я сказал. Больше повторять не буду». — «А вот тебе! Не сделаю — и все!» — «Тогда собирайся и уматывай отсюда!»

Ведь так и не сделал, паразит! Пришлось поручить безотказному. Так сказать, применил социалистический принцип: кто везет, того и погоняем. Вернемся со смены, придется разбираться и наказывать. Хотя и не хочется: и без того жизнь их — не сахар. Но я не Христос и, как и все смертные, сужу их в том числе и по тому, как они относятся ко мне лично.

Если не принимать во внимание эксцессы вроде этого, то в целом у нас сложились гармоничные отношения. Рабочие меня любят, когда я нахожусь на трассе, и не любят, когда я сижу в вагончике, даже если я там не давлю подушку, а работаю с бумагами. И я их понимаю. Нестерпимо скучно двенадцать часов подряд вертеть баранку тридцатитонного самосвала, крутясь на двухкилометровом участке пыльной дороги туда-сюда, туда-сюда, с нудностью автомата сорок раз за день поднимать и опускать кузов и при этом с камнем на сердце думать о своем начальнике, читающем книжицу или смотрящем телевизор. И зато какое удовольствие, я бы даже сказал — наслаждение, видеть из окна кабины, как твой начальник отворачивает лицо и прячет в воротник нос, глотая силикозную пыль из-под колес твоего самосвала. Это летом. Зимой тоже приятно из теплой кабины наблюдать за скрючившейся от мороза и простудного ветра страдальческой фигурой прораба, и когда он, с красным носом и синими губами, залезает к тебе в кабину погреться и, стуча зубами и мотая сопли на кулак, долго издает лишь ядреные звуки,— сидя в рубашке и пиджачке, приятно осведомиться у него: «Замерз?»

Я по натуре гуманист и стараюсь не обижать моих рабочих, нередко выбираюсь на объект и, наглотавшись пыли или намерзшись на ледяном ветру, забираюсь поочередно в их кабины и проклинаю свою участь, чтобы поднять их настроение, внести радость в их простые завистливые души...»

В квартиру позвонили. Увлекшись чтением, Морозов не сразу отложил письмо и пошел открывать. В последний момент что-то заставило его вспомнить об осторожности. Он на цыпочках приблизился к двери и тихонько посмотрел в глазок. За дверью стоял незнакомый мужчина средних лет. Его характерная наружность: упитанное, холеное лицо, костюм с модным галстуком, кожаная папка в руках — говорила сама за себя и отнюдь не внушала доверия.

Позвонив еще раз с тем же результатом, мужчина направился к лифту. Через минуту он вышел на улицу, где его ждал черный джип с черными же стеклами, похожий на броневичок. Точно такой же Морозов видел у входа в здание той поганой фирмы, в которой сегодня побывал. Мужчина сел на заднее сиденье, из чего можно было заключить, что он прибыл не один, и иномарка укатила.

Что бы теперь сказал Олег? Наверное, то же самое. Может быть, поэтому Морозов привык делиться переживаниями с добрым и душевным Антоном, с которым дружил еще со школы. Но тот работал вахтовым методом — строил дорогу для угледобытчиков, и сейчас его не было в городе.

Когда ребенку страшно, он хочет к маме. Морозову захотелось к Антону, к его рабочим — выпивохам и строптивым скандалистам, от которых веяло старыми добрыми временами,— подальше от этих подонков в дорогих иномарках! Не было никакого сомнения, что они еще вернутся, решив, что не застали его дома.

«Вот и пусть поездят,— со злостью думал он. — Им не терпится продолжить психологическую обработку. Я не собираюсь потакать им в этом. Привыкли, чтобы все было по-ихнему. Ничего, пускай побегают! Жаль только, что это единственное, чем я могу отплатить им».

Не на шутку встревоженный, он какое-то время не мог ни на чем сосредоточиться. Благо надо было готовить ужин. Он стал варить уху из леща, самолично пойманного на спиннинг в эти выходные. Иногда подходил к окну и смотрел на проезжающие машины. Та, которую он высматривал, подъехала бесшумно ровно через час. Опять позвонили в дверь. Он с предосторожностями выглянул в окно: так и есть! Прикатили. Как же им не терпится! Он не стал подходить к двери и заглядывать в глазок, так как снаружи могли заметить световые блики в окуляре и догадаться, что он прячется от них. А ему меньше всего хотелось давать им повод думать, что он их боится.

В этот раз звонили дольше и нетерпеливее. Потом тот же мужчина вышел из подъезда, уселся в джип, и какое-то время автомобиль стоял без движения.

– Совещаются... — прошептал Морозов, продолжая следить в окно.

Наконец машина тронулась с места, но не уехала, а лишь развернулась и стала на площадке перед домом. С передних сидений теперь хорошо просматривались его окна на четвертом этаже, и он отодвинулся вглубь комнаты.

Он доварил уху и даже поужинал, правда, без аппетита (оно и понятно: не каждый день под окнами караулят таинственные враги), а джип все стоял, скрывая за своими черными стеклами непонятную угрозу. Он сел в кресло и снова стал перебирать в уме варианты, но не мог придумать ни одной версии. С позиции здравого смысла Олег прав: он всегда жил тихо, никого не трогал, ни в каких авантюрах не участвовал, по большому счету у него действительно нет врагов, делить ему нечего и не с кем. «Интеллектуальную» версию он отвергал полностью как самую несерьезную: кому сейчас в России нужны умные честные люди! Да и кто сказал, что он умный, если учесть, что свой ум в основном он держит при себе? Логически вся эта история выглядит нелепо и неправдоподобно. Он бы сам не поверил в нее, если б не этот джип с энным количеством сидящих в нем «крутых», успевших за короткое время возбудить в нем самое искреннее чувство ненависти.

Он в который уже раз поглядел в окно.

– Вот гады! Была б граната, ей-богу, бросил бы!

В квартире сгущались сумерки. Понятно, что он не включал ни света, ни телевизора: последнего, может, и не заметили бы, потому как еще не совсем стемнело, но могли услышать через дверь.

Он продолжал смотреть в окно, когда вдруг открылась правая передняя дверца, из машины вылез знакомый молодой жлоб и скрылся в подъезде. Еще более встревоженный: что они задумали? — Морозов заранее прильнул к глазку. Вот жлоб вышел из лифта, подошел к двери, но звонка не последовало. Голова склоненная: смотрит куда-то вниз. Затем что-то громко зашуршало. Морозов не мог видеть, что он там делает, только слышал возню и решил, что тот пытается отомкнуть замок. Подумал: надо взять в руки молоток на всякий случай, мало ли — вдруг откроет! Но тут же сообразил, что это шуршала записка, просунутая в дверь. Он проследил за удаляющимся жлобом, затем за отъезжающей иномаркой и стал думать, что делать с запиской. Если он ее возьмет, то при следующем посещении (а судя по их настырности, оно более чем вероятно) они поймут, что он дома. Или всего лишь был дома: сегодня они вряд ли еще появятся, а завтра он уйдет на работу. Да, работа... Там ведь не закроешься. Надо глянуть, что они там написали.

Он приоткрыл дверь — на порог упало несколько бумажек. Одна из них действительно была запиской следующего содержания: «Иван Иванович! Заезжал Борис Сергеевич, звонивший Вам из Москвы. Я прилетел специально для переговоров с Вами и теперь жалею, что не сделал этого раньше. Давайте исправлять ошибку! Прошу Вас, срочно позвоните мне по телефону (указан номер) в любое время. Нам надо успеть встретиться до обеда завтрашнего дня, потому что завтра я возвращаюсь в Москву. Что касается недоразумения, случившегося сегодня в офисе, обещаю Вам, что Вадим Николаевич извинится перед Вами. Жду Вашего звонка!»

К записке была приложена визитная карточка, отпечатанная на плотной лощеной бумаге не то со штриховкой, не то с водяными знаками. На одной стороне разными шрифтами было написано по-русски: «Финансово-промышленная корпорация «Лидер». Иноходцев Борис Сергеевич. Вице-президент». Далее шел длинный перечень: адрес центрального офиса в Москве, адреса филиалов, телефоны, факсы. Обратная сторона содержала дубликат на английском языке.

Прочитав записку, написанную довольно культурным языком, почти без ошибок, и особенно — солидную визитку, Морозов на минуту засомневался: а может, и правда, он нужен им как ценный работник? Но ощущение опасности от этого нисколько не уменьшилось, скорее наоборот. Уже одно то, что бизнесмен такого ранга непосредственно участвует во всей этой дикой истории, таило в себе угрозу. Колебаний: звонить или не звонить? — не было. Конечно, нет!

«Гюльчатай, принеси воды...» Шиш тебе!

Записку и визитную карточку он припрятал как вещественное доказательство — на всякий случай.

3

Придя на работу на следующий день, Морозов первым делом упросил секретаря-машинистку, которая принимала звонки с городского телефона и соединяла его с лабораториями, чтобы она отвечала всем, кто бы ему ни позвонил, что он уехал в командировку. Даже если звонивший назовется самим папой римским или родным папой: он не собирался больше попадаться на их удочку. На тот случай, если вдруг не назовут его фамилии, а просто попросят соединить с лабораторией, он предупредил также всех своих коллег. «Хорошо, что у меня дома нет телефона,— мысленно порадовался он. — Итак, с этой стороны обезопасился».

В здании был один парадный вход и два черных хода, ведущих во внутренний двор. Было также две лестницы в разных крылах. Морозов внимательно все обследовал. Не то чтобы он всерьез собирался спасаться бегством, но в случае чего мог и воспользоваться. Сегодня страха не было, однако расслабляться он не думал. У себя в лаборатории он еле уговорил Аллу Мироновну не включать кондиционеры, а, наоборот, раскрыть пошире окна, потому что сегодня так хорошо на улице и так приятно слушать шелест листвы, пение птичек! Для пущей убедительности он даже продекламировал стишок о природе, после чего Алла Мироновна сдалась. Он не сомневался, что они появятся. Каждый раз, когда близко останавливалась машина, он приподнимался со стула и выглядывал в распахнутое окно.

Однако подошло время обеденного перерыва, а никто так и не пожаловал. Хотя звонили несколько раз. Как рассказала секретарша, голоса мужские и женские, ласковые и требовательные. Ей пришлось даже немного поскандалить с девушкой, звонившей дважды под разными предлогами, голос которой она узнала. Морозов поблагодарил добрейшую женщину, как мог извинился перед ней за причиненное беспокойство и поспешил уйти, чтобы избежать расспросов.

Он направлялся в ближайшую столовую, когда заметил черный джип со знакомыми номерами, едущий навстречу. Один вид автомобиля с непроницаемыми стеклами теперь казался зловещим и уже сам по себе возбуждал у него острую неприязнь. Прятаться было поздно и некуда. Да он и не собирался, потому что движение на дороге было интенсивным, так сразу не припаркуешься, тем более что джип двигался по второму ряду.

Машина промчалась мимо. Он не повернул головы и спокойно продолжал идти своей дорогой. «Может, не заметили? — подумал он. — Удачно они выбрали время: несколькими минутами раньше — и как раз перехватили бы. Пока что мне везет. А эти балбесы только зря прокатятся в очередной раз». Но что-то подсказывало ему, что они сейчас бросятся за ним вдогонку, только развернутся в удобном месте. Он ускорил шаг, чувствуя, что в его распоряжении две-три минуты. Вдоль тротуара тянулось бетонное ограждение: ни свернуть, ни спрятаться. Но и не бежать же, в самом деле,— с его образованием! Достаточно того, что ему, честному человеку и взрослому мужчине, приходится опасаться каких-то негодяев, отчасти молокососов — наглых, развращенных вседозволенностью и безнаказанностью...

Он свернул в переулок и спрятался за угол дома. Как он и предполагал, через пару минут они вернулись, медленно двигаясь в первом ряду и зыркая по сторонам через открытые по такому случаю окна. Он успел разглядеть две молодые рожи (одну сразу узнал) и подумал, что на этот раз, похоже, они получили команду доставить его силой. Впрочем, возможно, Борис Сергеевич находился в машине, и он не заметил его.

Он проводил их взглядом и задумался: не пора ли заявить в милицию? Только вот что рассказать? Что его кнутом и пряником пытаются заманить на работу в легальном бизнесе? Так ведь насчет кнута еще надо доказать! Разве что попытаться охладить их пыл, дав понять, что «междусобойчика» не получится.

Он еще вчера решил, что необходимо предупредить Ирину: как бы они не начали действовать через нее. Хоть она и не живет с ним, а все же во всем городе у него нет более близкого человека. Его они разыскали без труда — что им стоит отыскать и ее? Наконец, ему просто хотелось повидаться с ней. Для визита имелся подходящий повод: у Ирины близился день рождения.

Он наскоро пообедал, зашел на рынок за цветами, позвонил и предупредил начальника, что задержится (так и так нельзя сейчас возвращаться на работу), и отправился к Ирине.

Не доходя до юридической консультации, где она работала, он издали увидел ее рядом с мужчиной, даже со спины показавшимся ему удивительно знакомым. Разговаривая с ней, мужчина повернулся в профиль, и Морозов узнал его: это был не кто иной, как Вадим Николаевич.

«Опередили! Быстро работают!» Теперь прятаться Морозов не имел права. И он уже было решительно направился к ним, но тут случилось нечто, заставившее его остановиться и призадуматься. Прощаясь, Ирина поцеловала этого гада, один вид которого вызывал у Ивана сердцебиение на почве острейшей неприязни, после чего тот сел в иномарку (не джип, а другую — чего-чего, а дорогих автомобилей у злыдней, по-видимому, хватало) и уехал. Морозову после такого зрелища захотелось повернуться и уйти, но Ирина уже заметила его. Он подошел, они обменялись скупыми приветствиями, он поздравил ее с днем рождения, до которого, правда, оставалось еще два дня, и вручил букет.

– Ну зачем ты... Спасибо. — Она как замерла от прощального поцелуя, так и стояла не шевелясь и с ним разговаривала, глядя вслед давно пропавшей машине.

– Это он? — спросил Иван, хотя все было ясно без слов.

– Да,— ответила она и, будучи не в силах сдержать счастье, добавила: — Я выхожу за него замуж. Кстати, нам надо поговорить о разводе. Хорошо, что ты зашел.

– Ну и урода ты себе нашла! — только и промолвил он. Его мучило подозрение: неужели она с ними заодно? Еще ему досадно было, что даже когда она, казалось, любила его, он все же не имел над ней такой власти, и она никогда не обмирала при одном виде его.

– Как ты сказал — урода? — она тихо засмеялась; ее ничто сейчас не могло обидеть или расстроить: ни его досада, ни его оскорбительные выпады.

Для беседы она повела его в свой кабинет. Они сели: она — за рабочим столом, он — напротив нее на месте посетителя. Она никак не могла расстаться в мыслях с Вадимом Николаевичем, для нее — просто Вадимом, а может, Вадимчиком, Вадиком...

– Конечно, он не красавец и уже не молодой, лысеть начал. Вот тут на макушке, видел?

Морозов в ответ откровенно поморщился.

Все-таки ее задело вырвавшееся у него оскорбление. Только поняла она его неверно, а пояснять он не хотел, потому что тогда пришлось бы рассказывать все подряд. А зачем? Симпатии ее, похоже, так и так останутся на стороне нового избранника.

– Он, наверное, всю жизнь проработал на Севере?

– С чего ты взял?

– Это ж как надо вкалывать, чтобы накопить на такую шикарную «тойоту»!

Она усмехнулась, но решила не отвечать на его злую иронию.

– Побрякушек тебе надарил,— продолжал язвить Иван, с удовольствием замечая среди новых украшений подаренный им скромный изящный перстенек.

– Он идет в ногу со временем,— не выдержав, вступила в дискуссию Ирина,— в отличие от тебя. Ты же никак не можешь забыть комсомольское прошлое.

– Представь себе, у меня хорошая память. Я и тебя не могу забыть.

Она нахмурилась.

– Давай оставим этот разговор. Поговорим лучше о разводе.

– А чего тут говорить? Развод так развод.

– Значит, ты не будешь препятствовать?

– Я всегда придерживался точки зрения, что насильно мил не будешь. В отличие от твоего жениха.

– Что ты имеешь в виду?

– Так... ничего.

– На развод я подам сама. Вернее, я уже подала. — Она помолчала. — Я боялась, что ты будешь противиться. Мне вначале показалось, что ты ревнуешь меня к нему.

– Разве это ревность? Рассказывали случай: муж провел от входной двери звонок себе под подушку. Ночью нажал кнопку и закатил жене скандал: это к тебе любовник! Так и подрались. Вот это — ревность.

– Это анекдот?

– Может быть.

– Хорошо, что я ошиблась, потому что ревнивый мужик хуже плаксивой бабы.

– Ты ошиблась,— подтвердил он. — Просто самолюбие играет немного... Почему ты не спросишь, как я сходил в горы? Посмотри, что я оттуда привез. — Он вынул из кармана сложенный лист бумаги, в котором лежал засушенный дикий цветок. — Вот этот красный мак рос буквально в двух шагах от снега. Представляешь, какое чудо!

Она глянула равнодушно на поблекшее растение и с некоторой заинтересованностью — на него.

– В тебе еще столько детского...

– Я где-то читал, что человек лишь в том случае остается человеком, если в нем сохранилось хоть что-то детское.

– А если его слишком много?

– Ты все время стараешься меня уколоть. Почему?

– Извини, больше не буду. Как ты вообще живешь? Почему бы и тебе не жениться? У вас в лаборатории столько незамужних девчонок.

Загрустив, он тяжко вздохнул.

– По сравнению с тобой я живу скучно. Правда, сейчас у меня есть одно развлечение. Приятным его не назовешь, но время проходит незаметно. Даже о тебе забываю. Вот с женитьбой посложнее. В любви мне всегда не везло (он выразительно посмотрел на нее). И вообще все делается в свое время. Я это время упустил. Мой удел — тосковать по упущенному времени. Кроме как тосковать, я умею еще лишь философствовать, это лучше. Но чтобы философствовать, надо не тосковать. А чтобы не тосковать, надо или насытиться, или, наконец, состариться. На земле столько мест! Где, какое мое, знать бы... И, видимо, уже нет смысла думать об этом, поздно: выбрана профессия, выбран образ жизни. Индийская мудрость гласит: посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу. Поступок, привычка, характер посеяны, остается только пожинать судьбу.

– Бедный философ,— прокомментировала Ирина с сочувственной иронией, выслушав его исповедь. Она прикрыла глаза, и он блуждал взглядом по ее лицу, рассыпанным свободно темно-русым волосам. У нее были очень правильные, красивые черты лица: прямой нос, высокий лоб и так далее. Но он не любовался сейчас ее красотой, а думал: как это странно — сидят два еще недавно близких человека, и так далеки друг от друга.

Ну что ж... Он убедился в главном: она любит, но увы — не его! Осталось прояснить последний вопрос, из-за которого, собственно, он сейчас здесь и находится, после чего можно и нужно уходить. Чтобы никогда больше не возвращаться, потому что, глядя на нее, он впервые так ясно понял: если кто-то любит, грех препятствовать его любви, такой грех, который не оправдывают ни супружеские узы, ни даже дети. В конце концов, дети ведь тоже растут, чтобы быть счастливыми, то есть влюбленными и любимыми.

– Ирина, ты когда-нибудь называла ему мою фамилию? Ну, этому... Вадиму Николаевичу.

– Мы вообще о тебе не говорили.

– Приятно слышать...

– Значит, ты знаком с ним?

– Я был один раз в его офисе, меня пригласили, чтобы я отремонтировал аппаратуру. И мне не понравилось то, как он обращается с людьми. Ты меня, конечно, извини, но, по-моему, он просто хам. И сволочь к тому же. Вижу, что ты уже порываешься защищать его. Я бы не стал ничего этого говорить, если б всерьез не беспокоился за твою судьбу и особенно за судьбу Андрея.

– Как раз Андрей от него в полном восторге. Ждет не дождется, когда дядя Вадим снова возьмет его с собой покататься. А потом будет взахлеб рассказывать мне. Вадиму некогда тосковать и философствовать — он занимается делом. Что с того, что он бывает резок? На то он и мужчина!

Морозов спрятал в карман свой гербарий и встал.

– Пойду. Да, вот еще. Если он узнает о нашей с тобой взаимосвязи, ничего страшного, конечно, не случится. Но боюсь, что у тебя могут возникнуть лишние проблемы. Он может попросить тебя оказать ему услугу, касающуюся меня лично. А я бы не хотел, чтобы ты это делала.

– Хорошо, я буду молчать. — Она проводила его до двери. — Спасибо за цветы!

4

В тот же день Морозов позвонил по номеру, указанному в записке. Борис Сергеевич, по всей видимости, уже был на пути в Москву, потому что трубку взял Вадим Николаевич. Но Ивану было все равно. Торопясь, не давая противнику вставить слово, он категорическим тоном потребовал, чтобы его оставили в покое. В противном случае пригрозил заявить на них в милицию, а на тот случай, если они не боятся милиции,— сообщить о творимых ими безобразиях в редакции газет — какая-нибудь да заинтересуется. Так что пусть хорошенько подумают, нужна ли им такая реклама.

Его и не пытались перебивать. Напротив, Вадим Николаевич выждал минуту и, убедившись, что он все сказал, ответил веско, с расстановками:

– Вам предложили работу. Вы отказываетесь. Я правильно понял?

– Отказываюсь,— машинально повторил Иван.

– Так и говорите! И нечего тут выдумывать всякую ... ! (В трубке возникла короткая пауза.) Живите, как жили, никто не собирается вас трогать.

Озадаченный таким неожиданным поворотом, Морозов пропустил мимо ушей очередную матерщину. Пожалуй, он бы удовлетворился услышанным, если б поверил, что это правда. А так еще неизвестно, что это — попытка усыпить его бдительность, или же они действительно решили оставить его в покое? Лучше всего убеждала нескрываемая усталость, с которой Вадим Николаевич произнес последнюю фразу.

Всю последующую неделю, а то и две Морозов соблюдал осторожность на каждом шагу. Получалось это само собой, будто он полжизни только и делал, что скрывался от преследования. Как зверь, выбираясь из логова, обнюхивает воздух и осматривает окружающее пространство: нет ли опасности? — так он, уходя из дома, из окна оглядывал улицу, особое внимание уделяя легковым автомобилям иностранного производства. Прежде чем открыть дверь — смотрел в глазок.

Флягин, когда он показал ему визитную карточку столичного бизнесмена, сказал, что он, то есть Иван, из-за своей чрезмерной подозрительности упустил отличный шанс сделать карьеру не где-нибудь, а в самой Москве. И другого такого шанса у него больше никогда не будет. Хотя даже Олега удивило, что такая важная «шишка» проделала путь через всю страну с единственной целью, чтобы встретиться с Иваном. Впрочем, рассудил Олег, вице-президент мог и солгать для пущей важности.

Глава вторая

1

В лаборатории у Морозова было одно из лучших мест у окна, большой двухтумбовый стол светлой полировки с толстой крышкой, мало того — он захватил еще и пустующий соседний. Когда на работе узнали, что от него ушла жена и он остался один в двухкомнатной квартире, пересесть за этот старенький однотумбовый стол у темного простенка захотели сразу несколько девушек из незамужних. Пока они решали, кому достанется это право, заведующий лабораторией Барчук привел новенькую и усадил ее на место рядом с Морозовым. Тому пришлось убраться на исходные рубежи. В другое время он бы сделал это весьма охотно, рассыпаясь в любезностях перед столь эффектной незнакомкой. Но после свидания с женой две недели назад он до сих пор находился в угнетенном состоянии и даже не пытался скрыть неудовольствия.

Весть о новенькой быстро разлетелась по институту, и в лабораторию началось паломничество. У смежников непрерывно возникали вопросы по теме, кто-то заходил просто поболтать, лично к Морозову обратились два раза за информацией о последнем футбольном матче и один раз — о шахматном. При этом кто украдкой, кто откровенно разглядывали новенькую: и было на что поглядеть. Женщины завидовали ее модному и явно не дешевому наряду, запоминали фасон и прочие им одним понятные тонкости; мужчины делали стойку, как спаниели, почуявшие дичь. Морозова раздражал ажиотаж вокруг новенькой. Впрочем, он мог позволить себе подобное хладнокровие: его право лицезреть ее было узаконено соседством, но он редко пользовался этим правом.

Другое дело — новенькая. Не раз она украдкой долго и пристально наблюдала за ним. Однажды он услышал за своей спиной шепот: «Глянь, как она на него смотрит — глаз не сводит!» Он обернулся и увидел, как две сидящие рядом сотрудницы дружно уставились на новенькую. Та наконец заметила, что за ней наблюдают, и гордо отвернулась.

Новенькая блистала нарядами два дня, напоминая больше модель из салона высокой моды, чем лаборантку НИИ. Но ей так и не удалось поразить Ивана. На третий день ее было не узнать: на ней было темно-синее платье ниже колен и серая кофта сплошной машинной вязки, совершенно скрадывающая талию и вообще всю фигуру, отчего верхняя ее часть казалась непропорционально длинной, а нижняя — наоборот. В последующие дни темно-синее платье менялось на темно-серое или черное, но кофта оставалась неизменной. На лице ее больше не было и следов косметики, правда, оно от этого, кажется, еще больше посвежело. Из всех золотых украшений — сережек, цепочки с кулоном, часов с золотым браслетом и пары перстеньков — остались лишь часы и серьги. Наружность ее утратила весь свой блеск, и, если б не молодое, румяное личико, она вполне сошла бы за «серую мышь». Институтские модницы недоуменно пожали плечами и сразу почувствовали себя спокойней. Вздохнул с облегчением и заведующий лабораторией, волнующийся за производительность труда.

Поначалу новенькая смотрела на окружающее широко раскрытыми глазами, все ей было в диковинку, все ее интересовало. В ее любопытстве было что-то детское. После метаморфозы с одеждой взгляд ее также заметно потух, жизнерадостная улыбка угасла.

В первый день «траура», еще до обеда, когда у Морозова был особенно продуктивный период в работе, она закончила утреннюю процедуру полива цветов, которую добровольно и как-то сразу вменила себе в обязанность, и вдруг решительно подошла к нему и сказала, принужденно улыбаясь:

– Давай знакомиться? (Он удивленно поднял глаза.) Меня зовут Маша.

Она смотрела на него в упор и так пристально, что удивление его переросло в недоумение. При этом он успел оценить красоту ее больших серых глаз. Впрочем, это все, на что он обратил внимание. Поднявшись наконец со стула, он представился:

– Очень приятно! Иван. — Ему вовсе не было приятно, скорее наоборот, потому что пришлось сфальшивить.

Она вернулась на свое место и надолго склонилась над рабочим столом. «Бойкая девица»,— подумал Морозов, глядя ей в спину.

Маша быстро освоилась в коллективе, подкупая всех своей общительностью, неконфликтностью, искренним интересом к каждому. Правда, изредка в ее поведении проскальзывала некоторая надменность, словно она в душе сознавала свое превосходство над окружающими. Сотрудники лаборатории — люди воспитанные, они хоть и замечали это, но тактично не подавали вида: мало ли какие у кого бывают странности, тем более что Машино высокомерие никогда не бывало направлено на кого-то конкретно. Между тем специалист из нее был неважный. Она постоянно обращалась с вопросами к Алле Мироновне, как самой старшей и опытной, удивляя ее незнанием элементарных вещей, и никогда не получала отказа. Олег — самый молодой из мужчин и единственный, с удовольствием и без всякого стеснения чаевничающий вместе с женщинами в пятнадцатиминутных перерывах,— не уставал хвалить плюшки, которые Маша пекла сама и приносила на работу к чаю. И только погруженный в пессимизм Морозов словно приговорил себя к каторжным работам и ни на что больше, казалось, не обращал внимания. Хотя когда Маша однажды имела неосторожность высказаться одобрительно о заведующем лабораторией, он не преминул откомментировать:

– Начальство хвалят только подхалимы.

Она вспыхнула, но молча проглотила обиду и весь остаток дня не раскрывала рта. Наблюдая такую безропотность, Морозов почти пожалел о своей резкости, но он вовремя придушил в себе это сентиментальное чувство.

В другой раз он переносил с места на место громоздкий прибор и тяжелым выступом легонько ударил Машу по затылку. Никакой боли она, конечно, не почувствовала: на затылке у нее был накручен тугой узел волос. Она поправила прическу и покосилась на него.

– Я нечаянно,— смутился Иван. Он не забыл еще нанесенной ей раньше незаслуженной обиды, и вот опять... — Извини, пожалуйста! Я подарю тебе завтра прекрасную розу.

У Маши был шестичасовой рабочий день, обычно она работала без обеда. Назавтра она пришла к десяти часам, посмотрела на свой стол и спросила: «Где роза?» И столько обиды и разочарования было в ее голосе, что Иван тут же решил подарить ей целую корзину роз. К обеденному перерыву он, однако, одумался и купил один цветок, как и обещал. Пряча его, он сел как ни в чем не бывало на свое место и только после этого, у нее из-за спины, подкинул ей на стол. Маша несколько секунд смотрела на цветок с зелеными листочками и розовым бутоном, на нежных лепестках которого не просохли капельки воды. Затем, ни слова не говоря, подхватила его, набрала воды в казенную стеклянную вазу и поставила на своем столе на видном месте. На лице у нее не осталось и тени недавней обиды.

Теперь каждый день, приходя на работу, она первым делом меняла воду в вазе, обрезала кончик стебля, и цветок не терял свежести.

– Маша, я смотрю, роза у тебя стоит уже дней десять, наверное,— заметил однажды начальник.

– Это мне Ваня подарил.

– Я знаю. Мне интересно, почему она так долго не вянет?

– Это мне Ваня подарил,— с ударением повторила она.

– А-а! Понял.

Надо ли говорить, что сидевший тут же и не подававший вида Морозов в душе млел от удовольствия.

Когда Маша, отработав свое, уходила, ему уже чего-то недоставало. И однажды, заметив ее сборы, он недовольно буркнул:

– Ну вот, сейчас уйдет.

– А что? — настороженно спросила она.

– Просто. Скучаю.

На этот раз она собиралась дольше обычного, уже и сумочку повесила на плечо, а все не уходила. Наконец повернулась к нему, сказала ласково: «Не скучай!» — и, не переставая улыбаться, с легким сердцем пошагала прочь.

2

– Договорился: дают автобус на все воскресенье,— объявил Барчук, заходя в лабораторию. — Решили, кто едет за грибами?

– Я,— радостно откликнулась Маша,— и Ванька!

– Какой Ванька? — сразу не сообразил начальник, с недоумением глядя в ее восторженное лицо.

– Морозов,— опомнившись, официально сказала Маша.

– И всё?

– Все, кроме Аллы Мироновны,— добавила она, ни на кого не глядя.

Прибыв на место, первым делом накрыли стол, а точнее — скатерть на траве, разложив на ней содержимое сумок. Морозов и Маша сидели рядом. Он подкладывал ей лакомые куски, они запивали чаем из одного горлышка (в кружках было вино), тогда как другая его соседка, также претендующая на его внимание, после того как он попробовал морс из стоящей напротив нее бутылки, больше не притронулась к ней.

С Машей была ее собака — рослая, породистая самка ризеншнауцера по кличке Долли. Периодически она подбегала к Ивану и клала морду ему на плечо, выпрашивая подачку (хозяйка ее не баловала). Самое странное, что больше ни из чьих рук она не брала, как ни соблазняли. По этому поводу кто-то даже отпустил шуточку с намеком. Но Морозову самому было удивительно, хотя и лестно.

– Жалуемся, что плохо живем,— сказал Барчук. — А когда такое было, чтобы на природе мы пили настоящий французский коньяк и закусывали паюсной икрой. Чье это? Твое, Маша? Богато живешь!

– Вот у кого я попрошу взаймы,— подсуетился Олег.

– Сколько тебе нужно? — спросила Маша, доставая кошелек.

– Я ему сам дам, если он еще попросит,— пообещал Морозов, заставляя ее спрятать деньги. — А тебе советую брать пример с Феликса Евстратовича: я у него уже второй год клянчу миллион долларов под свою тему. Не хочешь занять?

– Пациент обращается к врачу,— отозвался начальник:— «Доктор, дайте мне таблеток от жадности, мне надо много-много!»

Подкрепившись, стали разбредаться в поисках грибов. Маша с Иваном, не сговариваясь, вместе направились в лес.

– Ты с ним не ходи!— крикнул ей Барчук. — Зачем тебе женатик, хоть и бывший? Мы найдем тебе молодого холостого парня. Да вот хотя бы Олега.

– Ох, Феликс Евстратович! Вы меня прямо в краску вгоняете. А того не видите, какие у Ивана мускулы, а какие у меня,— отшутился рослый Флягин, оттягивая кожу на своем бицепсе.

– Мне бы твои годы...

– Я тоже женатик,— помедлив, откликнулась Маша. — Бывший!

– Приворожила. Только на нее и смотрит,— глядя парочке вслед, сказала с досадой одна из девушек — та самая, что брезговала пить из горлышка после Морозова.

Другая, замужняя, вступилась:

– Он же не виноват, что ему нравятся красивые женщины.

В смешанном лесу уже мелькали желтые и багряные краски, напоминая о приближающейся осени. Прошлогодние бурые листья под ногами кое-где были присыпаны чистым золотом. Маша даже не пыталась делать вид, что интересуется грибами. Иван поначалу рыскал взглядом, ворошил палкой каждый подозрительный бугорок, но ничего не находил и вскоре также оставил это занятие. Они брели по лесу, почти не разговаривали, и им было хорошо вдвоем. Долли выбегала из чащи, проверяла, все ли в порядке, слушала посторонние звуки и отдаленные голоса и снова исчезала за деревьями. Внезапно лес расступился, и они очутились на берегу протоки. Под обрывом, в глубоком омуте плавно кружилась темная вода. Тихо проплыла притопленная коряга. На недалеком противоположном берегу на скошенной лужайке лежала копна сена. С той стороны до слуха долетал голос кукушки.

– Красиво,— молвила Маша, любуясь речным пейзажем, мыслями же всецело поглощенная своим кавалером.

– Я вырос в таких местах,— отозвался тот и вздохнул: — Да-а...

– Что — да?

– Идут года.

– Куда?

– Кто их знает? Как вода, проливаются сквозь пальцы.

Они улыбнулись, поглядев друг на друга.

Маша опустилась на траву, изящно поджав ноги и подпершись рукой. Он сел рядом. Сорвал стебелек, пожевал, задумчиво глядя на воду.

– Когда-то давно, когда мне было немногим за двадцать,— продолжал он,— один мой тридцатилетний знакомый говорил: «Когда закончил школу, казалось — все дороги открыты. После института жизнь сузилась до ширины тоннеля. А теперь живешь, и такое ощущение, что свет в конце тоннеля с каждым годом все меркнет, вот-вот погаснет». Я выслушал его исповедь с любопытством, но не более. Мне и в голову не приходило, что и мне когда-то будет тридцать и что я тоже могу однажды ощутить такую же безысходность. А в последнее время особенно чувствую — уперся в какой-то тупик, и на работе, и дома. И тогда я отправился в горы. Захотелось простора. Но и в горах не успел шагу ступить, как сразу оказался в тупике. Каменном. Такое невезенье. Но в горах проще.

– А не в горах?

– Здесь от меня ничего не зависит. Я всегда хотел иметь много детей. У жены есть ребенок от первого брака, но больше она рожать не может или говорит, что не может, а сам я не умею. У меня вагон научных идей, но всем нам приходится заниматься не наукой, а выживанием.

– Давно бы развелся, уехал за границу. Неужели не найдется места, где бы твои таланты были востребованы, или не найдется женщины, захотевшей родить от тебя? Надо быть решительным.

– Говорят, ломать — не строить. Это равнодушие не требует повода, оно самодостаточно, а созидание требует любви. Мне нравится моя жена, хоть она уже и не моя. И за границу не хочу — я там никого не знаю.

– Тогда не жалуйся.

– А я не жалуюсь.

– Нет, жалуешься.

– Хорошо: больше не буду!

Молчали. Маша первая соскучилась, сказала примирительно:

– Рассказывай. Ты ведь не все сказал.

– Спасибо — не хочется,— огрызнулся Иван и тут же продолжал: — Насчет нерешительности вообще, может быть, ты и права. Я и сам чувствую, что с годами становлюсь трусом. Все жалеешь себя, экономишь, избегаешь ввязываться в драки, потому что умный и отлично понимаешь, насколько это мелко и мало что решает. Будто бережешься для больших дел, а между тем обрастаешь душевным жиром, и в итоге окажется, что и для малых дел не годишься. Тогда останется лишь мечтать просуществовать подольше, чтобы увидеть, как сама собой, то есть усилиями других, устроится жизнь... Черт! Опять жалуюсь,— спохватился он. — Ты права: я становлюсь занудой, и с этим надо что-то делать!

– Может быть, я смогу тебе помочь? Ты говорил, что тебе нужны деньги...

Он нетерпеливо перебил ее:

– Я ценю твою отзывчивость. Ты не обижайся... Мы все здесь пролетарии умственного труда, и твоя барская щедрость может вызвать совсем не тот эффект, на какой рассчитана.

– Я не рассчитываю ни на какие эффекты.

– Зачем же тогда соришь деньгами, как будто у тебя их куры не клюют? Будь ты такая богатая, ты бы не работала у нас за мизерную зарплату. Если б не это, я бы подумал, что у тебя родители — эксплуататоры или богатый спонсор, как сейчас говорят.

– Мои мама и папа... они живут в другом городе, и они не эксплуататоры. С мужем я фактически разошлась и сходиться не собираюсь. Никого у меня нет, и собой я не торгую, если ты это имеешь в виду.

Он внимательно выслушал и остался доволен ее ответом.

– Извини! Я тебе верю: ты не разучилась краснеть, а это красноречивее всяких слов.

– Я буду скромной и прижимистой с другими,— пообещала она,— но с тобой я могу быть откровенной? Если ты действительно мне веришь. Я добуду для тебя долгосрочный дешевый кредит в миллион долларов. Как — это моя проблема. Только распорядиться деньгами труднее, чем их достать. Надо учредить предприятие, открыть банковские счета, создать современную лабораторию... ты мечтаешь о своей лаборатории, ведь так? Для нее нужно закупить массу отечественного и импортного оборудования. Одного миллиона на все может не хватить. А главное, надо знать, что, где и как, нужны деловые связи. Один ты ничего не сделаешь.

– Беспредметный разговор,— хладнокровно сказал Морозов, хотя у него колотилось сердце оттого, что Маша каким-то образом угадала его самые сокровенные мечты. — Мне нечем гарантировать возврат кредита, это во-первых. Во-вторых, я не знаю, какие у тебя связи. О каком-то столичном чиновнике по фамилии Дерябин мне вроде приходилось слышать. Не хочешь ли ты сказать, что ты его родственница? Ну предположим. Видел я одного тамошнего деятеля, вице-президента... Чтобы я связывался с этими людьми!.. Поэтому, если будешь приставать ко мне со своей филантропией, мы с тобой поссоримся.

Маша закусила губу и задумалась.

– Я ведь хочу тебе помочь. Чтобы ты мог реализовать себя, а не ходил всю жизнь как в воду опущенный. А если б я сама оказалась миллионершей, ты бы стал связываться со мной?

– Вот чего я не люблю, это когда больше меня врут! — сгрубиянничал он.

– Ну и флаг тебе в руку, барабан на шею — и шагай во главе колонны идущих на три буквы! — обиженно продекламировала Маша.

Морозов сперва засмеялся, потом посмотрел на нее с изумлением.

– А еще говорил, что бережешь себя для масштабных дел.

– Давай переменим тему,— предложил он, дивясь ее упрямому чудачеству и фантазерству. — Поговорим о чем-нибудь более приятном.

Но они ни о чем больше не говорили и долго молча любовались природой. А еще он любовался Машей, а она украдкой посматривала на него.

– Забудь, что я тут наговорила. Никакая я не миллионерша.

– Жаль! — весело отозвался он. — Я уже сочинил неплохое начало для сказки: «Жили-были Иван да Марья, миллионеры!»

Марья улыбнулась, слегка зардевшись от удовольствия: у Ивана была благодарная слушательница.

– Хорошо здесь, правда? — Она спустилась к растущей над водой иве. — Иди сюда! — тихо позвала она. (Он подошел посмотреть, что там такое.) — Видишь?

– Нет.

– Вон рыбка с темными крапинками на спине. Какое чудо! Наклонись ближе.

Он склонился так, что щека его касалась ее волос. Одной рукой он держался за дерево, а другой обнял ее за талию. Она выпрямилась и пихнула его в грудь с такой силой, что он едва не свалился в воду, с трудом удержавшись за ветку ивы. Не ожидавший такого отпора, он с удивлением уставился на нее: он мог поклясться, что глаза ее были неравнодушны, что она специально манила его и даже сейчас очень довольна его приставанием. Он потер ушибленную грудь, и уверенность его поколебалась.

– Ты пьян,— сказала она совсем не сердито, отворачивая лицо, чтобы он не мог читать на нем.

– Я и ста грамм не выпил, ты же видела. Если на то пошло, то я не пьян, а опьянен.

– Это одно и то же.

– Не скажи! Кто-то из мудрых сказал: желать женщину вообще — это пьянство, а... мечтать об одной-единственной — это опьянение.

Она отошла в сторонку. Он приблизился, заглядывая ей в лицо, но держа руки по швам.

– Для тебя же единственная — твоя бывшая жена. Или ты так не говорил?

– Говорил,— не стал отпираться он, любуясь чуть заметными конопушками на ее свежем и совсем не рыжем лице. — Сколько у тебя веснушек!

– Весной будет еще больше.

– Между прочим, очень симпатичные, так что ты не огорчайся.

Она больше не отворачивалась, смотрела прямо перед собой, и в глазах ее было столько счастья, что если б Иван не получил уже боксерский удар в грудь, он бы обнял ее и поцеловал.

3

– Морозов, тебя Барчук искал.

– Зачем?

– Не знаю.

– Наверное, он нашел Ивану миллион долларов,— высказал предположение Олег. (Маша хмыкнула.) — Что, Маша? Разве ты не знаешь, что Россия — это страна чудес? Правда, часто ее называют страной дураков, но это не так: среди дураков у нас встречаются и умные люди.

Пришел Барчук.

– Звонила твоя жена. Просила передать, чтобы ты срочно позвонил ей на работу.

Решив, что это насчет развода, Морозов отправился к телефону (в лаборатории была только спаренная с телефоном трубка). Он набрал номер и попросил Добровольцеву.

– Я слушаю.

– Здравствуй! Это Иван.

– Здравствуй, Ваня! Ты можешь зайти сейчас ко мне?

– Почему такая срочность? Развод еще не скоро.

– Как раз об этом я и хочу с тобой поговорить. Давай не будем торопиться с разводом.

– То есть как? Нет, я не согласен: зачем тянуть резину? Если вы не хотите оформлять ваши отношения — это ваше дело, а я предпочитаю быть не связанным ничем.

– Ты нашел себе невесту?

– Не нашел, так найду.

– Я позвонила тебе, потому что ты мой муж. К кому же мне еще обращаться за помощью?

– Бывший муж,— уточнил он на всякий случай. — А что случилось? Не поладила со своим... деловым и симпатичным?

– Мы поругались вчера, и он меня ударил.

– Милые бранятся — только тешатся. Как ты тогда сказала? «На то он и мужчина!»

– Он подлец!

– Неужели? Ну, а я чем могу помочь? Или ты хочешь, чтобы я занялся его воспитанием: пошел и надавал ему по морде?

– Выбрось эту мысль из головы, иначе — если с тобой что-нибудь случится — это будет на моей совести. Если мне нужна будет защита, я обращусь к Добровольцеву. Он все-таки майор милиции и отец Андрея.

– Откровенно говоря, у меня и нет никакого желания вмешиваться в твои отношения с этим... — он не смог подобрать подходящего слова: одно было слишком грубым, и он не хотел им оскорблять Ирину, другое — слишком мягким по отношению к ее избраннику.

– Я знала, что ты так скажешь. Я все время вспоминала, как ты однажды сказал: «Терпеть не могу фильмов, в которых герои сперва влезут в дерьмо, а потом ищут спасения, а все должны сочувствовать им и переживать за них». Поэтому я долго не решалась позвонить. Ну что ж, я перед Добровольцевым никогда не унижалась и перед тобой не унижусь. Если б я была одна, я бы никогда не обратилась к тебе.

– Да чем же я тебе могу помочь? Объясни толком!

– Я решила порвать с ним. Но мне некуда идти. Я знаю, что не имею никаких прав на твою жилплощадь. У меня даже ключа нет... Скоро я смогу заняться адвокатурой, буду хорошо зарабатывать и куплю себе квартиру. А может быть, и раньше, если получу ссуду.

– Выходит, прошла любовь — завяли помидоры? Вот так новость! А я, простодушный, позавидовал вам: вот, думал, чего нам с тобой не хватало. Даже мудрую мысль родил по этому поводу: без любви все проклятое; проклясть — значит обделить в любви. И все мучился: почему мне так не везет? А жизнь-то мудрее...

– Ты сам во всем виноват. Вместо того чтобы поступить как мужчина, ты прикрывался фразами. Ты видел, как твоя жена целуется с другим. Любой на твоем месте не знаю что бы сделал — не с ним, так с женой. А ты преспокойно заявил, что не ревнуешь меня и что я лишь слегка задела твое самолюбие. Ты бесчувственный.

– Закатывать скандалы — еще не значит глубоко чувствовать. Ты знаешь, что я не люблю дураков и не люблю дурацких поступков.

– Сам ты!..

– Я о себе и говорю — таком, каким, по-твоему, я должен был быть. Мне непонятно только, почему ты расстаешься с ним? Как я успел понять, он — полная противоположность мне и, выходит, твой идеал — герой нашего времени. И вообще, странный у нас разговор какой-то получается. Ты меня бросила, а виноват я, что не так отреагировал на это, как тебе хотелось бы; да и хотелось-то тебе в тот момент именно так.

– Это ты бросил меня, да — ты! когда ушел, а точнее — сбежал от меня в свои горы. Только у тебя не хватило смелости честно в этом признаться. А я не стала долго переживать — не доставила тебе такого удовольствия, извини, в этом я виновата. Что, скажешь, не так? Молчишь!

Морозов молчал, удивляясь, как глубоко она заглянула ему в душу,— так глубоко он сам, кажется, не заглядывал. Женская интуиция — поразительная штука...

– Ладно, бери сына, вещи, загружайся в такси и приезжай. Потом поговорим. Когда тебя ждать?

– За час я управлюсь. Мне надо успеть до его возвращения.

– Видать, здорово он тебя достал... — ему захотелось прибавить что-нибудь покрепче насчет женского ума, точнее его отсутствия, но он удержался. — Я отпрошусь и встречу тебя.

В лаборатории в это время спаренную телефонную трубку поочередно прижимали к уху две девушки и, прикрывая микрофон, коротко пересказывали услышанное окружающим. Начальник, больше для проформы, сказал:

– Некрасиво подслушивать чужие разговоры.

– Мы не чужие, мы коллеги,— нисколько не смутившись, ответила одна из них. — Дерябина, иди послушай, тебе будет интересно. — Она подошла к более удачливой сопернице, взглянула ей в лицо и, вместо того чтобы позлорадствовать, вдруг сказала: — Не переживай, все равно он тебя любит. — Она сочувственно приумолкла, вернулась на свое место и в дальнейшем обсуждении не принимала участия.

– Ну и мужики пошли — никакой гордости. А еще говорят, что умный человек два раза об один и тот же камень не спотыкается.

– Так то умный.

– Если этот камень не женщина,— философски заметил Олег. — Женщина — это такой камень преткновения, что об него мы спотыкаемся, разбиваемся и опять спотыкаемся.

– Я предупреждал! — не удержался и Барчук, поглядев на Машу. Он взял бумаги и вышел. В коридоре он встретился с Морозовым.

– Феликс Евстратович, мне нужно отлучиться по личному делу. Я отработаю.

– Иди, раз надо. Только учти: за двумя зайцами погонишься — много нервов потеряешь.

Наутро Морозов проснулся по звонку будильника, заскрипел раскладушкой и глянул на Андрея: не разбудил ли? Стараясь не шуметь, он стал собираться на работу. Его окликнула Ирина. Он заглянул в другую комнату.

– Тебе еще рано, спи.

– Я давно не сплю. Сейчас я встану и приготовлю тебе завтрак.

– Не надо. Ты и так вчера всего наварила, а на стол я и сам соберу.

Вчера Ирина ревниво похвалила его за порядок на кухне и в доме. Сегодня он опять демонстрировал ей свою самостоятельность.

– Побудь со мной немножко,— попросила она.

Он присел на край разложенного дивана, который уступил Ирине и который был когда-то их супружеским ложем. Она примирительно тронула его за руку.

– Я сейчас лежала и думала: это все неправда, что я наговорила про тебя. Прости меня. Ты самый добрый, самый чуткий, самый внимательный из всех мужчин, которых я знала. Никто не относился ко мне с такой заботой и лаской, как ты. Есть люди, прожившие жизнь, но никогда не знавшие ничего подобного. Я жалею, что все так получилось. И еще мне ужасно жаль, что мы не встретились в восемнадцать лет, жаль, что ничего нельзя вернуть и изменить. Но, если не думать об этом, разве нельзя быть счастливым тем, что есть? Ведь как хорошо и спокойно мы жили. За три года ни разу грубого слова не сказали друг другу. И с Андреем вы всегда ладили. Когда я однажды сказала об этом на работе, мне не поверили. Никто не мог понять, почему я так поступила. Я и сама теперь думаю: чего мне не хватало?

Она говорила, не поднимая глаз и глядя на его руку, которую гладила ласково и задумчиво. Он не перебивал ее и не отнимал руки, но слушал искренний, наверно, монолог без эмоций, и сейчас к нему в полной мере подходило ее вчерашнее обвинение в бесчувственности. Он лишь подумал, глядя на нее, что, в сущности, она просто несчастная женщина, счастье которой ходит рядом с ней и постоянно обманывает ее.

– Ты человек порыва,— сказал он вслух,— что с тобой поделаешь? Такова уж твоя природа, как говорил старик, который в море. Хотя могла бы, кажется, уже и поумнеть: все-таки ты мать. — Он подумал и добавил: — А была бы ты равнодушной и расчетливой, я бы, наверное, даже разговаривать с тобой не стал.

– Ты не замерз? Ляг со мной... — она подвинулась, давая ему место.

Он сидел в одних трусах. У него давно уже сработал рефлекс на знакомое женское тело в знакомой постели, и Ирина, конечно, это заметила. Его сдерживала естественная человеческая гордость и еще разум. Но когда она сама притянула его к себе, он по-настоящему ощутил, как давно не был с женщиной. Он приподнял одеяло, чтобы залезть под него. Она быстро прикрылась, но было поздно: он успел заметить синяки на ее теле. Желание пропало. Он так и остался сидеть, с жалостью глядя на нее.

– Неужели простишь? Его надо судить.

– Бог ему судья,— сказала она, отвернувшись.

4

Он опоздал на работу на четверть часа. С порога поздоровался и торопливо прошел на свое место, не замечая косых и просто любопытных взглядов. Маша была уже здесь, и это его удивило. Обычно она приходила на час-другой позже, здоровалась со всеми; как и все женщины, смотрелась в большое зеркало в закутке, вешала дамскую сумочку на спинку своего стула, поворачивалась к Морозову и отдельно приветствовала его. Он всегда ждал этого момента, не сводя с нее глаз. Сейчас он ожидал, когда она обернется, чтобы также поздороваться с ней, но она ни разу не посмотрела на него. Решив, что она вся в работе, он привычно погрузился в задание.

Через пару часов мужчины ушли на перекур. Женщины и Олег сели пить чай в закутке, отгороженном шкафами и ширмой. Одна Маша не откликнулась на зов. Некурящий Морозов встал, чтобы размяться, подошел к Маше, намереваясь заговорить с ней и решив начать с комплимента по поводу ее усидчивости. Она глянула на него огромными глазами на застывшем, мертвецки бледном лице. У него оборвалось все внутри. Ничего не сказав, пораженный, он опустился на ближайший стул и замер, глядя на нее. Она сидела к нему в профиль, и даже на расстоянии была видна смертельная бледность ее лица: оно было просто белым, как простыня (именно такое напрашивалось сравнение). Кто бы мог подумать, что такое бывает не только в книжках! Он сразу все понял, обо всем догадался. Он ушел вчера, даже не заглянув в лабораторию и не зная, что тут произошло, и намек Феликса Евстратовича насчет двух зайцев пропустил мимо ушей. Сразу стало ясно, что он не вернется домой ни сегодня, ни когда бы то ни было еще, пока там находится его бывшая жена. Мысль была только одна: что сделать для Маши сейчас, сию минуту? Он смотрел на нее, бесконечно сочувствовал ей — именно со-чувствовал, потому что он чувствовал ее душевное состояние как свое собственное, и ему было физически нехорошо. Но цвет его лица от этого не изменился, тогда как же плохо должно быть ей!

– Иван, ты чего сидишь как мумия? — с недоумением весело спросил Олег, рабочее место которого тот занял. Олег взял что-то в ящике стола, посмотрел еще раз на него и на Машу и скрылся опять за ширмой.

Морозов подошел к Маше и остановился позади нее, почти вплотную к спинке ее стула. Не сразу осмелившись, он со всей нежностью погладил ее распущенные волосы. Затем, уже наслаждаясь, запустил в них пальцы и наконец погладил ее шею, плечи.

– Угомонись.

Он послушно опустил руки.

– Терпеть не могу, когда трогают холодными руками.

– Волосы у тебя — просто чудо! — оправдываясь, с восхищением сказал он.

Он не видел ее лица, она продолжала сидеть неподвижно спиной к нему, но он всем существом почувствовал вспышку радости, которую она, правда, сумела обуздать. Но она ожила, и это главное, от этого и он сразу испытал облегчение.

Когда перерыв закончился, он подошел к Флягину и сказал достаточно громко, чтобы она и все остальные слышали:

– Олег, у вас в общежитии найдется свободная койка? Хотя бы на первое время, пока я подыщу что-нибудь.

– О чем разговор,— конечно, найдется! Если хочешь, можешь спать на моей кровати, я там редко ночую, только чтобы место не потерять.

Сегодня Маша закончила работу вместе со всеми. Морозов не мог упустить такой случай. И хотя ему следовало отрабатывать сверхурочно вчерашний отгул, он нагло навострил лыжи вслед за ней. Барчук поглядел на него, но промолчал.

Морозов догнал Машу на улице и пристроился рядом:

– Можно, я провожу тебя?

Маша покосилась на него и ничего не сказала. Она была замкнута, все еще не отойдя от переживаний. Дальше они шли вдвоем, не произнося ни слова, но он все равно был очень доволен. У перекрестка она остановилась, выжидающе посмотрела на него и, поскольку он ничего не предлагал, неожиданно пригласила его к себе в гости.

– Я возьму Долли, и мы сходим на Амур искупаемся. Если, конечно, ты никуда не торопишься.

– До пятницы я совершенно свободен! — обрадовался он. — В смысле до завтра. Только у меня нет с собой плавок.

– Останови, пожалуйста, такси. А я пока зайду в универмаг, мне надо сделать покупку.

Они мчались по Тихоокеанскому шоссе по направлению к его дому, но, немного не доезжая, повернули налево и вскоре въехали в частный жилой сектор. По обе стороны тянулись дощатые заборы, мелькали крашеные деревянные домики. Изредка попадались современные каменные коттеджи. В самом конце улицы, прямо над Амуром, красовался роскошный двухэтажный особняк из красного кирпича, обнесенный высоким бетонным ограждением. Маша попросила шофера высадить их возле этого красного дворца — приметы нового времени. Удивленный Морозов расплатился с таксистом, Маша открыла ключом железную калитку, и в сопровождении повизгивающей от радости собаки по вымощенной тротуарными плитами дорожке они направились к дому.

Гость плелся сзади, все больше отставая и замедляя шаг, и растерянно думал про себя: «Что бы это все значило?..»

Вдруг его осенило: уж не связано ли появление в лаборатории необычной, как теперь выясняется, сотрудницы со странными событиями двухмесячной давности? Пораженный догадкой, он стал как вкопанный, враждебно оглядывая великолепный фасад и все больше уверяясь: это ловушка! Первое и уже неосуществимое желание было: сесть обратно в такси и мчаться отсюда прочь. Он перевел взгляд на Машу, терпеливо ожидающую на крыльце, пока он надивится на ее жилище. И хотя при всем старании он не смог заподозрить ее ни в каком коварстве или притворстве, подвел неутешительный итог: «Говорю же: не везет мне с женщинами...»

В доме никого не было. Но в глубине души он не исключал, что кто-то может еще появиться. Он уже знал, что в любом случае не задержится здесь, и ни о чем не спрашивал. Маша также не спешила с объяснениями, явно испытывая его терпение.

Он прошелся по коврам просторной гостиной, рассматривая богатую обстановку, задержал взгляд на дорогой японской аппаратуре и с показной небрежностью сказал:

– У моего приятеля такая же видеосистема: с биотелевизором, с видеомагнитофоном, со спутниковой антенной...

– С откидной раскладушкой, с сауной. — Оба улыбнулись, разрядив атмосферу отчужденности.

– И сколько здесь комнат?

– Семь или восемь, не считая подвальных помещений.

– Не тесно одной?

– Дома поменьше были гораздо хуже,— простодушно пояснила она. — К тому же здесь очень красивое место с видом на Амур.

Она пригласила его поужинать с ней. Поколебавшись, он согласился выпить чаю, и то лишь потому, что он платил за такси. Сидя скромно за большим обеденным столом, покрытым белоснежной скатертью с узорами по краям, он старался не глядеть на закуски, которых Маша наставила в изобилии. Она положила на ломоть белого батона толстый слой ветчины и дала бутерброд собаке, слопавшей его без остатка.

За ужином Маша хмурилась, видя, что он ничего не ест, и упорно молчала. Он косился на нее и думал: «Посмотрим, чья возьмет!»

Женское любопытство пересилило.

– Что ты думаешь обо всем этом? — спросила она между глотками кофе, глядя в свою кружку.

– Да вот сижу и думаю, и даже не знаю, что думать,— отозвался он. — Все это и впрямь похоже на сказку: красный терем, а в тереме прекрасная царевна томится одна-одинешенька в ожидании Иванушки-дурачка.

Она улыбнулась, довольная сравнением. Он продолжал:

– А может статься, и так: баба-яга приняла облик красной девицы, чтобы заманить Ивана-дурака в свое логово и посадить в печь.

Она вспыхнула:

– Благодарю за комплимент!

– Откровенно говоря, когда я увидел, куда ты меня привезла, я так испугался, что даже хотел убежать.

– Почему же не убежал?

– Разве можно устоять против колдовских чар?

Она снова улыбнулась и посмотрела удивленно:

– Ты это всерьез?

Он поглядел долго и пристально ей в глаза и наконец сдался.

– Шучу, конечно. Только странно все это, непонятно. Зачем тебе эта работа, этот институт? На Склодовскую-Кюри ты не похожа. По-моему, ты физику терпеть не можешь. Зарплаты, которую не платят, тебе не хватит, чтобы прокормить собаку, судя по ее рациону.

– Дома сидеть скучно,— сказала она, уводя взгляд.

Откровенного разговора явно не получалось. Но он продолжал задавать ненужные вопросы:

– Так говоришь, родители у тебя скромные труженики? Кстати, где они?

– Они живут в Москве. Папа у меня военный...

– Генерал?

– Полковник.

– Генерал-полковник! — дерзил он совершенно так же, как в первые дни знакомства.

– Полковник запаса,— поправила она, не замечая или делая вид, что не замечает его скрытой враждебности. — Сейчас работает тренером. В молодости он был чемпионом Вооруженных Сил по пулевой стрельбе. Мама — простая учительница,— добавила она, пряча лукавую усмешку. — Еще какие будут вопросы?

– Кто твой муж?

– Мой бывший муж,— помедлив, сказала она, сделав ударение на слове «бывший»,— крупный бизнесмен и преуспевающий банкир.

– Ясненько! Но ведь он, наверное, тоже в Москве? А как ты здесь очутилась? Да еще устроилась к нам лаборанткой. Что за странное «хождение в народ»? — Не получив ответа и на этот раз, он не стал допытываться: — Ладно, не хочешь говорить — не говори.

Он допил свой чай и поднялся из-за стола.

– Я, пожалуй, пойду. Спасибо за угощение!

– Тебе не нравится, что я живу богаче других? — спросила она напрямик.

– А тебе?

– Я понимаю, что ты хочешь сказать... — промолвила она, старательно избегая ссоры. — Я тоже хочу, чтобы все люди были богатыми и счастливыми.

– Один король сказал: «Все будут богатыми, кроме, конечно, бедных». — Он взялся за дверную ручку.

– Ты обещал сходить со мной искупаться,— напомнила она требовательным тоном.

– Я сказал, что у меня нет плавок.

Она вручила ему сверток с покупкой.

– Можешь переодеться в соседней комнате.

Он был удивлен и искренне тронут ее вниманием, и ему ничего не оставалось делать, как идти переодеваться.

Высоченный берег, с которого открывался живописный вид на амурские просторы, круто спускался к реке. Узкая полоска суши между обрывом и водой была усеяна черными валунами.

Они отправились к песчаной косе и разделись у мелководья, подальше от редких рыболовов. Маша давно отказалась от подчеркнуто невзрачного стиля, одевалась хоть и не так броско, как вначале, но с большим вкусом. В белых укороченных брюках в обтяжку она выглядела очень соблазнительно, но когда она осталась в одном купальнике, Иван не мог отвести от нее взгляда.

Вырвавшись из непривычной обстановки всеподавляющей роскоши, он вздохнул с облегчением. Здесь и Маша стала для него как будто прежней. Они плавали наперегонки, нежились на теплом песке в лучах клонящегося к закату солнца, отдохнув, опять бросались в реку. Разыгравшись, Маша первая плеснула в него водой. Он не остался в долгу и, с силой ударяя ладонью по воде, залил ее потоками брызг, вынудив показать спину. Их азарт передался собаке, следящей за ними с берега, и ее громкий лай долго разносился в пустом пространстве.

По реке промчалась моторная лодка. На берег стали накатываться волны, шурша песком и шлепая о камни. Иван засмотрелся на воду.

– О чем задумался? — весело спросила Маша.

Он взглянул на нее. Ее симпатичное личико с капельками воды на ресницах и веснушчатых щеках окрасилось нежным румянцем. Он вдруг подумал, что ни разу не видел у нее равнодушного лица. Как-то само собой у него получилось, что он вдруг взял ее обеими руками за голые плечи и притянул к себе. Она с замиранием подняла лицо. В широко раскрывшихся глазах ее было столько девичьего ожидания, что он невольно залюбовался ею: «Да она как будто нецелованная!»

Она отвела взгляд. Он опустил руки и вздохнул.

– Ты слишком много думаешь,— укорила она. — Какой же ты после этого Иванушка-дурачок?

Накупавшись вдоволь, они вскарабкались наверх. Морозову пришлось опять зайти в дом, чтобы забрать сверток со своими трусами.

– Зачем тебе тащиться куда-то в общежитие? Переночуешь здесь, места хватит,— сказала Маша, отвернувшись от него и потупив взгляд. — А то я боюсь одна.

– Почему одна? А Долли? С такой псиной никакие воры не страшны! К тому же на всех окнах решетки, металлическая дверь, сигнализация...

Она не дослушала его и ушла, закрывшись в спальне. Оставшись один, он побродил по комнате, потом сел в кресло и задумался. Если б на месте Маши была любая другая женщина, он не задержался бы здесь ни на минуту. Но он не привык, чтобы им управляли даже такие прекрасные создания, как Маша. Это, пожалуй, единственное, что его тяготило. С другой стороны, она ушла, и ему сразу стало скучно — хоть беги за ней следом.

Он так и сделал: пошел и постучался к ней в дверь. Получив разрешение войти, он застал ее сидящей на кровати с раскрытой книгой на коленях. Волосы у нее были собраны в прическу, и открытая шея соблазнительно белела. Он не заметил, что глаза ее не бегают по строчкам, а давно замерли на одном месте. Его внимание привлекла ее грудь, выпукло просвечивающая сквозь ажурную вязку голубой кофты, надетой на голое тело. Заметив его взгляд, она непроизвольно посмотрела туда же, еще раз оценивая эстетичность зрелища. Из вежливости он перестал таращиться, сказал, что ему скучно без нее, и, подойдя ближе, заглянул в книгу. Украдкой же продолжал бросать взгляды, пытаясь рассмотреть под кофтой лифчик и не видя ничего. Он заметно раскраснелся от желания, но вида не подавал.

Она вынула заколки, демонстративно откинула за спину рассыпавшиеся роскошные волосы, продефилировала через всю комнату и встала лицом к окну. Он приблизился к ней сзади, дыша ей в затылок и ощущая сердцебиение, совсем как в юности, прикоснулся к ее плечам. Молчаливое ожидание. Он уже смелее погладил рукой ее густые длинные волосы, вдыхая исходивший от них чуть слышный аромат.

– У тебя самые красивые волосы, какие я когда-либо видел в жизни. Поэтому я люблю, когда они распущены и свободно падают на спину и на плечи. — Он сдвинул в сторону послушную прядь. — У тебя самая красивая линия плеча, какую я когда-либо видел в жизни. Поэтому я люблю, когда волосы у тебя собраны на затылке и шея остается открытой.

– А как больше любишь? — она повернулась и посмотрела на него очарованным взглядом.

– Хоть как больше люблю.

Он обнял ее и поцеловал в губы. Она прижалась к нему, как истосковавшаяся в разлуке любовница. Потом, словно опомнившись, не без труда освободилась от его объятий и отошла на первоначальную дистанцию.

– Ты, наверное, думаешь, что я развратная женщина — заманила тебя в дом... — сказала она, взволнованная и раскрасневшаяся после поцелуя. — У меня был только один мужчина — мой муж.

– Ты его любишь?

– Я тебя люблю!

– Машенька!..

– Что? — откликнулась она, гипнотизируя его своими серыми глазищами.

– Я еще в лесу хотел тебе сказать то же самое, но ты отпихнула меня, да так, что чуть ребро мне не сломала, и вдобавок едва не утопила в омуте.

Она улыбнулась воспоминанию.

– Когда-нибудь мы еще туда сходим, ладно?

– Обязательно сходим! — Он обнял ее за талию и притянул к себе, гладя под кофтой ее возбуждающее голое тело.

Она слабо сопротивлялась:

– Ваня, не надо! Ваня!..

Толчок в дверь, и, стуча когтями по паркету, в комнату вбежала Долли и замерла в двух шагах, глядя на них умными глазами, будто оценивая ситуацию. Они посмотрели на нее, друг на друга и рассмеялись.

– Тебя кто сюда звал? — спросила Маша, придав голосу строгость. (Собака виновато опустила морду, потупив взгляд.) — Нечего тебе здесь делать.

Долли неохотно поплелась к выходу. На пороге задержалась, оглядываясь. — «Иди, иди!» — Побрела прочь.

5

– Наверное, это плохо, что я, девушка, первая объяснилась в любви.

– Почему? Я первый.

– Да нет, я первая,— вздохнула она с сожалением.

– Я первый сказал «люблю».

– Ты сказал не совсем так, как надо.

– Легче укусить себя за нос, чем переспорить женщину.

– А ты не спорь, потому что я первая. И это — неправильно. Ты теперь загордишься.

Она лежала на животе, опершись на локти и подняв голову, и смотрела поверх него мечтательным взором. Освещенная тусклым светом ночника, она была изумительно хороша. Он любовался ею и, как и было предсказано, гордился, что причина ее любовного вдохновения — он! Возможно, впервые в жизни его неутоленная жажда быть любимым могла насытиться сполна.

Он протянул руку, трогая локоны. Маша прижалась щекой к его ладони.

– Ты ведь останешься у меня? — спросила она.

– Я ведь останусь у тебя? — вопросительно кивнул он.— Как-никак ночь на дворе.

– Не дурачься! Я имею в виду насовсем.

– Гм,— промычал Иван.

– Здесь ты оборудуешь собственную лабораторию. Я специально не стала занимать второй этаж. Как ты думаешь, сколько могут стоить результаты твоих исследований?

Притихший Морозов ответил не сразу.

– Мы с тобой уже говорили на эту тему. — Он отнял руку и заложил ее за голову, покоящуюся на подушке. — Современная научная лаборатория — это дорогое удовольствие. Между тем даже самая лучшая лаборатория не гарантирует успеха. А успешный результат сам по себе ничего не стоит: его еще надо внедрить в производство, чтобы получить отдачу, на что опять же нужны деньги, и немалые.

– Можно реализовать идею за границей,— подсказала Маша,— это проще и выгоднее.

– Можно,— подумав, согласился Морозов,— но нужно ли? Миллион долларов — солидная сумма даже по тамошним меркам. Имея его, стоит ли городить огород без каких бы то ни было гарантий?

– Я не говорила, что у меня есть миллион,— возразила Маша,— я говорила, что могу занять его для тебя.

– А как у меня ничего не получится, что тогда? — допытывался он. — Почему ты так уверена в успехе?

– Потому что ты уверен,— ответила она. — Говорят, что Барчук нарочно вставляет тебе палки в колеса. Странно, такой хороший дядечка... Я это говорю не потому, что я подхалимка,— поспешила добавить она (он улыбнулся). — Почему он это делает?

– Это длинная история.

– Расскажи! — попросила она.

– Начать с того, что он невзлюбил меня с первого взгляда — как чувствовал, что со мной не будет спокойной жизни. Мужчина он, конечно, на редкость обаятельный, трудяга, каких мало, и как специалисту ему цены нет. Но тебе не рассказывали, как он руководил лабораторией до моего прихода? Все было построено на иерархии и на его личных симпатиях-антипатиях. Нескольким старым кадрам он отдавал все заказы. Те, в свою очередь, распределяли их по частям среди молодых сотрудников, считавшихся недостаточно опытными для самостоятельной работы, оставляя за собой общее руководство. И наконец, к молодым прикрепляли новеньких, то есть проработавших один-два, а то и три года. Последним доставалась самая нудная и черная работа. Заработанные на хозрасчете деньги распределялись также строго по иерархии. Для этого Барчук придумал целую систему повышающих и понижающих коэффициентов, в которых никто даже не пытался разобраться, потому что всякий усомнившийся в непогрешимости его руководства рисковал впасть в еще большую немилость. Критику в его адрес могли себе позволить лишь самые старые и авторитетные кадры, но им-то как раз выгоднее всего было притворяться ничего не понимающими. Ни способности, ни реальный вклад каждого не играли никакой роли. Я полгода работал на подхвате, а затем в один прекрасный день потребовал у Барчука самостоятельное задание. Всех рассмешила моя наивность и самонадеянность. Я продолжал настаивать и в тот день нажил себе врага. К концу недели я доконал-таки начальника: чтобы проучить наглеца и выскочку, он дал мне заказ, которым собирался заняться сам ввиду его особой трудности. Себе он отводил на эту работу три месяца; мне, в знак особого презрения, дал шесть. Помню, как он швырнул папку на мой стол, даже не удостоив меня взглядом, и сказал Алле Мироновне, изобразившей изумление: «А, пусть! Все равно через час вернет». Но он недооценил мой трехлетний опыт работы в заводском конструкторском бюро. К тому же я не стеснялся обращаться за помощью к коллегам. Особенно молодые девушки охотно консультировали меня в тех редких случаях, когда мои вопросы не ставили их в тупик. Мне тогда было двадцать пять лет, я был холост, весел, поднимал гирю и бил себя кулаком в грудь, производя барабанный гул. Кстати, у меня и сейчас талия семьдесят сантиметров, а грудь сто,— не удержался и похвастался он.

– Я это заметила и оценила,— заверила его Маша; он довольно улыбнулся.

– Я управился за два месяца. Еще месяц результаты моей работы перепроверялись чуть ли не под микроскопом. Впервые я заработал приличные деньги, хотя Барчук начислил мне лишь половину от суммы, заложенной в задание. Третью часть он отдал проверяющему, остальное распределил между сотрудниками лаборатории по своему обычному иерархическому принципу. При очередном дележе я впервые поднял вопрос о выдуманных им лукавых коэффициентах, вовлек в полемику всех сотрудников, кроме самых старших, которые скромно помалкивали, в надежде отсидеться за широкой начальничьей спиной, как за щитом, так что в разгоревшемся споре Барчук оказался один против всего коллектива. Точнее говоря, спорили он и я, но за меня многие подавали пусть робкие голоса, а за него — один-два подхалима, и то не по существу, а лишь чтобы обозначить свою лояльность. Не привыкший, чтобы подчиненные ему перечили, тем более всем скопом, он потерял выдержку и присущее ему чувство юмора и вдруг психанул: «Все! Пусть Морозов делит деньги, пусть руководит лабораторией! Я отказываюсь!» В ответ раздались жидкие голоса, призывающие осерчавшего отца и благодетеля не сиротить неразумных чад, но и те быстро смолкли, устыдившись собственной фальши. Все сосредоточенно молчали. Поняв, что своим ложным демаршем поставил себя в глупое положение, Барчук не стал затягивать паузу, вскочил и скрылся за дверью. Я тоже был взвинчен, но, не обращая внимания на эти сантименты, сел и с нахальством Паниковского, но честно и по справедливости, как Шура Балаганов, поделил деньги и повесил «портянку»-таблицу на всеобщее обозрение, как это делал Барчук. На плод его самоотверженного труда обычно старались не смотреть, по крайней мере в его присутствии, чтобы не выдать взглядом испытываемых при этом чувств и не оскорбить его проявлением любопытства, которое он мог, чего доброго, принять за недоверие. Возле моей «портянки» выстроилась толпа. Никто не одобрял и не осуждал моего поступка: я покусился на святая святых и был конченым человеком. Наши авторитеты лишь снисходительно улыбнулись, помня, что я, слава богу, не заведующий лабораторией; большинство же наверняка втайне пожалело об этом. Вернувшийся через час непривычно молчаливый Барчук, ко всеобщему удивлению, внес в мою таблицу лишь некоторые поправки, все еще ущемляющие интересы большинства в пользу привилегированного меньшинства, что по сравнению с одержанной неожиданной победой было не столь существенно. Я думаю, Феликс Евстратович, проработавший двадцать лет при старой, окладной, системе, был близок к пониманию, что в условиях хозрасчета и, по сути, сдельной оплаты труда закостенелый иерархический принцип изжил себя. Поэтому он сравнительно легко согласился на перемены, не боясь навлечь на себя недовольство уважаемой паразитической прослойки. Ибо во всем виноват Морозов, то есть я. Он же, то есть Барчук, один сопротивлялся мне и уступил лишь мнению коллектива, вставшего на мою сторону. Обиженные пусть винят себя — надо было не молчать. А может быть, он потому предал их интересы, что сам обиделся на них за то, что они не встали грудью на его защиту, когда он один отдувался за них под натиском неслыханной доселе дерзости; я же слишком хорошо думаю о нем. Те поняли свою промашку и в следующий раз попытались взять реванш: дескать, нельзя допустить, чтобы высококвалифицированный, опытный специалист, отвечающий за выполнение заказа в целом, получал почти наравне с простым исполнителем. Вскоре им пришлось пожалеть, что они затеяли этот разговор. В ответ я посоветовал всем, кто чувствует в себе силы, последовать моему примеру и выйти из-под их опеки. Как ни сильны были власть и авторитет Барчука, явно не одобрившего революционной новации, но загнать джинна в бутылку он не мог и не пытался. Так что скоро вместо группы руководящих товарищей в лаборатории остался один руководитель, как и положено, которому с тех пор пришлось больше времени уделять своим прямым обязанностям. Только мне он традиционно не оказывал никакой помощи и не давал никаких консультаций. Отныне каждый получал самостоятельное задание, стоимость которого определялась договором с заказчиком. Работать стали лучше, получать больше, меньше стало произвола и сопутствующего ему подхалимства. Потеряли только старые кадры, отвыкшие от кропотливого труда, в подчинении, а точнее сказать, на попечении у которых осталось максимум по одному новичку, едва нарабатывавшему себе на минимальную зарплату.

– Такие, как я,— самокритично заметила Маша. Исповедующий принцип «Платон мне друг, но истина дороже», Иван согласно кивнул и продолжал увлеченно рассказывать:

– Барчук находил утешение в любимой присказке Олега: «Кому больше, кому меньше — мне все равно. Мне бы было больше, да и ладно!» Работать он умеет, к тому же у него оставалось еще много способов, как не обидеть себя и своих любимчиков. Моя жажда справедливости была так же ненасытна, как его жажда наживы. Не останавливаясь на достигнутом, я начал подбираться к привилегиям, которые он себе присвоил. В этом меня неожиданно поддержала наша бывшая ученая аристократия, вдруг обнаружившая, что в вопросах справедливости она разбирается не хуже меня. Однако я рано обрадовался: упреки этой развращенной публики быстро свелись к требованию вернуть им контролирующие функции, на худой конец сделать их штатными проверяльщиками, с тем чтобы те, кого они будут проверять, отстегивали им за это не пять и не десять процентов, как это практиковалось до сих пор, а все сорок. Не возражали они и против тридцати пяти процентов, введенных Барчуком персонально для меня. Шумно погоревав о своих безвозвратно утерянных привилегиях, они успокоились и Барчука больше не касались, не видя в ограничении его власти никакой для себя выгоды. Я остался с ним один на один, и теперь он защищал не чьи-нибудь, а свои собственные интересы. Уже одно мое присутствие омрачало ему жизнь. Поэтому он старался сделать невозможной мою дальнейшую работу в институте. На меня посыпались задания одно труднее другого, а чтобы старый прием все же оправдал себя, на их выполнение отводились нереальные сроки. Я справлялся с любыми заданиями и в любые сроки, и еще получал замечания за то, что часто прохлаждался и отвлекал девушек от работы... Я не утомил тебя? — Иван поглядел внимательно на свою терпеливую слушательницу.— Ты так тяжко вздохнула.

– Не обращай внимания,— сказала Маша, обнимая и целуя его. — Прошу тебя, продолжай!

– Такая тактика привела лишь к тому, что я по широте знаний и по размеру заработной платы скоро превзошел всех своих коллег и дышал в затылок самому Феликсу Евстратовичу. А когда он ушел в отпуск за два года, я по предложению руководства института, наслышанного о моих успехах, с присущим мне в ту пору энтузиазмом, параллельно с чисто прикладными задачами занялся фундаментальными научными исследованиями и единственный из всей лаборатории сравнялся в этом с Барчуком. Для возвратившегося из отпуска начальника это был неприятнейший сюрприз: мало того, что я отнимал его хлеб и подрывал веру в его незаменимость,— я, минуя его, вступал в непосредственный контакт с ученой головкой института, обретал известность и еще большую независимость. Вдобавок ко всему в отсутствие его козней я заработал такие деньги, какие редко зарабатывал даже он, что было немыслимо, ибо его талант и его продуктивность, помноженные на непомерное самолюбие и алчность, позволяли ему получать огромные по тогдашним меркам суммы, о которых его подчиненные не могли и мечтать и которые служили предметом постоянных толков в институтских кулуарах и порождали зависть у заведующих смежных лабораторий. Надо было видеть его лицо, когда он входил в курс дела! C бессовестно большим размером моей заработной платы он ничего поделать не мог и утешился тем, что при подведении итогов квартала начислил себе еще большую сумму в счет будущих наработок. Что касалось моей ученой деятельности, то, не утерпев, он тут же сел знакомиться с ее результатами в твердом намерении доказать себе и другим мою несостоятельность как творческой личности, о чем и заявил с высокомерной улыбкой. Все притихли. Никто не подходил к нему с вопросами, как это бывало обычно, хотя у всех их накопилось немало, и мимо него проскальзывали едва не на цыпочках. Привыкшие к моим крамольным поступкам, тем не менее на меня в очередной раз смотрели со смешанным чувством непонимания и любопытства, и ни одна душа ни грамма не завидовала ни моим научным успехам, которых не видел только слепой, ни моей зарплате, и вообще никто не завидовал моей участи после всего, что я натворил,— казалось, удавись я сейчас, и этот мой поступок сочтут более гуманным по отношению к самому себе. Удивительное дело — страх! Не менее удивительна способность умных, образованных людей бояться, не задумываясь, по привычке, и, казалось бы, чего?.. Барчук отложил изученные материалы и, ни на кого не глядя, молча погрузился в работу. Когда он на минуту покинул помещение, одна из его любимиц не удержалась и в полной тишине произнесла то, что читалось у всех на лицах: «Вот так, Ваня!..» — дескать, доигрался! Я, конечно, изобразил веселую наивность: о чем это она? В ответ услышал краткое и значительное: «Сам знаешь, о чем!» До сих пор Барчук сохранял внешние приличия, будучи уравновешенным, воспитанным человеком, и наша с ним неравная борьба велась все ж таки по правилам, как между интеллигентными людьми. С этого момента он стал терять лицо в безудержном стремлении избавиться от меня любой ценой. Я не поддался из вредности, хотя, как говорит Олег, институт у меня — не медаль на шее. Мы поменялись ролями: Барчук открыто шел на конфликт, я не отвечал на провокации, оставаясь неизменно вежливым, уважительным и самым улыбчивым среди подчиненных. И вот как-то раз возникла необходимость согласовать работу с заказчиком. Обычно Барчук делал это сам, никому не доверяя столь ответственное мероприятие, заодно завязывая деловые связи. Но в этот раз ехать надо было аж в Комсомольск-на-Амуре. Путешествовать в одиночку и скучать при этом было не в его правилах. Он обегал весь институт, но, как назло, не нашел себе подходящей компании. Давай он тогда думать, кого из сотрудников-мужчин отправить вместо себя. Один слишком старый для таких поездок и отказывается, другой — слишком молодой и неопытный, его сам не пошлешь. Понимая, что, кроме меня, посылать больше некого, а признать этот факт Барчуку не позволяют самолюбие и та обструкция, которой он регулярно меня подвергает с упорством, достойным лучшего применения, я великодушно и самонадеянно сам предложил свою кандидатуру. Поломавшись для вида, он согласился, но не объяснил толком, что от меня требуется. Разговаривать со мной вообще для него было мукой. Я не стал его пытать и понадеялся на свою сообразительность. Когда я вернулся из командировки, то оказалось, что я не решил одного маленького, но существенного вопроса. Привыкший все делать на отлично, я был искренне расстроен случившейся промашкой, еще не догадываясь, чего она мне будет стоить. Барчук же, раз за разом проигрывавший в борьбе нервов, решил, что настал подходящий момент для решительной завершающей атаки, и раздул эту историю до размеров вселенской катастрофы, заявив, что по моей вине якобы сорвано выполнение выгоднейшего заказа и так далее и тому подобное. Еще не веря, что он может так низко пасть, я согласился съездить в Комсомольск еще раз, хотя мне этого и не хотелось: ничего интересного для себя я там не нашел. «Это невозможно! — заявил он. — Тебе не оплатят дважды проездные и командировочные. Думаешь, это так просто? А ну как нагрянет ревизия да спросят: почему, на каком основании?» Я понимал, что он несет вздор, но ответил, что в таком случае я готов съездить за свой счет: я был уверен, что он именно этого и добивается, и решил уступить, поскольку моя позиция была небезукоризненна. Он сказал, что без командировочного листа меня не пропустят через проходную предприятия. Я предложил оформить мне необходимую бумагу и пообещал по возвращении не сдавать ее в бухгалтерию, а порвать на его глазах или отдать лично ему в руки. Он потупил взгляд и молчал, всем своим видом показывая, что он, может быть, и не считает меня прохвостом, но и не до такой степени доверяет мне. Ситуация вырисовывалась безысходная, словно речь шла об отправке меня на Луну. Я призвал все свое самообладание и заявил, что тогда я поеду без командировочного удостоверения и на предприятие проникну через дыру в заборе. Он ответил: «Езжай. Только я вынужден буду поставить тебе прогул, поскольку никаких объяснительных документов у тебя нет». Мне надоело это глупое препирательство, я сказал ему, что он виноват в происшедшем не меньше моего, потому что толком не проинструктировал меня. Он возразил в том смысле, что я ни о чем его не спрашивал, следовательно, мне все было ясно. Он говорил все тише, я же первый раз по-настоящему разозлился на него. Я сел за стол, достал чистый лист бумаги и стал писать. Барчук прошел мимо меня туда-обратно и, как мне показалось, бросил взгляд через мое плечо. Думаю, он пережил волнительные минуты, увидев «шапку» в правом верхнем углу и крупными буквами выведенный посередине заголовок: «Заявление». Однако его ждало разочарование, потому что я всего лишь обращался на имя директора института с просьбой предоставить мне один день за свой счет или в счет будущего отпуска. Я понес бумагу на подпись. Директор был уже в курсе дела: Барчук приходил и жаловался на меня. Директор ограничился тем, что прочитал мне строгую нотацию, смысла которой я не уловил, и распорядился выдать мне командировочное удостоверение и проездные. После этого Барчук перестал третировать меня, и мы затаились каждый в своем окопе. Потом в страну пришел Мамай под названием «либерализация экономики» и почти что примирил нас. Но старая любовь не ржавеет. А нелюбовь — тем более. Тут тебе и ответ, почему такой хороший дядечка при любом удобном случае вставляет мне палки в колеса. Поняла?

– Я поняла, что тебе давно пора заняться делом, пока ты не стал таким, как он,— ответила Маша. Она придвинулась к нему, опершись на локоть, и деловито спросила: — Итак, что тебе нужно для твоей работы?

– Вот пристала! — вырвалось из уст Ивана. Он с надеждой и недоверием посмотрел на Машу и удержался от соблазна. — Я бы мог процитировать классика...

– Не надо,— перебила она. — Просто перечисли, что тебе нужно для работы.

Было ясно, что она от него не отстанет и добьется своего.

– Втягиваешь ты меня в авантюру,— вздохнул он после некоторого колебания.

– Тебе нечего бояться: ты ничем не рискуешь.

– Простому человеку всегда есть чего бояться,— возразил он,— особенно в наше смутное время.

– Судя но твоему рассказу, раньше ты был смелее,— не удержалась и упрекнула его Маша.

– Я не хочу быть смелым за твой счет,— ответил Иван. — Зато решительность, с которой ты готова лезть в долговую петлю, мне кажется безрассудной. Или же ты чего-то не договариваешь.

– После развода, в случае раздела имущества, я получу гораздо больше того, что собираюсь взять у мужа сейчас. Просто мне самой будет неприятно, если я не рассчитаюсь с ним, потому что я не хочу раздела, не хочу ни рубля из его денег. И в нищете жить тоже не хочу.

«Дилемма!» — мысленно усмехнулся Иван и сказал вслух:

– Из-за чего вы расстались?

– Я не хочу говорить об этом,— ответила она, нахмурив брови.

– Маша, я целый час добросовестно отвечал на один твой вопрос! — напомнил он и потребовал: — Давай выкладывай все начистоту!

Она со вздохом покорилась.

– Тут и рассказывать нечего. Он мне изменил с другой женщиной, а я ему не смогла этого простить.

– Чего же ему не хватало? — искренне удивился Иван. — Бывают же на свете такие дураки!

Маша усмехнулась:

– Он себя считает самым умным.

– Впрочем,— добавил Иван,— говорят же: любят не за то, что... а вопреки тому, что... Вот и я — вопреки классовому самосознанию, так сказать...

– Оказывается, он встречался с ней еще до меня. Потом расстался, чтобы жениться на мне. Теперь встретил ее опять и понял, что жить без нее не может. Я, говорит, словно воздухом чистым подышал. Как я обозлилась! Спрашиваю: «А со мной пять лет ты каким воздухом дышал — грязным, что ли?» Потом у меня неделю желудок болел на нервной почве. За это время он успел одуматься, или дядя Миша на него повлиял...

– Кто это? — перебив ее, спросил Иван.

– Папин брат,— пояснила она и продолжала: — В общем, сделал вид, что раскаивается. Но я уже все решила для себя и вскоре бросила его и уехала. И ни разу не пожалела об этом. Детей у нас не было — сначала он не хотел, затем я решила сперва закончить учебу.

– Да-а... — удивленно-задумчиво молвил Иван. — Вот старый хрыч!

– Кто? — с недоумением поглядела на него Маша.

– Муж твой, кто же еще!

– Почему старый?

– А что, молодой?

– Твой ровесник,— помедлив, пояснила она.

Он удивился еще больше.

– А я почему-то думал... Банкир в моем представлении — это мужчина солидного возраста, с брюшком и лысиной.

– И ты подумал, что я вышла замуж за старика ради его богатства?

– Мне только непонятно было, как в тебе уживаются холодный, расчетливый ум и трепетная, ангельская душа?

– Когда мы поженились, я была богаче его: у нас была квартира, дача под Москвой, машина. А он тогда делал только первые шаги в бизнесе. Я глупая была, влюбленная, верила ему. Теперь я понимаю, что он-то как раз женился на мне по расчету.

– У меня есть брат, Пашка,— сказал Морозов погодя,— он окончил МГУ и остался в Москве. Когда он приезжал последний раз, у него тоже была идея-фикс жениться на москвичке, да не на простой, как ты, а на дочке какого-нибудь туза. Может, до сих пор еще ищет. Он настырный, как и я. Мы ведь с ним близнецы.

– И ты ничего о нем не знаешь?

– Мы нехорошо расстались. Через пару лет я написал ему, но мне пришел ответ, что он по этому адресу больше не проживает. Потом, будучи проездом в Москве, я пытался разыскать его через адресное бюро, но безуспешно.

– Вы поссорились?

– Ссоры, как таковой, не было,— неохотно пояснил Иван. — Были поступки, его поступки. Столичная жизнь его сильно испортила. Короче, во время последнего своего приезда, пользуясь моей доверчивостью, Пашка, мягко говоря, позаимствовал все мои сбережения, которые я копил на машину. Мне он оставил записку с твердым обещанием, что скоро я буду ездить на «мерседесе»,— тоже надеялся разбогатеть, вложив деньги в какой-то бизнес (видать, не разбогател). Но меня больше расстроила не потеря денег, тем более что через пару лет государство так и так отняло бы их у меня, потому что моя очередь на «жигули» так и не подошла, а «москвич» старой марки я не хотел брать. Кроме денег, Пашка, на время отпуска, «позаимствовал» у меня мою девушку. Правда, справедливости ради надо сказать, что она сама предпочла его мне, очарованная его столичным шиком и уверенными манерами. Я бы мог его понять и простить, если б он хоть капельку любил ее. Но он развлекся с ней по принципу: бери от жизни все, что сможешь,— и бросил. Я постарался вычеркнуть ее из своей жизни, хотя это далось мне нелегко. Долгое время для меня самыми привлекательными девушками были те, у которых схожие глаза, губы... Но разве другую такую найдешь! Ей-богу, я не раз жалел, что у нее нет такой же сестры-близняшки, не столь легкомысленной, как она... Маша, ты что?.. — встревожился он, вдруг заметив, с каким величайшим напряжением она слушает его. — Все это давно в прошлом. Зря я тебе рассказал!

Он замолчал, жалея, что вовремя не вспомнил совет Козьмы Пруткова: «Если у тебя есть фонтан — заткни его! Дай отдохнуть и фонтану». Стало очень тихо. Лишь издалека доносился шум поезда, проходящего по мосту через Амур, да слышался лай собак по всей округе. Посторонние звуки вдруг заглушило громкое урчание в Ивановом животе.

– Ты, наверное, есть хочешь? — спохватилась Маша.

– Да уж: голоден не как собака!

– Я сейчас... — Она набросила на себя халат, встала и включила верхний свет. — Что тебе принести?

– Ну, если ты так настаиваешь... Неси ветчину, а то она мне сниться будет, затем сливочное масло, икру...

– Красную или черную?

– Красную... и черную. Хлеб не забудь! Чай, если можно, с молоком, да не в чашечке-мензурке, а в нормальной пол-литровой кружке.

– Давно бы так! — улыбнулась Маша, выслушав обстоятельный наказ.

Глава третья

1

Дни пролетали незаметно. Вот уже желтые опавшие листья, вымоченные дождями и высушенные скупым осенним солнцем, свернулись трубочкой; зеленая еще трава по утрам покрывалась росой, больше походившей на иней. Однажды выпал снег, и наступила холодная дальневосточная зима...

– Эх, яблочко, да на тарелочке.

Надоела мне жена, пойду к девочке! —

напевал Морозов, развалясь на диване. Первую половину дня Маша, как всегда, отсутствовала, и он скучал. Научная работа его была завершена: принцип ясен, а мелкие технические детали доводить до ума не хотелось — не было стимула. Хоккей по телевизору посмотрел, собаку накормил. Пора было и самому поесть, но одному садиться за стол не хотелось. Он опять включил телевизор.

Наконец появилась Маша. Он обрадованно вскочил ей навстречу:

– Вот и Машенька пришла, молочка принесла!

– Заждался? Я уж торопилась, как могла. Пришлось добираться на автобусе, потом идти пешком. Ты же запретил мне подсаживаться к частникам. — Разрумянившаяся с мороза, она засыпала его вопросами: — Чем ты занимался без меня? Не скучал? Что ты смотришь? Опять «Новости»?

Она выключила телевизор и стала накрывать на стол. Он не отходил от нее ни на шаг. Наконец она насильно усадила его, чтобы не путался под ногами и не мешал подавать обед.

Он давно отвык перекусывать наспех за стандартным кухонным столиком, притуленным в углу тесной кухни. Торжественная процедура приема пищи за настоящим обеденным столом, застеленным белоснежной скатертью, больше не стесняла его. Когда он был маленьким, у них в доме было принято завтракать и ужинать всей семьей за большим круглым столом. Только скатерть была клеенчатая, иначе не настираешься. А матерчатую скатерть мать вынимала из комода и стелила по праздникам. Он не забыл этот красивый обычай и спустя много лет, благодаря Маше, снова полюбил его.

– Мы с тобой — как Мастер и Маргарита у последнего тихого пристанища,— сказал он. — А в стране такое творится...

– Почему ты забросил лабораторию? — перебила она, не дав развить тему. — То было не выманить... Ты говорил, у тебя вагон идей. В науке так не бывает, чтобы все было достигнуто.

– Не вижу смысла. Наверное, неважный из меня ученый. Или наоборот: как физик я сделал изобретение, а как философ хочу теперь повлиять с его помощью на нашу жизнь. Мне бы заводик! Ведь если бы мне удалось захватить лишь один процент мирового рынка микропроцессоров, да хотя бы года три сохранять монополию на свое изобретение, это уже было бы здорово!

– А я хочу родить ребеночка,— призналась она, потупив взгляд.

– Я тоже. (Она улыбнулась.) Чтобы ты... — запутавшись в словах, он подошел и обнял ее; она закрыла глаза от его поцелуя.

– Хочу замуж за тебя,— добавила она любовно. — Возьмешь меня в жены?

– И заводик в приданое?

Она мягко отстранилась от него. Он поспешил добавить:

– Мы и так с тобой муж и жена, только без отметки в паспорте.

– Ваня, давай обедать, пока не испортили друг другу аппетита. Сегодня у нас суп из анчоусов, как ты и просил.

– А что это такое? Оно съедобно? Домашний борщ со сметаной! Ты умница, Маша. Впредь так и поступай: меня слушай, а делай по-своему.

Пообедав и отдохнув, Маша предложила:

– Поиграем в шахматы. Или покатаемся на лыжах?

– Мне все равно. Я хотел сказать, с тобой — хоть куда.

– Может быть, тебе надоела зима, надоел снег и хочется на океанский атолл, где растут изогнутые к воде пальмы, покачивается привязанная лодка и синеет небесными красками теплая лагуна, в которой можно подолгу плескаться, зависая в прозрачной воде, словно паря между небом и землей? Ты только скажи.

– Ты так живописно рассказываешь, что хочется. Но не надо: не стоит из-за меня так стараться. Я, наверное, неблагодарная свинья. Жаль, что ты встретила меня, а не кого-то другого, кто знает толк в удовольствиях. Может быть, тебе еще повезет?

Она отвернулась от него. Он заходил по комнате. У зеркала задержался, неодобрительно взирая на свою физиономию. Погладил обозначившуюся щетину.

– Надоело бриться. Может, бороду отрастить?

– Хоть хвост отращивай.

Он засмеялся, но вдруг услышал всхлипывания.

– Маша, ты что — плачешь? — Он повернул ее к себе, с удивлением заглядывая в ее милое лицо, по которому ручьями текли слезы. У него дрогнуло сердце... — Ну прости меня! Я сам не думаю, что говорю: язык мой — враг мой. Побей меня, только не плачь, прошу! — умолял он, целуя ее соленые глаза, щеки, губы.

Наконец она стала успокаиваться, по-детски, ладонями вытерла слезы.

– Что я тебе — золотая рыбка, что ли? Завод — это не лаборатория, это десятки миллионов долларов. Где я их тебе возьму?

– Бог с ним, с заводом! Ты только не плачь. Послушай лучше, какой я видел сон, когда немножко задремал, ожидая тебя. Будто я на каком-то сказочном необитаемом острове, где все спокойно и прекрасно. Я не один — со мной рядом молодая чудесная женщина. Я знаю, что она беззаветно любит меня, а я — ее. С нами черная лохматая собака без хвоста, с острыми торчащими ушами и удивительно умным взглядом. Она положила морду женщине на колени и водит глазами, следя за нашими лицами, жестами, и складывается полное впечатление, будто она внимательно слушает, о чем мы говорим. И мы так счастливы друг с другом, что целые дни проводим в беседах, в ласках, и нам никогда не бывает скучно.

Потом снится мне, что мы идем по глубокому снегу. Идти тяжело. И тогда я взял любимую на руки. Я нес и сквозь пальто прислушивался к ее телу. Она спросила, не тяжело ли мне? Я ответил: «Мне хорошо». Тогда она поцеловала меня долго, с наслаждением. Мне стало не хватать воздуха, потому что я продолжал идти по снегу с нею на руках. Я начал задыхаться, но не хотел прервать поцелуй.

Потом мы катались вдвоем на санках. Подошел какой-то парень, похожий на нечистую силу, и говорит: «Дай, я прокачусь с ней!» Я: «С какой стати?» Он: «Тогда давай считать до пятнадцати». Я: «Зачем?» — «Если выпадет на меня — я покачусь с ней; если на тебя — ты скажешь мне: «Пошел к черту». Я: «Я и так тебе скажу: пошел к черту!» — и я толкнул его в грудь. Он полетел в пропасть, но не разбился, а стал маленьким, как лягушка, и начал убегать. Тогда я камнями, как лягушку, хотел добить его, но под рукой ничего не оказалось. И я проснулся в тревоге, что ему удалось скрыться, что мы не одни на острове и что теперь я никогда не буду чувствовать себя спокойно, как раньше.

– Эта женщина была я? — для полной ясности спросила Маша.

– Разумеется, кто же еще? Собака — это Долли. Чудесный остров — тоже понятно. А вот кто тот наглый парень, ума не приложу. Ладно, черт с ним! Знаешь что, Машенька, у нас есть водка? Давай напьемся, повеселимся, побуяним. Только я сперва побреюсь, а то как некультурный, самому противно.

Во время застолья он обхаживал ее, угождал, всячески старался развеселить, заглаживая вину. Маша выпила первую рюмку водки. Торопясь закусить, не сумела как следует наколоть соленый огурчик и уронила его, не донеся до рта. Морозов услужливо подал ей маринованный грибочек. Она сняла его губами с протянутой вилки и тоже уронила. У нее перехватило дыхание, на глазах стояли слезы, и оба они смеялись.

Выпив по две стопки, «пьяницы» сели в обнимку у телевизора. Долли, которую пустили в дом по случаю лютой стужи, дремала на ковре у их ног. В доме воцарились мир и согласие. Но ненадолго.

– Если б у меня был заводик!.. — вздохнул Иван.

Маша негодующе щелкнула языком, но вместо того чтобы отлупить Ивана, еще крепче прижалась к нему:

– Что мне с тобой делать!

– Помочь получить кредит,— подсказал он, ободренный ее миролюбивым настроением. — Возврат я гарантирую. Заодно рассчитаемся с предыдущими долгами. А, Маш?

– Ты хоть знаешь, чем тебе придется заниматься? Хождением по кабинетам, подписыванием бесчисленных бумажек, встречами с людьми, у которых на уме одни только деньги. Тебе это надо? Тем более что ты вряд ли умеешь договариваться, давать взятки.

– Не умею. А без взяток разве нельзя? Я не хочу, чтобы потом кто-то пришел ко мне и хлопнул по плечу: «Помнишь, как мы с тобой измазались в дерьме? Будь добр, по старой памяти...» Малейшее отклонение от законности рано или поздно погубит все дело.

– Твоя щепетильность погубит его еще скорее. Но даже если кредиторы за дополнительную плату уладят все проблемы с чиновниками и рэкетирами, ты честно заплатишь все налоги и не разоришься при этом, где гарантия, что завтра не произойдет смена власти и не начнется очередной передел собственности? И что однажды не придут и не объявят: все, чем ты владеешь,— преступно нажитое?

– Я голосовал за это,— признался Иван,— но увы!..

– Это потому, что у тебя ничего нет,— авторитетно заявила Маша. — А все богатые люди, которым есть что терять, вывозят капитал за границу, потому что это единственный надежный способ сберечь его, не закапывая в землю. Такие махинации в одиночку не делаются, поэтому всегда могут прийти, как ты говоришь, и хлопнуть по плечу. Так не лучше ли заработать деньги легально там же, за границей, как я предлагала тебе еще в самом начале? И жить себе спокойно, ничего не опасаясь.

– Теперь я понял: ты как тот Шеф из «Бриллиантовой руки» — поместила в меня незаконно нажитый капитал, чтобы «за бугром» откопать клад и получить законные двадцать пять процентов!

– Я забочусь о нашем будущем,— сдержанно сказала Маша. — Надеюсь, тебе оно тоже не безразлично? А то мне иногда кажется, что ты такой же, как твой... как мой муж, что твои замыслы для тебя важнее, чем я.

Опровергая ее слова, он крепко стиснул ее в своих объятиях.

– Ты сама не веришь в то, что говоришь.

– Ваня, ты не знаешь, что такое бизнес в России. Нам не будет покоя, и это будет уже не сон. Прошу тебя, уедем за границу! Ты продашь свое изобретение. Я уверена, тебе создадут там все условия для работы. У меня тоже есть специальность — настоящая, а не липовая. Я свободно говорю по-английски и по-французски.

– Я тоже знаю по-иностранному:

Кайда барасын с Пятачком —

Ульген, ульген секрет! —

пропел он, рассмешив серьезно настроенную Машу. — Так что если я уеду за границу, то в Казахстан, в Киргизию, в тянь-шаньские горы. Буду баранов пасти на природе, и какой природе! Никакой благословенной Америки не надо.

– Баранов тоже надо уметь пасти.

– Это точно! Вот я и буду постигать эту науку. Неужели не осилю? А если серьезно, то с какой стати я должен уезжать? Я земли своей не поганил. Пусть катятся те, кто ее разоряет, из-за кого застрелился директор нашего института, ученый с мировым именем. И вообще, тебе не кажется, что они там хорошо устроились? Деньги — им, благополучие и процветание — им, ученые мозги со всего мира, передовые идеи — им. Не слишком ли им жирно будет?

– Ваня, ты не на митинге. Поговорим о нас.

– Мы и так с тобой живем как за границей: ничто нас не касается. Нам хорошо, и ладно!

– Сейчас все так живут — и те, кому хорошо, и те, кому плохо.

– Но я — не все! — воскликнул Иван (Долли подняла голову, в недоумении глядя на него). — Судьба дает мне шанс сделать что-то серьезное в жизни, и я его использую! Вот только укрощу свою строптивую половину. — Он заглянул Маше в глаза, ища в них подтверждение того, что его дела еще не совсем пропащие.

– Это я дала тебе шанс! А ты — неблагодарная...

– Свинья,— подсказал Иван добродушно. — Ты вытащила меня из института, где я благополучно прозябал, соблазнив возможностью реализовать себя. И я благодарен тебе за это. Так будь же последовательной до конца!

Поняв, что никакие уговоры на него не действуют, Маша решилась на крайнее средство.

– Ты посчитал, сколько моих денег ты уже потратил? Тебе этого мало — теперь тебе нужны все мои деньги. Вдобавок я еще должна идти с протянутой рукой к человеку, который меня предал.

– Ты меня извини, Маша, но ты в жизни дня по-настоящему не работала, а заладила: «мои деньги»! Не стыдно?

Маша побледнела, но промолчала, сжав губы.

– Ты сбережешь свои деньги, если вложишь их в завод,— продолжал Иван. — Не нужно быть большим экономистом, чтобы понять, что все эти расплодившиеся банки, существующие за счет спекуляций, скоро полопаются, как мыльные пузыри. Поэтому, пока наш банкир не обанкротился, надо успеть содрать с паршивой овцы хоть шерсти клок. Может, мне самому стоит поговорить с ним? Кстати, как его звать-то? Все забываю у тебя спросить.

Она замкнулась в себе и не отвечала. Он нахмурился.

– Папка с расчетами лежит в столе, там же опытные образцы. Можешь их забрать себе. Но за сколько бы ты их ни продала, все равно продешевишь.

– Я знала, что этим кончится,— сказала Маша, все еще бледная после брошенного мимоходом в ее адрес обвинения, отвечая скорее на свои мысли, чем на его слова. — С тех пор как мы познакомились, я живу только для тебя. А ты не хочешь для меня даже... — она не договорила, порывисто встала и отошла, отвернувшись от него.

– Вот и повеселились и побуянили,— пробормотал Иван, удрученный ее несговорчивостью и страдая оттого, что вынужден причинять ей боль.

Немного погодя он поднялся с дивана, приблизился и встал у нее за спиной, не осмеливаясь прикасаться к кипятку и лишь оглаживая ее любящим взглядом.

– Я действительно кругом у тебя в долгу и, наверное, виноват перед тобой,— нарушил он молчание. — Но и ты тоже не права. Сравнила: кто я и кто ты!

– Вот как! — заинтересовалась она, обернулась и впилась в него взглядом. — И кто же я?

– Ты — мой идеал женщины. (Маша набирала в грудь воздуху, готовясь к гневной отповеди, но тут рот ее сам собой закрылся.) Помнишь, у Некрасова: «Коня на скаку остановит... Посмотрит — рублем подарит!» — Это про тебя!

– Не подлизывайся. Завтраки, обеды и ужины все равно теперь сам себе будешь готовить, раз я у тебя тунеядка.

– Ты — мое сокровище!

– Если ты насчет денег, то зря стараешься.

– Правда, сейчас ты похожа на ежика: снаружи колючки...

– А внутри мягкое тельце,— закончила Маша, смягчаясь и оттаивая на глазах и не в силах ничего с этим поделать. — И все-таки я не твой идеал: я не хочу совершать подвиги. Я хочу иметь нормальную семью и не бояться, что завтра с нами может что-то случиться.

– И я хочу того же,— подал голос Иван,— только у себя дома, а не на чужбине.

– Ты до сих пор не познакомил меня ни с одним из своих друзей,— выговаривала она. — Мы не ходим ни к кому в гости и не приглашаем гостей к себе. Живем действительно как на необитаемом острове. На чужбине так не живут...

– Ты же знаешь, я не хотел лишний раз привлекать внимание...

– Не знаю! Может, ты стыдишься меня. А может... надеешься вернуться к своей Ирине.

– Вот глупая! — изумился он.

– Тогда почему ты до сих пор не сделал мне предложение? — спросила она, потупив взгляд.

– Чтобы ты мне потом припомнила, на чьи деньги я покупал тебе свадебный подарок? Да, я стыжусь, но не тебя, а себя, вернее, своего положения, отчасти и поэтому скрываю его. Кто я такой, чтобы делать тебе предложение? Безденежный, бездомный, а теперь еще и безработный альфонс, вот кто я такой. Барчук знал тебя как простую лаборантку, и то считал, что я тебе не ровня. Людям не объяснишь, что у нас любовь, что все это время, за исключением последних нескольких дней, я работал по десять-двенадцать часов в сутки, без выходных, и не хотел рубля потратить на себя лично — тебе приходилось заставлять меня купить какую-нибудь мелочь, чтобы я не бегал каждый раз к себе на квартиру, то есть не к себе, а к Ирине, потому что ты, наверное, думала, что я искал повод, чтобы повидаться с ней.

Маша слушала давно назревшие откровения, не поднимая головы.

– За границу не поеду,— упрямо повторил он. — Разве только в свадебный круиз, и то если заработаю деньги на две путевки. Решайся. Или ты разоришься, или я разбогатею. И то и другое — выход из положения, потому что уравнивает нас. А так долго продолжаться не может. Я вышел из творческого запоя, и теперь мне нечем оправдывать свое альфонство даже перед самим собой.

– Мы с тобой мыслим разными категориями,— резюмировала Маша. Приступ отчаяния у нее прошел, она постепенно успокаивалась, примирившись с неизбежным.

– Поэтому ты Машка, а я Ванька!

– Я не Машка. — Она обняла его и склонила голову к его плечу.

– Машенька,— сказал он почти извиняющимся голосом,— лично я не против разномыслия, но я против косоглазия: когда я смотрю в одну сторону, а ты в другую.

Прижатый к нему живот ее дрогнул от спазм.

– Нет, это я смотрю в одну сторону, а ты в другую!

– Не будь я хорошо воспитан, я бы сказал: «До чего сварливая баба!» — Он успел увернуться от размашистого шлепка и проворно зашел за кресло. — И драчунья к тому же!

Побегав вокруг кресла на радость собаке и Ивану и так и не догнав последнего, Маша села в углу дивана и стала смотреть в телевизор. Через минуту Морозов пошел сдаваться.

Со словами: «Лежачего не бьют!» — он вытянулся на диване и положил голову Маше на колени. Она замахнулась на него, он зажмурился в притворном испуге. Она легонечко стукнула его по лбу.

Потом он смотрел снизу вверх в ее прекрасные серые глаза, а она гладила его мягкой ладонью — возможно, последний раз.

Ночью Морозова разбудили странные звуки. Сквозь дрему он узнал знакомые всхлипывания, открыл глаза и приподнялся на локте. Маша лежала на боку, спиной к нему, не шевелясь и не издавая ни звука. Он шепотом окликнул ее, подождал, решил, что ему померещилось, поправил на ней одеяло и спокойно уснул.

2

Морозов находился в лаборатории, на втором этаже, когда, ближе к обеду, в прихожей раздался звонок, проведенный от калитки. Он посмотрел в окно: за воротами стояли две шикарные иномарки с тонированными стеклами. И хотя среди них не было черного джипа, у Ивана мгновенно подскочил пульс: «Опять!..»

Возле машин топтались трое, четвертый заглядывал во двор дома напротив, пятый направлялся в обход участка со стороны реки, да высокие ворота скрывали звонившего или звонивших. Отличный сторож Долли на этот раз почему-то не лаяла, а, прильнув носом к щели, виляла обрубком хвоста, предательница. Затем Морозов увидел Машу в наброшенной на плечи шубке: переговорила по домофону и тоже признала своих? Чужим она бы не пошла открывать, не посоветовавшись с ним.

Он схватил драгоценную папку, ища, куда бы ее спрятать. Не завел сейфа, не оборудовал тайника — понадеялся на конспирацию... Так и не найдя надежного места, он сунул папку за пояс и прикрыл свитером: живот заметно выпирал, топорщились углы. Тогда он спрятал ее на спине, запер комнату на ключ — так он поступал всякий раз, когда в доме ожидались посторонние,— и поспешил вниз.

Маша вернулась в дом в сопровождении молодого человека, увидеть которого Иван ожидал меньше всего. Мужчины — оба крутолобые, красногубые, с низко посаженными черными бровями и одинаково пристальным взглядом — молча смотрели друг на друга.

– Ну, здравствуй! — гость шагнул к Ивану, и они по-братски обнялись.

– Как ты меня разыскал? — спросил Иван, растроганный нежданной встречей и совершенно позабывший все свои прошлые обиды. — Что там за люди?

Павел вопросительно взглянул на Машу.

– Ваня, знакомься,— сказала она. — Президент финансово-промышленной корпорации «Лидер» господин Морозов.

– Тогда разреши и мне тебя представить. Иван, познакомься: госпожа Дерябина, моя законная жена. — Павел прошелся по комнате, глянул в окно на заснеженный амурский простор. — А вы недурно устроились. Кстати, здесь совсем недалеко наш дом. Пацанами мы ходили сюда рыбачить. Помнишь, как у тебя сорвался здоровенный сазан? У тебя тогда вид был точно такой же, как сейчас.

– Но почему ты Дерябина, а не Морозова? — спросил наконец Иван.

– Ваня, я никогда тебе не рассказывала... — сказала Маша, заметно волнуясь. — Когда мы поженились, он уговорил меня сохранить девичью фамилию и возглавить его крошечную фирму, формально конечно, объяснив это тем, что Павлику Морозову трудно рассчитывать на успех в постсоветском обществе. Надо знать Москву с ее нравами, чтобы понять его расчет. Дело в том, что мой дядя — тот самый Дерябин, о котором ты слышал. Одна его фамилия, представленная в моем лице, открывала Павлу двери многих столичных кабинетов, так что его дела сразу пошли в гору даже при том, что он не заручался никакой поддержкой со стороны дяди Миши, который поначалу сдержанно относился к новоявленному племяннику. Это потом уже они нашли общий язык, в результате чего Павел совершил головокружительную карьеру, в тридцать лет став владельцем ряда крупных фирм. Дядя Миша видел его насквозь и сразу потребовал, чтобы я имела равную долю в бизнесе. Наверное, благодаря этой мере наш брак просуществовал пять лет. Остальное ты знаешь. Хотя я скрыла от тебя, что в то время, когда я собиралась с духом, чтобы расстаться с ним, неожиданно на него было совершено покушение, к счастью неудавшееся, но испугавшее нас всех. На другой день я случайно подслушала его разговор с заместителем. Они говорили о тебе, Ваня, и, как я поняла, Иноходцев предлагал использовать тебя в качестве двойника до тех пор, пока они не вычислят организаторов покушения и не уладят дело. Иноходцеву, конечно, плевать было на вас обоих, он трясся за свое личное кресло. Павел не захотел спасать свою шкуру ценой жизни собственного брата. Но меня возмутило, как он вообще мог позволить Иноходцеву предлагать ему такую подлость! Я никогда раньше не слышала, что у него есть брат, он вообще мало о себе рассказывал. Не знаю почему, но мне ужасно захотелось слетать на Дальний Восток, чтобы посмотреть на тебя собственными глазами. В аэропорту я заметила Иноходцева, проходящего регистрацию на тот же рейс. Я вернулась, чтобы сказать мужу, что я в курсе всего, и потребовать у него объяснений. Увидеть его я смогла только на следующий день. Он при мне по телефону разыскал своего зама и приказал ему прекратить самодеятельность. Но я не верю, чтобы Иноходцев действовал без его ведома. Ему нужен был новый зицпредседатель. Кому он еще мог довериться, как не тебе? Только он не очень, видно, надеялся, что ты будешь, как я, беспрекословно исполнять его волю. А тут еще я вмешалась... После этой истории я окончательно решилась на разрыв с мужем...

– Найдя ему замену в виде брата-близнеца,— вставил молчавший все это время Павел. — Ты по-прежнему меня любишь, только пытаешься обмануть всех троих: и себя, и меня, и его.

Маша внимательно выслушала его и склонила голову, словно задумавшись над правотой его слов.

– Поначалу я действительно видела в нем лишь твои внешние черты. Да что я — Долли и та обманулась: приученная не брать еду из чужих рук, из Ваниных она преспокойно взяла. Первое время, разговаривай мы чаще, я запросто могла забыться и назвать Ваню твоим именем. Но постепенно я присматривалась, прислушивалась: то же лицо, тот же голос, а слова и поступки другие — лучше, добрее, благороднее...

– И ты вызвала меня, чтобы рассказать об этом? — Павел начал злиться, это было заметно по его сжатым губам и отсутствию улыбки на обычно не унывающем лице. — Ну что ж, я оценил твой порыв. А вот он, боюсь, не оценит. Погляди, как он смотрит на тебя. Думаешь, ты ему нужна будешь после этого? Ванька всегда был гордым и бескомпромиссным. Он мне, родному брату, не простил мальчишеского легкомыслия, а уж тебе и подавно не простит твой обман. Не думаю, чтобы ты не понимала этого. Для чего же, спрашивается, эта сцена с признанием, вернее — для кого?

– Ты этого не поймешь, потому что для тебя не существует другого мерила, кроме личной выгоды. Да, возможно, я своими руками загубила свое счастье. Я позвонила тебе позавчера и после всю ночь проревела. А вызвала я тебя сюда как делового партнера, чтобы внести коррективы в наш общий бизнес, потому что я хочу, чтобы отныне Ваня принимал в нем самое активное участие. В противном случае мы разделим наши капиталы, и ты лишишься контрольного пакета. И чтобы у твоего зама больше не возникали уголовные мыслишки, предупреждаю: твоей карьере в одночасье придет конец, если со мной или с Ваней что-нибудь случится.

– Во-первых, я советую тебе сменить тон и быть со мной поласковей, хотя бы как с деловым партнером. Во-вторых, в случае раздела капитала ты потеряешь не меньше, чем я.

– Я потеряю доходы, а ты, кроме этого, потеряешь власть!

– В-третьих,— будто не слыша ее, продолжал Павел,— в чем именно, по-твоему, должно заключаться его участие? (Он не глядя кивнул в сторону брата.)

– Ваня талантливый ученый. Ты хоть знаешь об этом?

– Что ученый, знаю. Что талантливый... — Он повернулся и начальственно посмотрел на Ивана. — Последняя твоя должность, кажется, младший научный сотрудник?

Присутствуя при разговоре близких ему людей и чувствуя себя при этом в буквальном смысле бедным родственником, Иван смотрел на них, будто первый раз их видел. Он действительно впервые наблюдал Машу такой сосредоточенной и отчаянно-воинственной. Павел внешне держался гораздо свободнее, даром что в гостях. Благодаря ему получив возможность вставить слово, Иван сказал:

– Спасибо, что заметил меня. А то вы так деловито обсуждаете...

– Извини, Ваня... — смутилась Маша.

– Ну, что я тебе говорил? — торжествующе кивнул на брата Павел, обращаясь к бывшей жене. — С Ванькой такие номера не проходят!

– Маша, надо бы накормить гостя,— сдержанно добавил Иван.

– Спасибо, братцы, но есть я не хочу. — Павел расслабился и зевнул. — Спать хочу — сил нет! В самолете всего два часа подремал.

Маша встала и вышла из гостиной.

– Она что же, сама готовит-убирает? — спросил Павел, проводив ее взглядом. — Да-а... Она здорово изменилась с тех пор, как переметнулась к тебе. Вот мы с тобой и квиты!

– Если не считать, что я ни сном ни духом...

– Да я тебя не осуждаю. Понимаю: ее идея, она тебя окрутила. Думаю, это не стоило ей большого труда. Ты всегда был теленок с женщинами. Извини, конечно. Вдобавок тебя бросила жена, как мне потом доложили. Я ведь взял Марию восемнадцатилетней девчонкой... Ладно, не хмурься! Уж лучше ты, чем кто-то другой. Так ты действительно хочешь заняться бизнесом? Зачем тебе это? Ты, по-моему, и так неплохо устроился и без этих хлопот.

Вернулась Маша.

– Твоя комната в конце коридора, направо. Там же найдешь туалет и ванную.

– В машине мои люди... Их можно разместить?

– Если ты боишься, что тебя в этом доме могут убить, езжай в гостиницу.

– Ну, нет так нет! — с легкостью согласился Павел. Он переговорил по рации и затем ушел отдыхать.

Иван с Машей молча сидели. Чем дольше длилось тягостное молчание, тем лицо у нее все больше каменело и покрывалось бледностью, как когда-то в лаборатории, когда она всерьез испугалась, что может потерять его.

– Прости меня...

Он не реагировал.

Наконец она встала и направилась из комнаты. Только тогда он очнулся, окликнул ее, подошел и молча обнял сзади. Она вцепилась в его руку, и у нее брызнули слезы из глаз. Он поцеловал ее в висок, да так и застыл, прижавшись щекой к ее щеке.

– Я все время боялась, что однажды все раскроется, ты узнаешь, кто я такая, и еще неизвестно, как отнесешься ко мне после этого.

– Все это так неожиданно... Вы меня когда-нибудь прикончите своими сюрпризами.

Маша вытерла слезы и улыбнулась; теперь, когда все было позади, она опять могла улыбаться.

– Хорошо еще, не сжег назло врагам,— добавил вдруг Иван, вынимая из-под одежды свое сокровище.

Маша с удивлением поглядела на папку и с укором — на него.

– Подъезжает свора молодчиков, Долли виляет задом от радости, ты спешишь навстречу,— оправдывался он, угадав ее мысль,— я не знал, что и думать. Куда ее положить?

Догадливая Маша взяла из его рук папку и сунула в первый попавшийся ящик шкафа. Отношения быстро были восстановлены.

– Ты мне очень понравилась, когда говорила с ним. Но Пашка!.. Не зря он не объявлялся столько времени: знал, что я его не одобрю. Теперь я с него не слезу, пока не получу нужную сумму.

– Ты собираешься посвящать его в свои планы? — спросила Маша.

– Зачем? Он подумает, что я фантаст, малонаучный к тому же.

– Он захочет узнать, на что пойдут деньги.

– На создание современного завода микроэлектроники. В подробности вдаваться не будем, и насчет изобретения лучше помалкивать. До поры до времени о нем никто не должен знать.

– Я знаю.

– Вот и плохо, что знаешь,— серьезно заметил он.

– Ты мне не доверяешь? — опять насторожилась она и даже слегка отстранилась от него.

– Просто много будешь знать — скоро состаришься. А зачем мне нужна старая всезнающая жена? — Он вновь притянул ее к себе и поцеловал в нежные губы. — Молодая и глупая лучше!

– Сам ты старый глупый муж! — обругала она его смягчившимся голосом.

– Я тебе сейчас покажу, какой я старый! — Он повалил ее на диванный плюш, возбуждаясь от первого же прикосновения к ее гибкому, упругому телу.

– Ваня, сумасшедший! — улыбалась она, млея в его объятиях. — Ну не здесь же...

3

Вечером отдохнувший Павел проницательно взглянул на счастливую Машу и больше не поднимал вопроса о том, кого из братьев она любит и нужна ли она гордому и бескомпромиссному Ваньке.

Маша накрыла стол и удалилась, оставив мужчин одних. За ужином, как полагается, распечатали пол-литра, опрокинули по стопке — за встречу, принялись за горячее. Ели молча. Пока гость отдыхал, у Ивана накопилось много вопросов к нему, а теперь он вдруг понял, что не хочет ни о чем расспрашивать, дабы не портить настроения ни себе, ни ему. Что касается Павла, то он понимал, что неприятного разговора не избежать, но был спокоен и уверен в себе, как человек, который ни в чем и ни в ком не нуждается, и напротив — в котором нуждаются.

– Ну так как — не возражаешь, если твой брат тоже займется предпринимательством? — спросил Иван, продолжая начатый Машей разговор.

– Ты мне объясни, чего тебе не хватает? Живешь как у Христа за пазухой!

– Значит, не хватает... Ты не увиливай и отвечай на вопрос.

– Занимайся чем хочешь!

Иван вздохнул и больше не церемонился.

– Мне нужны деньги и поддержка на первое время.

– Это твои проблемы. — Павел съел последний пельмень, отодвинул пустую тарелку, вытер салфеткой рот и, облокотясь, в упор посмотрел на брата. — Я, между прочим, всего добился сам и никогда никого ни о чем не просил.

– Верно: ты брал без спросу.

Секунду Павел вопросительно смотрел на него, а уже в следующую секунду уверенно отбивался:

– Я у тебя взял пять тысяч рублей, а вернул без малого миллион долларов, почти двести долларов за каждый рубль. Даже при тогдашнем официальном курсе — 60 копеек за доллар — ты получил в 120 раз больше. По-моему, это было неплохое вложение капитала!

– Ты забыл посчитать проценты и проценты на проценты. Если брать в среднем 100 процентов годовых,— а это еще по-божески, ваши коммерческие банки драли и больше,— 5 тысяч рублей, взятых в 90-м году, вырастают до 10 тысяч в 91-м, 20 тысяч — в 92-м, 40 тысяч — в 93-м, 80 тысяч — в 94-м, 160 тысяч — в 95-м и, наконец, 320 тысяч рублей — в прошлом, 96-м году. По предложенному тобой курсу 60 копеек за доллар это составляет больше полумиллиона долларов.

Павел не выдержал и засмеялся.

– И даже так ты не внакладе, потому что получил от меня в два раза больше.

– Это ты так считаешь,— невозмутимо отвечал Иван. — А теперь послушай, как я считаю. Чтобы скопить эти пять тысяч рублей, я четыре года откладывал на книжку третью часть своего заработка. Следовательно, ты присвоил третью часть моего четырехлетнего труда. Каков твой доход за последние четыре года? Раздели эту сумму на три части и одну часть одолжи мне. А я тебе взамен дам письменное обещание, как ты мне когда-то, что верну деньги с процентами, и даже заверю нотариально. По-моему, это будет справедливо, хотя нельзя, конечно, сравнивать мой труд на благо Родины с твоим...

Павел бросил на него внимательный взгляд.

– А что касается долларов, о которых ты тут говорил,— продолжал Иван,— чьи они, я не берусь судить, но их дала мне Маша, а не ты.

Павел скривил губы и притворно вздохнул:

– От всех только и слышу: «Дай! Дай!» Хоть бы один сказал: «На!» «Спасибо» и то не дождешься. Был один идеалист-бессребреник, и того не узнаю. С каких пор ты стал таким меркантильным?

– С тех пор как узнал, что ты стал мироедом.

– Ты эти разговоры брось! — возвысил голос Павел, высокомерно задрав подбородок.

– Что так? — усмехнулся Иван, отметив быстроту реакции и то, как скоро тот вжился в свою важную роль.

– Сказано — всё! — И, сбавив тон до нормального, важный гость добавил: — Я к этому не привык.

Иван хотел сказать: «Привыкай», но смолчал, не желая после стольких лет разлуки сразу же обострять отношения. Однако хмурая тень легла на его лицо, и ему на какое-то время расхотелось продолжать беседу. Павел почувствовал перемену в его настроении и снисходительно пожурил:

– Некрасиво у тебя получается, как в том кино: бая собакой называешь, а сам баем хочешь стать.

В возникшей затем паузе он наполнил водкой хрустальные рюмки и взял свою.

– Не будем ссориться. Давай лучше помянем мамку.

Оба склонили лобастые головы, молча выпили, молча закусили.

– За могилкой ухаживаешь?

Иван не ответил.

– Хочу заказать памятник,— продолжал Павел,— в виде скульптуры. Может, займешься? Расходы я оплачу.

Иван хмуро молчал.

– Из аэропорта ехал — завернул на кладбище,— признался Павел,— а могилу найти не смог.

– Завтра съездим,— коротко сказал Иван.

Павел вздохнул.

– Завтра не получится — я улетаю ночным рейсом. — Взглянул на брата, и в голосе зазвучали-таки виноватые нотки: — Думаешь, мне не хочется пожить здесь хотя бы неделю, сходить на Амур, посидеть над лункой? С тобой сколько лет не виделись, а ты, я вижу, изменился. Первый же отпуск проведем вместе, обещаю! А сейчас не могу — дела.

Вернулась Маша, заглянула в чайник, долила воды и поставила кипятить.

– Ну, раз ты такой деловой и у нас так мало времени... — сказал оттаявший в ее присутствии Иван, упорно возвращаясь к главной теме. — Знаешь, кто самый богатый человек в мире и на чем он разбогател? Я решил пойти по его стопам, о чем все уши Маше прожужжал. Мне нужен небольшой заводик — на пятьсот, максимум на тысячу рабочих мест, оборудованный по последнему слову науки и техники. Кредит на общих условиях под гарантию моего слова — вот все, о чем я прошу.

Павел откинулся на спинку стула, вытянул под столом ноги и уперся взглядом в скатерть, якобы задумавшись. Мыслительный процесс этот затягивался, выводя из себя гордого просителя.

– Как тебе не стыдно! — не выдержала Маша, убиравшая пустые тарелки со стола. — Ваня ведь не чужой тебе. Почему ты не хочешь ему помочь?

Иван мысленно поблагодарил ее за своевременное и решительное вмешательство, без которого разговор мог зайти неизвестно куда и закончиться неизвестно чем. В то же время он испытывал унижение оттого, что нуждается в поддержке против собственного брата.

– Ты же знаешь, без Михаила Яковлевича я не могу решить такой вопрос,— заявил в оправдание Павел.

– Знаю. Поэтому ты нынче же перечислишь деньги на разработку проекта и после, со всеми цифрами, пойдешь к нему. Если надо будет, то и я пойду с тобой.

– Бизнеса вы не наладите,— убежденно заявил Павел,— не те времена! Только растранжирите не вами нажитое.

– Авось не растранжирим! Ваня не глупее тебя. Какой-никакой опыт у меня есть. Связи, поддержка — все это у нас будет — в твоем лице. После того как ты вложишь деньги, ты вынужден будешь их опекать. А ты их вложишь!

Павел вдруг широко улыбнулся.

– С такой наглостью можно многого добиться! Прямо за горло взяли. Оба. — Он перестал улыбаться и хлопнул себя по колену, как бы подводя итог. — Ладно, уговорили! Деньги на разработку проекта я перечислю. А там видно будет.

Спустя час подвыпившие братья сидели рядышком, и один клялся другому, обняв его за плечо:

– Не слушай, братуха, что она по глупости болтает. Не хотел я тебя подставлять — и в мыслях не было. Что струсил малость, это правда. Уж если за кого-то взялись — добьют, это точно. Но теперь все нормально, все улажено. Не лез бы ты в это дерьмо. Проживи жизнь спокойно. Занимайся своей наукой, ходи на рыбалку, нарожайте детей.

– Ты же знаешь, если я что-то задумал...

– То ты шары на лоб — и прешь, как бык на красный цвет. — Павел кивнул головой: — Знаю! Неужели жизнь не научила тебя благоразумию?

– А тебя? — переадресовал вопрос Иван, с укоризной косясь на брата. — Зачем тебе богатство с завистью и интригами в придачу? Для каких таких целей?

– Я — другое дело,— возразил Павел. — Настоящего ученого из меня бы все равно не получилось: у меня нет твоей самоотверженности и твоего аскетизма. Для меня занятие бизнесом — это единственный способ, не отказывая себе ни в чем, быть кем-то в этой жизни.

– Где же «не отказывая», если даже могилу матери посетить у тебя времени нет? Про рыбалку я уже не говорю.

– Да, времени не хватает,— согласился Павел. — Кстати, сколько там натикало? Пора собираться! Ну давай — на посошок.

– Важно быть не кем-то, а самим собой,— напутствовал его Иван моралистской фразой. — Дать тебе Грибоедова почитать в дорогу? Монолог Чацкого «А судьи кто?» Помнишь, в школе учили наизусть? Я тогда не понимал: почему две комедии — «Ревизор» и «Горе от ума» — называют не иначе как бессмертными? Лучше бы я так и прожил в неведении...

4

– Молодые козлята повалили старого козла! — торжествовал семилетний Федя, оседлав правую руку Ивана; с левой рукой отчаянно боролся пятилетний Витя.

Взрослые засмеялись, захихикали. Дети оглянулись на них, но вряд ли поняли, что их так развеселило.

– Почему дверь на лестницу заперта? — пытал Федя. — Отвечай!

– Вас ис дас? — юлил положенный на лопатки Иван. — Моя твоя не понимает.

– Врешь! Понимаешь!

– Это что еще за разговоры? — согнав с лица улыбку, строго одернула Алина. — Ваня, они тебе еще не надоели? Федя, Витя! Оставьте дядю Ваню в покое, вы его совсем замучили.

Иван потрепыхался для вида и взмолился:

– Сдаюсь!

Благородный Федя сразу отпустил его и осадил вошедшего в азарт младшего брата:

– Все, отпусти его! Он сдался.

Наигравшись с детьми, Морозов решил наконец заняться их родителями. Он подсел к маленькому столику, накрытому в гостиной, под которым выстроились полдюжины пустых бутылок из-под пива (он пожаловался Маше: «Пока со всеми договорюсь — алкоголиком стану», после чего решено было крепкие спиртные напитки заменить пивом).

– Так говоришь, участок твой простаивает? — начал он издалека.

– Второй месяц,— отозвался долговязый, немного флегматичный Антон Лыков. — Заказчик не перечисляет деньги. Топливо приобретать и то не на что. А у меня один бульдозер «камацу» за смену сжирает семьсот литров соляры. Сейчас я в бессрочном отпуске.

– Зато дети стали привыкать к отцу,— заметила Алина — изящная женщина с тонкими чертами лица. — Да и я устала от его командировок: по полмесяца, по месяцу одна без мужа...

– Я бы не смогла! — вырвалось из уст Маши.

Иван обнял ее одной рукой и притянул к себе. Они сидели рядышком, как жених и невеста. Она поминутно поворачивала голову и влюбленно глядела на него, а когда он баловался с детьми — не сводила с него глаз, забывая развлекать гостей. Кстати, после того как Иван рассказал им о своем брате, опустив подробности и скрыв, что Маша — его бывшая жена (со временем сами обо всем догадаются, а не догадаются — и не надо), у них должно было сложиться мнение, что все здесь принадлежит ему, а вовсе не Маше, которая подцепила богатенького буратино и не может прийти в себя от счастья.

– Зарплату задерживают,— продолжал рассказывать Антон,— паек уже забыл когда получал. В столовых последние два раза был и оба раза — отравление (мужики просто пробегали ночь). Питался всухомятку. Желудок болел от начала и до конца смены. Домой вернулся — все как рукой сняло.

– Так и язву себе наживешь,— сочувственно укорила Маша, сама не так давно страдавшая желудочными болями, хоть и по другой причине.

– По-моему, тебе надо бросать свою мехколонну,— заключил Иван.

– По-моему, тоже,— соглашался Лыков.

– И искать работу в черте города.

– Что я и делаю: у меня ведь нет богатых родственников. В мостоотряде предлагают место неосвобожденного бригадира на реконструкции амурского моста.

– Попросту рабочего,— уточнил Морозов.

– Я не боюсь взяться за лопату, тем более что ничего другого не остается.

– А как ты смотришь на то, чтобы уйти на лопату попозже и не с должности прораба, а с должности, скажем, заместителя директора по строительству? По-моему, это было бы гораздо эффектнее!

– Дело не в названии,— спокойно ответил Антон. — Мой строительный участок крупнее любой городской стройки. И если в городе начальников — как собак нерезаных, то там я один и до ближайшего руководства — две тысячи километров. Это хорошо — не мешают работать, но и тяжело, потому что я там и прораб, и снабженец, и завхоз, и нянька — всего не перечислишь, и еще вдобавок на мне вся работа с заказчиком.

– Убедил! Будешь вице-президентом. Такая должность тебя устроит?

– Вице-президентом чего? — спросила Алина, подавшись вперед и устремив на Ивана заинтересованный взгляд. Надо сказать, что давнишний друг ее мужа, большой приятель ее детей и ее частый собеседник никогда еще не пользовался у нее такой подчеркнутой благосклонностью, как сегодня, когда, покончив с конспирацией, предстал в своем новом качестве.

– Вице-президентом солидной в будущем фирмы, находящейся сейчас в стадии организации,— ответил Иван. — Предприятие будет заниматься производством микроэлектроники. Но пусть это тебя не смущает. Для высококлассного специалиста, да еще такого ответственного и самостоятельного, работа всегда найдется.

– А кто организатор этой солидной в будущем фирмы? — поинтересовался Лыков.

– Твой покорный слуга.

– А-а... Понятно! Нет, в твоей фирме меня никакая должность не устроит. Если б организатором был твой брат, тогда бы я еще подумал.

– Если б организатором был мой брат, тебе не о чем было бы думать,— заметил уязвленный Морозов. — А чем я, по-твоему, плох?

– Наоборот — ты слишком хороший для такого грязного дела, как занятие бизнесом на просторах матушки-России,— пояснил Лыков.

Иван с Машей переглянулись. «Что я тебе говорила? — читалось в ее взгляде. — Как видишь, не я одна так думаю!» В его взгляде застыло упрямство.

– Впрочем,— продолжал Антон,— с тех пор как мы виделись последний раз, твоя жизнь круто изменилась. Может быть, и сам ты изменился? Как бы там ни было, но в рыночных отношениях ты человек девственный. Вряд ли у тебя что-то получится.

– Ты не первый говоришь мне об этом. В конце концов, я ведь не один. Павел дает мне деньги, ну и, разумеется, будет всячески поддерживать. Вот Маша, моя верная помощница, работала в коммерческих структурах с самого их появления; можно сказать, ветеран капиталистического труда. Не смотри, что она молодая. Наконец, ты — опытный руководитель-производственник, давно лишившийся социалистической невинности. Единственное, мне бы не хотелось проверять на тебе поговорку о том, что где начинаются деньги, там кончается дружба. Маша говорит, что, конечно, проще нанять чужих — их не так стыдно эксплуатировать. Мол, все так и поступают. Но на главные должности все-таки ставят своих, которым доверяют. Предложи, говорит, ему хороший оклад, а еще лучше — процент от выполненных работ, и вот увидишь — он не обидится. Не обидишься?

Лыков с интересом посмотрел на Машу: она сидела красная, и все же по ее лицу видно было, что трепка Ивану не грозит,— и Антон впервые за этот вечер позавидовал ему.

– Процент? — переспросил он, задумчиво поглаживая окладистую русую бородку, делающую его похожим на геолога-романтика из старых фильмов.

– Процент — в смысле часть, а сколько должно быть этих процентов: два, три, пять,— я не знаю, скорее всего нисколько, потому что строительства в чистом виде, наверное, не будет — слишком это долгая история. Проще арендовать или выкупить готовое производственное здание или пару зданий, что-то, может быть, перепланировать, перестроить. Этим ты и займешься: составишь список всех мало-мальски пригодных строений площадью не менее пяти тысяч квадратных метров, сдающихся в аренду или выставляющихся на торги, потом вместе будем выбирать. А я займусь спецификацией оборудования. Потом ты подыщешь проектную контору соответствующего профиля, и мы заключим договор на проектирование завода с привязкой его к существующему зданию.

– А если не найдется подходящего здания? — спросил Антон, исподволь начиная вникать в суть дела.

– Тогда придется строить самим. Тебе, как профессиональному строителю, это конечно же было бы на руку. Но мне бы этого не хотелось: лишние деньги, а главное, время... В общем, работа организационная, как ее измерять — я не знаю. Давай исходить из твоей теперешней зарплаты. Сколько ты получаешь?

– Два с половиной миллиона,— ответила Алина за мужа.

– Меньше,— поправил тот,— столько я получил всего один раз. В среднем в месяц у меня выходит где-то два миллиона «деревянных».

– Или триста пятьдесят долларов,— сосчитал в уме Иван. — Я буду платить тебе пятьсот.

– Мало,— как бы сама себе заметила Маша, посмотрела на Ивана и пояснила: — Все-таки это твой заместитель — твоя правая рука.

– Да, наверное, ты будешь самым низкооплачиваемым вице-президентом,— согласился Иван. — В Москве, я слышал, обыкновенные прорабы получают до тысячи долларов в месяц. Я такой суммы предложить не могу даже тебе. Пока. Потому что деньги взяты в кредит, который мне еще предстоит возвращать.

– Это твои проблемы,— тихо возразила Маша,— и они никого не волнуют. Твои сотрудники не обязаны входить в твое положение, наоборот — это ты должен входить в их положение, если хочешь, чтобы они держались за место.

Первым желанием Морозова было — начать спорить. Но, дослушав до конца, он, похоже, задумался над ее словами.

– Жаль, что не Маша руководит делами,— посетовал Антон, испытывающий все больший интерес к рассудительной не по годам Ивановой подружке. — Такой шеф меня бы больше устроил!

– Я соглашалась возглавить фирму,— со снисходительной улыбкой ответила Маша, понимая, что слова ее покажутся кокетством,— но Ваня не захотел подвергать меня риску, потому что в отечественном списке опасных профессий «руководитель предприятия» занимает не последнее место.

– Да-а... — нахмурился Антон. — Уж лучше встать на лопату, чем стать мишенью!

– Ни с того ни с сего никто мишенью не становится,— вмешался Морозов, видя, что и Алину начинают одолевать сомнения,— и это больше касается меня, чем вас. Покровитель (или, как сейчас говорят, «крыша») у меня есть; конкурировать будем только с зарубежными фирмами. Дела будем вести честно или не будем вести вообще. Просто надо соблюдать элементарную осторожность, быть разборчивым в связях и поменьше трепаться.

– То-то тебя не было видно столько времени,— усмехнулся Антон, развалясь в кресле и выставив острые коленки. — Сидел, наверное, в своей богатой норе и дрожал, как премудрый пискарь. Не беспокоят вас здесь? — полюбопытствовал он, обращаясь к хозяйке.

– Наоборот, здесь очень тихо: ни тебе соседей над головой или за стеной, ни вечно гудящих машин под окнами,— с притворной наивностью ответила Маша; когда-то она вот так же укрощала своего Ваню, но если в него она была влюблена уже тогда, то его дерзкому другу повезло меньше... — Соседи по улице в основном пенсионеры, живут мирно, не скандалят, гадостей друг другу не делают. Мы к ним относимся с уважением, и они с нами вежливы. Если им что-то и не нравится в нас, то они воспитанно помалкивают об этом.

Опустив веки с длинными ресницами, она рассеянно крутила поясок своего нового вечернего платья, купленного еще в прошлом году, но впервые надетого только сегодня. Затем посмотрела Лыкову прямо в глаза. Тот подобрался и сел ровно.

– Да, тишина здесь... — сконфуженно пробормотал он.

– Ну, так как,— нетерпеливо перебил его Иван,— согласен быть моим заместителем? Если сомневаешься, поработай без оформления, пока ты в отпуске. А не понравится — отказаться всегда успеешь. Давай решай, время дорого — жизнь одна, а успеть надо много. Мне одному не разорваться, а связываться с кем попало я не хочу.

– Ваня, ты неправильно ведешь переговоры,— вновь ласково сделала замечание Маша,— слишком эмоционально: то уговариваешь, то начинаешь требовать. Ты изложил ему свои условия, и пусть он теперь сам думает и решает. А то ты сейчас похож на униженного просителя, а не на главу солидной фирмы.

– Ну, извини! — Иван откинулся на спинку дивана и растянул в улыбке пухлые и красные, как у ребенка, губы. — Не научился надувать щеки. Научусь, дай время!

– Надувать щеки! — потешно передразнил маленький Витя, подойдя к столику. — Папа, я хочу еще рыбку!

Антон очистил сушеную корюшку от тонкой шкурки, отделил твердое янтарное мясо от костей и дал младшему сыну.

– И мне! — раздалось с другого боку.

– Федя, ты мог бы и сам себе почистить,— сделала замечание Алина,— ты же уже большой.

Старшее чадо молча дождалось своей доли и отошло довольное.

Больше в этот вечер о делах не говорили. Зато ели фаршированного фазана, пойманного Иваном недалеко от дома и умело приготовленного Машей; танцевали. И только когда провожали Лыковых до их старенького «москвича», Маша сделала очередное критическое замечание в адрес своего взрослого воспитанника:

– Кстати, Ваня, если ты хочешь добиться успеха в бизнесе, тебе надо обновить свой гардероб. Вот эти твои ботинки...

– А что? — Морозов картинно поглядел на свои ноги. — Отличные ботинки из натуральной кожи, двадцать шесть рублей пара. Маде ин Биробиджан. Правда, обшарпанные немного, ведь они ровесники демократической России. Я приобрел их в девяносто первом году, осенью, когда в обувных магазинах ничего не оставалось, кроме резиновых калош, тряпочных домашних тапочек и вот этих ботинок, потому что слава Биробиджанской обувной фабрики оказалась страшнее дефицита и ожидаемой либерализации цен. А вот я не испугался и до сих пор горжусь своей покупкой. Я за третий квартал тогда заработал почти три тысячи рублей чистыми и мог купить больше сотни таких пар! Сейчас бы открыл обувную лавку...

– Если б вы знали, как я устала бороться с его «совковым» воспитанием! — пожаловалась Маша.

– Это он-то советский? — переспросил Лыков, смерив Ивана суровым взглядом. — Нигде не работает, живет как барон, благородное служение науке променял на золотого тельца.

Алина дернула мужа за рукав:

– Перестань!

– И это наш несгибаемый борец за справедливость. Позор! — обличал и клеймил друга Лыков, не стесняясь Маши, которая не могла понять, шутит он или говорит серьезно. — Чего молчишь? Нечего сказать в свое оправдание!

– Просто я вспомнил мудрое высказывание Олега Флягина: «Никогда не оправдывайся! Потому что жалкий лепет оправдания не заглушит грозного голоса обвинения».

– Ваня что-то задумал,— предположила Алина, проницательно глядя на невозмутимого, улыбающегося Ивана,— только не хочет признаваться.

5

Была третья декада января — самое холодное время в году с его тридцатиградусными «крещенскими» морозами, усугубленными высокой атмосферной влажностью. Деревья стояли мохнатые от инея. На покрытую белой изморозью деревянную скамейку страшно было сесть. И все стояли, топтались, пританцовывали в ожидании автобуса. Толпа шевелилась и колыхалась, чтобы не превратиться в сосульки. Над остановкой поднимался пар от теплого человеческого дыхания.

Морозов снимал то одну, то другую перчатку и поочередно грел ладонью мерзнущие уши, привычно провожая взглядом легковые машины, хотя давно мог бы «проголосовать» и уехать, потому что время для него теперь было дороже денег. Он думал о том, что скоро сможет видеть мир только из окна бронированного автомобиля. В лучшем случае. Безрадостная перспектива!

Его тронули за руку. Обернувшись, он увидел рядом с собой Ирину.

– О! На ловца и зверь бежит,— обрадовался он. — Здравствуй!

– Здравствуй, Ваня! — приветливо улыбнулась Ирина. — Я тебе кричу, кричу...

– Не слышал. Рассеянный стал... Не поверишь, на днях иду по Амурскому бульвару — навстречу Терещенко с каким-то мужиком. Я вот так же весь в себе, заметил ее в последний момент, когда они уже поравнялись со мной, и выпалил машинально: «Здравствуй, Рита!» Она удивленно: «Я не Рита». — «То есть как не Рита?» — «Так — не Рита». Стоим и смотрим друг на друга, как болваны. Я бы и рад признать ошибку, но вижу же, что Рита, только зачем-то голову мне морочит. «Мне ваше лицо тоже вроде знакомо». «Во дает! — думаю. — Ну, не хочет признаваться — не надо». Тут мужчина не выдержал, засмеялся, обнял ее за плечо и увлек за собой. Так и разошлись в разные стороны: они — улыбаясь, я — сердясь: зачем ей понадобилось ставить меня в глупое положение? И только когда уже поднимался на улицу Карла Маркса, вдруг до меня дошло: да это же моя преподавательница английского, она у нас вела занятия один семестр. Я не раз ловил себя на мысли, что твоя подруга очень похожа на нее.

Позабавив Ирину, Морозов потер заледеневшее ухо и оглядел вывески на фасадах зданий.

– Зайдем в кафе,— предложил он,— а то тезка меня пробрал до костей.

Сложив верхнюю одежду на соседние стулья (гардероба в этом крошечном заведении не было) и ожидая, когда подадут заказ, они с интересом разглядывали друг друга.

– Ну рассказывай,— первая заговорила Ирина,— что у тебя случилось необыкновенного?

– Почему обязательно необыкновенного? — смутился Иван. — С чего ты взяла?

– У тебя вид как у именинника. Уж не стал ли ты отцом? Да вроде бы рано,— возразила она сама себе.

Им подали дымящийся кофе с пирожными. Она сделала глоток из фарфоровой чашки, после чего спросила опять:

– Как поживает дама с собачкой?

– Ты и это знаешь!

– Флягин заходил к тебе...

– А может, к тебе.

– Я ему сказала, что ты здесь не живешь, а где — не знаю, и он больше не появлялся. Ты счастлив с ней?

Морозов помедлил с ответом, прожевывая песочное пирожное, затем произнес туманно:

– Благодаря ей я узнал, насколько приятнее отвечать взаимностью, нежели добиваться взаимности. А ты как поживаешь? Как сын?

– Нормально.

– Урод этот... фирменный... не объявлялся?

– Почему ты его называешь уродом? — с любопытством спросила Ирина. — Неужели у него такая отвратительная внешность?

– Ты что же — опять с ним? — он изумленно уставился на нее, не донеся чашку до рта.

Она молчала, держа прямо красивую голову и потупив взгляд.

– Воистину: любовь зла, полюбишь и козла! — от души прокомментировал он. — Этого следовало ожидать: я никогда не забуду, каким зачарованным взглядом ты смотрела ему вслед тогда, на улице. Может быть, ты уже замужем за ним?

– Нет.

– Что так?

– Не зовет,— ответила она с детской обескураженностью, не поднимая глаз.

Глядя на нее, такую беззащитную и несчастную, он впервые испытал желание разобраться с ее возлюбленным: теперь у него имелись для этого кое-какие возможности. Только как бы его горячее участие в ее судьбе однажды не вышло ей боком. Опять же — если она влюблена...

– А вы сыграли свадьбу? — в свою очередь поинтересовалась Ирина.

– Женитьба не входит в мои планы,— хмуро ответил Иван.

– Бедная девочка! — заочно пожалела Ирина подругу по несчастью, находя, однако, утешение в том, что не ей одной не везет в жизни. — Все вы, мужчины, одинаковые. Ты решил мстить женскому полу за свою загубленную молодость?

– Я себя не считаю старым.

– Забыл, как жаловался?

– Это когда было! С тех пор я сбросил десять лет по примеру царя Соломона, который спал в объятиях юных девушек: считалось, что их биополе омолаживает стареющий организм. Машке в феврале исполнится двадцать четыре. Еще год-два — и придется подыскивать другую, желательно со школьной скамьи.

– Какой ты стал циничный! — поморщилась Ирина. — Раньше за тобой я этого не замечала.

– Раньше, помнится, я был твердолобым, политически и морально отсталым. А теперь иду в ногу со временем, как Вадим Николаевич. Кстати, он ведь тоже лет на десять старше тебя?

– А ты не боишься, что я передам ей твои слова? — спросила Ирина, глядя испытующе ему в глаза.— Хотя бы из чувства женской солидарности.

– Она все равно тебе не поверит, как ты не веришь, что твой затянувшийся роман с этим типом ни к чему хорошему не приведет. Не волнуйся, придет время — и я сам ей все скажу. — Он помолчал, рассеянно водя пальцем по столу — собирая крошки от пирожного в одну кучку и напряженно размышляя о чем-то своем. — Так, так! Значит, он ест из моей чашки, спит на моем диване... Надо будет зайти и забрать семейный фотоальбом. Не хватало еще, чтобы он копался в моих личных вещах.

– Нужны ему твои вещи и твои фотографии! Да он и ночевал-то всего один раз.

– Придется купить тебе квартиру сразу, как только разбогатею. (Ирина снисходительно улыбнулась.) Эта мне дорога, я в ней вырос. Хотя не знаю, доведется ли еще в ней пожить?..

– Флягин сказал, что ты уволился из института. Чем ты сейчас занимаешься? И как же твоя наука?

– Ученым можешь ты не быть, но гражданином быть обязан! — перефразировал Иван знаменитое изречение, прозвучавшее здесь ни к селу ни к городу. — Я тоже решил заняться делом. Хватит ноги под тумбочкой греть.

– Каким делом? Говори яснее.

– Я открываю индивидуальное частное предприятие. Поэтому хочу тебя заранее предупредить: времена сейчас сама знаешь какие, так что будь осторожна. Если вдруг спросят — отвечай, что я давно тебе не муж, ты меня не видишь и видеть не желаешь, а также моих родных, друзей и знакомых. Поняла?

– Ты и так мне больше не муж,— сказала Ирина,— и из родных твоих я никого не знаю...

– Можешь скоро узнать: объявился мой брат, он теперь крупный бизнесмен. Вадим Николаевич — мелкая сошка в его финансово-промышленной корпорации. Он даже в глаза не видел своего столичного босса, то есть Пашку. По крайней мере, еще полгода тому назад. Братья, жены, любовники — все переплелось. Если б ты знала, как мне это не нравится! — Иван вздохнул и раздосадованно смахнул крошки со стола. — Я подбираю кадры для своего предприятия и рассчитывал пригласить юристом если не тебя, то кого-нибудь по твоей рекомендации. Но заведомые шпионы мне, конечно, не нужны: придет время — и твой возлюбленный обязательно попытается сунуть нос в мои дела (не по своей воле, конечно). И действовать он будет через тебя. Ах, как некстати это твое увлечение! — вновь с досадой воскликнул он.

– Ты так за себя боишься,— заметила Ирина с плохо скрываемой неприязнью,— что тебе лучше ноги под тумбочкой греть, чем заниматься такими делами.

– Не за себя, а за тебя, несчастную, лишившуюся разума!

– Не кричи, люди смотрят.

– Забыла, как убегала от него? Как ты могла вдруг взять и все ему простить?

– Не вдруг... Он целый месяц вымаливал прощение, проходу не давал ни дома, ни на работе. После того как ты меня бросил окончательно, и особенно после развода, я почувствовала себя никому не нужной. Никому, кроме него, иначе зачем ему было покупать мне дорогие подарки, при виде которых наши женщины просто ахали.

Очарованная воспоминаниями, она не удержалась и поведала трогательную историю примирения. Лицо ее при этом оживилось, глаза заблестели. Морозову, напротив, ее простодушные откровения были неприятны и неинтересны, и он даже раза два скривился и вздохнул со скукой. Она в пылу разговорного азарта воскликнула: «Да ты меня не слушаешь!» — и замолчала.

– Интересно, он знал, что его хозяин — мой родной брат? — задумчиво спросил Морозов.

– Фамилию твою он знал, хотя я никогда ее не произносила, помня твою просьбу. А что ты хочешь этим сказать? — нахмурилась Ирина, и на ее гладком лбу пролегла вертикальная складка.

– Просто размышляю: у кого он вымаливал прощение — у тебя или у жены брата хозяина? И чего стоят его дорогие подарки, которыми он так дешево тебя купил.

Ирина вспыхнула и несколько секунд не мигая смотрела на него, словно раздумывая: дать ему пощечину или молча встать и уйти? — и, похоже, выбрала второе. Она достала из дамской сумочки помаду и зеркальце, подкрасила губы.

– Надеюсь, ты заплатишь? — сухо бросила ему.

Морозов подозвал официанта, расплатился с ним. Оставшиеся деньги (что-то около пятисот тысяч) протянул Ирине.

– Это моя часть квартплаты.

– Прекрати! — смутившись, резко ответила Ирина. — Я и так себя чувствую лисичкой, у которой была изба ледяная, а у зайца — лубяная...

– Свои стыд и гордость показывай не мне, а сама знаешь кому. Вот там они будут к месту. Бери, говорю! — прикрикнул он.

Краснея, Ирина взяла деньги и положила в сумочку. Иван подал ей пальто.

Выйдя на воздух, они остановились друг против друга.

– Прости, если обидел,— сказал Иван на прощание. — Не сердись на меня. И я, конечно, виноват... Я теперь во всем буду виноват,— тяжело вздохнул он,— что бы ни случилось.

– Позвони мне через неделю. Я порекомендую тебе толкового юриста,— сказала Ирина и, видя его сомнения, добавила иронически: — Не бойся, шпионить за тобой я не буду.

– Только честного и совестливого. Такого, как ты.

Глава четвертая

1

Морозов сидел в своем кабинете за рабочим столом и просматривал деловые бумаги. Иногда он поднимал голову и обращался за советом к Маше, формально исполняющей роль его личного секретаря, фактически же шефствующей над ним. Сейчас она была занята тем, что протирала тряпкой и без того сверкающую чистотой новую кабинетную мебель, готовясь к приему иностранной делегации.

Дойдя до платежной ведомости, Морозов отложил авторучку и откинулся на спинку вертящегося кресла.

– Устал? — сочувственно спросила Маша.

– Есть немного,— признался Иван и мечтательно вздохнул: — Махнуть бы сейчас на Пчелинку денька на три! — Поймав ее вопросительный взгляд, он пояснил: — Протока так называется — Пчелиная. Раньше в выходные дни туда ходила самоходная баржа с железной палубой, огромной, как футбольное поле.

– На которой уголь возят? — спросила Маша и брезгливо сморщила красивое лицо: — Фу!

– Что ты понимаешь в колбасных обрезках! — оскорбился в лучших чувствах Иван. — В будние дни это паром, на котором перевозят автомобили на левый берег и обратно. На катере теснота, а на барже — простор! По времени же выходит одинаково: три часа туда и пять обратно.

– Почему туда — три, а обратно — пять?

– Догадайся.

Несколько секунд Маша напрягала извилины, наконец сообразила.

Она закончила уборку, подошла к нему сзади и ласково погладила его плечи и грудь. Он запрокинул голову, упершись затылком в ее живот, и зажмурился от удовольствия. Потом повернул кресло, обхватил ее за талию и усадил себе на колени.

– Подпишем контракты,— сказала она, обнимая его за шею,— сыграем свадьбу и отправимся в путешествие. Помнишь, ты мне обещал? Я не верю, что круиз по Средиземному морю или медовый месяц на Багамах оставят тебя равнодушным. Просто ты никогда не отдыхал с комфортом и не знаешь, что это такое.

– Да, я простой советский человек,— горделиво заявил он, избегая смотреть ей в глаза. — Я всю жизнь ездил в переполненных автобусах, покупки делал в магазинах самообслуживания, питался в общепитовских столовых, из всех видов культурного отдыха предпочитал рыбалку. В общем, жил незавидной жизнью, но независимо, стараясь не попадать в лапы человекоподобных официанток, таксистов-рвачей, продавщиц-тяжелоатлетов с гирями и стрелочными весами. «Попробовал раз — хватит»,— так я рассуждал и в грязном стоячем буфете покупал по ресторанной цене бутерброд типа «сухарь» и стакан кофе, подкрашенного молоком, которого на самом деле было лишь полстакана, остальные полстакана — осадок из свежезамешенного цементного раствора...

Маша потрогала у него лоб:

– Температура вроде нормальная.

– Репетирую будущую предвыборную речь,— пояснил он, улыбнувшись.

– И куда же ты решил баллотироваться?

– Без разницы. Лишь бы был статус депутатской неприкосновенности. Подстраховаться никогда не мешает. По-моему, неплохое начало. Надо не забыть записать.

– Бизнесмен, гордящийся своим пролетарским происхождением, для бизнесменов — смешон, для пролетариев — вдвойне противен,— возразила Маша, отнесшаяся к его намерению со всей серьезностью. — И потом, ты думаешь, если пожалуешься народу на свою убогую жизнь, то народ тебя пожалеет? Народ себя жалеет. Но если и пожалеет — не выберет. Люди хотят видеть над собой не такого же бедолагу, как они сами, а такого, кому они могут позавидовать. Словом, Ивана-царевича, а не Иванушку-дурачка.

– Машка, какая ты у меня умная! — воскликнул он.

– Ты только сейчас это заметил? — польщенная, она даже не обиделась на «Машку».

– Все время замечаю и не перестаю тобой восхищаться. Без тебя я не продвинулся бы ни на шаг в своих планах...

В кабинет без стука вошел Флягин и застиг их целующимися. Шаркая подошвами («как дед старый» — подшучивали над этой его манерой еще в институте), он приблизился к столу и лишь затем осведомился:

– Я не помешал?

Услышав в ответ: «Конечно, помешал!», разохался:

– Ох, прошу прощения! Ох, извините, ради бога! — усаживаясь поудобнее напротив них.

Маша разодрала сцепленные у нее на талии Ивановы руки и отошла в сторонку. Посмотрев исподтишка на нее, Олег перевел взгляд на Ивана и спросил:

– Какие будут указания?

2

Морозов мерил шагами кабинет, находясь под впечатлением переговоров. У него был вид, как у полководца накануне генерального сражения. Лыкову захотелось подразнить его.

– А чего это ты разъякался: «я», «мое»?

– Заметил? — Иван приостановил ходьбу и весело посмотрел на друга.

– Противно было тебя слушать. Скромнее надо быть!

– Я... гм... я — владелец и директор фирмы, мне при всем желании скромным быть не удастся. А то, что на самом деле директор у нас ты, на тебе вся текучка, работа с людьми, а я скорее главный инженер, посторонним лучше не знать: мало ли... Так что тебе не обижаться, а радоваться надо, что есть за кого прятаться и на кого кивать в случае чего.

– Я не обижаюсь и радуюсь.

– То-то же!

Морозов остановился у окна, наблюдая, как Маша с иностранцами пересекают территорию, огибая цветочные клумбы, разбитые по ее инициативе и вопреки его старанию экономить на всем, что не связано с производственной необходимостью, «пока не рассчитаюсь с долгами»,— как объяснял он. Гости крутили головами и что-то говорили — должно быть, делились впечатлениями от увиденного. Маша с удовольствием отвечала: похоже, ее астры имели не меньший успех, чем его процессоры.

Подождав, пока делегация скроется в дверях проходной, он вернулся к столу и вновь засел за бумаги. Лыков некоторое время наблюдал за его работой, положив затылок на спинку кресла и вытянув длинные худые ноги в начищенных туфлях.

– Заключим контракты, рассчитаемся с долгами, и что дальше?

– А что дальше? — в свою очередь спросил Иван, не отрываясь от дела.

– Куда будешь девать прибыль?

Подписав наконец платежную ведомость, Морозов вздохнул и сказал, не поднимая глаз:

– Вот о чем у меня не болит голова, так это о том, куда девать деньги. Сам не придумаю — другие подскажут. Вот увидишь, сколько у меня будет советчиков! — Он глянул мельком на друга. — А у тебя что, есть идея? Говори, не стесняйся.

– Почему бы нам не заняться строительством коттеджей? Я тут набросал план двухэтажного дома, вот смотри. — Антон подсел к столу, развернул и положил перед Иваном чертеж и вооружился карандашом вместо указки. — Собственно говоря, это урезанная и уменьшенная копия вашего дома. Размер в чистоте — семь с половиной на восемь метров. Общая площадь за вычетом внутренних стен и перегородок — 114 квадратных метров. На первом этаже тамбур, прихожая два на два метра, зал — 22 квадратных метра, кухня-столовая — 14 квадратных метров, совмещенный санузел с унитазом, умывальником и душевой кабиной; под лестницей, ведущей из прихожей на второй этаж,— кладовая. На втором этаже три спальни, 16, 14 и 12 квадратных метров, и еще один совмещенный санузел, только здесь вместо душевой кабины — ванна. Высота потолков — 2,7 метра. Над входом в дом — балкон, он же козырек от дождя и снега. Фундамент на буронабивных сваях, а лучше, правда и дороже, цокольный этаж из фундаментных блоков. Тогда в подвале можно устроить сауну и кладовые. Можно к дому пристроить гараж со входом через тамбур, а над гаражом добавить еще пару комнат или большую неотапливаемую веранду. — Лыков положил карандаш и откинулся на спинку стула, выжидающе глядя на Ивана. — Что скажешь?

– Скажу, что коттедж с видом на помойку или на кладбище — плохой коттедж. Вот и наш плох тем, что стоит он, богатый и красивый, один среди бедных и убогих домишек и своим видом вызывает у соседей лишь зависть или ненависть. И какое из этих двух чувств хуже, я не знаю.

– Правильно! — воскликнул Лыков, едва Морозов закончил говорить. — Поэтому я предлагаю построить целый поселок из однотипных и сравнительно недорогих коттеджей, где бы никто не кичился перед соседями и не завидовал им. Построить организованно, а не самотеком, когда один строит быстро, другой медленно, один хорошо, другой плохо, и каждый в пределах своего участка, а все, что за забором, вроде никому не нужно. На квадрате со стороной тысяча двести метров можно разместить тысячу усадеб по десять соток каждая, со всеми удобствами, с асфальтированными улицами, с тротуарами, с зелеными газонами и рядами берез или елей вдоль тротуаров. На каждой улице устроить детские и спортивные площадки, хоккейные коробки. В центре поселка построить школу, детский сад, почту, магазины, центр досуга. Это место обсадить с трех сторон деревьями, чтобы сквозь него не сновали машины, а вокруг поселка провести кольцевую дорогу, к которой примыкали бы все улицы. В общем, сделать все, чтобы там было удобно и приятно жить.

– Ты, я вижу, все продумал,— оценил Морозов,— за исключением одного: как бы экономично ты ни строил, с учетом всей инфраструктуры каждый коттедж обойдется, наверное, не меньше чем в пятьдесят тысяч долларов?

– Наверное,— согласился Антон.

– Если не дороже,— прибавил Иван. — Ты уверен, что найдешь столько богатых покупателей? И не получится ли так, что ты построишь поселок-призрак?

– Будем продавать в рассрочку,— не сдавался бывший прораб.

– На пятьдесят лет? При нашей-то жизни? Тогда лучше уж сразу подарить: выгода одинаковая, зато хлопот меньше.

– А хоть бы и так! — вызывающе ответил Лыков. — Укомплектуем вторую смену, и будет у нас тысяча работниц основной профессии. Как раз по числу коттеджей. (У Ивана вырвался смешок.) Представляешь: первый в стране, а может быть, и в мире рабочий поселок из двухэтажных особняков!

– Мне это представляется несколько иначе,— возразил Морозов, у которого на каждый довод друга имелся свой контрдовод, на каждый пламенный порыв — ушат холодной воды. — Пройдет десять, самое большее пятнадцать лет, и никого из первых поселенцев там не останется. Слабые сразу же продадут или разменяют на те же «хрущобы», из которых ты их вытащишь. Деньги в лучшем случае проедят, в худшем — пропьют, растранжирят или просто подарят мошенникам. Те, что покрепче, продержатся какое-то время, но и их постепенно доконают бедность и обстоятельства: подрастающим детям потребуется отдельное жилье...

– Я думал об этом,— перебил Антон. — Дом легко переделать в две изолированные друг от друга квартиры. Снаружи пристроить деревянную лестницу на второй этаж...

– Ну, одному выделят этаж с отдельным входом,— согласился Иван,— а если детей двое, трое?

– Построят рядом еще один дом. Правда, начнется дробление участков, и без того небольших...

– На какие шиши? Были бы деньги, не было бы проблемы: купил квартиру, и все дела. Так что разменяют они три в одном: дом, гараж и дачу на одном участке — на несколько малогабаритных квартир. А когда «новых русских» в поселке станет большинство, рабочим людям там не станет житья. Общеобразовательную школу переделают в платную гимназию, то же — с детским садом. Все станет элитным и дорогим. Дети из обеспеченных семей будут копировать взрослых и станут презирать, издеваться и насмехаться над детьми из простых семей, и пошло-поехало...

– Была у меня профессиональная мечта, он взял и обхаял ее,— обиженно произнес Лыков, пряча набросок в карман.

– Ну, извини! — усмехнулся Иван и уже без ехидства подытожил: — Я не хочу строить рай для избранных. Тем более бесплатно: я не занимаюсь благотворительностью в отношении здоровых взрослых людей. Если б я задался такой целью, я бы все до копейки истратил на детские больницы. Ладно, так и быть, открою тебе секрет: у меня есть готовый план, как и во что вкладывать деньги. И осуществлять его будешь ты.

– А конкретнее?

– Потерпи. Скоро все узнаешь. Да, а что касается коттеджей... Я, конечно, не специалист, но, по-моему, незачем громоздить два этажа ради четырех комнат. Легче перемещаться по дому в двух измерениях, нежели в трех, особенно старым и малым.

3

Иван встречал брата в аэропорту у калитки с надписью «Выход в город». Однако среди прибывших пассажиров его не оказалось. Вернувшись в машину, Иван коротко распорядился:

– На завод.

– Не прилетел? — вежливо поинтересовался водитель.

– Думаю, его встретили без нас.

– Как он мог пройти незамеченным? — удивился шофер.

– Как в кино: машина к трапу... — пояснил Морозов. — Поехали!

Новый джип «тойота лэнд круизер» цвета «мокрый асфальт» (на таком же ездил губернатор края) быстро мчался по главной городской улице, но внутри комфортабельного салона скорость почти не ощущалась. Снаружи проносились встречные машины, мелькали дома, деревья, пешеходы на тротуарах и автобусных остановках, доступные всем стихиям внешнего мира. Морозов смотрел на них сквозь тонированные стекла автомобиля, как сквозь солнцезащитные очки, и удивлялся, как быстро он привык к этой новой для него точке зрения. Давняя мечта о личном автомобиле сбылась необыкновенным образом. Правда, с личным шофером Морозову долго не везло — Игорь (так звали водителя) был третий по счету. Первый проработал два месяца без каких-либо нареканий. Но в один прекрасный день Иван заглянул в кожаную папку, покопался в бумагах и расстроенно приказал:

– Поехали обратно. Я оставил один документ.

Водитель — молодой молчаливый парень — выругался вполголоса, нажал на тормоз и стал крутить головой, высматривая помеху справа и слева. Сидевший сзади Морозов успел заметить его разозленное лицо и тоже обозлился. Хотел сказать: «Чего ты психуешь? Не все ли тебе равно, куда ехать — вперед или назад?» Но вместо этого произнес миролюбиво:

– Извини, Сережа! Я действительно замотался и забыл нужную бумагу. С тобой разве такого не случалось?

Шофер промолчал, но Морозов заметил, как у него запылали уши и щека. Что ни говори, а Морозов симпатизировал людям, не разучившимся краснеть от смущения или от стыда. Поэтому чувство досады в его душе несколько сгладилось. Но не в душе водителя, как оказалось, который на другой день подал заявление об уходе. «Устроюсь на бензовоз,— пояснил он. — Работа не такая чистая и зарплата ниже, зато сам себе хозяин».

Иван на его месте поступил бы точно так же. Тем обиднее было терять родственную душу.

Второй водитель тоже был молод и тоже краснел, как девушка, когда директор отчитывал его за то, что он два часа заправлял машину, в результате чего салон автомобиля весь пропах духами. В другой раз, сев утром в машину, Морозов почувствовал запах водочного перегара и без лишних разговоров предложил на выбор два варианта увольнения: по собственному желанию или как не выдержавшего испытательный срок. Парень, как маленький, стал оправдываться и давать клятвенные обещания. Морозов молча забрал у него ключи. Ответный взгляд со злым прищуром лишний раз доказал ему, что он поступил правильно.

После этого Морозов решил пересдать на водительские права. Тем временем Лыков принял водителем-охранником бывшего спецназовца — серьезного, исполнительного и неглупого, судя по книгам, которые он читал во время вынужденного безделья.

Права Иван получил, но, не имея опыта вождения, за руль не садился, дабы не искушать судьбу на перегруженных городских улицах...

– Кажется, вы были правы,— сказал Игорь, подруливая к воротам проходной, возле которой за минуту до этого остановились две иномарки, и из них стали выходить люди. — А вон и ваш брат.

Морозов открыл дверцу и также выбрался наружу.

Увидев его, Павел широко улыбнулся и двинулся ему навстречу. Они обнялись, как в прошлый раз, только теперь в глазах гостя читалось искреннее уважение, даже восхищение братом.

– Молодец! Не ожидал! — были первые его слова. — Хвались, что сделал, что собираешься делать?

– Хвалиться не буду, но успехи есть,— ответил Иван. — Набрал полный портфель заказов. Осталось только подписать долгосрочные контракты. Нужна грамотная юридическая экспертиза. Поможешь?

– За твой счет,— быстро ответил Павел.

– Сколько?

– Юристы нынче дороги...

– Ясно. Обойдусь.

– Не кипятись! Подошлю...

– Не надо,— отрезал Иван. — Лучше я обращусь в министерство внешней торговли, или как там оно теперь называется... Так будет надежнее.

Павел оглянулся на свою свиту.

– Хочу помирить тебя с одним человеком...

– Не надо,— вторично оборвал его Иван, сразу понявший, о ком идет речь: он давно заметил знакомую рожу в группе чужаков, глазеющих на природный феномен.

– Послушай,— терпеливо убеждал Павел,— тебе надо с ним подружиться.

– В гробу я видал такого друга,— мрачно ответил Иван.

– Между прочим, вся моя помощь тебе идет через него.

– Наплевать. — Иван покосился на того, о ком шла речь, и их взгляды встретились. — А с этим гадом я еще посчитаюсь! — пообещал он, изменившись в лице, и сверкнул глазами на брата: — Нашел друга!

– Пожалуй, мне не следовало привозить его сюда,— с запоздалым раскаянием вздохнул Павел. — Сейчас он уедет.

Он подозвал одного из своих людей, сказал ему несколько слов, и через минуту машина с ненавистным Ивану Вадимом Николаевичем укатила прочь.

– Ну всё? Успокоился? — Павел бросил взгляд на восьмиместный японский джип и похвалил: — Хорошая машина.

– Большая,— добавил Иван, с трудом переключившись на другую тему,— следовательно, больше шансов уцелеть в ДТП.

– Заботишься о безопасности, а ездишь без охраны,— упрекнул Павел, заглянув в салон и кивком приветствовав одинокого водителя. — Со мной прилетел начальник моей службы безопасности. Думаю, его советы тебе пригодятся.

– Из всех твоих сотрудников, с которыми я до сих пор сталкивался, сто процентов — законченные негодяи,— сказал Иван. — Поэтому мы с тобой сейчас пройдем на территорию, а эти (он кивнул на крепких парней, державшихся на некотором расстоянии) останутся за воротами. Что же касается твоего главного секьюрити, то я посоветуюсь с начальником заводской охраны, и мы решим, чем он может быть нам полезен.

Как и все посетители, Павел первым делом обратил внимание на яркие, благоухающие клумбы, сразу догадавшись, чья это заслуга. «Цветы — ее страсть»,— прокомментировал он. Они осмотрели снаружи главный и вспомогательные корпуса и начатое рядом строительство нового корпуса.

– Надо было подрядить строителей-китайцев,— заметил Павел, восхищение в его взгляде сменилось придирчивостью,— это дешевле.

Они покинули стройплощадку и не спеша направились к заводоуправлению.

– И вообще напрасно ты затеял строительство. У меня к тебе есть лучшее предложение. Я присмотрел в европейской части страны пару предприятий, схожих с твоим. Оба в долгах как в шелках. Так вот, я берусь организовать процедуру банкротства. Затем мы приобретем их в собственность и перепрофилируем на выпуск твоей продукции. Объем производства возрастет в несколько раз, а издержки уменьшатся по сравнению со здешними на двадцать-тридцать процентов. И еще: оформим предприятия как новую самостоятельную фирму и зарегистрируем ее в свободной экономической зоне, где существует льготное налогообложение. Это также увеличит доход.

Они приблизились к парадному крыльцу. В одном из окон Иван заметил любопытные девичьи лица, количество которых росло, и, показав на часы, погрозил пальцем.

Разговор продолжился в директорском кабинете с участием Маши, которую Иван усадил рядом с собой, не выпуская ее руку из своей ладони.

Павел поинтересовался, не скучает ли она по столице, они вспомнили общих знакомых. Затем он вернулся к главной цели своего приезда и ввел Машу в курс дела, рассчитывая заинтересовать ее наравне с Иваном.

– Мое условие — расходы и доходы пополам,— сказал он. — Еще могу предложить такой вариант: я беру на себя все расходы и все хлопоты по этому делу, но тогда моя доля в доходах соответственно возрастет.

– А точнее? — полюбопытствовал Иван.

– Восемьдесят процентов — мне, двадцать — тебе. Тебе вообще не придется ничего делать, только знай себе получай две церковные десятины за изобретение. Ни один изобретатель в мире не получал столько. В денежном исчислении это не меньше половины от того, что ты имеешь сейчас, при том что, повторяю, тебе не надо будет ничего делать.

– Если хорошо поторгуемся, то, я думаю, мы придем к классическому раскладу: шестьдесят процентов — мне, сорок — тебе и твои харчи. — Иван погасил ухмылку и продолжал: — Но торга не будет по одной простой причине: на моем заводе есть место, куда имею доступ лишь я один, потому что там спрятан секрет производства и, следовательно, его прибыльность. И хотя там сплошная продублированная автоматика, я должен регулярно наведываться туда и проводить там иногда по нескольку часов. Я никому не могу доверить эту обязанность. Я раб своего изобретения. Я пуповиной привязан к заводу. (Маша попыталась высвободить руку, но он удержал, крепче сжав ее в своей ладони, и продолжал говорить.) И уж понятно, что я не могу разрываться между двумя или тремя предприятиями, находящимися на расстоянии в несколько тысяч километров друг от друга.

– И что, нельзя ничего придумать? — спросил Павел, озабоченно нахмурив брови. — В чем суть проблемы, можешь сказать? Или мне ты тоже не доверяешь?

– Спроси у Маши, знала она что-нибудь из того, что я тебе сейчас рассказал? (Маша высвободила наконец руку, так что наблюдательному Павлу все было ясно и так.) Не мной сказано: что знают двое — знает свинья. Ты же не прикуешь себя цепью, как я? И потом... Давай говорить начистоту. Сверхприбыльность предприятия, которую не скроешь, кому угодно может вскружить голову, и, как говорил Шерлок Холмс, за такой куш любой может начать рискованную игру, особенно тот, для кого чужое — как свое. Пока секрет производства известен только мне, я могу чувствовать себя в относительной безопасности. Если я поделюсь им с тобой,— кстати, моим единственным наследником,— в твоей же команде обязательно найдется кто-то, кто скажет про меня: «Скрипач не нужен». И ты об этом даже не узнаешь, как это уже однажды чуть было не было.

Возникла пауза, во время которой все трое напряженно размышляли. Иван догадывался, о чем думает Павел, и точно знал, о чем думает Маша, потому что сам думал о том же. Он сколько мог оттягивал эту минуту, но теперь пришла пора объясниться. Разочарование, постигшее брата, а еще раньше — друга,— пустяки по сравнению с тем, что предстоит пережить ей. И все это на фоне известия о том, что новая законная жена Павла скоро должна родить.

– Продал бы изобретение или запатентовал, и горя не знали бы,— бросила старый упрек Маша.

– Продать тоже надо уметь,— возразил Иван. — Полгода назад мне не заплатили бы и пяти миллионов долларов. Сейчас, когда налажено производство, зарубежные конкуренты готовы выложить пятьдесят миллионов. А еще через полгода, когда они убедятся, что раскрыть секрет будет не так-то просто, и пятьсот миллионов не покажутся им слишком дорогой ценой.

– Никто не станет платить такие деньги за твой секрет,— подумав, сказал Павел. — Его у тебя просто выкрадут.

– Как говорил товарищ Сухов, это вряд ли!

– Значит, выкрадут тебя, и ты сам все расскажешь.

– Я буду молчать как партизан,— отшучивался Иван. — А если серьезно, скоро я буду передвигаться в бронированном автомобиле со специальными номерами, с мигалкой, с охраной и с машиной сопровождения, возможно милицейской. Это на случай, если меня захотят похитить,— прибавил он. — Если захотят убить, то и охрана не спасет.

– Зачем «простому советскому человеку» столько денег? — не сдавалась Маша. — Чтобы купить таблеток от жадности, как говорил Барчук? Много-много!

– Я не жадный, я рачительный,— защищался Иван. — По-твоему, лучше продать дешевле, чем дороже?

– Да, лучше! — ответила она запальчиво. — С пятью миллионами долларов еще можно затеряться и всю оставшуюся жизнь прожить безбедно и беззаботно. С пятьюстами миллионами всегда и везде будешь на виду. В нашей стране это равносильно самоубийству. И ты это прекрасно понимаешь. Выходит, ты просто псих!

– Злая...

То, что Маша вступила с ним в полемику, а не замкнулась в себе, обнадеживало. Однако он рано обрадовался. Легкомысленное замечание ли его так подействовало или осознание, что ей никогда и ничем его не переубедить, но она вдруг встала и, не говоря ни слова, вышла из кабинета.

– Ты при ней поменьше рассуждай о покушениях,— посоветовал Павел, проводив ее взглядом. — Гляжу, не весело ей живется с тобой... Итак, ты отказываешься от моего предложения?

– Подожди немного,— ответил Иван, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Может так статься, что ты сам от него откажешься. Я же еще посмотрю, как местная власть ко мне отнесется, а то, может быть, действительно придется перебраться в другой регион. Только, конечно, не на запад, а на восток.

– Ты и так на Дальнем Востоке. Куда же дальше?

– Меня привлекает остров Сахалин. В густонаселенных западных областях, изобилующих предприятиями-гигантами, я был бы не последним человеком. На Сахалине я буду первым. Материк я не потяну.

Павел с любопытством посмотрел на брата.

Поздно вечером, когда Ивана уже клонило в сон, а Павел давно спал в отведенной ему комнате, Маша словно приросла к гостиному дивану, не отрывая глаз от телеэкрана.

– Прости! Ну ляпнул не то слово! — каялся в пустяках Иван, ища примирения. — Женщину, у которой есть собака, сразу видно, добрая она или злая. Злючки всегда кричат или шипят на своих четвероногих друзей, потому что те им ответить не могут. Я всегда сторонился таких девиц. Они и со своими детьми будут так же обращаться. А если муж попадется безответный, то и его будут бить скалкой по голове.

Протекла пауза.

– Машенька, пойдем спать?

В ответ — молчание, смахивающее на бойкот.

– Поздно уже. Пойдем! — Он тихонько потянул ее за руку.

– Я смотрю фильм.

Он вздохнул и несколько минут молчал, уставившись в «ящик». Затем зевнул во весь рот, потом еще...

– Я бы уже седьмой сон видел, если бы не твое... осликовое упрямство.

Сдавленный смешок и вновь непроницаемая маска.

Он поерзал, умащиваясь поудобнее, положил голову ей на плечо и прикрыл глаза.

Наконец она сжалилась над ним, выключила телевизор, и они направились в спальню.

Раздеваясь, он не сводил с нее глаз. Он обожал смотреть, как она перед сном расчесывает свои чудесные, слегка вьющиеся волосы.

– Маша, тебе с Долли не придется участвовать в собачьей выставке. И вообще, пока у нас нет личной охраны, ты всегда будешь находиться рядом со мной. Вдруг кому-нибудь взбредет в голову похитить тебя с целью шантажа. — Он собрался с духом и продолжал: — Хорошо, что для окружающих ты всего лишь моя сожительница. Было бы хуже, если бы мы были расписаны и у нас были дети.

– Ты хочешь сказать...

– Со свадьбой придется подождать,— озвучил ее догадку Иван,— как и со свадебным путешествием. Пойми, нельзя нам сейчас жениться и детей заводить нельзя.

Маша сидела перед зеркалом, потупив взгляд, и машинально скатывала в комочек волосы, оставшиеся на массажной расческе.

Он виновато и сочувственно смотрел на нее.

Не погасив свет, она подошла к кровати и легла навзничь поверх одеяла, закинув одну руку за голову, а другую вытянув вдоль туловища. Он также прилег, заглядывая сбоку в ее раскрытые глаза.

– Я уже жалею, что уговорила тебя бросить институт,— проговорила она, кусая губы. — Еще больше я жалею, что дала уговорить себя и согласилась помогать тебе в создании этого проклятого завода. (Молчание.) Сначала помехой была твоя бедность, теперь — твое богатство. (Продолжительное молчание.) Самое ужасное, что все это в моей жизни уже было.

– Ты ведь не бросишь меня? — осмелился спросить присмиревший Иван.

– Мне было бы стыдно перед родителями.

– Значит, если б тебе не было стыдно перед родителями, ты бы меня бросила? — допрашивал Иван окрепшим голосом.

Ответа не последовало.

Он неуверенно вполголоса пропел:

Какая песня без баяна,

Какая Марья без Ивана... —

и тоже затих.

Глава пятая

(рассказанная Антоном Лыковым)

1

Осенью 97-го года Морозов приобрел на Сахалине обанкротившийся коммерческий банк и назначил меня управляющим. Я, разумеется, был против. Мне не привыкать подолгу находиться вдали от дома, но какой из меня, к черту, банкир?

Если Иван что-то решил — спорить с ним бесполезно. Обычно я и не пытаюсь это делать, заранее признавая его интеллектуальное превосходство. Но тут я уперся.

– А если я откажусь?

– Приказывать не буду. Буду просить тебя как друга.

– Жена еще когда грозилась развестись со мной из-за командировок,— неуверенно сказал я.

– Ну, если она до сих пор этого не сделала... Стопроцентная прибавка к зарплате, надеюсь, утешит ее.

Взглянувший на меня в этот момент решил бы, что я бесчувственный истукан. Что поделаешь — не умею я радоваться собственно деньгам, за меня это делает моя жена. Да еще если зарплата растет в арифметической прогрессии, удваиваясь ежеквартально, никакая, даже самая корыстолюбивая, душа не выдержит и зачерствеет.

– Ты остаешься моим главным менеджером,— продолжал Иван,— и отвечаешь за все. Подумай, как ты будешь совмещать руководство заводом и банком.

Час от часу не легче!

– А ты чем будешь заниматься?

Иван ухмыльнулся:

– Не знаешь, чем занимаются буржуи? Барыши буду подсчитывать!

Я отправился искать заступничества у Маши.

– Что я могу сделать? — сказала она, выслушав мои жалобы. — Он и меня так же слушает.

И уже я сочувственно глядел в ее грустные глаза: почему они не поженятся, хотел бы я знать...

Реакция Алины на мои новости была такой, на какую надеялся Иван. Мы тут же решили повременить с обменом нашей двухкомнатной квартиры на трехкомнатную с доплатой и с правом на налоговую льготу, когда все затраты возвращаются в виде не уплаченного подоходного налога; подкопить еще деньжат и обменять на четырехкомнатную в центре города. Хорошо бы в новом элитном доме, что на Амурском бульваре,— в том районе находилась платная гимназия, куда мы определили старшего сына. После мы планировали сделать евроремонт и купить шикарную мебель (как у Ивана с Машей). Забегая вперед, скажу, что для осуществления этих планов нам понадобилось каких-нибудь четыре месяца.

Покупка нового автомобиля и заграничный круиз на комфортабельном теплоходе откладывались на неопределенное время — не столько из-за денег, сколько из-за моей страшной занятости.

Когда первое возбуждение от раскрывающихся перед нами перспектив прошло, мы с женой впали в другую крайность и стали нагонять на себя страху по поводу моего нового назначения: за кого же я буду прятаться там в случае чего?..

С самого начала банк был убыточен для его нового владельца, одержимого революционной идеей внедрения электронных денег во все расчеты юридических и физических лиц. Пессимисты считали эту затею авантюрной, поскольку больше половины денежных средств находилось в теневом обороте, оптимисты — беспроигрышной в условиях все возрастающего дефицита наличных средств. Соответственно судили о деловых качествах самого затейника. Я понимал, что мой друг прежде всего ученый, специалист по электронике, и все объяснял издержками профессии. Я сам, будучи инженером-строителем, предлагал ему строить коттеджи. Только почему было не осуществить идею в родном Хабаровске, где имелся филиал банка? Ведь даже неспециалисту понятно, что эффект от такого дорогостоящего проекта тем больше, чем крупнее и богаче город, тогда как Южно-Сахалинск не отличался ни тем ни другим. Мне не нравилось, что фабрикант Морозов зарабатывает деньги руками своих земляков, точнее землячек, а банкир Морозов расходует их на благо соседей. Иван успокоил меня, сказав, что выбрал Сахалин в качестве испытательного полигона, но сахалинцам лучше об этом не говорить: еще подумают, что они подопытные кролики, тогда как по существу они избранники. В общем, заморочил мне голову.

Банк предлагал своим клиентам микропроцессорную карту, защищенную двумя паролями: один — на зачисление, другой — на списание. Но без большого успеха. Сбывались пессимистические прогнозы: предприятия торговли и услуг, через которые проходил основной поток наличных средств, неохотно шли на заключение договоров и установку у себя специальных кассовых аппаратов со встроенными считывающими устройствами. Проще всего было бы обязать их соответствующим постановлением главы администрации города или области, как когда-то обязали в отношении обычных кассовых аппаратов. Но проще — еще не значит легче. У того же губернатора было достаточно оснований крепко подумать, прежде чем брать на себя такую ответственность. Взять, к примеру, собираемость налогов. По сути, это палка о двух концах, потому что половину сборов забирал центр (и никто не мог поручиться, что завтра доля этих отчислений не возрастет). Вернутся ли эти деньги и в каком количестве — неизвестно. Тогда как неучтенные денежные средства, не попадая ни в местный, ни в федеральный бюджеты, тем не менее остаются в регионе и питают экономику, пусть теневую. С другой стороны, аккумулирование денежных средств населения на карточных счетах позволило бы банку расширить кредитование местных предприятий и повысить доход самих людей за счет роста процентного капитала.

По совокупности причин мы довольствовались нейтралитетом властей, хотя, в общем, они благоволили нам: кредитная политика, ориентированная на реальный сектор экономики острова, отрицательное собственное сальдо при быстро растущем (благодаря заводу) капитале — это ли не мечта об идеальном варяге? Для пользы дела было бы неплохо, если б и другие банки приняли участие в грандиозном проекте, объединив усилия и разделив между собой бремя начальных затрат, а также будущие прибыли. Но Морозов рассуждал иначе. «За свой банк я отвечаю,— говорил он. — Банки же, основа бизнеса которых — спекуляции высокодоходными дутыми ценными бумагами, неизбежно разорятся, разорятся их вкладчики, в том числе и держатели пластиковых карт, а это, в свою очередь, дискредитирует саму идею безналичного оборота наличных денег».

Мы проводили рекламно-информационную кампанию о содержании новой формы денежных расчетов, разъясняли выгоду электронных денег, доказывали, что обслуживание наличных денег и гарантии от риска, связанного с ними, обходится ежедневно куда дороже, ссылались на международный опыт, на тех же американцев, которых никак нельзя назвать дураками во всем, что связано с деньгами, и которые тихо посмеиваются, когда видят «новых русских» в Америке с туго набитыми «капустой» бумажниками. Торгашей убеждали в том, что нововведение сулит им рост товарооборота и, соответственно, прибыли при условии, если население будет в массовом порядке обзаводиться пластиковыми картами, что, в свою очередь, напрямую зависит от количества торговых точек, оборудованных специальными кассовыми аппаратами, а также от ценовых скидок, предоставляемых при электронной форме расчета за товары и услуги. В работе с населением старались максимально использовать существующие экономические трудности. При выдаче кредитов, направляемых на погашение задолженности по зарплатам, пенсиям и пособиям, требовали, чтобы часть их проплачивалась электронными деньгами, то есть заносилась на персональные карточные счета в банке без права обналичивания этих сумм в течение оговоренного срока. Во избежание злоупотреблений купюрную составляющую зарплат и пенсий выдавали также через кассы банка.

Упорная, кропотливая работа приносила свои плоды. А через полгода наступил перелом, после чего мы подсчитывали уже не убытки, а прибыль от внедрения электронной системы платежей. Успех был бы ощутимее, обеспечь мы город достаточным количеством банкоматов. Но такой команды не поступало, и однажды стало ясно почему.

В середине лета Морозов выступил с предложением провести на Сахалине беспрецедентный экономический эксперимент, а именно: внедрить электронные деньги во все без исключения расчеты и запретить использование бумажных денег как платежного средства на всей территории области. Он брался реализовать проект своими силами и средствами менее чем за год.

«Для этого потребуется,— писал он в открытом обращении,— принять закон о специальной экономической зоне «Сахалин». Но не по типу свободных экономических зон «Находка» или «Ингушетия», а по типу китайской «Шеньчжень» (что на морском побережье провинции Гуандун), отгороженной от остального Китая колючей проволокой и каменной оградой,— «государства в государстве», для въезда на территорию которого требуется специальное разрешение. Сахалинская область тем и удобна, что со всех сторон огорожена естественной преградой — морем.

Закон должен основываться на двух главных принципах: 1) Обмен бумажных денег на электронные — обязательный при въезде на территорию области (в морских и аэропортах) и обмен электронных на бумажные — свободный при выезде за пределы области. 2) По сумме налоговых отчислений (с учетом получаемых трансфертов) первый год после реформы область должна оставаться на прежнем месте. В противном случае стопроцентная собираемость налогов поставит регион в совершенно неравное положение по отношению к другим регионам, а существующие налоговые ставки просто задушат экономику области. В последующие годы сумма налоговых отчислений должна возрастать пропорционально росту производства, и тогда по этому показателю область начнет перемещаться на более высокое место с пользой для страны и без вреда для себя.

Имеющиеся у нас технические средства позволяют при помощи пластиковой карты, без прямого выхода на компьютер банка (в будущем — единого государственного регионального центра), оплачивать проезд в такси, услуги мастера на дому, покупку семечек на рынке; выдавать зарплату оленеводу в далекой тундре; не выходя из дома, проверять, сколько денег осталось в электронном кошельке, и частично или полностью переводить деньги с одной карты на другую между людьми, ведущими общее хозяйство.

В недалеком будущем мы начнем внедрять идеальные (то есть персонифицированные) деньги, которыми не мог бы воспользоваться никто, кроме их законного владельца. По договору с нами ученые Зеленограда и Ярославля работают над совершенствованием систем считывания отпечатков пальцев для персонификации владельца пластиковой карты, в которую заносится код с соответствующей информацией. Проблема заключается в дороговизне этих систем, что затрудняет их широкое применение.

Что касается защиты электронной системы платежей от хакеров и, возможно, диверсий, то этим будут заниматься ученые и инженеры. А они разве когда-нибудь подводили? Достаточно сказать, что микропроцессоры — наши, то есть гарантированные от сюрпризов. И все же, до полной апробации новой платежной системы, чтобы исключить даже теоретическую возможность финансового хаоса, а также для непосредственного контроля не только государства за людьми, но и людей за государством, для начала можно соединить электронную и бумажную денежные формы, с тем чтобы одно считалось недействительным без другого и подстраховывало друг друга. Разумеется, купюры и монеты должны отличаться от общероссийских. Периодически, скажем, раз в пять лет, их можно обменивать на новые, другого вида, для приведения в соответствие друг другу электронной и бумажной составляющих денежных сумм в целом и в каждом частном случае. Тогда утрата одной из составляющих будет считаться утратой денег лишь на срок до пяти лет. Сочетание двух форм, старой и новой, облегчит людям освоение последней и избавит от необходимости держать в уме, сколько денег осталось в электронном кошельке. А там, глядишь, появится пластиковая карта с электронным табло. Суть наличные деньги при этом сохраняются и получают дополнительную степень защиты — от незаконного присвоения и незаконных и неконтролируемых сделок.

Что касается коммерческих тайн. Это также решаемая проблема. И вообще, как сказал один генерал КГБ, американцы были младенцами по части умения хранить секреты по сравнению с нами. И где мы теперь со своим умением и где они? Не надо уподобляться Кощею, чахнущему над сундуком с мертвыми сокровищами. Лично я не вижу большой беды и в том, чтобы у всех все доходы и расходы были прозрачными. Это только поможет возродить нравственность, как в старой русской деревне, где все про всех все знали.

О банках разговор особый, и вестись он должен на профессиональном уровне. О банковских гарантиях (при варианте без бумажной денежной составляющей): кроме различных счетов-вкладов, физическим лицам должны предоставляться счета-сейфы, либо стопроцентно гарантированные депозиты, в рублях или в валюте, либо «золотые» счета, то есть обеспеченные золотом, драгоценностями и другими активами.

Помимо почти стопроцентной легализации экономики (из лазеек останется лишь натуральный обмен из рук в руки исключительно для собственного потребления) предлагаемая реформа платежной системы почти полностью уничтожит корыстную преступность, причем сразу (слово «воруют» перестанет быть не только определяющим, но и вообще характерным для части России). А это, в свою очередь, позволит решить миллион экономических, социальных и прочих проблем, в том числе и самую главную — проблему власти, в смысле ее подконтрольности обществу. Как сказал Фока — на все руки дока: «Тут надо технически!» Так и только так можно убить нашего дракона и разрубить наши гордиевы узлы.

Кроме воров, взяточников, мошенников, вымогателей, наркоторговцев, сутенеров, алиментщиков, экономящих на собственных детях, незаконных предпринимателей, нелегалов и прочего криминального элемента, от нововведения пострадают также уличные попрошайки и любители занимать «до получки». Что ж, придется им отвыкать от своих привычек или же довольствоваться натуральными продуктами. Бескорыстная помощь вновь станет нормой в отношениях между людьми, хотя, вероятно, в обиход вернется популярное в недавнем прошлом платежное средство — пол-литра. Однако отчаяние преступников, недовольство паразитов и угроза спаивания деятельной части населения — явления преходящие. Ведь обходятся же как-то шведы или там японцы без милого нашему сердцу бардака; не зная русской широты души, живут сыто и, может быть, даже счастливо.

Цитата из классика с маленькой правкой: «И как идеал, зиждется перед моим истомленным взором то общество, где злопамятная электроника проела и проконтролировала людей настолько, что, будучи по существу порочными, они стали нравственными». Тотальный контроль за законностью всех совершаемых в обществе сделок — это цель, к которой стремится любое разумно устроенное государство. Неразумно же устроенное государство обречено как минимум на жалкое существование.

Одновременно с Сахалином мы готовы начать эксперимент в также достаточно изолированных Камчатской и Магаданской областях. У нас хватит для этого сил и средств. Не так уж это дорого стоит, как может показаться на первый взгляд. И совсем дешево, если учесть, что цена вопроса — уверенный взгляд в будущее уже сегодня. А там дойдет очередь и до страны в целом».

Обращение дополняло опубликованное следом интервью:

– Ни одно государство в мире не отказалось полностью от наличных денег. По вашему плану мы опять оказываемся впереди планеты всей. Почему вы не хотите просто довести соотношение наличного и безналичного денежного оборота до показателей развитых стран и этим ограничиться?

– Вот уже почти год мы на свой страх и риск внедряем в Южно-Сахалинске электронные деньги — пластиковые карты — и кое-чего добились. Так что вы не правы — я хочу довести соотношение наличного и безналичного денежного оборота до показателей развитых стран. Но для этого опять же нужен закон о специальной экономической зоне, потому что я не в состоянии провести реформу платежной системы своими силами и средствами одновременно на всей территории страны, для чего, кстати, по моему глубокому убеждению, требуются не столько деньги (их можно было бы найти), сколько все та же политическая воля. Почему я предлагаю этим не ограничиваться и полностью перейти на электронные деньги? Потому что лучшее — враг хорошего. Потому что всего лишь трехпроцентная доля наличного оборота (показатель развитых стран) и отсутствие единого центра, контролирующего абсолютно все денежные реки и ручейки по принципу сообщающихся сосудов, дают возможность существовать всем видам корыстной преступности и всевозможным финансовым злоупотреблениям. Конечно, не в таких масштабах. Издержки наличного денежного оборота в развитых странах со старыми демократическими традициями сравнительно невелики, и они с лихвой перекрываются «грязными» деньгами, в колоссальных количествах перетекающими в эти и без того не бедные страны из менее благополучных стран, и особенно из нашей несчастной страны. Не случайно одновременно с нашим непрерывным экономическим спадом у них наблюдается непрерывный экономический рост. От добра добра не ищут. Для нас же вопрос законности и подконтрольности денежных потоков — это гамлетовский вопрос: быть или не быть.

– Инструмент тотального контроля за финансовыми потоками — это инструмент абсолютной власти над обществом. Вас это не пугает?

– Меня пугает безвластие. Я же предлагаю впервые в истории России создать инструмент абсолютной власти закона, а не какого-то лица и не группы лиц. Технически и организационно это вполне решаемо. Законы, разумеется, будут издавать люди — на виду у всего общества. Как результат — никто не сможет сказать: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Если получится как всегда, значит, так и хотели. Сорвать маски с политиканов — это что-нибудь да значит. Если общество и после этого окажется не способным защитить себя от негодяев и проходимцев, что ж тогда поделаешь? С таким обществом в любом случае сделают все, что захотят. Сегодня наш народ как дерево — борется за жизнь молча и пассивно и по всем статистическим показателям проигрывает в этой борьбе. Нам не избежать радикальных мер, если хотим выжить. Полумеры, боюсь, уже не помогут. Вы правы в одном — в том, что не доверяете умозрительным теориям, когда дело касается судьбы страны. Именно поэтому я предлагаю создать на Сахалине специальную экономическую зону, чтобы на примере одной области показать, как в России можно и нужно строить демократическое процветающее государство. Как это получится на практике и какая модель окажется лучше — американская, шведская или сахалинская, жизнь покажет. Хуже, чем сейчас, не будет — это я знаю точно.

– Какие у вас инвестиционные планы на Сахалине и насколько они зависят от судьбы предложенного вами проекта финансовой реформы?

– Я бы мог пообещать, что пролью над островом золотой дождь в случае, если проект будет одобрен. Но в этом нет необходимости, потому что после реформирования платежной системы и наведения цивилизованного порядка от желающих вложить капиталы в экономику острова не будет отбоя. Это же очевидно.

2

У меня было такое чувство, будто командир-заговорщик вывел меня на Сенатскую площадь демонстрировать угрозу существующему порядку — столько, сколько позволит инерция этого самого существующего порядка. На Сахалине, куда я прилетел накануне описываемых событий, на меня были обращены взоры, и не только сотрудников банка.

Но пока ничего особенного не происходило: честные сахалинцы не спешили устраивать мне овации, а общественные паразиты — забрасывать меня камнями. Официальные власти также безмолвствовали. Ничто не нарушало привычного течения жизни, пока Иван не прислал со специальным курьером, перевозившим финансовые и другие документы, некую Беданкину Ларису.

«Пусть поработает недельку-другую,— писал он в сопроводительной записке,— а потом мы ее тихо уволим. При этом желательно, чтобы инициатива исходила от нее самой, так как у нее очень влиятельная покровительница, с которой я не хочу ссориться. И не вздумай давать ей деньги!»

Я выглянул в приемную: у порога томилась незнакомая девушка, рядом стояла большая сумка с багажной биркой.

– Ты Лариса?

Она кивнула в ответ и приблизилась чуть не вплотную, интимно заглядывая мне в лицо. Я не придал этому никакого значения и спокойно, как на картинке, разглядывал ее светло-коричневые, с желтыми крапинками глаза. Я взял документы, которые она держала наготове. Полистал паспорт, сунув нос в каждую страницу. Узнал, что ей двадцать три года, родилась в Ургале (кто-то из моих друзей оттуда родом, я не мог вспомнить кто), замужем не была, детей нет. Заглянул в диплом: выдан всего лишь несколько дней назад.

«Неудачно начинается твоя трудовая биография,— с сожалением подумал я. — И чем ты злодею не угодила?»

Ну да делать нечего — я сказал, чтобы писала заявление о приеме на работу.

– Потом зайдешь, я подпишу.

– Вы не сказали кем,— вмешался мой секретарь.

– Напиши пока: экономистом в отдел ценных бумаг. А там видно будет.

Тем самым я указал на неопределенность ее положения, решив держать ее не у дел. Ничего хуже, в смысле лучше, я придумать не мог, чтобы создать ей душевный дискомфорт.

В обеденный перерыв я отвез ее в принадлежавший банку одноэтажный особнячок со всеми удобствами — что-то вроде гостиницы домашнего типа, где постоянно проживала немолодая супружеская пара, в обязанности которой входило содержание и охрана жилища, а также полное бытовое обслуживание командированных, если таковые имелись.

После обеда я оставил Ларису обживаться на новом месте, а сам поехал в обладминистрацию, куда меня наконец-то пригласили для беседы. Там я встретился с председателем комитета по экономике и его заместителем. Разговор зашел о региональном клиринговом центре, который администрация предлагала создать на базе нашего банка. Я ответил, что не уполномочен самостоятельно решать такие вопросы (в эти дни я особенно часто и охотно прибегал к формулировкам типа: «Не уполномочен», «Не в моей компетенции»), но заметил, что это частный случай предложенной Морозовым финансовой реформы и что сам по себе он малоэффективен. А как насчет проекта в целом? Увы! Вразумительного ответа я не получил.

Вернувшись в банк, я подготовил докладную записку, которую отправил в Хабаровск с тем же курьером. В конце приписал несколько слов в защиту бедной девушки, к которой успел проникнуться симпатией. Мне понравились ее воспитанность и особая мягкость в обращении с людьми, какую не часто встретишь даже у женщин. Домработницу, которую ей никто не представил, она назвала ласково хозяюшкой. От приглашения пообедать с нами вежливо отказалась, ответив, что не голодна. Пришлось объяснять, что проживающих здесь кормят за казенный счет, поэтому нечего стесняться. За столом она полизалась, как котенок,— то ли чересчур скромная, то ли и впрямь не голодная. Лишь позднее я узнал, что она бережет фигуру, моря себя голодом. Отныне с ее легкой руки большой обеденный стол в гостиной (она же столовая) всегда украшали цветы с приусадебного участка.

Вечером я заглянул в ее комнату: она кроила отрез синей материи, купленный в этот же день. До поздней ночи за стеной строчила швейная машинка. На следующий день Лариса вышла к ужину в великолепном новом платье. Великолепие его заключалось прежде всего в том, что обилие красивой материи почти не скрывало прелестей, которыми щедро наградила ее природа.

– А ты без смокинга! — вместо комплимента пристыдил я шофера-охранника, по возрасту и по семейному положению больше подходившего на роль кавалера нашей очаровательной дамы. Но Игорь, как всегда, был суров и непроницаем.

После ужина смотрели телевизор. В гостиной было два дивана: на одном сидел Игорь, на другом я. Лариса присела на краешек рядом со мной — с той стороны, с какой наискосок от меня находился телевизор. Она наклонилась вперед, упершись локтями в колени, платье едва держалось на ее плечах, вырез доходил чуть не до пояса, охватывающего тонкую талию, и я видел ее голую белую спину. Потом она села глубже, откинувшись на спинку дивана, и стоило мне только скосить в ее сторону глаза, как я волей-неволей заглядывал в ее глубокое декольте. Иногда от движения рук перекрещенные половинки платья расходились и наполовину обнажали ее молодые полные груди.

Она не отрываясь и близоруко щурясь смотрела на экран. На ее лице постоянно читалось какое-то внутреннее неспокойствие, но собственно реакции на увиденное я не замечал. У нее была манера изредка вздергивать щеки, словно презрительно морщась. Видеть это довольно неприятно, особенно если при этом она разговаривает с тобой, смотрит на тебя, пока не начинаешь понимать, что это у нее нервное. Когда закончился фильм и Игорь ушел к себе, отказавшись от партии в бильярд, беседуя тет-а-тет, я наблюдал в ней внезапные переходы от величайшего внимания к полной рассеянности, когда казалось, что она утратила к тебе всякий интерес, и это также неприятно поражало.

– Почему вы никуда не сходите? — спросила она.

– Никуда — это куда?

– Есть же здесь рестораны, ночные клубы...

– Казино, рулетка, девочки,— продолжил перечислять я,— так, что ли?

– Разве вам не хочется после работы отдохнуть, развлечься?

– Здесь для меня нет такого понятия «после работы». Вот вернусь домой, тогда и оттянусь на всю катушку: перво-наперво крепко поцелую жену, затем пообщаюсь с детьми...

– Наверное, вы очень хороший муж и заботливый отец.

– Надеюсь, что так.

Она нервно поморщилась — с непривычки могло показаться, что она терпеть не может примерных семьянинов.

– Научите меня играть в бильярд,— попросила она.

Мы перешли в бильярдную, где помимо игрового стола имелся обычный столик, пара кресел, кровать, тумбочка и платяной шкаф. Здесь останавливались эпизодически наезжавшие посланцы Морозова, когда не хватало мест в трех других комнатах, занимаемых сейчас соответственно мною, Игорем и Ларисой.

– Здесь можно курить?

Я угостил ее сигаретой и закурил сам. Она села в кресло, закинув ногу на ногу и оголив красивое бедро до самых трусиков — я успел разглядеть, какого они цвета. Потом она, правда, поправила платье, сдвинув его полы. Когда она затягивалась — часто и глубоко,— кончик сигареты сухо трещал, выгорая сразу чуть не на сантиметр. Чувствовался стаж. Желтоватые тени под глазами также выдавали в ней заядлую курильщицу. Я стоял, прислонившись к бильярдному столу, изредка наклоняясь к столику и стряхивая пепел. Когда она затушила окурок в пепельнице, я свою сигарету выкурил лишь наполовину.

– Почему вы не поручаете мне никакой работы? — неожиданно спросила она.

– Сейчас у меня нет вакантных должностей,— сказал я, и это была чистая правда.

– Тогда зачем меня направили сюда?

Я не знал, что ей ответить.

Она задумалась и, казалось, забыла про меня. Потом вдруг тряхнула головой, отбрасывая волосы с лица, и поглядела мне в глаза.

– Я бы выпила бокал вина.

Я развел руками.

– Тогда рюмочку водки, коньяку или что у вас есть.

– Ничего нет и быть не должно. Я сам слежу за этим.

– Разве вы ханжа?

– Читала «Правила проживания в гостинице»? Висят на стене у тебя в комнате. Кем они подписаны, видела?

– Ну и что? Здесь вы главный.

Я молчал. Она сидела понурившись. Разочарование и грусть читались на ее лице. Мне самому уже становилось скучно и хотелось пойти отдыхать или...

– Извини, я оставлю тебя на минуту.

Я затушил в пепельнице окурок, спрятал в карман мундштук, которым пользовался, чтобы не подпалить бороду, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Прокравшись на кухню — вотчину супружеской четы, заглянул в холодильник, в буфет, в тумбу стола. Я искал спиртное, но безуспешно: закуски навалом, а выпивки...

– Что, Антон Федорович, проголодались?

Я мысленно чертыхнулся. Застигнутый на месте преступления бдительным хозяином, я решил идти до конца и спросил прямо, нет ли у него водки «грудь растереть, а то знобит что-то, боюсь расхвораться». Он сочувственно выслушал мою нехитрую ложь, помолчал озабоченно, наконец ответил, что ничем не может мне помочь.

– Петрович, будь человеком, поищи! — умолял я, полагая, что он колеблется.

Петрович переминался с ноги на ногу и сокрушенно вздыхал:

– Чего нет, того нет.

Вглядевшись повнимательнее в этого видавшего виды и всяких начальников аборигена, я понял, что никакого сочувствия у него нет (а водка наверняка есть), что он сейчас вспоминает о том, как я его наказывал рублем за неоднократное нарушение пункта «Правил...», запрещающего хранение и распитие спиртных напитков, и в душе злорадствует.

Пришлось уйти не солоно хлебавши. Зря только унижался. Честно говоря, я не ожидал, что он окажется таким злопамятным и решится отказать мне, которому все рады угодить, во власти которого выставить его завтра же за дверь.

«Ладно, я тебе это припомню!» — пообещал я больше для самоуспокоения, прекрасно зная, что мстить не в моем характере. Тем более что водки у него действительно могло не быть... сегодня.

Казалось бы, чего проще смотаться в круглосуточный или послать Игоря, поскольку ключи от машины все равно у него. Но я не стал сходить с ума и вернулся к Ларисе, которую застал сидящей в том же кресле.

Мы сыграли партию в бильярд. Игра получилась по-своему интересной: впервые моим партнером была женщина — молодая, высокая, длинноногая, с гибким станом, великолепным задом и роскошным бюстом, не стесненным лифчиком, в котором она совершенно не нуждалась (я имел прекрасную возможность в этом убедиться).

Ночью мне снились эротические сны, и наутро я затосковал по дому. «Сердце грустит и на берег летит...»

3

Я ждал приглашения к губернатору, в тот же комитет по экономике, в областную Думу для конкретного обсуждения Ивановой инициативы. То есть, образно говоря, ждал, когда рак на горе свистнет. Вообще-то за одиннадцать лет своей работы я никогда не выполнял глупых указаний, от кого бы они ни исходили. Может быть, потому «из прораба до министра не дорос». Но на большой высокооплачиваемой должности, видимо, и я сделался ручным.

Между тем мне надо было, соблюдая приличия, успеть избавиться от Ларисы до возвращения в Хабаровск, где дела завода также требовали моего личного присутствия.

Когда я работал в мехколонне, в нашу контору всунули по блату девицу на большом сроке беременности. Недовольный начальник ПТО указал ей место в углу, где она и просидела пеньком что-то около месяца. Никто на нее не обращал внимания и не разговаривал с ней, словно она была неодушевленным предметом. Раз в полмесяца (перед вахтовой сменой и после смены) я бывал в конторе и наблюдал эту довольно дикую (для культурного общества) картину.

Ларисе в этом смысле повезло: я никому не позволил унижать ее. Я все делал сам: брал ее с собой на деловые встречи, вынуждая часами слушать скучнейшие разговоры или дожидаться в машине в обществе Игоря, что не намного веселее (бедняжка вообразила, что я хочу покрасоваться с ней перед другими бизнесменами, ожидала нечто празднично-торжественное, с официантами, разносящими шампанское на серебряных подносах, и беспокоилась, что у нее нет подходящего платья). Я обязал ее просматривать прессу и коротко пересказывать содержание (что может быть скучнее и гаже для молодой девушки с нормальной психикой!), после чего мой секретарь стала нервничать и успокоилась, только когда я сказал ей, что доволен ее работой. Моя явная опека над незамужней красавицей отпугивала от нее потенциальных кавалеров, моих подчиненных. Так что и после работы ее ждало то же опостылевшее (я надеялся) общество и та же смертная скука. При всем при том я не много времени уделял ей персонально, за исключением единственного случая, когда лишь жестокосердие Петровича удержало меня от грехопадения. К сожалению, так бывает не всегда...

В Корсакове, где я осматривал и снимал на видеопленку (для Ивана) помещения будущего филиала банка, Лариса уговорила меня искупаться в море. Мы облюбовали пустынный берег вдали от города, подъехав на нашем внедорожнике к самой воде.

Море!

В детстве я зачитывался книгами о морских путешествиях, мечтал стать моряком. А стал сухопутной, а теперь вдобавок еще и кабинетной крысой. Будь я на месте Ивана, я бы купил океанскую яхту и отправился в кругосветное плавание. По крайней мере, это куда приятнее его теперешнего занятия — биться лбом в глухую стену...

Ко мне подошла Лариса.

– У меня к вам просьба. Если вас не затруднит... Вы не могли бы снять меня на видео? Чистая кассета у меня есть,— предупредительно добавила она.

– Пожалуйста,— пожал я плечами, удивленный той робостью, с какой она просила о пустяке.

– Только, если можно, уйдем подальше, где нас не будет видно. Я не хочу при посторонних,— пояснила она, заговорщицки понизив голос и бросив косой взгляд в сторону нашего водителя.

Я колебался. Она исподлобья выжидающе глядела на меня.

– Обычно снимают события или артистические номера,— неуверенно заметил я,— иначе не интересно.

– Я хочу сняться в купальнике на фоне моря и отослать кассету на конкурс моделей.

– Ты веришь рекламе? Об этих «конкурсах» в кавычках уже столько писали...

– У меня есть адреса серьезных фирм, занимающихся модельным бизнесом.

– Стоило для этого заканчивать институт.

Я еще хотел что-то добавить, попытаться вразумить красивую дуреху, но вдруг подумал: а чего я волнуюсь? Может быть, она как раз хочет стать проституткой! В конце концов она взрослая девушка, причем разбирающаяся в этих делах лучше меня. Меня же должно беспокоить другое: сниму я ее на видео, отошлет она кассету, и что потом? Будет сидеть и ждать ответа? Если дома, то ради бога. Если здесь, то это значит, что вся моя тонкая психологическая игра против нее — коту под хвост.

За этими, прямо скажем, неблагородными мыслями я не забывал о том, что удостоился чести быть для нее не посторонним. За какие такие заслуги и чем я лучше (безобиднее?) Игоря, об этом я как-то не задумывался, приняв это как должное, как привилегию старшего по должности, хотя, если хорошенько вспомнить, в самом начале я придерживался противоположного мнения относительно приоритета в нашем неразлучном трио...

Я огляделся по сторонам: здесь было много укромных мест. Я выбрал такое, подходы к которому хорошо просматривались.

– Мы будем вон за тем камнем,— предупредил я Игоря.

Лариса спрятала видеокамеру в большой полиэтиленовый пакет, прихватив также дамскую сумочку и подстилку, и мы направились вдоль берега к обломку скалы метрах в двухстах от нашей стоянки. Шофер, он же охранник, последовал за нами. Обойдя нас на финише, заглянув за каменную глыбу и убедившись, что кругом ни души, он оставил нас одних и вернулся к машине.

Лариса сразу же разделась, оставшись в купальных трусиках и лифчике синего цвета.

У нее было красивое, но вполне заурядное лицо. Зато красивее фигуры я сроду не видел! Причем, как мне кажется, не только живьем, но и по телевизору тоже. А уж там каких только красоток не показывают! Тело у нее было без малейшего изъяна — удивительно пропорциональное, грациозное в каждом изгибе, гладкое, чистое и потрясающе сексапильное. Я, конечно, не интересовался окружностью ее груди–талии–бедер. Но если при ее росте около 170 сантиметров ее данные не совпадали с эталонными 90–60–90, значит, эталон этот никакой не эталон.

– Вы можете пока искупаться,— сказала она, доставая расческу. — Почему вы не раздеваетесь?

– Я не умею плавать.

– Хотите, я вас научу?

– Меня уже пытались учить, да все без толку: то ноги перевешивают, то голова, то переворачиваюсь на бок.

В действительности я боялся снять брюки и в буквальном смысле слова осрамиться. Мне требовалось время, чтобы привыкнуть видеть ее теперь уже без платья. А пока я ограничился солнечными и воздушными ваннами, раздевшись до пояса.

Прежде чем начать позировать, Лариса села покурить. С пугающей быстротой она выкурила подряд две сигареты, пока я смолил одну.

– Зачем ты куришь? — не удержавшись, с укором спросил я.

– Боюсь располнеть,— не сразу ответила она. — Во мне и так уже лишних несколько килограммов. Хозяюшка так вкусно готовит...

– В тебе нет ничего лишнего. А для поддержания формы нужно заниматься спортом.

– Я занимаюсь,— неожиданно сказала она,— каратэ.

– Ты шутишь! Какой у тебя разряд?

– У меня коричневый пояс, что соответствует кандидату в мастера спорта.

Я скептически окинул взглядом ее женственную фигуру.

– Я тебе не верю.

– Конечно, это не всерьез,— сразу согласилась она. — Я занималась бесконтактным каратэ. Нас было две девушки в мужской группе. На соревнованиях мы участвовали только в показательных выступлениях — «крутили кота».

– Значит, тебе нужен хороший муж, чтобы заставил бросить и курить, и мечтать о подиумах. Такая красавица, и до сих пор в девках...

– У хороших ребят нет денег, чтобы обеспечить семью. Поэтому я мечтаю выйти замуж за иностранца, желательно за француза. Хочу в Париж...

Типичный набор заветных желаний современной русской девушки!

Мы молча сидели друг против друга. Легкий ветерок трепал ее волосы, и она машинально убирала их с лица. Я заметил соринку в ее волосах и дотронулся до ее головы. Она сидела не шевелясь, потупив взгляд, и на мою фразу: «Обезьянья привычка — чистить соседа» — не улыбнулась, а посмотрела на меня внимательно и немного грустно полуприкрытыми глазами табачного цвета.

– Глаза у тебя такие...

– Какие?

Я подумал, ища сравнение.

– Я знаю какие.

– Какие? — в свою очередь переспросил я.

– Б......е,— она одними губами произнесла неприличное слово.

«Действительно!» — поразился я точности ее определения, перехватив ее взгляд, который она послала мне словно в доказательство.

Снова пауза.

– Вы зарядили видеокамеру? — спросила она.

Я утвердительно кивнул, но не спешил подниматься с места.

– Гораздо интереснее, когда показывают то, что умеют, а не то, что имеют,— повторил я свое замечание. — Покажи своего «кота». Я обожаю спортсменок!

Любая на ее месте отказалась бы или начала ломаться. Она же молча встала и мастерски исполнила боевой танец, в котором грации было не меньше, чем в настоящем балете, по крайней мере в ее исполнении. Начав и закончив ритуальным полупоклоном, она бросила на меня вопросительный взгляд: доволен? Я онемел от восхищения! Затем она достала из сумочки носовой платок и, полуотвернувшись, вытерла им вспотевшую грудь, приспустив лифчик. Я деликатно отвернулся.

Она еще покопалась в полиэтиленовом пакете, я думал — достает видеокамеру, но она вынула покрывало, постелила его на землю, распрямилась и замерла в позе ожидания, глядя в морскую даль,— прекрасная Афродита! Наконец она повернула голову и выразительно посмотрела на меня: дескать, долго мне еще так стоять?

Я приблизился к ней. Она смотрела на меня в упор своими блудливыми (сама она выразилась еще откровеннее) глазами. Тут бы мне вспомнить, что точно так же она заглядывала мне в лицо в первое мгновение нашей встречи, когда мы еще даже не были знакомы. Но я был слишком поглощен собственной симпатией к ней, чтобы в этот момент глубоко и всесторонне анализировать ее поведение. Короче говоря, я не устоял против ее чар.

Когда я обнимал ее, уже лежащую на подстилке, она, как приличная девушка, слабо сопротивлялась и тихо умоляла: «Не надо! Я прошу...» Ее деликатные просьбы лишь побуждали меня к большей настойчивости. Я начал стаскивать с нее последние лоскутки материи, как вдруг ее руки налились силой, тело напряглось, она стала брыкаться и отпихивать меня изо всех сил. Между нами произошла короткая борьба. Наконец она вырвалась из моих объятий и вскочила на ноги, подтягивая трусы и ища глазами лифчик. Приведя себя в порядок, она взглянула на меня, валяющегося у ее ног, и взволнованным голосом многообещающе добавила: «Не сейчас...» Затем она подошла к большому камню, на котором стоял полиэтиленовый пакет, порылась в нем, взяла какой-то сверток и, извинившись, скрылась в кустах.

Я остался один. Сначала я чувствовал себя обокраденным, потом одураченным, так как Лариса долго не возвращалась. Потом я задумался о последствиях и готов был уже пожалеть о случившемся. Меня мало беспокоило, что подумает о нас, обо мне Игорь: он не из тех, кто распускает сплетни. Но в отношениях с Ларисой я предвидел осложнения психологического характера: как я теперь буду смотреть ей в глаза? И как-то она себя поведет после всего, что тут было... Хорошо еще, что ничего такого не было!

Я поднялся с намерением вернуться к машине, но тут из прибрежных зарослей показалась Лариса. У нее был вид раскаявшейся грешницы. Она не смела поднять глаз и сразу же оделась, чтобы, по-видимому, не вводить больше меня в соблазн своей наготой. Я вновь опустился на камень, наблюдая за ней. Затем она подсела ко мне и робко так попросила:

– Антоша, ты не мог бы одолжить мне денег?

Она перешла на «ты», это приятно. Хотя это полностью подтверждало мои худшие опасения. Она просила взаймы именно сейчас, это более чем неприятно. Я помнил Ванькин наказ не давать ей денег, но не мог отказать, особенно после того, как она назвала меня Антошей. Хмуря брови (ей, наверное, думалось — от скаредности), я полез в карман за бумажником. Заметив мой жест, она прибавила:

– Мне нужна большая сумма.

– Сколько?

– Пять тысяч долларов.

Я вынул пустую руку из кармана и, окончательно расстроившись, долго щурился вдаль. Откровенно говоря, она разочаровала меня: я думал, она тоньше и умнее.

– Пора возвращаться в город. У меня еще масса дел,— сказал я, вставая. — Мы будем снимать на видео или не будем?

– Я уже сняла скрытой камерой,— ответила она, потупив взгляд.

Я уставился на нее. Затем подошел к сумке, в которой лежала видеокамера, и только теперь заметил в ее черном полиэтиленовом боку аккуратно прорезанную черную же дыру. Я заглянул в видеокамеру.

– Кассету я спрятала,— пояснила Лариса.

Я глядел на нее как на чудо-юдо, озадаченный, но спокойный. Она же пребывала в сильном душевном волнении: кровь прилила к ее лицу, взгляд блуждал, казалось — она сама себе не рада.

– Ну и что это значит? — сердито спросил я.

– Мне нужны пять тысяч долларов,— повторила она, не поднимая глаз. — Я верну, как только смогу.

– Прежде всего ты вернешь кассету,— сказал я властным начальническим голосом. — Я жду!

Я грозно возвышался над ней, а она сидела словно пришибленная, словно это не я, а она угодила в лапы безжалостного шантажиста.

– Лариса, прошу тебя, отдай мне кассету,— повторил я уже мягче, почти жалеючи ее.

Молчание. Только пылающее лицо выдавало ее моральные муки.

– Ты насмотрелась сериалов с их бесконечными денежными интригами... ты вообще как, в порядке?

Ничего не добившись, я еще раз просмотрел содержимое пакета, подержал в руках дамскую сумочку, совестясь заглядывать внутрь. Лариса исподлобья наблюдала за мной, презрительно морща лицо,— может быть, от нервов, а может, и от души. Я протянул ей сумочку:

– Открой!

Она молча открыла и показала содержимое. Кассеты там не было. Не зная, что предпринять, я неуверенно направился по ее следу. Только в том-то и беда, что никаких следов на каменисто-грунтовой поверхности не было. Вот если б песок... Добредя до того места, где она скрылась в зарослях, я остановился в полной растерянности.

Постепенно мною овладевала досада: до чего же легко я позволил заманить себя в ловушку! Главное, за полчаса до этого у меня ни разу и в мыслях не было приставать к ней, несмотря на эротические атаки, которым я подвергался ежедневно. Но перед красотой, помноженной на талант, не устоял... Может, дать ей денег? Правда, и аппетит у нее!..

– А ты не боишься меня? — поинтересовался я, вновь приблизившись к ней. «Хотя что я спрашиваю: с ее коричневым поясом по каратэ...»

– Наоборот — жалею.

Это новость! Впрочем, скорее приятная: люблю, когда меня жалеют. Вот и Иван меня жалеет и всячески мне сочувствует, когда я, по старой мехколонновской привычке, начинаю жаловаться на трудности совмещения двух ответственных должностей в разных административных центрах.

– Пожалел волк кобылу... — проворчал я. — Люди совсем с ума посходили из-за этих денег!

– С одной лишь разницей: у одних они есть, а у других их нет,— добавила Лариса.

Я поглядел на нее: к ней начал возвращаться обычный цвет лица, она явно ободрилась, видя мое миролюбивое настроение, только все еще не смела взглянуть мне в глаза.

– Мы не уйдем отсюда до тех пор, пока ты не отдашь кассету,— пригрозил я.

– Не будешь же ты удерживать меня силой.

– Не буду,— подумав, согласился я. — Но я не спущу с тебя глаз. Ты не сможешь воспользоваться плодами своего коварства. Кассета останется лежать там, где лежит, а твоя жизнь превратится в постоянный кошмар.

– Ее заберут другие.

– Какие еще другие?

– Те, кто обещал хорошо заплатить за компромат на тебя или на твоего начальника.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что тебя специально к нам подослали? Ну и кто же эти сказочные злодеи?

– Если б у меня были деньги, чтобы я смогла уехать из страны, я бы все рассказала.

Я не знал, верить ей или не верить.

– Почему же ты не продала кассету им, а решила сначала предложить ее мне?

– Я не хочу с ними связываться, и я не желаю тебе зла.

– Я скажу почему. Потому что компромату твоему грош цена. Подумаешь, обнял девушку! Да меня любой поймет, когда взглянет на тебя. Скорее тебе должно быть стыдно выставлять себя напоказ. Я-то хоть в брюках, а ты...

– Все равно я уеду отсюда. И потом... я уверена, что до этого не дойдет.

– То есть?

– Мы договоримся.

Я в очередной раз смерил ее взглядом: она вызывала во мне все меньше симпатии и все больше раздражения: этот самоуверенный тон, скрытая угроза...

– Ты не учла, что я служащий частной компании, а не политик и не государственный чиновник. Моя личная жизнь никого не касается и никому не интересна, кроме меня и моей жены. Но жена скорее простит мне измену, чем потерю такой суммы денег, особенно если я расскажу ей всю правду. Когда в семье двое детей...

– Ты судишь с точки зрения морали, тогда как налицо попытка изнасилования — уголовно наказуемое преступление. Еще мне придется сказать, что ты сам же и снимал сцену насилия на видеопленку, которую я потом выкрала у тебя. А это уже извращение.

Она отбубнила потрясающую по своему цинизму тираду, словно вызубренный урок, после чего мы поменялись ролями: теперь у меня кровь стучала в висках от сильного душевного волнения. Меня душил не страх (ее доводы выглядели слишком нарочитыми), а праведный гнев.

– Зачем тебе наживать проблемы с правосудием, с женой, с начальником? — продолжала убеждать она. — Разве не дешевле заплатить пять тысяч долларов, причем с возвратом?

– Что я тебе сделал плохого? — взмолился и рассвирепел я одновременно, но тут же взял себя в руки. — Ты права. Без правосудия нам не обойтись. Сейчас я позвоню в милицию и попрошу, чтобы прислали кинолога с собакой, пока след не простыл. Собака быстро отыщет кассету. А там посмотрим, кто на кого подаст в суд.

Лариса подняла голову (впервые за время разговора) и с испугом посмотрела на меня.

– Огласка не в ваших интересах.

Она со страху опять перешла на «вы», так мне показалось. Но из дальнейшего разговора стало ясно, что она говорила во множественном числе.

– Не в моих интересах позволять шантажировать себя. — Я демонстративно собрал вещи. — Идем! Как поется в песне: мы не расстанемся с тобой...

Я стоял у нее «над душой», она не двигалась.

– Хорошо, позову Игоря.

– Я двоюродная сестра Ивана Морозова.

Кажется, я должен был перестать удивляться ее сюрпризам, но я в очередной раз вытаращил на нее глаза.

– Он просил меня держать это в тайне,— добавила она,— чтобы не осложнять жизнь ни мне, ни ему.

С тех пор как Иван стал богатым и знаменитым, регулярно объявлялись люди, называющиеся хорошими знакомыми, приятелями, друзьями, друзьями друзей, имена которых он не всегда мог вспомнить. Но двоюродная сестра — это что-то новое.

– Почему я должен тебе верить? — Но я уже склонен был верить ей, потому что вспомнил: Иван родом из Ургала, как и она. — Если б ты была его сестрой, ты бы попросила у него денег взаймы, а не набрасывалась на честных людей, как разбойница с большой дороги.

– Если б он отнесся ко мне как к сестре, я бы так и сделала. Но он встретил меня как чужую. Я обращалась к нему на «ты», поскольку он мой брат, а он, как будто не замечая этого, продолжал мне говорить «вы». Правда, до этого мы никогда не виделись...

– Как же ты его нашла? — Я положил вещи и сел напротив нее.

– Я узнала его по фотографии в газете. Он — копия отца в молодости, моего дяди. Фамилия, имя, отчество — все сходилось.

Я хорошо знал Ванькину мать — красивую, приветливую женщину, всегда угощавшую нас, его друзей, вкусными обедами, погибшую в автокатастрофе десять лет назад. Был знаком с его братом еще до того, как тот победил на краевой математической олимпиаде и его после восьмого класса направили учиться в физико-математическую школу для особо одаренных детей, при новосибирском Академгородке, после окончания которой он продолжил учебу в Москве, где и остался. Но об их отце я слышал едва ли не впервые. И уж наверняка у них не было с ним никакой связи, иначе я бы знал.

– Я ожидала, что он пригласит меня к себе домой, так мечтала с ним познакомиться поближе. Даже не потому, что он богатый. Мне всегда хотелось иметь старшего брата. — Лариса сделала паузу, лицо ее выражало горечь. — В его кабинете имелись диван, кресла для приятной беседы, но он разговаривал со мной через стол, как официальное лицо с обычной посетительницей. Ни о каком приглашении в гости речи не шло. Я призналась, что ищу работу. Он подумал и сказал, чтобы я позвонила на днях. Но не взглянул на мой диплом и даже не спросил, какая у меня специальность. Я поняла, что мне не на что рассчитывать. Присутствовавшая при разговоре девушка, он называл ее Машей, увела меня в соседнюю комнату. В отличие от него, она отнеслась ко мне действительно как к сестре. Угостила кофе. Мы проговорили больше часа, и она обещала мне помочь.

«Так вот кто та влиятельная покровительница, с которой Иван не хотел ссориться!» — подумал я.

– Маша сдержала обещание: я получила хорошо оплачиваемую работу, жилье-пансионат, где моим соседом оказался сам управляющий банком — молодой и симпатичный мужчина. Но я рано обрадовалась, так как оказалось, что у тебя жена и двое детей, и сам ты — человек строгих правил, совершенно не похожий на новых русских, и к тому же очень дисциплинированный. Ведь это Морозов приказал тебе не давать мне настоящей работы, чтобы поскорее от меня избавиться?

– Мне приятно, что ты перешла со мной на «ты», хоть я и не твой брат,— сдержанно заговорил я,— но ты все-таки не забывайся... Я не собираюсь отчитываться и тем более оправдываться перед тобой. Ивана я знаю много лет, а тебя — без году неделю. Если он решил от тебя избавиться, как ты говоришь, значит, у него были для этого веские причины. И теперь я сам вижу, что он слишком уж с тобой цацкался.

«Вернусь в Хабаровск — все ему выскажу! — мысленно негодовал я. — Немного же жалости я заслуживаю в ее глазах!»

– Ну так что будем делать? — спросил я, возвращаясь к нашей с ней проблеме. — Отдашь кассету?

– Если все, что я о нем слышала за эти дни, правда, то он, как благородный человек, возместит тебе ущерб. Вот увидишь!

– А может быть, я не стану злоупотреблять его благородством. Не суди всех по себе.

Я встал и прошелся по берегу туда-сюда, заложив руки за спину и искоса поглядывая на нее.

– Пять тысяч долларов — за небольшой стриптиз и дразнящее прикосновение!

– Я сохранила тебя для любимой семьи.

«Она еще и издевается надо мной,— подумал я беззлобно. — И поделом мне!»

– У меня нет с собой таких денег. А кассета мне нужна сейчас, иначе я не смогу быть уверен, что ее не скопировали.

– Дай честное слово, что заплатишь.

Она не переставала меня удивлять!

– Хорошо, я даю слово.

Помедлив немного, словно борясь с сомнениями, она встала и направилась к зеленым зарослям; я — следом за ней. Мы удалились от берега на сотню шагов. Она отыскала под приметным деревом завернутую в прозрачный полиэтиленовый пакетик злосчастную кассету и отдала мне.

– Надо сжечь ее на костре,— озабоченно сказала она, нагибаясь за сухой веткой.

– А вдруг на ней ничего нет? — возразил я. — Сперва я хочу убедиться, что ты меня не дурачишь. А может быть, и сохраню на память. Жизнь — штука переменчивая. Сегодня ты в роли шантажистки, которой нечего терять, а я в роли обеспеченной жертвы шантажа. А завтра меня уволят по твоей вине, ты же станешь знаменитой или выйдешь замуж за богача. Тогда настанет моя очередь шантажировать тебя, хотя бы затем, чтобы вернуть назад свои деньги. А? Как тебе такая перспектива?

Она закусила губу. Такого поворота ее изобретательный ум явно не предусмотрел. Я же как-то не подумал, что она могла попросту нокаутировать меня каким-нибудь «йоко-гери» и отобрать кассету. Правда, тогда она точно не получила бы от меня ни гроша, и мы вернулись бы к тому, с чего начали.

К счастью, ее поведение ничем не отличалось от поведения обычной слабой женщины, разве что еще большей женственностью. Она молча забрала свои вещи, не тронув пакета с видеокамерой, и, не оборачиваясь, ушла к машине.

Я остался горевать по поводу утраты крупной суммы денег (пока лишь абстрактной) и благосклонности восхитительной женщины (вполне осязаемой), заодно избавившей меня от угрызений совести.

К стоянке я вернулся не открытым берегом, а в обход, через заросли, чтобы понаблюдать за моей мучительницей. Подкравшись поближе, выглянув из-за кустов, я увидел Игоря, загоравшего в плавках, лежа на спине. Из открытой машины доносилась музыка, и он дрыгал босой ступней ей в такт. Взгляд его был устремлен в небо. Иногда он поворачивал голову и, заслонясь ладонью от солнца, снизу вверх глядел на Ларису, которая опять разделась и, судя по мокрым волосам, успела искупаться в море. Она стояла перед ним на ногах и на коленях, подсаживалась поближе, наконец легла на спину рядом с ним, повернув к нему лицо и болтая без умолку. Шум прибоя и крики чаек заглушали ее голос, и я не мог разобрать, что она ему говорила. Но и без этого все было яснее ясного: мои приставания возбудили в ней желание, которое она почти не скрывала, но, увы, не передо мной. В противоположность мне Игорь демонстрировал завидное хладнокровие. Хотя на его месте я бы вел себя точно так же. Разве что из уважения к женщине был бы полюбезнее с ней.

При моем появлении Лариса сразу замолчала и встала на ноги, а Игорь приподнялся на локте, вопросительно глядя на меня. Я приказал собираться.

Через четверть часа мы выехали на шоссе, миновали Корсаков и помчались в сторону областного центра. Неожиданно Игорь резко затормозил и прижался к обочине.

– Что случилось? — спросил я.

– Эта «тойота» ехала за нами от Южно-Сахалинска,— озабоченно сказал Игорь, провожая взглядом обогнавшую нас белую иномарку,— теперь опять появилась. Может быть, совпадение, а может... Подождем!

Я пожалел, что не послушал Ларису и не уничтожил видеокассету. Пока я раздумывал, не сделать ли это сейчас, Игорь повел машину вперед, вслед за скрывшейся вдали «тойотой». Вскоре мы вновь увидели ее: она повторила наш маневр — подождала у обочины, пропустила нас вперед и пристроилась за нами, держась в пределах видимости. Я успел разглядеть лицо пассажира слева от водителя — серьезное, сосредоточенное лицо человека, добросовестно исполняющего порученное дело.

– Скоро будет пост ГАИ,— сказал Игорь. — Остановимся и попросим проверить, кто это за нами следит.

– Останавливаться не будем. За постом попробуешь оторваться.

– Вы чего-то боитесь?

– У меня с собой документы. Они не должны попасть в чужие руки,— пояснил я, бросив свирепый взгляд на сидевшую сзади Ларису, которая, в свою очередь, затравленно посмотрела на меня.

Если бы наших преследователей остановили для обычной проверки, мы бы без труда оторвались от них на нашем мощном джипе.

Однако и мы и они благополучно проехали пост, после чего началась гонка. Игорь вел джип на очень хорошей скорости, обгоняя впереди идущие машины. «Тойота» буквально повисла у нас на хвосте. За ее рулем сидел рисковый водитель: он не колеблясь, почти синхронно повторял каждый наш маневр. Совершая очередной обгон, Игорь вывел автомобиль на встречную полосу. В лоб нам шла черная «Волга», а обгонять надо было подряд два грузовика.

– Не проскочим! — негромко сказал я и невольно напрягся, упершись ногами в пол.

Игорь сжал губы и сильнее надавил на педаль газа. Встречная «Волга» беспокойно просигналила фарами. Я переводил взгляд со стремительно приближающейся черной «Волги» на застывшее лицо нашего шофера и обратно. Катастрофа казалась неизбежной: дорога была узкая, а грузовики массивны и велики. Однако мы успели обрулить их и вернуться в свой ряд. Непрерывно сигналя, мимо пролетела «Волга».

– Ругается,— облегченно заметил я, забыв на время о «хвосте». А когда вспомнил и оглянулся назад — ни «Волги», ни грузовиков, ни белой «тойоты» не было видно.

Дома я закрылся в гостиной и просмотрел видеозапись. Присутствовавшая при этом Лариса на самом интересном месте вдруг встала и выключила видеомагнитофон, после чего отвернулась к окну. К моему немалому удивлению, я заметил на ее лице краску стыда. Мысленно сравнив себя на отснятых кадрах с атлетически сложенным, загорелым Игорем (не зря Лариса ворковала возле него), я решил, во-первых, чаще бывать на солнце, во-вторых, купить силовой тренажер или хотя бы гирю.

Видеозапись я, конечно, уничтожил. После чего занялся выяснением личностей наших преследователей.

– Кто они? — допытывался я у Ларисы.

– Ты еще не сдержал слово,— ответила она.

– Я же сказал: у меня нет с собой такой суммы.

– Разве в банке нет денег?

– По-твоему, я могу приходить в банк и набивать карманы деньгами? — прибеднялся я. — Я такой же наемный работник, как и ты. Только зарплату я получаю не здесь, а в Хабаровске. Сообщников твоих мы все равно вычислим. Нам известен номер их автомобиля, остальное, как говорится, дело техники. Просто ты избавишь нас от лишних хлопот, если назовешь их.

С таким же успехом я бы мог обращаться к тумбочке или к шкафу.

От ужина Лариса отказалась, как и следовало ожидать. Я один знал причину и, переборов себя, пошел упрашивать негодяйку разделить с нами трапезу.

– Тебе будет неприятно сидеть со мной за одним столом,— сказала она, посмотрев на меня глазами побитой собаки.

– Не беспокойся: лишить меня аппетита еще никому не удавалось,— заверил я, смущенный ее откровенностью и несчастным видом.

Я не очень удивился, когда на другой день позвонили из ГАИ и предложили моему водителю явиться для дачи показаний по поводу аварии, произошедшей на трассе Южно-Сахалинск — Корсаков. А случилось вот что. Преследовавшая нас «тойота», уходя от лобового столкновения со встречной «Волгой», попыталась вклиниться между двумя грузовиками, задела передний из них и затормозила. Водитель идущего следом самосвала ЗИЛ-130, избегая прямого наезда, также резко затормозил, взял руль влево, грузовик развернулся на девяносто градусов и ударил «тойоту» задним колесом. Благодаря хорошей реакции и мастерству водителя ЗИЛа, находившиеся в «тойоте» отделались царапинами. Повезло и черной «Волге», избежавшей столкновения с нашим джипом, с «тойотой» и проскочившей раньше, чем самосвал встал поперек дороги. Вина водителя «тойоты», грубо нарушившего правила обгона, ни у кого не вызывала сомнений. Но кто-то из шоферов запомнил номер джипа, водитель которого также способствовал созданию аварийной ситуации на дороге. Игорь рассказал все, как было. Единственное, я попросил его, по возможности, не впутывать в эту историю Ларису.

И я совершенно не удивился, когда к концу того же дня снова позвонили из ГАИ и сказали, что никаких претензий к моему водителю не имеют. В общем, дело быстро замяли, очевидно, по инициативе той стороны.

В этот же день в областной администрации, где я согласовывал план по созданию регионального клирингового центра, меня пытались прощупать на предмет инвестиций в том случае, если наш проект финансовой реформы так и останется проектом. Подобная постановка вопроса, оставшегося не проясненным в Ивановом интервью, говорила сама за себя.

На другой день я, Игорь и получившая полный расчет Лариса вылетели в Хабаровск.

4

Я редко видел Морозова таким рассерженным.

– Ты нарушил божью заповедь и мою инструкцию, чуть не поставил под удар все дело. Неужели так трудно не быть свиньей? А я еще хотел сделать его губернатором!

Я молчал, а он ходил взад и вперед по своему кабинету, время от времени бросая на меня сердитые взгляды. Затем он спросил:

– Что это за люди, выяснил?

– Лариса обещала назвать их, поэтому я не стал наводить справки.

На самом деле у меня просто не было для этого ни времени, ни желания. Единственное, чего мне хотелось, это поскорее вернуться домой.

– Ну, если тебе некуда девать деньги...

В самолете Лариса дала мне номер телефона своей подруги, у которой собиралась остановиться. Я позвонил по нему.

– Я готов передать тебе деньги в обмен на информацию,— сказал я. — Не забыла о своем обещании?

Она ответила не сразу.

– Сначала я куплю билет.

– До Парижа?

– Пока что до Москвы. Перезвони часика через три.

Следуя пословице: «Куй железо пока горячо», Лариса взяла билет на завтра.

Субботним утром я отвез ее в аэропорт на своем старом «москвиче», который произвел на нее должное впечатление. Заглушив на стоянке мотор, я повернулся к ней.

– Я внимательно тебя слушаю.

Она молчала. Тогда я открыл «бардачок», где лежала пачка стодолларовых купюр. При виде «зелененьких» глаза ее расширились. Она быстро сунула руку и схватила деньги. Я успел надавить на крышку, зажав ее кисть, видимо причиняя ей боль, на которую она не обращала внимания. Несколько секунд между нами шла отчаянная борьба, точно как тогда, на берегу, только теперь мы поменялись ролями. Наконец она опомнилась, выпустила куш; я приоткрыл «бардачок», и она вынула руку. Она как ни в чем не бывало улыбнулась кокетливо, хотя покраснела от досады за свою несдержанность.

– Сначала информация,— сказал я, решив, что теперь моя очередь диктовать условия.

Но не тут-то было!

– Все, что мне известно, я изложила в письме, которое оставила в автоматической камере хранения на железнодорожном вокзале. Номер ячейки и шифр я скажу, когда объявят посадку.

– Почему я должен доверять тебе больше, чем ты мне?

– Зачем мне тебя обманывать? — вопросом на вопрос ответила она.

Я понимал, что мне в любом случае придется поверить ей на слово: что бы она сейчас ни рассказала, я не смогу тут же проверить, правда это или нет.

Я передал ей деньги. Она на мгновение заколебалась, раздумывая, вероятно, считать их или нет. Возможно, перехваченная полоской бумаги пачка показалась ей подозрительно тонкой. Я не выдержал испытания совестью и сознался:

– Здесь три тысячи.

Еще две тысячи лежали у меня в кармане на всякий случай (странное дело: я не умею радоваться собственно деньгам, зато умею огорчаться их потере).

Она нахмурилась, словно я прикарманил ее кровные. Но затем, ни слова не сказав, спрятала доллары в сумочку.

Мы оба были довольны: она — что добилась своего, я — что сэкономил сумму, за которую в мехколонне мне приходилось полгода вкалывать.

– Что сказал Морозов обо мне? — полюбопытствовала она.

– Сказал, что я оказываю тебе медвежью услугу. Теперь ты будешь думать не о том, как заработать, а о том, как словчить, и плохо кончишь.

– Не буду,— серьезно ответила она. — Я столько страха натерпелась!

– Ты же была уверена, что тебе ничего не грозит.

– Я не за себя боялась, а за вас.

Я оставил без комментариев ее трогательный ответ.

– Родители, конечно, ничего не знают?

– Я им напишу.

Я покачал головой. Единственным оправданием мне служило то, что она, по крайней мере, избавится от плохишей, втянувших ее в свои грязные дела.

Я запер машину, взял знакомую сумку — весь багаж путешественницы, и мы направились в здание аэропорта. Лариса прошла регистрацию и встала в сторонке, ожидая, когда схлынет очередь у выхода на посадку. Она рассеянно смотрела по сторонам и опускала глаза, как только наши взгляды встречались. Наконец она сделала запись в блокнотике, вырвала листок и дала мне. Я не глядя сунул его в карман. Она скомкала прощание, не рассчитывая услышать добрые пожелания в свой адрес, прошла паспортный контроль, досмотр и скрылась в накопителе.

Полчаса спустя я держал в руках письмо, стоившее мне три тысячи долларов и содержавшее, как оказалось, всего несколько печатных строчек.

«Антон! Мне нечего тебе сообщить, кроме того, что я все выдумала. У меня нет никаких сообщников, и кто те люди, я не знаю. Я верила, что ты настоящий джентльмен, не то что твой начальник, и что ты не захочешь подводить его. Я поступила гадко. Но что сделано, то сделано. Если можешь, прости меня!»

Теперь мне стало ясно, почему она избегала смотреть мне в глаза и даже толком не попрощалась.

С вокзала я отправился к Морозову в его особняк на берегу Амура. От охранника я узнал, что этим же утром из Москвы прилетел Павел. На летней веранде был накрыт стол, за которым сидели Маша и оба брата. Лежавшая у их ног собака навострила уши, но, убедившись, что я свой, потеряла ко мне интерес. Гостеприимные хозяева, напротив, окружили меня вниманием. Павел вышел из-за стола пожать руку старому знакомому, Иван порывался налить штрафную, Маша угощала разносолами. Успев проголодаться, я сосредоточился на еде, а братья продолжили разговор, прерванный моим появлением.

– Что ты собираешься делать дальше? — спросил Павел.

– Флягин говорит, что мне не хватает скандальности, и советует объявить голодовку возле российского Белого дома, как доктор Хайден — возле американского, в знак протеста против равнодушия властей к чаяниям простого мультимиллионера. Чем не сенсация? И не надо тратить деньги на саморекламу!

Никто не улыбнулся, слушая легкомысленную болтовню Ивана. Тот продолжал:

– А если серьезно: помоги протолкнуть мой план в правительстве и внести законопроект в Госдуму. Мои деньги, твои связи...

– Боюсь, я и так сделал крупную ошибку, согласившись кредитовать твой бизнес. Придет время, и кто-то большой и сильный с очень длинными руками задастся вопросом: а кто же тот негодяй, который помог ему встать на ноги? Если уже не задался.

– Ты каждый день рискуешь, что кто-то позавидует твоему богатству и удачливости и захочет разобраться с тобой, и тем не менее не боишься. Почему же так страшно рискнуть для благородного дела?

– Я живу и рискую по правилам, по которым живут и рискуют все остальные, поэтому у меня всегда есть шанс.

– Правила, о которых ты говоришь,— чужие правила. Ты подчиняешься им из страха, а не потому что испытываешь в них потребность.

– Но чтобы диктовать свои правила, нужно быть в тысячу раз богаче, чем ты.

– В пятьсот.

– А чтобы только попытаться — в сто раз богаче.

– В пятьдесят. Я посчитал,— пояснил Иван. — Я действительно не настолько богат, чтобы напрямую влиять на политику и на политиков. Иначе я не стал бы делать публичных заявлений, апеллировать к общественному мнению. Надо, чтобы идея забродила в умах,— глядишь, и потянутся люди.

– Что мне в тебе нравится — это твой оптимизм,— снисходительно сказал Павел и, вздохнув, добавил: — Пожил бы в Москве, ты бы быстро избавился от иллюзий.

– Да, ты прав: энтузиазм нынче не в моде,— неожиданно поддакнул Иван. — Поговорим как деловые люди. Помнится, ты предлагал на паях приобрести в европейской части страны пару предприятий. Я согласен. Я даже готов уступить тебе свою долю прибыли при условии, если закон о специальной экономической зоне «Сахалин» будет принят и вступит в действие.

Павел долго держал паузу. Откровенно говоря, я бы удивился, если б он заинтересовался подобной сделкой. Но этого не случилось.

– На меня не рассчитывай,— ответил он. — Я в политику не лезу и тебе не советую.

– Каждый должен заниматься своим делом,— вмешалась в разговор Маша. — Пусть о государстве думают те, кому за это деньги платят.

– Пусть,— тихо молвил Иван.

Видимо, у них подобные споры случались регулярно. Как следствие — Маша становилась замкнутой, раздражительной, то есть совершенно непохожей на себя. Мой друг заискивал перед ней, чувствуя свою вину, готов был уступать ей во всем, кроме одного...

– Что поделаешь,— оправдывался он,— я стал заложником своего ума. Было бы у меня его поменьше, я бы жил, как все.

– Было бы у тебя его побольше, ты бы тоже жил, как все,— парировала Маша.

– Лучше не скажешь! — одобрительно усмехнулся Павел. — Мужику тридцать четыре года — пора уже остепениться, обзавестись семьей, как все нормальные люди. У Антона сыновья уже в школу ходят, у меня дочке скоро год исполнится...

– Я понял,— перебил его Иван. — Тебя прислали, чтобы ты провел со мной воспитательную работу.

– Будь благоразумным! Все, что мог, ты сделал. Надо выждать. Через два года выборы — может, что-нибудь переменится.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Если сидеть и ждать, как ты предлагаешь,— ничего не переменится.

– А я тебе еще раз говорю: не лезь на рожон! — повысил голос Павел. — Иначе за тебя возьмутся всерьез, и тогда всех моих связей не хватит, чтобы защитить тебя.

– «Рус Иван, сдавайся!» Так, что ли? А мне даже интересно: что же могут предпринять против меня? Шантажировать меня нечем: моральный облик мой чист и светел до неприличия, хуже того — я добросовестно плачу налоги, есть у меня такая вредная привычка. Угрожать мне бесполезно: я упрям и не отступлюсь от своего. Убивать — расточительно. Тем более что реальной угрозы я собою пока что не представляю. И городу, и стране в целом нужны деньги, которые я зарабатываю в основном за счет экспорта. А главное, заграница заинтересована в моей продукции. Без меня ничего этого не будет. Я собирался обзавестись депутатской неприкосновенностью на случай незаконного ареста с целью выпытывания секрета, но передумал — не посмеют. Да и не хочется обременять себя еще и депутатскими обязанностями. Я ведь все привык делать на совесть.

Иван стал разливать водку (Маша молча накрыла свою рюмку ладонью, я еще раньше предупредил, что за рулем), однако Павел пить не стал и выложил, по-видимому, главный свой аргумент:

– Ты чистенький, потому что грязную работу за тебя делал я.

– Которая оплачивалась звонкой монетой,— заметил Иван.

– И тем не менее.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что я обыкновенный грешник, в отличие от тебя, и если из высших сфер поступит команда, меня тут же возьмут за жабры.

– Ты знал, что даже по нынешним правилам за преступлением иногда следует наказание, хотя и не имеющее ничего общего с правосудием,— безжалостно заявил Иван. — Ничего, выкрутишься!

– Но особенно несладко придется моему бывшему зицпредседателю,— прибавил Павел, глядя поочередно то на замолчавшего Ивана, то на потупившуюся Машу. — Мария, мне надо с тобой поговорить.

Павел, а за ним и Маша поднялись из-за стола.

Воспользовавшись тем, что мы с Иваном остались вдвоем, я рассказал, какой фокус выкинула напоследок Лариса, и протянул ему записку. Он прочитал ее и вернул обратно.

– Надеюсь, эта история послужит тебе уроком,— сказал он.

– Я жалею лишь о том, что послушно исполнял твою волю. С Ларисой ты поступил по-свински (я вернул ему его же оскорбление — уф! камень с души). И это еще мягко сказано.

– Добавь еще, что ты настоящий джентльмен, не то что я.

– Полджентльмена,— уточнил я, принимая его иронический тон,— вернее, три пятых — такую часть от испрашиваемой суммы я заплатил.

– На заводе тысяча таких, как она, полгода вкалывает, чтобы заработать такую сумму,— повторил он почти мою собственную мысль.

– И она бы вкалывала, если бы мы предоставили ей такую возможность,— упрямо заявил я.

– Ты в этом уверен?

– Значит, надо было сразу ей отказать, а не морочить голову. Но тебе не хотелось уронить себя в глазах Маши. Зато теперь твоя совесть чиста, и ты можешь свысока судить о бессовестной сестре.

– Ладно, оставим этот разговор,— утомленно поморщился Иван. — Мало того, что эта дрянная девчонка нас с тобой обвела вокруг пальца, так мы еще переживать должны о том, как это сказалось на ее нравственной чистоте. А тебе, уважаемому отцу семейства, вообще пора выбросить ее из головы. Ты знаешь, что она пыталась назначить Игорю свидание здесь, в Хабаровске?

– Это их личное дело,— ответил я, и впрямь задетый за живое. — Он не должен был тебе этого говорить.

– Он бы и не говорил, если бы это касалось их двоих, если б она и ему не сболтнула, что она моя родственница. Накличет она беду на свою голову! Игорь, кстати, сразу это просек, почему и предупредил меня — в ее же интересах. Хорошо, что она уехала подальше отсюда.

– Это верно: быть близким тебе человеком и оставаться с тобой становится опасно. Я решил взять отпуск и поехать с семьей на юг. Собственно, я затем и пришел. Вот, — я подал ему заявление.

– А после? — спросил он, положив бумагу на стол.

Я молчал.

– Помнится, ты показывал мне план двухэтажного коттеджа,— неожиданно сказал он.

– Который ты обхаял? — я и сейчас не счел нужным скрывать обиду.

– Ну почему... Вариант с гаражом и верандой над ним мне понравился. Почему бы тебе не построить себе такой особняк? Тем самым ты если и не осуществишь свою профессиональную мечту, то хотя бы отведешь душу. Оформим тебе ссуду... Подумай! Посоветуйся с женой.

Он, конечно, не мог не заметить, что каждый раз, когда я один или с семьей бывал у него в гостях, я подолгу любовался его коттеджем. Алина, в свою очередь, завистливо вздыхала, глядя на ухоженный приусадебный участок, до которого хозяевам не надо часами добираться через весь город, как нам до своей дачи, сейчас почти заброшенной. И всех — и детей и взрослых — приводила в восторг близость Амура, где можно целыми днями купаться и удить рыбу. Да, хорошо было бы купить где-нибудь по соседству ветхий домишко, снести и на его месте построить двухэтажный дом по собственному проекту!

– Когда я был в командировке,— поборов соблазн, заговорил я,— в нашем доме убили молодую женщину и труп выбросили на улицу. Утром Алина снимала белье и увидела прямо под балконом окровавленное тело. Можешь себе это представить? Теперь, выходя на балкон, она невольно смотрит вниз: не валяются ли там человеческие трупы? И тихо вздыхает по старой квартире, хотя и понимает, что квартира здесь ни при чем. А тут я со своими производственными ужасами. Конечно, она сейчас же стала укладывать чемоданы.

– Если ты знал, что она и без того напугана, зачем же ты еще...

– Да ничего я не знал! Я первый рассказал.

– Зачем?!

– Затем, что я не верю в твою затею. А в предостережение Павла верю. Маша права: каждый должен заниматься своим делом. Народные избранники пусть заботятся о народе, для того их и выбирали, а я буду заботиться о своей семье. А если у тебя такое большое сердце, что тебе мало заботы о себе и о своих близких, — у тебя есть огромный коллектив, за который ты также в ответе. Что будет с ним, если с тобой, не дай бог, что-нибудь случится? Я не имею в виду служащих банка — они дважды пережили смену хозяев, переживут и третью. А куда денется тысяча работниц завода, если он закроется? Ты о них подумал? А о десятках тысяч на других предприятиях, которым твои капиталовложения дают работу и средства к существованию? Ты рассчитываешь на свою незаменимость. Ну, а мне рассчитывать не на что. Зачем-то ж следили за мной неизвестные в «тойоте»!

– Кто и зачем следил за тобой, мы выясним,— заверил меня Иван. — Я уже распорядился. Так что не пори горячку, отдохни, успокойся, а то ты какой-то взвинченный сегодня. А в понедельник поговорим.

– Вот я в отпуске и отдохну,— стоял я на своем. — А там, глядишь, и ситуация прояснится.

Вернулась Маша. Заметив на столе бумагу, взглянула на нее и положила обратно, ничего не сказав. Но когда я уходил, она пошла провожать меня до калитки и тоже уговаривала забрать заявление.

– Ваня считает тебя своим другом.

– Я тоже считаю его своим другом,— сказал я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Но это не дает ему права нарушать трудовое законодательство. Разве я не заслужил отпуска?

– Ты не в отпуск уходишь,— возразила она. — Ты бежишь, бросая друга в трудную минуту.

– У него своя голова на плечах, а у меня своя. Я под этим делом не подписывался. Ты же сама только что говорила...

– Что я говорила, тебя не касается. Лучше вспомни, что ты говорил, когда первый раз был у нас в гостях. А ведь я еще тогда засомневалась в тебе. Но Ваня сумел разубедить меня. Теперь я вижу, что не ошиблась. Ты просто трус!

Она повернулась и пошла от меня прочь.

– Не всем же быть героями! — обиженно крикнул я ей вслед.

Садясь в машину, я заметил в зеркале свою физиономию цвета спелого помидора — довела до стресса! А за что? За то, что я когда-то, возможно из зависти, шутя пристыдил Ивана. Она готова осудить каждого, кто не с ним, даже если он не прав. Потому на влюбленных, как и на больных, не стоит обижаться.

В понедельник, убедившись, что я не изменил своего решения, Иван подписал мое заявление и даже пожелал мне приятного отдыха. Он все еще надеялся на меня.

5

Финансовый кризис застал меня в Сочи. Вероятно, я был единственный управляющий банком, отдыхавший на курорте после объявления дефолта и безучастно наблюдавший, как лихорадит биржи. К счастью, у нас с собой были доллары, которые мы обменивали на рубли по мере надобности. Все наши сбережения я также предусмотрительно перевел в доллары и держал в банке, которым сам же и руководил.

Разумеется, я поддерживал связь с Иваном и с самого начала был готов к тому, что он отзовет меня из отпуска. Но вместо этого он сделал мне внушение: «Перестань звонить и спрашивать, как дела. Мне не нравится, что ты на работе думаешь об отдыхе, а на отдыхе — о работе. — Потом добавил: — Будешь возвращаться — загляни к моему брату».

Я и моя семья пробыли на море три недели, прекрасно отдохнули и утром 27 августа вылетели в Москву, где нам предстояла пересадка и где я решил задержаться на день, чтобы выполнить поручение Ивана.

На выходе с летного поля меня окликнул знакомый голос. Обернулся — Маша! Женщины расцеловались. Начались расспросы. Оказалось, что Павел, которого я предупредил о своем приезде, в свою очередь предупредил ее, и она вызвалась встретить нас. На вопрос, как она очутилась в Москве, она потупила взгляд и сказала, что приехала повидать родителей.

С полчаса мы протолклись в аэропорту, получая багаж. Затем Маша повезла нас к себе домой, где уже был накрыт стол. После обеда женщины и дети отправились осматривать достопримечательности, я же встретился с Павлом, и мы почти три часа проговорили о его делах. Там же, в огромном офисе возглавляемой им финансово-промышленной корпорации меня разыскала... Лариса. Иван, кстати, предвидел, что она явится к брату, и просил его позаботиться о ней: «Мне тут не до нее было...»

Она поздоровалась (я молчал, сытый по горло ее сюрпризами) и протянула мне конверт:

– Твои деньги.

Я заглянул внутрь — и правда, доллары, цена на которые на черном рынке поднялась втрое (официальный курс к тому времени достиг верхней границы валютного коридора, и торги на ММВБ были отменены). Не знаю, что при этом испытывала она, но я взял обратно свои три тысячи долларов как три рубля.

– А как же Париж? — спросил я.

Она пренебрежительно махнула рукой:

– Все это детство!

Если вспомнить, сколько нервов она вымотала себе и мне, такой ответ не мог не обескуражить.

– А мечта выйти замуж за иностранца? — пытал я.

– У меня уже есть жених,— ответила она.

– Бизнесмен?

– Нет, летчик гражданской авиации.

– Летчики хорошо получают,— заметил я.

– Прибавь отдельную квартиру в Москве,— улыбнулась Лариса. — Можешь мне не верить, но я выхожу замуж по любви.

– Да нет, почему, я верю,— сказал я. — Просто не часто встретишь человека, который за месяц успел бы вытрясти деньги из первого попавшегося банкира, вернуть ему эти деньги в целости и сохранности, поменять прическу, место жительства, мировоззрение, найти богатых родственников, жениха-летчика и любовь в придачу. Разве что у маленьких детей еще такая же насыщенная жизнь. (Лариса чуть покраснела.) А впрочем, я рад за тебя! — добавил я без особой радости, и ее жениху я лично не завидовал.

От Ларисы я узнал, что Маша здесь с шестого числа (мы улетели пятого), что она рассталась с Иваном. Подробности я выяснил у самой Маши, воспользовавшись моментом, когда мы остались одни. Она призналась, что Иван спровоцировал ее на ссору. И когда она сгоряча пригрозила бросить все и уехать к родителям, он ответил: «Езжай, я отдохну от тебя». Ослепленная обидой, покидая кабинет, она все же заметила сочувствующие взгляды коллег, ожидавших в приемной начала планерки и все слышавших через неплотно прикрытую дверь. Случайно или нет, но скандал получился публичный.

– Теперь он, наверное, нашел уже себе другую, чтобы наш разрыв выглядел убедительно,— с горечью предположила она.

– В таком случае я для полной убедительности набью ему морду,— пообещал я.

– Тогда тебе придется сначала набить лицо самому себе,— невесело усмехнулась Маша. — Лариса мне все рассказала. Кстати, вот твои три тысячи долларов. — Маша вручила мне заранее приготовленный конверт.

Я был рад переменить тему и позволил себе немного повалять дурака, прежде чем вернул ей деньги.

Мы договорились, что я буду держать ее в курсе событий, так чтобы об этом никто не узнал. Влюбленным, как и больным, помогать — святое дело.

Вечером Маша проводила нас в аэропорт, и в полдень по местному времени мы были в Хабаровске.

Иван послал Игоря встретить нас, отвезти домой мою семью, а меня доставить на завод.

Алина напутствовала:

– Проси Морозова, чтобы перевел тебя на маленькую должность.

– И на маленькую зарплату?

– Тогда попроси у него кредит, создашь свою фирму...

«Что это даст? — думал я. — Больше денег? Вряд ли. Даже если я буду драть семь шкур со своих работников, я не скоро смогу зарабатывать столько, сколько зарабатываю сейчас. А я никогда не стану драть семь шкур. Меньше риска? Не уверен. Да и не даст он мне денег. Я бы на его месте не дал...»

Иван сидел в своем уютном кабинете, как узник в одиночной камере, и такой же мрачный. Я смотрел на него с изумлением и жалостью: он страшно осунулся, прямо-таки почернел лицом.

– Ты, случаем, не заболел? — спросил я с тревогой,— плохо выглядишь.

– Я здоров.

– Устал?

– Да, устал. Устал взывать к разуму дураков и к совести подлецов.

«Ругается — значит, все в порядке»,— подумал я и виновато спросил:

– Ты меня имеешь в виду?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно оценивая степень моей неразумности и бессовестности, после чего изрек:

– Тебя — в последнюю очередь.

– Угрозы были? — продолжал расспрашивать я.

– Всякое было. Но с началом кризиса все прекратилось. И это худшее, что могло случиться. Теперь как минимум на пару лет можно забыть о финансовой реформе; по крайней мере, о ней не стоит даже заикаться. На это время я, может быть, отойду от дел. — Иван взглянул на часы. — Через десять минут состоится расширенная планерка. Я собираюсь представить тебя в качестве нового директора. Ты отдохнул, теперь моя очередь.

– Не боишься доверить мне свое дело? Я ведь подвел тебя — бросил друга в трудную минуту,— повторил я сказанные в мой адрес и запавшие в душу слова.

– Апостол Петр тоже отрекался. А после за веру принял мученическую смерть. Но я уверен, что от тебя такой жертвы не потребуется, если будешь следовать моим инструкциям. Кому надо, знают, что в крайнем случае я ликвидирую предприятие и создам заново, но уже не в России, а, скажем, в Белоруссии. Так что твои гарантии выше моих. Но если со мной что-нибудь случится — бросай все к чертовой матери.

– Дай хоть подумать! — взмолился я.

– У тебя для этого был целый месяц. Помнится, ты сильно переживал за судьбу завода и заводчан. Тебе и карты в руки. Я, вероятно, уеду. Присмотри за домом. Вот тебе запасные ключи. За мной должок... — Иван достал из сейфа пачку долларов (на этот раз без конверта). — Сколько ты заплатил Ларисе, три тысячи?

– А компенсация за моральный ущерб?

– Перебьешься! — ответил он. (Маша ответила: «Обойдешься».)

Я рассказал о своей встрече с Ларисой. Потом заговорил о Маше.

– Она похудела — видимо, от переживаний, но держится молодцом. Так вроде бы у нее все нормально. Всюду ее сопровождает охрана...

Я снова вгляделся в измученное лицо друга: застывший взгляд, как у умирающего,— и замолчал.

– Как дела у Павла? — спросил он. — Разобрался в его проблемах?

– Более или менее. Он рассчитывает на твою помощь.

– Благотворительностью заниматься не будем, а помочь — поможем. Обязательно.

Секретарь директора напомнила о планерке, и мы направились к собравшимся. Вся передача дел была тщательно подготовлена и прошла быстро, без суеты и без лишних слов.

– Я не видел Флягина,— сказал я, когда мы снова остались вдвоем. — Он тоже в отпуске?

– Хорошо, что напомнил. В сейфе лежит видеозапись. Лично снимал скрытой камерой — дурной пример заразителен. Это на случай крайней необходимости. Посмотри и сегодня же спрячь подальше. Ну, кажется, все!

Он пожелал мне успехов в работе и уехал домой (я не знал, что вижу его в последний раз). Я остался один с неограниченными полномочиями, о которых не просил и от малой толики которых сбежал на другой конец страны.

Сгорая от любопытства: что же он такое снял? — я включил видеомагнитофон и вставил кассету.

В кадре были трое, все свои люди. Секретарь директора ждала, когда склонившийся за рабочим столом Морозов подпишет какие-то бумаги. По другую сторону стола в непринужденной позе, закинув ногу на ногу, восседал Флягин и от нечего делать вертел в руках свисающий со стола телефонный шнур.

– Флягин, не ломайте провод,— хмуро произнес Иван.

– Я не ломаю, Иван Иванович, я изгибаю.

– Не надо изгибать.

– Просто интересно проверить его гибкость.

– Не надо проверять его гибкость.

– Хорошо, Иван Иванович.

Улыбаясь, женщина забрала подписанные бумаги и ушла. Подождав, когда за ней закроется дверь, Морозов заговорил опять:

– Я решил уволить тебя по статье о служебном несоответствии.

Ни один мускул не дрогнул на лице у Олега.

– Разреши узнать: на каком основании? — спросил он после непродолжительной паузы.

– Оснований больше чем достаточно. Ты пытался внедрить у себя на участке барчуковские принципы оплаты труда. Конкретно — часть выработки расторопной Поярковой ты приписал копуше Юрченко, на которую положил глаз.

– Чего не сделаешь ради любви! — невинно воскликнул Олег.

– Точнее, ради жилплощади: у Юрченко, кажется, своя собственная квартира?

– И поэтому ты решил меня уволить?

– А до этого ты на пару с бывшим начальником отдела кадров вымогал деньги за оформление на работу.

Несколько месяцев назад в одной из местных газет стали появляться объявления с предложением помощи в трудоустройстве на наш завод за денежное вознаграждение. Иван обвинил редакцию в пособничестве мошенникам. Правда, затем в качестве вознаграждения стала фигурировать зарплата за первые два-три месяца. Пришлось провести собственное расследование и избавиться от одного паршивца, после чего позорящие нас объявления больше не появлялись. Тогда поговаривали о причастности Флягина к этой афере, однако все знали, что он старый приятель Морозова и что тот благоволит ему, постоянно его цитирует.

Олег переменил позу и беспокойно заерзал на стуле.

– Насчет Поярковой каюсь. Я не учел, что у нее пацаны-двойняшки. А насчет трудоустройства за деньги — я тут ни при чем. Хотя не понимаю, что в этом плохого? Джентльмен в обществе джентльменов делал свой маленький бизнес и заодно делал рекламу твоему бизнесу.

– К сожалению, давно замечаю: как бы плохо я ни подумал о человеке, в действительности он оказывается еще хуже,— с грустью констатировал Иван. Он помолчал, словно раздумывая: продолжать разговор или поставить на этом точку?.. — Сначала я хотел уволить тебя по собственному желанию и организовать утечку информации для Вадима Николаевича о том, что все это время ты лишь делал вид, что сотрудничал с ним, а на самом деле информировал меня о его коварных планах, но в конце концов рассорился со мной и вышел из игры. Это чтобы Вадим Николаевич не оглядывался на меня, решая твою участь. Таким образом я смог бы разделаться с вами обоими, не пачкая своих рук, по примеру героя-мстителя Дюма.

– Не понимаю, о чем это ты? — промолвил Олег (либо он великолепно владел собой, либо не ощущал никакой опасности для себя со стороны Ивана, с которым проработал бок о бок не один год).

– Объясню. Когда я обнаружил в своем кабинете подслушивающее устройство, а это случилось вскоре после твоего прихода на завод, я сразу подумал о Вадиме Николаевиче и о тебе, потому что однажды ты уже посодействовал ему, вольно или невольно. Мои подозрения подтвердились. Я постарался извлечь максимум пользы из этого прискорбного факта. Поэтому тебе все сходило с рук. И потому я так спокойно беседую с тобой и спрашиваю у тебя: желаешь, чтобы я уволил тебя по статье или по собственному желанию?

– Ты не будешь затевать скандал,— сказал Олег, озабоченно нахмурив брови. — Вадим Николаевич — человек твоего брата.

– Точно так же, как ты — мой человек. Мною точно установлен заказчик, на которого вы работаете. В другое время ваши действия квалифицировались бы как измена родине. Ты можешь сказать, что ничего не знал об этом. Так вот знай, до чего ты докатился. Хотя не уверен, что тебя это проймет, потому что нет у тебя ни стыда, ни совести.

– Тебе хорошо рассуждать о совести,— враждебно отвечал Флягин, не поднимая глаз,— тебе все в жизни дается легко и даром. У тебя была двухкомнатная квартира, жена-красавица, перспектива рано или поздно стать завлабом вместо ушедшего на пенсию или на повышение Барчука — ты бросил и то, и другое, и третье. Взамен у тебя появился двухэтажный особняк, молодая любовница. Тебе посчастливилось сделать выдающееся открытие и найти спонсора в лице родного брата. Ты типичный баловень судьбы. В этом твое счастье, но в этом же и твое несчастье. Ты не знаешь цены вещам и не умеешь ими дорожить. Отличный бизнес ты принес в жертву утопической идее. Ты уже сейчас испытываешь проблемы с размещением капиталов, потому что, зная отношение власти к тебе, боишься связываться с контрольными или блокирующими пакетами акций приватизированных предприятий, иначе тут же выяснится, что предприятия эти были приватизированы с нарушением закона и, следовательно, твои права собственника также незаконны. Примеры имеются. А если завтра будет раскрыт секрет твоего изобретения, появится конкуренция, ты наверняка станешь банкротом. Дерябина от тебя ушла, потому что ей надоело твое донкихотство. Осыпанный милостями ближайший друг и соратник оказался умнее, чем ты думал, и смылся сразу, как только дело приняло серьезный оборот. И если ты не догадался припрятать пару-тройку миллионов на черный день, ты можешь скоро очутиться под забором, потому что даже твоя бывшая жена не пустит тебя на порог твоей бывшей квартиры.

– Ты забыл, что у меня еще есть брат, а у брата еще есть капиталец, и что я могу сделать еще не одно научное открытие. Но это так, к слову... Разговор сейчас не обо мне, дураке, а о тебе, умнике. Кстати, где ты хранишь свои тридцать сребреников? Не в общежитии, это точно. Говорят, тебя видели в одном из коммерческих банков. Если там — тогда плакали твои денежки. А был бы ты порядочным, не боялся разоблачения, держал бы честно заработанные деньги в моем банке — не только ничего не потерял бы, но и приумножил, а сейчас уже мог бы купить квартиру. Я уже не говорю о должностном росте. Уволить я тебя, конечно, уволю. Но наказывать не буду — ты сам себя наказал. Однако не надейся, что я забуду о тебе. Если замечу, что ты принялся за старое,— пеняй на себя!

Иван вызвал охранника.

– Этот человек у нас больше не работает. Проводите его и проследите, чтобы у него забрали пропускную карту. Я позвоню на проходную.

Должен признаться, я испытал жгучий стыд, просматривая видеозапись. И до этого напрасно старался утешить себя рассуждениями вроде: «Мало ли на свете несправедливости! Если во все встревать — долго не проживешь, во всяком случае, на свободе. Не живут отчаянные!» или «Трусость — это нормальное состояние души человека, у которого государство отобрало меч и шпагу и оставило лишь право жаловаться ему. А если при этом из родного оно еще превращается во враждебное...» Мой отъезд поставил меня в унизительное положение перед людьми, даже недостойными, как этот несчастный завистник и предатель. Капитан Кольцов как в воду глядел! Хотя официально я был в отпуске и потому мог прямо смотреть людям в глаза. Но себя-то не обманешь, остается еще моя совесть, как опять же верно заметил адъютант его превосходительства. Да и людей не обманешь... Вот так раз смалодушничаешь, а потом всю жизнь краснеешь!

6

Вечером, возвратясь домой и поставив жену перед свершившимся фактом, я решил лечь пораньше, так как чувствовал себя уставшим после ночи, проведенной в кресле самолета, в отличие от домочадцев, отоспавшихся днем. Только я задремал — раздался телефонный звонок. Я слышал, как Алина пыталась отстоять мое право на отдых, но в конце концов сдалась.

Звонил начальник нашей службы безопасности. То, что он сообщил, ошеломило меня.

– Мне только что стало известно: собираются арестовать Морозова. Сейчас идет согласование на разных уровнях.

Это означало, что события начинают развиваться по сценарию, предсказанному Павлом, и за Ивана взялись круто и всерьез. А ведь я поверил в то, что у него все продумано и никаких неожиданностей быть не может!

– Вы говорили с ним? — спросил я. — Где он сейчас?

– Об этом после. Жду вас на заводе. Машина за вами выехала.

Положив трубку, я заметил тревожно-вопросительный взгляд жены.

– Небольшая авария на заводе,— соврал я. — Надо ехать.

– Мы потеряли шефа,— рассказывал по дороге Игорь. — В шестом часу он сел за руль машины сопровождения и уехал в неизвестном направлении, запретив кому-либо следовать за ним. Случай небывалый! Старший охраны отказался подчиниться и уступил, только когда получил письменное распоряжение. Извещать кого-либо о случившемся Иван Иваныч также запретил, опасаясь, как всегда, телефонного прослушивания, а возможно, и предательства. Спустя некоторое время он позвонил и сказал, чтобы мы забрали машину с привокзальной площади. С собой он прихватил спортивную сумку, а сотовый телефон оставил в автомобиле, словно обрубал концы.

У меня все перепуталось в голове. Выходит, Иван знал о готовящемся аресте и, не дожидаясь, скрылся?

– Известно, в чем его обвиняют? — спросил я начальника СБ, прибыв на завод.

– Предположительно — в нанесении тяжких телесных повреждений небезызвестному Вадиму Николаевичу. Только, в таком случае, он поколотил не директора фирмы, как они думают, а любовника своей бывшей жены, из-за которого она наглоталась таблеток. Вы были в отпуске, когда это случилось. Иван Иваныч навещал ее в больнице, а когда она выписалась на днях — выхлопотал ей отпуск и вместе с сыном отправил к родным на Украину. Возможно, он решил чисто по-мужски разобраться с ее хахалем.

«Ждал лишь, когда я вернусь из отпуска, и он сможет передать мне дела,— домыслил я,— потому что понимал, какой подарок сделает своим недругам».

– Что же он сделал, этот Вадим Николаевич, что Ирина решилась на такое: осиротить сына? — спросил я, потрясенный рассказом самого информированного из сослуживцев.

– Он предложил ей сойтись опять с бывшим мужем, то есть с Морозовым, который к тому времени остался один, чтобы попытаться с ее помощью заполучить его секреты, за которыми он давно и безуспешно охотится. Ей бы плюнуть на него и забыть...

Мы с коллегой договорились, что он останется здесь, а я отправлюсь к Морозову домой и буду ждать развития событий там.

Я открыл входную дверь ключами, переданными мне Иваном, и вошел внутрь особняка. Я бывал здесь много раз, но впервые — в отсутствие хозяев, и от этого мне было не по себе. Тем не менее я осмотрел помещения: всюду царили чистота и порядок, на кухне пустой холодильник стоял отключенный. Все это лишний раз доказывало: свое исчезновение Иван готовил заранее. Я поднялся на второй этаж, обычно запертый на ключ, но увидел наверху лишь абсолютно пустые комнаты.

Послонявшись по дому, я лег на диван и спокойно проспал до самого утра. Как потом выяснилось, решение о немедленном аресте Морозова так и не было принято — за него или, вернее, за себя вступились местные власти.

На следующий день стали известны подробности происшествия, вызвавшего такой переполох.

Иван подкараулил Вадима Николаевича в подъезде, когда тот возвращался домой. О драке на лестничной площадке в милицию сообщила перепуганная соседка. По ее словам, за дверью слышались глухие удары: кто-то кого-то мутузил изо всех сил. Тот орал дурниной: «Он убьет меня!» Затем шум драки покатился вниз по лестнице. Визжали женские голоса: это на крики Вадима Николаевича выбежали его взрослая дочь, на его счастье зашедшая к нему в гости, и его новая сожительница. Потом та, что помоложе, с озверелым криком бросилась на помощь и тоже дралась. Возможно, папаше это спасло жизнь, а Ивана уберегло от смертоубийства.

– Странно, что он назвал нам своего обидчика,— удивлялись милицейские. — Обычно эта публика предпочитает разбираться со своими проблемами самостоятельно. Тем более тут дело почти семейное: пострадавший дал показания на брата своего хозяина.

«В данном случае он, похоже, сделал ставку на другого хозяина,— подумал я. — Если он вообще соображал, что делал».

Поступку же Морозова удивлялись еще больше: дескать, не царское это дело — бить морды в подворотнях! Вдобавок все были уверены, что он сбежал из страха перед правосудием.

Между тем не прошло и суток, как забинтованный и загипсованный, но находящийся в сознании Вадим Николаевич отказался от своих показаний; его примеру последовали его дочь и сожительница. Официальная власть только что не заявляла во всеуслышание: «Вернись, я все прощу!» Всех волновала судьба завода, а я не собирался никого успокаивать. Кроме того, где-то свободно, без всякой охраны разгуливали пятьсот миллионов долларов (в такую сумму Иван оценивал научные секреты, которыми единолично владел). Представляю, сколько коллективов охотников до чужого добра это лишило сна! Чего не скажешь о коллективах охотников на этих охотников.

Кое-что об Иване я узнал полмесяца спустя, когда со смены возвратился знакомый с моей прежней работы, ставший начальником строительного участка вместо меня. Вот что он рассказал. Утром 29 августа вахтовая смена, как обычно, вылетала спецрейсом «Хабаровск — Борзя». В аэропорту к нему подошел человек в темных очках и в кепке-бейсболке, скрывающих пол-лица. Приятель с трудом узнал Морозова, с которым я его когда-то знакомил. Тот без околичностей заявил, что хотел бы лететь с ними, если можно — инкогнито (а что это возможно, он знал с моих слов). Моему приятелю не нужно было ничего объяснять. Он, не раздумывая, повел Ивана к отделу грузоперевозок, расположенному в дальнем закутке аэропорта, где мехколонновский грузовик с запчастями ожидал пропуска на летное поле. В кабине, помимо водителя, находились двое вахтовиков, которые должны были перегружать запчасти из кузова в «Ан-26», пока основная группа проходит паспортный контроль и досмотр. Прораб заменил одного из рабочих Морозовым, а другому сказал, что это новый механик. Таким образом Иван попал в самолет неучтенным. В моей практике был лишь один случай, когда грузчиков вернули с летного поля и заставили пройти обязательную процедуру. Обычно в отделе грузоперевозок их паспортные данные заносились в книгу учета со слов руководителя группы и сверялись с паспортами при пропуске машины на летное поле. В грузоперевозках (где его если и догадаются искать, то не сразу) Иван значился под своей собственной, весьма распространенной, фамилией, а в паспортном контроле — под фамилией одного из тех, кто был включен в официальный список, но не летел по какой-либо причине, и кого следовало вычеркнуть (такие обнаруживались почти в каждом рейсе).

В полете прораб и «механик» расположились в хвосте самолета, рядом с грузовым люком. Иван повернулся лицом к иллюминатору и спиной к рабочим, сидящим вдоль бортов на откидных сиденьях. Он приподнял козырек кепки, и приятель увидел у него на лбу над бровью свежие царапины: похоже, родное чадо Вадима Николаевича едва не выцарапало Ивану глаза. Кроме того, у него были сбиты до крови костяшки на кистях обеих рук, то есть, попросту говоря, кулаки.

Прораб, знакомый с газетными выступлениями Морозова, всю дорогу донимал его разговорами о политике. Сидевшие неподалеку мужики, до слуха которых долетали их повышенные (из-за гула моторов) голоса, не выдержали и тоже вступили в дискуссию. (Иван снова надвинул кепку на глаза.)

– Лучше повоевать и жить, чем стоять на коленях,— заявил молодой рабочий.

Пожилой возразил:

– Да уж воевали! Сколько народу русского извели. А что толку?

– «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идет за них на бой»,— процитировал прораб.

– Слышал? — подхватил молодой.

– Все правильно — лапки кверху задирать тоже не годится. Был бы я помоложе!..

– Был бы ты помоложе, ты бы сказал: я молодой, не жил еще... Такие всегда находят причину.

Пожилой посчитал себя оскорбленным и захорохорился:

– А ты-то сам?..

– Да уж пойдет дело к драке — за твою спину прятаться не стану,— краснел по молодости лет первый спорщик.

– У-у, щенок! — негодовал второй. — Мы горбом своим страну поднимали, а вы?! Посмотришь: у него еще молоко на губах не обсохло, ни дня в жизни не работал, зато уже миллиардер!

– А чего ты на него-то кричишь? — вмешался еще кто-то. — Он не тем же горбом на жизнь зарабатывает? Ты на миллиардера и кричи. Только на него не очень-то покричишь.

– Дай мне его сюда, я на него еще не так заору! Но они же, как крысы, прячутся от нас.

Прораб слушал и улыбался, глядя то на злых пролетариев, то на сидящего рядом с ними самого настоящего миллиардера.

Иван остался в Чите, а самолет с вахтовиками, дозаправившись горючим, полетел дальше. Рабочие не задавали лишних вопросов — поняли, что прораб просто провез своего знакомого. Напоследок Иван просил моего приятеля никому о нем не рассказывать, разве что мне.

Вслед за Иваном исчезла Маша (я узнал об этом от Павла). Не похоже, чтобы они сговорились заранее. Перед этим я разговаривал с ней по телефону. Ее, как никого другого, интересовало местонахождение Ивана, но я ничем не мог ей помочь. Должно быть, он связался с ней уже после. Хочется надеяться, что теперь они вместе и наконец-то смогли пожениться.

Венцом моих переживаний в те дни стал странный сон, не забывшийся через короткое время, как это обычно бывает со снами, а наоборот — врезавшийся в память. Приснилось мне, будто кто-то без моего ведома поменял мою скромную надежную квартиру на огромный дом с множеством больших комнат с высокими потолками — больше и выше, чем у Ивана, украшенный всякой лепниной, резьбой, мраморными колоннами,— дворец, одним словом. В душе у меня тут же возник протест: как так, без моего согласия! А сам тем временем осматриваюсь, прицениваюсь. Выглянул в одно окно — асфальт весь в мазуте, бензовозы какие-то,— где же мои дети гулять будут? В другое — дикий пустырь, в третье — то же самое. Иду в прихожую — там какие-то темные личности, руку суют в знак приветствия. Мне им руки подавать не хочется, но, переборов себя, подал. А сам смотрю на двухстворчатую трехметровой высоты дверь — надо бы запереть от непрошеных гостей. Но замок на двери конечно же чужой, и даже если и запру — ключи могут быть у кого угодно. Стал закрывать — бесполезно, вторая створка не закреплена, задвижки вырваны с мясом. Пришлось оставить пока как есть. Гляжу: темные личности впускают через окно других, уже чистых жуликов, и успокаивают меня — пустяки. А жулики тем временем схватили первое попавшееся — и обратно в окно. Тут я начал сознавать безнадежность ситуации, в которую меня загнали, и даже не стал закрывать окно — не до вещей уже, хоть бы без жилья не остаться. Той-то квартиры нет, надо эту спасать. Только я так подумал и наладился было выпроваживать чужаков, шастающих по всему дому, как вдруг выползает огромный ядовитый паук — и на меня. А тех не трогает. В итоге выпровоженным оказался я.

Проснулся — не могу понять, о чем сон? Если б Ивану такое приснилось и он мне рассказал, я бы сразу понял. Он ведь привык мыслить широко, и новейшая история нашей страны, а также ее настоящее и будущее ему покоя не дают. А я что? Я человек узкопрактичной направленности, обыкновенный приспособленец, мне философские сны видеть даже как-то странно.

Я расстроился так, словно не сон увидел, а явь. Сразу вспомнил Ивана, его попытку прекратить эту безнадегу. Увы! Никто не может нам помочь — ни бог, ни царь и ни герой. Даже такой вот рыцарь без страха и упрека, готовый сражаться хоть со всем миром, без раздумий отказавшийся от родных и близких ради достижения благородной цели, упертый, двужильный и семи пядей во лбу, доказавший, что умеет добиваться своего. А ведь я чуть было не поверил в то, что у него что-нибудь да получится, что он — наш мессия. А что? Все признаки налицо: и апостол Петр, с которым он меня сравнил, и Иуда с его тридцатью сребрениками, не пошедшими ему впрок. Хотя — если проводить аналогию — прихода Спасителя современники даже не заметили. А потомки его именем творили и по сей день творят такие злодеяния, что только диву даешься и с любовью вспоминаешь дикаря-людоеда Пятницу.

КОНЕЦ РАССКАЗА АНТОНА ЛЫКОВА

и, собственно, повести

ЭПИЛОГ

1

В Алма-Ату Морозов прилетел поздно вечером. Ночь пересидел в аэропорту, с любопытством присматриваясь к переменам, произошедшим на этой части некогда единой страны. Утром первым автобусом выехал к исходной точке маршрута. На подвернувшейся кстати попутке он добрался до горной турбазы, за которой кончалась всякая цивилизация и начинался Северный (или Малый) Тянь-Шань.

Здесь в его планы попытался вмешаться человек, представившийся директором: «У меня указание всех поворачивать назад. Перевалы завалило снегом, в горах сейчас опасно. За неделю пропали две группы. А меньше чем по четыре человека, мы вообще не пропускаем». Говоря это, мужчина подозрительно вглядывался в Морозова, явно сомневаясь, что он тот, за кого себя выдает, и стараясь запомнить его лицо. Морозов не думал подчиняться, но конфликтовать тоже не хотел. Он пошел на хитрость.

– Малик Калевич сказал, что пройти можно.

Имя известного в округе инструктора по альпинизму произвело магическое действие.

– О, Малик Калевич — великий турист! Если он в курсе, тогда конечно.

Для пущей убедительности, чтобы окончательно развеять подозрения, Морозов развернул карту китайских альпинистов, скопированную когда-то с личного экземпляра знаменитого инструктора, якобы для уточнения маршрута.

После обеда на пути ему повстречался чабан верхом на лошади, пасущий баранов. Вежливо обменялись приветствиями. Старик-казах держался с природным достоинством, был сдержан в расспросах, но тоже не смог скрыть удивления: «Зачем один идешь?» Морозов не нашелся что ответить. Действительно — зачем?

Но сейчас ни о чем таком думать не хотелось. После городской тесноты и затворничества дух захватывало от раскинувшихся перед глазами широких просторов. Позади него, в центре огромного зеленого плато белел купол астрономической обсерватории, и было что-то фантастическое в этом зрелище. Слева и справа горизонт заслоняли заросшие у подножий тянь-шаньскими елями горные хребты, протянувшиеся на многие километры и где-то там, за изгибом упирающиеся в поперечный скалистый хребет, который, в свою очередь, примыкал к главному, возвышающемуся над всеми остальными.

В этот гигантский каменный лабиринт и отправился Морозов, выбрав нехоженый маршрут. Очень скоро, из-за обрушившихся на организм нагрузок, он перестал замечать величие и красоту девственных пейзажей. Хотя он сохранял отличную физическую форму, общая растренированность поначалу показалась катастрофической: каждая клетка тела изнемогала от напряжения; сорокакилограммовый рюкзак (при собственных шестидесяти пяти) тянул на все сто. После первых же километров заныли мышцы ног, потом заболело ахиллесово сухожилие. Но его это не пугало. Он знал, что будет и хуже, что скоро, несмотря на попону из свернутой рулоном куртки, от рюкзачных лямок заломит в плечах. Одна боль будет соперничать с другой, но постепенно тело пообвыкнется, сознание притерпится, и начнется тяжелая монотонная работа: ритмичные шаги, как в замедленном кино, частое глубокое дыхание в разреженной атмосфере, мощный сердечный пульс. В конце концов придет и так называемая мышечная радость, и он с удовольствием будет переносить нагрузки.

На третий день он выступил пораньше, чтобы успеть пройти перевал. Утреннее солнце осветило восточные склоны гор, западная сторона еще стыла в тени. После обеда он понял, что совершил ошибку, напрасно доверившись указаниям чабана, а не карте, и свернул не в то ущелье. Путь ему преградил становой хребет почти километровой высоты, наполовину заваленный мелкими каменными осыпями: по его крутым зыбким склонам можно карабкаться сто лет с одинаковым успехом. Чтобы попасть в соседнее ущелье, судя по всему и ведущее к перевалу, надо было вернуться назад и потерять при этом день либо перелезть через боковой хребет не меньшей высоты и крутизны, но состоящий, по крайней мере, из твердых скал, за которые можно цепляться. Морозов, не колеблясь, выбрал последнее.

Несколько раз он зависал над пропастью, стараясь уравновесить огромный, выше головы, рюкзак. Ему всегда бывало не по себе, когда он смотрел вниз с балконов городских многоэтажек. Сейчас он глядел с высоты птичьего полета и не испытывал никакого страха. Под ногами, как на топографической карте, виднелись пятна зеленой растительности, серые каменные россыпи и ниточка горного ручья, извивающаяся среди них.

С высоты четырех тысяч метров открылся полный обзор — от горизонта до горизонта. Как спины сказочных драконов, громоздились скалистые хребты и заснеженные пики. В сотне километров к югу, сливаясь с небом, белели вечные снега Большого Тянь-Шаня. И даже небо над оставшейся позади долиной смотрелось будто не снизу, а сбоку: затянутое дымкой над землей, выше оно окрашивалось голубым, затем синим и наконец фиолетовым, уходящим в темный космос. Словно летишь на самолете.

Наверху Морозова ждал новый сюрприз: менее крутой и почти не освещаемый солнцем, противоположный склон оказался полностью завален снегом. А у него не было даже шипованной обуви. О том, чтобы спуститься обратно без страховки и с тяжелым грузом за спиной, не могло быть и речи. Оставалось бросить рюкзак, и пусть катится по снежному склону. Самому же вернуться, обогнуть хребет и подобрать внизу то, что уцелеет.

Было прохладно. Морозов надел на себя утепленную куртку и сел, чтобы обдумать еще раз, как с меньшим риском и без потерь выбраться из ловушки, в которую сам себя загнал. Рюкзак, конечно, жалко — настоящий горный, еле нашел такой в магазинах двух городов, да и снаряжение всякое... А главное, где гарантия, что докатится до низа, а не зацепится и не провалится где-нибудь посредине? Тогда — прощайте, горы.

Ну нет, не для того он сюда шел, чтобы пасовать перед трудностями. Горы тем и прекрасны, что цель здесь ясна: вон она, всегда перед глазами, как бы далека и высока ни была, и достижение ее зависит только от тебя, твоей воли, выносливости и смекалки — борьба в идеальном виде, чего не бывает в цивилизованном обществе, где цели призрачны, а успех зависит от «команды», от человека же требуется лишь умение играть по ее правилам — суррогатная борьба, а значит, и жизнь! Стремление к идеальному, в разной степени, свойственно каждому. Ему же, ученому-физику, сам бог велел...

Уходящий каменный гребень был чистый от снега, но острый, будто затесанный с двух сторон. Двигаясь по нему, как по коньку остроконечной крыши, можно было попытаться добраться до вершины станового. Морозов решил попробовать. Риска большого не было: сбросить рюкзак и спуститься налегке можно и в любом другом месте. Главное — внимание и сосредоточенность.

Он был почти у цели: к перевалу склон стал заметно положе, и снег здесь лежал не сплошным покровом, а узкими полосами, уходящими к подножию горы. Ночь в горах наступает внезапно, и Морозов спешил. Он решился на спуск и стал пересекать одну из таких снежных полос — не очень длинную, так что даже если бы и сорвался, вряд ли всерьез покалечился бы. Снег был сухой и твердый, и он с силой вбивал в него подошвы кроссовок. Вдруг он услышал звук, похожий на выстрел, непроизвольно глянул в том направлении, на секунду потерял концентрацию и в тот же миг, не успев даже ойкнуть, сорвался и покатился по склону, стремительно набирая скорость. Быстрота скольжения поразила его. Инстинктивно он изо всех сил пытался зацепиться скрюченными пальцами за твердый снежный наст. В голове мелькнуло: «Вот и все». Снег кончился. По инерции он еще катился по острым камням, обдирая руки и одежду, перевернулся, упал и, не почувствовав удара, потерял сознание.

2

Морозов очнулся сидящим у каменного выступа, метрах в десяти ниже границы снега. Он держал перед собой окровавленные руки и не мог понять, чья на них кровь. Сверху капало, он понял — с головы, только почему-то ее он не ощущал, а лишь чувствовал что-то тяжелое, что ему трудно держать. Он повернул ладони кверху, и они стали наполняться темной жидкостью. Он догадался, что это тоже кровь, и понял — чья. Кто-то, кто поддерживал его сбоку, сделал ему перевязку и помог встать.

Спуск был недолгим, но трудным. Сознание хоть и вернулось к Ивану, но не отличалось ясностью, и во всем теле была какая-то вялость (он не мог знать, что почти час истекал кровью, пока к нему, лежащему неподвижно на склоне горы, подоспела помощь). Подставив плечо и обхватив его за туловище, незнакомец надежно подстраховывал его.

У подножия хребта его положили на камни, подстелив что-то из одежды. Он смотрел на облака в синем небе, клонящееся к закату солнце. Потом очень близко он увидел родное лицо с чуть заметными конопушками.

– Маша... — промолвил он, не веря своим глазам. — Прости меня! Я не мог поступить иначе.

Она намочила полотенце и стала вытирать кровь с его лица, по ее щекам текли слезы.

Через четверть часа караван двинулся в обратный путь. Впереди, верхом на лошади, с ружьем за спиной, из которого был произведен злосчастный выстрел, ехал проводник-казах. Следом за ним, тоже верхом,— Морозов. На всякий случай его ноги привязали к седельной подпруге. Кроме того, рядом шагал нанятый Машей местный инструктор по горному туризму, оказавший ему первую помощь и помогший спуститься с горы, и, как и прежде, подстраховывал его. Маша замыкала шествие, ведя под уздцы лошадь, навьюченную походным скарбом и Ивановым рюкзаком, с трудом спущенным вниз немолодым казахом. Караван сопровождала Долли — неизменная Машина спутница и защитница. У нее, как и у Морозова, на теле имелась свежая рана — результат схватки бесстрашной всероссийской медалистки с двумя невоспитанными пастушьими собаками.

Они спустились по ущелью до того места, где давно журчащий, но невидимый ручей выходил из горы наружу, напились холодной прозрачной воды и продолжили путь до наступления темноты. На ночлег расположились у начала хребта, где смыкались два ущелья — то, в которое Морозов вошел, и то, из которого его вывезли. Разместились в двух палатках: Маша с Иваном и инструктор с проводником.

За ночь у раненого поднялась температура, тело налилось свинцовой тяжестью. Когда, едва забрезжил рассвет, стали собираться в дорогу, он не смог встать на ноги даже с посторонней помощью. С трудом его посадили на лошадь. Самостоятельно держаться в седле он уже не мог. Поэтому на ту же лошадь села Маша, как самая легкая из всех, и придерживала его. По пути освободились от лишних вещей, оставив их на хранение у чабана в юрте. Теперь одна лошадь шла налегке и во время коротких привалов сменяла уставшую.

У Морозова все чаще пересыхало во рту. Он находился в полуобморочном состоянии и с трудом воспринимал окружающее. Затуманенный взгляд его прояснялся, когда во время отдыха над ним склонялось осунувшееся от переживаний, бессонной ночи и физической усталости внимательное лицо Маши, слышался ее ласковый голос. И еще несколько раз сознание его как будто оживало — когда встретили чабана (того самого), глядя на него, восклицавшего «ой-бай!», когда переходили вброд бурный ручей и, наконец, когда дошли до горной турбазы, где пересели в легковушку, за рулем которой находился сам директор.

Легковая машина, спокойный и деловитый директор турбазы, в практике которого это явно не первый и не самый страшный несчастный случай,— последняя реальность, которую еще воспринимал обессилевший раненый. После этого он окончательно впал в беспамятство и очнулся уже на операционном столе, когда снимали присохшие бинты. Ослепляющий свет десятка ламп кружился над ним, или то кружилась его голова. Не испытывая боли, он тем не менее чувствовал все, что делали врачи: в одном месте зашивали, в другом разрезали и выдавливали из-под кожи сгустки крови. Из операционной его отвезли в больничную палату, где он скоро забылся.

Морозов проснулся от нестерпимого естественного желания. Он открыл глаза и увидел Машу, сидящую у его постели. Она выглядела озабоченной, но, поймав его взгляд, оживилась.

– Как ты себя чувствуешь?

Глядя в ее глаза, полные любви и сострадания, Иван скорее догадался, нежели вспомнил, что он — больной, а она — сиделка.

– Хорошо,— ответил он, поморщась.

– Болит?

– Нет...

Он попытался встать, но лишь слегка приподнял голову и уронил опять на подушку. Обессиленный и униженный, он признался:

– Хочу в туалет.

Уточнив, по-какому, Маша подала ему стеклянную банку и, чтобы не смущать его, вышла на несколько минут за дверь (в следующий раз он хоть и с трудом, но добрался все же до туалета).

Потом она кормила его с ложки, как маленького ребенка. Он покорно проглатывал теплую золотистую жидкость, оказавшуюся вкусным бульоном из домашней курицы: он такой ел только в деревне.

– Как же ты меня разыскала? — спросил он с нескрываемым удивлением, так как не помнил, спрашивал ли ее об этом.

– Я вспомнила, как ты высказывал желание отправиться в горы баранов пасти. Кроме того, ты показывал мне карту и место, где спрятал лишние десять банок тушенки. А поскольку у вас, у Морозовых, жадность в крови, ты не мог обойти это место стороной.

– Я не жадный, я бережливый,— поправил ее Иван, улыбнувшись. — Не пропадать же добру! (О спрятанной тушенке он вспомнил только сейчас: просто чудо, что они встретились! Только, вероятнее всего, никакого чуда не было, и ее направил по его следу директор турбазы, что впоследствии и подтвердилось.)

Его слабый голос и жалкое подобие улыбки на обескровленном лице заставили Машу мягко, но настойчиво пресечь дальнейшие разговоры.

Потом его сморила усталость, и он погрузился в глубокий, оздоравливающий сон.

3

Больной быстро шел на поправку. Первое время он наблюдал за собой как бы со стороны, прислушивался к себе: не случилось ли что-нибудь с его ученой головой после того, как он ударился ею о каменный выступ? Но не замечал никаких отклонений. Лишь однажды, когда он поцапался с больными, не давшими ему досмотреть «Новости» по единственному на все отделение телевизору и переключившими на «мыльную оперу», у него разболелась голова. Но такое с ним могло случиться и тогда, когда он был совершенно здоров. После этого случая он больше не ходил смотреть телевизор. Маша хотела в утешение купить ему персональный, но передумала, справедливо полагая, что отрицательные эмоции не на пользу его здоровью и самочувствию.

Лечение Морозова, а также отдельная палата в лучшей алма-атинской больнице, которую он делил с Машей, и особое питание оплачивались наличными. Возможно, поэтому его не торопились выписывать под наблюдение участкового врача и держали в стационаре до полного излечения.

Наконец сняли бинт (швы сняли еще раньше). Разрешили принять душ, вымыть остриженную налысо голову, которую с правой стороны, выше лба, пересекал длинный шрам, измазанный зеленкой. С левой стороны, также в месте, где росли волосы, виднелся маленький шрамик от разреза, через который удаляли гематому. (От царапин и ссадин не осталось и следа.) В день выписки ему вернули одежду, в которой его доставили в больницу. В ней преобладал бурый цвет — цвет засохшей крови. Он из какого-то суеверного чувства не стал ее выбрасывать и впоследствии сжег.

– Куда теперь? — спросила его Маша.

– Я в горы, а ты не знаю. Наверное, домой.

– Куда ты, туда и я.

– Я буду баранов пасти, а ты что будешь делать? Объяснять мне, что я неправильно живу?

Она побледнела, неприятно пораженная его бесчувственным тоном — как при недавнем расставании.

– Насчет гор ты это серьезно? После всего, что случилось...

– Ты же сама говорила, что я псих. Но не такой, чтобы еще и тебя тащить за собой. Знаешь, что сделает твой папа, когда узнает, где ты и с кем ты? Он меня застрелит из спортивной винтовки и будет совершенно прав. Родители небось ругали?

Маша молчала, подавленная его упреками и внезапным отчуждением.

Из больницы отправились к инструктору, у которого в доме жила Долли и находились их вещи. Морозов переупаковал свой рюкзак, докупил кое-что из снаряжения и, закончив сборы, поехал на автовокзал покупать билет. Маша, как обычно, увязалась за ним, невзирая на его протест (он не хотел, чтобы она узнала его новый маршрут). На улице, где его не слышал хозяин, и так уже косо глядящий на него, он попытался прикрикнуть на нее:

– Не ходи за мной.

– Куда хочу, туда и иду,— огрызнулась Маша, умоляюще глядя на него.

Он свернул на тропинку, срезая угол. Проходя через заросли карагача, он отклонил рукой жесткую ветку, которая спружинила за его спиной и хлестнула идущую следом Машу по лицу. Физическая боль и душевная обида вместе взятые вдруг вырвались наружу: она села на тропинку и разрыдалась. Он сделал еще несколько шагов, затем вернулся, постоял молча и сел рядом. Наревевшись, Маша затихла.

– Прошу тебя, езжай домой! Скажешь, искала — не нашла.

– Ты пропадешь без меня,— ответила она.

– Кто тебе это сказал?

– Ты!

– Когда? — удивился он.

– «Не вынес разлуки с тобой. Не мог ни есть, ни спать. Отупел от переживаний». Это твои слова!

– Не помню... Наверное, бредил.

– А как просил у меня прощения, тоже не помнишь? Говорил, что больше всего боялся, чтобы у меня опять не разболелся желудок на нервной почве. Как радовался, что мы снова вместе...

Иван молчал, повесив голову. Потом вдруг спросил:

– Куда ты хотела, чтобы мы уехали — в Париж, в Нью-Йорк?

– В Новую Зеландию.

– Интересно! Пожалуй, я бы не отказался там пожить, когда в Северном полушарии зима. Я люблю лето. — Он вздохнул: — Но мне нельзя. Может быть, через год-другой, когда настанет пора брать патент. Тогда, чтобы обезопасить и продлить жизнь в родном отечестве, мне придется сдаваться на милость врагам или же делать новое изобретение, внедрять его и не раскрывать секрета.

– Сделаешь. Что тебе стоит?

Он улыбнулся, поглядев на нее.

– Есть у меня одна идея... Но сейчас я этим заниматься не хочу — надоело сидеть взаперти. Теперь ты понимаешь, что тебя ждет?

Она молча прижалась к его плечу.

– Тогда надо снарядить тебя как следует. Я сделал ошибку — не запасся стальной шиповкой для обуви... Думал — успею пройти перевал до того, как ляжет снег. Хотел спуститься вдоль Чилика до Курментов, переправиться и затем подняться к озеру Кульсай. На берегу озера находится правительственная дача, пустующая одиннадцать месяцев в году. Два года назад за ней присматривала русская семья — муж с женой. Замечательные люди! Николай служил у нас на Дальнем Востоке. Так что мы с ним почти земляки. Думаю, они не откажутся приютить у себя двух скитальцев. Тем более им там скучно одним: дети выросли и разъехались кто куда.

– Ты мне ничего об этом не рассказывал.

– Я скрывал это от всех на такой вот случай.

– А что если нам нанять вертолет? Я боюсь — ты после болезни...

– Зачем? Туда можно доехать на автобусе или на попутках. От Алма-Аты до селения Курменты вкруг гор всего триста километров. Из них лишь последние сорок километров — грунтовая дорога, остальные — асфальтовое шоссе. А от Курментов до Нижнего Кульсая несколько часов ходьбы. Еще есть Средний Кульсай и Верхний Кульсай. Я их все тебе покажу. Ты такой красотищи не видела. Нижний, конечно, самый красивый. Николай разводит в нем форелей для отдыхающих. У них там полное домашнее хозяйство, все свое: молоко, мясо, рыба, яйца. Сами пекут хлеб. Ты ела когда-нибудь домашний хлеб? Лакомство! Вот чтобы научилась печь хлеб, доить корову... Только овощи там не все вызревают и фрукты привозные, из долины. Ну и так за чем-нибудь приходится ездить на лошади в село.

– А вдруг они там уже не живут? — спросила Маша.

– Может быть и такое,— ответил Иван. — Отсюда много русских уезжает в Россию. Некоторые возвращаются обратно, не найдя там ничего хорошего для себя. Ладно, чего гадать — съездим и узнаем. Ну пойдем! А то расселись, как цыгане. — Он встал сам и подал руку Маше, вгляделся в ее лицо. — Больно было?

– Нет, не очень. Обидно...

Он поцеловал ее в щечку, на которой чуть виднелась розовая полоса, и в губы...

– Ваня, я давно хотела у тебя спросить: а как же секретное производство, куда имеешь доступ лишь ты один и куда ты должен регулярно наведываться?

– Могла бы не спрашивать,— на ходу отвечал Иван. — Чтобы я да не решил такой простой инженерной задачи!.. Производство работает, секреты надежно защищены. С этой стороны я не жду никаких сюрпризов. Меня беспокоит другое. Недавно я узнал, что институт и лично Барчука обхаживают наши зарубежные конкуренты. В свое время Феликс Евстратович запретил мне заниматься в рабочее время интересующей меня темой. Хотя сам не раз рылся в моем столе — больше некому — интересовался моими наработками. Теперь, наверное, локти кусает... Так вот, я не знаю точно: что ему известно? Знаю только, что немногое. Флягин, которого он наверняка примет обратно, информирован и того меньше... Ну да бог с ними!

4

Двое с рюкзаками, не считая собаки, медленно поднимались в гору. Взойдя на вершину, оба — и Маша, и Иван, уже бывавший здесь, — замерли завороженные. Перед ними простиралась водная гладь необыкновенной голубизны. Озеро протянулось на километр и имело извилистую береговую линию. Обступавшие его с двух сторон крутые горные склоны почти сплошь поросли тянь-шаньскими елями, на зеленом фоне которых выделялась роща голубых елей в верховье ущелья, прекрасная снаружи и мрачная и безжизненная внутри. Подойдя ближе, они с обрыва глянули в воду и изумились ее прозрачности: на многометровой глубине просматривался каждый камешек.

Среди прочих восторженных возгласов Маша призналась, что никогда не видела ничего подобного. Между тем Иван достал двенадцатикратный бинокль и навел его на холмистый берег в низовье ущелья, поросший идеально зеленой травой. На этой природной плотине, благодаря которой образовалось горное озеро, стоял обыкновенный сборно-щитовой дом, крытый шифером. Рядом возвышался деревянный столб, поддерживающий электрические провода. В некотором удалении находился еще один дом поменьше, обстроенный сараями и загонами для скота и птицы. В этот момент на его крыльце показался мужчина.

– А вот и Николай! — обрадованно сообщил Иван и передал бинокль Маше.

– И это так называемая правительственная дача? — разочарованно произнесла она, приставив окуляры к глазам.

– Не волнуйся, нас туда еще и не пустят. Может быть, придется купить казахскую юрту и в ней жить. Связалась с дикарем...

– Когда-нибудь я сделаю из тебя респектабельного господина. Если я не научу тебя, как надо жить, то кто тебя научит?

– Что ж, посмотрим, как тебе это удастся! Однако в качестве кого мне тебя представить? — Он сделал паузу. Затем с внезапным волнением, какого не ожидал от себя, сказал: — Маша, выходи за меня замуж.

На Кульсае Морозов занялся самым что ни на есть первобытным мужским ремеслом — охотой. Благо опыт кое-какой имелся. Охотился он на волков — злейших врагов местного скотоводческого населения. Ловил их капканами, шкуры сдавал и получал за них хорошие по здешним меркам деньги. Этим заработком он очень гордился.

Перед Новым годом счастливые супруги, заключившие пока что устный брачный союз, узнали, что у них будет ребенок. Это была главная причина, побудившая их в начале весны покинуть здешние края, гостеприимный дом, хозяева которого стали им как родные.

Сегодня уже мало кто помнит Морозова на Сахалине и даже в его родном Хабаровске, где больше известна другая фамилия — Лыков. Зато спросите любого чабана, пасущего свои отары на горных пастбищах Северного Тянь-Шаня, и он с восхищением поведает вам о русском Иване, добывшем за зиму восемьдесят трех волков.

2001

Content

В. Кренев Над пропастью • Чужая жена