БОЛЬШАЯ ВОЙНА РОССИИ

Социальный порядок, публичная коммуникация и насилие на рубеже царской и советской эпох

Сборник статей

ред. К. Бруиш, Н. Катцер

Катя Бруиш, Николаус Катцер

ВВЕДЕНИЕ

В последнее время историки неоднократно предпринимали попытки заново переосмыслить события XX века, взяв за точку отсчета его истоки. При этом все чаще первая четверть века рассматривается как сплошной конгломерат революций и вооруженных восстаний, региональных войн и мировой войны, порожденных ими вооруженных конфликтов и гражданских войн. Очевидно, в эту эпоху высвободился заряд насилия, были силой перемещены массы населения и опробованы стратегии уничтожения, которые впоследствии, ввиду пошатнувшихся государственных структур и неустойчивости нового международного миропорядка, можно было лишь частично усмирить. Таким образом, 1914 год знаменует собой узловую точку, в которой достигли апогея и разгорелись прежние конфликты и одновременно были заложены новые, оставившие долгий след. С этой новой точки зрения, восточноевропейский и в особенности российский театр военных действий времен Первой мировой войны и ее последствия заслуживают гораздо большего внимания, чем уделялось им долгие годы. Свою лепту в развитие этого нового взгляда намерен внести и настоящий сборник статей.

По всей Европе Первая мировая война была воспринята современниками как событие, поколебавшее весь прежний жизненный опыт и все привычные истины. Легендарными стали слова, с которыми британский министр иностранных дел Эдвард Грей, по сведениям современников, откликнулся на начало военных действий: «The lamps are going out all over Europe. We shall not see them lit again in our lifetime»[1]. Литератор и критик Карл Краус в конце 1914 года ощутил себя «в перевернутом мире»{1}, «во времена, когда свершается именно то, чего нельзя было себе и вообразить»{2}. Впоследствии современники также признавали войну переломным, эпохальным событием. По мнению австрийского писателя Стефана Цвейга, в 1914 году завершился «золотой век стабильности», который он в начале 1940-х годов увековечил в своих мемуарах, озаглавленных «Вчерашний мир»{3}.[2] В межвоенной Германии память о Первой мировой войне помогла самоопределиться «поколению военной молодежи» — общественной элите, для которой несостоявшееся участие в боевых действиях Первой мировой и поражение Германской империи стали отправной точкой для исповедования агрессивных взглядов популистско-националистического толка. Именно это поколение после прихода к власти Адольфа Гитлера сделалось важной социальной опорой национал-социалистической диктатуры{4}.

Впоследствии историками было подхвачено расхожее мнение современников, воспринявших войну как переломное время. В рамках отдельных национальных историй, равно как и всемирной истории, Первая мировая война трактовалась как ключевое событие XX века, как «родовая катастрофа XX века» (Kennan), как конец «затянувшегося XIX века» и начало «эпохи крайностей» (Hobsbawm){5}. В Германии спустя 90 лет после начала Первой мировой спровоцировал дискуссию тезис о «второй тридцатилетней войне», длившейся с 1914 по 1945 год (Wehler){6}. Весьма распространенный в международном историческом дискурсе термин Great War (la Grande Guerre), помимо переломного характера Первой мировой войны, подчеркивает ее вселенский размах. Мало того, что война повлекла за собой жертвы в масштабах, невиданных прежде, она заметно повлияла и на экономический, общественный, политический строй всех участвовавших в войне государств{7}.

Современники из России также восприняли войну как коренной перелом. Для писателя-символиста Дмитрия Мережковского она была порогом к новой эре: «По всей вероятности, эта война — конец старого порядка “мещанского”, начало — нового, неизвестного»{8}. Находясь еще в Швейцарии, Ленин в 1915 году называл войну «эпохой неимоверно тяжелого кризиса»{9}, который, по убеждению революционера, заложил истоки революции не только в России, но и во всех вовлеченных в войну странах. Сверх того, война и ретроспективно считалась историческим водоразделом. Оглядываясь назад, Илья Эренбург, подобно Стефану Цвейгу, охарактеризовал Первую мировую как событие на грани эпох. В своих воспоминаниях, изданных в 1960-х годах, Эренбург изобразил военное время как период глубокого смятения. Привычные модели мышления и восприятия обесценились, а будущее выглядело туманно: «Я понял, что я не только родился в девятнадцатом веке, но что в 1916 году я живу, думаю, чувствую, как человек далекого прошлого. Я понял также, что идет новый век и что шутить он не будет»{10}.

Впрочем, и в публичном освещении, и в научном изучении истории России начала XX века память об этом переломе не оставила столь явственного следа, как в других странах. Войну надолго затмила революция 1917 года. Казалось, свержение монархии и установление власти большевиков более отчетливо разделили прошлое России на то, что было прежде, и то, что стало потом. Большевистская власть канонизировала память о революции и Гражданской войне и использовала ее для укрепления советской идентичности.

Внимание к Первой мировой войне возросло в связи с угрозой нового вооруженного конфликта с Германией в 1930-х годах и особенно в годы Второй мировой войны, которая, в свою очередь, оттеснила Первую мировую на периферию советской памяти{11}. В то время как Первая мировая в Советском Союзе, хотя и не пребывала в забвении, оставалась скорее второстепенной темой, связный эпос о ней как патриотической войне развивался в среде русской эмиграции. Боевой опыт службы в царской армии позволял ветеранам утверждать личную или коллективную идентичность. Выход России из войны в 1918 году они, по аналогии с немецким мифом об «ударе в спину», считали национальным позором и предательством{12}.

Подобная ситуация сложилась и в зарубежных исследованиях. Первая мировая война долгое время рассматривалась сквозь призму революции и становления советского строя. Как и в советской мифологии, российская история начала XX века делилась на дореволюционный и советский периоды. Большевистская Россия при этом пользовалась особенным интересом. Если вначале историки сосредотачивались на победе большевиков над своими политическими противниками, то позже они стали активнее интересоваться общественным и экономическим развитием в период после 1917 года и ролью общества в нем{13}. К тому же стало общепризнанным, что период раннего сталинизма конца 1920-х годов изменил ход истории радикальнее, чем переворот «Красного Октября». Считалось, что только с началом форсированной индустриализации, коллективизации, отстранения старых элит и борьбы с религией возникли основы нового экономического, социального и культурного порядка{14}. Переоценка раннего советского времени, однако, не отражалась на осмыслении Первой мировой войны и ее места в истории России начала XX века. Войну относили к старому строю. Соответственно, в работах, которые рассматривали революцию и становление советской системы из долгосрочной перспективы, Первая мировая война служила лишь фоном (setting){15} для гибели прежней России{16}.

В последнее время ученые снова всерьез задаются вопросом о роли Первой мировой войны в российской истории и о воздействии этой войны на государство, общество и экономику послевоенных лет. В частности, высказывается гипотеза, что великий перелом свершился не после, а еще до свержения царя. Сага о «триумфальном шествии советской власти» приковала внимание зарубежных историков-русистов к перевороту 1917 года. Впоследствии Первую мировую и Гражданскую войны часто рассматривали в отрыве друг от друга. Сегодня все более склоняются к гипотезе о внутренней взаимосвязи обеих войн, отводя революции более скромную роль. Скорее речь теперь идет о более длительном процессе трансформации, который был ускорен Первой мировой войной и который завершился, смотря по тому, как ставить вопрос, в начале 1920-х годов или только в сталинскую эпоху. Как и в научных работах, посвященных неразрывной связи войны и насилия в Европе межвоенного периода, отмечается основополагающая роль Первой мировой: компоненты советского режима, методы управления экономикой и обществом выросли из военного времени и оформились институционально благодаря синхронности Гражданской войны и построения социалистического государства большевиками{17}.

Настоящий сборник, изданный по итогам семинара, который состоялся в ГИИМ в Москве в октябре 2011 года, подхватывает и развивает эти гипотезы. Его замысел состоит в том, чтобы рассмотреть Первую мировую войну в более широком контексте эпохи. Эта эпоха не закончилась ни со свержением самодержавия, ни с официальным выходом России из войны в марте 1918 года, а продолжалась вплоть до начала 1920-х годов. При этом задача нашего сборника заключается не в том, чтобы противопоставить существующим воззрениям на это время новую всеобъемлющую модель истории. Скорее мы задаемся целью, отталкиваясь от конкретных примеров, изучить механизмы усвоения, истолкования и переработки военного опыта его современниками и внести свой вклад в переосмысление общепринятой периодизации российской истории начала XX века.

Социальный порядок и военный опыт

Классификация населения согласно его религиозной, национальной или социальной принадлежности была значимым инструментом регуляции отношений между элитами и широкими массами в империях. В то же время отдельные индивиды или группы, чтобы установить свою личную или коллективную принадлежность в обществе, обращались к закрепленным в законах нормам или к категориям ученого дискурса. Подчас они пользовались ими для того, чтобы обосновать собственные требования или интересы перед лицом имперских властей или перед другими социальными группами{18}. Статьи, опубликованные в первой части сборника, посвящены различным вариантам столкновения с войной и рассматривают их в контексте принятых в то время моделей социального устройства, их легитимации и реализации представителями правительства, военных властей и чиновничества, прочими экспертами и гражданским населением. В докладах подчеркивается, что военный опыт конкретной личности зависел не только от того, застал ли ее конфликт на линии фронта или же в тылу. Решающее значение также имело то, к какой социальной группе причисляли эту личность и насколько данная группа, в свою очередь, была представлена в господствовавших публичных дискурсах. Национальная принадлежность, религия или инвалидность — параметры, игравшие ключевую роль в восприятии и переживании войны. От них зависело, будет ли человек классифицирован как лицо, лояльное в отношении правительства, или же его признают потенциальной угрозой интересам империи. Помимо этого, названные параметры задавали пределы свободы действий человека в общественной, политической, а порой и в личной жизни, а также предопределяли его возможность публично выражать свои интересы.

Петр Шлянта исследует отношения польского населения и царской армии в период от вторжения российских войск в Галицию в начале войны и до отвоевания этих земель австро-венгерской армией весной 1915 года. Хотя высокопоставленные чины царской армии видели в польском населении будущую опору российской власти в Галиции, политика оккупантов оставалась двойственной. Они обещали полякам культурную автономию в воссоединенной под российской эгидой Польше, но одновременно проводили политику агрессивной русификации, которая возбуждала недоверие у галицийских поляков. Кроме того, оккупация привела к обострению местных конфликтов. Чтобы заручиться лояльностью со стороны местных жителей, власть попустительствовала бесчинствам и насилию, чинимому над евреями и помещиками, в котором наряду с казацкими частями участвовало и польское население. Таким образом, представители армии и оккупационных властей пытались воспользоваться национальной и культурной неоднородностью региона для реализации собственных властных амбиций.

В статье, посвященной положению мусульман в царской армии, Франциска Дэвис задается вопросом о том, каким образом возможно было создать патриотическую армию в условиях многонациональной и мультирелигиозной империи. Учитывая разнородный состав империи, выработать единые нормы призыва по прусскому образцу едва ли представлялось возможным. Так, вопреки публичным заявлениям со стороны царского правительства, отсутствовала единая стратегия интеграции мусульман в армию Российской империи. Хотя мусульманам после вступления в войну Османской империи осенью 1914 года пришлось воевать со своими единоверцами и по этой причине, по крайней мере в Петербурге, в них усматривали угрозу имперским интересам, в целом среди представителей армии и чиновничества не было сомнений в верности солдат-мусульман царю и отечеству. Однако надежды мусульман на то, что за воинскую службу их вознаградят расширенными возможностями участия в политической жизни страны, не оправдались: царское правительство сочетало традиционные административные меры по интеграции отдельных сообществ в империю с политикой этнизации и национализации. Вплоть до своего свержения в 1917 году царские власти наотрез отказывались хотя бы частично поступиться своими притязаниями на господствующую роль.

В статье Александра Зумпфа подчеркивается, что водораздел в царской империи проходил не только по этническим и религиозным границам, но и по социальной принадлежности. Значимость такой социальной группы, как инвалиды войны, равно как и беженцев{19}, в ходе войны неуклонно возрастала. Для России уход за ранеными солдатами представлял собой серьезную проблему транспортного и управленческого порядка. Кроме того, появление инвалидов обременило систему социального обеспечения, в связи с чем все больше экспертов — хирургов, психологов, сотрудников различных министерств — предлагали свои способы классификации раненых. Это имело решающие последствия для самих пострадавших. От присуждения увечному солдату определенной категории инвалидности зависело место, отводившееся ему в социальной иерархии военных лет, а также то, вернут ли его на фронт, или ему придется пройти профессиональную переподготовку, или же ему причитаются государственные социальные пособия.

В статьях этого раздела можно также увидеть, что классификацию общества нельзя было считать всего лишь однонаправленной операцией «подсчета, сортировки и уничтожения» (Holquist){20}. Социальная классификация также могла способствовать формированию группового самосознания. Подчас политические игроки того времени пользовались классификационными категориями для того, чтобы публично отстаивать собственные интересы или требовать расширения своих политических прав. И хотя их успехи оставались скромными или же обесценились после прихода к власти большевиков, здесь прослеживалась четкая стратегия. Личный опыт военных лет был осмыслен как коллективный в соответствии с категориями социального порядка и использовался в качестве политического аргумента.

Публичная коммуникация и память о войне

События Первой мировой войны разворачивались не только в окопах и на полях сражений. Во всех государствах, участвовавших в войне, публичная сфера стала значимой ареной военных действий.

Презентация войны в средствах массовой информации была ключевым инструментом для утверждения легитимности военных мер. Внедряя в сознание образ врага и разъясняя цели войны, общество старались привлечь на сторону правительства и мобилизовать для участия в войне. Изображения солдат, медсестер и монархов подкрепляли представления о национальном единстве, защищать которое надлежало всем группам населения. При этом повсеместное присутствие военной темы в печати и кино, на открытках и в иллюстрированных журналах, в литературе и даже в моде было вызвано активной деятельностью совершенно различных социальных групп и организаций. Помимо государственных пропагандистских ведомств и спецслужб, свой вклад в дело патриотической мобилизации внесли и частные издательства, благотворительные организации, товарищества, предприниматели, интеллектуалы и деятели искусства{21}. В послевоенный период война послужила точкой отсчета для индивидуального и коллективного самопознания. Памятники, романы, песни и музеи сохраняли ее облик в памяти современников и последующих поколений{22}.

Не была исключением и Россия. Юлия Жердева рассматривает в своей статье визуальное отображение военной разрухи в годы, когда новости, пропаганда и юридические доказательства легко смешивались друг с другом. Она показывает, что в сводках о происшествиях на фронте, составленных журналистами и сотрудниками различных госучреждений, сквозило намерение морально очернить неприятеля в глазах российского населения. Фотоснимки и иные наглядные иллюстрации играли значимую роль в создании картины войны в средствах массовой информации. Впрочем, в отличие от последующих десятилетий, жертв Первой мировой войны в России изображали весьма осторожно. Вместо них господствовали другие визуальные мотивы — памятники архитектуры и культуры, разрушенные во время наступления немцев. Поэтому на визуальном уровне война представлялась скорее культурной, чем гуманитарной катастрофой.

Борис Колоницкий наглядно показывает в своей работе, насколько активно царская семья прибегала в военные годы к использованию новых форм массовой коммуникации. В начале войны царица Александра Федоровна и ее дочери добровольно прошли курсы медсестер и ухаживали за ранеными в военных госпиталях. И хотя они считали это своим личным вкладом в ведение войны, ничто не помешало официозной пропаганде воспользоваться этой совершенно нехарактерной для членов правящей семьи деятельностью в своих целях: на плакатах, почтовых карточках и в иллюстрированных журналах царица и ее дочери позировали в форме сестер милосердия. Тем самым населению стремились внушить, что царская семья не только исполняет свой монарший долг, заботясь о благе подданных, но и разделяет тяготы войны бок о бок с народом. Однако эта пропагандистская кампания произвела двойственный эффект. В ходе войны образ самоотверженной, заботливой сестры милосердия перестал восприниматься однозначно. В публичном дискурсе медсестра все чаще наделялась чертами порочности и греховности. Поэтому современникам подчас казалось, что новая роль царицы и ее дочерей лишает монархию священного ореола, и они усматривали в этом симптомы всеобщей моральной и социальной деградации.

После революции и официального выхода России из войны Первая мировая все еще оставалась предметом обсуждения в публичной сфере и в печати. Правда, советская мифология опиралась на Октябрьский переворот и Гражданскую войну и тем самым оттеснила Первую мировую в коллективном сознании на задний план. Но это не означало, что она сделалась «забытой войной»{23}. Оксана Нагорная в своей статье об отображении темы военного плена в романах первых лет советской власти показывает, что литература была значимым средством позднейшего освоения и истолкования военного опыта. И хотя тема эта затрагивалась подчас лишь в побочных линиях или как деталь биографии отдельных персонажей, популярные романы хранили память о Первой мировой войне как об индивидуальном и коллективном бедствии в сознании народа. Тем самым автор статьи доказывает, что, хотя большевики и претендовали на монополию в истолковании истории, в советское время бытовало множество соперничавших друг с другом и порой противоречивших официальной пропаганде воспоминаний о войне.

Насилие и местное управление

В заключительной части сборника рассматривается соотношение насилия и местного управления в условиях мировой войны, революции и Гражданской войны. Первая мировая война явилась событием не только всемирного, но одновременно и регионального, и местного масштаба. Это в полной мере сказалось на регионах Восточной и Центральной Европы, где, в отличие от запада континента, линия фронта колебалась сильнее, политические границы могли в краткие сроки смещаться, а единые экономические пространства — распадаться. На местном уровне властные отношения часто были неопределенными. В целом ряде регионов такая ситуация сложилась в первую очередь после официального завершения войны{24}. Ввиду сепаратистских и гражданских войн в период вплоть до начала 1920-х годов миллионы людей испытали на своем опыте, что такое бегство, насилие и депортация. Пострадали далеко не только Shatter zones на границах распадавшихся империй, где совместно проживали граждане различной религиозной и национальной принадлежности и где после Первой мировой войны возникли национальные государства{25}. Скорее более важным был тот факт, что в результате войны как на границах, так и во внутренних районах империи образовались территории, на которых государственные структуры, главари боевиков или полувоенные организации соперничали в борьбе за политическое влияние и монополию на применение силы{26}.

Олег Будницкий обращается в своей статье к насильственным эксцессам, направленным против еврейского населения. Еще до начала Первой мировой еврейское население огульно подозревали в том, что оно подрывает боеготовность императорской армии и напрямую пособничает военным противникам Российской империи. Во многих населенных пунктах евреи стали жертвами спонтанных вспышек насилия. В районах, прилегавших к линии фронта, где армия уполномочена была, помимо прочего, взять на себя целый ряд функций гражданского управления, правовая дискриминация евреев неуклонно возрастала. К тому же множество евреев совместно с другими национальными меньшинствами, которых подозревали в предательстве, депортировали глубоко в тыл. В годы Гражданской войны против евреев снова стали применять насилие, когда представители всех воюющих сторон воспользовались образом врага, укоренившимся во время Первой мировой, и насильственными методами, опробованными в военное время. Таким образом, как в восприятии современников, так и при взгляде с исторической дистанции Первая мировая положила начало непосредственно последовавшей за ней Гражданской войне.

На примере атаманов, главарей полувоенных группировок, участвовавших в Гражданской войне на Украине, Кристофер Гилли показывает, что Первая мировая война не только на структурном, но и на биографическом уровне явилась основополагающим событием, чьи последствия дали о себе знать во многом только после официального окончания войны в 1918 году. Многие атаманы служили в рядах императорской армии. Поражение в войне и распад царской империи предоставили им шанс заявить о собственных политических целях и реализовать их насильственным путем ввиду отсутствия дееспособных государственных учреждений. Некоторым из атаманов удавалось мобилизовать сельских жителей для вступления в военизированные отряды, численность которых подчас достигала нескольких тысяч бойцов. Тот факт, что атаманы заключали непрочные и труднопредсказуемые союзы с различными партиями Гражданской войны и во многих районах оказывались виновниками спонтанных и произвольных вспышек насилия, Гилли не считает свидетельством политической индифферентности. Нередко в основе имиджа и самосознания украинских атаманов лежали программные установки. Поэтому их не следует рассматривать исключительно как разнузданных насильников. Скорее они являлись и политическими игроками, участвовавшими в спорах о будущем устройстве страны после крушения царской власти.

Соотношению насилия и местного управления посвящена и статья Игоря Нарского. На примере Урала автор предлагает в своем исследовании объединить две модели интерпретации Первой мировой и Гражданской войн, которые обычно считают несогласуемыми: «теорию катастрофы», согласно которой Первая мировая стала первопричиной всех последующих кризисов XX века, и «теорию адаптации», которая рассматривает Первую мировую войну в качестве катализатора уже существовавших конфликтов. Хотя фронты Первой мировой проходили далеко от Урала и лишь в годы Гражданской войны его непосредственно коснулись боевые действия, широкие слои местного населения восприняли период с 1914 по 1921 год как непрерывную катастрофу. Социальные связи, политические истины и бытовые ориентиры пошатнулись до самого основания. Параллельно в тот же период продолжалось использование новейших техник управления, пропаганды и мобилизации, которые были опробованы еще в предшествующие годы. Их воздействие усилилось, и их стали применять более систематически. Таким образом, период от 1914 до 1921 года следовало бы рассматривать как учебный процесс, который постепенно вводил военный опыт в институциональные рамки и который повлек за собой военизацию образа жизни современников.

* * *

Настоящий сборник задается целью исследовать перспективы и границы «нормализации» российской истории начала XX века. Публикация статьей по названным вопросам, надеемся, будет способствовать преодолению сложившегося в историографии и в публичном освещении Первой мировой войны перекоса, в результате которого Первую мировую по сей день ассоциируют по преимуществу с событиями на Западном фронте. Статьи предоставляют эмпирический материал для того, чтобы включить в общеевропейскую картину различные аспекты российского опыта Первой мировой войны и событий последующих лет, во многом обусловленных этим опытом. Тем самым материалы сборника должны помочь в поисках ответа на вопрос о том, можно ли считать революцию и Гражданскую войну вехами «особого пути» России, или же они были скорее крайним выражением той кризисной ситуации, с которой столкнулись и другие государства, вступившие в войну{27}.

Перевод Бориса Максимова

СОЦИАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК И ВОЕННЫЙ ОПЫТ

Петр Шлянта.

«Братья-славяне» или «азиатские орды»?

Польское население и российская оккупация Галиции в 1914–1915 годах[3]

С первых же дней Первой мировой войны Галиция сделалась ареной военных действий. За несколько недель российские войска существенно продвинулись в глубь Дунайской монархии. Лемберг (Львов), столица Галиции, был взят ими 3 сентября. Спустя полтора месяца российские войска стояли уже у ворот Краковской крепости, всего в 12 километрах от центра города Краков. Хотя австро-венгерским частям и удалось оттеснить царскую армию на 80 километров к востоку, а линия фронта закрепилась на широте Тарнова, большая часть территории провинции многие месяцы оставалась под контролем России{28}. Таким образом, Галиция стала оккупированной территорией. Как и при всякой оккупации, захватчики старались, демонстрируя свою военную мощь, насадить собственные представления о порядке и обосновать присоединение новых земель при помощи соответствующей политической символики. Однако, чтобы поддерживать повседневную жизнь и обеспечить снабжение граждан, военная администрация вынуждена были идти на сотрудничество с существовавшими здесь административными и общественными структурами.

Российский интерес к Галиции объяснялся не только географическим расположением этой провинции на границе с царской империей и военно-тактическими соображениями. Притязания царской России на эту провинцию Габсбургской империи имели давнюю предысторию, которая сыграла свою роль непосредственно в развязывании войны{29}. Ввиду того, что и Россия, и Австрия высоко оценивали религиозное, национальное, экономическое и военное значение Галиции, между двумя державами издавна шел подспудный спор о государственной принадлежности этого региона. Националистически и панславистски настроенные круги в Российской империи рассматривали эту землю как последнее звено в собирании русских земель, начавшемся в XIV веке. Как в Российской, так и в Габсбургской империи украинское население подозревали в ненадежности: считалось, что галицийских рутенов обхаживает Россия или же, напротив, что за них взялись австрийцы, которые их полонизируют или латинизируют. Кроме того, стоит учесть возраставшее экономическое значение региона. Начиная с 1880-х годов Восточная Галиция по мере своего развития превратилась в крупный нефтегазоносный бассейн и стала вызывать интерес с экономической точки зрения, хотя о военно-экономическом значении региона речь пока не шла{30}. В военных кругах Австрии Галицию, в свою очередь, долгое время рассматривали в качестве буферной зоны и плацдарма в грядущем военном конфликте с царской империей. В этих сценариях провинция, расположенная к северу от Карпат, призвана была защитить земли, находящиеся к югу от горной цепи. Такая позиция не только отражала низкий статус, который придавали в Вене этой крупнейшей австрийской провинции. Она также сказалась на степени лояльности провинциальных жителей к старому имперскому центру и на их готовности поверить обещаниям российских оккупационных властей.

На степень лояльности жителей Галиции существенным образом влияла их этническая принадлежность, ибо российские оккупационные власти воспринимали, оценивали и обращались с подданными в недавно захваченных землях, следуя своим собственным этническим критериям. Смотря по тому, к какой крупной этнической группе они были причислены, жители региона связывали с вторжением царской армии различные ожидания. Таким образом, на бытовом уровне значение этнической принадлежности заметно возросло. Хуже всего пришлось евреям, которые не сумели бежать в другие имперские земли перед вторжением российской армии. Тысячи из них были депортированы во внутренние провинции царской империи или пострадали от репрессий{31}. В отличие от них украинцев или рутенов считали русскими. Поэтому политика оккупационных властей была направлена на то, чтобы в долгосрочной перспективе интегрировать эти группы в русскую нацию или же в российское общество{32}.

В историографии отношения захватчиков с польским населением и реакция последнего на действия российских властей остаются неисследованными. И все же эта тема представляет интерес по двум причинам. Во-первых, ввиду того, что по отношению к полякам Россия не могла разыграть карту православного или великорусского братства. Конечно, можно было использовать панславистскую риторику, однако в польском обществе она не вызывала большого энтузиазма. С другой стороны, ориентация на Россию и идея объединения бывших польских земель в автономную область под патронатом царя, а также прямой отказ от немецкого и австрийского владычества стали для многих жителей Галиции реальной и значимой политической альтернативой. В какой мере это отразилось на польском вопросе, с учетом реального положения дел на оккупированных землях и возросшего влияния царской империи, можно проследить на примере оккупированной Галиции. Кроме того, изучение отклика поляков на оккупацию имеет научное значение хотя бы потому, что управленческая элита в провинции накануне войны формировалась по преимуществу из поляков{33}.[4]

Опираясь на не изученные до сих пор архивные материалы, на публицистику тех лет и на мемуары, предлагаемая статья исследует поведение проживавших в Галиции поляков и разнообразные оттенки их позиции по отношению к российским оккупантам. Также следует рассмотреть стратегии оккупационных властей и их восприятие польским населением Галиции. Какую политику проводили царские военные власти в отношении поляков, декларируя на словах славянскую солидарность и освобождение?{34} Каким образом они стремились заручиться доверием различных социальных слоев и политических групп польскоговорящего населения Галиции? В связи с этим встает вопрос: как относились к захватчикам различные группы населения? По каким причинам некоторые поляки выбрали путь сотрудничества с русскими? Что удержало других от сотрудничества с новыми господами? Какие можно сделать из этого выводы о связи польского общества с австрийским государством?

Хотя речь будет все время идти о «поляках», это ничуть не отменяет всевозможные противоречия между самоопределением и внешней классификацией по национальному, этническому и религиозному принципу. Очевидно, что границы с другими группами, прежде всего с украинцами и евреями, далеко не всегда были четкими и нередко размывались. Сложность этой проблематики трудно переоценить, и ей уже были посвящены обстоятельные исследования{35}. Поэтому поляками я в дальнейшем именую тех участников событий, которые сами называли себя таковыми, а также считали себя вправе говорить от лица других «поляков».

Российская оккупационная политика

Как и евреев и большинство рутенов, украинцев, галицийских поляков страшили приближение российской армии и бесчинства казаческих полков. Уже к концу августа 1914 года первоначальная вера в политическую и военную мощь Австро-Венгерской монархии сменилась паникой и отчаянием{36}. Во время наступления в конце лета и осенью 1914 года оставшиеся на своей земле жители Галиции в массовом порядке скупали иконы с изображением Богоматери, чтобы при необходимости доказать солдатам царской армии, что они — не евреи и не немцы-протестанты. Нередко в надежде на то, что царские солдаты более гуманно отнесутся к «братьям-славянам» и католикам, люди выставляли образа в окнах или носили иконки в форме медальона{37}. В унылом, подавленном настроении, со страхом, но и с долей любопытства население взирало на прибывавшие в Галицию части царской армии. В частности, новостное агентство императорского и королевского Генерального штаба констатировало, что «русских во Львове встречают дружественно, одни из страха, другие оттого, что симпатизируют им. Большинство жителей настроено лояльно, впрочем, многие сочувствуют русским (говорят, что и среди чиновников)»{38}.[5]

Хотя исход войны еще не был предрешен, российские власти, заняв Галицию, сразу же приступили к осуществлению своих планов по присоединению к России этого многонационального и пестрого в религиозном отношении региона. Георгий Бобринский, которого царь назначил генерал-губернатором Галиции, уже 13 сентября 1914 года объявил, что восточную часть Галиции, Буковину и рутенские области в Карпатах следует считать исконно русскими землями, вследствие чего они должны будут войти в состав России. На встрече с представителями города Львова 23 сентября он повторил это заявление и добавил, что в западных районах Галиции сохранится польская автономия. Помимо этого, Бобринский объявил о придании в ближайшее время русскому языку статуса государственного и о скором переходе этих земель под юрисдикцию российского права{39}. Сам российский царь, обращаясь к жителям с балкона во время своего визита во Львов 22 апреля 1915 года, провозгласил, что «нет больше Галиции, а есть Великая Россия, простирающаяся до Карпат»{40}.[6]

Осенью 1914 года в Галиции и Буковине была введена новая система управления, при которой Львов, Тарнополь и Черновцы стали резиденциями губернаторов{41}. Также чиновники царской администрации намеревались создать еще одну губернию с центром в Пшемысле. Отныне высшие должности в губерниях и округах заняли царские чиновники. Полицию также сформировали ведомства царской России, во Львове это случилось уже в начале декабря. На заседания земельных парламентов Галиции и органов самоуправления, в частности городских, муниципальных или имперских советов, а также на деятельность каких-либо партий, союзов или фондов был наложен запрет. Также воспрещалось проводить публичные собрания любого толка{42}.

Оккупационная политика сопровождалась мерами по русификации Галиции. Все учебные заведения, включая Лембергский университет и Технический университет Львова, были закрыты. Лишь в декабре 1914 года Бобринский объявил, что школы могут возобновить работу с середины января. Однако план занятий жестко регламентировался: не менее 5 часов в неделю отводилось на уроки русского языка. На уроках истории, географии и польского языка можно было пользоваться лишь учебниками, разрешенными в России. Для учителей российская администрация организовала курсы русского языка. Кроме того, планировалось отправить в Галицию частным образом нескольких директоров школ из царской империи. Сходная ситуация сложилась и в судопроизводстве, где также насаждался русский язык, хотя из прагматических соображений чаще допускалось применение польского и украинского языков{43}.

Российская администрация устанавливала названия населенных пунктов, улиц и вокзалов, а также торговые вывески на русском языке. В ходе переименования населенных пунктов местным властям надлежало принимать в расчет полумифические средневековые названия рутенского происхождения. Теперь и старинным городам, которые в Средние века — еще до завоевания поляками — занимали видное положение в округе, следовало вернуть их прежний статус{44}. В дни государственных праздников Российской империи (например, в дни рождения членов царской семьи) предписано было поднимать имперский флаг{45}. Официально был введен в употребление юлианский календарь. Немецкие вывески, гербы и почтовые ящики заменили русскими, а австрийских орлов и бюсты императора Франца-Иосифа I изъяли из общественных заведений. Взамен были вывешены портреты российского царя. Оккупационные власти также намеревались снести «польские памятники». Из царской империи прибыли чиновники, полицейские, судьи, прокуроры и железнодорожные служащие, которые заступили на должности в администрации вместо австрийских чиновников. Железные дороги Галиции были присоединены к железнодорожной сети царской империи. Пресса националистического толка и ряд депутатов Думы предложили провести земельную реформу, направленную против польских помещиков, и высказались за колонизацию Галиции российскими крестьянами. Галиция должна была как можно скорее обрести «подлинно русский характер»{46}.

Меры по завоеванию симпатий польского населения Галиции

С точки зрения оккупационных властей, польское население служило социальной опорой для насаждения и утверждения российской власти в Галиции. Чтобы заручиться содействием поляков, царская администрация пообещала объединить все населенные ими земли в российских границах и обеспечить им широкую автономию. Такого рода посулы согласовались с воззванием великого князя Николая от 1 (14) августа 1914 года, в котором тот провозгласил «возрождение свободной и самостоятельно определяющей свою религию и свой язык Польши». При этом он обратился к памятной битве при Грюнвальде (Танненберге) 1410 года и провозгласил поляков и рутенов братьями по оружию. Также он пообещал объединить все «польские земли» под скипетром Романовых{47}. Разумеется, воззвание Николая распространяли и на оккупированных территориях{48}. По приглашению Бобринского в ноябре 1914 года во Львов прибыли политики из Царства Польского, среди которых были и депутаты Думы, с целью подтолкнуть своих земляков к сотрудничеству с российской стороной{49}.

В целом ряде городов местная администрация организовала российско-польские торжества по случаю примирения, а также торжественные балы и банкеты для местной знати. Подобные мероприятия состоялись, в частности, в Станиславе, Бориславе, Коломне и Дрогобыче{50}. Весной 1915 года в Галиции была выпущена медаль с изображением двоих обнявшихся людей — поляка и русского. Подпись к изображению гласила: «В братском единении сила» и «Русские братья полякам»{51}. До определенной степени российские власти допускали даже публичные проявления польского патриотизма. К примеру, во Львове в 1915 году разрешено было устроить праздник в честь годовщины принятия польской конституции 3 мая 1791 года. Члены семей легионеров, воевавших против России на стороне австро-венгерской армии, или лиц, которые до оккупации оказывали этим легионам финансовую поддержку, в большинстве своем не подверглись репрессиям{52}. В религиозной сфере оккупационные власти проявляли уважение к суверенным правам Римско-католической церкви и стремились по преимуществу избегать конфликтов в отношениях с духовенством{53}. Чтобы заручиться симпатиями поляков, оккупационные власти сделали ставку на антисемитские настроения части христиан Галиции{54}. В некоторых районах во время учиненных военными грабежей случались вспышки насилия против евреев{55}. Местные власти и полевое командование штаба стремились представить себя освободителями Польши от «германского и еврейского ига»{56}. По сведениям адвоката и депутата рейхсрата Игнатия Штейнгауза, который сам являлся ассимилированным евреем и побывал в своем родном городе Ясло непосредственно после вывода российских войск, оккупанты сумели деморализовать польское население. Имущество беженцев распределили между оставшимися в городе — эта участь постигла и квартиру самого Штейнгауза. От подобных происшествий пострадали не только евреи, но во многих случаях и польские помещики. Видных членов еврейской общины заставили чистить улицы и собирать нечистоты{57}. В другом городке, Горлице, расположенном неподалеку от Ясло, непосредственно на линии фронта, осуществлявший командование русский полковник в январе 1915 года пообещал бургомистру выдать хлеб для голодавшего населения с условием, что его не станут раздавать евреям{58}. В окрестностях Ржищева крестьянам пообещали выселить евреев{59}.

Также среди представителей царской армии широко практиковалось распространение слухов о еврейских гражданах. Когда австро-венгерская артиллерия обстреляла оккупированный Тарнов, расположенный неподалеку от линии фронта, местный российский интендант опубликовал воззвание к жителям, в котором отметил, что вину за бомбардировку несет еврей. Автор утверждал, будто названный еврей оказал содействие австрийским войскам, сообщив им сведения о потенциальных целях обстрела. Тем самым он якобы хотел разрушить христианский город{60}. Этот пример, наряду со многими другими случаями, свидетельствует о том, что представители российских войск подозревали евреев в Галиции в проавстрийских настроениях{61}.

Для того чтобы расположить к себе простой народ, оккупационные власти шли и на экономические уступки при разделе на мелкие участки земель бежавших помещиков и евреев{62}. Частично имущество евреев, депортированных в Российскую империю, раздали полякам{63}. Многое свидетельствует о том, что оккупационные власти постарались обратить себе на пользу глубокие, вековые противоречия между крестьянами и помещиками. К примеру, они анонсировали по окончании войны земельную реформу, отражающую интересы крестьян. В краткосрочном плане оккупационная власть на местах нередко закрывала глаза на разграбление крестьянами помещичьих имений. Бремя расходов (например, финансовых взысканий) также чаще возлагалось на помещиков, чем на крестьян{64}.

В то время как всякая политическая деятельность в провинции была парализована, заниматься благотворительностью по-прежнему дозволялось. Российские ведомства и поляки из России в феврале 1915 года оказали содействие основанному во Львове Комитету гражданского спасения (Obywatelski Komitet Ratunkowy). Его задачей было оказывать социальную помощь (включая полевую кухню, сиротские приюты, ночлег и пособие для беженцев, раздачу одежды) и помогать при ликвидации ущерба, нанесенного войной{65}. Наряду с этим комитет призван был улучшить репутацию оккупационных властей среди поляков. С той же целью оккупационные власти пытались несколько смягчить экономические тяготы, установив предельно допустимые цены и организовав бесплатную раздачу еды бедным{66}. Здесь стоит упомянуть, что российские власти по большому счету не задействовали экономические ресурсы Галиции в военных целях, что все же несколько облегчало положение жителей оккупированных территорий{67}.

Стратегии поведения поляков в отношении русских

Стратегии поведения поляков в отношении российских солдат и чиновников сильно разнились — от открытого сотрудничества к пассивной симпатии и хмурому равнодушию и вплоть до пассивного неприятия. Большая часть польского населения была настроена проавстрийски. Реализация оккупантами их планов серьезно ухудшила бы имущественное положение поляков и ослабила бы польское влияние в Галиции. Мысли людей занимала не теоретическая независимость и возрождение Польши, а надежда на окончательную победу Дунайской монархии и на возвращение «старых добрых времен». Вдобавок большинство польского населения Галиции не вполне доверяло воззванию к народам империи Габсбургов, в котором великий князь Николай заверял, что российские войска обеспечат свободу, законность, справедливость, достаток, уважение к языкам и религии{68}. Позднейшие декларации об объединении всех населенных поляками земель под царским скипетром также не вызвали особого энтузиазма. Реализация этих планов означала бы откат назад сравнительно с положением поляков в Галиции в довоенное время{69}.

Как сообщал бургомистр Тарнова Тадеуш Тертиль в мае 1915 года, уже после освобождения города австрийцами российские офицеры во время оккупации, продлившейся полгода, старались «своей щедростью и неумеренными посулами расположить к себе беднейшие социальные слои. Несмотря на это, в целом население относилось к ним недружелюбно, считая их врагами и агрессорами, и с нетерпением ожидало освобождения. Отдельные граждане, сочувствовавшие русским и работавшие на них, подвергались осуждению»{70}. Когда российский царь Николай II прибыл с визитом во Львов, поляки, жившие в городе, старались не выходить из дома. Тем самым они хотели воспрепятствовать тому, чтобы российская пропаганда впоследствии предъявила публике лояльных польских подданных, высыпавших на улицы, чтобы поприветствовать своего нового правителя{71}.

Скромные масштабы публичных изъявлений лояльности объяснялись также позицией Римско-католической церкви. Ее духовенство неукоснительно сохраняло в период российской оккупации свою лояльность Габсбургской монархии и вело себя, с австрийской точки зрения, безупречно. Львовские епископы Римско- и Армянско-католической церквей Юзеф Бильчевский и Юзеф Теодорович не позволяли в своих храмах проводить молебны в честь царя и подчеркнуто дистанцировались от мероприятий, организованных российской стороной{72}. В основном священники остались в своих приходах и не стали спасаться бегством от российских войск{73}. По сведениям царской контрразведки, многие из них читали проповеди в «сепаратистском духе»{74}. Традиционно священники пользовались большим уважением и авторитетом среди верующих. По этой причине и польские крестьяне, для которых религиозный фактор, пожалуй, значил еще больше, чем национальный, проявляли сдержанность в отношениях с оккупационными властями.

Полякам пришлось испытать на себе все тяготы оккупационной политики — аресты, обыски (разыскивали шпионов, оружие, дезертиров), строгую цензуру, комендантский час, выплату контрибуций, невыгодный обменный курс, многочисленные ограничения в торговле и перемещениях, отсутствие продуктов или топлива. Над ними висела угроза оказаться в заложниках или быть сосланными в дальние провинции Российской империи. В отдельных случаях бытовые невзгоды можно было хотя бы немного облегчить путем коррупции{75}. Так, у вице-бургомистра Львова Тадеуша Рутовского было больше возможностей, чем у остальных, добиться чего-либо у губернатора Бобринского, поскольку дочь последнего устроилась на работу в городскую администрацию Львова. Градоначальник Львова, полковник Алексей Скалой, прямо-таки славился своей коррумпированностью. Его свояк открыл в городе пекарню, которая в принудительном порядке снабжала продукцией все рестораны и кондитерские Львова{76}.

Впрочем, нашлись среди поляков и те, кто открыто поддержал российских оккупантов. Большинство политиков, чиновников и журналистов, выступивших за сотрудничество с российской стороной, принадлежали к рядам национал-демократов, самого популярного политического движения в Польше. Их лидер и главный идеолог Роман Дмовский приветствовал сближение с Россией. В своей программной работе «Германия, Россия и польский вопрос» («Niemcy, Rosja a sprawa polska»), опубликованной в 1908 году, он сделал ставку на объединение всех польских земель под властью России. С точки зрения Дмовского, злейшим врагом Польши и главной угрозой ее существованию были немцы. Противостоять этой угрозе в одиночку поляки не смогли бы, необходим был союз с могущественной, славянской Россией. Во имя славянской солидарности полякам следовало признать царя, чтобы проложить путь подлинному примирению двух народов, развеять прежние недоразумения и взаимное недоверие и заложить прочную основу для дальнейшего партнерства и сотрудничества. По окончании войны требовалось объединить польские земли, которые должны были получить статус автономной области в составе России, а также собственные государственные учреждения, в частности собственные парламент и правительство. Пророссийские взгляды находили поддержку у части галицийской интеллигенции, среди чиновников, судей, учителей, священников или журналистов{77}. Их печатными органами были выходившие в Лемберге национально-демократические издания «Gazeta Narodowa», «Słowo Polskie» и «Zjednoczenie». Эти газеты предрекали скорый крах Австро-Венгрии, торжествовали по поводу холодного приема, оказанного легионерам Юзефа Пилсудского в Царстве Польском, и укоризненно замечали, что последние будут проливать свою кровь на благо Германии{78}.

Некоторым польским политикам объединение всех польских земель в едином государстве представлялось важнейшей и в конечном итоге единственной осуществимой целью войны. Это казалось им более важным, чем текущая политика России в отношении Польши — жесткая и неблагоприятная, которая, по их мнению, не могла долго продолжаться. Поэтому с объединением раздробленных земель под эгидой России они связывали в долгосрочной перспективе улучшение ситуации с национальным статусом поляков, вследствие чего поддерживали российские притязания на Галицию. Вероятно, самым известным политиком из тех, кто в период оккупации официально перешел на сторону России, был депутат рейхстага Станислав Грабский. Он призвал поляков поддержать Россию и расформировать Польский легион, сражавшийся на стороне Австрии. Задолго до этого воззвания, в первые дни после вступления царской армии во Львов, политики национал-демократического фланга добились благодаря своей деятельности роспуска так называемого Восточного легиона — добровольческого объединения из Восточной Галиции, которое должно было воевать на стороне Австрии{79}. Позднее, в ноябре 1914 года, национал-демократы и консерваторы из Восточной Галиции в оккупированном Львове призвали добровольческие регионы, продолжавшие сражаться на стороне Тройственного союза, самораспуститься{80}.

Отчего же некоторые поляки — независимо от политических соображений — выбрали путь сотрудничества с Россией? Здесь можно привести несколько причин. Россия казалась непобедимой. Кроме того, господствовало оптимистическое убеждение в том, что государство, вступившее в коалицию с демократическими странами — Францией и Великобританией, — по завершении войны также реформирует свой политический строй. Считалось, что так или иначе будущее принадлежит сильной России и к этому надо быть готовым. Еще в начале 1915 года русские, равно как и многие поляки, были уверены, что Галиция и после заключения мира останется в составе Российской империи{81}. Российская военная пропаганда, сведения о победах царской армии, например о взятии крепости Пшемысль в марте 1915 года (российские власти организовали по этому случаю массовые празднества на оккупированных территориях{82}), или же длинные ряды военнопленных австро-венгерской армии, шагавших по городам Галиции, казалось, доказывали правоту подобных ожиданий{83}.

Напротив, Австро-Венгрия, как казалось, вконец обессилела и, возможно, даже доживала свои последние дни. Дунайская монархия совсем слаба (это ярко продемонстрировали военные поражения), она зависит от Германии и в ходе мирных переговоров вынуждена будет смириться с потерей Галиции. По оценке эксперта по Польше и бывшего императорского и королевского консула в Варшаве Леопольда фон Адриана, «в Галиции <…> от почтительного отношения к австрийской государственности со временем мало что осталось»{84}. Возможно, в том, что на оккупированных территориях часть чиновников, прежде состоявших на австрийской службе, продолжала работать и при оккупационных властях, сказались и экономические причины.

Впрочем, большинство пророссийски настроенных граждан избегали публично изъявлять свою лояльность и демонстрировать симпатию к вступившим в город российским войскам. Занять столь однозначную позицию в условиях, когда исход войны еще не был предрешен, было серьезным риском и могло привести к трагическим последствиям. В Восточной Галиции (Подолии) большая часть оставшихся на своей земле помещиков, которые поддерживали консервативную партию, вели себя с российскими захватчиками тихо и покорно. Однако большинство из них старалось добиться благосклонности российских властей{85}. Пророссийский путь пользовался среди поляков в оккупированной Галиции весьма ограниченным влиянием. Лидеры этого направления стояли особняком в польском обществе и не располагали большим авторитетом. Их издания выходили малыми тиражами, за время российской оккупации их аудитория сократилась{86}. К тому же многие из тех, кто сочувствовал национал-демократам или России, наблюдали за действиями российских властей в Восточной Галиции с возраставшим недоверием. Поляков сердило, что новая администрация не признает «польский характер» города Львова и «вклад в культуру» Восточной Галиции, который поляки вносили на протяжении многих веков{87}.

Двойственная оценка действий российской армии

Если произвол, чинившийся регулярными частями царской армии в отношении польского населения, держался в определенных рамках, то казачьи полки неоднократно опускались до бесчинств и насилий. Особенно часто грабежи, изнасилования (в том числе массовые изнасилования) или убийства совершались неподалеку от линии фронта{88}. Регулярные войска производили относительно благоприятное впечатление, вероятно, еще и в связи с тем, что в расквартированных в Галиции частях проходили службу польские офицеры, а российские офицеры нередко прекрасно владели польским языком{89}. К тому же российские власти в тылу и на территориях, которые они считали частью России, отвечали за поддержание общественного порядка. Командование старалось пресечь военные преступления, в отдельных случаях даже применялась смертная казнь{90}.

В результате военной кампании, которая стартовала под Горлице в мае 1915 года, российским захватчикам пришлось вывести войска из большинства районов Галиции. При отходе войск участились преступления насильственного характера против мирных граждан. Грабежи, воровство, поборы без возмещения, целенаправленная порча имущества, которым могла бы воспользоваться австро-венгерская армия, принудительное рытье окопов, а также угон заложников ухудшили репутацию царской империи{91}. «Таким образом, русские сделали все возможное, чтобы на исходе своего пребывания в столице провинции оставить о себе как можно худшую память», — констатировал впоследствии Станислав Сроковский{92}.

Вслед за отступлением царской армии поднялась волна жестоких ответных репрессий со стороны представителей австро-венгерских вооруженных сил. Императорская и королевская армия, задействовав немалое число шпионов, выискивала предателей и коллаборационистов. В ходе масштабных репрессий, порожденных тупой мстительностью и желанием свалить на посторонних вину за военные неудачи, погибло множество людей, так что мы вправе говорить о волнах государственного террора. Из-за неполноты сведений точное число жертв австро-венгерских карательных акций установить невозможно. По различным оценкам, их число колеблется от 30 до 60 тысяч человек. Особой жестокостью отличились гонведы (венгерское ополчение){93}.

В восприятии многих проживавших в Галиции поляков, сопоставлявших российскую оккупационную политику с действиями императорской и королевской армии в период с мая 1915 года, сравнение едва ли оказывалось в пользу Австрии. Для многих галицийских поляков вторжение австрийских войск весной 1915 года стало глубоким потрясением. Возвращение Габсбургов часто воспринимали скорее как «новую оккупацию», а не как «освобождение». Многие вспоминали об относительно гуманном обращении офицеров царской армии с бедствующими гражданами. Таким образом, массовые репрессии значительно усилили отчуждение поляков от Габсбургской монархии и остудили патриотические чувства к Австрии{94}.

Заключение

В чем заключались причины неудачи, которую потерпела Россия, пытаясь завоевать «души и умы» поляков? С учетом бытовавшей в Царстве Польском управленческой практики выдвинутая в начале войны идея широкой политической и культурной автономии для «земель, населенных поляками» под скипетром Романовых не привлекала поляков и не внушала им доверия{95}. Кроме того, административная практика в оккупированной Галиции и стремление поспешно русифицировать Восточную Галицию противоречили этим обещаниям. Вдобавок помещики, среди которых преобладали поляки, опасались, что царская администрация в будущем постарается заручиться поддержкой крестьян за счет дискриминации помещиков{96}.

Однако надежды на то, что Россия признает культурную миссию и достижения поляков в Восточной Галиции, окончательно развеяла политика России на оккупированных территориях, а также тот факт, что представители Российской империи оттеснили поляков в политике на второй план. Психологический барьер усугублялся тем, что среди польской элиты в Галиции десятилетиями — в семейном кругу, в школе, церкви, в печати, литературе и театре — культивировалась память о восстаниях поляков против России. Вдобавок в предвоенный период отношения польской элиты Галиции с Дунайской монархией складывались весьма благополучно. Существенную роль играл и религиозный фактор. Многие поляки трактовали войну как битву между католическим императором и православным царем. Уже по этой причине они симпатизировали австрийскому императору{97}. Не в последнюю очередь на негативном восприятии российских оккупантов в Галиции сказались также скверная управленческая практика (коррупция, непрофессионализм чиновников, произвол, необразованность) и вспышки насилия, от которых страдало гражданское население (изнасилования, грабежи), а также военные убытки и издержки военного положения (контрибуции, арест имущества, захват заложников, продовольственные пайки, цензура, всевозможные запреты){98}.

Итак, эпизод с польским населением и российской оккупационной политикой в Галиции лишний раз подтверждает тезис о том, что диалектическое противоречие между провозглашенным освобождением народа, издержками военного времени и стратегическими планами по захвату земель имеет универсальный характер и по сей день воспроизводится при любом вооруженном конфликте{99}. Декларировавшиеся панславистские лозунги шли вразрез с имперской практикой, военным бытом и планами на послевоенный период. В панславистской идеологии большинство поляков видели лишь возможность извиниться за великорусскую экспансию. Так, современник этих событий, симпатизировавший австрийцам общественный деятель и социолог Людвиг Кульчицкий отмечал после изгнания частей царской армии из Царства Польского: «Особую угрозу для поляков представляют прежде всего панславистские идеи <…> Возрождение Польши возможно лишь при условии, что царской власти будет нанесен серьезный урон, но никак не за счет ее укрепления»{100}. Выводы Кульчицкого оказались верными. В результате войны и революций Россия утратила влияние на судьбы Польши. Оккупация Галиции российской армией осталась в истории лишь кратким эпизодом Первой мировой войны, последствия которого были отыграны назад еще до ее окончания.

Перевод Бориса Максимова

Франциска Дэвис.

Первая мировая война как испытание для империи: мусульмане на службе в царской армии

Like that of every great nation in Europe, [the Russian army's] fundamental principle is universal military service»[7], — утверждал в 1879 году английский комментатор Фрэнсис Уинстон Грин в связи с Русско-турецкой войной 1877–1878 годов. В его словах отразилось широко распространенное в конце XIX века среди военной элиты европейских стран представление о том, что всеобщая воинская повинность образует фундамент эффективной и боеспособной национальной армии{101}. Идеал однородной национальной армии противоречил реальному положению дел в армиях большинства европейских держав, которые в ходе Первой мировой войны подверглись самому серьезному в их истории испытанию. Особую пикантность это обстоятельство приобрело постольку, поскольку державы, входившие в Антанту, громче всех провозглашали войну борьбой за освобождение угнетенных народов. При этом подразумевались «тюрьма народов», созданная их противником, Габсбургской монархией, и дискриминация христианских народов в Османской империи. Впрочем, и сами державы Антанты были империями: к примеру, на стороне Британской империи сражался приблизительно миллион индийских солдат, в контингенте французской армии также отразился колониальный характер государства, а царская армия уже на протяжении многих веков была неоднородной в культурном отношении. В результате Первой мировой войны претензии оттесненных на второй план меньшинств к имперским державам претерпели изменения{102}.[8] Существенную роль здесь сыграли жертвы, которые население понесло на полях сражений и которых требовала власть во имя отечества. В этом смысле не была исключением и Российская империя.

Война перевела конфликты, обострившиеся еще до 1914 года, на новый уровень. Она вскрыла все внутренние противоречия, присущие царской империи и ее планам по модернизации на исходе ее существования. Война вновь потребовала от Российского государства безотлагательного решения застарелых проблем. Проблемы эти не в последнюю очередь сказались и на имперской политике в отношении армии. В ходе военной реформы 1874 года военная элита попыталась сформировать армию нового типа, контингент которой — патриотично настроенные солдаты — добровольно отправляется на фронт и которая выполняет консолидирующую функцию. Армия такого образца, по их мнению, была одним из необходимых условий для того, чтобы Россия устояла в грядущей «современной» войне.

Реалии самодержавной и пестрой в культурном отношении империи скорректировали эти планы. Принцип массовой мобилизации, востребованный в современных войнах, внушал опасения многим поборникам самодержавия. Мобилизация общества, по их мнению, высвобождала неуправляемые силы{103}. Сам ход войны и Февральская революция 1917 года, похоже, подтвердили их правоту, ведь в результате войны произошла та самая мобилизация общества, которой правительство стремилось избежать до 1914 года. Трансформация, которую претерпела самодержавная власть в ходе международного конфликта, проявилась на различных уровнях: возникли новые полугосударственного типа организации, открывшие деятелям, доселе практически лишенным влияния, возможность участвовать в политике, поскольку теперь они заняли важные посты в военном аппарате{104}. В сфере национальной политики также прослеживалось радикальное изменение вектора политики. В противовес «классическим» имперским стратегиям, направленным на закрепление господства, теперь отдельные меньшинства — прежде всего немцы и евреи — были объявлены внутренними врагами, чье экономическое влияние необходимо было подорвать. Империи требовалась национальная основа. Агрессивный русский национализм, с которым при необходимости заигрывали два последних царя, теперь стал одним из принципов политики{105}.

Но как обстояло дело в Российской империи с другим меньшинством? К концу XIX века в ней проживало более 14 миллионов мусульман[9]. Первая мировая война коснулась прежде всего волжских татар. Они составляли большинство солдат-мусульман в российской армии[10]. Какую политику проводила империя в отношении солдат мусульманского вероисповедания, которым как-никак пришлось воевать против своих потенциальных покровителей, против Османской империи? Не прослеживается ли и здесь смена ориентиров в политике под бременем военного положения? Как, в свою очередь, отреагировали татарско-исламские элиты на то, что их единоверцы вынуждены были наравне с остальными участвовать в войне, ведшейся во имя царя и отечества?

Введение всеобщей воинской повинности в царской империи позднего периода

Реформы Александра II представляли собой попытку — предпринятую прежде всего «просвещенной бюрократией» — модернизировать Российскую империю. После катастрофического поражения в Крымской войне императорский Петербург хотел преодолеть отставание от своих европейских соперников, болезненно воспринимавшееся властями. Реформа вооруженных сил, начатая в 1874 году, была частью этого проекта. Ее разработчики взяли за образец прусскую армию, которая благодаря своим блестящим победам над Австрией и Францией в 1866 и 1871 годах убедила европейскую общественность в том, что национальной армии, набранной по призыву, принадлежит будущее. Дисциплинированность и моральная устойчивость солдат вкупе с их готовностью пожертвовать собой во имя единства нации, как полагали, могли решающим образом сказаться на исходе сражения. Введение всеобщей воинской повинности было попыткой воссоздать образцовый тип национальной армии, комплектуемой по призыву, в рамках имперского и самодержавного политического устройства. Армия подобного типа подразумевала наличие однородного сплоченного сообщества. Итак, реформаторы воспользовались моделью, которая шла вразрез с реалиями имперской России{106}.

Уже при подготовке реформы и накануне ее вступления в силу 1 января 1874 года стало очевидно, что реформаторы переоценили свои возможности. В весьма разнородной в культурном отношении России отсутствовали единые управленческие и правовые структуры. Отношения имперского центра с различными регионами, где преобладало нерусское население, складывались весьма неодинаково, и над ними довлел различный исторический опыт. Это касалось и мусульманских регионов Российской империи. Если волжские татары и башкиры стали подданными Московского государства еще в XVI веке, в ходе завоевания Казанского и Астраханского ханств, то Крымское ханство было присоединено к Российской империи лишь в 1783 году при Екатерине II. Мусульман Закавказья царская империя покорила в начале XIX века, в результате Русско-персидских войн, в то время как завоевание Средней Азии постепенно завершалось в годы, когда уже стартовали Великие реформы. В связи с этим едва ли стоит удивляться, что при осуществлении армейской реформы — вопреки амбициозным декларациям — принцип, согласно которому все мужчины, годные по возрасту к военной службе, обязаны нести воинскую повинность, не был последовательно воплощен в жизнь. Взглянув на мусульманское население Российской империи, мы обнаружим, что в вопросе призыва на военную службу реформаторы совершенно по-разному вели себя с разными регионами. Если башкиры и волжские татары призывались на службу в регулярные части[11], то крымским татарам разрешено было проходить службу в специальных подразделениях по месту жительства. На мусульманское население Северного Кавказа и Закавказья, а также на жителей Средней Азии воинская повинность и вовсе не распространялась{107}.

Однако стратегическая цель реформаторов, а равно и царя была четко обозначена уже в 1874 году: всех граждан Российской империи мужского пола, независимо от их этнической принадлежности или вероисповедания, надлежало привлечь в ряды регулярной армии. Если эту стратегическую цель реформы по большому счету никто не оспаривал, то по вопросу о сроках и методах ее достижения мнения расходились. В начале 1880-х годов главнокомандующему на Кавказе графу A.M. Дондукову-Корсакову поручили разработать положения всеобщей воинской обязанности для Кавказского региона. В представленном проекте Дондуков-Корсаков поначалу решительно высказался за призыв местного мусульманского населения на воинскую службу[12]. Доводы, приведенные им и Генеральным штабом, весьма примечательны: они считали аксиомой широко распространенное мнение о фанатизме мусульман Кавказа и о якобы низкой стадии их культурного развития. Авторы проекта полагали, что в случае войны, особенно войны с мусульманскими государствами, например Персией или Османской империей, никто не мог гарантировать политическую лояльность мусульман. Однако было бы в корне ошибочной стратегией не привлекать мусульман на этом основании к воинской службе: в конце концов, нельзя же еще и поощрять политическую нелояльность освобождением от воинской повинности. Кроме того, воинственные мусульманские племена Северного Кавказа по своему психическому складу и по своей физической форме, можно сказать, предуготованы для вооруженной борьбы{108}.[13] Хотя Военное министерство поддержало предложение Дондукова-Корсакова, ему не удалось снискать одобрения Госсовета, ибо мусульмане Северного Кавказа и Закавказья, как полагали, скорее будут хранить верность Мекке и Медине, чем государству Российскому[14]. В конечном итоге государство не стало привлекать мусульманскую часть населения Кавказа к несению воинской службы и взамен решило ввести специальный налог, призванный компенсировать несправедливое распределение бремени армейской службы{109}.

На примере проектов реформы армии на Кавказе обнаруживается дилемма, перед которой стояли высокие военные чины, размышляя о долгосрочной реализации реформы 1874 года, — дилемма, которая беспокоила их вплоть до начала Первой мировой войны и которую они в конечном счете так и не смогли разрешить. Все соглашались, что при избирательном применении принципа всеобщей воинской повинности «коренное население» России испытает на себе несправедливость, ибо на него падет основной груз тяжелого долга по защите отечества. Если последовательно устранить эту кажущуюся несправедливость, призвав к военной службе всех без исключения граждан империи, тогда возникает риск, что империя вооружит своих врагов и в случае войны испытает на себе опасные последствия подобной политики. И все же военное руководство неоднократно выдвигало требование распространить воинский призыв именно на неблагонадежных мусульман Кавказского региона. По мнению военных, армейская служба на окраинах империи могла бы сыграть консолидирующую роль[15]. Необходимость привлечь инородцев в ряды армии следовала уже из мультиэтнического и многоконфессионального состава Российской империи, который со всей очевидностью обнаружился самое позднее в результате переписи населения 1897 года. По крайней мере, русские составляли большинство населения в своей собственной империи лишь при условии, что к ним приплюсовали украинцев и белорусов. Более трети населения приходилось на нерусские народности. От этих людских ресурсов армия в долгосрочном плане не могла отказаться{110}. И, хотя были основания опасаться нелояльности «фанатичных» мусульман, на солдат, как полагали, должна была оказать свое действие воспитательная сила армейской службы{111}. Образ «гражданина в мундире», который в благодарность за свои политические права жертвует собой во благо нации, здесь не подразумевался. Военные делали ставку скорее на жесткий армейский распорядок, который приучит солдат к дисциплине и тем самым выработает у них лояльность к государству.

Первая мировая война как испытание для империи

Итак, военные в этом вопросе думали только о консолидации{112}. Однако «обещание» 1874 года к началу Первой мировой войны еще далеко нельзя было считать выполненным. Военной верхушке не удалось создать консолидированную российскую армию, в которой все граждане империи несли бы воинскую службу на равных условиях.

Война привела к отказу от этой модели. Марк фон Хаген емко выразил этот поворот в политике формулой «мобилизация этнического начала». С одной стороны, под этим он подразумевает радикальный перелом в политике Российской империи в отношении вооруженных сил: теперь российское руководство не задавалось более целью не допустить этнического обособления за счет формирования нерегулярных спецподразделений из граждан нерусских наций. Скорее теперь власти стремились поставить в условиях войны это сокровенное национальное самосознание на службу империи. В армии были созданы специальные подразделения, сформированные из польских и украинских солдат, а также из мусульман Кавказского региона. Последствия мер по «национализации имперской армии» дали о себе знать в феврале 1917 года. Принцип военной самоорганизации вдоль этнических границ пустил глубокие корни. Таким образом, правящий режим сам ускорил распад своей прежней армии{113}.[16] Однако мобилизация «этнического фактора» имела еще и иную, оборотную сторону. Страх, который испытывали в верхах перед внутренним врагом нерусского происхождения, теперь нашел себе выход и вылился во вспышки насилия{114}.[17] Эти силовые акции против якобы чуждых России национальных меньшинств происходили во время войны, бремя которой в значительной мере несли на себе нерусские солдаты, в том числе мусульмане — на этот фактор татарско-исламские элиты указывали с возраставшим возмущением.

Многоконфессиональная армия в условиях войны

На полях Первой мировой войны сражались, впрочем, не только спецподразделения, сформированные по этническому принципу. Многие нерусские народности продолжали служить в частях регулярной армии. Как обращалось государство с этими солдатами? Что касается солдат-мусульман, то многие региональные представители царской власти изначально были уверены в их лояльности. Эта установка не изменилась и после того, как шансы на вступление в войну Османской империи на стороне Германии стали возрастать и, наконец, о нем было официально объявлено осенью 1914 года{115}. Таким образом, противником Российской империи стало государство, которое мнило себя защитником и представителем всех мусульман. Под эти притязания Османская империя попыталась подвести стратегическую основу, и султан в середине ноября 1914 года объявил, что долг каждого мусульманина — участвовать в священной войне против Франции, Великобритании и Российской империи{116}.

О том, что в Петербурге всерьез опасались нелояльного поведения со стороны российских мусульман в целом и мусульман в рядах армии в особенности, свидетельствует выпущенный в августе 1914 года наказ Министерства внутренних дел губернаторам Российской империи, где предписывалось докладывать о настроениях мусульманского населения, в особенности о том, насколько успешно проходит призыв солдат-мусульман{117}. Впрочем, большинство представителей царской власти на местах демонстрировали уверенность в том, что мусульмане и после вступления Османской империи в войну сохранят верность империи Российской. Картины, которые эти представители рисовали в своих донесениях центральным властям, были однотипными: они докладывали о патриотических манифестациях, в которых принимали участие мусульмане или даже которые они сами организовали, о молебнах за победу российской армии, об учреждении благотворительных обществ по поддержке семей ушедших на фронт солдат, о муллах, которые напоминали своей пастве о долге мусульман перед своей родиной в борьбе с врагами России и патетически призывали «защищать до последней капли крови своего ЦАРЯ и родину»{118}. Многие докладывали о «полной лояльности»{119}, которую российские мусульмане якобы проявляли к своему отечеству. Соответственно, призыв на службу солдат мусульманского вероисповедания проходил, как утверждалось, безукоризненно. Многие отмечали, что незаметно разницы между призывниками мусульманского и христианского исповедания (или же русскими) — обе категории повели себя образцово, явившись на призывные пункты{120}. Отдельные губернаторы сообщали о мусульманах, которые сами вызвались служить в армии. Если при наборе вспыхивали беспорядки, то губернаторы списывали все на якобы низкий уровень культурного развития мусульман, но отрицали преднамеренный бойкот по политическим мотивам{121}. Губернатор Тавриды восхищался патриотизмом крымских татар: он сопоставлял их нынешнее поведение с их же реакцией на начало Крымской войны более чем полвека назад. В те годы крымские татары массово отказывались проходить службу в рядах российской армии и бежали в Османскую империю. Ныне они даже и после вступления Турции в войну демонстрировали лояльность{122}. В более позднем донесении, сделанном в конце декабря 1914 года, губернатор выступил против публичного призыва к крымским татарам остерегаться влияния турецких эмиссаров. В этом, по словам губернатора, совершенно не было необходимости, успехи российских войск в боях с частями Османской империи были даже помянуты в благодарственном молебне в армейской мечети крымско-татарского полка, на котором он лично присутствовал наряду с другими представителями местной власти{123}. Иными словами, внешне создавалась иллюзия многоконфессионального имперского сообщества, которое в годину войны сплоченно противостоит врагу. Не одни только губернаторы внутренних регионов Российской империи без тени сомнения верили в лояльность мусульманского населения. С окраин империи, с Кавказа и из Средней Азии, местные власти рапортовали, что мусульмане на начало войны сохраняли лояльность властям. В названных регионах, где мусульманское население было освобождено от несения воинской службы, высшие чиновники — наместник на Кавказе и генерал-губернатор Туркестана — отдельно упоминали о формировании добровольческих частей, по преимуществу состоявших из мусульман. В этом им виделся залог готовности пожертвовать собой за царя{124}. Словом, большинство губернаторов вовсе не считали солдат мусульманского вероисповедания обузой для Российской империи.

Муфтии Оренбургского и Таврического магометанского духовных собраний, обращаясь с различными воззваниями к местному духовенству, также подогревали мусульманский патриотизм как идеологическую основу самопожертвования на войне. В циркуляре, адресованном исламскому духовенству, муфтий Оренбурга напомнил своим единоверцам об их «священном долге» защищать свое российское отечество перед лицом внешнего врага и о «братьях-мусульманах», сражающихся в рядах армии, чьи семьи теперь нуждаются в поддержке со стороны общины{125}. Муфтий напомнил солдатам мусульманского вероисповедания, отправленным на фронт, об их клятве до последней капли крови сражаться за царя и отечество. Изменивший этой клятве совершал грех{126}. В деле мобилизации населения на войну Российская империя опиралась на исламское духовенство. В царской армии к началу войны религиозно-моральным попечением о солдатах-мусульманах занимались девять армейских священников-мулл. После того как началась война, их число по настоянию Главного штаба было увеличено на десять человек, а затем, в течение 1915 года, их общая численность достигла 30 священников{127}. Министерство внутренних дел и Военное министерство, отбирая кандидатуры на эти должности, зорко следили не только за тем, чтобы в магометанском собрании заверили, что священник «правильно» трактует ислам, но и за тем, чтобы муллы были политически благонадежны и обладали «моральными достоинствами», которые позволили бы им выполнять свою миссию{128}. Ислам и в армии призван был служить опорой государственного строя[18].

Вопрос о том, насколько эта стратегия себя оправдывала, остается открытым. Хотя число армейских священников-мулл и выросло, солдаты мусульманского вероисповедания продолжали жаловаться на недостаток «религиозного» попечения в войсках. Кроме того, солдаты не всегда признавали кандидатов, которых государственные службы считали благонадежными[19]. К примеру, Министерство внутренних дел сочло безупречной кандидатуру консервативного петроградского ахуна Мухаммад-Сафы Баязитова, которого сперва назначили военным ахуном Петроградского военного округа[20]. К негодованию исламских парламентариев и татарской прессы, Баязитов после смерти муфтия Оренбурга Султанова был назначен его наследником{129}. Тот, кого государство считало надежным компаньоном, вовсе не обязательно пользовался авторитетом среди своих единоверцев{130}. В политике по отношению к исламским призывникам еще соблюдались традиции «многоконфессионального государства»{131}, которое в своих действиях так или иначе руководствуется прагматическими соображениями. Консервативному мусульманскому духовенству надлежало, как и в прежние времена, поддерживать в рядах армии имперский строй. Новая политика в отношении армии, направленная на «мобилизацию этнического начала», как полагает фон Хаген, соседствовала с традиционной стратегией мультиконфессиональной монархии, которая делала ставку на религию как на гаранта стабильности.

Лишь немногие представители российской администрации, невзирая на все публичные изъявления лояльности со стороны мусульман, относились к этому с недоверием. Прежде всего речь идет о губернской администрации Казани — региона, откуда набирали по призыву большую часть солдат-мусульман. На всякий случай призывников-мусульман, как правило, отправляли на западные фронты, Дабы избежать конфликтов вокруг лояльности той или иной державе{132}. Помимо этого, губернатор Казани усомнился в преданности солдат-мусульман «русскому делу». Из писем с фронта, которые оказались в распоряжении казанского цензурного комитета, следовало, что солдаты-мусульмане не считали эту войну «своей» и заявляли о том, что она не имеет ничего общего с интересами мусульман. Вдобавок российская армия пользовалась не самой лучшей репутацией среди волжских татар; ходили слухи, будто солдат магометанской веры намеренно посылают на самые опасные участки и поэтому число жертв среди них в пропорциональном плане куда выше, чем среди их русских сослуживцев{133}. Таким образом, недоверие испытывали обе стороны: если российская администрация проявляла сдержанность в отношении солдат-мусульман, то сами мусульмане опасались дискриминации в армии, в которой численно преобладали русские и, шире, христиане[21]. Невзирая на опасения скептиков, солдат-мусульман не особенно подозревали в нелояльности. Совершенно иным было положение евреев в вооруженных силах. Военное министерство после начала войны прониклось убеждением правых сил в том, что евреи способны подорвать армию изнутри{134}. В случае с евреями неоднородность армии, с точки зрения военной элиты, шла в ущерб вооруженным силам.

Воинская повинность как политический аргумент

Службу мусульман в рядах царской армии исламская политическая и интеллектуальная элита стала использовать в качестве политического аргумента в дискуссии с царским правительством о расширении свобод для своих единоверцев. В речи по случаю начала Первой мировой войны депутат Думы К.-М.Б. Тевкелев, мусульманин по вероисповеданию, подчеркнул готовность солдат-мусульман к самопожертвованию. В прошлом и в настоящем мусульмане, по его словам, сражались бок о бок с «коренными россиянами», проливая свою «кровь» за царя и отечество. И в нынешней войне они жертвуют собой во имя родины{135}. Напомнив о равном участии русских и мусульман в борьбе за свое отечество, Тевкелев одновременно потребовал от Российского государства признать эти заслуги и положить конец пренебрежению «религиозными и национальными чувствами» мусульман, которым запятнал себя царский режим в прошлом{136}. Депутат-мусульманин подразумевал в данном случае взаимосвязь между воинской службой мусульман и признанием за ними политических свобод, охраняемых законом. При этом он сослался на модель национальной армии, каждый солдат которой — это «гражданин в мундире». Действительно, идеал национальной армии учитывался при проведении военной реформы 1874 года, однако тот заряд политической либерализации, который в нем подразумевался, не мог и не должен был быть реализован при самодержавном правлении{137}. Армия Российской империи, основу которой составляли крестьяне, едва ли была учреждением, в котором из солдата формировался гражданин империи. Однако само представление о том, что такого рода связь существовала или должна была существовать, активно использовалось в политическом лексиконе высшего общества, когда речь заходила о требовании допустить мусульман к участию в политике. Характерно, что это затронуло также элиты тех мусульманских народностей, которые не подлежали призыву. В статье, опубликованной в газете «Каспий», ее автор Д. Дагестани сетовал на то, что мусульманам Закавказья — в отличие от евреев, поляков, армян, грузин, а также от мусульман Поволжья и Крыма — отказано в праве служить в регулярной армии. В его глазах эта норма была равнозначна исключению из числа граждан империи{138}.[22]

Разрыв между числом солдат мусульманского вероисповедания в рядах царской армии, неуклонно возраставшим в течение войны, и мизерным числом уступок политическим требованиям исламско-татарских элит эти последние подвергали жесткой критике. В статье из татарской газеты «Суз», опубликованной в июне 1916 года, с сожалением отмечалось, что российское правительство не желает принимать в расчет множественные жертвы, понесенные исламскими солдатами, не говоря уже о том, чтобы сделать из этого политические выводы. Как могло случиться, что в России ожидается освобождение Польши и предоставление широких прав армянам, в то время как о «культурных и национальных правах» мусульман не упоминают? Разве число солдат-мусульман в российской армии не превосходит на порядок численность поляков или армян? Такую позицию можно объяснить только заведомым пренебрежением российского руководства к мусульманам, проживающим в империи[23]. Думские депутаты-мусульмане разделяли эту точку зрения. В начале 1916 года К.-М.Б. Тевкелев и А. Ахтямов резко раскритиковали обращение российских военных с солдатами исламского вероисповедания. По их словам, число армейских священников-мулл на фронте, как и прежде, оставалось крайне низким, солдаты-мусульмане постоянно жаловались на это исламским депутатам. Их павших товарищей не могли похоронить по исламскому обычаю. Сообщалось даже, что в госпиталях солдатам-мусульманам досаждали православные армейские священники со своими миссионерскими беседами. Сотнями тысяч гибли мусульмане в рядах армии за Россию, но ничего не было предпринято, чтобы положить конец бедственному положению мусульман в армии. В завершение своего критического доклада Тевкелев потребовал коренным образом преобразовать политическое устройство Российской империи: всяческие юридические ограничения в связи с национальной или религиозной принадлежностью необходимо было наконец отменить{139}. Он выражал далеко не только свое личное мнение: еще в 1915 году мусульманские, латвийские, литовские, эстонские, армянские и еврейские депутаты совместно потребовали уравнения в правах всех народов Российской империи{140}.

Реформаторы времен поздней царской империи намеревались в будущем сформировать из имперской армии однородное войско, которое могло бы конкурировать со своими европейскими соперниками. После того как разразилась Первая мировая война, военная верхушка отказалась от этого проекта, допустив формирование этнических нерегулярных частей и тем самым ускорив национализацию армии. Однако отношение к солдатам-мусульманам, которые служили в войсках на общих основаниях, свидетельствует о том, что и при мобилизации, в условиях военного времени, сохранял свое значение имперский принцип, согласно которому религия привлекалась для поддержания порядка. В спорных случаях повышение роли мусульманского духовенства и, соответственно, институционализация многоконфессиональности также могли быть на руку военным. В отличие от еврейских солдат, солдат мусульманского вероисповедания не подозревали огульно в нелояльности. Впрочем, эти стратегии, направленные на консолидацию армии, перечеркивались проводившейся параллельно с этим политикой национализации и усиления этнического начала, которую ощутили и исламские элиты. Расхождение между тем, что от нерусских солдат, в данном случае от мусульман, требовали готовности нести жертвы на полях сражений, и внутренней политикой националистической окраски сохранялось и в дальнейшем. То же самое касалось и отказа в предоставлении прав на участие в политической жизни: чем еще можно было его оправдать в условиях войны? После того как царский режим наконец рухнул в феврале 1917 года, в рядах армии было сформировано множество мусульманских солдатских комитетов, которые подняли именно этот вопрос. Если поначалу костяк их составляли офицеры-мусульмане, то со временем в состав комитетов вошли и рядовые солдаты{141}. В июне 1917 года солдатский комитет казанского гарнизона основал газету, названную «Безнен Тавыш» («Наш голос)»{142}. В ее первом выпуске была предельно четко сформулирована задача издания: настало время наконец дать исламским солдатам то, чего они так долго были лишены, — право голоса{143}.

Перевод Бориса Максимова

Александр Зумпф.

Инвалидность и экспертиза во время Первой мировой войны в России

Изучение истории российских инвалидов войны предполагает выявление и понимание перспектив, породивших ту новую фигуру общества, которую отчасти предвосхитили калеки Маньчжурской кампании 1904–1905 годов. Современные библиотеки располагают скудным числом прямых свидетельств о российских инвалидах Первой мировой войны, и мне еще не доводилось находить их в центральных архивах или рукописных фондах{144}. Тем не менее до 1939 года было два периода, столь же интенсивных, сколь и кратких, когда организациями инвалидов было выпущено немало документов: между мартом и сентябрем 1917 года и затем между 1924 и 1930 годами — две эпохи эйфории общественных организаций. Период между двумя мировыми войнами в России отмечен и вспышкой памяти о первом мировом конфликте — памяти, о которой в Советском Союзе говорят шепотом, о которой вздыхают «белые эмигранты» Европы и Америки и которая какофонией звучит на бывших территориях Российской империи, например в Польше. В этом множестве тон задает восприятие специалистов, особенно представителей уже до войны прочно сформировавшихся профессий — врачей, военных, статистиков.

Если источники говорят об увечных или калеках, то солдаты предпочитают термин инвалид, который означает статус, подтверждающий признание социального положения и который входит в обиход в документах после Февральской революции. Мы должны различать четыре типа инвалидов войны: увечных (включая паралитиков), инвалидов с ампутированными конечностями, хронически больных и страдающих неврозом жертв контузии (shell shock). Эти травмы часто совмещаются и отличаются постоянностью; они позволяют воину покинуть фронт, но возвращение к гражданской жизни делают проблематичным. Понимание каждого типа инвалидности различными специалистами, уполномоченными оценивать их меняющееся медицинское, военное или социоэкономическое значение, существенно влияет на судьбу индивидов. Таким образом, статус инвалида конструируется на стыке множества экспертиз с преобладанием медицинского дискурса. Так, военная медицина балансирует между двумя миссиями: лечением во избежание смерти и реабилитацией для возвращения солдат на фронт[24].

Цель этой статьи состоит, с одной стороны, в демонстрации процесса реконфигурации понятия инвалидности войной и на протяжении войны, а с другой — в обнаружении линий конфронтации медицинской экспертизы с другими дискурсами, определяющими опыт войны в России, в которых доминируют моральные критерии{145}. Во время войны центральное правительство меньше участвует в социальной сфере, чем организованное общество, расширяющее свое поле действия благодаря знаниям и опыту в санитарной и социальной сферах{146}. Главной задачей, которую обнаруживает особый случай инвалидов, является профессионализация, предполагающая эксперимент, систематизацию и рационализацию. В центре нашего исследования, рассматривающего вначале медицинскую экспертизу, а затем санитарное обслуживание и подготовку к демобилизации, стоит вопрос о правилах и ситуациях неотложной помощи, о профессионализме и эффективности, о выработке средств общественного контроля и сохранении социальных ролей.

1. Медэксперты и военные нужды

Видимое и невидимое в физической инвалидности

Физическая инвалидность, видимая и даже поражающая, была связана с типом полученного ранения и возможностями его лечения на месте, как об этом свидетельствует военный врач Розанов в 1915 году: «Мы, хирурги, спасаем жизнь и долго боремся с болезнью, прежде чем решаемся на ампутацию». Даже без ампутации пули и осколки снарядов настолько дробят кости, рвут нервы и вены, что «конечность получается искривленной, укороченной; такой раненый тоже увечный; его конечность много потеряла в своей работоспособности, и он стал плохим работником и для семьи, и для государства»{147}. Число и сложность такого типа ранений побуждали действовать по-новому: так, хирург Григорович изобрел пилу, присоединенную к зажиму и диску, которые не давали мягким тканям мешать операции, что, по его мнению, привело к хорошим результатам{148}. Раненые подвергались увечьям и в тыловых госпиталях — в пропорциях, с трудом поддающихся определению. Война предложила небывалое поле для экспериментов без границ и в огромных количествах с целью проверки научных гипотез в контексте постоянной экстренной помощи.

Первостепенная миссия военной медицины — лечение раненых и больных, но, кроме того, и более глубокое изучение ранений для более эффективного лечения. Во время войны против Японии 20% эвакуированных в полевые лазареты возвращались на фронт сразу же после лечения, 30% шли на поправку — их использовали затем в ближнем тылу, 25% были временно отчислены (отсрочка от 6 до 12 месяцев), 25% отправлены в отставку окончательно. Данные по первым месяцам Первой мировой войны, собранные Петроградским комитетом Союза городов, оценивают число не вернувшихся на фронт в 40%{149} — свидетельство количества ранений во время маневренной войны. Данные за 1916 год говорят о том, что в Петрограде 25,2% раненых и 14,9% больных были уволены со службы; судьба около 10% осталась неизвестной{150}. В силу того, что лазареты на передовых позициях либо убежища в тылу относятся к микроистории, сегодня сложно определить, какой год и какие фронты были лидерами по числу ранений, приведших к инвалидности. В то же время статистика кристаллизует типы ранений, что делает возможным отличать одних раненых от других.

Действительно, опираясь на травматологическую диагностику, баллистику и статистику, военные врачи достаточно рано начали отличать раны, нанесенные врагом (или другим человеком), от нанесенных солдатами самим себе. Попытки саморанения выказывают себя из-за отсутствия разрыва плоти; вместо этого плоть обожжена порохом, а ее поверхность характерно зерниста{151}. В 4-м госпитале Минска в 2476 случаях ранения кисти или пальцев врачи констатируют, что левая рука ранена больше правой, но если присмотреться к пальцам, то оказывается, что больше всего поврежден указательный палец правой руки. Так было обнаружено 156 случаев вероятного членовредительства (6,3% от общего числа таких ранений). Хотя врач Рубишев и не дает дисциплинарных или моральных комментариев об этих людях, он отмечает, что 74% из них — с нанесенными (возможно, умышленно) ранами и что многие долгое время будут страдать от собственных пальцев по причине «слишком ранней выписки из госпиталей и иногда встречающегося пренебрежения врачей к ранениям пальцев»{152}. Речь идет не о неопытности в лечении такого рода ран, но о реакции — скорее карательной (от случая к случаю), чем репрессивной (систематичной и афишируемой) — на вероятное членовредительство тех солдат, у которых врачи диагностировали инвалидность.

Инвалиды с подозрением относились к членовредителям, которые в армии и в гражданском обществе осуждались наравне с дезертирами и теми, кто сдавался в плен{153}: при малейшем подозрении войска отказывались предоставлять пенсию семьям{154}. Наказание членовредителей безжалостно, свидетельствует писарь Василий А. Мишнин, отказывавшийся клеймить их теми же терминами, которые были в ходу в войске: «Вечером пишем бумаги на раненых — везут их в Подольск на суд за саморанение. Ожидает их теперь расстрел. Вот инквизиция. Хотели от смерти уйти, а смерть за ними»{155}. Российская армия, известная жестокой суровостью, решала проблему довольно классическим образом, хотя и не более распространенным, чем в мирное время{156}, а именно — самой радикальной из санкций. В этом случае, как и в том, когда врачи выбирали между лечением и донесением, моральные соображения, разделявшиеся социальной элитой, по всей видимости, брали верх над верой в науку, способную полностью излечивать раны и возвращать солдат на поле боя.

Споры вокруг психиатрической инвалидности

«Самое ужасное», продолжает врач Розанов — это «психозы и без ранений головного мозга, даже без всяких ранений», инвалиды, «которым уже не помочь, их можно только в приют». Нервное заболевание может перерасти в инвалидность, если его не лечить. Поэтому медицинский персонал обращал внимание на симптомы (вид, цвет и текстуру кожи, качество сна и аппетита и так далее), которые позволяли точно диагностировать заболевание{157}. Тем не менее медкомиссии признавали, как трудно выносить решение по рассматриваемым случаям. «Контузии — главное бремя комиссии» при отсутствии симптомов или проявлении неожиданных симптомов: «Надо признаться в нашей беспомощности при них». То, что жертвы контузии возвращались на фронт чаще (38%), чем раненые (35%) или больные (28%){158}, объясняется именно нерешительностью врачебных комиссий, а не одинаково сильным во всех трех случаях давлением со стороны Генерального штаба или желанием солдат вернуться на фронт. Сложно установить число контуженых, которых комиссии вернули на войну через два или три месяца, однако оно кажется достаточно высоким. Вопреки тщательным исследованиям и профессиональным докладам, недостаток образования все же препятствовал медицинской экспертизе, в итоге уступавшей ненаучным доводам.

Невидимая инвалидность вызывала понятное неприятие со стороны военных властей, уже долгое время одержимых подозрительностью к симуляции. Признание shell shock как болезни и как состояния обследуемых солдат целиком зависело от врачебного мнения. Однако оно было каким угодно, только не единодушным, вопреки прогрессу мировой и российской психиатрической науки{159}. Споры велись о терминологии, о роли войны — проявляет ли она уже существующую болезнь или же генерирует определенные патологии? — а также о связи (или отсутствии таковой) психозов с физическим ранением{160}. Как правило, различали жертв более или менее сильной контузии, когда у солдат развивались неврозы и психозы, но при этом жертва не обязательно получала какую-либо физическую травму. Умножение случаев и бессилие военных врачей уступали инновационным методам лечения, таким как, к примеру, метод, предложенный Донатом Андреевичем Смирновым. Продолжая дело знаменитого психиатра Владимира Михайловича Бехтерева{161}, Смирнов утверждал, что сумел излечить гипнозом оба типа контузии, при которых «физической травме сопутствовала психическая, а избирательное расстройство функций зафиксировалось». Так он излечил случай полного мутизма, вызванного рукопашными боями, и случай глухоты на оба уха в результате контузии — за 9 и 20 недель соответственно{162}. Однако помимо лечения заболевание оказалось обстоятельством, требовавшим вовлеченности профессионалов и вызвавшим дебаты экспертов.

Консерваторам, полагавшим, что нужно интернировать этих инвалидов, сломленных, находящихся на попечении и лишенных прав, противостояли либеральные психиатры, которые фиксировали новые неврозы и отстаивали право применения новаторских методов терапии без преследования цели возвращения солдата на войну{163}. Так, в докторской диссертации, защищенной в 1917 году, психиатр Сергей Александрович Преображенский подчеркивал небывалую роль артиллерии, которая способствовала одновременно возникновению, массовой диффузии и специфическим аспектам неврозов, исследовавшихся в Центральном госпитале для душевнобольных комитета Петроградского комитета Союза городов{164}. В 1924 году Преображенский подсчитал, что из 1,8 миллиона инвалидов Первой мировой и Гражданской войн 80% (то есть 1,5 миллиона) все еще страдали от невроза или шока (слабоумия, потери памяти или нарушения слуховых функций), тогда как другие стали из-за войны душевнобольными в прямом смысле. Согласно Преображенскому, все были лишены лечения{165}. Вместе с тем Россия, ставшая советской, не страдала отсутствием ни знаменитых экспертов, ни специализированных институций в столицах и в провинции. В течение многих лет проблемой в России было социальное обращение с такими болезнями и особенно с военной инвалидностью.

2. Возникновение социальных задач

Инвалидность, гражданский статус во время войны

К масштабу потерь царская Россия была готова не лучше других воюющих государств и поэтому вынуждена была постоянно искать новые способы их избегать. Лечение раненых претерпело множество изменений со времени создания Александровского комитета в 1814 году после Наполеоновских войн. Закон от 25 июня и постановление от 23 июля 1912 года учли, хоть и с некоторым опозданием, санитарные и социальные последствия войны с Японией. Акты фиксировали пять новых типов инвалидности, где за основу бралась гражданская инвалидность, учитывавшая потерю трудоспособности. Чтобы получать помощь и пособие, в течение пяти лет после увольнения из армии каждый инвалид должен был лично подать заявку с приложением всех заключений военно-медицинских служб в местные инстанции, которые брали на себя необходимые хлопоты. Закон также предусматривал возмещение стоимости возвращения инвалида домой и оплату ежедневного жалованья в размере пятидесяти копеек до получения пенсии{166}. Степень увечья выражалась в процентах, причем выделялись такие уровни инвалидности: 15, 40, 70, 100 и 100% с полной потерей автономии{167}.

В 1916 году земские специалисты установили, что 22,2% раненых и больных окончательно утратили трудоспособность, из них 1,3% — с полной потерей автономии. Так, среди 5,15 миллиона воинов, прошедших лечение в медицинских учреждениях (2 844 500 раненых и 2 303 680 больных{168}, в среднем 70 000 эвакуированных с фронта ежемесячно), можно насчитать 1,14 миллиона молодых мужчин, в большей или меньшей степени физически неполноценных (из них 67 000 — инвалиды с полной потерей автономии). Это число вписывается в рамки послевоенных подсчетов, которые колеблются между 700 000 и 1,9 миллиона[25]. Впрочем, эти исходные данные должны быть скорректированы, что непросто, если принять во внимание повторные ранения в последующих конфликтах. Например, среди российских инвалидов, получавших пенсию в Германии в 1926 году, Лев С. Роте, раненный в правую ногу 16 августа 1915 года, прошел операцию по ампутации только 15 июня 1919 года. Модест И. Ятвинский получил два ранения и был контужен во время Великой войны, потом потерял руку в Гражданской войне в 1919 и, наконец, был ранен в горло в 1920 году{169}.

Какими бы ни были точные цифры, различные полугосударственные инстанции должны были принимать во внимание количество раненых и семей солдат. Со стороны правительства передовыми институциями социальной мобилизации для инвалидов были Особая комиссия Верховного совета, разные комитеты под патронажем женщин — членов императорской семьи (Александры Федоровны, Ольги Николаевны), Министерств земледелия, народного просвещения, торговли и промышленности, Романовский комитет; со стороны общества — Всероссийский союз городов, Всероссийский союз земств и Центральный комитет военно-технической помощи{170}. Этот список, опубликованный в 1917 году, будет неполным, если не учитывать Российское общество Красного Креста (РОКК), которое многое сделало для инвалидов, находившихся во вражеских военных лагерях, а также Александровский комитет о раненых.

Последний, подталкиваемый необходимостью и конкуренцией с другими организациями, учредил собственное справочное бюро о военнопленных, а также открыл курсы ремесленников и сельского хозяйства для инвалидов{171}. Он покрывал быстро возраставшие расходы, начав с 1,6 миллиона рублей только на пенсии в 1915 году и достигнув 2 737 075 рублей (12 993 получателя) в 1918 году{172}, без учета 2 299 710 рублей единовременных пособий. В 1916 году отрицательное сальдо комитета достигло 838 828 рублей и урезало капитал, ренты которого до сих пор хватало на то, чтобы покрывать издержки. В срочном порядке ежемесячные суммы, выплачивавшиеся ветеранам Русско-японской войны, были снижены с 20 до 5 рублей, прекратилась выдача любых субсидий вдовам и сиротам этой войны{173}. Одна война догоняет другую, прецедент создан. Этот случай, распространенный в стольких организациях и в некотором смысле типичный, обнаружил две важные тенденции. С одной стороны, конкуренция между инстанциями привела к позитивным результатам: увеличение выплат и усовершенствование предложений, даже инновации последовали из постоянного наблюдения за действиями, предпринимавшимися на национальном и локальном уровнях. С другой стороны, увеличение числа организаций, их более или менее легкий доступ к государственным субсидиям в зависимости от личных связей, влиявших и на регламентацию, наконец, разная степень рационализации практик препятствовали приемлемому решению основной социальной проблемы.

Санитарный опыт: слабость государства

Инвалидов эвакуировали в тыл, где они проходили через все уровни военной, а затем и гражданской санитарной системы; самые тяжелые случаи в специализированных госпиталях рассматривались в обеих столицах и в Киеве. В сентябре 1914 года военные власти заявили, что они просчитались с вложениями в медицинские инфраструктуры и оборудование{174}. Эмигрант Александр Арефьевич Успенский утверждал, что во время его первого сражения пункты неотложной помощи находились очень далеко: «Мы не видели никаких санитаров с носилками»{175}. Даже если это свидетельство, появившееся задним числом, после войны, исходило из слишком распространенного представления о неэффективности царского правления, выясняется, что армия дала разрешение земским и городским учреждениям наладить во фронтовой зоне дело эвакуации раненых. Так ситуация нормализовалась к концу 1914 года. Это исключительное напряжение войны пришлось на все губернии: так, Калужская выделила в 1915 году 1370 коек в 56 учреждениях для раненых и больных{176}. Генеральный штаб дал это разрешение и с той целью, чтобы указать на некомпетентность государственных структур и, следовательно, продолжать диктовать свои взгляды имперской администрации{177}. Происходило это, впрочем, в ущерб солдатам, попадавшим в учреждения разного типа, которые, хоть и имели общую функцию, редко сообщались между собой и, в частности, редко передавали друг другу истории болезни пациентов. Так, петроградские убежища Особого комитета Союза увечных воинов приняли в 1916 году в общем 4652 солдата, окончательно освобожденных от службы. В среднем там лечилось 1343 человек. Большинство (3432) были больны или с инфицированными ранами, 318 человек отправлены в другие учреждения на специализированное лечение, 91 оттуда вернулся, пятеро умерли, и один потребовал, чтобы его отправили домой. Врач, составивший данный отчет, все же признает сомнительную надежность этих цифр и отсутствие любых сведений о 227 инвалидах, отправленных на дополнительное лечение{178}.

Фактически спустя 16 месяцев после первого сражения различные партнеры Особой комиссии по призрению воинских чинов и других лиц, пострадавших в продолжение войны, а также их семей при Верховном совете еще ратовали за «выяснение количества лиц, нуждающихся в помощи; разделение их на группы в зависимости от характера помощи, в коей они нуждаются; географическое распределение учреждений помощи увечным воинам»{179}. В то же время, превращая в капитал долгий опыт в санитарной и социальной сфере, Союз земств ввел новый тип регистрационного журнала, где фиксировались намного более подробные данные. В нем уточнялось состояние раненого или больного на момент его прибытия в приют, его состояние и прогнозы о его трудоспособности, оценка его потребностей в отношении специализированного ухода и наблюдения, а также мнение врача о требуемом уровне социальной помощи. Изучение 4000 журналов, заполненных в декабре 1915 и январе 1916 года в 132 приютах Московской губернии, позволяет установить такую статистику: из 2089 раненых и 1911 больных 1392 (34,8%) были целиком излечены, 2258 (56,4%) страдали от хронической болезни и инвалидности или нуждались в дополнительном уходе, 335 были переведены и 15 умерли. Потеря трудоспособности в конце концов коснулась 22,2% раненых, из них 1,3% утратили ее полностью. Около 21,6% инвалидов войны имели двигательные дисфункции{180}. Ни одна государственная структура, по всей видимости, не была в состоянии представить подобную картину и тем более не могла разработать программу по взятию на себя ответственности.

Учитывая то, что центральная власть по традиции предоставила право действовать земствам, основанная в данном случае на медэкспертизе помощь и объединение всех типов специалистов «третьего элемента» земских учреждений стали инструментом политических требований. Земства противопоставляли свой опыт, в частности во время войны с Японией, и свои усилия по статистической рационализации — некомпетентности (охотно преувеличивавшейся) государственных служб. Так, представители земств обвиняли Специальную государственную комиссию в отсутствии плана финансирования помощи инвалидам, оцененного врач ем Меркуровым в 16 миллионов рублей, и в распылении средств государственной помощи по учреждениям, слишком различавшимся статусом и функциями. Союз земств потребовал у Министерств земледелия и внутренних дел предоставления полномочий для централизации благотворительности, а не только для ее организации на локальном уровне{181}. Неизбежный результат — неудовлетворение этого требования, может быть, и не тормозил функционирование санитарной системы городов и земств, однако стал помехой для ее упорядочивания. Вопрос инвалидов, гуманитарный в первую очередь, в ходе войны оказался политизированным, когда масштабы санитарной катастрофы более не вызывали сомнений.

Эта смена регистра укрепилась тотчас же после падения монархии. Отныне Временное правительство опиралось на опыт местных комитетов Земгора: их многочисленные сотрудники принимались на службу в новые государственные структуры{182}. В то время как спонтанно зарождался Центральный союз инвалидов войны, созданные при Февральской революции власти основали Общегосударственный временный комитет помощи военноувечным (29 июня 1917 года), где половина мест была отдана представителям инвалидов. Развернул ли бы деятельность Комитет, не случись Октябрьская революция?{183} С помощью как инвалидов, так и других групп, требовавших мест в новом обществе (женщин, мусульман), Временное правительство старалось доказать свою близость к народу. Однако оно оказалось неспособным ни радикально изменить масштабы денежных сумм и число взятых на попечение людей, уже тяжелым бременем давивших на государственный и местные бюджеты, ни упорядочить пути возвращения к гражданской жизни и труду. Предложенные в эпоху царизма курсы переквалификации не претерпели ни изменений структуры, ни увеличения количества мест, а право на внеочередной прием на работу оставалось несбыточным желанием{184}. Таким образом, улаживание судьбы инвалидов представляется в точности генеральной репетицией того, что ожидало нацию по окончанию конфликта.

3. Испытание демобилизацией

Инвалиды как тема международных переговоров

Установление числа инвалидов, находившихся в плену, не является само собой разумеющимся. Помимо увечных, подобранных на поле битвы, некоторые утратили трудоспособность из-за условий заключения, о которых регулярно заявляли и которые даже стали предметом коллективного обращения 1017 инвалидов к военному министру Керенскому 31 июня 1917 года{185}. Российские врачи, находившиеся в плену в больших количествах, констатировали губительные последствия истощения и недостаточного питания{186}. В 1916 году из 887 пленных, отправленных из фронтовой зоны в лагерь, расположенный в Саксонии, 220 не могли выполнять никакой принудительной работы{187}. На исходе войны Николай Митрофанович Жданов установил, что 11,9% больных пленных подверглись увечью в той или иной степени, а туберкулезом был болен почти каждый пятый больной{188}. К концу 1917 года, по данным немецкого Генштаба, около 10% российских пленных (115 000 человек) не могли работать{189}. Здесь приводятся минимальные цифры, инвалидов и временно ослабленных гребут под одну гребенку. При подсчетах следовало бы еще учесть возвращенных на родину с 1915 года, а также разобраться в спорах между немецкими и российскими экспертами. Если туберкулез, особенно распространенный среди военнопленных (650 000 случаев только в Германии{190}), считался инвалидностью, то патологии, возникшие в результате изнурения или плохого питания, не учитывались — помимо тех случаев, когда они являлись следствием инвалидности.

Эти подсчеты, к которым без конца возвращались во время конфликта, зависели непосредственно от возможностей дипломатов, врачей и сестер милосердия попадать за пределы государства. Представители Российского государства не имели доступа к лагерям и должны были полагаться на своих коллег из Испании. Однако на практике другое нейтральное государство, Дания, стало посредником в российской санитарной помощи: в Копенгагене было учреждено первое Бюро военнопленных, через которое проходили посылки, деньги и первые возвращавшиеся с войны инвалиды{191}. Что касается сестер милосердия, то им разрешалось видеть только то, что им покажут. И все же сестрам милосердия удавалось расспрашивать солдат, они завязывали переписку, публиковали рассказы о службе{192}, добиваясь таким образом чуткости общественного мнения. Наконец, врачи контролировали не столько общие условия, сколько санитарное состояние мест удержания в плену{193}. Их анализ состоял из сравнения — скорее в пользу Германии — с аналогичными условиями в России и из разоблачения жестокого отношения к российским военнопленным. Косвенные, не лишенные предвзятости и слишком чувствительные к слухам, эти свидетельства перекликаются с письмами, отправленными из плена. Плен еще до 1914 года был предметом международных договоров. Его опыт, разделенный всеми нациями, пусть и был асимметричным, оправдывал вмешательство нейтральных государств — Скандинавских стран, Испании, Швейцарии и Соединенных Штатов до 1917 года.

Инвалиды войны в плену на самом деле извлекли большую пользу из посредничества международных инстанций, которые, вопреки явным нарушениям Гаагских конвенций (1899, 1907 годов) или помехам на своем пути, никогда не отказывались выполнять свои функции. Дискуссии и решения по поводу инвалидов предвосхищали урегулирование вопроса о пленных после Брест-Литовского договора. В Стокгольме в июле 1915 года воюющие и нейтральные государства смогли объединиться, чтобы извлечь урок из первых месяцев этой небывалой войны и определить новые правила в отношении военнопленных. Одно из главных правил предусматривало возвращение инвалидов на родину в кратчайшие сроки по принципу количественного равенства и эквивалентности званий. Поскольку такой план давал преимущество Германии, у которой было не много пленных солдат и еще меньше офицеров, он встретил резкий протест со стороны России. Немцев обвиняли в том, что они играют на стремительной девальвации рубля, требуя предварительного улаживания вопроса питания и одежды для слишком большого числа пленных{194}. Между тем уже с августа 1915 года группы инвалидов начали отправлять в Россию, хотя многим ввиду отсутствия надлежащего оформления приходилось сталкиваться с бюрократическими трудностями.

Организация возвращения бывших воинов

Северный путь через нейтральные страны был предпочтительнее пересечения множества оборонительных рубежей на фронте или ненадежного морского пути через юг России. Торнео (Торнио) на шведской границе с Финляндией худо-бедно давал убежище тысячам инвалидов в ожидании возвращения на родину: в начале 1918 года вагоны увозили оттуда к столице в среднем по 228 человек в день{195}. Это больше, чем в предыдущий период, однако нерегулярность и смертность при этом возросли. Ситуация ухудшилась, когда в марте 1918 года был заключен мир и инвалиды стали одной из приоритетных групп для возвращения в Россию. Символ их страданий — белорусская станция Орша, первый после линии фронта железнодорожный узел на пути к Москве. Здесь сталкивались сотни вагонов с ранеными и больными, следовавшие в обоих направлениях.

Они загромождали пути на десятки километров, много времени уходило на проверку личности и регистрацию, медобслуживание было недостаточным: на станции многие скончались, лишь немного не дождавшись возвращения на родину{196}.

Какой прием ожидал инвалидов, вернувшихся первыми, вместе с теми немногими, кому удалось сбежать из военных лагерей? Репатриированные инвалиды, признанные штабами бесполезными, в России вызывали скорее интерес, чем сострадание, как будто они обязаны были служить целям войны несмотря ни на что и как будто их страданий было недостаточно. Инстанции, имевшие целью научное ознакомление и in fine наблюдение за индивидами и социальными группами, распускались{197}, принуждая первых вернувшихся солдат к разнообразным формам допроса. Они становились подопытными кроликами, когда для изучения каждого дела хватало времени. С первым наплывом инвалидов Чрезвычайная следственная комиссия делегировала весь имевшийся персонал{198}. Инвалиды подвергались такому давлению, что Центральный комитет Союза солдат, бежавших и вернувшихся из плена, в феврале 1917 года выдвинул в качестве главного требования ограничение серий допросов до четырех дней для рядовых солдат и до одной недели для офицеров{199}.

Довольно краткие, уже готовые печатные бланки (анкеты) оставляли опрашиваемым мало места для высказывания: их классифицировали, а не слушали. Обилие регистрационных карт в архивах поражает, так же как и крайнее разнообразие методов и целей допросов. Военное дознание искало — без особых результатов — сведения об экономическом положении противника[26]. В этом первом грандиозном эксперименте, где оттачивалось мастерство такого рода расследования, участвовали различные институции. Одни фокусировались на организационных аспектах и отвергали дискурс в угоду цифрам и точности и мобилизации социальных структур (Земгор, Центропленбеж); другие балансировали между стремлением к эффективности, желанием моральности и заботой о милосердии к «жертвам» (комитеты членов императорской семьи, Российское общество Красного Креста); третьи — центральные и местные гражданские и военные власти, для которых неожиданное множество инвалидов явило собой финансовое и человеческое бремя, от коего они бы с удовольствием избавились, — импровизировали под давлением других участников. Все эти институции взяли на себя функцию оценки моральности и «безупречного» поведения тех, кому надлежало оказать помощь. В 1916 году предоставление эвакуированным и репатриированным инвалидам мест в администрации «зависит от способностей и усердия»{200}.

На протяжении войны различные общественные организации пытались возобновить доступ инвалидов к работе, заботясь о том, чтобы не создавать дополнительного социального неравновесия в России, где и без того финансы истощались из-за трат на беженцев, вдов и пленных. Государственные учреждения открывали курсы и принимали на работу даже инвалидов, но только на должности, не требовавшие квалификации, — в качестве охранников или помощников в лазаретах. Полученные биржами труда распоряжения при приеме на работу отдавать предпочтение инвалидам оставались в основном мертвой буквой. В январе 1916 года Василий Морозенко, инвалид на 90% и беженец из Волыни, отчаялся, обходя — безуспешно — все бюро по трудоустройству: «Везде полно баб». После курсов экономики и сельскохозяйственного права в Петрограде он не нашел работы в Полтавской земской управе{201}. Впрочем, в 1917 году за решение этой проблемы взялся новый участник — сами инвалиды. Речь больше не шла исключительно об адаптации индивидов к тому восприятию и тем правилам, которые формировали их статус[27], но скорее о коллективных действиях, направленных на их изменение. Аргументы и методы работы инвалидов прекрасно показали, что урок из их трехлетней конфронтации со всякого рода экспертами был извлечен.

Инвалиды как эксперты по инвалидности

В отличие от бежавших из лагерей солдат и штата врачей, тоже репатриированных, «простые» инвалиды приложили немало усилий к тому, чтобы получить особое признание, хоть они и представляли собой острую санитарную и социальную проблему в мобилизованном войной обществе. После Февральской революции 1917 года при помощи новых доступных гражданскому обществу средств выражения им вскоре удалось объединиться в группу давления. С марта первый номер «Голоса инвалида», органа Союза вернувшихся и репатриированных из лагерей инвалидов, сформулировал два принципа, послужившие основой философии Союза: «Инвалидам нужно заботиться об инвалидах» и «В подачках не нуждаемся», однако с требованием работы для каждого, каждому по его возможностям{202}. Уверенный в своих способностях к самоорганизации, Союз, количество членов которого мы не знаем, поставил себе за цель распространение информации о лечении, получение пособий инвалидами (в плену, на лечении или у себя дома), составление картотеки для классификации всех инвалидов, ходатайства о переводе всех больных и раненых из плена в нейтральные страны, основание артелей и мастерских инвалидов для поощрения возвращения их к труду и к жизни в обществе. Унаследовав в равной мере и возраставшую структурированность довоенных профессиональных групп, научных обществ и ассоциаций, и всплеск демократической жизни после революции, высвободившей право голоса и право на объединение, Союз провел съезд с 15 по 27 июня в Петрограде. Делегаты воспринимали себя как «обреченных преступным пренебрежением и равнодушием царского правительства на тяжкие лишения, муки и страдания» и склоняли к объединению «ужасающее количество увечных воинов» и сотни комитетов, уже составлявших «особую корпорацию»{203}. Целевая аудитория была широка: больных, гражданских, временно раненых призывали примкнуть к неизлечимо увечным{204}.

Война, создавшая группу инвалидов, тем не менее не структурировала ее вокруг единого мнения в отношении ее смысла, целей и продолжительности. На общем собрании увечных, больных и раненых воинов, состоявшемся 18 мая 1917 года, президент Е.Г. Варнин отчитал Валентина Карпова, одного из 3000 делегатов, за осуждение страданий во имя капиталистов, а не во имя родины. Малыгин, глава комитета военного лазарета, имел большой успех, указав на разницу между сражением при царизме за капиталистов и после февраля — во имя свободы. На собрании, посвященном улаживанию вопроса базовых нужд инвалидов, Малыгин все-таки признал необходимость самовыражения каждого «как гражданина, когда Россия горит». Увлеченный порывом, он побудил проголосовать за резолюцию, призывавшую комитеты солдат и фронта к атаке{205}. В то же время через месяц шествие в Ростове-на-Дону призывало к прекращению боевых действий, скандируя: «Долой войну, да здравствует международный мир!»{206}

Союз притязал прежде всего на монополию и контроль любых проявлений благотворительности{207} и получил центральное место в новом межведомственном комитете по делам инвалидов войны. В комитете инвалиды добивались восстановления прав на пособие: новому должностному лицу, министру государственного призрения, вместо пяти категорий инвалидности они предложили восемь{208}. Равенство между всеми увечными, включая офицеров[28] и жертв предшествовавших конфликтов, требовало уменьшения пособий для высших званий и лучшего распределения имевшихся средств. Суммы, надеялись инвалиды, будут расти благодаря зарплатам тех, кто найдет работу и станет нуждаться лишь в частичном пособии, а также благодаря всеобщему разоружению после заключения мира{209}. Если эта группа, самая заметная, но далекая от того, чтобы представлять всех инвалидов империи, сошлась в том, чтобы проводить в жизнь новый эгалитаризм, то инвалидность войны не преодолела ни глубоких разломов общества (различный уровень зарплаты, разногласия по вопросу о продолжении войны), ни существенных различий между столицами и провинцией или городом и деревней. Возможно, это объясняет тот факт, что формальные объединения российских инвалидов распались во время Гражданской войны — тогда, когда большевики дискриминировали солдат первого военного конфликта в (скудную) пользу воинов второго; равно как и то, что дробление на локальные микросообщества сделало невозможным отстаивание интересов инвалидов в общенациональном масштабе.

Заключение

Последствия конфликта в формировании статуса инвалидов войны ощущались на протяжении всего второго межвоенного периода, продолжая тем самым десятилетний промежуток между поражением в войне против Японии и началом мировой войны. Первое и основное различие двух межвоенных периодов состоит в том, что социальная группа инвалидов (теперь более многочисленная) оказалась расколотой между большевистской Россией, бывшими имперскими территориями (Польша, Финляндия, Прибалтика) и эмиграцией. Это подразумевает по крайней мере три способа организации, (слабого) признания перенесенных травм[29] и гораздо больше оправданий и конструирования памяти. Внутреннее положение инвалидов в столь же значительной мере зависело от международного контекста, на который пыталась влиять Межсоюзническая федерация бывших воинов (FIDAC), в которой «русские» инвалиды имели крайнюю позицию среди всех европейских наций. Всюду отщепенцы, инвалиды Великой войны, проигрывали неизбежное сравнение с инвалидами войны Гражданской. В СССР они получали гораздо более низкие пенсии, хотя страдания были равноценными: 250 рублей против 168 (при 100%-ной инвалидности), 175 против 108 (при 70%-ной), 10 против 60 (при 40%-ной){210}.

Всерокомпом, Всероссийский комитет взаимопомощи инвалидов войны, созданный в 1919 и основанный заново в 1924 году, так никогда и не смог добиться особого статуса для инвалидов труда, не получивших психологической травмы военных действий. Ассоциация потерпела неудачу и в обеспечении равноправного обращения с увечными обеих войн, очень редко различавшимися в ее документации, — то есть в том, чтобы радикально изменить принятые в ходе Гражданской войны решения. Речь шла как о выборе финансового порядка в деликатное для национальной экономики время[30], так и о политическом символе широкого социального радиуса действия. Тогда, по-видимому, завидовали инвалидам Великой войны, потому что те воспользовались длительной реабилитацией (протезы, курсы переквалификации). Этих инвалидов упрекали, и зря, в том, что они смогли обустроить свой выход из войны, тогда как даже Россия периода нэпа еще не оправилась от ее последствий.

Инвалидность войны находится на пересечении множества социальных проблем, испытанных во всей Европе, таких как реинтеграция физически неполноценных в контексте экономического и общественного кризиса, усугубленная кумулятивным эффектом демобилизации, или утверждение новых государств (среди них — большевистской России) в результате притязаний, вытекавших из толкования мирового конфликта. В более широком смысле созданные для инвалидов войны условия отражали положение гражданских инвалидов — будь то неспособность врожденная, относящаяся к компетенции медиков (профилактика, обнаружение, терапия) или вызванная несчастным случаем, прежде всего на рабочем месте; и это еще одно свидетельство встречи железа машин и плоти людей, железной логики капиталистического развития индустрии и смутной случайности судеб.

Перевод Валерии Гавриленко

ПУБЛИЧНАЯ КОММУНИКАЦИЯ И ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ

Юлия Александровна Жердева.

Визуализация бедствия в изобразительной культуре Первой мировой войны (1914–1918)

Опыт масштабных разрушений и массовых убийств с использованием новых видов вооружения был накоплен еще до Первой мировой войны. Рождение национальных культур и мобилизация целых наций в годы мирового конфликта создали совершенно новую культурную ситуацию, в которой отводилось мало места индивидуальному восприятию, зато ценился коллективный опыт. Каковы могут быть последствия практического применения расистских и националистических теорий, было понятно уже из событий итало-турецкой войны 1911–1912 и Балканских войн 1912–1913 годов{211}. Могущественным инструментом формирования этого опыта являлась пропаганда, особенно пропаганда визуальная. Чем проще и конкретнее зрительное послание, тем меньше простора для индивидуальной интерпретации оно оставляет и тем больше способствует появлению некоего коллективного представления. На такой простоте и ясности образа в годы Первой мировой войны были построены инструменты визуальной пропаганды, задачей которой являлась коллективная ментальная, психологическая и культурная мобилизация обществ в воюющих странах.

Визуальная власть изображений, воздействующих на индивида, заключается в способности виртуализировать его зрительный опыт и восприятие мира, заменив условно реальные изображения действительности намеренно смоделированными конструкциями[31]. И, казалось бы, что может дать больший повод для нагнетания истерических настроений, чем документально отснятые или искусно нарисованные сцены бедствий, насилия и разрушений, транслируемые массовыми тиражами во всех воюющих державах? В условиях Первой мировой войны мы видим, как репрезентация войны средствами пропаганды заменяет для многих миллионов человек в тылу действительный военный опыт, а на фронте способна привести к появлению массовых фобий или истерий.

Размах распространения изобразительных артефактов войны был необычайно велик. Все страны переживали в годы войны «визуальный бум»: открыточный, лубочный, карикатурный, наконец, кинематографический. Визуальная пропаганда была повсюду: на театральных афишах, благотворительных и рекламных плакатах, этикетках товаров, в игрушках, внутри кондитерских изделий, — государственные и частные пропагандистские институции переняли все основные конкурентные приемы, сложившиеся в рекламе. Пропагандой были охвачены все: солдаты и офицеры на фронте, мужчины, женщины и дети в тылу. Изобразительная пропаганда апеллировала к семейным ценностям, национальным, религиозным, культурным, общечеловеческим; оттачивала старые стереотипы, особенно этнические, и создавала новые. Такого приближающегося к тотальному визуального прессинга массовая культура еще не знала{212}.

Визуальная информация в эпоху тотализации военных действий становится не просто дополнительным ресурсом, а неизбежным средством войны, требующим тесной связи военного командования с полиграфической индустрией. Пропагандистские задачи визуализации бедствий и разрушений войны могли быть решены только в условиях хорошо подготовленной и широко развернутой пропагандистской машины. Однако официальная пропаганда в годы Первой мировой войны в России была организована слабо, уступая по масштабам и упорядоченности не только странам Антанты (прежде всего Англии), но и Центральным державам. Единого управления печатью и информационными ресурсами в России в период Первой мировой войны создано не было. По существу, оформившаяся еще до войны система тройного подчинения цензуры: Министерству внутренних дел (Главное управление по делам печати и Осведомительное бюро), Военному министерству (Ставка Верховного главнокомандующего) и Министерству иностранных дел — сохранялась вплоть до марта 1917 года. Официальная пропаганда в России оказалась плохо подготовлена к целенаправленному и массовому воздействию на население. Иллюстрированные издания, которые отражали бы позицию Генерального штаба или двора, содержали бы тексты и фотографии, сделанные аккредитованными властями лицами, составляли незначительную долю в общей массе популярной визуальной продукции.

Картины разрушений и злодеяний, причинявшихся противником, с самого начала войны стали одним из центральных элементов пропаганды. Особенно интенсивно тема «зверств» обозначилась в первые месяцы войны в описании немецкого вторжения в Бельгию и Францию. Многочисленные слухи, курсировавшие в странах-союзницах (Франции, Бельгии, Англии и России), быстро нашли себе путь в печать.

Массовые ограбления, умышленные поджоги, захват заложников из местного мирного населения, использование людей в качестве щита во время сражений, преднамеренный обстрел Красного Креста и медицинских заведений, расстрелы пленных, казни гражданских лиц поодиночке и массово — все это представлялось шокирующими отличительными особенностями нового стиля ведения войны, применявшимися германской армией{213}.

Пропаганда всех стран апеллировала к тому, что противник не похож на «культурного» человека и является настоящим «варваром». Российская пропаганда доказывала, что довоенные представления о «культурности» немцев были ошибочными, а немецкая — находила подтверждение еще до войны бытовавшему представлению о русском «варварстве» в поведении российской армии и запугивала население безжалостными казаками, угрожавшими «немецкой культуре и немецкой свободе». Русские сатирические лубки, изображая германскую армию в шлемах с рогами, породили анекдотичные истории о том, как женщины одной из русских деревень пытались сорвать с немецких военнопленных кепи, чтобы увидеть рога{214}. Стремление пропаганды представить противника «варваром» и показать его «зверства» по отношению к гражданскому населению, культурным ценностям и военнопленным было продиктовано намерением демонизировать врага и активировать моральную мобилизацию населения. Визуальным доказательством выступали изображения «жертв войны» и причиненной войной разрухи, представлявшиеся как небывалое раньше явление. В российской популярной литературе даже особо подчеркивалась мысль о том, что «на японской войне на три четверти было меньше зверств, чем на этой»{215}.

Документирование «варварства» противника входило в обязанности специально созданных комиссий всех воюющих сторон. Сбором материалов занимались Комитет по исследованию документов войны 1914–1918 годов во Франции, официальная правительственная комиссия в Бельгии, Комитет по предполагаемым германским нарушениям (Комитет Брайса) в Великобритании, Чрезвычайная следственная комиссия сенатора Алексея Николаевича Кривцова (далее — ЧСК) в России, союзническая комиссия в Сербии. В ответ на обвинения со стороны Антанты в Германии были созданы две следственные комиссии — для расследования «зверств» русских на востоке и французов с бельгийцами на западе{216}. Инициаторами создания следственных комитетов выступили Франция и Великобритания, а поводом послужило поведение германской армии в Бельгии в августе — сентябре 1914 года. Слухи о чрезвычайной жестокости немцев по отношению к гражданскому населению, активно циркулировавшие в союзнической прессе, потребовали документального подтверждения.

Несмотря на то что обличение военного поведения немцев имело форму пропагандистски безапелляционной речевой агрессии — «зверства противника», расследование комиссий получило не моральный, а правовой акцент. Обе стороны стремились уличить друг друга в нарушении законов «правильной» войны. К примеру, созданная позднее других, в апреле 1915 года, ЧСК сенатора Кривцова в России имела официальное название «Чрезвычайная следственная комиссия для расследования нарушений законов и обычаев ведения войны австро-венгерскими и немецкими войсками и войсками держав, действующих в союзе с Германией и Австро-Венгрией». Стремясь классифицировать поведение армий противника в контексте принятых международных соглашений (Женевской и Гаагских конвенций) и использовать результаты расследований для послевоенного международного трибунала, российская следственная комиссия следовала за уже сложившейся у союзников правовой практикой.

По собранным материалам комиссии всех стран опубликовали несколько отчетных докладов и массу брошюр, некоторые из которых были хорошо иллюстрированы. Демонстрация в массовой культуре разрушений и злодеяний, причинявшихся противником, оставляла «за кадром» вопрос о методах ведения войны собственной армией, перенаправляя внимание на «нецивилизованное» поведение врага. Героизация «своих» (военных чинов или гражданских лиц) также способствовала выстраиванию гуманистического образа собственной армии в противовес варварству противника. В то же время столь широко обсуждавшиеся нормы международного права демонстрируют рост потребности легитимировать военное насилие в глазах общественного мнения, разделив, например, оружие на «гуманное» и «негуманное». Такое заигрывание с «гуманизмом» в эпоху войн XX века, в которых насилие над гражданским населением и применение оружия с массовым поражающим действием стали весьма распространенными явлениями, показывает эластичность и самого международного гуманитарного права.

Если в России брошюры и альбомы следственной комиссии выглядели как красочный, но все же протокольный набор сведений о случаях «злодеяний» противника, то во Франции, к примеру, они имели аналитическую оболочку. Среди изданных французской комиссией материалов были такие, которые исследовали проблемы германизма и немецкого менталитета, вопросы происхождения войны и обязанности воюющих сторон, а также особый «варварский» метод ведения войны Центральными державами{217}. Правовой акцент в этих изданиях был сделан на судьбе нейтральной Бельгии, что должно было выразительно продемонстрировать остальным нейтральным странам то, как может обойтись с их нейтралитетом Германия. Это показывает, что основные усилия французских пропагандистов были направлены именно на нейтральные страны. Боясь упустить влияние на эти же страны, Германия тут же выпускает опровержение союзнических материалов и находит оправдание в той же правовой сфере. Немецкие пропагандисты обвинили противника в «неправильном» военном поведении: ему ставили в вину применение против регулярной армии нерегулярных партизанских формирований, а также отказ местного населения от законного повиновения новым военным властям, грозивший анархией{218}. Закон и правовые нормы в обоих случаях оказываются лишь разменной монетой для пропагандистской машины.

Хотя комиссии по расследованию «зверств противника» были созданы специально для сбора информации о причинявшихся неприятелем разрушениях и бедствиях, особенно в отношении гражданского населения, у них вовсе не было монопольного права на трансляцию подобной информации в массовую культуру. Нередко оказывалось, что поводом к расследованию служили истории, уже опубликованные в прессе или в популярной литературе, и комиссии должны были расследовать их. Таким путем шла, например, ЧСК сенатора Кривцова в России. Комиссия работала с 9 апреля 1915 по 12 июня 1918 года. После Февральской революции Временное правительство сохранило ЧСК в прежнем виде, заменив лишь ее председателя: 22 марта 1917 года сенатор А.Н. Кривцов был освобожден от должности «по болезни» и главой Комиссии стал присяжный поверенный Николай Платонович Карабчевский{219}. ЧСК продолжила публикацию пропагандистских обличительных материалов о содержании русских военнопленных{220}. Октябрьский большевистский переворот также не привел к ликвидации Комиссии. Фактически деятельность ее прекратилась только после окончательного выхода России из войны.

ЧСК собирала факты нарушений международных конвенций и распределяла их по трем группам: преступления против воинских чинов, Красного Креста и гражданского населения. Для подробного и систематического документирования внутри этих групп были выделены отделы. С ноября 1915 года, когда Комиссия стала «Чрезвычайной», специальный отдел был создан для нарушений со стороны турецкой, позднее — болгарской армий. Большое значение Комиссия придавала отделу военнопленных, в который отбирались показания вернувшихся и бежавших из плена. Кроме того, Комиссия пыталась установить факты нарушений со стороны российских войск, особо расследуя любые упоминания о них и пытаясь установить подлинность или, наоборот, ложность сведений. Часть материалов ЧСК была опубликована: был издан Отчет Чрезвычайной следственной комиссии «Наши враги», 17 выпусков «Трудов Чрезвычайной следственной комиссии» на русском, французском и английском языках, а также пять выпусков «Чтений для солдат» под названием «Из жизни наших героев» с популярным пропагандистским изложением материалов о жизни российских солдат и офицеров в плену{221}. Тираж этих изданий был различным: от 10 тысяч экземпляров до миллиона{222}. Музей ЧСК, разместившийся в здании Сената, был открыт ежедневно и демонстрировал желающим наиболее интересные экспонаты, преимущественно вывезенные из плена{223}.

Расследования ЧСК проводились тщательно и с поиском всех упомянутых в каждом случае свидетелей. Как «высшее государственное учреждение временного характера» Комиссия имела влияние на должностных лиц как в центре, так и на местах; они обязаны были удовлетворять запросы ЧСК в рамках проводившихся ею расследований{224}. Допрос свидетелей производился либо в Петрограде, либо через полицейские участки на местах. Опасаясь обвинений в злоупотреблении казенными средствами, самосуде и фальсификациях, Комиссия широко оповещала о целях своей работы, публиковала собранные материалы и призывала военные и гражданские организации помогать в сборе информации, опрашивая прибывавших с фронта. Более всего осложнений в расследованиях создавали фальсифицированные газетные публикации, нередко повторявшиеся не в одном издании. Посылая запросы в газеты с просьбой указать источник информации, ЧСК сталкивалась с перепечаткой непроверенных слухов, ложными «собственными корреспондентами» газет, а иногда и с лжесвидетельствами о «кощунствах» и «зверствах», сказанными для «красного словца». Так, расследование газетной заметки о расстреле погребальной процессии в занятом германской армией городе Дробине Плоцкой губернии в декабре 1915 года привело к тому, что беженка, со слов которой была составлена заметка, узнав о расследовании ЧСК, заявила, что «опасается за участь оставшихся в Дробине своих отца и матери, с которыми немцы жестоко расправятся, когда узнают, что [она] делает сообщения, говорящие не в пользу немцев», а на допросе у судебного следователя сказала, что «все “перепутала”, что немцы даже и стрельбы в процессию не производили»{225}. Установить, насколько эти слова были правдивы, а не продиктованы страхом, не удалось, но следствие по этому делу было прекращено.

Не только ЧСК убеждалась в том, что сообщения прессы о бедствиях и «зверствах» не всегда достоверны. Об этом писали и современники. Евгений Александрович Никольский, в начале войны служивший уездным комиссаром по крестьянским делам в городе Козеницы Радомской губернии, вспоминал, как, узнав еще в Петербурге из газет о том, что «город Радом подвергся германскому обстрелу и весь сожжен», он приехал на место и увидел, что пострадало лишь несколько сооружений на станции и вокзал, а «в самом городе не было ни одного пожара, не было повреждено ни одного здания»{226}. В этом эпизоде сложно разделить, в какой степени преувеличенные данные о разрушениях были пропагандой, подчеркивавшей пресловутое «немецкое варварство», а в какой являлись лишь стремлением газеты показать, что у нее есть «собственные корреспонденты» с «горячими новостями», приводившим к публикации слухов, ничем не подтвержденных. В первые месяцы войны ситуация в прессе была особенно тяжелой в связи с нежеланием командования пускать на фронт военных корреспондентов. И в условиях «информационного голода» газеты нередко печатали непроверенные слухи и недостоверные данные о событиях на театре военных действий. Интеллектуалам это было понятно. Известный искусствовед барон Николай Николаевич Врангель еще 20 августа 1914 года записал в своем дневнике: «Негодуя на немецкие зверства, все с пеной у рта повторяют преувеличенные слухи о жестокостях немцев по отношению к русским, попавшим к ним в руки»{227}. Однако восприятие этой информации обывателями было сложнее.

Не менее тщательно ЧСК отслеживала публикации документальных фотографий с «ужасами войны» в специализированных изданиях и альбомах. Особое внимание Комиссии привлекло издание Скобелевского комитета «Зверства противника в очерках и фотографических документах», вышедшее в 1916 году и содержавшее более сотни черно-белых и несколько цветных фотографических снимков. В альбоме уточнялось, что все фотографии были сделаны автором очерков В.Л. Кублицким-Пиоттухом непосредственно в местах событий — на Холмщине и в других западных губерниях{228}. На снимках представали и поруганные церкви, и опустошенные деревни, и потерявшие кров беженцы, и покалеченные разрывными пулями и удушливыми газами солдаты. ЧСК обратилась в Скобелевский комитет с просьбой дать развернутые документальные подтверждения указанных в издании случаев и фотографий, однако приобщить эти материалы к делу ЧСК не смогла. Комитет ответил, что, поскольку «собиравшемуся материалу не предполагалось придать характера судебного исследования, а назначением его являлось послужить основанием для художественного издания, задуманного со специально пропагандными целями <…> в каждом отдельном случае имена и фамилии тех лиц, кои доставляли соответствующие сведения», не отмечались{229}. Неоднократные обращения в комитет с просьбой уточнить информацию по конкретным фотографиям с поруганными церквями результатов не принесли. Неудачи в расследованиях случались и тогда, когда свидетели оставались в плену либо вновь оказывались на фронте. В 1917 году расследования стали проводиться не так интенсивно.

С первых недель войны изображение «злодеяний» врага и его жертв стало повсеместным. Современники так описывали этот вал информации:

…есть брошюрки весьма грубые по тону, смакующие в прозе и в стихах всякие кровожадные зверства, но их немного и носят они большей частью случайный характер. То какой-то неведомый актер напечатает жестокие вирши о том, как немецкая сестра милосердия истязала раненого, и выпускает это, украсив собственным портретом, то часовщик выпускает глупую легенду о Вильгельме, рекламируя попутно свою фирму{230}.

Военные издания и иллюстрированные журналы в первые месяцы войны стали выпускать специальные тематические номера под заголовками «Зверства противника» или «Немецкие зверства», наполненные преимущественно рисованными иллюстрациями, нередко перепечатанными из прессы союзников, с образами «кровавых героев» войны или их жертв. Фотографий с изображениями военных бедствий в российских журналах сначала было мало. Этот недостаток восполняли рисованные лубки, на разный манер изображавшие «немецкого варвара», а также карикатуры. Само изображение «зверств противника» впервые появилось в русском лубке именно в годы Первой мировой войны. Лубочных листов с изображением кровавых сцен было издано больше, чем, например, портретов императорской семьи и военачальников{231}. Довольно часто эти сцены изображали главными жертвами войны женщин, наделенных признаками национальной идентичности. «Поруганные» страны (Бельгия, Франция, Польша, Сербия, Россия) имели свой визуальный феминный образ{232}.

Изображение военных разрушений в массовой культуре впервые появилось еще до Первой мировой войны. Один из самых ранних подобных примеров в британской открытке — разрушенный в 1898 году во время бомбардировки мавзолей Махди в Судане{233}. В годы Первой мировой войны наибольшее число открыток стран Антанты изображало пострадавшие от германских войск французские и бельгийские города (Лувен, Реймс, Аррас, Ипр и др.). Британские военные разрушения были показаны видами городов восточного побережья — Хартлпула и Скарборо в декабре 1914 года и Лоустофта в апреле 1916 года{234}. Российская открытка оказалась гораздо менее восприимчива к теме «немецких зверств», чем французская или английская, сосредоточившись преимущественно на тематике разрушения культурных ценностей. Не последнюю роль в этом сыграли цензурные ограничения на произведения тиснения, требовавшие обязательного досмотра любых открыток или эстампов{235}.

В более благоприятных цензурных условиях была иллюстрированная пресса. Тематика показа «ужасов войны» в прессе была довольно разнообразной: разрушенные памятники архитектуры; пострадавшие мирные жители; действие «негуманного оружия» — разрывных пуль и удушающих газов; жестокое обращение с пленными{236}. К этому перечню можно добавить также сюжеты о беженцах, демонстрацию сцен похорон и могил русских воинов, а также изображение разрушительного действия оружия во время атак и бомбардировок.

Отвечая на вопрос, насколько визуальное сопровождение военных бедствий в прессе соответствовало действительным ужасам фронта и в какой степени оно оставляло читателю место для воображения, нужно отметить динамику визуализации бедствия в прессе в период с 1914 по 1918 год. В начале войны изображений сцен бедствий в российской иллюстрированной прессе было мало и чаще всего печатались фотографии разрушенных зданий и опустошенных поселений. С октября 1914 и до осени 1915 года количество публиковавшихся в журналах сцен бедствий выросло за счет появившихся госпитальных снимков увечных воинов, а также фотографий из Польши, Галиции, Восточной Пруссии и с Кавказа, то есть оттуда, где имперская армия в разное время достигала успеха. В 1916 и 1917 годах основной акцент в изображении военных бедствий сместился на беженцев, военнопленных и устрашающие трофеи войны, хотя заметное место сохранилось за изображениями бомбардировок и атак. Даже в 1917 году, публикуя серию альбомов «Картины войны» и преследуя цель «шире осведомить русское общество о совершающейся боевой и тыловой работе», Главное управление Генерального штаба старалось избегать прямых сцен бедствий{237}. Большинство фотографий в альбоме имело «позитивный» характер, показывая солдатские будни, и лишь несколько снимков содержали сцены разрушений деревень, усадеб, мостов и церквей, а также сильно пострадавший после бомбежки город Дубно{238}.

Не все изображения сцен разрушений или жертв войны в прессе были качественными и достигали эмоциональной образности. Только в 1915 году фотографы освоили приемы, усиливавшие ощущение трагизма в снимке и создававшие натяжение времени мирного и военного: в сценах с опустошенными городами стали помещать обреченно идущие по улицам одинокие человеческие фигуры, изображения разрушенных интерьеров домов строить через призму уцелевших предметов, как и зритель, ставших свидетелями обывательской трагедии, а в поруганных храмах показывать возрождавшуюся богослужебную жизнь.

Можно выделить приемы, характерные для изображения ужасов в русской иллюстрированной прессе в начале войны и использовавшиеся время от времени в дальнейшем. Первым из них является то, что эмоциональный акцент в изображении военных «зверств» формировался скорее в сопроводительном тексте, чем в самой картинке. В первые недели войны, когда фотографий с русского театра военных действий поступало мало, сцены бедствий и насилия появлялись на страницах иллюстрированных изданий редко и главная содержательная функция переносилась на текст. Поэтому первоначально именно текст, сопровождавший иллюстрации и дополнявший их, содержал основную информацию об ужасах войны. В августе 1914 года одним из основных компонентов темы военных бедствий в прессе становятся жертвы. Первыми широко известными жертвами войны стали семья калишского управляющего Петра Соколова, военнопленные польские крестьяне, сестра милосердия Ольга Домарацкая{239}. Характерно, что появившиеся в прессе фотографии этих жертв не были ужасающими. Как правило, это были либо довоенные портретные снимки, либо постановочные фотографии, в которых редко ощущалась человеческая трагедия. Без эмоционально окрашенного текста эти фотографии вряд ли произвели бы должное впечатление на читателей журналов.

Другим широко использовавшимся в иллюстрированной прессе приемом была замена изображений с пострадавшими во время войны людьми или объектами их довоенными изображениями, имевшими абсолютно «мирный» характер. Рядом помещался текст о совершенном над ними насилии. На таком контрасте изображения и текста были построены рассказы о бомбардировке германской армией знаменитого Реймсского собора (до того как появились фотографии с разрушенным памятником){240} или о планах минирования памятника Данте в Тренто (здесь насилие еще не произошло, но благодаря тексту воспринималось читателем как ужасное злодеяние не будущего, а настоящего){241}. В подтверждение немецкого «культурного варварства» в «Летописи войны» были калейдоскопом размещены довоенные фотографии Брюсселя, Лувена, Антверпена, Намюра, Остенде, Малина и других городов, пострадавших от бомбардировок противника{242}. При упоминании об успешных действиях царской армии в Галиции печатались фотографии Львова, видимо, заимствованные из готовившегося еще в 1913 году путеводителя по Галиции. Сопровождавший такие фотографии текст обычно повторял слова официальной пропаганды о «возвращении» галицких земель России: «То, о чем грезили целые поколения русских людей, что год назад показалось бы сказкой, сном, — наяву совершается на наших глазах»{243}.

Еще одним приемом можно считать то, что иллюстрированные журналы первое время избегали показа разрушений тех городов, которые пострадали во время успешных наступательных операций российской армии или союзников. Чаще всего они опять же заменяли эти сцены снимками довоенного времени, видами городских достопримечательностей (Саракамыша, Эрзерума и других). В редких случаях демонстрации разрушений виновником их называли отступавшего противника. И только с 1915 года стали появляться фотографии со сценами взятия англичанами турецких городов в Дарданеллах{244}, а также снимки, изображавшие обстрел турецких портов с русских судов или уничтожение вражеского транспорта{245}.

Близким к этому приему было противопоставление разрушительного «незаконного» поведения противника и «законных» методов ведения войны союзными войсками. Даже метод рытья могил оказывался поводом для подтверждения «бездушности» германского военного поведения. К примеру, в «Искрах» была напечатана заметка о том, что немцы изобрели «машинный способ» погребения: «Впереди идет плуг-автомобиль, за ним следует мотор, нагруженный мертвыми телами, и бросает их в ров, вырытый плугом, третья машина засыпает трупы землей, четвертая выравнивает землю», — фотография иллюстрировала это «варварское» отношение к погибшим{246}. Такой же демонстрацией немецкого военного «варварства» стала публикация фотографии с подписью «Женщины-мародеры». Это был всего лишь групповой снимок, изображавший двоих немецких военных с женами, типичный постановочный кадр. Однако из пояснительного текста читатель узнавал, что «немецкие дамы целыми стаями слетаются к своим мужьям с целью “приобрести из первых рук” какие-нибудь безделушки, тряпки, посуду» и эта фотография изображает таких вот дам-мародеров{247}. Это был характерный для пропаганды прием замены действительного изобразительного факта комментарием к изображению.

Нужно учитывать, что далеко не все иллюстрированные издания помещали на своих страницах фотографии или рисунки, прямо изображавшие сцены насилия или разрушений. Официальные или полуофициальные военные иллюстрированные журналы типа «Летописи войны», «Витязя» и «Ильи Муромца», а также общественно-политические или художественные иллюстрированные издания, такие как «Лукоморье» и «Великая война в образах и картинах», избегали натуралистического изображения сцен бедствий и разрушений.

Символическим олицетворением жертв войны в прессе стали памятники культуры. Каждому из трех основных противников России в войне, образы которых преобладали в русской визуальной культуре (Германии, Австро-Венгрии и Турции), предъявлялось обвинение в надругательстве над конкретным культурным объектом. Обвиняя в «культурном варварстве» немцев, русская пресса вслед за французской и английской ссылалась чаще всего на разрушение Реймсского собора, ставшее знаковым явлением мировой войны как культурной катастрофы{248}. Австрийцев в России обвиняли в надругательстве над Почаевской лаврой{249}. А символом варварства турецкой армии стал взорванный 2 (14) ноября 1914 года мемориал-усыпальница русских воинов в Сан-Стефано{250}. Исторический момент взрыва памятника был запечатлен на кинопленку. Эта документальная лента, известная под названием «Снос русского памятника в Сан-Стефано» («Ayastefanos'taki Rus Abidesinin Yikihşi»), стала первым фильмом в истории турецкого кино, а снимавший ее оператор Фуат Узкынай считается основателем национального турецкого кинематографа. Легко заметить, что все три названных объекта — культовые памятники, и надругательство над ними придавало действиям противника особую эмоционально-образную окраску.

Одной из главных «жертв» войны в российской пропаганде стала Польша; альбомы с фотографиями пострадавших в боях польских городов и деревень производили сильное впечатление. Варшавско-Венская железная дорога собрала и выпустила два альбома фотографий разрушенных мостов, стрелок, водонапорных сооружений, гражданских зданий и поврежденных устройств{251}. Эти фотографии не были достаточно выразительны с точки зрения художественного образа бедствий, но показывали, в определенном смысле, их экономический аспект. А вот в альбоме «Кровавая эпопея 1914–1915 годов в Польше», подготовленном Станиславом Дзиковским в Варшаве, были показаны все страшные последствия войны: разгромленные обозы, развороченные взрывом окопы, проволочные заграждения в полях, блиндажи, взорванные железнодорожные мосты и подвергшиеся бомбардировке станции, сожженные поселения и усадьбы, разрушенные церкви, солдатские могилы как часть нового ландшафта{252}. Это один из самых выразительных альбомов, демонстрировавших «ужасы войны» с точки зрения не только пропагандистской, но и гуманистической.

Любопытно то, что разрушение культурных ценностей в восприятии отдельных представителей интеллигенции было «большим» варварством, чем физическое насилие. Сергей Константинович Маковский, известный художественный критик и издатель, о бомбардировке Реймсского собора писал:

Перед этой кощунственной расправой бледнеют даже бельгийские и эльзасские преступления. Нарушение законов войны, насилие над мирными жителями <…> могут быть если не оправданы, то все же хоть как-нибудь объяснены, как следствие ожесточения, военного угара, трусливого отчаяния <…> Но сознательная, методичная, злорадно-обдуманная месть великому, священному искусству <…> такая месть не имеет другого объяснения, как одно-единственное: германская пресловутая культурность есть худшее из варварств, варварство «образованного» хама, обезумевшего от права на кровь{253}.

Надругательство над культурными памятниками дополнялось в изображениях надругательством над человеческим телом. Фотографии с рентгеновскими снимками раздробленных разрывными пулями конечностей появлялись время от времени на страницах изданий. Однако большинство таких снимков выглядели слишком натуралистично, своими шокирующими деталями мало подходили для популярной иллюстрированной прессы и в основном печатались в книжных изданиях Скобелевского комитета. Похожее значение имело также появление фотографий с инвалидами, которые, с одной стороны, наполняли рассказы о войне «личными историями», всегда более эмоциональными, чем сухие сообщения хроники, а с другой — демонстрировали последствия войны, хоть и не всегда с устрашающим смыслом. Определенной отсылкой к ужасам войны были часто публиковавшиеся в прессе изображения захваченных трофеев, невзорвавшихся снарядов в человеческий рост высотой, глубоких воронок или войск в противогазах, готовых отразить атаку.

Несмотря на возраставшее в ходе войны значение пропаганды во всех воюющих странах, в России этот процесс оказался противоречивым. Самым интенсивным периодом распространения пропагандистских листовок на Восточном фронте, к примеру, были первые месяцы войны, а также период наступления в 1916 году{254}. Попытки активизировать контроль над пропагандой и создать общее координирующее ведомство с участием общественных сил в 1916 году провалились, и действия Министерства внутренних дел и Главного управления Генерального штаба оставались несогласованными даже после Февральской революции 1917 года. Формирование специальных осведомительных бюро печати при штабах армий было прервано Октябрьским большевистским переворотом{255}. В связи с этим в армии ощущался недостаток пропагандистских материалов. В феврале 1917 года армейское духовенство озабоченно обсуждало широкое распространение «сектантской» и «вражеской» литературы в солдатских кругах и в ответ на это решило усилить пропагандистский акцент в том, что читали нижние воинские чины. Между прочим, было принято решение снабдить все роты и команды книгой «Наши враги (Обзор действий Чрезвычайной следственной комиссии сенатора Кривцова)», популярной у тыловой публики{256}. Среди сюжетов, на которые следовало обратить внимание, указывались такие, как «борьба с нашей внутренней Германией» и «германские зверства». Однако вскоре ситуация в армии изменилась, да и популярность данной инициативы выглядит сомнительной.

Наконец, остается вопрос о том, как накладывался фронтовой солдатский опыт на восприятие изображений военных бедствий. Ответом на него отчасти могут быть солдатские высказывания о «зверствах противника». С одной стороны, время от времени они действительно называли германских и австрийских военных «зверями», ожидая от них «зверского» поведения{257}. Более того, находясь под воздействием пропаганды, солдаты признавали свой страх перед немецким «зверством»{258} и часто пересказывали истории о различных «злодействах», доходившие в виде слухов и не имевшие никаких прямых свидетелей. Казалось бы, это может говорить об определенной «эффективности» пропаганды. Однако есть и другой аспект, связанный с тем, что доверие к печати, даже столь редко попадавшей на фронт, у солдат постепенно пропало. В одном из солдатских писем, отправленном в августе 1915 года, читаем: «Думаю, что на свет будем смотреть уже другими глазами. Это все пройдет и злоба тоже, которую растравливают в газетах»{259}. И действительно, к 1917 году солдаты смотрели на свой довоенный «устаревший» крестьянский мир иначе. Фронтовой опыт российских солдат заменил эту пропагандировавшуюся «злобу» на желание дисциплинировать тыл «на военный лад»{260}.

В целом образ бедствий войны в визуальной культуре России представлял собой совокупность мифологем, соответствовавших скорее определенным идеологическим конструкциям и задачам пропаганды, чем действительным «ужасам войны». Изобразительный символизм рисованных иллюстраций дополнялся «документальными» свидетельствами фотографического материала, публиковавшегося в иллюстрированных изданиях, что создавало подвижное взаимодействие между символизмом и документализмом визуальной культуры. Идеологический конфликт визуальной «пропаганды насилия» между задачей дискредитировать врага и необходимостью показать театр военных действий без лишних «кровавых» подробностей балансировал на грани психологического диссонанса, возможности скатывания воспринимающего субъекта к идентификации себя не с нацией-победительницей, а с нацией-жертвой.

Защита национальных интересов была краеугольным компонентом идеологической мобилизации населения, использовавшимся в пропаганде всех стран. Эта идея опиралась на осознание индивидами целостности «нации». В этом смысле «мобилизация коллективного духа» оказалась катализатором вызревания в обществе идеи национальной идентичности. Конструирование национальной идентичности во время войны легко вписывается в проблематику «свой»/«чужой». Однако влияние визуальной культуры войны, в особенности лубочных военных картинок, на формирование национальной идентичности остается дискуссионным вопросом. Стивен Норрис, к примеру, рассматривает именно военную культуру России как средство формирования понятия государственности, поскольку через лубки и массовую популярную продукцию визуальная культура войны апеллировала к понятию нации и национализму{261}. И если пропаганда расизма в русском лубке периода Русско-японской войны 1904–1905 годов сделала возможным распространение жестокости и деморализовала царскую армию, то стоит задаться вопросом о том, какое влияние на нее имело изображение жестокости врага по отношению к России и ее союзникам в 1914 году. И не была ли попытка визуальной культуры Первой мировой войны представить врага России «варваром» стремлением дополнить национальную идентичность русских идеей «культурной» нации? Российский опыт в визуализации сцен насилия и разрушений был менее травматичен, чем опыт Франции и Бельгии. Визуализация деструкции была относительно новым явлением для военной пропаганды и массовой культуры России. Даже само понимание военной деструкции не было однозначным. С одной стороны, разрушения и насилие являются обыденными компонентами войны, поэтому демонстрация сцен с изображением раненых, убитых либо показ кровопролитных сражений были обычным явлением. Выставки художественных произведений, картин художников-баталистов, транслировавшие такую «обыденную» драматизацию войны, в России были близки к официальной культуре. С другой стороны, имела место визуализация уникальных событий драматичного военного опыта, таких как расстрелы или казни конкретных лиц, «личные истории» раненых воинов или инвалидов, сцены с изображением семей беженцев. Такие картины имели большую эмоциональную окраску, ориентируясь на личное сопереживание зрителя, и были более табуированы. Несмотря на сложившиеся в российской художественной культуре традиции батальной живописи и даже опыт привлечения батальных художников к работе на театре военных действий (прежде всего Ивана Владимирова и Николая Самокиша), изображение «ужасного» на войне не было для них приоритетом. Не так часто появлявшиеся в массовой печати изображения могил или усопших воинов сопровождались фотографиями с изображением сцен молебнов, на которых центральное место отводилось православному священнику, находившемуся в окружении солдат царской армии. Религиозные каноны требовали изображения духовных лиц в подобных сценах.

Осознанная властью потребность формировать и контролировать общественное восприятие войны вызвала широкое использование пропаганды. Коллективное воображение превратилось в один из ресурсов достижения военных целей. Еще более эффективно этот ресурс был мобилизован пропагандой в годы Второй мировой войны. При этом российский опыт изображения насилия и деструкции в годы Первой мировой войны существенно отличался от подобных практик во время следующего мирового конфликта, когда военная пропаганда превратилась в тотальное явление, подчинившее себе коллективное воображение, и визуализация военного насилия была встроена в более широкую систему идеологической и политической пропаганды.

Борис Иванович Колоницкий.

Образ сестры милосердия в российской культуре эпохи Первой мировой войны[32]

В настоящей статье предпринята попытка изучения образов сестер милосердия в патриотической культуре Первой мировой войны. Эта тема важна для исследования различных аспектов истории войны — культурных, социальных, политических. Особое внимание будет уделено реконструкции восприятия образов членов царской семьи, использовавших образ сестры милосердия для патриотической мобилизации. Для этого необходимо учитывать те образцы восприятия медицинских сестер Красного Креста, которые получили распространение в 1914–1917 годах.

Патриотическая мобилизация и репрезентация царской семьи

Во время Первой мировой войны представительницы различных европейских правящих династий облачались в форму сестер милосердия с красным крестом. Это привлекало немалое общественное внимание. О новых образах противостоявших друг другу монархий писали газеты, а иллюстрированные журналы публиковали соответствующие фотографии. Читатели русских периодических изданий, например, могли узнать о соответствующей деятельности представительниц разных династий — бельгийской королевы, принцессы Вандомской, супруги австрийского престолонаследника, сестры бельгийского короля. После вступления в войну Румынии в 1916 году королевский дворец в Бухаресте был превращен в госпиталь, а королева с двумя дочерьми работала в качестве сестры милосердия{262}.

Российская императрица Александра Федоровна вместе со своими старшими дочерьми великими княжнами Ольгой Николаевной и Татьяной Николаевной уже в августе 1914 года прослушала специальный курс подготовки у известного хирурга того времени, доктора медицины княжны Веры Игнатьевны Гедройц. Одновременно императрица и ее дочери обучались практическим навыкам в лазарете, ухаживая за ранеными; не позже 12 августа великие княжны начали сами делать перевязки в госпитале. Затем они стали выполнять и более серьезные медицинские процедуры. Великая княжна Ольга Николаевна уже 19 сентября 1914 года записала в своем дневнике: «Была операция Корженевскому 102-го Вятского полка <…> убирали гнилые кости из левой кисти. Нас всех без конца снимал фотограф». Показательно, что уже на этом этапе медицинская деятельность великих княжон фиксировалась, часть этих снимков использовалась впоследствии в пропагандистских целях{263}.

К своим медицинским занятиям императрица относилась очень серьезно, она писала Николаю II об учебных успехах: «…мы прошли полный фельдшерский курс с расширенной программой, а сейчас пройдем курс по анатомии и внутренним болезням, это будет полезно и для девочек». Царица затем с гордостью сообщила императору, что она, как и другие слушательницы, успешно прошла требуемые профессиональные испытания в Царскосельской общине Красного Креста. Императрица сдала экзамен первая, а затем, получив особое разрешение приемной комиссии, участвовала в испытании своих дочерей, намеренно задавая им особенно трудные вопросы. После экзамена 6 ноября 1914 года царица и царевны в торжественной обстановке получили удостоверения сестер военного времени и красный крест, который они отныне могли с полным правом носить на своих белых фартуках и косынках{264}.

В пропагандистском издании отмечалось, что, пройдя «наряду с другими» курсы по уходу за ранеными, царица и ее дочери явили «добрый пример для всех желающих послужить страждущим воинам»{265}. Можно предположить, что положительный пример императрицы и ее дочерей противопоставлялся инициативам некоторых честолюбивых представительниц высшего общества, которые надели модную патриотическую форму Красного Креста вопреки установленным правилам — без специального обучения и прохождения соответствующих испытаний. Царица и царевны не были первыми представительницами высшего общества, надевшими форму с красным крестом, но они в глазах страны должны были быть действительно профессиональными медицинскими сестрами, идеальными, образцовыми сестрами Красного Креста.

Подчеркнуто скромный внешний вид августейших сестер милосердия должен был отличать их от тех легкомысленных представительниц света, которые с видимым удовольствием облачались в модную форму сестер Красного Креста, кокетливо выпуская локоны из-под накрахмаленных белоснежных косынок[33].

Белая форма с красным крестом полюбилась императрице, в этом платье она на время теряла свою исключительность, приобретала некоторую анонимность, становилась одной из многих русских женщин, облачившихся в сестринскую форму. Старшие царевны также часто носили форму сестер милосердия и в повседневной жизни.

Императрица Александра Федоровна искренне гордилась своей патриотической деятельностью в госпитале, именно так она желала быть представлена общественному мнению. Привычные образы величественной императрицы в царской короне, в пышном наряде, украшенном драгоценностями, уступали место намеренно скромному образу августейшей сестры милосердия, умело, терпеливо и просто исполняющей свой тяжелый христианский и патриотический долг. В перевязочной палате и операционной царица работала как рядовая помощница врача — подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные ноги и руки, терпеливо и аккуратно перевязывала гангренозные раны{266}.

Подобно царю, который во время войны желал выглядеть как «простой офицер» императорской армии, царица желала предстать перед страной как «простая сестра милосердия». Война, требовавшая сознательной мобилизации миллионов простых людей, была воспринята царской семьей как сигнал к личному, бытовому и в то же время демонстративному, репрезентационному опрощению. Разумеется, это стремление императора и императрицы к простоте имело свои границы — в царской семье не отказывались ни от дорогих праздничных подарков, ни от свежих цветов, доставлявшихся срочно из Крыма в Царское Село. Это выборочное опрощение, бытовое и репрезентационное, соответствовало искренним религиозным, этическим и эстетическим установкам императора и императрицы, но оно же было и своеобразным пропагандистским приемом. Оно было связано с общими политическими представлениями царя и царицы, в которых морально здоровый и религиозный простой народ России, единый со своим царем, противопоставлялся нравственно и политически разлагающимся образованным верхам (подобная этико-политическая оппозиция низов и верхов русского общества часто встречается в письмах императрицы).

Публикация фотографий «августейшей сестры милосердия» в форме Красного Креста юридически была невозможной без специального разрешения цензуры Министерства императорского двора. Фактически же цензуру осуществляла и сама царица: известно, что она тщательно отбирала фотографии членов своей семьи, предназначенные для широкого распространения, браковала неудачные, с ее точки зрения, снимки. Порой же и фотографии, сделанные самой Александрой Федоровной, получали широкое распространение. Императрица была, очевидно, и главным создателем своего нового образа «простой сестры».

Форма сестры милосердия для императрицы Александры Федоровны не была обычным монархическим маскарадом (известно, что члены императорской семьи уделяли особое внимание переодеванию в различные мундиры, соответствовавшие особым случаям). Она не была и данью светской моде военной поры. Царица и царевны действительно работали в госпитале в качестве сестер милосердия, хотя, разумеется, их нагрузка существенно отличалась от обязанностей обычных медицинских сестер. Письма царицы свидетельствуют о том, что ее личный опыт работы в качестве медицинской сестры был для нее очень важным, хотя и необычайно тяжелым.

Появились фотографии, на которых изображалась царица-ассистентка, подававшая во время операции инструменты хирургу; эти снимки воспроизводились в иллюстрированных журналах, ежедневных газетах и печатались в виде отдельных открыток. На плакате «Царицыны труды», получившем широкое распространение, также публиковались фотографии, запечатлевшие императрицу во время хирургических операций. Деятельность Александры Федоровны и ее дочерей в госпитале описывалась патриотической пропагандой, ей посвящались стихи, достаточно упомянуть стихотворения Н.С. Гумилева и С.А. Есенина{267}.

Образ царицы, августейшей сестры русских солдат и (или) матери/ сестры России, был очень важен для репрезентации императорской семьи в официальной пропаганде. Во время грандиозной войны императрица, подавая пример миллионам русских женщин, стоит рядом со своим мужем — Отцом и Хозяином России, поддерживает его. В официальном издании, посвященном деятельности царя, писалось:

Царская Семья воплотила в себе всю ширь русской души и сердца. Воины сделались чем-то близким, родственным попечению ЦАРИЦ, ИХ Детей и Августейшей Семьи. Утешая вдов и сирот, ОНИ, не щадя Своих сил, посвящают Себя тяжелому служению многотысячной рати наших бойцов.

Разве высокий пример ГОСУДАРЯ, ЦАРИЦ и Членов Императорского Дома не мог увлечь за собою на путь тяжелого служения общим нуждам и тяготам весь народ России? <…> И смотрите, чем ответил он на призыв Хозяина: не было уголка, в котором не думали бы о войне, ее лишениях и нуждах{268}.

Императрица культивировала образ простой сестры милосердия, одной из многих русских патриоток, скромно выполняющих свой тяжелый долг. В пропагандистских изданиях военного времени всячески подчеркивалась ее необычайная простота: «Она пришла в свой дворцовый лазарет не как Царица, а как сестра милосердия, готовая для всякой работы», — писал автор брошюры, посвященной патриотической деятельности императрицы{269}.

Однако патриотическая инициатива императрицы не могла помешать распространению политических слухов, в которых она представала как главный отрицательный персонаж. Более того, тактика репрезентации царицы столкнулась с рядом серьезных трудностей, образ «простой сестры милосердия» провоцировал появление новых негативных слухов, и, вопреки ожиданиям императрицы, российское общество не всегда оценивало этот патриотический поступок по достоинству.

Стремление царицы быть «одной из многих» сестер милосердия противоречило распространенным образцам восприятия членов царской семьи. Подчас же августейшая «сестра Романова» была совершенно неотличима в ряду иных сестер милосердия. Великая княгиня Мария Павловна, дочь великого князя Павла Александровича, сама служившая в госпитале, так описывала визит Александры Федоровны в Псков:

Императрицу сопровождали две ее дочери и Вырубова. На всех была форма медсестер. Раненые, которым заранее сообщили о приезде императрицы, пришли в замешательство при виде четырех одинаково одетых медсестер. На их лицах было написано изумление, и даже разочарование; им трудно было представить, что одна из этих женщин — их царица{270}.

Столь ценимая императрицей анонимность оборачивалась репрезентационной ошибкой[34].

Иногда патриотический образ императрицы и царевен, выполнявших обязанности сестер милосердия, вызывал осуждение и у простонародья, и в высшем обществе. Считалось крайне непристойным, что молодые девушки, невинные великие княжны ухаживают за мужчинами, касаясь их обнаженных тел во время хирургических операций и перевязок. Показательно, что сама царица на некоторые операции не брала дочерей, более того, она требовала, чтобы и другие молодые сестры милосердия также в определенные моменты покидали операционную. 20 ноября 1914 года императрица Александра Федоровна писала царю:

Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными ранами <…> они едва ли останутся «мужчинами», так все пронизано пулями, быть может, придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь, что удастся спасти, — страшно смотреть, — я все промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, перевязала — все это вышло вполне удачно, — мне приятнее осторожно делать подобные вещи самой под руководством врача. Я сделала три подобных перевязки, у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью за них обливается, — не стану описывать других подробностей, так как это грустно, но, будучи женой и матерью, я особенно сочувствую им. Молодую сестру (девушку) я выслала из комнаты. М-lle Анненкова несколько старше ее…{271}

Репрезентационная ошибка?

Общественное мнение не было осведомлено о том, каковы в точности были медицинские обязанности императрицы, но отсутствие определенной информации компенсировалось порой фантастическими слухами. Во всяком случае, и в глазах многих убежденных монархистов царица иногда теряла свой престиж: «обмывая ноги солдатам», она утрачивала в их глазах свою царственность, снисходила на степень простой «сестрицы», а то и госпитальной прислужницы. Некоторые же придворные дамы, если верить свидетельствам информированных современников, открыто заявляли: «Императрице больше шла горностаевая мантия, чем платье сестры милосердия»{272}.

Даже преданный памяти царицы граф Владимир Эдуардович Шуленбург полагал, что в своем госпитале царица, стремясь быть «простой» медицинской сестрой, держала себя «слишком уж просто», что наносило известный ущерб ее достоинству императрицы:

Она хотела быть в лазарете простой сестрой милосердия. Ее Величество держала Себя в операционной Дворцового Госпиталя слишком просто; доктор лазарета, княжна Гедройц, вполне обнаружившая себя с первых же дней революции, держала себя почти вызывающе начальническим образом. Между операциями или сложными перевязками княжна Гедройц, сидя, обращалась к Императрице: «Передайте мне папиросы… дайте мне спички», и Ее Величество покорно все исполняла{273}.

О подобной негативной реакции на новый образ императрицы и «светской черни», и простого народа с возмущением писала впоследствии и близкая к царице Лили Ден, сама носившая форму сестры милосердия. Ее симпатии целиком были на стороне императрицы:

Общество тотчас осудило этот благородный порыв царской семьи. Дескать, императрице Всероссийской не пристало работать сестрой милосердия <…> Она продолжала нести свой крест, хотя то, что было достойно похвалы в других, считалось в ее случае грехом. Да не упрекнут меня в злопамятстве, но я должна с грустью отметить тот факт, что все слои русского общества начиная от князя и кончая крестьянином неизменно проявляли свою враждебность по отношению к собственной императрице <…> Возможно, государыня не сумела понять склад ума русского крестьянина. Будучи беспристрастным наблюдателем, я склонна думать, что именно так оно и было. Когда она надела платье общины Красного Креста — символа всемирного Братства Милосердия, простой солдат увидел в эмблеме Красного Креста лишь признак утраченного ею достоинства императрицы Всероссийской. Он испытывал потрясение и смущение, когда она перевязывала его раны и выполняла чуть ли не черную работу{274}.

С другой стороны, хорошо информированный жандармский генерал Александр Иванович Спиридович в своих воспоминаниях утверждал, что прежде всего не «светская чернь», а «простой народ» отказывался воспринимать новый образ царицы:

Но вот, чего не понимал простой народ — это опрощения Царицы, переодевания Ее в костюм сестры милосердия. Это было выше его понимания. Царица должна быть всегда Царицей. И неудивительно, что в толпе одного чисто русского города, бабы, видя Государыню в костюме сестры милосердия, говорили: «То какая же это Царица, нет, это сестрица». Именно этот костюм советовала Ее Величеству Ее подруга Вырубова, воображая, что она знает русский народ и его взгляды{275}.

Другая мемуаристка, хорошо знавшая императрицу, утверждала даже, что придворные со временем стали настойчиво рекомендовать императрице не носить форму Красного Креста во время ее поездок по стране: толпа попросту не узнавала ее, поэтому весь пропагандистский эффект от поездок царицы терялся. Да и сама царица, с одной стороны желавшая сохранять инкогнито, в то же время жаловалась, что ее поездки проходят недостаточно торжественно, и приписывала это интригам своих недоброжелателей{276}.

Однако все же многие подданные царя с умилением относились к новому образу императрицы и ее дочерей. На многочисленных фотографиях, открытках и патриотических картинах они часто изображались как сестры Красного Креста, и похоже, что некоторое время подобные открытки пользовались коммерческим спросом. Пресса же союзников России отмечала, что новый образ императрицы способствовал патриотическому единству императора и жителей империи: «…облик ЦАРИЦЫ в белой косынке сестры милосердия больше способствовал единению народа с ЦАРЕМ, чем все указы, дарующие народу свободу»{277}.

Разумеется, официальные лица в своих заявлениях в хвалебных выражениях описывали и новую сферу деятельности царицы, и ее новый образ. При посещении императрицей и ее старшими дочерьми Ковно в ноябре 1914 года местный епископ, по словам императрицы, трогательно обратился к августейшим «сестрам милосердия», а саму императрицу Александру Федоровну даже провозгласил «матерью милосердия»{278}.

По утверждениям некоторых лиц, близких к императрице, ее популярность в стране несколько возросла в конце 1914 — начале 1915 года в результате ее патриотической деятельности. В одном из губернских городов толпа восторженных студентов, приветствовавших Александру Федоровну, запрудила улицу, что сделало невозможным проезд кортежа царицы{279}. Подобное мемуарное свидетельство не представляется заведомо недостоверным: патриотический подъем начала войны вызвал и всплеск монархических настроений, различавшихся, впрочем, по своей глубине и по своему характеру. Порой такие настроения действительно сказывались и на отношении не только к императору, но и к императрице.

Образ «августейшей сестры милосердия» использовался в целях патриотической мобилизации и позднее, когда императрица становилась все менее популярной. В сентябре 1916 года члены Св. Синода во главе с новым обер-прокурором Николаем Павловичем Раевым отправились в Царское Село, чтобы поднести императрице Александре Федоровне старинную икону и адрес, «благословенную грамоту» по случаю двухлетней годовщины служения ее сестрой милосердия. Это была одна из последних пропагандистских акций, призванных способствовать популярности царицы. В грамоте, в частности, так описывалась деятельность всех русских сестер милосердия и главной, образцовой сестры — царицы:

…Всюду, где только есть страдание и нужда, идет эта крестоносная армия, на всех обездоленных войной простирая свои заботы и милосердие, и душой всего этого священного порыва и подвига русской женщины христианки являетесь Вы, Ваше Императорское Величество…

Вы, как чадолюбивая мать, приняли в свою любовь с самого начала страждущих нашей родины. В скромной одежде сестры милосердия Вы стоите вместе с августейшими дочерьми у самого одра раненого и больного воина, своими руками обвязывая раны, своей материнской заботой и лаской утешая страждущего, вызывая во всех чувство умиления. Священны будут воспоминания тех, кого согрела Ваша любовь. Горячи будут их благодарственные молитвы о Вас к Господу{280}.

Правда, один из участников церемонии, протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский, ощущал во время вручения грамоты императрице некоторую неловкость, он чувствовал фальшь этой церемонии. Ему показалось, что и сама царица восприняла это чествование с недоумением. Однако близкая к императрице придворная дама, напротив, сохранила об этой церемонии хорошее впечатление{281}.

Однако, похоже, пропагандистский эффект от действий Св. Синода не был значительным. Хотя «благословенная грамота» печаталась в газетах, она, по свидетельству председателя Государственной думы, ожидавшегося впечатления не произвела{282}. Конечно, Михаила Владимировича Родзянко вряд ли можно назвать непредвзятым мемуаристом, однако пока не удалось обнаружить источников, которые бы опровергали его суждение.

Патриотическая мода и эволюция образа сестры милосердия

Впрочем, восприятие образа императрицы — сестры милосердия общественным мнением во многом определялось не только отношением к личности царицы, особенностями монархической традиции или тогдашними этическими воззрениями; многое зависело и от специфического культурного контекста эпохи Первой мировой войны. Первоначально эта политика царской репрезентации вполне соответствовала распространенной патриотической моде. Как уже отмечалось, костюм сестры милосердия в годы войны стал необычайно популярным, появились даже соответствующие детские платья с красным крестом (маленькие девочки в форме медицинских сестер и мальчики в военной форме на улицах российских городов собирали деньги на патриотические цели). Женские журналы настойчиво призывали своих читательниц отказаться от роскоши, а то и вообще забыть про моду на время войны, появились и особые общества, боровшиеся с расточительством. Рекомендовалось носить простые белые и черные наряды со значком и красным крестом из ленты{283}.

Образ сестры милосердия стал наиболее ярким символом патриотической мобилизации всех женщин России, представительниц разных сословий и классов: «Аристократки, женщины из среднего класса, из простонародья, с дипломами и без них, всех их объединил Красный Крест». Об объединении самых разных женщин в воюющих странах под знаком Красного Креста писала и западноевропейская печать. Русские газеты с сочувствием цитировали Макса Нордау, который отмечал перемену воззрений, интересов, произведенную войной в женской среде и превратившую модницу, эстетку, суфражистку в сестру милосердия{284}.

Распространение этой патриотической моды на Красный Крест, однако, не могло не сопровождаться ее одновременным снижением, опошлением. Многократное тиражирование образов сестры милосердия в прессе сопровождалось появлением художественных штампов.

Это было отмечено в тогдашней литературной критике: в «батальной» беллетристике эпохи мировой войны русская женщина выступала прежде всего как идеальная, благородная сестра милосердия. Критик писал:

Женщина, вдруг почувствовавшая, что сидеть в тылу, дома, наслаждаться благами жизни, когда «там» мужчины проливают кровь, ведется ожесточенная борьба с «жестокими» тевтонцами, и <…> поступающая в сестры милосердия, — на этом фоне беллетрист непременно сделает так, что его героиня или вдруг роту поведет, или заразится тифом и умрет, или, приласкав умирающего воина, в последнюю минуту даст ему радость любви.

Это первый и преобладающий психологический штамп. Рассказов этой категории такое множество, что лицо авторов совершенно стерлось и не оставляют эти рассказы в нашей памяти ни одного яркого, индивидуального штриха, ничего такого, что не забывается и трогает{285}.

Довольно быстро столь распространенное художественное явление стало объектом шаржей и пародий, иронизировавших по поводу тех незатейливых приемов, к которым прибегали авторы, создававшие и тиражировавшие востребованный патриотическим читателем образ женщины в краснокрестной форме. Героем сатирического очерка «Милосердная сестра» стал честолюбивый редактор нового художественного журнала. Первая же прочитанная им рукопись, носившая заголовок «Милосердная сестра», была принята им с искренним восторгом: «“Сестра милосердия” звучит как-то официально, холодно. От “милосердной сестры” веет теплотой. Наш простой народ умеет давать названия очень метко». Однако каждая новая рукопись, просматривавшаяся редактором, вновь и вновь была посвящена очередной «милосердной сестре», созданной незатейливым воображением очередного литературного поденщика: «Правой рукой милосердная сестра ловко работала хирургическим ножом, в то время как левой она перевязывала раны, поила чаем оперируемого и нежно гладила его волосы». Раздраженный редактор откладывает прозаические произведения и с надеждой приступает к чтению стихов. Однако и поэзия оказывается населенной образами «милосердной сестры»:

Стала утром рано, рано

Милосердия сестра;

Перевязывала раны,

Утешала всех шутя{286}.

Параллельно с опошлением образа сестры милосердия в литературе и искусстве шло и ее бытовое снижение. Настоящие медицинские сестры Красного Креста, серьезно и добросовестно исполнявшие свои тяжелые профессиональные обязанности, были порой возмущены стремлением кокетливых и легкомысленных современниц облачиться в популярный наряд, не обременяя себя при этом лишними трудами. Сестра царя великая княгиня Ольга Александровна, сама добросовестно исполнявшая свой тяжелый долг сестры милосердия на фронте, уже в сентябре 1914 года с ощутимым негодованием писала в личном письме:

Здесь все почти одеты фантастическими сестрами — и меня сердят все эти дуры, парадирующие по улицам. Опять будет то же — что и в ту войну было — когда дамы — которые хотели забавляться, одевались сестрами. В одно время даже гимназистки в коротких юбках ходили здесь в косынках, развевающихся за ними, и с красным крестом на рукаве!{287}

Такое же отношение к популярной и легкомысленной, пошлой и безответственной «игре в милосердие» встречается и в переписке ветерана медицинского дела, организовывавшего санитарную помощь еще в годы Русско-японской войны. Не без презрения он описывал элегантных дам высшего света, надевших модную форму Красного Креста. Он писал в начале января 1915 года:

Большею частью мы стояли во Львове, и это было самое неприятное. В этой новой столице пребывает приблизительно весь Петроград. Сестры играют в теннис, специально для них устроенный, обедают и ужинают по ресторанам и при том не иначе, как с цветами, и вообще все необычайно элегантно и весело. Да и во всей Галиции царит среди санитарного персонала тон веселого пикника и пошлого хвастовства на тему: «Мы нужные и боевые, ничего не боимся и ничем не впеатляемся{288}.

Скептическое отношение к новоиспеченным сестрам милосердия, лишенным необходимой подготовки и должного опыта, проявляется уже и в приказе российского Верховного главнокомандующего от 5 августа 1914 гола: «Опыт последних войн показал, что присутствие в передовых линиях армии сестер милосердия, и особенно сестер-добровольцев является весьма нежелательным»{289}. Однако даже грозные приказы сурового великого князя Николая Николаевича не могли изгнать сестер милосердия с фронта.

В то же время в начале войны форма сестры милосердия часто внушала современникам искреннее уважение. Мемуаристка вспоминала: «С горячим восхищением и уважением смотрели все в первые дни войны на женщин в белых косынках, с крестами на груди; все чаще и многочисленнее мелькали эти косынки на улицах и в домах»{290}.

А в современной периодической печати появлялся идеализированный портрет сестры милосердия, которая стремится даже преодолеть свою женственность:

Под скромным костюмом и белою косынкою исчезли привлекательные женщины, привыкшие к особым ухаживаниям окружающих их мужчин.

Не видны проявления всегдашнего флирта. Нет кокетливых взглядов, обещающих улыбок, особой атмосферы влюбленности и желаний{291}.

Русская пресса нередко писала о героизме женщин, спасавших раненых на поле боя. Некоторые сестры милосердия получали боевые солдатские ордена и медали за проявленный ими героизм. А сестра Красного Креста Мира Ивановна Иванова в сентябре 1915 года даже подняла в атаку роту 105-го пехотного Оренбургского полка, потерявшую всех своих офицеров. Во время боя Иванова была убита, посмертно она была награждена офицерским орденом Св. Георгия 4-й степени. Неудивительно, что офицеры одного из полков стали инициаторами создания памятника сестре милосердия, который предлагалось возвести в столице. В иллюстрированных изданиях печатались фотографии М.И. Ивановой, рисунки, изображавшие ее подвиг{292}. Сестра милосердия, ведущая в бой русских солдат, была изображена на картине Ильи Ефимовича Репина. При этом забывалось, что статус сестер Красного Креста не позволял им участвовать в военных действиях.

С другой стороны, примеры насилия над женщинами в форме Красного Креста, и в том числе сексуальное насилие над сестрами милосердия и варварские убийства женского медицинского персонала, ярче всего характеризовали действия жестокого врага, якобы постоянно нарушавшего законы войны. Женщина в форме Красного Креста в данном случае олицетворяла нацию воюющую и нацию страдающую. Показательно, например, стихотворение некой Екатерины Фукс, опубликованное в одной из петроградских газет:

Не достоин германец и слова «пощада»,

Он не честный боец, а исчадие ада:

Малым детям, безбожный, он пальчики рубит;

Милосердья сестер и позорит, и губит…{293}

Впрочем, первые известия печати о расстрелах сестер милосердия не соответствовали действительности. Российский Красный Крест порой официально опровергал эти слухи, сообщая, что «в местности, указанной в газетах, сестер милосердия Российского общества Красного креста быть не могло». Но сведения о подобных случаях насилия появлялись вновь и вновь, пресса сообщала о варварских убийствах сестер милосердия{294}. На пропагандистских плакатах и почтовых открытках изображался безжалостный враг, убивающий женщин в форме Красного Креста[35].

Однако восприятие сестры милосердия за годы войны претерпело существенные изменения. Почтительное отношение к женщине, терпеливо выполняющей тяжелый патриотический и христианский долг, постепенно вытеснялось, хотя и не полностью, иными образами. Это было характерно не только для России. В культурах разных стран медицинская сестра, казалось, преодолевала традиционные границы распределения тендерных ролей, она становилась опасной фигурой, подрывавшей тендерную структуру общества{295}.

Образ «белых ангелов» (заголовок появившегося в те годы стихотворения Аполлона Коринфского), распространенный в начале войны, постепенно уступает место иным визуальным репрезентациям сестер милосердия. Первоначально на художественных изображениях сестры милосердия напоминают монашек; одновременно несколько художников создают картины, которые носят почти одно и то же название: «На святой подвиг», «На святое дело», «На подвиг» (среди сестер милосердия в действительности было известное число инокинь). Для художника Михаила Васильевича Нестерова юная сестра милосердия, помогающая раненому солдату, становится одним из символов Святой Руси{296}.

Затем на страницах иллюстрированных журналов появляются фотографии совсем других сестер милосердия, грубоватых и энергичных молодых женщин в кожаных куртках. Их волосы кокетливо выпущены из-под темных косынок, руки они держат в карманах (такая поза, очевидно типичная, фиксируется на нескольких фотографиях и рисунках). Картины такого рода украшают даже обложки иллюстрированных изданий{297}. Подобные образы предвосхищают воинственную репрезентацию активных участниц Гражданской войны, сражавшихся на стороне разных лагерей. Огрубление образа сестры милосердия в данном случае явно бросает вызов традиционной тендерной репрезентации женщины на войне, однако оно не ставит непременно под вопрос ее нравственность, патриотизм и профессионализм. Напротив, образ становится более реалистичным и живым: невиданная страшная война требует принципиально новых тактик репрезентации женщин на войне. Сестра милосердия в кожаной куртке демонстрирует свою фронтовую лихость, привычку к опасностям и трудностям, постоянную готовность выполнять свой тяжкий подвиг на поле боя. Однако образ «белого ангела», терпеливо и кротко выполняющего ежедневный «святой подвиг», вытесняется и другими образами. Довольно скоро поползли и слухи о легкомысленном поведении сестер Красного Креста, об их романах с офицерами.

Эротизация образа сестер милосердия

Еще во времена Русско-японской войны ходили разговоры об аморальном поведении сестер милосердия. Показателен анекдот того времени: «Японцы согласны отказаться от Порт-Артура, но условия нам: найдите пять попов не пьющих, пять интендантов взяток не берущих, пять студентов не битых, пять мужиков сытых, пять сестер не пробитых»{298}. Но в годы Первой мировой войны солдаты порой противопоставляли наиболее распространенные пороки этих двух военных конфликтов начала XX века: «…японскую войну их благородия пропили, а эту с милосердными сестрами <…> прогуляли». Уже в конце ноября 1914 года некий поляк сообщал своему соотечественнику об «офицеришках», которые якобы «всеми силами стараются удирать от пули и под разными предлогами отлучаются в Варшаву для забавы с сестрами милосердия»{299}.

В августе 1915 года некий военнослужащий, находившийся в рядах действующей армии, счел даже нужным заступиться за репутацию сестер милосердия. В частном письме он писал: «Удивительный народ наши солдаты. То же скажу и об офицерах и о сестрах. Много, конечно, про них говорят дурного, но больше ерунду. Сестре обыкновенно ставят в вину, если она поболтает с офицером, или пройдется с ним по улице, а забывают, что они выносят, когда есть работа»{300}. Автор опровергал слухи, с его точки зрения, безосновательные, которые, очевидно, были весьма распространены: «Много говорят». Можно предположить, что толки о распущенности сестер милосердия имели широкое хождение.

Писали современники об этом действительно немало. Санитар Красного Креста сообщал в своем письме в июле 1915 года: «Днем процветает пьянство, а ночью офицеры проводят время с сестрами <…> Упомяну и о передовых отрядах. Нет такого отряда Красного Креста, где бы не было веселого дома, на который тратят наши трудовые гроши, пожертвованные на Кр. Крест»{301}.

Подобные образы кокетливых сестер милосердия, сопровождавших власть имущих на фронте и в тылу, получили дальнейшее распространение среди российских солдат. Негативное отношение к сестрам милосердия нашло отражение в армейском фольклоре. В стихотворении «Германско-русский бой», которое ходило на фронте по рукам в списках, эта тема получила развитие:

Раньше не было у нас сестер,

Но лечили все равно,

Попроси солдат напиться,

Кричат «Дело не мое»…

Капитан идет с сестрою,

Да и поп себе нашел.

Генерал идет под руку,

Кричит шоферу: «Пошел»…{302}

Показательно и другое незамысловатое стихотворение поэта-солдата:

А сестрички, как лисички,

С крестом красным на груди,

Высоко подняли юбки

И бежали впереди{303}.

По-видимому, первоначально кое-где военные власти даже пытались не допускать присутствия женщин среди медицинского персонала в районах боевых действий (выше уже писалось о соответствующем приказе Верховного главнокомандующего). В сентябре 1914 года некий фронтовик писал о высоком боевом духе солдат своего соединения и о факторах, на него влиявших: «Большую роль сыграло теперь также отсутствие водки и женщин. В действующую армию не допускаются даже сестры милосердия. И это очень хорошо»{304}. Но эта инициатива местного командования все же была исключением.

В то же время сестры милосердия олицетворяли и моральное разложение тыла, о котором стали все чаще говорить современники после годовщины войны. Житель Витебска писал в декабре 1915 года:

Все с ума посходили в вихре удовольствий, франтовства, безумных трат, благодаря неожиданной волне шалых денег. Забыто увлечение лазаретами, койками и пр. «Сестры», являвшие подвиги в прошлом году, занялись теперь флиртом и т.п. и по свидетельству москвичей очень у них похоже на «пир во время чумы»{305}.

Показательно, что автор письма фиксирует и некоторую динамику общественного сознания: аморальное настроение конца 1915 года противопоставляется патриотическому подъему 1914-го. И в том, и в другом случае именно сестра милосердия является воплощением меняющихся общественных настроений.

Со временем сестра милосердия для солдат-фронтовиков стала символом разврата, «тылового свинства». Наряду с «мародерами тыла» и штабными офицерами, отсиживающимися вдали от передовой, сестра милосердия становится олицетворением легкомысленного тыла, забывающего о нуждах окопников. Появились такие термины, как «сестры утешения», «кузины милосердия», а штабные автомобили стали именоваться в солдатских разговорах «сестровозами». В некоторых госпиталях и санитарных поездах действительно господствовали весьма вольные нравы, на глазах у солдат порой разыгрывались оргии с участием офицеров и медицинских сестер (сказался и запрет на распространение спиртных напитков — госпиталь был единственным местом, где относительно легально можно было достать спирт, известное распространение получили там и наркотики). Фронтовик писал домой, в Казанскую губернию: «Вот посмотрели бы сейчас, что тут делается; у офицеров пир горой, два оркестра играют на смену, офицеры все пьяные, а с ними и сестры, но не милосердия, а без милосердия». В солдатских слухах эти госпитальные и штабные оргии, действительные и воображаемые, становились более частыми, ужасными и живописными.

В то же время некоторые профессиональные проститутки, подражая патриотической и элегантной моде дам высшего света, использовали столь популярную и привлекательную форму сестер Красного Креста. Показательна заметка «Присвоение формы», опубликованная в газете «Голос Калуги» уже после революции, 27 июля 1917 года:

На днях в комиссариат 1-го района была доставлена некая Елена-Бальбина Кристиановна Тим, задержанная в сквере у зимнего городского театра в форме сестры милосердия. В комиссариате выяснилось, что Тим никогда сестрой милосердия не состояла и права на это звание не имеет. О задержании Тим составлен протокол, и дело передано судебному следователю. Не лишним будет отметить, что Тим в форме сестры милосердия щеголяла в Калуге уже довольно с давних пор (!) и своим часто непристойным поведением компрометировала сестер милосердия Российского общества Красного Креста. Тим происходит из остзейских немок. Попала она в Калугу с каким-то городовым бывшей Белостокской городской полиции{306}.

В вину этой даме вменяется прежде всего «непристойное поведение» и незаконное использование формы, но упоминание о ее немецком происхождении и связи с представителем «старого режима», который покровительствовал аморальной немке, дополняет и подтверждает ее общую негативную характеристику. Это не может не напомнить распространенные обвинения в адрес бывшей императрицы.

Популярная форма использовалась и уголовными преступницами разного рода. В годы мировой войны в прессе нередко появлялись сообщения и о неких миловидных «сестрах милосердия», промышлявших мошенничеством{307}. Так, в начале 1915 года в Петрограде и его пригородах была замечена красивая молодая дама в форме сестры милосердия, с георгиевской лентой на груди. Она держала себя с таким апломбом, что все ее принимали за важную особу, чем аферистка успешно и пользовалась, беззастенчиво обирая простодушных патриотов. Когда же «сестру милосердия» задержали, то выяснилось, что она действовала не в одиночку. Полиция приняла меры для того, чтобы обезвредить шайку преступниц: «По всем станциям железных дорог даны телеграммы о наблюдении за проезжающими девушками в форме сестер милосердия». Однако этот прием понравился многим мошенницам, полиция продолжала отлавливать новых «аристократок» в краснокрестной форме{308}.

Тема неблаговидного поведения медицинских сестер развивалась в некоторых популярных сочинениях, обличавших «старый режим», которые в обилии печатались после февраля 1917 года. Так, утверждалось, что великий князь Борис Владимирович «на войне завел целый гарем, причем те же кокотки носили здесь платье сестер милосердия»{309}.

Изображения кокетливых сестер милосердия в годы войны пользовались спросом у солдат и офицеров. Прапорщик 39-го Сибирского стрелкового запасного полка С.Н. Покровский 26 марта 1916 года зашел в Томске в кинематограф, там производилась продажа открыток в пользу беженцев. Продавщица обратилась к нетрезвому офицеру, сказав, что у нее есть изображения «очень хорошеньких сестер милосердия». Заинтересовавшийся Покровский опустил деньги в кружку, но, очевидно, ожидания его не оправдались: как гласит документ, продавщица протянула ему открытку, изображающую «ГОСУДАРЫНЮ ИМПЕРАТРИЦУ с Августейшими дочерьми». Покровский начал отказываться: «Царская фамилия… не нужно… ну их, я думал, что-нибудь другое, а этого мне не надо». Но в этот момент он был оттеснен публикой от стола. Желая все же вернуть полученную открытку, прапорщик бросил ее на стол продавщицы, причем открытка, скользнув по столу, упала к ней на колени. Этот незначительный эпизод послужил основанием для доноса и возбуждения против офицера дела об оскорблении членов императорской семьи{310}. Но как современниками воспринималась характеристика царицы и царевен как «очень хорошеньких сестер милосердия»?

Очевидно, прапорщик Покровский стал жертвой модного, распространенного увлечения: картинки «очень хорошеньких» девушек в форме Красного Креста стали допустимыми для публикации эротическими образами, весьма распространенными среди военнослужащих. Очевидно, именно в годы Первой мировой войны медицинская сестра стала важным образом массовой культуры, образом, приобретавшим определенную эротическую нагрузку. В известной книге Магнуса Хиршфельда, посвященной культуре Первой мировой войны, эротическим образам медицинских сестер отведена целая глава{311}. Показательно, что Хиршфельд использовал французские, британские и, главным образом, немецкие и австрийские источники. Очевидно, русский материал был ему практически неизвестен. Следует отметить, что в России художники и писатели были гораздо скромнее в своей эротизации образа сестры милосердия. Скорее всего, речь идет о каком-то ином уровне самоцензуры, ибо в подцензурных изданиях перепечатывались некоторые тексты и изображения весьма кокетливых сестер милосердия, опубликованные ранее в английских и французских журналах, причем на фоне оригинальных произведений российских авторов они выделяются своим более откровенным эротизмом. Так, иллюстрированный журнал «Солнце России» перепечатал рисунок из английского издания «The Illustrated London News», а затем огрубленный, раскрашенный и менее эротичный образ сестры милосердия украсил даже обложку женского журнала{312}.

Производители почтовых открыток также печатали изображения миловидных девушек в форме Красного Креста, что свидетельствовало о востребованности подобных образов. Иногда же сестры милосердия становились персонажами совершенно порнографических изображений, производившихся нелегально. Показательны две непристойные открытки с общим названием «Первая помощь». На одной из них показана огромная очередь российских солдат, стоящая перед палаткой, украшенной флагом Красного Креста. Солдаты с карикатурно увеличенными возбужденными половыми органами ждут своей очереди, в то время как двое из них уже занимаются любовью с сестрами милосердия. На другой непристойной картинке «очень хорошенькая» дама в форме Красного Креста ублажает сразу двух лихих кавалерийских офицеров в медицинском пункте. Очередь возбужденных военнослужащих разного ранга тянется из палатки на улицу, в то время как другая сестра милосердия всячески зазывает все новых пациентов-клиентов{313}. Можно с уверенностью предположить, что таких открыток было весьма много, однако они не сохранились в книгохранилищах. На комплектование коллекций библиотек, музеев и архивов оказывали сильное воздействие и цензура властей, и самоцензура администраторов и хранителей фондов открыток, отвергавших «непристойные изображения».

Военные власти безуспешно пытались бороться с деморализующей атмосферой госпиталей. В тылу, однако, эти меры подвергались критике: «А начальство занимается приказами на тему о том, чтобы офицеры не ухаживали за сестрами милосердия», — записал 19 декабря 1915 года в своем дневнике историк Сергей Петрович Мельгунов{314}.

В этой обстановке немецкие сестры милосердия, приезжавшие в лагеря для германских военнопленных в России, даже стеснялись своего костюма со знаками Красного Креста, на улицах провинциальных русских городов они нередко становились жертвами домогательств, их считали доступными женщинами. Сестра милосердия в белой и аккуратной привлекательной форме стала центральной фигурой сексуальных фантазий и одновременно ненависти фронтовиков: «Начинаешь чувствовать ненависть к женщине. Крест, красный крест, бывший прежде символом милосердия, любви к ближнему, самопожертвования, теперь ярко, грубо кричит: продается с публичного торга. О, с какой ненавистью смотрят на них раненые солдаты». Некоторые сестры милосердия, недовольные постоянными сексуальными домогательствами со стороны военнослужащих, покидали фронт, но и их собственные рассказы о пережитом могли служить подтверждением самых невероятных слухов о поведении их коллег{315}.[36]

Показательна и негативная реакция некоторых крестьян на правительственную информацию о том, что царь торжественно награждает орденами и медалями сестер милосердия. Она нашла отражение в некоторых делах по оскорблению императора: «Он за то им дает, что с ними живет на позиции, которую полюбит, той и дает крест <…>

Лучше бы Государь прицепил их сестрам милосердия на <…> за то, что полюбил их», — заявил некий крестьянин в ноябре 1915 года{316}.

Если солдаты обвиняли в разврате всех командиров, то фронтовые офицеры упрекали в этом штабистов и тыловиков, а младшие офицеры адресовали это же обвинение старшим по званию. Уже в начале марта 1915 года молодой офицер-артиллерист в частном письме сообщал:

У нас на передовых позициях командуют только прапорщики, да подпоручики, а высшее начальство по блиндажам и окопам с сестрами милосердия наслаждается…

В том же году другой офицер писал своей знакомой:

Я очень рад, что ты не увлеклась модным стремлением попасть в сестры милосердия и не попала в этот омут тыла армии, где на одного честного человека приходится тысяча мошенников и авантюристов. Я считаю, что 99% сестер милосердия и женщин доброволиц — сомнительной нравственности авантюристки, подобно нашим санитарам, в «честности» которых мы имеем много случаев убедиться{317}.

Некий фронтовой офицер писал в октябре 1916 года:

Сестры земского союза это <…> горничные, жидовки и курсистки. Короче говоря — гарем сотрудников. Про всех сестер скажу, что их престиж очень пал. Насколько высоко было их знамя в Крымскую кампанию, настолько низко теперь. Солдаты их тоже не уважают. Продают себя легко и очень дешево. Писал бы о многом, но нельзя{318}.

Однажды группа возмущенных офицеров направилась к генералу: «Начальство на пикниках с сестрами милосердия, они же все — б…!» Генерал возразил, что его жена тоже работает в госпитале, офицеры несколько смутились, но стояли на своем{319}.

Отзвуки крайне негативного отношения к сестрам милосердия можно почувствовать в докладе представителя войсковых комитетов Западного фронта на заседании Гельсингфорсского совета депутатов армии, флота и рабочих 29 апреля 1917 года. В числе важнейших задач, стоявших перед армиями фронта после революции, оратор называл «удаление сестер милосердия, так как большинство из них опорочивает армию своим поведением…»{320}.

Проблемы «перевода» пропагандистских посланий

В таком культурном контексте и до революции любая официальная информация о патриотической деятельности царицы и царевен в госпиталях могла «прочитываться» массовым сознанием как убедительное подтверждение самых фантастических слухов об их аморальном поведении, любой портрет царицы и царевен в форме Красного Креста мог пробуждать воспоминание о Распутине, пропагандистские сообщения воспринимались вопреки замыслам их создателей. По свидетельствам современников, распространение слухов и сплетен о царице и великих княжнах, олицетворявших образ сестер милосердия, «растлевало» сознание широких масс столицы{321}. В декабре 1915 года некий приказчик заявлял: «Старая Государыня, молодая Государыня и ее дочери <…> для разврата настроили лазареты и их объезжают»{322}.

Не следует, однако, полагать, что данный культурный контекст имел определяющее значение для распространения негативных слухов об императрице Александре Федоровне. Как уже отмечалось, сестра царя, великая княгиня Ольга Александровна, работала как простая сестра милосердия, в иллюстрированных изданиях печатались фотографии, на которых она перевязывала обнаженных солдат. Судя по некоторым фотографиям, она, в отличие от царицы и царевен, легкомысленно выпускала волосы из-под косынки, носила кожаную куртку. Наконец, она развелась со своим мужем, принцем Петром Александровичем Ольденбургским, а в ноябре 1916 года вышла замуж за своего давнего возлюбленного, ротмистра Николая Александровича Куликовского. Императрица полагала, что эта история может отрицательно сказаться на авторитете царской семьи{323}. Однако, насколько можно судить, и поведение сестры царя, и этот брак не вызвали особого общественного резонанса.

В то же время культурный контекст играл, как представляется, особую роль в восприятии императрицы Александры Федоровны, ибо он сочетался с уже распространенными слухами и неосторожными политическими действиями самой царицы.

Однако политическое использование негативных образов сестры милосердия продолжалось и после падения монархии. В октябре 1917 года, после захвата Зимнего дворца сторонниками большевиков, возник фантастический слух о том, что глава Временного правительства Александр Федорович Керенский бежал из Зимнего дворца, переодевшись в форму сестры милосердия.

Показательно, что распространению этого слуха способствовала даже черносотенная газета «Гроза», которая развивала излюбленную редакцией антисемитскую тему:

Керенский, речистый адвокат, — сын жида и жидовки Куливер. Овдовев, его мать вышла замуж за учителя Керенского, который усыновил, крестив, своего пасынка, получившего фамилию отчима <…> Керенский, в посрамление России объявивший себя верховным главнокомандующим и министром-председателем, ускользнул от расправы солдат из Петрограда, переодевшись сестрой милосердия…{324}

Можно с уверенностью предположить, что слух возник благодаря феминизации образа Керенского в предшествующие месяцы (его сравнивали порой с бывшей императрицей), однако воздействие культурного контекста эпохи Первой мировой войны здесь ощущается весьма сильно. Образ политика, переодевшегося в форму с красным крестом, сигнализирует не только о том, что он не является истинным правителем (распространенная тема карикатур, изображающих государственных деятелей в одежде, предназначенной иному полу). Платье сестры милосердия для современников было также знаком измены и разврата — именно в этом обвиняли и бывшую императрицу Александру Федоровну, и главу Временного правительства Керенского.

Представляется, что реконструкция восприятия пропагандистских образов царицы и царевен важна для изучения особенностей патриотической мобилизации в России. В различных странах мобилизация была использована разными социальными, политическими, культурными или этническими группами для лоббирования своих интересов, реализации всевозможных довоенных проектов. Так, женские организации использовали в своих целях конъюнктуру военной поры. Речь шла о принципиально новом участии женщин в военных усилиях, для чего требовалась корректировка традиционных тендерных ролей. Женщины осваивали мужские профессии, в том числе и те, которые требовали специальной подготовки и обучения. Казалось бы, царица и ее дочери, ставшие квалифицированными и добросовестными медицинскими специалистами, могли олицетворять требования прогрессивных женских организаций, а эти организации могли бы использовать растиражированные пропагандистские образы в своих прагматических целях. Однако этого не произошло: императрица Александра Федоровна не могла стать символом прогрессивных преобразований в силу особенностей своих религиозных и политических взглядов, особенностей, которые молва сильно преувеличивала. В то же время по своим причинам образы «августейшей сестры милосердия» были чужды и людям консервативных взглядов, которые полагали, что царица «роняет достоинство» императорской семьи. Нельзя полагать, что неудача репрезентационной тактики Александры Федоровны была причиной ее политической изоляции. Однако изучение пропагандистских образов и реконструкция их восприятия позволяют лучше понять связь между монархической репрезентацией, патриотической милитаристской мобилизацией и культурной динамикой эпохи войны.

Оксана Сергеевна Нагорная.

Плен Первой мировой войны в советской художественной литературе: конфликт и консенсус индивидуальных переживаний[37]

В многочисленных исследованиях последних лет, посвященных российской культуре памяти о Первой мировой войне, постепенно пересматривается устойчивый историографический стереотип «забытой войны». В работах подчеркивается специфичность мемориальной традиции Великой войны в России в ситуации господства мифов о революции и Гражданской войне{325}. По мнению О. Никоновой, «Первая мировая война так или иначе присутствовала в советской действительности <…> в форме <…> реинтерпретированных в духе марксизма символов <…> “подтекста”, “скрытой информации”…»{326}, кроме того, «инструментализация военного опыта <…> позволила вписать [Первую мировую войну] в объемный метарассказ о конце старого мира <…> превратить в объяснительную модель внешнеполитических событий»{327}. Тем не менее до сих пор слабо разработанными в исследованиях остаются многие вопросы — например, вопрос о том, с какой интенсивностью военные переживания сохранялись в индивидуальных биографических воспоминаниях, в семейной и групповой коммуникации{328}, а также в литературной и визуальной традиции. На примере переработки опыта плена данное исследование обращается к изучению художественной литературы как одного из хранилищ памяти. С одной стороны, художественная литература является неотъемлемой частью господствующего дискурса, с другой — в определенных пределах в ней могут сосуществовать конкурирующие или альтернативные интерпретации. Не претендуя на полноту анализа, в данной статье будут намечены некоторые дискуссионные вопросы, затрагивающие взаимосвязь между отраженными в литературных произведениях сюжетами и позицией автора в «сообществе переживаний».

* * *

В Советской России межвоенного периода процессы перехода индивидуальных переживаний Первой мировой войны в конструкции памяти происходили в условиях отсутствия плюралистической циркуляции конкурирующих толкований, поэтому потребовали гармонизации воспоминаний с транслируемыми «сверху» или навязанными средой образцами толкования. В исследованиях уже отмечались такие факторы вытеснения памяти о мировой войне в Советской России, как экстремальный опыт революции и Гражданской войны, жесткая политика новой власти по замене индивидуальных переживаний готовыми образцами толкования, которые выхолащивали реальный опыт Восточного фронта до абстрактных схем{329}. В случае плена здесь следует особо подчеркнуть пространственный фактор, то есть отрезанность пленных от мест памяти как аккумуляторов воспоминаний, а также насильственное уничтожение большей части самого сообщества переживаний в ходе политики массовых репрессий. Маргинализация статуса военнопленного и монополизация властью процесса перехода индивидуальных переживаний в коллективную память определили подстройку лагерных интерпретаций к навязанным сверху шаблонам{330}. В связи с этим переработка неоднозначных переживаний немецкого плена, который неорганично соединил в себе как традиции «прекрасной эпохи», так и дыхание грядущей тотальной войны, происходила во взаимодействии и противостоянии господствующего дискурса и опыта маргинальной группы.

Многочисленные воспоминания о плене, публиковавшиеся в газетах, журналах и отдельных изданиях дореволюционной и Советской России, раскрывают перед нами однозначную тенденцию подстраивания индивидуальной памяти под установки транслируемых сверху образцов толкования. С помощью различных образцов интерпретации политические институты и общественные группы в России формировали господствующий образ плена в зависимости от политической конъюнктуры, групповых и институциональных интересов. Если в дореволюционный период плен представлялся воплощением «немецких зверств» и кузницей патриотической верности, а после Февральской революции публикации о плене использовались как средство борьбы с идеей сепаратного мира, то приход к власти большевиков превратил лагеря военнопленных в школу революции и атеизма. Относительная многочисленность публиковавшихся воспоминаний о пребывании в лагерях объяснялась изначальным взглядом нового правительства на возвращавшихся пленных как на «революционеров за границей» и фактор революционизации провинциальной крестьянской среды. В мемуарах советского периода появляется социальная дифференциация ранее монолитного вражеского общества, больший вес приобретают классовые противоречия внутри лагерного сообщества, воспоминания наполняются антирелигиозной и антибуржуазной риторикой, иную интерпретацию получает еврейский вопрос, выпукло представляется партийная борьба и ведущая роль большевиков в ходе репатриации. Впервые авторы рискуют свидетельствовать о добровольном уходе в плен и положительном характере принудительного труда на немецких предприятиях. Процесс принудительного нивелирования переживаний в условиях господствующего дискурса в Советской России привел к стиранию различий между опытом австрийских и германских лагерей. Сохранив фактологический каркас (географические названия, упоминания пленных союзников), воспоминания бывших в Германии пленных наполнились теми же идеологическими кодами и интерпретациями, что и мемуары заключенных австрийских лагерей{331}. Анализируемые в данной статье художественные тексты были созданы в межвоенный период (в 1920–1930-х годах). Их авторы являлись современниками плена и, соответственно, носителями тогдашних интерпретаций, однако непосредственно пережили опыт лагерей лишь трое: Антон Ульянский, Кирилл Левин и Константин Федин (последний, впрочем, как гражданский пленный). В отличие от мемуаристов авторы художественных произведений о плене не были певцами одной лишь темы. Так, К. Левин опубликовал военные романы «Русские солдаты», «Солдаты вышли из окопов»; Ульянский, помимо тематики войны и рабочего движения, пробовал себя на ниве фантастики («Путь колеса»); К. Федин также известен свой длительной и плодотворной писательской карьерой. Их произведения выходили многотысячными тиражами (от 5 до 10 тысяч экземпляров) и включались в списки рекомендуемой литературы для политагитаторов при подготовке просветительских и юбилейных клубных мероприятий. Книги Левина и Федина выдержали несколько переизданий, что позволяет говорить об их достаточной репрезентативности для анализа. О востребованности литературы как средства коммуникации опыта военного плена свидетельствуют и воспоминания участников Второй мировой войны, в которых художественные произведения о немецких лагерях Первой мировой описываются как своего рода руководство по выживанию. Так, Дмитрий Левинский, попавший в немецкий плен в 1941 году, писал:

…Теперь пришлось задуматься: а что я все-таки знал о плене? Стал вспоминать по происшествии первых недель плена: в детстве читал книжку малоизвестного автора под названием «За колючей проволокой». В общем, книга тяжелая и нерадостная. Она произвела на меня, мальчишку, тягостное впечатление{332}.

Важным для анализа является установление наличия коммуникации между авторами — носителями опыта. Так, К. Федин, будучи уже признанным советским писателем, написал дружелюбно-покровительственное предисловие к «трагичной» книге А. Ульянского, которого отнес к «немногим людям», отдавшим «свои силы на службу новой родине»{333}. Можно говорить и о наличии определенного литературного заказа на произведения о плене. Например, Левин специально для публикации в серии Союза безбожников переработал свою повесть «Записки из плена» в роман «За колючей проволокой», который при сравнении с первоначальной версией выявляет большее количество сюжетов, связанных с вопросами религии и атеизма в лагерях.

Для выявления специфики переработки индивидуальных переживаний носителями опыта плена в сравнении с фронтовым и тыловым российским сообществом к нашему анализу были привлечены широко известные произведения художественной литературы, которые были созданы писателями, не побывавшими в лагерях, и в которых тема плена вписывается в общий контекст войны и послевоенного времени, — «Тихий Дон» Михаила Шолохова, «Хождение по мукам» Алексея Толстого, «Стальные ребра» Ивана Макарова.

Произведения художественной литературы не столь идеологически однозначны в описании и трактовке опыта плена и позволяют выявить отклоняющиеся тенденции и конфликтные линии в процессе формирования памяти о лагерях Первой мировой войны, допустимые в заданных идеологических рамках. В повестях и романах позволительны отклонения от жесткой структуры мемуаров: жизнь до войны — мобилизация и фронтовой опыт — попадание (уход) в плен — жизнь в лагере — возвращение. Произведения малого жанра могут описывать какие-то конкретные сюжеты (например, у А. Ульянского), более крупные произведения включают сюжеты о плене в общий контекст описания военного опыта (например, у М. Шолохова, А. Толстого).

Обработка переживаний плена художественными средствами позволила авторам затронуть множество тем, которые не обсуждались в схематичном официальном представлении Первой мировой войны. Например, тема потерь и жертв Первой мировой была одной из центральных в «большевистском метарассказе». Юбилейные сборники и пропагандистские публикации стремились впечатлить читателя обезличенными цифрами, указав на виновников «кровавой бойни»:

Четыре года, 3 месяца и 26 дней продолжалась империалистическая война <…> Свыше десяти миллионов рабочих и крестьян легли костьми на полях сражений. 20 миллионов остались изувеченными на всю жизнь. Десятки миллионов трудящихся погибли от голода и эпидемий{334}.

10 млн. убитыми, 24–25 млн. ранеными, 10 млн. погибших в первые послевоенные годы вследствие эпидемий, млн. калек, вдов, сирот, обездоленных — прямое наследие преступной империалистической войны. Уничтожены материальные ценности, накопленные человечеством. На войну израсходовано 500 млд. руб.{335}

Литературные произведения о плене, напротив, придавали насилию и страданиям в лагерях конкретный, человеческий облик. Так, герой романа А. Толстого «Хождение по мукам» Иван Телегин за две попытки побега попадает в штрафной лагерь «Гнилая яма», где русские солдаты тысячами гибнут от болезней, а офицеры заканчивают жизнь самоубийством:

Под утро, на перекличке, Вискобойников не отозвался. Его нашли в отхожем месте, висящим на тонком ременном поясе <…> Фонарь освещал изуродованное гадливой мукой лицо и на груди, под разорванной рубашкой, следы расчесов. Свет фонаря был грязный, лица живых, нагнувшиеся над трупом, — опухшие, желтые, искаженные…{336}

Эмоциональное описание персонифицированного страдания присутствует и в произведении Федина. В лагере военнопленных Бишофсберг герою Федору Лепендину после тяжелого ранения ампутируют ноги, однако после операции его состояние резко ухудшается:

И как раз в это время старший ординатор городской больницы имени городского гласного Отто Мозеса Мильха проделывал опыты с новым способом местной анестезии при ампутации конечностей. Из лагеря военнопленных были отправлены четверо солдат, нуждавшихся в ампутации. Лепендину отрезали остатки ног. Старший ординатор был вполне доволен новым способом местной анестезии и выкурил в день операции не две, как всегда, а три сигары. Если бы отделенный Федор Лепендин болел дольше, то, может быть, он и сослужил бы еще какую-нибудь службу науке. Но он поправился, и он был больше не нужен. Если бы Лепендин был отделенным саксонской, баварской или прусской службы, его, наверное, упрочили бы на металлических протезах патент «Феникс», и отечественные ортопеды и техники научили бы его ездить на велосипеде и взбираться по лестнице. Но он был отделенным русской службы, и ему предложили обойтись как-нибудь своими средствами…{337}

Здесь мы видим не только классово выверенное изображение немецких врачей-буржуа с их бесчеловечной любовью к порядку и техницизму, но и скрытый антивоенный манифест, противоречивший пропагандистским призывам отказаться в изображении войны от «дешевого интеллигентского пацифизма, оханья и аханья над ужасами войны»{338}. В литературных произведениях о плене, созданных бывшими заключенными лагерей, однозначна тенденция к виктимизации пленных, которая не ведет ни к героизации, ни к мобилизации читателя во имя новой войны.

Одновременно вопреки официальной пропаганде, представлявшей плен воплощением немецких зверств, художественные произведения через описание лагерной повседневности и принудительного труда часто рисуют вполне мирное существование врагов вне фронта, вне культурных и языковых барьеров. В цикле рассказов о плене Ульянский очень точно отражает взаимоотношения, сложившиеся между немецкими хозяевами и принудительными работниками в деревне:

Буссель в плену попал на работу к крестьянам. Его привезли в деревню, когда сажали бурак, и хозяин дал ему работу таскать вдоль борозд бурачную сеялку <…> Хозяин <…> для правильности темпа запевал песню. Если Буссель сбивался с темпа, хозяин кричал на него, но в общем работали мирно, и Буссель в веселые минуты даже подпевал ему…{339}

В романе А. Толстого также изображается ограниченность тотализации в отношении офицеров и их повседневных занятий в лагерях.

Телегин отправляет своей возлюбленной из лагеря письмо, в котором сообщает: «…теперь я каждый день занимаюсь гимнастикой, вообще себя держу в руках. А также изучаю английский и французский языки…»{340}.

Демаскулинизация пленного сообщества и различные практики ее компенсации — тема, очевидно, табуированная для мемуаристов — удивительно часто встречается в произведениях художественной литературы. Описывая австрийские лагеря, А. Толстой акцентирует внимание читателя на том, что

…самым трудным и разрушительным в плену было физическое воздержание. На этом многие пошатнулись: один вдруг начал пудриться, подмазывать глаза и брови, шушукался целыми днями с таким же напудренным молодцом, другой — сторонился товарищей <…> От всего этого было одно спасение — суровость. За время плена Телегин стал молчалив, тело его, покрытое броней мускулов, подсохло, стало резким в движениях, в глазах появился холодный, упрямый блеск, — в минуту гнева и решимости они были страшны{341}.

Левин воссоздает целую палитру компенсирующих поведенческих практик военнопленных. Автор достаточно подробно описывает (псевдо) гомосексуальные отношения в лагерях на примере исполнителей женских театральных ролей:

…он был естественен в женских ролях и, видимо, играл, не насилуя себя. Он говорил: «я сказала», а когда его поправляли, делал презрительную гримасу <…> В России пел в синодальном хоре и там вероятно научился разным неприятным вещам. Он был в подозрительной близости с богатым армянином, часто получавшим посылки и деньги. Они ночевали вместе в отдельном помещении <…> и о них говорили нехорошо{342}.

Кроме того, Левин живописует связь военнопленных и местных женщин:

Овдовевшие или потерявшие связь со своими мужьями крестьянки скоро привыкли к новым работникам <…> Женщины подчинялись их умению и опытности, их мужской силе и незаметно сходились с ними. И так как это происходило повсеместно и принимало массовый характер, то переставали стесняться соседей, пленный надевал одежду отсутствующего хозяина и становился своим.{343}

Устойчивым представлением о плене, выработанным в рамках лагерной дискуссии и воспроизведенным писателями — носителями опыта, стало противопоставление (воображаемой) сытой жизни немецких и австрийских пленных в России голоду и лишениям российских солдат и офицеров в Германии и Австро-Венгрии. Это скрытое обвинение в адрес провинциального российского общества, излишне мягко обращавшегося с безоружным противником и не оказавшего действенной поддержки своим пленным в немецких лагерях, отражается в романе Федина:

С востока, из тумана рассветов и сумерек, ощупью приходили поезда, набитые пленными, глаза которых в надежде и тоске устремлялись на запад, домой, на родину. В ловко сшитых русских гимнастерках, круглолицые, как будто все еще пахнущие сибирским кержачьим хлебом, пленные немцы пробирались толпою в карантинные бараки. С запада, из другого плена, тащились толпы изможденных русских солдат, с глазами на восток, на свою родину, домой. Их тоже отводили в бараки, по другую сторону разъезда, за высокую заграду{344}.

Устами инвалида Лепендина носитель опыта плена Федин описывает представления пленных о встрече с изменившейся родиной:

…Теперь приедем мы домой, земли у нас вдосталь, какую хочешь, такую и бери. Кому лугов надо, кому леса, кому под пахоту — сколько надобно, по справедливости. Работай, живи, хозяйствуй, сук тебе в ноздрю! <…> Все оставалось позади. Трупные ямы, залитые известью, голод, окрики, приказанья, духота бараков, ржавая колючая проволока и оконные решетки — все, что соединяло людей в смирное стадо. Люди прошли дорогу, люди выбрались на простор. И каждый зажил с надеждой на новую для себя судьбу — на воле, на родине, в России{345}.

Напротив, в произведениях авторов, не побывавших в плену, в большей степени отражаются ожидания российского населения по отношению к военнопленным, прошедшим школу принудительного труда и чуждой «европейской культуры». В каноническом произведении советской литературы — «Тихом Доне» М. Шолохова — один из главных героев, Степан Астахов, возвращается в 1918 году из немецкого плена. Автор описывает его глазами бывших односельчан, отмечающих, что он изменился не только внешне, но и приобрел немецкий выговор, стал более серьезным и рациональным:

Возница-украинец погонял упаренных сытых коней. В задке рессорных дрожек полулежал статный широкоплечий мужчина в пиджаке городского покроя и сдвинутой на затылок серой фетровой шляпе <…> У пассажира возле ног лежали желтый саквояж и мешок, прикрытый свернутым пальто. Нюх Мишки остро щекотал незнакомый запах сигары. «Чин какой-нибудь едет в станицу», — подумал Мишка, ровняя кобылу с дрожками{346}.

На вопросы о своей жизни в немецком плену Степан открыто отвечает: «Вначале скучал, а потом привык. Мне хорошо жилось <…> (В другом случае — «Я жил там со вдовой, немкой <…> богато жил». — О.Я.) Хотел совсем остаться в Германии, в подданство перейти. Но вот домой потянуло — бросил все, поехал…» На восхищение собеседника «благородным видом» бывшего военнопленного Степан возражает с показной небрежностью: «Там все чисто одеваются»{347}. Характерным является тот факт, что Шолохов отправляет в плен именно отрицательного героя, который хвастается своей сытой жизнью на фоне страданий главных положительных действующих лиц на фронте и в тылу в годы революции и Гражданской войны (здесь мы видим явный конфликт с описанием состояния возвратившихся авторами — носителями лагерного опыта). Автор мастерски воспроизводит реакцию населения казацкой станицы на новоиспеченного иностранца Астахова:

К нему вечером же наведались казаки — посмотреть и порасспросить о жизни в плену. В Аникушкину горницу полно набилось баб и мальчат. Они стояли плотной стеной, слушали Степановы рассказы, чернели провалами раскрытых ртов <…> Бабы изредка метали в сторону сидевшего под образами Степана любопытные взгляды, щупали глазами его пиджак, воротничок, серебряную часовую цепку, прическу, переглядывались с плохо скрытыми изумленными улыбками <…> «Вы и на казака стали непохожи». «Жизнь наша стала путаная…» — говорил Степан, хмелея и понемногу утрачивая заграничный свой выговор. Вскоре ушел <…> оставив после себя споры и толки. «Как он образовался, сукин сын! Гля, гутарил-то как! Как акцизный али ишо какой благородного звания человек… Прихожу, а он встает и сверх исподней рубахи надевает на плечи шелковые шлейки с бляхами, ей-бо! <…> Он все одно как и ученый человек теперя», — восхищался Пантелей{348}.

Однако более взвешенное и обдуманное восприятие ставшего чужим и незнакомым Степана у односельчан перестает быть удивленно-восторженным — ему начинают завидовать и даже подозревать в совершении преступления:

Из разговоров выяснилось, что Степан будет по окончании службы жить на хуторе, дом и хозяйство восстановит. Мельком упомянул он, что средства имеет, вызвав этим у Пантелея Прокофьевича тягучие размышления и невольное уважение. «При деньгах он, видно, — говорил Пантелей Прокофьевич после его ухода, — капитал имеет, стерва. Из плену казаки приходят в Мамушкиной одеже, а он ишь выщелкнулся… Человека убил либо украл деньги-то»{349}.

Центральной темой столкновение бывших пленных с новой российской действительностью становится в романе И. Макарова «Стальные ребра»{350}. Главный герой — Филипп Гуртов — во время пребывания в плену «много читал», приобрел квалификацию токаря и электромонтера. После возвращения на родину он одержим идеей изменить захудалое родное село по образцу опрятненькой немецкой деревеньки с тракторами и черепичными крышами. Для этого использует полученные в плену профессиональные навыки и прибегает к радикально-насильственным методам реализации своего плана. Гуртов для красоты вставляет в разговор исковерканные немецкие словосочетания и поражает земляков привезенными из Германии «ерманской парой» и шапкой лебяжьего пуха. В романе упоминаются также сохранившиеся связи между бывшими заключенными: при необходимости Филипп апеллирует к своему знакомству с ротным фельдшером — товарищем по лагерю. Несмотря на всю решительность и целеустремленность, Гуртов все же поражен заразной болезнью буржуазности: наладив работу собственной мельницы в целях накопления денег на строительство общественной электростанции, он смог позволить себе более сытую жизнь, которая начала его затягивать и отдалять от стремления к работе на общее благо. Неудивительно поэтому, что автор заканчивает роман гибелью главного героя, который тяготеет к индивидуализму и, кроме того, своими приобретенными в плену представлениями и методами не вписывается в новую советскую действительность.

Помимо конфликтных линий в восприятии и представлении плена носителями опыта и писателями — современниками войны, литературные произведения о войне и плене раскрывают перед нами напряженную конкуренцию советской и эмигрантской коммеморативной и художественной традиций. В отличие от советского мнемонического нарратива страдания и героизм пленных в эмиграции описывались с целью мифологизации старой русской армии и самоидентификации социальной группы, помещенной в чуждую среду и пытавшейся вписаться в европейскую (антигерманскую и антисоветскую) дискуссию о завершившейся войне{351}. Наиболее известным художественным произведением, созданным в условиях эмиграции и тематизировавшим плен, является роман Петра Краснова «Тихие подвижники. Венок на могилу солдата Императорской российской армии». К разряду устойчивых мифологем, положенных в основу переработки переживаний плена, относится представление о непобедимости и несгибаемости духа пленных в их верности царю и отечеству. В своем произведении Краснов назвал плен «страшным и больным местом», в котором «томились» русские солдаты и офицеры. Вопреки устойчивым представлениям фронтовиков и командования о пленных как потенциальных предателях, писатель пытается представить лагеря еще одним местом жертвоприношения русской армии: «Так много грязи и тяжелых рассказов про плен, там много ужасного»{352}. Пиком жертвоприношения и мученичества пленных русской армии для читателя, в описании Краснова, является упоминание попыток пленных отрубить себе пальцы, чтобы только не работать на врага и не предавать тем самым родину и союзников{353}. Как известно, сам автор произведения не был в лагерях военнопленных, поэтому для создания у читателя ощущения аутентичности рассказа и соответствующего эмоционального настроя Краснов ведет повествование от лица сестры милосердия:

…и я боялась увидать пленных, и я увидала, вошла в их простую томящуюся душу… И мне не стало стыдно за них. Первое, что ей бросилось в глаза, были белые русские рубахи и чисто вымытые бледные истощенные страданием, голодом и тоскою лица. Низко, русским поясным поклоном поклонилась она всем и сказала: «Россия-матушка всем вам низко кланяется» — и заплакала. В ответ на слова сестры раздались всхлипывания, потом рыдания. Вся палата рыдала и плакала{354}.

Сопоставление произведений литературы и мемуаров, созданных в Советской России и в эмиграции, также свидетельствует о сознательном противостоянии мнемонических нарративов. Так, в воспоминаниях Михаила Георгиевича, написанных скорее с прогерманских позиций, встречается критический отзыв об описании австрийского плена у А. Толстого: «Еще невероятнее и неправдоподобнее ужасы австрийского плена в романе “Хождение по мукам”»{355}. Данный тезис, однако, требует более детального и взвешенного анализа.

* * *

Наряду с публицистическими произведениями, официальной пропагандой, дидактическими пособиями, юбилейной традицией и кино, литература становится одним из важных медиумов переработки опыта Первой мировой войны не только в межвоенной Европе, но и в России. В классическом «сообществе переживаний», которое в Советской России образовывали авторы художественных произведений о плене, принципиальной для содержания романов и рассказов, сюжетных линий и расстановки ценностных акцентов являлась принадлежность авторов к одной из двух групп: к непосредственным носителям опыта или к современникам войны, пережившим ее вне лагерей военнопленных. В отличие от мемуаристов писатели не столь однозначны и прямолинейны в воспроизведении властных образцов толкования. Ключевые темы литературы о плене (насилие и смерть, повседневность, принудительный труд, возвращение и интеграция) превращаются в интересное сплетение и противостояние индивидуальных и групповых установок, устойчивых представлений, сформированных в тылу и на фронте, а также интерпретационных моделей, выработанных в лагерях. При этом своеобразным контрсообществом переживаний стали писатели русской эмиграции, художественные произведения которых не только отражают иную мемориальную традицию, но и создаются в противовес советской культуре памяти о плене Первой мировой войны. В отличие от опубликованных мемуаров о плене литературные произведения более выпукло изображают конфликт между представителями российского революционного общества и бывшими военнопленными, заключающийся в разнице опыта, поведенческих стратегий и интерпретаций произошедшего, а также взаимное недоверие и накопившиеся обиды. Маркирование пленных как «чуждых» лиц (со стороны первых) и однозначная самовиктимизация (со стороны вторых) во многом сближают литературную обработку памяти о плене Первой мировой войны в России с европейской мемуарной традицией и еще раз ставят под сомнение тезис о «забытой войне».

НАСИЛИЕ И МЕСТНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Олег Витальевич Будницкий.

Происхождение еврейских погромов периода Гражданской войны в России

Гражданская война в России, точнее, на территории бывшей Российской империи ознаменовалась беспрецедентными по числу жертв и жестокости еврейскими погромами. В 1918–1920 годах только на Украине приблизительно в 1300 населенных пунктах произошло свыше 1500 еврейских погромов. Было убито и умерло от ран, по разным оценкам, от 50–60 до 200 тысяч евреев. Около 200 тысяч было ранено и искалечено. Были изнасилованы тысячи женщин. Около 50 тысяч женщин стали вдовами, около 300 тысяч детей остались сиротами[38]. Погромы происходили в основном в пределах бывшей черты еврейской оседлости, однако имели место и в городах, ранее не входивших в черту, в случае проживания там даже небольшого еврейского меньшинства{356}. Сведения о погромах и погибших стали более или менее систематически собираться с мая 1919 года[39], однако точное число жертв вряд ли когда-нибудь будет установлено.

Еврейским погромам эпохи Гражданской войны современники и историки неоднократно пытались найти рациональные объяснения. Назовем некоторые из них: месть за участие евреев в большевизме и разрушении России; экономические противоречия, обострившиеся в период хозяйственной разрухи; банальное стремление погромщиков пограбить; на более конкретном уровне — «неправильное» голосование еврейских партий в Раде по вопросу об украинской независимости; выстрелы по отступающим войскам из окон еврейских квартир или домов и т.д. и т.п.{357}

На наш взгляд, очевидно, что эти объяснения служат лишь для «рационализации» иррационального. Если Троцкий возглавляет Красную армию, следовательно, надо отрубить руки местечковому сапожнику, изнасиловать его жену и размозжить голову его ребенку — понятно, что в этом силлогизме что-то не так. Если еврейские социалистические партии «неправильно» голосуют в Раде, то какую ответственность несут за них избиратели, проголосовавшие за партии религиозные или, в большинстве своем, вообще не участвовавшие ни в каких выборах и от политики далекие? Если евреи хотят сражаться против большевиков в рядах белых, то почему их категорически не приемлет офицерское сообщество, ведь они ведут себя политически «правильно»? Наконец, в схему «ответственности» евреев за большевизм и погромов как «наказания» за это не укладываются погромы, осуществлявшиеся частями Красной армии при малейшем ослаблении дисциплины{358}.

Историки 1920–1930-х годов объясняли погромы белых тем, что они были «реставраторами» и монархистами{359}. Даже если бы это было так (не вдаваясь в детали, заметим, что это по меньшей мере неточно), консерватизм или даже монархизм тех или иных политических или военных лидеров совсем не обязательно должен привести к еврейским погромам. Петлюровцы были республиканцами и социалистами, однако некоторая их часть убивала и грабила евреев с не меньшим энтузиазмом, чем белые. Причины погромов 1918–1920 годов можно понять, только если рассматривать события в исторической перспективе — и долго-, и краткосрочной. Еще Иосиф Шехтман высказал бесспорную мысль, что «еврейские погромы периода Добровольческой армии носили чисто военный характер». «Устраивали их исключительно регулярные части Добровольческой армии»{360}. На наш взгляд, чисто военный характер носили почти все погромы эпохи Гражданской войны, осуществленные регулярными или квазирегулярными войсками Директории, Красной армии, григорьевцами, отрядами Булак-Балаховича или различными вооруженными бандами. Собственно, к антиеврейскому насилию эпохи Гражданской войны не совсем подходит термин «погром». Обычно под погромами все-таки понимаются более или менее стихийно вспыхнувшие насилия против евреев, осуществляемые какими-то группами гражданского населения. Войска в дореволюционной России появлялись на сцене, как правило, для усмирения погромщиков. В период Гражданской войны гражданское население, в основном крестьяне, присоединялось к грабежам, начатым войсками[40].

Значительная — по-видимому, большая — часть воевавших друг с другом в Гражданской войне мужчин служила в армии императорской России и принимала участие в мировой войне. Белое движение было преимущественно движением военных. Подавляющее большинство офицеров, служивших в вооруженных формированиях белых, принимали участие в Первой мировой войне. Сходная картина наблюдалась в Красной армии. В число красных командиров входило от 70 до 75 тысяч бывших офицеров, получивших воинские звания в царской армии или в период Временного правительства. Бывшие офицеры и генералы составляли большинство высшего командного состава Красной армии{361}. Более того — наиболее «отличившиеся» в истреблении евреев атаманы эпохи Гражданской войны все в прошлом были младшими офицерами русской армии: Николай Григорьев, Зеленый (настоящее имя — Даниил Ильич Терпило), Иван Семесенко, Илья Струк, Иван Галака (настоящее имя — Иван Алексеевич Васильченко). Всего же в период Первой мировой войны в армию было призвано около 15 миллионов человек. Поэтому для уяснения причин еврейских погромов периода Гражданской войны важное значение имеет, во-первых, отношение в русской армии к евреям вообще и, во-вторых, опыт ее взаимоотношения с евреями в период Первой мировой войны.

Автор исследования о евреях в русской армии Йоханан Петровский-Штерн пишет, что «у русской армии сложилась репутация безусловно антисемитского, если не самого антисемитского, учреждения дореволюционной России». Однако, по его словам, «это расхожее мнение, принятое как само собой разумеющееся русскими и еврейскими историками, требует решительной переоценки»{362}. На наш взгляд, материал, приведенный в книге самого Петровского-Штерна, решительно противоречит «ревизионистскому» заключению исследователя. Евреи постоянно находились в армии под подозрением. Их подозревали в отсутствии патриотизма, потворстве своим единоверцам, нерадивом несении службы. Евреи и католики (фактически — поляки) не допускались на должности писарей, телеграфистов, мастеровых, чертежников, кондукторов, машинистов, мельников, оружейников, служащих инженерных войск, приемщиков вещевых складов, аптечных и ветеринарных фельдшеров, врачей и фельдшеров в западных военных округах, а также рядовых крепостных гарнизонов{363}. Нетрудно заметить, что в евреях видели потенциальных изменников, саботажников и мошенников. Им запрещалось занимать должности, связанные с доступом к материальным ценностям, военной технике и секретной информации.

С началом Первой мировой войны все еврейское население было взято Главным командованием под подозрение. Евреи априори были сочтены нелояльными, склонными к измене и шпионажу в пользу противника. Шпиономания приобрела поистине патологический характер. Евреев обвиняли в том, что они «сносятся с неприятелем при помощи подземных телефонов и аэропланов и снабжают его золотом и съестными припасами». По одной из версий, евреи привязывали золото под гусиные перья, и птицы уносили его к противнику, по другой — золотом наполнялись внутренности битой птицы, которая отправлялась в Германию. В Березницах Волынской губернии священник сообщил народу с церковного амвона, что евреи — шпионы и что в животе коровы найден телефон, приспособленный ими для связи с неприятелем{364}. Властям поступали доносы об отправке евреями депеш в Германию «в яйцах кур ценных пород» или о заготовке евреями города Вильно «в подземельях и трущобах» кастрюль для выплавки снарядов для противника{365}. Евреи якобы пытались переправить немцам полтора миллиона рублей золотом, спрятав их в гробу; еврей-мельник связывался с австрийцами посредством телефона, установленного в подвале; другие, наоборот, перерезали русские телефонные линии и соединяли провода с австрийскими; евреи использовали костры и световые сигналы для передачи информации противнику; они подавали сигналы из окон собственных домов, с деревьев и крыш домов, раскрывая врагу расположение русских войск; евреи строили планы об организации мятежа в Кронштадте и пытались переправить план восстания немцам в Данциг, опустив запечатанную бутылку в море, и т.д. и т.п.{366} В Петрограде были проведены обыски в хоральной синагоге и в квартире председателя ее правления Марка Абрамовича Варшавского. Охотники за шпионами искали «аппарат для сношений с неприятелем по беспроволочному телеграфу»{367}.

Политика преследования евреев явилась не только — и не столько — результатом личного антисемитизма главнокомандующего — великого князя Николая Николаевича, и в особенности начальника его штаба генерала Николая Николаевича Янушкевича{368}. Эта политика предусматривалась военной теорией; сведения о вредных и полезных элементах населения офицеры получали в военных училищах и академиях{369}. Теория подтверждала предубеждения, впитывавшиеся большинством православного населения России с детства. Евреи были иноверцами, отринувшими Христа; они были эксплуататорами, не пахавшими и не сеявшими, но умудрявшимися извлекать прибыль как будто из воздуха; они были смутьянами, подрывавшими власть царя и основы русской жизни. Они были воплощением всего чуждого и враждебного. В черте оседлости, где никогда ранее не бывало большинство мобилизованных, это особенно бросалось в глаза. Евреи говорили на другом языке, были по-особому одеты, их обычаи были странными и внушавшими подозрения. Они очень подходили на роль виновников военных неудач и материальных неурядиц. В то же время они были совершенно беззащитны. Начальство объясняло поражения еврейской «изменой» и санкционировало насилия по отношению к евреям. Каков был предел этих насилий — определялось в каждом конкретном случае.

Насилия против евреев начались с первых же дней мировой войны, причем начались снизу, еще до официальной санкции военных властей. Период мобилизации, когда войска скапливались на железнодорожных узлах, ознаменовался рядом нападений на евреев{370}.[41] Случались нападения на евреев и позднее: например, во время призыва в армию запасных в августе 1915 года херсонский губернатор доносил о «незначительных» беспорядках во время призыва. К ним были отнесены избиения призывниками «прохожих евреев», «причинение» еврею Варшавскому двух легких ножевых ран, наряду с бросанием камней в окна домов, принадлежащих евреям{371}. Впрочем, по сравнению с творившимся к тому времени в прифронтовой полосе это были в самом деле пустяки.

По распоряжению российского командования в качестве превентивной меры против еврейского шпионажа и измены были предприняты массовые депортации еврейского населения из прифронтовой полосы. Депортировано было около 250 тысяч человек, еще около 350 тысяч бежало во внутренние районы, спасаясь от наступавших немецких войск{372}. Высылали не только евреев, но также немцев, цыган, венгров, турок{373}. Депортации нередко сопровождались насилиями, грабежами и погромами. Грабежи часто производились под прикрытием «реквизиций» и фактически санкционировались сверху. Штаб 4-й армии Юго-западного фронта разъяснил в ответ на запрос о «порядке проведения реквизиций на театре военных действий и в угрожаемых районах»: «У жидов забирать все»{374}.

Подозрения евреев в сочувствии к противнику и в шпионаже приводили к скоротечным военно-полевым судам, приговоры которых были предрешены. Впрочем, чаще всего дело до суда не доходило. Как говорил князю Павлу Долгорукову один из военных судей, ему «не пришлось подписать ни одного смертного приговора (по делам о «еврейском шпионстве». — О.Б.), так как каждый ротный и батальонный командир вешают без суда тех, кто кажется им шпионами»{375}. По немецким данным, в первые недели войны по подозрению в шпионаже было казнено свыше ста евреев{376}. Вполне вероятно, что общее число казненных было гораздо выше. По сведениям сотрудника Красного Креста, только в Ивангороде было повешено несколько десятков евреев, но, как он записал в дневнике, «по-видимому, шпионство среди них все еще процветает»{377}.

Каковы были основания для обвинений евреев в шпионаже и измене? Стояло ли за ними что-нибудь еще, кроме предубеждений? Понятно, что обвинение в шпионаже и сотрудничестве с противником всего еврейского населения чохом, послужившее поводом к превентивному выселению сотен тысяч людей, включая женщин и детей, было нелепостью, но имела ли тем не менее эта нелепая и исключительно вредная для внутренней стабильности империи политика какие-либо реальные основания? Вряд ли можно сомневаться, что среди еврейского населения, особенно в приграничных районах, были агенты противника, так же как и в том, что значительная часть евреев не испытывала патриотических чувств по отношению к своему неласковому отечеству. Но от нелюбви до службы противнику — дистанция огромного размера. Сколько человек в действительности ее преодолело? Об этом достаточно трудно судить, поскольку, во-первых, заподозренных в шпионаже нередко казнили без каких-либо юридических процедур, во-вторых, если обвинительные приговоры выносились военно-полевыми судами, без участия защитников, причем обвиняемые часто не знали русского языка и не понимали, в чем именно их обвиняют, то такого рода данные также мало о чем говорят. Если же дела по обвинению евреев рассматривались корпусными судами с участием защитников, то они почти всегда заканчивались оправдательными приговорами за отсутствием серьезных улик{378}.

Хроника разгрома еврейского населения Литвы и Белоруссии летом и осенью 1915 года мало чем отличается от материалов о еврейских погромах периода Гражданской войны. В погромах и грабежах принимали участие преимущественно казаки и драгуны. В Ковенской губернии в июле 1915 года от погромов пострадало 15 населенных пунктов. Недалеко от местечка Оникшты драгуны убили еврея-мельника с сыном за отказ выдать им жену и дочь, в местечке Вольники изнасиловали 14-летнюю Алту Шмидт{379}. В Виленской губернии в августе — сентябре 1915 года были разгромлены 19 населенных пунктов. Особенно пострадала Сморгонь. Казаки насиловали женщин в синагоге, несколько человек было убито. Насилия прекратились после столкновения с солдатами-евреями. Во время выселения Лейба Соболь сказал казачьему офицеру, что не может оставить больного и дряхлого отца. Тогда офицер застрелил на месте старика Соболя и заявил, что сын теперь свободен и может покинуть Сморгонь. Казаки поджигали дома как в Сморгони, так и в других местах. Некоторые евреи сгорели заживо{380}.

Погромы прокатились по Минской, Волынской, Гродненской губерниям. В грабежах имущества евреев принимали участие окрестные крестьяне, точно так же как и в 1919 году на Украине. «Отличались» опять-таки в основном казаки. Массовый характер приняли изнасилования, нередки были и убийства. В Лемешевичах (Пинского уезда) были изнасилованы трое 12-летних и одна 11-летняя девочка, в Лебедеве (Виленской губернии) большинство изнасилованных были старухи, в том числе те, кому перевалило за 70 лет. В деревне Березновка Борисовского уезда десять казаков изнасиловали 72-летнюю старуху. Иногда изнасилованных убивали. По агентурным сведениям Департамента полиции, в сентябре 1915 года в западной части Борисовского уезда Минской губернии все местечки и почти все деревни, в которых жили евреи, подверглись разграблению. В основном грабили казаки, принимали участие в погромах и уланы. Самое активное участие в грабежах и в подстрекательстве к ним принимали местные крестьяне. Войска накладывали «контрибуции», требовали, под угрозой смертной казни, доставлять им табак и папиросы{381}.

В Гродно во время боев с немцами население попряталось в погребах. Казаки принялись рыскать по городу и, втыкая пики в подвалы, разыскивали спрятавшихся там людей. Рассказчица (Бронислава Брженковская) была ранена казацкой пикой. Ее вытащили из подвала и привели к офицеру с рапортом: «Жиды прячутся в подвалах и стреляют в наших». Офицер приказал вытаскивать и убивать всех скрывающихся в подвалах евреев, что и было сделано. Когда выяснилось, что раненая женщина — полька, ее освободили{382}. Насилия русской армии по отношению к галицийским евреям, этим «чужим жидам», намного превзошли по степени жестокости то, что пришлось претерпеть евреям российским. После вторжения русской армии в Галицию в августе 1914 года погромы — разной степени разрушительности и жестокости — состоялись в Бродах, Радзивиллове, Львове, Сокале и других городах и местечках. «Отличались» прежде всего казаки. После установления «нормального» оккупационного режима насилия, как правило, прекращались{383}.

Описания еврейских местечек, через которые прошла русская армия во время Брусиловского прорыва весной и летом 1916 года, мало чем отличаются от погромных хроник 1919 года. В Бучаче еврею, солдату русской армии, пришлось наблюдать 10-летнего мальчика с переломанными руками, лежавшего возле матери с разбитым черепом и отрубленными ногами, труп изнасилованной, а затем забитой до смерти женщины, мужчин с разбитыми головами и вытекшими глазами, удавленных и сожженных мертвецов. Из местечка Монастыржиск, куда русская армия пришла во второй раз, бежали все евреи, кроме троих помешанных и одного парализованного. Последний, старик лет шестидесяти, владел несколькими имениями. Когда казаки в первый раз ворвались в Монастыржиск, они, заявив: «Ты жид, тебе при австрийцах разрешено было иметь землю, а при русских ты грызи землю», заставили старика, подгоняя его ударами нагайки, ползать на четвереньках и рыть носом землю. На следующий день его разбил паралич. Насилия сопровождались глумлением. В Бучаче были выброшены свитки Торы из 23 синагог. Всего же мемуарист подобрал в 15 разгромленных русскими войсками городах Галиции и Буковины четыре пуда свитков Торы. В Монастыржиске в одной синагоге устроили военный лазарет, а другую отвели для нечистот. Было разгромлено еврейское кладбище: разрыты могилы, разбиты мраморные памятники, а также уничтожена ограда, окружавшая братскую могилу немецких солдат-евреев{384}.

Антисемитская пропаганда военного времени успешно формировала образ врага; насилия по отношению к еврейскому населению были фактически узаконены. Антиеврейское насилие стало обычной практикой для армии. «Модель» военных погромов эпохи Гражданской войны была опробована задолго до ее начала{385}. Образ евреев как предателей и шпионов прочно утвердился в сознании обывателей и в особенности военнослужащих. «Архетип» предательского удара в спину материализовывался в воспаленном и примитивном сознании в виде выстрелов в спину, которые «слышали», в зависимости от обстоятельств, петлюровцы, белые или даже красные. Евреи, опять-таки в зависимости от обстоятельств, могли трактоваться как большевики или контрреволюционеры, буржуи или комиссары.

Поводом к началу погромов в Галиции в период Первой мировой войны служил, как правило, выстрел в российских военных, якобы произведенный еврейкой. В Бродах в казаков якобы стреляла девушка — дочь владельца гостиницы. Девушка и еще четверо евреев были убиты, часть города сожжена. Впоследствии выяснилось, что никто не стрелял и никто из казаков (о чем говорилось поначалу как о несомненном факте) не был ни убит, ни ранен. Во Львове в ответ на «выстрел еврейки из окна» было убито 18 евреев и разграблен еврейский квартал. Подобные «выстрелы» послужили сигналом к началу погромов едва ли не в десятке других населенных пунктов. Член Государственной думы и организатор санитарного отряда, действовавшего в прифронтовой полосе, Игорь Платонович Демидов говорил Семену Акимовичу Анскому, что в каждом городе некая еврейская девушка стреляет в русских, причем «выстрел еврейки» всегда раздается из окна того дома, в котором помещается лучший магазин в городе{386}. Демидов намекал на то, что «выстрел в спину» служил поводом для начала грабежа.

Однако дело обстояло и проще, и сложнее. Выстрел в спину — это «материализация» ожидаемого предательства; выстрел, произведенный женщиной, — олицетворение коварства вдвойне. Это «бродячий» сюжет, всплывающий в разное время при разных обстоятельствах. Легенды о женщинах-снайперах были широко распространены в период чеченской войны и стали даже сюжетом российского фильма «Блокпост»{387}. Чеченская девушка предлагает сексуальные услуги своей сестры, ранее «испорченной» (изнасилованной) русскими солдатами, военнослужащим, охраняющим блокпост. Те расплачиваются самой твердой валютой на Кавказе — патронами. Эти патроны юная сутенерша, оказавшаяся снайпером, использует затем для убийства своих клиентов. Еще более поразительна легенда о так называемых «белых колготках» — девушках-снайперах из Прибалтики, сражавшихся на стороне чеченских сепаратистов в период первой чеченской войны. Конечно, никто никогда ни одной снайперши из Прибалтики в Чечне не видел, однако некоторые российские газеты писали об их существовании как о несомненном факте{388}.

«Еврейские выстрелы» продолжали слышаться участникам различных вооруженных формирований и в период Гражданской войны. Отступавшие в панике весной 1918 года под натиском германских войск красноармейцы, учинившие в северных уездах Черниговской губернии несколько погромов, утверждали, что «жиды расстреливают красную армию», что они «все контрреволюционеры» и встречают немцев с хлебом-солью{389}. Тогда же инструктор военного комиссариата в Курске Фомин сообщил в Москву, что бойцы еврейской самообороны стреляли в отступающих красноармейцев{390}. 5 апреля 1919 года в Пинске польскими легионерами были арестованы участники собрания местных сионистов, обсуждавших вопрос о распределении полученной из США помощи. Почти все собравшиеся (37, по другим данным — 35 человек) были отведены на рынок и расстреляны из пулемета. По официальной версии, распространенной польским телеграфным агентством, еще «при оккупации города в разных частях его из окон еврейских домов, в сумерки, сыпались выстрелы на вступавших улан». Собрание было якобы сборищем большевиков, и поляки обнаружили «громадные склады оружия»{391}. Петлюровские солдаты в начале 1919 года, напротив, уверяли, что евреи «создали свои особые полки, что они стоят за старый режим и дерутся за панов, что они стреляли из окон по восставшему народу и даже обливали кипятком восставший народ из окон»{392}.

В октябре 1919 года во время боев добровольцев с красными за Киев в стане белых — как будто более цивилизованных, чем украинские крестьяне, составлявшие основу петлюровского воинства, — стали распространяться слухи о евреях, обливающих серной кислотой и кипятком «наших сестер милосердия». Офицер «с университетским значком на груди» говорил: «Жиды режут наших солдат, обливают кипятком и горящей (так!) смолой сестер милосердия и помогают большевикам»{393}.[42] В киевской газете «Вечерние огни» сразу после возвращения белых в город был напечатан список домов и квартир, откуда евреи стреляли в отступавших добровольцев и обливали их серной кислотой и кипятком. Специально созданной комиссией были проверены указанные адреса и сведения газеты опровергнуты. Для любого трезвомыслящего человека вздорность информации должна была, казалось, быть ясна и без всякой проверки: дело все-таки происходило не в средневековой крепости и не в эпоху монголо-татарского нашествия. Выстрелы из окон собственных квартир по регулярным войскам могли свидетельствовать разве что о психической неадекватности стрелков{394}. Среди прочего выяснилось, что дымки, якобы от выстрелов из окон квартир евреев в Киеве, были вызваны рикошетами от пуль, попадавших в стены домов, то есть ситуация интерпретировалась «с точностью до наоборот»; аналогичного происхождения были рассказы о выстрелах в спину добровольцам и в других городах и местечках.

Начальник одной из дивизий Красной армии, пробивавшейся через занятый польскими войсками Белосток, в конце августа 1920 года докладывал, что ему «пришлось вести бой больше с населением Белостока, чем с польскими войсками, причем во враждебных действиях деятельное участие принимало также еврейское население»{395}. Скорее всего, дал себя знать стереотип, прочно утвердившийся в сознании значительной части российских военных, какую бы форму они ни носили, о еврейских «выстрелах в спину». Ибо во всех политических сводках периода советско-польской войны отмечалось, что лишь еврейское население поддерживает красных. Говоря о «выстрелах в спину», Деникин признавал, что

…наряду с действительными фактами имела место не раз и симуляция — в оправдание содеянных насилий; что выстрелы в тыл иной раз носили происхождение «христианское», а то и вовсе мифическое. Но взаимная ненависть туманила головы, всякое враждебное выступление со стороны евреев было объективно возможно, и все обвинения их — правдивые и ложные — воспринимались массой с непреложной верой{396}.

Возможное, если дело касалось евреев, часто трактовалось встретившимися им в недобрый час военными как действительное. Петлюровцам встретился еврей-портной с двумя дочерьми 14 и 11 лет. Заметив у старшей ножницы, они обвинили девочек в порче телеграфных проводов, вырезали им языки, выкололи глаза и затем убили{397}. Какие-то белые офицеры убили студента-еврея и его жену «за шпионаж», поскольку обнаружили у этого студента записную книжку с адресами. Студент был сотрудником одной из киевских газет, ушедшим из захваченного большевиками Киева. Когда студент с женой спешили в «освобожденный» Киев, по дороге им встретились «добровольцы»{398}. Бойцы Первой конной армии в известном рассказе Бабеля «Берестечко» также убивают еврея за «шпионаж». Вряд ли можно сомневаться, что описанная в рассказе сцена являлась художественным обобщением виденного автором в реальности. Alter ego Исаака Бабеля, военный корреспондент Лютов из «Конармии», хладнокровно наблюдает убийство:

Прямо перед моими окнами несколько казаков расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой. Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулеметной команды взял его голову и спрятал ее у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись{399}.

Говоря о причинах еврейских погромов в период Гражданской войны, разумеется, не следует забывать и о социально-экономических противоречиях евреев с местным населением, и об использовании антисемитизма как козырной карты в антибольшевистской пропаганде{400}, и об искренней уверенности многих противников большевиков, что большевизм — порождение еврейства{401}, и о возможности пограбить как одном из стимулов части антибольшевистских сил, в особенности казаков. Но следует помнить и о другом — о глубоко укорененном в православной культуре образе евреев как коварного племени, предавшего Христа[43], готового при случае предать Россию и вступить в сговор с иноверцами и инородцами. Этот образ предателей был расцвечен дополнительными красками в период Первой мировой войны. Армия в годы войны в наибольшей степени подверглась антисемитской пропаганде и впервые фактически получила санкцию на насилие специально против евреев. Неудивительно, что полученные уроки не прошли даром. Еврейские погромы 1918–1920 годов были кульминацией и прямым продолжением антиеврейского насилия, начавшегося в августе 1914 года.

Кристофер Гилли.

Украинская атаманщина: национализм и идеология в пространстве насилия после 1917 года

В 1917–1922 годах территории, входящие в состав современной Украины, стали ареной борьбы между большевиками, белыми, поляками и различными украинскими националистическими движениями, стремившимися осуществить здесь собственные проекты государственного строительства и подкреплявшими свои представления о будущей национальной принадлежности этих земель и их социально-экономическом строе силой оружия. Все это порождало вакуум власти, в котором действовали многочисленные повстанческие отряды во главе с независимыми командирами, зачастую не связанными узами верности с какой-либо из противоборствовавших сторон. В подражание вожакам запорожских казаков они называли себя «атаманами», тем самым объявляя себя наследниками этих воителей, которых украинские националистические историки провозглашали носителями украинской государственности в XVII и XVIII веках.

Историки лишь недавно стали интересоваться этим феноменом. До 1991 года эти «атаманы» не вызывали особого интереса у украинских историков на Западе. Многие представители диаспоры предпочитали изучать созданные националистической интеллигенцией правительства и партии как примеры украинского государственного строительства{402}. Собственно, мемуары этой интеллигенции являлись первой попыткой понять революцию и Гражданскую войну на Украине. Они также являлись основным источником информации для зарубежных историков, изучавших этот период, и для их дискуссий, в ходе которых формировалась современная историография вопроса{403}. Эмигранты нередко объявляли атаманов фигурами, не обладавшими национальным и политическим самосознанием и подрывавшими позиции истинных националистов в Киеве, стремившихся к созданию Украинского государства{404}. Аналогичным образом советские историки, столь же сильно скованные соответствующими идеологическими доктринами, изображали атаманов как представителей кулаков{405}.

После 1991 года наблюдается резкий всплеск интереса украинских историков к Гражданской войне вообще и к атаманам в частности. Исследователями — в первую очередь региональными — было опубликовано огромное число очень подробных работ, в которых фиксировалось едва ли не каждое нападение каждого, даже самого мелкого отряда на каждую деревню. Однако подобные исследования не дают никакого представления об общих тенденциях атаманщины{406}. В других работах об атаманах говорится в контексте так называемого партизанско-повстанческого движения. При этом атаманы и их соратники-крестьяне рассматриваются как доказательство решительного неприятия украинцами большевистской власти. Такой националистический подход оставляет за кадром трения в отношениях между повстанцами и крестьянами{407}. Особо следует отметить публикации Романа Коваля, основателя исторического клуба «Холодный яр» и главы настоящей индустрии по выпуску монографий, посвященных атаманам, и переизданию их мемуаров. Своей целью Коваль объявляет прославление атаманов как истинных украинских героев той эпохи и пример для будущих поколений{408}. Таким образом, об атаманах на Украине пишут много, но в большинстве своем эти работы не отвечают научным стандартам.

С другой стороны, западные авторы только начинают открывать для себя атаманщину и помещать ее в контекст историографических дискуссий более общего плана. Так, Феликс Шнелль рассматривает феномен атаманов как характерный пример насилия и групповой воинственности. Он изучает, каким образом крах Российской империи превратил Украину в «пространство насилия» — территорию, где насилие являлось разновидностью социального взаимодействия, предоставлявшей его участникам наилучшие возможности для успешного преследования своих интересов. Это насилие было «заразным»: угроза насилия со стороны других лиц подталкивала индивидуумов к тому, чтобы тоже применять насилие; лица, склонные к насилию, в данной обстановке могли с большей легкостью влиять на тех, кто был к нему менее предрасположен. Воинственные сообщества — отряды во главе с атаманами — служили для своих членов источником силы и защиты. Насилие скрепляло эти отряды, будучи основой, на которой строился авторитет их вожаков, определяя статус отдельных лиц в иерархии отряда и объединяя его членов совместным опытом сражений и соучастия в запугивании слабых. Идеология не играла во всем этом никакой роли. Насилие не являлось средством достижения идеологических целей. Идеология в большей степени служила для оправдания уже свершившегося насилия, в то время как последнее представляло собой метод утверждения принадлежности и идентичности, обладавший своей собственной самоподдерживавшейся динамикой{409}.

Напротив, Сергей Екельчик изучает атаманщину как возможный пример украинских военизированных движений. В противовес националистической романтизации атаманов он ставит вопрос о том, какое значение для них имели идеология и национализм. Тем не менее он признает, что идеология служила «призмой, преломлявшей мечты и фобии по большей части неграмотных повстанцев-крестьян для языка современного социализма или национализма»{410}. Для понимания атаманщины необходим учет более широкого контекста. Во многих уголках бывшей Российской империи возникали вооруженные формирования, скреплявшиеся личной верностью харизматическому вождю и опиравшиеся на поддержку местного населения, — к их числу можно отнести отряды Романа Федоровича фон Унгерн-Штернберга и, согласно Джошуа Санборну, Лавра Георгиевича Корнилова. По мнению Санборна, эти полевые командиры также были порождены крахом государственной власти; их отличительной чертой являлось насилие, служившее основой для их претензий на политическую власть{411}.

Вообще говоря, иррегулярные формирования входили в число проводников насилия, охватившего этнически неоднородные приграничные территории, или «зоны дробления»{412}, в пределах всех бывших империй Центральной и Восточной Европы. Историки, изучающие этот период, пытались объяснить, почему одни области были затронуты продолжительным военизированным насилием, а другим удалось его избежать. Роберт Герварт и Джон Хорн отмечают четыре взаимосвязанных фактора, просматривающиеся за подобными конфликтами: 1) опыт массового, индустриализованного кровопролития в годы Первой мировой войны; 2) русскую революцию и соответствующий контрреволюционный ответ; 3) крах Габсбургской, Османской и Российской империй и попытки создания национальных государств на мультиэтнических пограничных территориях, прежде входивших в их состав; и 4) опыт поражения, испытанный военнослужащими побежденных держав. Однако в первую очередь Герварт и Хорн указывают, что насилие принимало наиболее широкий размах там, где государству не удавалось восстановить свою монополию на применение силы. В то же время они привлекают внимание к тому, насколько живучими были местные традиции и воспоминания о прежних конфликтах, задававшие конкретные формы насилия. Кроме того, эти авторы задаются вопросом о том, в какой степени политические аспекты военизированного насилия в реальности диктовались иными трениями или просто криминальной обстановкой{413}. В настоящей статье мы попытаемся определить, какие из аспектов, упомянутых Гервартом и Хорном, отразились на боевом пути украинских атаманов. В частности, будет поднят вопрос о том, вправе ли мы не учитывать идеологию и национализм как возможные факторы, служившие для них мотивацией.

Первая мировая война как формативный опыт

Опыт Первой мировой войны, несомненно, играл ключевую роль в том насилии, которое захлестнуло бывшую Российскую империю после 1917 года. Для многих из тех, кто участвовал в военных действиях на ее территории или жил в охваченных ими районах, период 1914–1922 годов стал эпохой непрерывного насилия. Война позволила призванным в армию крестьянам получить навыки обращения с оружием и научила их при необходимости прибегать к насилию; кроме того, многие из них привлекались к массовым наказаниям гражданских лиц, которых государство сочло неблагонадежными. Фронтовики, возвращавшиеся домой после распада российской армии, везли с собой не только оружие, но и желание бросить вызов традиционным властям. Эти люди становились движущей силой конфликтов между селами и семьями по поводу перераспределения земли, реквизированной у бывших крупных землевладельцев. Офицеров, бежавших от большевиков, нередко подряжали — как с их согласия, так и без него — обучать возникавшие по всей стране милицейские формирования или командовать ими{414}.

Аналогичным образом почти все будущие атаманы во время Первой мировой войны служили в российской армии — главным образом в качестве унтер-офицеров или младших офицеров. Никифор Александрович Григорьев[44], прославившийся тем, что захватил для большевиков Одессу, а затем взбунтовался против них, родился в 1885 году. Он служил в царской армии во время Русско-японской и Первой мировой войн. К 1917 году он дослужился от прапорщика до штабс-капитана{415}. Начальник штаба Григорьева Юрий (Юрко) Осипович Тютюнник, предпринявший последнюю, безуспешную попытку поднять всеобщее восстание против большевиков, родился в 1891 году в Звенигородском уезде Киевской губернии в семье крестьян-середняков. В 1913 году он вступил в ряды императорской армии, служил в ней в течение всей войны и дослужился до чина прапорщика{416}. Даниил Ильич Терпило (псевдоним Зеленый), поддержавший попытку создать небольшевистское Советское государство, предпринятую группой, отколовшейся от Украинской социал-демократической рабочей партии, был крестьянином из села Триполье Киевской губернии и работал сельским учителем. Политическая активность во время революции 1905 года привела к его высылке в Архангельскую губернию. Вернувшись домой в 1914 году, он был мобилизован и прослужил войну рядовым{417}.

Аналогичное происхождение, по-видимому, имели и те атаманы, о которых у нас имеется мало информации. Ефим Божко, впоследствии пытавшийся возродить к жизни дух запорожских казаков XVII века на острове Хортица, вероятно, служил капитаном в российской армии во время Первой мировой войны{418}. Спиридон Коцур, один из атаманов, придерживавшихся более левых убеждений, согласно одним источникам был сельским учителем, служившим во время Первой мировой войны прапорщиком кавалерии, а согласно другим — анархо-коммунистом, приговоренным к каторге и получившим свободу благодаря революции{419}. Емельян Иванович Волох, неоднократно предававший украинское националистическое правительство Симона Васильевича Петлюры, родился в 1886 году в крестьянской семье. Он был призван в армию в 1914 году и дослужился от чина прапорщика до штабс-капитана{420}.

Таким образом, своим возрастом и боевым опытом атаманы примерно соответствовали участникам немецких, австрийских и венгерских военизированных формирований, чья активность пришлась на годы непосредственно после Первой мировой войны. Однако социальное происхождение у них было разным. Немецкие и венгерские группировки содержали непропорционально большую долю аристократов при незначительном числе крестьян{421}. Напротив, многие украинские атаманы происходили из крестьян, в то время как другие — в первую очередь учителя сельских школ — принадлежали к местной сельской интеллигенции. В донесениях советской разведки также подчеркивается значение этой группы: «Народные учителя сыграли самую позорную и роковую роль в петлюровско-бандитском движении. Они занимают командные должности, они возглавляют штабы, заведуют отделами агитации и пропаганды»{422}.

Сельские учителя, унтер-офицеры и младшие офицеры находились в тесном контакте с крестьянами, но в то же время являлись по отношению к ним вышестоящими — возможно, это сочетание дало необходимую подготовку будущим атаманам. С другой стороны, однако, весьма сомнительно существование общего фронтового опыта, через который прошли все атаманы. В написанных после 1922 года мемуарах тех из них, кто остался в живых, больше говорится о попытках найти какой-либо смысл в своих прежних жестоких и нередко коварных поступках, нежели о событиях их жизни. И даже здесь едва ли просматривается какой-либо общий опыт. Судя по мемуарам Юрия Лютого-Лютенко, который под псевдонимом Гонта был известен как один из главных атаманов в районе Холодного яра, во время Первой мировой войны он едва ли вообще участвовал в военных действиях{423}. И напротив, Илько (Илья) Струк утверждал, что был ранен три раза, хотя его рассказ не заслуживает никакого доверия{424}.

Распад империй: невозможное становится возможным

Различное социальное происхождение украинских атаманов и участников центральноевропейских военизированных формирований также подсказывает причину разной реакции на опыт революции и поражения. Российская империя, несомненно, входила в число держав, потерпевших поражение в Первой мировой войне. Однако атаманы не возмущались поражением так, как им возмущались представители немецкого и венгерского военизированных движений{425}. Напротив, многие атаманы лишь приветствовали возможности, открывшиеся для них благодаря военным неудачам России. Юрко Тютюнник в своих мемуарах говорит об атмосфере свободы, порожденной революцией, описывая, как получил от солдат известие о том, что «царя уже нет»:

Все это было довольно занятно. Всего лишь несколько дней назад те же самые «дядьки в шинелях» старались говорить только по-русски, называли меня «ваше благородие» и по вечерам распевали «Боже, царя храни», а теперь они разговаривали друг с другом и обращались ко мне на родном [украинском] языке, не скрывая от меня своего отношения к такой поразительной ситуации: «царя уже нет».

В глазах Тютюнника революция давала возможности для выражения украинских национальных чаяний и отмены прежней социальной иерархии. Будучи украинцем-националистом, он не отождествлял себя с Российской империей и потому не воспринимал ее неудачи как свое личное поражение.

Тютюнник воспользовался новыми возможностями, открывшимися благодаря краху империи, и принял участие в украинизации Симферопольского полка. Он был отправлен делегатом на Второй всеукраинский войсковой съезд, на котором, в свою очередь, его избрали членом Центральной рады{426}. Другие атаманы сыграли важную роль при организации «Вольных казаков» — отрядов добровольческой милиции, создававшихся в 1917 и 1918 годах. Например, Ефим Божко командовал частями, охранявшими Запорожскую железную дорогу{427}. Когда на Украину с целью содействовать созданию советского Украинского государства вошли силы русских большевиков, «Вольные казаки» выступили против Красной армии, встав на защиту Украинской народной республики (УНР).

В ответ на большевистскую угрозу УНР подписала Брестский мирный договор с Центральными державами. Но на этом война на Украине не закончилась. УНР обещала Берлину и Вене зерно и другое сырье в обмен на защиту украинского правительства от сил большевиков. На территорию Украины были введены немецкие и австро-венгерские войска. Большевики поспешно отступили на восток, однако страну снова охватило насилие в виде выступлений крестьян против реквизиций, проводившихся Центральными державами. Атаманы принимали активное участие в этих выступлениях. Тютюнник поддержал восстание в Звенигородке{428}, в то время как Григорьев сражался в Херсонской губернии. После того как в его армию влилось несколько более мелких отрядов, у него в подчинении оказалось 10000–12000 человек. В ноябре Директория Украинской народной республики подняла восстание против прогерманского марионеточного режима Павла Петровича Скоропадского. К зиме 1918/1919 года большинство независимых командиров наподобие Григорьева формально признало власть Директории, однако отказывалось выполнять исходившие от нее приказы{429}.

Новый год принес с собой волну восстаний против Директории, поднимавшихся атаманами, выступавшими против переговоров с Антантой и требовавшими создания советского правительства. Атаман Зеленый оставил свои позиции на окраинах Киева в январе 1919 года, при приближении большевистских сил к столице. Его примеру в феврале 1919 года последовал Григорьев. Одновременно тысячи крестьян просто дезертировали из войск Директории; та обещала им землю и сельскохозяйственное оборудование, но все это они уже захватили сами. Правительство больше не могло обороняться от большевиков, взявших Киев в феврале{430}. Теперь некоторые командиры сражались на стороне большевиков, в то время как другие оставались независимыми. В середине февраля 1919 года силы Григорьева влились в ряды Красной армии; к апрелю они взяли Херсон, Николаев и Одессу. Формально признавая большевиков, Григорьев тем не менее продолжал выказывать независимость, что приводило в ярость командира красных сил на Украине Владимира Александровича Антонова-Овсеенко{431}. Напротив, Зеленый после переговоров с Антоновым-Овсеенко отказался переходить в подчинение Красной армии, хотя продолжал соблюдать нейтральную лояльность по отношению к большевикам{432}.

Даже те атаманы, которые не взбунтовались против Директории в начале 1919 года, для УНР были ненадежными союзниками. В марте атаман Волох создал военно-революционный комитет, вступивший в переговоры с большевиками, впрочем, окончившиеся безрезультатно. В апреле еще один атаман, Владимир Пантелеймонович Оскилко, безуспешно пытался организовать свержение Петлюры, сместившего его с должности командира сил на Волыни{433}. Перед лицом преследовавших ее несчастий Директория вскоре превратилась в «правительство на колесах», будучи вынуждена перенести столицу сперва в Винницу, затем в Проскуров, в Каменец-Подольский и, наконец, в Ровно.

Однако ничуть не меньше усилий атаманы прикладывали и для подрыва власти и влияния большевиков на Украине. Волна антибольшевистских восстаний весной 1919 года ослабила установленный в стране советский режим, дав Деникину возможность развернуть на Украине наступление. В марте 1919 года Зеленый покончил со своим нейтралитетом и выступил против большевиков. Подобно отрядам большинства других атаманов, его армия включала вооруженное ядро, состоявшее из более или менее профессиональных партизан, на помощь которому по мере необходимости привлекалось множество крестьян, вооруженных вилами: согласно советским источникам, между весной и летом численность двух этих групп выросла от 300 до 800 и от 2000 до 8000 человек соответственно. Зеленый наращивал размер своего войска, например позволяя крестьянам громить и грабить местных евреев или просто под угрозой силы{434}.[45] К июлю он вступил в союз со Всеукраинским революционным комитетом, созданным «незалежниками» — левым крылом Украинской социал-демократической рабочей партии, — которые надеялись создать автономное украинское правительство рабочих и возложить на него задачу перехода к социализму. Эти силы какое-то время контролировали часть правого берега Днепра, однако продвижение Деникина в глубь Украины привело к их роспуску{435}.

В мае 1919 года Григорьев также порвал с большевиками. Этому предшествовало несколько недель перепалок, причиной которых служили его нежелание соблюдать субординацию и слабая дисциплина в его войсках, а также предъявлявшиеся большевикам обвинения в расправах над другими партиями. Большевистская власть на Юго-восточной Украине быстро рухнула, и по областям, занятым повстанцами, прокатилась волна погромов. Восстание серьезно осложнило снабжение Красной армии, и те ее части, которые сражались с Деникиным, пришлось отводить и направлять на борьбу с угрозой в тылу. Восстание удалось подавить лишь через пару недель после его начала. Григорьев сумел спастись, но был убит вождем анархистов Нестором Ивановичем Махно во время переговоров об объединении их отрядов. Тютюнник, возглавлявший штаб Григорьева, бежал на территорию, контролировавшуюся «незалежниками», и в конце концов присоединился к войскам Директории{436}.

Начиная с лета и до конца 1919 года многие другие атаманы, включая Зеленого и Волоха, снова признали Директорию с целью борьбы против Деникина. Вскоре после того, как белые в сентябре взяли под свой контроль Киевскую губернию, они столкнулись с многочисленными восстаниями, поднятыми атаманами и их отрядами. В октябре генерал Николай Николаевич Шиллинг, командир белых сил в Новороссийской области, выражал опасения по поводу того, что повстанческое движение в Киевской и на юге Херсонской губернии способно совершенно прервать железнодорожное сообщение между Правобережной Украиной и Южной Тавридой. Месяц спустя ситуация еще сильнее накалилась вследствие того, что ряд атаманов, включая Коцура, объединили силы для борьбы с белыми в районе Черкасс{437}. Подобно тому, как в начале того же года власть Директории и большевистский режим рухнули, столкнувшись с волной атаманских бунтов, отступление белых совпало с противодействием со стороны атаманов.

Тем не менее подобные атаманские союзы оставались непрочными. Например, в декабре 1919 года в борьбу друг с другом вступили Коцур и атаман Василий Степанович Чучупак, помогавший Коцуру отбить у Добровольческой армии Чигирин{438}. В том же месяце три атамана, находившиеся под началом Директории, — Волох, Божко и Микола Данченко, — предприняли попытку свержения Петлюры. Они потерпели поражение, но сумели сбежать с казной УНР, брошенной на железнодорожной станции. Во время раздела добычи Божко был убит{439}. Собственно, по подобному пути войны и измен нельзя было идти до бесконечности. Атаманы и их сторонники погибали или уставали от непрерывных сражений, в то время как большевики начали укреплять свою власть на Украине, выводя из игры соперников. Безусловно, польско-советское противостояние поддерживало атаманщину на плаву, так как поляки снабжали Петлюру средствами на поддержку восстаний против большевиков. При УНР был создан Единый всеукраинский повстанческий комитет с целью координации действий атаманов. Однако массовое восстание, на которое надеялись Пилсудский и Петлюра, так и не состоялось. Даже после заключения Рижского мирного договора Тютюнник предпринял последнюю безуспешную попытку организовать выступление против большевиков, совершив в ноябре 1921 года злосчастный рейд на Украину. Тем не менее в условиях, когда большевистской власти в стране уже не угрожали крупные регулярные армии, она в конце концов смогла разделаться с атаманами и их «бандами». К концу 1921 года в еще действовавших отрядах насчитывалось от 30 до 150 партизан{440} — совсем немного по сравнению с сотнями и тысячами в 1919 году. Вообще, перед атаманами всегда стояла дилемма: в значительной степени они опирались на крестьянство, недовольное большевистскими реквизициями и призывом в Красную армию, но, с другой стороны, для укрепления своей власти и противодействия большевикам сами были вынуждены прибегать к аналогичным мерам. Большевики боролись с остатками атаманщины, наращивая размах карательных кампаний и обещая амнистии. К 1923 или 1924 году им удалось покончить с повстанческим движением{441}.

Идеология и политические взгляды атаманов

В западной историографии встречается мнение, будто неоднократные измены атаманов говорят об отсутствии у них какой-либо идеологической мотивации. Так, по словам Шнелля, союз между Нестором Махно и Григорьевым, ранее выступавшим на стороне и Директории, и большевиков, «со всей очевидностью показывает, что Григорьев не имел ни политических убеждений, ни политических инстинктов, в погоне за властью руководствуясь исключительно сиюминутными тактическими соображениями»{442}. Шнелль признает, что атаманы придерживались смутных антигосударственнических взглядов на свободу, разделявшихся крестьянами, однако считает, что поступки атаманов «не имели особого отношения к политике и идеологии»:

Напротив, в тех случаях, когда атаманы проникались слишком серьезными политическими амбициями, они отрывались от своих корней. Время Григорьева быстро подошло к концу после того, как он вообразил себя будущим гетманом Украины; Зеленый и Волынец не сумели увлечь крестьян идеей украинской независимости, ведь это было совсем не то, что грабежи, разбои и власть над беззащитными. Национализм не обладал такой привлекательностью, как погромы.

Согласно такому подходу, причиной погромов был не антисемитизм, а попытки атаманов мобилизовать крестьянскую поддержку в обмен на разрешение безнаказанно грабить. В противоположность националистически настроенным атаманам, Нестор Махно «был чужд великих замыслов»; его армия «снова и снова черпала силу из самой себя, из ритуалов, насаждавших единство, из сражений и наживалась на бесцельной неуемности своего вождя»: коллективная идентичность махновцев основывалась на соучастии в насилии, а не на попытках осуществления идеологической программы{443}.

Однако одним лишь фактором насилия невозможно объяснить, почему Григорьеву и Зеленому, в отличие от Махно, не удалось использовать объединяющие возможности насилия для создания и сохранения конкретной идентичности; судя по кровавой карьере Григорьева, различие между ним и Махно едва ли заключалось в уровне насилия. Украинский национализм действительно не слишком привлекал «украинских» крестьян. Тем не менее предполагаемая пропасть между националистически настроенными атаманами и безразличным к национализму крестьянством едва ли являлась единственной причиной поражения первых: например, Зеленый даже не пытался мобилизовать крестьян с помощью националистических лозунгов; распространявшиеся им листовки в большей степени взывали к возмущению, порождавшемуся реквизициями, и к желанию крестьян иметь «настоящее» советское правительство — без евреев, комиссаров и ЧК{444}. Априорный вывод о том, что идеи не имели значения, сделанный до изучения заявлений атаманов об их целях, может привести нас к неверным выводам в отношении этих целей и того, как к ним относилась аудитория данных заявлений, то есть крестьяне. Собственно, чтобы понять причину успехов Махно, вероятно, следует изучить его отношения с поддерживавшими его крестьянами. А этого невозможно сделать без учета идей, провозглашавшихся им с целью мобилизовать поддержку. Более того, Эрик Лэндис, специалист по Тамбовскому восстанию, указывает на существование многочисленных групп, имевших доступ к оружию, разочарованных и белой, и красной властью и готовых к вооруженному сопротивлению. Однако подавляющее большинство этих групп не сумело перерасти в массовые движения, из чего следует, что подобным движениям требовались не только возможности и материальные ресурсы, но и политизированная коллективная идентичность. Как подчеркивает Лэндис,

…притязания на коллективную <…> идентичность должны утверждаться, контекстуализоваться и непрерывно воспроизводиться. Важным компонентом притязаний на коллективную идентичность, выдвигавшихся в этих условиях, являются нарративные взаимосвязи между такими принципиальными факторами, как обиды, соображения целесообразности, солидарность и поставленные цели{445}.

Соответственно, выдвинутый тамбовскими повстанцами лозунг о восстановлении Учредительного собрания представлял собой не заявление о поддержке конституционной демократии, а одну из составных частей нарратива, объяснявшего их поступки: они стремились обозначить себя в качестве сторонников революции 1917 года и оспаривали претензии большевиков на роль ее единственных защитников. Тем самым удовлетворялась потребность и вожаков, и участников восстания в «формулировке своих действий с точки зрения целесообразности и осуществимости» и создавались условия для продолжительного массового движения{446}.

Несомненно, поступки украинских атаманов нередко вступали в противоречие с провозглашавшимися ими намерениями. Григорьев в своем «Универсале», перечисляя мнимые политические цели своего восстания, объявлял, что в новом украинском правительстве будут представлены все этнические меньшинства и что агитация против отдельных национальностей будет «пресекаться силою оружия»{447}. Однако в то же время он был одним из самых отъявленных погромщиков, неся ответственность за 52 погрома, сопровождавшиеся гибелью намного большего числа людей, чем погибло при отдельных погромах, устроенных войсками Директории и белыми{448}.

Если рассматривать политические заявления не как практические программы, по мере возможности осуществлявшиеся атаманами, а как компоненты идентичности, насаждавшейся ими с целью мобилизации поддержки, то обнаружится, что эти декларации весьма показательны. Григорьев ссылается на идеализированный образ крестьянина, используя такие эпитеты, как «труженик святой» и «царь земли», и апеллирует к недовольству крестьян, вызванному коммунами, реквизициями, насилием и принудительным призывом в армию, а также к крестьянским чаяниям земли, свободы и прекращения братоубийственного конфликта. Атаман призывает крестьян взяться за оружие, свергнуть власть большевиков и выбирать свои собственные советы и представителей. Григорьев заявляет, что поднял восстание в поддержку трудящихся и советской власти, против капитала и однопартийной диктатуры. По его словам, в состав будущего советского правительства должны входить все партии и независимые лица, признающие советскую платформу; все национальности Украины получат в нем пропорциональное представительство{449}.

Таким образом, «Универсал» затрагивал моменты, волновавшие крестьян, повторяя популярные требования мира, земли, хлеба и советской власти. Он отражал характерное для рабочих и крестьян дихотомическое разделение мира на трудящиеся и нетрудящиеся классы{450}, причисляя большевиков — «кровососов» и «авантюристов» — ко второй группе. «Универсал» представлял Григорьева главой спонтанного восстания, в то же время призывая сделать это восстание реальностью. Вместе с тем Григорьев наделялся в «Универсале» ореолом государственного деятеля, что выражалось, например, в осуждении мародерства и погромов, в обещании того, что меньшинства будут представлены в будущем правительстве, а также в использовании как в русской, так и в украинской версии «Универсала» слова «еврей» вместо слова «жид»[46]. Несмотря на все свои противоречия, «Универсалу» порой удавалось мобилизовать свою целевую аудиторию: так, размещавшийся в Золотоноше красноармейский полк, ознакомившись с «Универсалом», отказался воевать против Григорьева. Благодаря этому тот сумел взять город и принял участие в организованном там погроме{451}. Из того, что Григорьев заявлял о поддержке советов как системы управления и отождествлял себя с трудящимся народом, следует, что подобные союзы — включая предполагавшийся союз с Махно — являлись выражением относительно последовательной политической позиции{452}.

Изобилие подобных деклараций, воззваний и манифестов свидетельствует о том, что атаманы, чье время пришлось на эпоху становления массовой политики, ощущали необходимость в народной поддержке. Соответственно, они стремились подать свои действия в рамках конфликта между революцией, контрреволюцией и конкурировавшими националистическими проектами. Группа атаманов Киевской губернии в январе 1920 года издала программу, объявлявшую их сторонниками «трудящегося народа» и советской системы власти. Таким образом, подобно Григорьеву и большинству других атаманов, они взяли на вооружение популярные требования мира, земли, хлеба и советской власти. В то же время эти атаманы объявляли нацию источником гения и прогресса, из чего следовало, что экономическую и политическую свободу можно было получить лишь через национальное освобождение. Тем не менее атаманы не требовали независимости, вместо этого выражая интернационалистическое стремление к единству со всеми прочими нациями мира. В атаманской программе провозглашались различные демократические принципы и права национальных меньшинств. Однако тот же самый документ призывал украинцев заменить евреев на всех властных должностях{453}.

Эта программа представляла собой эклектичную смесь заявлений, вероятно противоречивших друг другу. Тем не менее подобный подход в полной мере отвечал карьере, построенной на политическом лавировании. Более того, он не слишком отличался от позиции украинских партий. Многие из них поддерживали и построение интернационалистического социалистического государства, и защиту национальных украинских интересов, одобряли советы как систему управления страной, но отвергали власть большевиков — по крайней мере на Украине. В качестве примера можно упомянуть «боротьбистов» — левое крыло украинских социалистов-революционеров, и «незалежников» — левое крыло украинских социал-демократов. Обе эти фракции откололись от соответствующих партий, обращались за помощью — причем небезуспешно — к атаманам (которые, собственно говоря, декларировали почти те же самые цели) и пытались создать советское Украинское государство.

Атаманщина в контексте украинского национализма

Кроме того, атаманы обращались к такому источнику идентичности, как мифы о запорожских казаках. Например, Ефим Божко в ноябре 1918 года объявил себя атаманом новой Запорожской Сечи, избрав своей резиденцией днепровский остров Хортица с намерением воссоздать лагерь казаков, находившийся там в XVII веке. Согласно некоторым (возможно, апокрифическим) сведениям, Божко, задавшись этой целью, потребовал, чтобы директор Исторического музея в Екатеринославе прислал ему хранившиеся в музее древнюю казацкую Библию и прочие казацкие реликвии. Божко и некоторые из его сторонников старались выглядеть как казаки: выбривали головы, оставляя один лишь чуб, отращивали длинные усы и носили одежду, скроенную по образцу запорожской (меховые шапки с тряпичным шлыком, жупаны с высоким воротником и большими пуговицами, мешковатые шаровары и широкие пояса){454}.

Божко был не одинок в этом отношении. Согласно одному донесению о погромах 1919 года в Фастове, Зеленый и Тютюнник «расхаживали по местечку в актерских костюмах, разноцветных шляпах»{455}. Подобно Божко, Коцур обосновался в месте, тесно связанном с казацким прошлым, — в Чигирине, бывшей столице Богдана Хмельницкого, поднявшего в 1648 году восстание казаков против Польши. Вероятно, Коцур надеялся перенести украинскую столицу из Киева в этот город{456}. Но хотя казаки до 1917 года действительно существовали в Российской империи в качестве отдельного сословия с особыми обязанностями и привилегиями, никто из украинцев, о которых здесь идет речь, не принадлежал к их числу. Запорожские казаки, которым пытались подражать атаманы и их сторонники, прекратили существование в 1775 году, когда Екатерина Великая в ходе централизации страны ликвидировала их базу в Запорожье. Божко, Коцур и прочие атаманы явно сами изобретали себе традиции. В этот же ряд укладывается и их склонность брать себе такие клички, как Зеленый или Гонта.

Некоторые историки полагают, что атаманы не имели отношения к украинскому националистическому движению. Согласно Сергею Екельчику, «возрождение термина “атаман” свидетельствовало о спонтанном возвращении к казацким традициям, однако повстанцы не были сознательными украинскими националистами. В большей степени они мотивировались местными проблемами, предрассудками и наивным анархизмом»{457}. Действительно, в воззваниях некоторых атаманов — например, Зеленого — не содержалось откровенных ссылок на националистическую идеологию. Однако, как свидетельствуют попытки подражания казакам, многие атаманы опирались на те же образы, символы и мифы, что и «настоящие» украинские националисты в Киеве. И те и другие обращались к одному и тому же воображаемому украинскому прошлому как к источнику современной идентичности и легитимности. Например, и Центральная рада, и Скоропадский для обозначения своих режимов прибегали к терминам XVII века — словом «рада» казаки называли свои советы, а Скоропадский носил титул гетмана, подобно вождям запорожских казаков. То же самое наблюдалось и в национальных вооруженных силах, использовавших терминологию XVII века для наименования чинов и званий: например, офицеры назывались «старшинами» — так же, как звались военные офицеры и гражданские чиновники у казаков, а батальон носил название «кош» (казацкое слово, обозначавшее лагерь){458}.

Кроме того, не следует воспринимать несколько амбивалентную позицию атаманов по отношению к украинской независимости как свидетельство отсутствия украинской национальной идентичности. Большая часть националистически настроенной украинской интеллигенции стала выступать за независимость Украины лишь после вторжения Красной армии в конце 1917 года, а «боротьбисты» и «незалежники» по-прежнему высказывались против независимости{459}. В этом отношении позиция атаманов тоже зачастую не слишком отличалась от позиции украинской националистической интеллигенции.

Атаманы: политические акторы в период революции и Гражданской войны

Несмотря на свой национализм, крупномасштабные насилия над евреями и регулярную (но не постоянную!) оппозицию большевикам, украинские атаманы не имели отношения к широкому центрально- и восточноевропейскому контрреволюционному движению и не воспринимали себя в качестве его составной части. В целом они приветствовали возможности, созданные революцией, и во многих случаях поддерживали социальные преобразования, проходившие под эгидой советов. Поражение России в Первой мировой войне не стало для них источником стыда и, наоборот, открыло перед ними новые пути. Однако прочие факторы, упомянутые Гервартом и Хорном, сыграли заметную роль. Большинство атаманов воевало на мировой войне и стремилось подать свои действия в рамках борьбы между революционными и контрреволюционными силами, представлявшей собой реакцию на крах Российской империи и различные националистические притязания, выдвигавшиеся на Украине. В то же время сознательное возрождение традиций запорожского казачества показывает, как на поведение атаманов влияло восприятие прежних конфликтов.

Невозможно вести разговор об атаманах, не ссылаясь на их идеи, выражавшиеся в публиковавшихся ими многочисленных листовках, открытых письмах и манифестах. В противном случае, с одной стороны, мы можем прийти к неверным выводам в отношении провозглашавшихся ими целей[47]. С другой стороны, есть опасность не заметить того, что наступление эпохи массовой политики вынуждало атаманов апеллировать к чаяниям и предрассудкам людей с целью мобилизовать поддержку. С этой целью атаманы нередко — особенно в 1919 году — заявляли о себе как о местной, но тем не менее социалистической и советской альтернативе большевикам. Екельчик прав в том отношении, что атаманы подстраивали свои лозунги под нужды крестьянства, — но это едва ли удивительно с учетом того, что именно оно составляло их аудиторию.

В то же время феномен атаманщины демонстрирует, что наличие украинской национальной идентичности не означало автоматического подчинения той или иной украинской националистической власти; порой эта идентичность вполне допускала лояльность другим силам, среди которых не последнее место занимали большевики. Неоднородность украинской идентичности имела самые серьезные последствия для тех, кто объявлял себя ее носителями. В частности, это помогает объяснить провал усилий УНР по мобилизации массовой поддержки. Ход Гражданской войны на Украине невозможно понять без учета этого фактора. Поэтому дальнейшее изучение атаманов должно сопровождаться серьезным рассмотрением выражавшихся ими идей.

Перевод Николая Эдельмана

Игорь Владимирович Нарский.

Первая мировая и Гражданская войны как учебный процесс: Военизация жизненных миров в провинциальной России (Урал в 1914–1921 годах)

В русской революции победил новый антропологический тип <…> Появился молодой человек в френче, гладко выбритый, военного типа, очень энергичный, дельный, одержимый волей к власти и проталкивающийся в первые ряды жизни, в большинстве случаев наглый и беззастенчивый. Его можно повсюду узнать, он повсюду господствует. Это он стремительно мчится в автомобиле, сокрушая все и вся на пути своем, он заседает на ответственных советских местах, он расстреливает и он наживается на революции <…> Чека также держится этими молодыми людьми <…> В России, в русском народе что-то до неузнаваемости изменилось, изменилось выражение русского лица. Таких лиц прежде не было в России. Новый молодой человек — не русский, а интернациональный по своему типу <…> Война сделала возможным появление этого типа, она была школой, выработавшей этих молодых людей{460}.

Эта характеристика раннего советского общества, предложенная Николаем Бердяевым в начале 1920-х годов, удачно вводит в проблематику данной статьи. Приведенная цитата, несмотря на импрессионистскую вольность поставленного в ней диагноза, касается масштаба военизации жизненных миров исторических акторов как «общественно сконструированной, культурно оформленной, символически истолкованной действительности»{461}. Под военизацией жизненных миров в дальнейшем будет пониматься тесное переплетение двух процессов: во-первых, распространение военных практик на институционализированную, «объективную» реальность гражданской повседневности — управление, производство, распределение; во-вторых, приспособление «субъективной», воспринимаемой реальности, сферы толкования и поведения современников рассматриваемых событий к военной действительности. Этим определяется постановка вопросов в предлагаемом тексте. Во-первых, представляется целесообразным вновь задаться не единожды обсуждавшимся вопросом о том, какую роль сыграли Первая мировая и Гражданская войны в формировании советских практик властвования, поскольку проблема соотношения старого (довоенного, позднеимперского) и нового (военного, революционного) опыта в ранней Советской России по-прежнему остается актуальной. Вопрос о том, являлась ли война главной катастрофой XX века или лишь ускорителем наметившихся ранее политических, экономических и социальных процессов, равно как и вопрос о соотношении специфически российского исторического контекста и большевистской идеологической одержимости в «военно-коммунистическом» опыте ранней Советской России, как будет показано ниже, остаются спорными[48]. Во-вторых, следует поставить вопрос о том, какие тенденции (если они вообще поддаются выявлению и адекватной интерпретации) характеризовали состояние ментального «багажа» современников: встраивался ли военный опыт в привычные структуры толкования и поведения, или он ломал их, вызывая болезненную дезориентацию?

Предварительные замечания

Прежде всего, следует напомнить, что постановка вопроса о последствиях крупных исторических событий (в данном случае — Первой мировой и Гражданской войн) с эпистемологической точки зрения относится к самому непродуктивному типу конструирования каузальных связей. Она соблазняет к построению нисходящих причинно-следственных зависимостей — от якобы известной причины к предполагаемому следствию. С точки зрения исторической эпистемологии более надежной была бы восходящая конструкция — от известного факта (в данном случае — военизации жизни в ранней Советской России) к поиску факторов, которые могли бы вызвать ее к жизни{462}. Совершенно очевидно, что в комбинации этих факторов Первая мировая и Гражданская войны могут оказаться не единственными и, возможно, не решающими. Это теоретическое положение тем убедительнее, чем сложнее изучаемый исторический феномен. Влияние мировой войны на индивидуальный и коллективный опыт ее российских современников относится к числу чрезвычайно многослойных, неоднозначных и трудноуловимых явлений хотя бы уже и потому, что «связанные с войной перемены распространялись в ее (России. — И.Н.) территориальном и социальном пространстве неравномерно и ощущались порой весьма опосредованно»{463}.

В целях соблюдения осторожности при описании тенденций к военизации жизненных миров я прибегаю к понятию учебного процесса. Речь пойдет не о прямом заимствовании и механическом воспроизведении военных институциональных практик и поведенческих образцов, а об их приспособлении к конкретной ситуации, что свойственно для обучения как процесса «не только репродукции, но и модификации знаний»{464}. Ключевой категорией для исследования Первой мировой и Гражданской войн как учебного процесса является опыт. Среди историков, ориентированных на изучение опыта, существует оправданная тенденция к проведению ясной границы между трудноуловимым для исследователя непосредственным опытом и отложившимися в источниках интерпретационными дискурсами{465}. Этот подход базируется на убеждении, что опыт возникает в результате коммуникации (или вербализации): «Понятие “опыт” включает в себя субъективные категории: разговоры, современные и более поздние рассказы и воспоминания — в общем, дискурс участников и их потомков о войне. Все эти компоненты образуют индивидуальный и коллективный опыт»{466}. Однако в силу ряда причин не только непосредственный индивидуальный, но и дискурсивный коллективный опыт участников и свидетелей российских событий 1914–1917 годов является труднодоступным для исследователя. Этот опыт представлен прежде всего относительно немногочисленными и созданными преимущественно в эмиграции текстами представителей (бывшего) «образованного общества», с 1917 года подвергавшегося стигматизации, а также мемуарами новой большевистской или околобольшевистской элиты. Слабым местом источников в первом случае является стереотипное представление об отсталости, темноте, «некультурности» населения{467}, во втором — идеологически выверенные клише о революционной сознательности масс{468}.

В данной статье действительность рассматривается как социально конструируемый феномен{469}, а опыт — как совокупность (дискурсивных) техник конструирования и обработки действительности{470}. Исходя из такого понимания действительности и опыта, исследователь должен постоянно учитывать, что формирование опыта представляет собой перманентный, длительный и открытый (учебный) процесс, в ходе которого действительность исторических событий начинает создаваться еще до их начала и продолжает конструироваться и подвергаться толкованию и перетолкованию после их завершения. Российский пример Первой мировой и Гражданской войн является яркой иллюстрацией головокружительно быстрого переосмысления действительности и опыта в ходе военных действий и по их окончании. В частности, Первая мировая война лишь маргинально и имплицитно вошла в русскую мемориальную культуру, поскольку она была потеснена героизированными событиями революций 1917 года и последовавшей за ними Гражданской войны 1918–1920 годов, став войной, в известной степени забытой.

Выбор региона для анализа военизации жизненных миров оказался следствием счастливого стечения обстоятельств. Во-первых, Урал первой четверти XX века в течение многих лет был для меня предметом исторических исследований{471}. Во-вторых, этот регион представляется исключительно репрезентативным для изучения поднимаемых в статье проблем. Несмотря на удаленность от театра боевых действий Первой мировой войны, Урал, в отличие от многих центральных и периферийных районов, с лета 1914 года мог ощутить разрыв времен и серьезные перемены. В последние десятилетия существования империи Урал превратился в одну из наиболее запущенных территорий. Его позиции в российской экономике были значительно ослаблены могучим молодым конкурентом — промышленным Югом. Когда Украина с ее промышленным и сельскохозяйственным потенциалом оказалась отрезанной от России фронтовыми линиями Первой мировой и Гражданской войн, Урал стал важным резервуаром индустриальной и сельскохозяйственной продукции. Так, на Урале в 1920 году концентрировалось около 70% российского производства металла, что соответствует доле уральской промышленности в российском производстве металла в 60-х годах XIX века. Накануне Первой мировой войны Урал производил всего 20% железа, в то время как доля Украины выросла до 65%{472}. К тому же население региона с немногочисленными городами, неразвитой городской инфраструктурой и замкнутой, организованной по вотчинному типу горнозаводской промышленностью весьма болезненно восприняло беспрецедентный поток беженцев, вовлечение военнопленных и прочих «пришлых» в местную промышленность, а также стремительный рост солдатского присутствия в разбухавших гарнизонах.

В связи с революционными событиями 1917 года Урал превратился в один из эпицентров Гражданской войны. Боевые операции Красной гвардии против восставших оренбургских казаков начались здесь в ноябре 1917 года — за полгода до официального объявления Гражданской войны. Ранним летом 1918 года Урал, как и огромные территории Поволжья и Сибири, оказался во власти сформированного из военнопленных Чехословацкого легиона, восстание которого против Советов во время движения по Транссибирской магистрали в Америку для переброски на Западный фронт содействовало бесславному поражению большевиков на всем пространстве от Пензы до Владивостока. Возникшие на Урале летом 1918 года региональные правительства с резиденциями в Екатеринбурге, Оренбурге и Уфе поздней осенью 1918 года сменило Временное всероссийское правительство в Омске во главе с адмиралом Александром Васильевичем Колчаком. Наступления и контрнаступления «белых» и «красных» армий в октябре — декабре 1918 и марте — июле 1919 года породили чрезвычайно подвижные линии фронтов и многочисленные смены власти во многих населенных пунктах. Лишь поздним летом 1919 года благодаря успехам Красной армии регион вновь был поставлен под (формальный) контроль большевиков. Однако Гражданская война длилась на Урале и после ее официального окончания: вместо мира в регион пришли террор и «крестьянская война» 1920–1921 годов, которая в момент кульминации значительно превосходила масштабы знаменитой антоновщины в Тамбовской губернии и была остановлена беспрецедентным голодомором 1921–1922 годов, более катастрофичным, чем знаменитый голод в Поволжье{473}.

Интерпретационные модели военно-революционного опыта

Современные интерпретации опыта Первой мировой войны и революций в Центральной и Восточной Европе располагаются между полюсами нескольких дихотомических моделей, подвергающихся модификациям и интерпретационным комбинациям в зависимости от смены акцентов исследовательского интереса. С некоторыми упрощениями основные из этих моделей, наиболее популярные в современной историографии, позволительно обозначить как «катастрофическую» и «адаптационную»{474}. Согласно первой модели, более характерной для политической истории, Первая мировая война оказалась главной катастрофой XX века и основной причиной последовавших политических, социальных и хозяйственных кризисов и потрясений, культурной дезориентации и брутализации европейских обществ. Вторая модель, преимущественно социально-историческая, помещает Первую мировую войну в более длительный исторический контекст и рассматривает ее как своего рода испытание европейских социально-политических и экономических систем на прочность, поскольку она драматично ускорила многие тенденции развития, которые обнаруживаются и в довоенной Европе. В этом случае акцент в развитии обществ Европы смещается с брутализации (и архаизации в российском случае{475}) на продолжение модернизационных процессов (в том числе на создание элементов социального государства). Современная культурная история вновь отчетливо подчеркивает формативную роль мировой войны для советской истории{476}, однако помещает военный опыт России в более длительный контекст, теснее соединяя опыт Первой мировой и Гражданской войн, а также сталинизма{477}.

Важной темой международной дискуссии был и остается вопрос о природе «военно-коммунистического» насилия и чрезвычайных методов управления в советском политическом порядке. Центральным пунктом дискуссии является вопрос о том, была ли склонность большевиков к насильственным формам властвования продуктом идеологической одержимости сторонников Ленина{478} или следствием ситуативных обстоятельств — организационной слабости и экономической бедности{479}. В настоящее время среди исследователей российского опыта насилия в XX веке преобладает модель «обстоятельств» с наметившейся в последние годы тенденцией к преодолению крайностей обоих подходов — «идеологического» и «ситуативного» — как недостаточно продуктивных. По мнению П. Холквиста, «бинарная модель — либо контекст, либо замысел — не позволяет рассмотреть взаимодействие этих двух факторов»{480}. Однако и в рамках современной модели «контекста», или «обстоятельств», можно обнаружить дифференцированные оценки общего и особенного в военном опыте стран — участниц Первой мировой войны. Одни исследователи, преимущественно социально-исторического профиля, исходят из убеждения, что послевоенную практику насилия можно объяснять только в тесной связи с историей того или иного национального государства. Так, по мнению Д. Шумана,

…необходимо отойти от обобщенной характеристики первого из европейских послевоенных периодов XX века. Не опыт насилия на войне сам по себе определил дальнейшее развитие, а та или иная политическая культура, в рамках которой этот опыт разместился или обострился. Традиции и структуры, longue duree в конечном счете были весомее, чем глубокий след войны и революции{481}.

Другие историки обращают большее внимание на общеевропейский репертуар опыта Первой мировой войны, из которого в полной мере черпала и Россия. По их мнению, в отношении России упор на разнородность военного опыта в различных национальных контекстах чреват искушением объяснить эксцессы насилия XX века многовековой спецификой истории, обусловившей индивидуальную и коллективную привычку к насильственным практикам. Против такого подхода выступают культурно-исторически ориентированные исследователи России:

Насилие в новейшей истории России, страдания и потери были так велики, что предположение, будто бы мы имеем дело с обществом, отмеченным каким-то изъяном, ошибкой нравов, культуры или географии, действительно звучит вполне заманчиво. Но такое предположение демонстрирует только леность ума и является обходным маневром чистой воды. В конце концов, значительно труднее представить себе иную правду, которая исходит из того, что люди, которые жили и умирали в России и в Советском Союзе в XX веке, ощущали чувства страдания и скорби не менее остро, чем мы, и что их история насилия произрастает не из какой-то национальной эксцентрики, вроде слабости к соленому салу, а из особой комбинации событий и обстоятельств. Эта правда, помимо прочего, вселяет тревогу, потому что содержит в себе странные предположения: что страдание в России всегда имело причину и поэтому не исключено, что его можно было избежать; что оно не было единственным в своем роде; и что ни один внешний наблюдатель не может позволить себе роскошь предположить, что его общество навсегда застраховано от насилия такого масштаба{482}.

П. Холквист также выступает за сближение российской и европейской истории. Более того, он уверен, что для континентальной Европы опыт России более репрезентативен, чем опыт Англии, Франции и США. Его предложение анализировать Первую мировую войну в более широких хронологических рамках связано с желанием органично вписать российский опыт в европейскую историю мировой войны:

Эта расширенная хронология войны — не 1914–1918, а 1914–1921 годы — отнюдь не ставит Россию особняком от остальной Европы.

Скорее «долгий» военный опыт России может добавить ясности в наше понимание роли Первой мировой войны в Европе. В историографии российской истории XX века ее военный опыт 1914–1917 годов зачастую затеняется революцией 1917-го. Что же касается историографии большей части остальной Европы в тот же период, то, напротив, опыт Первой мировой затмевает собой революционное брожение и гражданские войны, последовавшие за ней. В большинстве стран Восточной и Центральной Европы методы для ведения внешней войны, сложившиеся в течение четырех лет, оказались обращены внутрь и стали использоваться во внутренних конфликтах. В таком свете Гражданскую войну в России можно рассматривать только лишь как наиболее крайний случай гражданской войны, которая началась в годы Первой мировой, охватила значительное пространство Центральной и Восточной Европы и продолжалась несколько лет после ее окончания{483}.

Очерченное многообразие подходов к интерпретации военного опыта России 1914–1921 годов есть не только следствие политических преференций ученых и не должно рассматриваться в качестве отражения их неспособности договориться между собой. Как свидетельствуют отдельные исследования{484} и как будет показано ниже, различные интерпретационные модели, представляющиеся на первый взгляд дихотомическими парами, являются продуктом многообразия в постановке вопросов и при выборе определенной исследовательской «оптики» вполне совместимы.

Институционализация военного опыта в 1914–1921 годах

История институциональной военизации России в годы Первой мировой войны, революции и Гражданской войны достаточно хорошо изучена. Военизация была многослойным процессом и проистекала из нескольких источников. Ее масштаб в 1914–1921 годах следует релятивировать, так как она стартовала не с чистого листа. Военизирующие тенденции опирались на возникшую еще в XVIII веке традицию подготовки к обороне от возможного военного нападения. Перманентное вооружение против вероятных внешних врагов способствовало довольно раннему формированию в Российской империи «военного» общества. Особенности социальной структуры и политической культуры императорской России, проанализированные социальными историками в ключе «русской отсталости»{485}, также содействовали военизации политической системы. В условиях неразвитости парламентских институтов и «буржуазной» классовой структуры государство рассматривало армию в качестве фактора, способного компенсировать дефицит современного порядка. Такой же была логика радикальной интеллигенции, которая пыталась восполнить отсутствие массовой базы левых партий с помощью строительства парамилитарных организаций{486}. Правда, спорным остается вопрос о том, насколько армия в поздней Российской империи действительно превратилась в фактор порядка и двигалась в направлении «демилитаризации» или, напротив, военные методы «демографической политики» и «социальной хирургии» все более вторгались в гражданскую сферу{487}.

Апробированные в довоенной Российской империи военизированные методы решения гражданских конфликтов (депортация населения в национальных регионах в XIX веке, военные карательные экспедиции и военно-полевые суды после 1905 года), получившие дополнительную легитимацию благодаря их использованию в колониальной политике европейских держав, оказались востребованными в Первой мировой войне. Массовая война актуализировала и оправдывала военные способы разрешения конфликтов, став важнейшим катализатором милитаризации жизненных миров. Принудительное перемещение населения и взятие заложников на фронте, милитаризация труда и государственная хлебная монополия в годы Первой мировой войны, революций 1917 года и Гражданской войны стали принадлежностью политического и хозяйственного порядка России; практика применения подобных мер достигла апогея в годы военного коммунизма. Нет сомнений, что продовольственная диктатура и милитаризация труда соответствовали ленинским представлениям о социалистическом обществе. Трудно, однако, не заметить, что взгляды Ленина на содержание социалистического проекта и на методы его воплощения в жизнь оказались под явным влиянием опыта Первой мировой войны на оккупированных территориях и в тылу. «Желание переделать русское общество породило цель, а орудия мобилизации военного времени обеспечили средства»{488}.

При этом речь идет не только о военном опыте Российской империи, но и об опыте союзников, а также, не в последнюю очередь, Германии, которая по-прежнему являла собой образец эффективности и современности для российской элиты и антиэлиты (в том числе большевиков). Централизованное распределение продовольствия и мобилизация рабочих рук во время военного коммунизма имели прямые соответствия в Германии военных лет. «Красный», «белый» и «повстанческий» террор также черпал из общего репертуара программ и практик преследования стигматизированных групп, массово использовавшихся во время Первой мировой войны, таких как взятие заложников или создание концентрационных лагерей. «Многие из этих регулярно повторяющихся приемов были приемами из военной практики. Насилие русской гражданской войны не вышло само собой из недр русской деревни, оно было импортировано туда с военных фронтов. Война пришла в тыл»{489}. Опыт Первой мировой войны искушал новых правителей к военизации общества как к простейшему и радикальнейшему способу решения проблем.

Важные импульсы для военизации управления и экономики приходили также из региональных особенностей развития до и после 1914 года. Имелась такая специфика и на Урале. С XVIII века этот регион принял на себя роль пограничной зоны, которую с XVI века играло Поволжье{490}. В особенности это касается Южного Урала, населенного казаками и военизированными башкирами. Забегая вперед, следует отметить, что в 1917 году обе группы начали борьбу за свою автономию с реорганизации или воссоздания армии. В простонародном дискурсе — как и в элитарном — армия воспринималась в качестве единственного в смутных условиях гаранта порядка. Регион был отмечен причудливым соседством различных жизненных миров, конфессий, этносов, форм собственности и хозяйствования. Колонизация башкирских и казахских земель русскими, украинскими и немецкими переселенцами создавала могучий потенциал конфликтов, которые со времен пугачевщины выливались в периодические восстания башкир и горных рабочих.

В 1918–1921 годах Урал, как и многие другие регионы России с подвижными линиями фронтов Гражданской войны, превратился в типичное безгосударственное пространство{491}. Именно для таких зон с дефицитом государственного контроля характерно наиболее интенсивное применение военных и чрезвычайных методов управления, отличавшихся особой жестокостью. Вероятно, в отношении этого региона нет нужды проводить предлагаемую рядом исследователей демаркационную линию между «белым» и «красным» террором, исходя из принципов его организации{492}. Все противоборствующие стороны представлялись населению на одно лицо, поскольку использовали один и тот же репертуар насильственных практик: взятие заложников, массовые обыски и аресты, бесконтрольные реквизиции, пытки, немотивированные убийства. Военные и политические противники сталкивались не только друг с другом, но и с деструктивными способами выживания населения, не доверявшего ни одному из сменявших друг друга режимов. Это делало бесполезными «нормальные» методы управления и порождало перманентное чрезвычайное положение как у «белых», так и у «красных».

Применение насилия должно было компенсировать слабости властных структур — параллелизм компетенций, господство чрезвычайных органов и нехватку организационных ресурсов. На Урале друг с другом и с гражданскими органами конкурировали ЧК, военно-революционные комитеты, боевые организации народного вооружения, армейские штабы на «красной» стороне; органы государственной безопасности, комендатуры и военные суды — на «белой». Военному коммунизму соответствовал «военный антикоммунизм» насильственных реквизиций на территориях, подконтрольных Колчаку. Более позднее, по сравнению с центральными районами России, закрепление на Урале регулярных советских органов объясняет затянувшееся существование в регионе более плотной сети чрезвычайных органов, их повышенную жестокость и гротескные формы{493}. Так, население Урала особенно страдало от массовой принудительной мобилизации на лесозаготовительные работы: технологически отсталая уральская металлургия использовала исключительно древесное топливо. В частной переписке уральцев 1920 года то и дело фигурируют «проклятые воскресники», ненавистные «казенные работы» и несчастные сельские жители, которых «гонят в лес на работы дрова пилить»{494}. Симптоматично, что Первая трудовая армия, назначение которой заключалось прежде всего в лесозаготовках для промышленности, была создана в 1920 году Львом Троцким именно на Урале{495}.

Не только труд, но и отдых был отмечен явной военизацией. Военные части стали центральным действующим лицом праздников на «красных» и «белых» территориях. Городские празднества 1917–1919 годов в качестве главного и обязательного элемента включали военный парад и другие военные церемониалы. Полковые праздники, похороны павших солдат и командиров в прифронтовой полосе, торжественные посещения мест военных захоронений использовались в идеологических целях. До мелочей регламентированные праздники, на которых доминировали военные, сигнализировали о том, что военизация ассоциировалась с восстановлением и поддержанием порядка{496}.

Если присмотреться к институциональной стороне военизации государственных и общественных структур, то «адаптационная» модель описания военного опыта представляется наиболее корректной. Действительно, программы и практики военного времени были приспособлены историческими акторами к новым условиям. Если же мы попробуем изменить исследовательскую перспективу и задаться вопросом о восприятии и поведении современников Первой мировой и Гражданской войн, то более адекватным может оказаться «катастрофическое» объяснение трансформации военного опыта.

Военизация образцов толкования и поведения

Военизированные и чрезвычайные структуры и институции дают некоторые указания на «субъективную реальность» исторических акторов, но не исчерпывают ее. Среди российских современников событий 1914–1921 годов большой популярностью пользовалось умозрительное мнение о прямом влиянии войны на повреждение нравов населения, длительное время принимавшееся историками за чистую монету. Исходя из нынешнего состояния мировой историографии, соблазнительный своей простотой тезис о том, что «“причащение” многомиллионной массы солдат к насилию, притупление восприятия смерти привели к ожесточению огромной массы людей, выработке у них милитаризованного сознания, склонности к силовым действиям, девальвации ценности человеческой жизни»{497}, представляется чрезмерно прямолинейным, поскольку солдатский фронтовой опыт был чрезвычайно многообразным. Анализируя содержание высказываний солдат по книге Софьи Федорченко, Дитрих Байрау справедливо констатирует:

Если исходить из того, что и русские были «нормальными мужчинами», принужденными в определенный период времени выполнять функции «социализированных убийц» {sociable killer), то приведенные выше высказывания демонстрируют диапазон полученного ими военного опыта насилия: от лишения кого-либо жизни как удовольствия — до переживания этого как травмирующего действия, повторение которого в будущем представлялось немыслимым. Очевидно, не только в России и не только в годы Первой мировой войны вырабатывались приемы осознания и артикуляции произошедшего, позволявшие дистанцироваться от собственных действий и дереализовать их. С точки зрения психического здоровья, возможно, это был лучший путь возвращения в нормальность гражданской жизни{498}.

При оценке роли Первой мировой войны в процессе военизации жизненных миров следует исходить, помимо прочего, из гетерогенности военного опыта вследствие регулярного чередования на «русском» фронте фаз позиционной и маневренной войны. Эта особенность войны России с Германией и Австро-Венгрией могла иметь серьезные последствия для ее восприятия и формирования солдатского опыта. В классической окопной войне, характерной с конца 1914 года для Западного фронта, солдат скорее ощущал себя беззащитной жертвой насилия, чем ее субъектом. Окопная война в большей степени способна породить не милитаристов, а пацифистов. Она требует самообладания и выдержки солдатской массы и призвана «цивилизировать» и «дисциплинировать» ее в духе концепций Н. Элиаса и М. Фуко{499}. Иная ситуация сложилась на Восточном фронте, где большую роль играли кавалерийские и штыковые атаки и рукопашный бой. Этот опыт «активного убийства» мог содействовать массовой брутализации солдат[49].

Тезис о прямом влиянии российского солдатского опыта на практики ведения Гражданской войны остается спекулятивным, поскольку современное состояние исследований не позволяет ясно судить о роли ветеранов Первой мировой войны в революции и Гражданской войне. Стремление приписать всем бывшим фронтовикам приверженность позиции «моя хата с краю» или причислить их исключительно к одной враждующей стороне — будь то «красные», «белые» или «зеленые» — вряд ли соответствует реалиям Гражданской войны{500}. Вместе с тем вполне возможно, что колебания именно этой группы могли обеспечить временный успех той или иной из противоборствующих сторон.

Следует обратить особое внимание на то обстоятельство, что российская Гражданская война 1918–1920 годов, в которой кавалерия и ближний бой предпочитались другим родам войск и военным тактикам как «красной», так и «белой» армией, во многом унаследовала опыт маневренных фаз Первой мировой войны{501}. Это позволяет высказать обоснованное предположение о том, каково было направление проектов военизации государства и общества, в рамках какой культуры они реализовывались и какая культура военизации взяла верх в российской Гражданской войне. Не подлежит сомнению, что большевистская программа военизации была нацелена на компенсацию дефицита общественной поддержки и на ускорение создания нового мира. Армия рассматривалась как модель «подлинного» порядка и инструмент просвещения. Симптоматично, что Красная армия в годы Гражданской войны стала гигантским полигоном распространения грамотности, пропаганды и популяризации гигиенических знаний{502}. Фактор и модель порядка видело в армии также Белое движение{503}.

Вместе с тем большевистский и антибольшевистский проекты военизации общества породили нечто иное, чем дисциплину и порядок просветительского образца. В Гражданской войне возобладала домодерная воинственность, отмеченная надругательством над трупами и могилами противника, рукопашным боем и убийством с близкой дистанции, самосудом, погромами и мародерством. Нагнетание архаических компонентов в военной культуре Гражданской войны отразилось и в просеивании опыта Первой мировой войны. В отличие от опыта маневренной войны позиционный военно-стратегический опыт в общем и целом предавался забвению. Его непосредственное использование относится лишь к 1920–1921 годам, когда Красная армия стала применять газ и самолеты против крестьянских повстанцев в Центральной России, а те, в свою очередь, начали создавать армейские штабы и строить импровизированные окопы и заграждения. Архаизирующая трансформация опыта Первой мировой войны нашла отражение и в языке. Примечательно, что существительные из словаря маневренной войны — «авангард», «атака», «кампания», «поход», «битва» — в советском политическом языке отмечены позитивной коннотацией, в то время как глагол «окопаться», символ позиционного быта, до сих пор описывает проявления трусости{504}.

Инструментализация домодерных образцов поведения и эскалация насилия в поведении исторических акторов позволяют предположить трансформацию толковательных матриц, вызванную процессом обесценивания привычных объяснительных клише и масштабной дезориентацией современников вследствие грандиозного цивилизационного кризиса. Новые образцы толкования воплощались в мифологических образах действительности.

Мифы отражают неизменное, базовый опыт, на который нельзя покуситься. Они поставляют образы, которые не объясняют ту или иную действительность, но придают ей очевидный смысл. Они многозначны и поэтому политически полезны. Прежде всего, они выступают оправданием того, чему не хватает законности. Как выяснилось, советско-российские мифы имели целью объяснить людям параметры современности, наделить смыслом такое время, когда старое разрушено до основания, а нового еще не видно{505}.

Важным аспектом военизации жизненных миров стало превращение в ранней Советской России образа справедливой (гражданской) войны в получивший широкое признание базовый миф и интерпретационный ориентир. Общепризнана связь советского образа гражданской войны с большевистской идеологией. Не подлежит сомнению, что риторика Гражданской войны соответствовала настроениям радикального крыла российских социал-демократов, нелегально действовавшего в самодержавной России. Образы Гражданской войны были для В.И. Ленина и его сторонников важным инструментом интерпретации и саморепрезентации задолго до революции 1917 года. В 1901 году Ленин описывал своих соратников как действующее боевое соединение: «Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти под их огнем»{506}. К тому же большевики изначально были убеждены, что Гражданская война является неизбежной частью и апогеем революции.

После большевистского прихода к власти символическое содержание Гражданской войны значительно расширилось. Она объединяла мифы о гибели старого мира и о закономерном начале нового этапа истории, о законном насилии, о справедливой, народной войне и о светлом будущем. Миф о Гражданской войне был растяжим в любом направлении и поэтому политически полезен, он имел наготове предложения и для консолидации сторонников, и для маркировки врага, и для изгнания социально чуждых{507}. Стилистика большевистской пропаганды, в значительной степени основанная на метафоре Гражданской войны, нагнетала ощущение того, что военное время еще не закончилось. Любой род деятельности квалифицировался как борьба, 71юбая сфера приложения человеческих усилий — как фронт. Мирная жизнь была словно изрезана сетью бесчисленных фронтов: в ней «хозяйственный фронт» соседствовал с «газетным фронтом», «голодный фронт» — с «бескровным фронтом», «трудовой фронт» — с «продовольственным фронтом» и так далее. Ощущение пребывания Советской России в кольце подобных видимых и невидимых фронтов, в положении осажденной крепости поддерживалось всеми возможными способами. Жизнь кишела необозримым количеством очевидных и тайных врагов. Большевистская метафора Гражданской войны имела не только пространственный, но и временной аспект: она устанавливала фронтовую линию в отношении «проклятого прошлого» и линию борьбы за «светлое будущее».

Об образах Гражданской войны, сконструированных противниками большевиков, современная историография располагает гораздо более скудными знаниями. Современники из консервативных и либеральных кругов тиражировали однозначно негативный образ революции и Гражданской войны как нового издания «Смутного времени»{508}. Эта метафора содержала идеи заговора, захвата власти и предательства. Подобный толковательный образец отчасти совпадал с простонародным приданием смысла Гражданской войне как концу света и борьбе с Антихристом{509}.

Вместе с тем образы Гражданской войны «красных» и «белых», циркулировавшие в уральской периодике, были поразительно сходны. И те и другие почти по-манихейски раскалывали мир на силы добра и зла, славя и героизируя собственную партию и демонизируя противника. Поднятие «боевого духа» народа во время Гражданской войны осуществлялось всеми режимами одинаково — через создание образа жестокого противника, который не пощадит население в случае своей военной удачи. Бестиализация врага подготавливала его уничтожение и была направлена на снятие барьеров при применении к нему насилия. Во многих газетах на «красных» и «белых» территориях Урала появились рубрики о жизни за пределами подконтрольной области — «Там, где нет советской власти», «В умирающей Совдепии», «В Колчакни», «В Большевизии», «История одного преступления», «В немецко-большевистском царстве» и так далее, — насыщенные информацией о зверствах врагов. Размещавшиеся в этих рубриках материалы явно или подспудно стилизовали Гражданскую войну как освободительную борьбу против жестоких завоевателей{510}.

К сожалению, почти ничего не известно о конструировании некоторыми категориями уральского населения собственных позитивных образов «народной войны», отличавшихся от большевистского иной оценкой воюющих сторон. Косвенные данные — прежде всего активное циркулирование на Урале, особенно в сельской местности, в 1919–1921 годах слухов о скором падении советской власти и возвращении «белых» — позволяют предположить, что оренбургские казаки, башкиры, а также широкие слои крестьянства свое участие в Гражданской войне на стороне противников большевизма, а затем в повстанческом движении интерпретировали как (священную) войну за веру, свободу и независимость{511}.

Об известном успехе советской пропаганды Гражданской войны как универсального интерпретационного клише свидетельствует ее неожиданный эффект, доставлявший неудобства властям предержащим сразу по ее окончании, особенно в 1921 году: население стало объяснять издержки военного коммунизма, голод и разруху белогвардейским перерождением советских институтов. В сводках ЧК тех лет то и дело фигурировали высказывания населения о том, что там «служат белогвардейцы, гады и мерзавцы», а «все коммунисты поддались под белогвардейщину»{512}. Однако в конечном счете успех советской пропаганды был обеспечен, по моему мнению, тем обстоятельством, что Гражданская война воплощала в коллективной памяти ее свидетелей и участников событийный ряд, начинавшийся с Первой мировой войны. Период со середины 1914 по начало 1922 года — время Первой мировой войны, революции, Гражданской войны и голода — воспринимался российскими современниками как непрерывная «7-летняя война», кульминация которой пришлась на 1918–1920 годы. Первая мировая война для России не была официально завершена. Она плавно перешла в Гражданскую войну, которая в значительной степени вытеснила военные неудачи в «глубинные слои» коллективной памяти. Крестьянские восстания в 1919–1921 годах и голодная катастрофа 1921–1922 годов воспринимались как прямое следствие (Гражданской) войны. Так Гражданская война становилась всеохватным событием и универсальным средством объяснения не только раннего советского времени, но и последних лет существования царской империи.

Восприятию периода 1914–1922 годов как времени непрерывной войны содействовало то обстоятельство, что весь этот период для рядового населения был наполнен все более трудными поисками пропитания, на фоне которых «великие события» сливались в неразличимую массу. В прошениях уральских профсоюзов в адрес и «белого», и «красного» режимов горькое настоящее сопоставлялось с довоенным временем, с указанием на непрерывное ведение войны (например, в течение 4,5 года в ноябре 1918 года), а чекистские сводки «время войны и революции» (в 1920 году) воспринимали как непрерывно длящийся процесс{513}. Для большевиков этот интерпретационный образец оказался настоящим идеологическим подарком: он позволял списать ответственность за собственные политические ошибки и их разрушительные последствия в рамках этого периода на самодержавие и «буржуазию». То, что эта манипуляция временем и памятью сходила большевикам с рук, с очевидностью свидетельствует о популярности представлений о непрерывной войне 1914–1921 годов.

Таким образом, в годы Первой мировой войны, революций 1917 года и Гражданской войны произошло массовое распространение и усвоение военизированных и воинственных образцов поведения и толкования, «габитуализация» войны широкими слоями населения. Образ справедливой войны превратился в универсальное интерпретационное клише. Война не была встроена в привычный мир толкований, но стала средством преодоления ценностной дезориентации. Это позволяет трактовать «учебный процесс», пережитый населением в 1914–1921 годах, в рамках «катастрофической» интерпретационной модели. Конечно, этот процесс был постепенным и сложным. Окончательно миф о Гражданской войне превратился в базовый, вероятно, лишь в сталинском СССР 1930-х годов{514}. Мы не знаем, насколько этот миф был по вкусу молчаливому большинству раннесоветского общества. Разрозненные высказывания современников позволяют лишь предполагать, что он был известен и популярен. Насколько его использование было искренним — другой вопрос, требующий дальнейшего изучения.

* * *

Военизация жизненных миров в России 1914–1921 годов представляла собой многослойный процесс — российская «7-летняя война» проходила как опасная комбинация современных институтов, архаичных образцов толкования и поведения и новейших технологий мобилизации и принуждения. Этот процесс вполне укладывается в «адаптационную» интерпретационную матрицу описания военного опыта тех лет, но только до тех пор, пока исследователь рассматривает адаптацию военных институтов и чрезвычайных органов к решению гражданских проблем и конфликтов. Если же он обращает внимание на восприятие происходившего из перспективы исторических акторов и избирает поэтому стратегию «крупного плана», он скорее выберет в качестве более адекватной «катастрофическую» версию истолкования военного опыта, которой оперировали и сами участники, и очевидцы военных и революционных событий. Поэтому будущее на этом историографическом поле принадлежит мультиперспективным исследованиям.

В заключение стоит еще раз задаться до сих пор популярным в современной историографии вопросом: была ли военизация жизни в России 1914–1921 годов следствием российского исторического наследия, включая «отсталость», в том числе и архаичные сельские практики насилия, или она была принесена в деревню с фронтов современной мировой войны? Вопрос представляется мне некорректным, поскольку данный процесс был, видимо, результатом встречного движения в обоих направлениях. Исследователи отмечают отсутствие референтных групп, обеспечивающих моральное сдерживание насильственных действий, — семьи, соседства, привычной среды, — как фактор эскалации насилия на фронтах Первой мировой войны{515}. В России 1917 года безудержному распространению насильственных практик содействовало сначала «отсутствие всеобщей объединяющей санкционирующей инстанции после краха старых государственных структур»59, а затем, в силу последовавшего социального хаоса, разрыв прежних социальных связей преобладающей части исторических акторов, деформация или распад тех референтных групп, которые обеспечивали поддержание «нормальности» толкования и поведения. Перенесение условий фронта в тыл привело к адаптации чрезвычайных институтов и одновременно к катастрофической дезориентации и брутализации действующих лиц. Распад социальных скреп облегчил повседневное применение насилия, опыт войны придал насильственным практикам военизированную форму.

Список принятых сокращений

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГИИМ — Германский исторический институт в Москве

ГПУ — Государственное политическое управление

НЭП — Новая экономическая политика

ОИФН РАН — Отделение историко-филологических наук Российской академии наук

РВС — Революционный военный совет

РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РГВА — Российский государственный военный архив (Москва)

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив (Москва)

РГИА — Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург)

РКП(б) — Российская коммунистическая партия (большевиков)

РНБ — Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург)

РОКК — Российское общество Красного Креста

СССР — Союз Советских Социалистических Республик

УНР — Украинская народная республика

ЦГАВО — Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины (Центральний державний архiв вищих органiв влади та управлiння Украïни, Киев)

ЦГАОО — Центральный государственный архив общественных объединений Украины (Центральний державний apxiв громадських об'еднань Украïни, Киев)

ЦГИА СПб. — Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга

ЦК — Центральный комитет

ЧСК — Чрезвычайная следственная комиссия для расследования нарушений законов и обычаев ведения войны австро-венгерскими и немецкими войсками и войсками держав, действующих в союзе с Германией и Австро-Венгрией

HHStA — Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien)

Наши авторы

Будницкий Олег Витальевич — Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики».

Тематика исследований: социальная история Второй мировой войны; история российского еврейства; история российской эмиграции; история терроризма; история революции и Гражданской войны.

Основные публикации: Русско-еврейский Берлин (1920–1941). М., 2013 (в соавторстве с Александрой Полян); Russian Jews between the Reds and the Whites, 1917–1920. Philadelphia, 2012; Деньги русской эмиграции: Колчаковское золото. 1918–1957. М., 2008; Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М., 2005; Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (вторая половина XIX — начало XX в.). М., 2000.

Бруиш Катя / Bruisch Katja — Германский исторический институт в Москве.

Тематика исследований: аграрная история; история науки и знания; взаимоотношение политики и экспертизы.

Основные публикации: Крестьянская идеология для крестьянской России: аграризм в России начала XX века // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Вып. 7. 2012. С. 142–158; Historicizing Chaianov. Intellectual and scientific roots of the Theory of Peasant Economy // Muller D., Harre A. (Hrsg.). Transforming Rural Societies. Agrarian Property and Agrarianism in East Central Europe in the Nineteenth and Twentieth Centuries. Innsbruck, 2011. S. 96–113.

Тилли Кристофер / Gilley Christopher — Гамбургский университет, Германия.

Тематика исследований: Гражданская война на Украине; украинская и российская эмиграция; национализм в Российской империи и Советском Союзе; Украина межвоенного периода; взаимоотношение насилия и идей.

Основные публикации: The «Change of Signposts» in the Ukrainian Emigration: A Contribution to the History of Sovietophilism in the 1920s. Stuttgart, 2009; The «Change of Signposts» in the Ukrainian Emigration: Mykhailo Hrushevs'kyi and the Foreign Delegation of the Ukrainian Party of Socialist Revolutionaries // Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 2006. Vol. 54. № 3. P. 345–374; Volodymyr Vynnychenko's Mission to Moscow and Kharkov // The Slavonic and East European Review. 2006. Vol. 84. № 3. P. 508–537.

Дэвис Франциска / Davies Franziska — Людвиг-Максимилианс-Университет, Мюнхен, Германия.

Тематика исследований: ислам в Российской империи; история российской армии.

Основные публикации: Eine imperiale Armee — Juden und Muslime im Dienste des Zaren // Jahrbuch des Simon-Dubnow-Instituts. 2013. Vol. 12. S. 151–172.

Жердева Юлия Александровна — Самарский государственный экономический университет.

Тематика исследований: власть и общество в годы Первой мировой войны; война и искусство; русский либерализм в 1917 году; художественная жизнь российской провинции в 1920–1930-х годах; музеи и власть.

Основные публикации: Новая власть и новое искусство: художественные эксперименты в Самаре в годы становления советской власти // Вестник Самарского государственного экономического университета. 2013. № 10. С. 148–155; Трансформация механизмов презентации верховной власти в имперских государственных системах в период Первой мировой войны // Гражданское общество и публичная власть: проблемы взаимодействия и управления. Самара, 2012. С. 105–119; «Рожденные» в 1917-м: Общественно-политическое движение «Лига русской культуры» // Проблемы отечественной истории: источники, историография, исследования: Сборник научных статей. СПб.; Киев; Минск, 2008. С. 552–563.

Зумпф Александр / Sumpf Alexandre — Страсбургский государственный университет, Франция.

Тематика исследований: социальная история Первой мировой войны в России; история здоровья и медицины в России/СССР; история кино в России/СССР; пропаганда и просвещение в СССР.

Основные публикации: Политическая мобилизация и военная демобилизация ветеранов как общественный и личный опыт Великой Войны в России (1914–1921) // Человек и личность в истории России, конец XIX–XX век. СПб., 2013. С. 493–510; De Lenine a Gagarine. Une histoire sociale de l'Union sovietique. Paris, 2013; Trauma et amnesie. Grande Guerre et guerre civiles russes dans Un debris de l'empire, de F. Ermler // Lescot D., Veray L. (Ed.). Les mises en scene de la guerre au theatre et au cinema au XXe siecle. Paris, 2011. P. 63–80; Une societe amputee. Le retour des invalides russes de la Grande Guerre, 1914–1929 // Cahiers du monde russe. 2010. Vol. 51. № 1. P. 35–64.

Катцер Николаус / Katzer Nikolaus — Германский исторический институт в Москве, Гамбургский университет им. Гельмута Шмидта, Германия.

Тематика исследований: Первая мировая и Гражданская войны в России; социальная и культурная история брежневской эры; наука, техника и модерн в России; физкультура и спорт в советской цивилизации; литература и история.

Основные публикации: Михаил Булгаков: Дни Турбиных // Zelinsky В. (Hrsg.). Das russische Drama. Koln; Weimar; Wien, 2012. S. 355–377, 521–526; Euphoria and Exhaustion: Modern Sport in Soviet Culture and Society. Frankfurt a.M., 2010 (изд. совместно с Budy S., Kohring A., Zeller M.); Die Weifie Bewegung in Rußland: Herrschaftsbildung, praktische Politik und politische Programmatik im Btirgerkrieg. Koln, 1999.

Копоницкий Борис Иванович — Европейский университет в Санкт-Петербурге, Санкт-Петербургский институт истории Российской академии наук.

Тематика исследований: российская революция 1917 года; Первая мировая война; политическая культура России начала XX века; историческая память.

Основные публикации: Antibourgeois Propaganda and Anti-«Burzhui» Consciousness in 1917 // The Russian Review. 1994. Vol. 53. P. 183–196; «Democracy» in the Political Consciousness of the February Revolution // Slavic Review. 1998. Vol. 57. № 1. P. 95–106; Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917. New Haven; London, 1999 (в соавторстве с О.Г. Файджесом); Погоны и борьба за власть в 1917 году. СПб., 2001; Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры Российской революции 1917 года. СПб., 2001; «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

Нагорная Оксана Сергеевна — Южно-Уральский институт управления и экономики, Челябинск.

Тематика исследований: культурная история России и Германии; история Первой мировой войны; история социалистической Интеграции.

Основные публикации: United by Barbed Wire: Russian POWs in Germany, National Stereotypes, and International Relations, 1914–22 // Kritika. 2009. Vol. 10. № 3. P. 475–498; Другой военный опыт. Российские военнопленные Первой мировой войны в Германии. М., 2010; Des Kaisers Fiinfte Kolonne? Kriegsgefangene aus dem Zarenreich im Kalkul deutscher Kolonisationskonzepte (1914 bis 1922) // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. 2010. Vol. 58. № 2. S. 181–206.

Царский Игорь Владимирович — Южно-Уральский государственный университет, Челябинск.

Тематика исследований: методология истории; визуальная история; культурная история России и СССР XIX и XX веков.

Основные публикации: Fotografie und Erinnerung: Eine sowjetische Kindheit. Koln u.a., 2013; Фотокарточка на память: Семейные истории, фотографические послания и советское детство (Автобио-историо-графический роман). Челябинск, 2008; Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001; Русская провинциальная партийность: политические объединения на Урале до 1917 г. (К вопросу о демократической традиции в России). Челябинск, 1995.

Шпянта Петр / Szlanta Piotr — Германский исторический институт в Варшаве, Варшавский университет, Польша.

Тематика исследований: история международных отношений конца XIX века; история германской колониальной и мировой политики; история Первой мировой войны, политическая культура в Восточной Европе до 1914 г.

Основные публикации: Unter dem sinkenden Stern der Habsburger. Die Fronterfahrung polnischer k.u k. Soldaten // Dornik W., Bachinger B. (Hrsg.). Jenseits des Schutzengrabens. Der Erste Weltkrieg im Osten: Erfahrung — Wahrnehmung — Kontext. Innsbruck, 2013. S. 139–156; Der Glaube an das bekannte Heute, der Glaube an das unsichere Morgen. Die Polen und der Beginn des Ersten Weltkriegs // Jahrbücher fur Gesichte Osteuropas. 2013. Vol. 61. № 3. S. 411–432; Die deutsche Persienpolitik und die russisch-britische Rivalitat 1906–1914. Schenefeld, 2006.

* * *

Примечания

1

«Гаснут огни над всей Европой. До конца своих дней нам не суждено увидеть их зажженными вновь» (цит. по: Hobsbawm E.J. The Age of Empire 1875 — 1914. New York, 1987. P. 327).

2

Цвейг завершил работу над автобиографией в 1941 году. Книга была издана после его смерти в 1942 году.

3

Автор благодарит Тима Бухена и Стефана Ленштедта за всестороннюю помощь в редактировании и формировании замысла статьи.

4

Хотя поляки составляли большинство в западных округах Галиции, и в восточных районах их доля среди населения была высокой. По официальным данным, до 40% местных жителей имели польское происхождение. Если исходить из сведений о религиозной принадлежности, то их доля составляла 25%.

5

He все покорно ожидали вторжения оккупантов, многие предпочли спасаться бегством. От 600 до 800 тысяч жителей Галиции бежали во внутренние провинции Габсбургской монархии. В одной только Вене к концу 1914 года проживало 80 тысяч (по неофициальным данным — вдвое больше) беженцев с оккупированных территорий. Более подробно см.: Lasocki Z. Polacy w austrjackich obozach barakowych dla uchodzców i internowanych. Kraków, 1929; Hoffmann-Holter В. «Abreisendmachung». Jüdische Kriegsflüchtlinge in Wien 1914 bis 1923. Wien, 1996; Hupka J. Z czasow Wielkiej Wojny. S. 20 et passim.

6

Однако Николай II не стал встречаться с делегацией горожан. См. также: Biatynia Chotodecki J. Lwow w czasie okupacji rosyjskiej (3 września 1914–22 czerwca 1915). Z własnych przezyć i spostrzezen. Lwów, 1930. S. 142–144; Grabski S. Pamięniki. Cz. 1. Warszawa, 1989. S. 268.

7

«Как и у любой великой европейской нации, фундаментальный принцип [российской армии] — всеобщая воинская повинность» (Green F.V. The Russian Army and its Campaign in Turkey in 1877–1878. London, 1879. P. 3).

8

«Младотурки» также ориентировались на модель национальной армии и в 1909 году предприняли попытку осуществить этот проект в Османской империи. Однако приблизительно с 1915 года османская армия снова приобрела сугубо исламский характер, поскольку велики были опасения, что иноверцы в ее рядах, прежде всего армянские солдаты, окажутся нелояльными. Подробнее см.: Zurcher E.-J. Demographic Engineering, State-Building and the Army. The Ottoman Empire and the First World War // Ibid. P. 530–544, особенно p. 534, 535, 538; Hagen M. von. The Great War and the Mobilization of Ethnicity in the Russian Empire // Rubin B.R. (Ed.). Post-Soviet political order. Conflict and state building. London etc., 1998. P. 32–53.

9

Это данные переписи 1897 года. Однако власти полагали, что не всех мусульман удалось зарегистрировать. Содержательный очерк ситуации в различных регионах империи, где преобладало мусульманское население, дается в работе: Crews R. For Prophet and Tsar. Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge (Mass.), 2006. P. 12–14.

10

Большинство рекрутов, проходивших службу в регулярных частях российской армии, были по национальности татарами. По оценкам Исхакова, в годы Первой мировой войны в российской армии служило от 800 тысяч до 1,5 миллиона мусульман. См.: Исхаков С.М. Первая мировая война глазами российских мусульман // Смирнов Н.Н. (Ред.). Россия и Первая мировая война. Материалы международного научного коллоквиума. СПб., 1999. С. 421–431, особенно с. 424. Помимо призывников в регулярных частях, существовал ряд «нерегулярных частей», в которых основной контингент составляли мусульмане. Кроме того, мусульмане служили и в офицерском звании. См., в частности: Исхаков С.М. Тюрки-мусульмане в российской армии (1914–1917) // Тюркологический сборник. 2002. С. 245–280.

11

Впрочем, и здесь реформаторы проводили различия между регионами, башкирам из Оренбургской губернии поначалу разрешили проходить службу в спецподразделении: РГВИА. Ф. 400. Оп. 2. Д. 2410. Л. 542–544. О службе башкир в российской армии также см.: Ваитапп R.E Subject Nationalities in the Military Service of Imperial Russia: The Case of the Bashkirs // Slavic Review. 1987. Vol. 46. № 3–4. P. 489–502.

12

Впрочем, на первых порах им дозволялось нести службу лишь в мелких нерегулярных частях. Для привлечения мусульман на службу в регулярную армию, по мнению Дондукова-Корсакова, еще не настало время: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 970. Л. 12.

13

Дондуков-Корсаков спустя несколько лет — после того как его предложения по этому вопросу были отклонены Госсоветом — в докладе на имя царя пересмотрел свою прежнюю точку зрения и заявил, что единственно правильным решением было бы не допускать мусульман к армейской службе ввиду потенциальной угрозы, которую представляют собой исламские солдаты: ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 557. Л. 48. См. об этом также: Baberowski J. Der Feind ist überall. Stalinismus im Kaukasus. München, 2003. S. 43 et passim.

14

Впрочем, и здесь Государственный совет сделал оговорку: мусульмане Ставропольской губернии по части политической благонадежности мало походили на своих единоверцев с Кавказа и скорее напоминали казанских или крымских татар. Поэтому можно было позволить им — точно так же, как и волжским татарам, — проходить службу в регулярных частях. См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 960. Л. 79.

15

В частности, наместник на Кавказе с 1905 года граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков также высказался за интеграцию мусульман в ряды российской армии: Воронцов-Дашков [И.И.], гр. Всеподданнейший отчет за восемь лет управления Кавказом. СПб., 1913. С. 10.

16

В феврале 1917 года действительно были сформированы и мусульманские военные организации, которые также требовали «национализировать» армию. См.: Исхаков С.М. Тюрки-мусульмане. С. 261, 263–266; Он же. Российские мусульмане и революция (весна 1917 г. — лето 1918 г.). М., 2004. С. 261–269. О мусульманских военных организациях с февраля 1917 года см.: Гиззатуллин И.Г. Мусульманские военные организации (1917–1921 гг.). Казань, 2002.

17

Конечно, насилие имперской администрации по отношению к нерусским народностям имело исторические корни. Питер Холквист утверждал, что военные задействовали свой опыт применения насилия, накопленный в колониях Российской империи, сначала в Первой мировой, а затем в Гражданской войне: HolquistP. Violent Russia, Deadly Marxism? Russia in the Epoch of Violence // Kritika. 2003. Vol. 4. № 3. P. 627–652. О кампаниях времен Первой мировой войны, направленных против нерусских народностей, см.: LohrE. Nationalizing.

18

Когда после русско-японской войны было введено девять вакансий для армейских мулл, отдельные соискатели прибегали к подобной аргументации. Так, военный ахун Алтонбаев в своем прошении назначить его на должность армейского муллы напоминал, что благодаря его влиянию исламские солдаты во Владивостоке воздержались от участия в беспорядках 1905–1906 годов. См: РГВИА. Ф. 400. Оп. 2. Д. 7205. Л. 226. О термине «ахун» см. примеч. 38.

19

В мае 1917 года солдаты-мусульмане Девятой армии подали жалобу на муллу, который не выполнял свои обязанности по отношению к солдатам, и потребовали немедленно его уволить (РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 600. Л. 156). О регулярных жалобах на нехватку мулл в армии см.: Исхаков С.М. Тюрки-мусульмане. С. 252 и сл.

20

Ахуном в Российской империи называли муллу, в подчинении у которого находились другие муллы.

21

Кроме того, российская армия еще до Первой мировой пользовалась не слишком хорошей репутацией у татарской прессы: Adam V. Rußlandmuslime in Istanbul am Vorabend des Ersten Weltkrieges. Die Berichterstattung osmanischer Periodika über Rußland und Zentralasien. Frankfurt a.M., 2002. S. 258 et passim.

22

Абсолютно сходные доводы выдвигал в ходе дебатов по военному вопросу в 1908–1909 годах думский депутат от мусульманской фракции X. Хас-Мамедов. Запрет мусульманам Кавказа и Средней Азии проходить всеобщую воинскую службу означал для него дискриминацию этих групп населения. В конце концов, не случайно именно те исламские регионы, которые не имели права делегировать своих представителей в Думу, освобождались и от призыва. Связь между политическими правами и воинской обязанностью представлялась Хас-Мамедову очевидной. Впрочем, реакция населения Средней Азии на изданный летом 1916 года царский приказ о призыве местных мусульман на этапную службу в российскую армию доказывает, что воззрения элит не совпадали с жизненными установками тех, чьи интересы первые, по их собственным словам, представляли. О выступлении Хас-Мамедова в прениях по военному вопросу см.: Государственная Дума. Стенографические отчеты. 3 созыв. Сессия 1, Заседание 53 (24.4.1908). С. 58 и сл.

23

РГИА. Ф. 821. Оп. 10. Д. 598. Л. 232. Автор этой статьи, татарский публицист и писатель Гаяз Исхаков, осудил не только безразличие Российского государства к жертвам, понесенным солдатами-мусульманами, но и сходную позицию всего европейского мира. Никто в Европе не оценил по достоинству вклад мусульман в ход военных действий. Ни солдаты-мусульмане из Индии, ни солдаты из Алжира, которые рисковали своей жизнью, неся службу в британской и французской армиях, не дождались от своих правительств политических уступок. На недооценку правительством жертв, понесенных солдатами исламского вероисповедания, в противоположность павшим христианам, еще в феврале 1915 года сетовала татарская газета «Вакыт»: Новое начинание петроградских мусульманских обществ // Православный собеседник. 1915. № 11–12. С. 852–856 (статью перевели на русский язык и опубликовали востоковеды из Казанской духовной академии).

24

Во Франции медицина прибегает к хирургическому вмешательству интенсивнее, чем в мирное время: Delaporte S. Les medecins dans la Grande Guerre, 1914–1918. Paris, 2003. P. 39–47.

25

Нижняя отметка подсчетов предложена эмигрантом Н.Н. Головиным, для которого, очевидно, важнее количество смертей на поле сражения: он дает округленное число и отказывается экстраполировать данные Петроградского комитета Союза городов, которые он тем не менее использует (Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. М., 2001. С. 155–156). Высший (возможно, слишком) предел подсчетов предложен народным комиссаром здравоохранения Н.А. Семашко: Семашко Н. Мировая война и народное здоровье // Бюллетень Всерокомпома. 1924. 1 авг. № 7. С. 18. Вероятно, по случаю годовщины, в момент возвращения СССР на арену международных отношений, важно было продемонстрировать весь размах участия России в мировом конфликте — яблоко раздора с прежними союзниками и «белыми эмигрантами».

26

Ефрейтор Николай И. Джаман долго рассказывал, где и в какой должности он работал в порту Киля в 1915–1916 годах. Хотя эксперт по военным сооружениям пришел к заключению, что ефрейтор, возможно, был скорее мобилизован для работы на заводе искусственных камней, его решили освободить и даже наградить орденом Св. Георгия 4-й степени (ГАРФ. Ф. 3333. Оп. 1а. Д. 66. Л. 13–29).

27

Михаил С. Дружинин, взятый в плен 8 августа 1914 года, имитировал безумие, утверждая, будто он Христос, и дошел до того, что, покрытый собственной кровью, начал блуждать между бараками. Руководство австрийского лагеря отправило его в Россию 9 августа 1917 года: Протокол допроса инвалида Михаила С. Дружинина (ГАРФ. Ф. 3333. Оп. 1. Д. 87. Т. 2. Л. 494 об.).

28

С кем обращались (хотя один раз — не показатель) как с «равными солдатам» (Всероссийский съезд делегатов увечных воинов. С. 35).

29

Юридическая служба Красной армии ввела принцип отказа принимать во внимание заявления, которые поступали из утраченных Россией территорий (РГВА. Ф. 44: Военно-хозяйственный совет Красной Армии. Оп. 5. Д. 21. Л. 27).

30

Структуры Красной армии, в частности, должны были шефствовать над своими инвалидами, обеспечивая их продовольственными товарами (РГВА. Ф. 44. Оп. 10. Д. 363. Л. 67–68 об.).

31

К примеру, признанный теоретик и исследователь фотографии Сьюзен Зонтаг указывала на то, что «фотография скрывает больше, чем показывает». См.: Зонтаг С. Взгляд на фотографию // Стигнеев В., Липков А. (Сост.). Мир фотографии. М., 1989. С. 219.

32

Статья подготовлена в рамках исследовательского проекта «Российские общественные движения и международный контекст: Проблема трансфера западноевропейских практик и политических технологий в эпоху революций начала XX в.» (программа ОИФН РАН «Нации и государство в мировой истории»).

33

Карикатуристы эпохи Первой мировой войны уделяли внимание усилиям ряда сестер милосердия эротизировать свой облик. Не были забыты и локоны, выглядывающие из-под косынок: Огонек. 1915. 8 (21) нояб. № 45.

34

Великая княгиня не вспоминала, что солдаты ее собственного госпиталя отказывались верить в то, что она, сестра милосердия, — двоюродная сестра царя: Огонек. 1915. 8 (21) марта. № 10 («В Пскове у Великой Княгини Марии Павловны Младшей»).

35

См.: Калишские события. Во время столкновения австрийцев с русскими в Подволочиске австрийцы убили 15 сестер милосердия Красного Креста. Изд. Типолитография «Виктория», Москва (РНБ. Отдел эстампов. Шифр: Э ОИр638/ 1–470. Инв. номер: 199119).

36

Для фронтовиков в других странах образ сестры милосердия также был амбивалентен. Она представала то как святая, то как блудница. В субкультуре же бойцов германских добровольческих корпусов, которые возникли после окончания Первой мировой войны, этот образ раздваивался: в их восприятии медицинские сестры «красных» были профессиональными проститутками, а свои сестры милосердия — благороднейшими созданиями (Theweleit К. Male Fantasies. Minneapolis, 1987. Vol. 1. P. 81).

37

Исследование выполнено при поддержке Программы грантов Президента РФ, проект МК — 1239.2011.6, «Опыт Великой войны в Германии и России: мемориальная политика и коллективная память (1914–1941)».

38

Один из первых «хроникеров» погромов С.И. Гусев-Оренбургский писал о 100 тысячах жертв (Гусев-Оренбургский С.И. Книга о еврейских погромах на Украине в 1919 г. [Пг., б.г.] С. 14). К такой же цифре пришел Н. Гергель, основываясь на материалах, собранных по горячим (и кровавым) следам событий (Gergel N. Di pogromen in Ukraine in di yorn 1918–1921 // Sriftn far ekonomik un statistik. 1928. № 1. P. 106–113). Цифру 200 тысяч приводит Ю. Ларин в книге «Евреи и антисемитизм в СССР» (М.; Л., 1929. С. 55). С. Бэрон считал, что число жертв «легко» превысит 50 тысяч: Baron S. The Russian Jew Under Tsars and Soviets. 2nd ed. New York, 1976. P. 184. Ш. Эттингер приводит цифру 75 тысяч: A History of the Jewish People / Ben-Sasson H.H. (Ed.). Cambridge (Mass.), 1976. P. 954. Нора Левин пишет о 50–60 тысячах жертв: Levin N. The Jews in the Soviet Union since 1917. Vol. 1. New York; London, 1988. P. 49. По подсчетам Ц. Гительмана, около 30 тысяч евреев было убито во время погромов, если же включать умерших от ран и болезней, вызванных погромами, то число жертв достигнет 150 тысяч: Gitelman Z. A Century of Ambivalence: The Jews of Russia and the Soviet Union, 1881 to Present. 2nd ed. Bloomington (Ind.), 2001. P. 70. О. Файджес считает наиболее достоверными данные, приведенные в отчетах еврейских организаций в Советской России, расследовавших последствия погромов, — более чем 150 тысяч погибших: Figes О. A People's Tragedy: The Russian Revolution: 1891–1924. New York, 1998. P. 855 (см.: ГАРФ. ф. 6764. Оп. 1. Д. 775. Л. 3–4). Наиболее полное собрание документов о погромах эпохи Гражданской войны, изданное к настоящему времени, см.: Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918–1922 гг.: Сб. документов / Милякова Л.Б. (Отв. ред.). М., 2007. См. также: Погромы // Краткая еврейская энциклопедия. Т. 6. Иерусалим, 1992. Стб. 569–575; Украина // Там же. Т. 8. Стб. 1226.

39

В мае 1919 года Редакционная коллегия по собиранию и публикации материалов о погромах на Украине (образованная при Центральном комитете помощи пострадавшим от погромов в Киеве) выпустила обращение: «Евреи! Страшное проклятие погромов обрушилось на наши города и местечки, и миру ничего не известно об этом; мы сами знаем очень мало или почти ничего о происходящем». Пострадавших и свидетелей призывали присылать сведения о погромах. Присланные свидетельства составили основу Архива восточноевропейского еврейства, переправленного в 1921 году в Берлин. После прихода нацистов к власти в 1933 году часть архива была переправлена в Вильно, часть — в Париж. В 1942 году нацисты уничтожили вильнюсскую часть архива, парижская была переправлена в Нью-Йорк, где и находится сейчас в Институте высших еврейских исследований (YIVO), — см.: Roskies D. Against the Apocalypse: Responses to Catastrophe in modern Jewish culture. Cambridge (Mass.); London, 1984. P. 138–140.

40

По словам Б.Д. Бруцкуса, «во всех событиях 1917–1918 г. мы всегда встречаемся с одним явлением, которое следует считать типичным для Украины. Кто бы и по какому поводу ни производил погрома в еврейском местечке или городе, украинский крестьянин запрягает лошадь, чтобы везти еврейское добро, а затем он постепенно вмешивается в самый погром» (Hoover Institution Archives, Petr Struve Collection, Box 25, Folder 56). Это наблюдение в значительной степени справедливо и для погромов последующих лет.

41

Бунты призывников случались в России довольно часто. Не обошлась без них и прошедшая, по общему мнению, «прекрасно» мобилизация 1914 года. В ходе столкновений между призывниками i полицией было убито 12 должностных лиц, ранено и избито — 94, среди запасных и прочих лиц насчитывалось 247 убитых, 258 раненых и избитых (без учета Могилевской и Минской губерний). Министр внутренних дел Н.А. Маклаков телеграфировал томскому и минскому губернаторам: «Надо стрелять при усмирении беспорядков. Эти погромы недопустимы, они развращают и запасных и подрывают власть, их усмирять надо беспощадно»: Беркевич А.Б. Крестьянство и всеобщая мобилизация в июле 1914 г. // Исторические записки. Т. 23. М., 1947. С. 41. Нападения на евреев отмечались и во время мобилизации в 1904 году, в период Русско-японской войны: Lambroza Sh. The pogroms of 1903–1906 // Klier J.D., Lambroza Sh. (Ed.). Pogroms: Anti-Jewish Violence in Modern Russian History. Cambridge, 1992. P. 213–216.

42

В Слободку, где находились белые, привезли медсестру, якобы облитую в Киеве «жидами» серной кислотой. Как вскоре выяснилось, она опрокинула на себя бак с кипятком: Там же. С. 32–33. Но эта проза мало кого интересовала.

43

Этот образ активно эксплуатировался в антибольшевистской пропаганде. По словам А.Н. Еремеевой, в пропаганде белых «большевикам отводилась роль Иуды, антихриста, пытавшегося обречь русский народ на нравственное падение». Нередко инициаторами гонений на церковь изображались евреи. Так, в издававшейся деникинским Осведомительно-информационным агентством (Осваг) газете «Станичник» был нарисован Троцкий, побуждавший матроса, красноармейца и проститутку гнать Иисуса Христа. Рисунок сопровождался соответствующими стихами: «…Посылает снова внук Иуды на Голгофу распинать Христа»: Еремеева А.Н. «Под рокот гражданских бурь…» (Художественная жизнь Юга России в 1917–1920 годах). СПб., 1998. С. 239–240. Рисунок и стихотворение напечатаны в № 55 «Станичника» от 22 сентября 1919 года.

44

В различных украинских и русских источниках Григорьев называется поразному. Однако, по-видимому, даже то имя, под которым он получил наибольшую известность, является псевдонимом: согласно Владимиру Гораку, его настоящее имя было Никифор (Ничипiр) Серветник: Горак В. Повстанцi отамана Григор'ева (серпень 1918 — серпень 1919 pp.): Iст. дослiдження. Фаста, 1998. С. 8.

45

Такая структура, включавшая небольшое постоянное ядро и более крупную группу с высоким уровнем текучести, по-видимому, сохранялась на протяжении почти всего описываемого периода. См.: Инструкции по борьбе с бандитизмом (ЦГАВО. Ф. 3204. Оп. 1. Д. 7. Л. 23); Schnell F. Raume des Schreckens. S. 259–260.

46

Напротив, в тех заявлениях, которые Григорьев делал в июне, после краха восстания, он пользовался словом «жид», утверждая о правомочности его употребления в украинском языке. Особенно см. листовку (машинописная копия) «Селяне, рабочие и красноармейцы» (ЦГАОО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 264. Л. 116–118). В данном случае Григорьев также дает понять, что обещание предоставить евреям 5% мест в будущем Украинском совете является мерой, ограничивающей участие евреев в правительстве, а не гарантирующей его (Григорьев считал, что евреи и так имеют непропорционально много власти по сравнению со своей относительной численностью).

47

Например, Шнелль утверждает, что Григорьев в своем «Универсале» призывал к насилию над евреями: Schnell F. Raume des Schreckens. S. 258.

48

Подробно об этом см. раздел «Интерпретационные модели военно-революционного опыта» данной статьи.

49

«“Битвы ресурсов”, в которых отдельный солдат чувствовал себя объектом неконтролируемой техники уничтожения, определяющие по нынешний день всеобщее представление о Первой мировой войне на фронте во Франции и Бельгии, чаще всего не закладывали в нем устойчивого потенциала насилия. На Восточном фронте война, напротив, была в гораздо большей степени маневренной войной, меньше ограничивавшей активность солдат и придававшей большее значение индивидуальному использованию оружия, чем на Западном фронте <…> собственноручное убийство и нанесение ран, а также представление о центральном военном значении этого, то есть в первую очередь активное, а не пассивное участие в событиях <…> вело к развитию жестокости в солдатах» (Schumann D. Europa, der Erste Weltkrieg und die Nachkriegszeit. S. 32).

Ссылки

1

Kraus K. In dieser grofien Zeit // Die Fackel. 1914. 12. Dezember. № 404. S. 11.

2

Ibid. S. 1.

3

Zweig S. Die Welt von Gestern. Erinnerungen eines Europaers. Mit einem Nachwort von Rüdiger Gorner. Diisseldorf; Zurich, 2002. S. 15.

4

Ср.: Wildt M. Generation des Unbedingten. Das Führungskorps des Reichssicherungshauptamtes. Hamburg, 2002; Herbert U. Best. Biographische Studie über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft, 1903 — 1989. Bonn, 1996.

5

Hobsbawm E.J. Age of Extremes. The Short Twentieth Century, 1914 — 1991. London, 1994; Reimann A. Der Erste Weltkrieg — Urkatastrophe oder Katalysator? // Aus Politik und Zeitgeschichte. Vol. 29 — 30. 2004. S. 30 — 38.

6

Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Vom Beginn des Ersten Weltkrieges bis zur Griindung der beiden deutschen Staaten, 1914—1949. Miinchen, 2003. S. XIX. Критические отзывы см.: Kamber P. Hitler als «Charismatiker»? — «Zweiter Dreizigjahriger Krieg»? Zur Kritik an Hans-Ulrich Wehlers «Deutscher Gesellschaftsgeschichte» // Traverse. Zeitschrift fur Geschichte. Bd. 2. 2004. S. 119 — 129.

7

Great War, total war. Combat and mobilization on the Western Front, 1914–1918 / Chickering R., Forster S. (Ed.). Cambridge, 2000; Chickering R. Das Deutsche Reich und der Erste Weltkrieg. München, 2002; Becker J.-J., Krumeich G. La Grande Guerre. Une histoire franco-allemande. Paris, 2008.

8

Мережковский Д.С. Невоенный дневник. 1914–1916. Пг., 1917. С. 177.

9

Ленин В.И. Полн. собр. соч. М., 1973. Т. 27. С. 37.

10

Эренбург И.И. Люди, годы, жизнь. Кн. I // Он же. Собр. соч. М., 1996. Т. 6. С. 523.

11

О месте Первой мировой войны в памяти россиян см.: Petrone К. The Great War in Russian Memory. Bloomington, 2011.

12

Cohen A.T. Oh, That! Myth, Memory, and World War I in the Russian Emigration and the Soviet Union // Slavic Review. 2003. Vol. 62. № 1. P. 69–86.

13

См., например: Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921–1934. Cambridge, 1979; Siegelbaum L.S. Soviet State and Society between Revolutions, 1918–1929. Cambridge et al., 1992.

14

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995; Cultural Revolution in Russia, 1928–1931 / Fitzpatrick S. (Ed.). Bloomington, 1984; Eadem. Stalinism. New Directions. London; New York, 2000. P. 2.

15

Так озаглавлена глава о предпосылках революции, среди которых рассматривается и Первая мировая война: Fitzpatrick S. The Russian Revolution. New York, 1994. Chapt. 1.

16

См. также: Hildermeier M. Die Russische Revolution 1905–1921. Frankfurt a.M., 1989; Figes O. A Peoples Tragedy. The Russian Revolution, 1891–1924. London, 1996.

17

Holquist P. Making War, Forging Revolution. Russia's Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, 2002; Hoffmann D.L. Cultivating the Masses. Modern State Practices and Soviet Socialism, 1914–1939. Ithaca, 2011; Lih L.T. Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Oxford, 1990. См. также сайт международного проекта Russia's Great War and Revolution: http://russiasgreatwar.org/ index.php (21.12.2013).

18

О Российской империи см.: Russian Empire. Space, People, Power, 1700–1930 / Burbank J., Hagen M. von., Remnev A. (Ed.). Indiana, 2007. Из сравнительных исследований см., например: Hirschhausen U. von. People that Count. The Imperial Census in Nineteenth- and Early Twentieth Century Europe and India // Leonhard J., Hirschhausen U. von. (Hrsg.). Comparing Empires. Encounters and Transfers in the Long Nineteenth Century. Gottingen, 2011. P. 145–170; Hacisalihoglu M. Borders, Maps, and Censuses. The Politization of Geography and Statistics in the Multi-Ethnic Ottoman Empire // Ibid. P. 171–210.

19

Gatrell P. A whole empire walking. Refugees in Russia during World War I. Bloomington, 1999.

20

Holquist P. To Count, to Extract, to Exterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Soviet Russia // Martin Т., Suny R.G. (Ed.). A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin. New York, 2001. P. 111–144.

21

Sanders M.L., Taylor P.M. Britische Propaganda im Ersten Weltkrieg 1914–1918. Berlin, 1990; Flasch K. Die geistige Mobilmachung. Die deutschen Intellektuellen und der Erste Weltkrieg. Ein Versuch. Berlin, 2000; Jeismann M. Propaganda // Hirschfeld G., Krumeich G., Renz I. (Hrsg.). Enzyklopadie Erster Weltkrieg. Paderborn etc., 2009. S. 198–209. О России см.: Jahn H. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca, 1995.

22

Winter J. Remembering War. The Great War between Memory and History in the Twentieth Century. New Haven, 2006; Der Erste Weltkrieg in der popularen Erinnerungskultur / Korte В., Paletschek S., Hochbruck W (Hrsg.). Essen, 2008; Ziemann B. Die deutsche Nation und ihr zentraler Erinnerungsort. Das «Nationaldenkmal fur die Gefallenen im Weltkriege» und die Idee des «Unbekannten Soldaten» 1914–1935 // Berding H, Heller K., Speitkamp W (Hrsg.). Krieg und Erinnerung. Fallstudien zum 19. und 20. Jahrhundert. Gottingen, 2000. S. 67–91.

23

Это продемонстрировано недавно в масштабном исследовании: Petrone К. The Great War.

24

Gerwarth R., Home J. The Great War and Paramilitarism in Europe, 1917–1923 // Contemporary European History. 2010. Vol. 19. № 3. P. 267–273; Eidem. War in Peace. Paramilitary Violence in Europe after the Great War. Oxford, 2012.

25

Eichenberg }., Newman J. P. Introduction: Aftershocks. Violence in Dissolving Empires after the First World War // Contemporary European History. 2010. Vol. 19. № 3. P. 183–194.

26

Schnell F. Raume des Schreckens. Gewalt und Gruppenmilitanz in der Ukraine 1905–1933. Hamburg, 2012.

27

Ср. Gatrell P. Russia's First World War. A Social and Economic History. Harlow, 2005. P. 264–276.

28

Stone N. The Eastern Front, 1914–1917. London, 1975. P. 70–91; Hobelt I. «So wie wir haben nicht einmal die Japaner angegriffen». Usterreich-Ungarns Nordfront 1914/15 // Grofi G.P. (Hrsg.). Die vergessene Front. Der Osten 1914/15. Ereignis, Wirkung, Nachwirkung. Paderborn, 2006. S. 87–101.

29

Bachmann К. «Ein Herd der Feindschaft gegen Rußland». Galizien als Krisenherd in den Beziehungen der Donaumonarchie mit Rußland 1907–1914. Wien, 2001; Matter H.-C. Galizien. Eine Grenzregion im Kalkül der Donaumonarchie im 18. und 19. Jahrhundert. München, 2007. S. 190 et passim; McMeekin S. The Russian Origins of the First World War. Cambridge (Mass.), 2011. P. 87 et passim.

30

См.: Frank A.F. Oil Empire. Visions of prosperity in Austrian Galicia. Cambridge (Mass.), 2005.

31

Wrobel P. The Jews of Galicia under Austrian-Polish Rule, 1869–1918 // Austrian History Yearbook. 1994. Vol. 25. P. 132–136; Prusin A. Nationalizing a Borderland. War, Ethnicity, and Anti-Jewish Violence in East Galicia, 1914–1920. Tuscaloosa, 2005; Wolff L. The Idea of Galicia. History and Fantasy in Habsburg Political Culture. Stanford, 2010. P. 351–361; Holquist P. The Role of Personality in the First World War (1914–1915). Russian Occupation of Galicia and Bukovina // Dekel-Chen J., Gunt D., Meir N.M., Bartal I. (Ed.). Rethinking the Pogrom in East European History. Bloomington, 2012. P. 52–74.

32

Бахтурина А.Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М., 2000; Hagen M. von. War in a European Borderland. Occupation Plans in Galicia and Ukraine, 1914–1918. Washington, 2007. P. 32–42; Mick G. Kriegserfahrungen in einer multiethnischen Stadt. Lemberg 1914–1947. Wiesbaden, 2010. S. 32–42; Osadczy W. Swiąta Rus. Rozwój i oddziarywanie idei prawosławia w Galicji. Lublin, 2007; Pajqk J.Z. Od autonomii do niepodlegtosxi. Ksztaltowanie si? postaw politycznych i narodowych spoteczenstwa Galicji w warunkach Wielkiej Wojny 1914–1918. Kielce, 2012. S. 107 et passim.

33

Batowski H. Die Polen // Wandruszka A., Urbanitsch P. (Hrsg.). Die Habsburger Monarchie 1848–1918, Vol. 3/1: Die Volker des Reiches. Wien, 1980. S. 522–554; Binder H. Galizien in Wien. Parteien, Wahlen, Fraktionen und Abgeordnete im Ubergang zur Massenpolitik. Wien, 2005.

34

Achmatowicz A. Polityka Rosji w kwestii polskiej w pierwszym roku Wielkiej Wojny 1914–1915. Warszawa, 2003. S. 45 et passim, 243 et passim; Hagen M. von. War in a European Borderland. P. 19–22; McMeekin S. The Russian Origins. P. 88.

35

Автор настоящей статьи может сослаться на широкий ряд исследований, в частности: Nationbuilding and the politics of nationalism. Essays on Austrian Galicia / Markovits A.S., Sysyn ЕЕ. (Ed.). Cambridge (Mass.), 1989; Jobst K.S. Zwischen Nationalismus und Internationalismus. Die polnische und ukrainische Sozialdemokratie in Galizien von 1890 bis 1914. Ein Beitrag zur Nationalitatenfrage im Habsburgerreich. Hamburg, 1996; Stauter-Halsted K. The Nation in the Village. The Genesis of Peasant National Identity in Austrian Poland 1848–1914. Ithaca, 2001; Struve K. Bauern und Nation in Galizien. Uber Zugehorigkeit und soziale Emanzipation im 19. Jahrhundert. Göttingen, 2005; Shanes J. Diaspora Nationalism and Jewish Identity in Habsburg Galicia. Cambridge, 2012.

36

Bobrzynski M. Wskrzeszenie państwa polskiego. Szkic historyczny. T. 1. Kraków, 1920. S. 40; Hupka J. Z czasdw Wielkiej Wojny. Pamiętniki nie kombatanta. Lwow, 1937. S. 18; Mick C. Kriegserfahrungen. S. 77–78; Srokowski S. Z dni zawieruchy dziejowej 1914–1918. Kraków, 1923. S. 14–15.

37

Witos W. Moje wspomnienia. Warszawa, 1998. S. 165; Mick С Kriegserfahrungen. S. 82, 105; Sprawozdanie dr Tertila dla c.k. nadprokuratury w Krakowie [без даты] (Archiwum Państwowe w Krakowie, Oddziat w Tarnowie. Nr 266, sygn. V. 2. P. 3).

38

Resume vom 08.09.1914 (Osterreichisches Staatsarchiv, Kriegsarchiv, Wien, AOK-Evidenzbiiro, 3506).

39

Janusz B. 293 dni rzadow rosyjskich we Lwowie (3.IX.1914–22.VI.1915). Lwow; Warszawa, 1915. S. 151–158.

40

Konopczynski W. Historia polityczna Polski 1914–1939. Warszawa, 1995. S. 20.

41

Nowa administracja kraju // Kuryer Lwowski. 1914. 18 września; Przygotowanie norm administracyjnych dla Galicji // Kuryer Lwowski. 1914. 9 (22) wrzesnia.

42

Postanowienie obowiązujące, 20.09.1914 (Archiwum Paristwowe w Krakowie, Zb. KL 12; старый шифр: IT 1264).

43

Obwieszczenie P. Wojennego General-Guberantora Galicyi hr. Bobryńskiego, 4 (17).12.1914 (Archiwum Państwowe w Krakowie, Zb. KL 12; старый шифр: IT 1264); Biatynia Cholodecki J. Lwów w czasie okupacji rosyjskiej. S. 94, 116–118; Hagen M. von. War in a European Borderland. P. 26–27; Pajqk. J.Z. Od autonomii do niepodleglosci. S. 98, 105–107.

44

Aus der russische Presse, Russkij Invalid, 22.11. (5.12.) 1914 (KA, AOK-Evidenzbüro, 3506).

45

Bialynia Cholodecki J. Lwów w czasie okupacji rosyjskiej. S. 104; Daniec W. Pamiętnik z przezyc wielkiej wojny. Cz. 1. Rzeszow, 1926. S. 140; Srokowski S. Z dni zawieruchy dziejowej. S. 91, 105.

46

Бахтурина А.Ю. Политика. С. 70–109; Toporowicz W. Sprawa polska w polityce rosyjskiej 1914–1917. Warszawa, 1973. S. 97–107; Hagen M. von. War in a European Borderland. P. 23–28; Pajqk J.Z. Od autonomii do niepodlegtosci. S. 103; Mick С. Kriegserfahrungen. S. 87–89.

47

Zbiór dokumentów dotyczacych sprawy polskiej. Sierpień 1914 r. — styczeń 1915 r. Szwajcarya, 1915. S. 12–13.

48

Odezwa Najwyzszego wodza naczelnego do Polakow // Kurjer Lwowski. 1914. 15 września.

49

Mick C. Kriegserfahrungen. S. 91 et passim.

50

Pajqk J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 104–105.

51

Biafynia Chotodecki J. Lwów w czasie okupacji rosyjskiej. S. 140. Идея примирения поляков и русских отразилась и в поэзии. См.: Orlowski J. Symboliści rosyjscy wobec sprawy polskiej w dobie pierwszej wojny światowej // Łach E., Stejmik K. (Ed.). Pierwsza wojna światowa w literaturze polskiej i obcej. Wybrane zagadnienia. Lublin, 1999. S. 277–286.

52

Srokowski S. Z dni zawieruchy dziejowej. S. 147; Pająk J.Z. Od autonomii do niepodległości. S. 128–129.

53

О Galicji. General gubernator hr Bobrińskij i posel Czichaczew // Gazeta Narodowa. 1915. 6 (19) kwietnia; Mick C. Kriegserfahrungen. S. 86.

54

Подробнее см.: Golczewski F. Rural Anti-Semitism in Galicia before World War I // Abramsky Ch. (Ed.). The Jews in Poland. Oxford, 1986. P. 97–10; Struve K. Gentry, Jews and Peasants. Jews as the «Others» in the Formation of the Modern Polish Nation in rural Galicia during the Second Half of the 19th Century // Wingfield N.M. (Ed.). Creating the Other. Ethnic Conflict and Nationalism in Habsburg Central Europe. N.Y., 2003. P. 103–126; Buchen T. Antisemitismus in Galizien. Agitation, Gewalt und Politik gegen Juden in der Habsburgermonarchie um 1900. Berlin, 2012.

55

Подробнее см.: An-Ski S. Tragedia Żydów galicyjskich w czasie I wojny światowej. Wrażenia i refleksje z podróży po kraju. Przemyśl, 2010.

56

Borzycki J. Moskale w Tarnowie. Tarnów, 1915; Tarnów na przełomie dziejowym 1914–1915. Tarnów, 1916; Moritz V. Zwischen Nutzen und Bedrohung. Die russischen Gefangenen in Osterreich 1914–1921. Bonn, 2005. S. 62–63.

57

Personliche Eindrücke aus Galizien (HHStA, 815, PA I, Liasse Krieg 1-a-Interna).

58

Kijowski W. Pamiętnik inspektora policji w Gorlicach 1914–1915. Libusza, 2006. S. 38–30; Swieykowski B. Z dni grozy // <www.cmentarze.gorlice.net.pl/swieykowski/ swiey2.htm> (09.04.2013).

59

Daniec W. Pamiętnik. Cz. 1. S. 135.

60

Tarnów. Dzieje miasta i regionu / Kiryk F., Ruta Z. (Ed.). Tarnow, 1983. S. 203–204.

61

Holquist P. Role of Personality. P. 52–74.

62

Daniec W. Pamiętnik. Cz. 1. S. 135.

63

McMeekin S. The Russian Origins. P. 94–95.

64

Sapiezyna M. My i nasze Siedliska. Krakow, 2003. S. 270; Pajak J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 121, 124, 129, 136; Srokowski S. Z dni zawieruchy dziejowej. S. 97, 158–159.

65

Achmatowicz A. Polityka Rosji. S. 354–391; Wątor A. Narodowa Demokracja w Galicji do 1918 roku. Szczecin, 2002. S. 322–329; Grabski S. Pamiętniki. Cz. 1. S. 269; Srokowski S. Z dni zawieruchy dziejowej. S. 139–148.

66

Bogdan J. Dokumenty urządowe okupacji rosyjskiej Lwowa. Lwów , 1916. S. 59–60; Pająk J.Z. Od autonomii do niepodległości. S. 129; Koleje galicyjskie // Gazeta Narodowa. 1915. 9 (22) lutego; Taryfa maksymalna na art. żywnościowe we Lwowie // Gazeta Narodowa. 1915. 20 maja (2 czerwca).

67

Об ущербе, нанесенном Галиции в ходе войны, см.: Kargol T. Odbudowa Galicji ze zniszczeń wojennych w latach 1914–1918. Kraków, 2012. S. 21–47.

68

Hagen M. von. War in a European Borderland. P. 19–20; Do ludów Austro-Węgier // Kuryer Lwowski Poranny. 1914. 12 (25) września.

69

Pająk J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 127–136.

70

Sprawozdanie dr Tertila dla c.k. nadprokuratury w Krakowie [без даты] (Archiwum Państwowe w Krakowie, Oddział w Tarnowie. Nr 266, sygn. V 2).

71

Janusz W. 293 dni. S. 246.

72

Bericht des Legationsrats Baron Andrian über seine Informationsreise nach Ostgalizien, Juli 1915 (HHStA, 1064, PA I, Vertreter des Min. d. Aufiern beim AOK 1914–1915); Mick С Kriegserfahrungen. S. 89.

73

Pająk J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 130.

74

Hagen M. von. War in a European Borderland. P. 31–32.

75

Mick С. Kriegserfahrungen. S. 100.

76

Biaiynia Chotodecki J. Lwów w czasie okupacji rosyjskiej. S. 103–104; Hupka J. Z czasow Wielkiej Wojny. S. 97 et passim; Grabski S. Pamiętniki. Cz. 1. S. 259–260.

77

Potkanski W. Ruch narodowo-niepodległościowy w Galicji przed 1914 rokiem. Warszawa, 2002.

78

См., например: Osaczenie // Gazeta Narodowa. 1915. 25 maja; Koniec Legendy// Stowo Polskie. 1914. 18 listopada.

79

Rzepecki J. Sprawa Legionu Wschodniego 1914 roku. Warszawa, 1966; Wątor A. Narodowa Demokracja. S. 307–313.

80

Ibid. S. 322–323.

81

Bobrzyński M. Wskrzeszenie państwa polskiego. Т. 1. S. 55; Hupka J. Z czasów Wielkiej Wojny. S. 33.

82

Janusz B. 293 dni. S. 241–145; Kijowski W. Pamiętnik inspektora. S. 31; Tarnów / Kiryk F., Ruta Z. (Ed.). T. 2. S. 202; Z oswobodzonego Rzeszowa. Rzeszów podczas i po inwazyi rosyjskiej // Ilustrowany Kuryer Codzienny. 1915. 28 maja.

83

Bialynia Cholodecki J. Lwów w czasie okupacji rosyjskiej. S. 137; Daniec W. Pamiętnik. Cz. 1. S. 139; Romanowiczowna Z. Dziennik lwowski 1842–1930. T. 2. Warszawa, 2005. S. 256–258; Mick С. Kriegserfahrungen. S. 128.

84

Bericht des Legationsrates Baron Andrian über seine Informationsreise nach Ostgalizien, Juli 1915 (HHStA, 1064, PA I, Vertreter des Min. d. Aufiern beim AOK 1914–1915. S. 30).

85

Bericht des Legationsrates Baron Andrian liber seine Informationsreise nach Ostgalizien, Juli 1915 (HHStA, 1064, PA I, Vertreter des Min. d. Aufiern beim AOK 1914–1915. S. 30).

86

Wątor A. Narodowa Demokracja. S. 322–329; Pająk J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 134–136; Srokowski S. Z dni zawieruchy dziejowej. S. 118–120; McMeekin S. The Russian Origins. P. 93; Grabski S. Pamiętniki. Cz. 1. S. 268.

87

Białynia Chołodecki J. Lwów w czasie okupacji rosyjskiej. S. 78–79; Achmatowicz A. Polityka Rosji. S. 368–375; Mick С. Kriegerfahrungen. S. 90–91; McMeekin S. The Russian Origins. P. 93.

88

Pająk J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 92–93; Srokowski S. Z dni zawieruchy dziejowej. S. 127; Mick C. Kriegserfahrungen. S. 81–82, 110–111.

89

Daniec W. Pamiętnik. Cz. 1, S. 136, 141; Swieykowski B. Z dni grozy w Gorlicach od 35.IX.14 do 2.V.1915. Kraków, 1919 (<www.cmentarze.gorlice.net.pl/swieykowski/ swiey3.htm> [08.04.2013]).

90

Witos W. Moje wspomnienia. S. 315–316; Kijowski W. Pamiętnik inspektora. S. 13–44; Grabski S. Pamiętniki. Cz. 1. S. 268; Daniec W. Pamiętnik. Cz. 1. S. 115, 129.

91

Kurman M. Z wojny 1914–1921. Przeżycia, wrazenia i refleksje mieszkanca Warszawy. Warszawa, 1923. S. 73; Dmowski R. Polityka polska i odbudowanie państwa. T. 1. Czestochowa, 1937. S. 236–237.

92

Srokowski S. Z dni zawieruchy dziejowej. S. 150–151.

93

Pająk J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 145–167; Szlanta P. «Najgorsze bestie to sa Honwedy». Ewolucja stosunku polskich mieszkańcow Galicji do monarchii habsburskiej podczas pierwszej wojny światowej // Jakubowska U. (Ed.). Galicyjskie spotkania 2011. Zabrze, 2012. S. 166–169; Mick С. Kriegserfahrungen. S. 135–146.

94

Bericht des Legationsrates Baron Andrian über seine Informationsreise nach Ostgalizien (HHStA, 1064, PA I, Vertreter des Min. D. Aufiern beim AOK 1914–1915); Bobrzyński M. Wskrzeszenie. S. 52–53.

95

Jaśkiewicz L. Carat i sprawy polskie na przelomie XIX i XX wieku. Pultusk, 2001; Achmatowicz A. Polityka Rosji. S. 9–44; Vliek R. Rusky panslavismus — realita a fikce. Praha, 2002. S. 218–237; Rolf M. Russifizierung, Depolonisierung oder innerer Staatsaufbau? Konzepte imperialer Herrschaft im Königreich Polen (1863–1915) // Gasimov Z. (Hrsg.). Kampf um Wort und Schrift: Russifizierung in Osteuropa im 19. — 20. Jahrhundert Göttingen, 2012. S. 51–88; Janusz B. 293 dni. S. 43.

96

Подробнее см.: Горизонтов Л. Парадоксы имперской политики. Поляки в России и русские в Польше XIX — начала XX в. М., 1999; Staliunas D. Making Russians. Meaning and Practice of Russification in Lithuania and Belarus after 1863. Amsterdam, 2007; Weeks T.R. Nation and State in Late Imperial Russia. Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb, 2008.

97

Pająk J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 136.

98

Sanborn J. The Genesis of Russian Warlordism. Violence and Governance during the First World War and the Civil War // Contemporary European History. Vol. 19.2010. P. 198–199; Graf D. W. Military Rule behind the Russian Front, 1914–1917. The Political Ramifications // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. Bd. 22. Heft 3. 1974. S. 395 et passim; Pająk J.Z. Od autonomii do niepodleglości. S. 97.

99

Liulevicius V.G. Warland on the Eastern Front. Culture, National Identity and German Occupation in World War I. Cambridge, 2000; Lehnstaedt S. Das Militargouvernement Lublin. Die «Nutzbarmachung» Polens durch Osterreich-Ungarn im Ersten Weltkrieg // Zeitschrift für Ostmitteleuropa-Forschung. Bd. 61. Heft 1. 2012. S. 1–26.

100

Kulczycki L. Panslawizm a sprawa Polska. Kraków, 1916. S. 47.

101

Sanborn J.A. Drafting the Russian nation. Military conscription, total war, and mass politics, 1905–1925. DeKalb, 2003. P. 6–8.

102

Das S. «Heart and Soul with Britain»? India, Empire and the Great War // Leonhard J., Hirschhausen U. von. (Ed.). Comparing Empires. Encounters and Transfers in the Long Nineteenth Century. Göttingen, 2011. P. 479–499; Zückert M. Imperial War in the Age of Nationalism. The Habsburg Monarchy and the First World War // Ibid. P. 500–517.

103

Подробнее об этой основополагающей дилемме царской империи см.: Sanborn J.A. Drafting. P. 96.

104

Питер Холквист проиллюстрировал эту тенденцию на примере продовольственного снабжения в ходе войны: Holquist P. Making war, forging revolution. Russia's continuum of crisis, 1914–1921. Cambridge (Mass.) etc., 2002. P. 12–46.

105

Этот тезис последовательно проводит Эрик Лор: Lohr E. Politics, Economics and Minorities. Core Nationalism in the Russian Empire at War // Leonhard J., Hirschhausen U. von. (Ed.). Comparing Empires. P. 518–529. О политике национализации в Российской империи времен Первой мировой войны см.: Lohr E. Nationalizing the Russian Empire. The campaign against enemy aliens during World War I. Cambridge (Mass.), 2003.

106

Sanborn J.A. Drafting. P. 10–12. О Пруссии как образце см.: Вепеске W. Militar, Reform und Gesellschaft im Zarenreich. Die Wehrpflicht in Russland, 1874–1914. Paderborn, 2006. S. 28. Кстати, и в случае с Пруссией не стоит думать, будто замыслы чиновников-реформаторов при внедрении всеобщей воинской повинности согласовались с социальной действительностью, подробнее см.: Frevert U. Das jakobinische Modell: Allgemeine Wehrpflicht und Nationsbildung in Preufien-Deutschland // Idem (Hrsg.). Militar und Gesellschaft im 19. und 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1997. S. 17–47, особенно S. 24.

107

Hagen M. von. The Limits of Reform. The Multiethnic Imperial Army Confronts Nationalism, 1874–1917 // Menning B.W., Schimmelpenninck Oye D. van der (Ed.). Reforming the Tsar's Army. Military Innovation in Imperial Russia from Peter the Great to the Revolution. Cambridge, 2004. P. 34–55, особенно р. 38–40.

108

Там же. Д. 960. Л. 9–13, 71–75.

109

Там же. Л. 90–92.

110

Sanborn J.A. Drafting. P. 10–12.

111

Сходные доводы приводятся и на страницах журнала Военного министерства «Военный сборник» — см., например: Сахаров В. Мысли по современным вопросам // Военный сборник. 1907. № 6. С. 63–94.

112

Sanborn J.A. Drafting. P. 12.

113

Hagen M. von. The Limits. P. 52.

114

Hagen M. von. The Great War. P. 41–48.

115

Reynolds M.A. Shattering Empires. The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1919. Cambridge, 2011. P. 107–115.

116

Hagen G. German Heralds of Holy War: Orientalists and Applied Oriental Studies // Comparative Studies of South Asia, Africa and the Middle East. 2004. Vol. 24. № 2. P. 145–162, особенно р. 145.

117

РГИА Ф. 821. On. 133. Д. 603. Л. 23.

118

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 603. Л. 59.

119

Там же. Л. 27, 57, 98.

120

Там же. Л. 35, 37, 71.

121

Там же. Л. 55, 68.

122

Там же. Л. 173–174.

123

Там же. Л. 185–186.

124

Там же. Л. 73–75, 108–111.

125

Там же. Л. 65 об.

126

Там же. Л. 172,65–66.

127

Там же. В. 600. Л. 180, 181. О мусульманском духовенстве в армии Российской Империи см.: Загидуллин И.К. Мусульманское богослужение в учреждениях Российской империи (Европейская часть России и Сибирь). Казань, 2006. С. 11–57. Абдуллин Х.М. Мусульманское духовенство и военное ведомство Российской Империи (конец XVIII — начало XX вв.) [Диссертация канд. ист. наук] Казань, 2007.

128

Там же. Л. 8–14.

129

Noack С. Muslimischer Nationalismus im russischen Reich. Nationsbildung und Nationalbewegung bei Tataren und Baschkiren (1861–1917). Stuttgart, 2000. S. 457.

130

Это смог продемонстрировать в своей работе Роберт Круз: Crews R.D. For Prophet and Tsar. P. 92–142.

131

Crews R.D. Empire and the Confessional State. Islam and Religious Politics in Nineteenth-Century Russia // The American Historical Review. 2003. Vol. 108. № 1. P. 50–83.

132

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 603. Л. 88.

133

Там же. Л. 89–90.

134

Petrovskij-Stern J. Jews in the Russian army, 1827–1917. Drafted into modernity. Cambridge, 2009. P. 248. Впрочем, Петровский-Штерн отмечает, что, несмотря на антисемитские воззрения военной верхушки, на фронте непосредственные отношения между русскими офицерами и еврейскими призывниками часто складывались по-другому. Многие офицеры одобрительно отзывались об успехах еврейских солдат во время войны (Ibid. P. 254).

135

Выступление депутата К.Б. Тевкелева с заявлением мусульманской фракции об отношении к мировой войне. Государственная дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. Сессия третья // Усманов Х.Ф. (Ред.). Мусульманские депутаты Государственной Думы России 1906–1917 гг.: Сб. док-тов и мат-лов. Уфа, 1998. С. 256–257.

136

Там же.

137

Подробнее см.: Sanborn J.A. Drafting. P. 10–12.

138

Дагестани Д. Заметки мусульманина // Каспий. №192. 1914. С. 5.

139

Выступление депутата К.Б. Тевкелева с заявлением мусульманской фракции в ходе обсуждения декларации председателя Совета министров Б.В. Штюрмера // Усманов Х.Ф. (Ред.). Мусульманские депутаты. С. 264–267, особенно с. 266–267; Выступление депутата И.А. Ахтямова в ходе обсуждения сметы расходов на 1916 год Департамента духовных дел инославных исповеданий // Там же. С. 268 и сл.

140

Noack С. Muslimischer Nationalismus. S. 450.

141

Ibid. S. 492–494. См. также примеч. 20.

142

Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay Ch. La Presse et le mouvement national chez les Musulmans de Russie avant 1920. Paris [etc.], 1964. P. 190.

143

Максудбыз (Наши цели) // Безнен Тавыш. 1917. 29 мая. № 1. С. 1.

144

В последнее время источники такого рода стали издаваться на локальном уровне. См., например: Тепловчане — защитники Отечества: документальный сборник о жителях Тепловского сельсовета (с. Теплово и п. Меляево), участвовавших в войнах с 1877 по 1946 год: Русско-турецкая война, Русско-японская война, Первая мировая война, Гражданская война, испанская война, финская война, Великая Отечественная война / Фадеев М.Е. (Сост.). М, 2012. См. также: Herzberg J. Gegenarchive. Bauerliche Autobiographik zwischen Zarenreich und Sowjetunion. Bielefeld, 2013.

145

Cohen D. The War Come Home. Disabled Veterans in Britain and Germany, 1914–1939. Berkeley, 2001.

146

Health and Society in Revolutionary Russia / Solomon S.G, Hutchinson J.F. (Ed.). Bloomington, 1990; Gerasimov I.V. Modernism and Public Reform in Late Imperial Russia. Rural Professionals and Self-Organization, 1905–1930. London; New York, 2009; The Zemstvo in Russia. An Experiment in Local Self-Government / Emmons T, Vucinich W.S. (Ed.). Cambridge, 1982.

147

Розанов В. Помогите увечным // Известия Всероссийского союза городов помощи больным и раненым воинам. 1915. 1 авг. № 9. С. 7–8.

148

Григорович Н.А. Заметки из хирургической практики полевого 28-го подвижного госпиталя // Военно-медицинский журнал. 1916. № 4. С. 210–213.

149

О помощи нижним чинам, выходящим из лазаретов // Известия Всероссийского союза городов помощи больным и раненым воинам. 1915. 15 мар. № 9. С. 28.

150

Новосельский С.А. Материалы по статистике травматизма, болезненности и инвалидности в войну, 1914–1917 // Труды комиссии по обследованию санитарных последствий войны, 1914–1920. Вып. 1. М.; Л., 1923. С. 198.

151

Свионтецкий И.О. Х-образные раны ладони, как признак членовредительства // Военно-медицинский журнал. 1915. № 4. С. 450–454.

152

Рубишев С.М. Об огнестрельных ранениях кисти и пальцев // Военно-медицинский журнал. 1916. № 3. С. 24–35.

153

РГВИА. Ф. 391: Первая мировая война. Оп. 2. Д. 101. Датируемые 1915 годом материалы целиком посвящены этим вопросам.

154

РГВИА. Ф. 2005: Военно-политическое и гражданское управление при Верховном Главнокомандующем. Оп. 1. Д. 49. Л. 36 об.

155

Дневник военных похождений солдата В.А. Мишнина (14 ноября 1915) // Земство. 1994. № 3. С. 97.

156

С.Л. Тимофеев, специалист по этому вопросу, изучил феномен членовредительства в довоенный период среди новобранцев: Тимофеев СП. Членовредительство и симуляция среди испытуемых // Военно-медицинский журнал. 1915. № 8. С. 591–630.

157

Вырубов Н.А. Контузионный психоз и психоневроз. Клиническая картина, течение и патогенез. М., 1915. С. 5–8.

158

Любомудров П.В. Из деятельности постоянных врачебных комиссий // Военно-медицинский журнал. 1916. № 3. С. 109 — ПО.

159

Суждения об этой травме в Германии и Великобритании были разными. Ср.: Lerner P. Hysterical Men. War, Psychiatry and the Politics of Trauma in Germany, 1890–1930. Ithaca, 2003.

160

Фридландер К. Несколько аспектов shellshock'a в России, 1914–1916 // Россия и Первая мировая война. СПб., 1999. С. 315–325.

161

Бехтерев В.М. Гипноз, внушение и психотерапия и их лечебное значение. Из лекций, читанных врачам и студентам Имп. Военно-Медицинской Академии. СПб., 1911.

162

Смирнов Д.А., д-р. Два случая травматических неврозов после контузии, излеченных гипнотическим внушением. М., 1916.

163

Сироткина И.Е. Российские психиатры на Первой мировой войне // Колчинский Э.И., Байрау Д. (Ред.). Наука, техника и общество России и Германии во время Первой мировой войны. СПб., 2007. С. 326–344.

164

Преображенский С.А. Материалы к вопросу о душевных заболеваниях воинов и лиц причастных к военным действиям. Пг., 1917. С. 172.

165

Преображенский С.А. О помощи нервно-психическим инвалидам: доклад на Всероссийском Конгрессе психо-неврологов. Петроград, 3 января 1924 г. (ГАРФ. Ф. 4347: Всерокомпом. Оп. 1. Д. 853. Л. 6).

166

Северин Г.В. Раненые офицеры и нижние чины, их эвакуация, денежное и вещевое довольствие, пенсионные права и также обеспечение семей лиц, призванных на войну. Пг., 1915. С. 34.

167

Об участии Всероссийского земского союза в деле оказания помощи увечным и потерявшим трудоспособность воинам. М., 1916. С. 62.

168

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил / Кривошеев Г.Ф. (Ред.). М., 2001. С. 101. Это число не учитывает раненых, которые не были эвакуированы, что составило бы в общем 3 813 827, — см.: Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб., 1994 (1-е изд.: 1960). С. 148.

169

ГАРФ. Ф. 5813: Центральное правление Союза русских военных инвалидов за границей. Оп. 1. Д. 11. Л. 158 об. — 160.

170

Справочник по вопросам организации помощи увечным воинам. Пг., 1917. С. 8–16.

171

РГВИА. Ф. 16070: Александровский комитет о раненых. Оп. 1. Д. 686, 1712, 1713, 1714.

172

Там же. Д. 1779. Л. 2.

173

Смета доходов и расходов инвалидного капитала на 1916 г. Пг., 1916. С. 1–3, 21.

174

Ананович А.В. Система военно-врачебных заведений русской армии и обеспечение их интендантским довольствием накануне и в годы Первой мировой войны // Булгакова Л.А. (Ред.). Медицина России в годы войны и мира. Новые документы и исследования. СПб., 2011. С. 350–352.

175

Успенский А.А. На войне. Восточная Пруссия — Литва, 1914–1915. Каунас, 1932. С. 34.

176

Белова И.Б. Первая мировая война и российская провинция, 1914 — февраль 1917. М., 2011. С. 135.

177

Pichon-Bobrinskoy О. Action publique, action humanitaire pendant le premier conflit mondial // Cahiers du monde russe. 2005. Vol. 46. № 4. P. 673–698.

178

Санитарный отчет за 1916 (ЦГИА СПб. Ф. 638: ЦИК Союза увечных воинов. Оп. 1. Д. 65. Л. 1).

179

Об участии Всероссийского земского союза. С. 21.

180

Там же. С. 60–63.

181

Там же. С. 14–23.

182

Holquist P. Making War, Forging Revolution. Russia's Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge (Mass.), 2002.

183

Физелер В. Развитие государственной помощи инвалидам в России от поздней империи до сталинской «революции сверху» // Нарский И.В. и др. (Ред.). Опыт мировых войн в истории России: Сб. ст. Челябинск, 2007. С. 50.

184

Sumpf A. Une societe amputee. Le retour des invalides russes de la Grande Guerre, 1914–1929 // Cahiers du Monde russe. 2010. Vol. 51. № 1. P. 35–64.

185

РГВИА. Ф. 366. On. 2. Д. 5. Л. 8–10 (письмо), 11–18 (свидетельства о жестоком обращении немцев с пленными).

186

Допрос врача Матвея Н. Блумштейна 23 февраля 1916 года (РГВИА. Ф. 13159: Чрезвычайная следственная комиссия по расследованию нарушений законов и обычаев войны войсками Германии и Австро-Венгрии. Оп. 1. Д. 1602. Л. 5 об.).

187

Нагорная О. Другой военный опыт. Российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914–1922). М., 2010. С. 110.

188

Жданов Н.М. Русские военнопленные в мировой войне, 1914–1918. М., 1920. С. 77.

189

Нагорная О. Другой военный опыт. С. 129.

190

О. Нагорная, цитируя предположения Левицкого о распределении инвалидов по русским губерниям (Там же. С. 361).

191

См., например: Доклады секретаря Датского общества Красного Креста о положении русских военнопленных в Германии (РГВИА. Ф. 12651: РОКК. Оп. 11. Д. 124).

192

См., например: Доклад сестры милосердия Романовой (Там же. Д. 109).

193

Звягинцев Г.Г. Два с половиной месяца в германском плену по лечебным заведениям // Военно-медицинский журнал. 1915. № 2. С. 242–258.

194

Возмещение расходов по содержанию пленных (РГВИА. Ф. 14928: Мое. Гор. Комитет помощи военнопленным. Оп. 1. Д. 23. Л. 12–16 [состояние вопроса на 1917 год], 21–21 об. [ситуация после Брест-Литовска]).

195

Журнал 21-го заседания Президиума ЦК по делам о военнопленных, 10 января 1918 г. (РГВИА. Ф. 12651. Оп. 11. Д. 142. Л. 32).

196

Отчет комиссии Центропленбежа линий Орша — Борисов и Орша — Могилев, сентябрь 1918 г. (ГАРФ. Ф. 3333: Центропленбеж. Оп. 2. Д. 70. Л. 286–287 об.).

197

Holquist P. «Information Is the Alpha and Omega of Our Work»: Bolshevik Surveillance in Its Pan-European Context // The Journal of Modern History. 1997. Vol. 69. P. 415–450.

198

Заседание Комиссии Кривцова, 13 августа 1915 г. (РГВИА. Ф. 13159. Оп. 6. Д. 1803. Л. 26 об.).

199

ГАРФ. Ф. 3333. Оп. 1а. Д. 66. Л. 47–48.

200

РГИА. Ф. 23: Министерство Торговли и Промышленности. Оп. 5. Д. 62. Л. 5, 7.

201

Там же. Л. 19 об.

202

Инвалид. Записки инвалида // Голос инвалида. 1917. 15 июня. № 1. С. 3.

203

Всероссийский съезд увечных воинов. Отчет о трудах (15–27 июня 1917). Пг., 1917. С. 5–9.

204

Структура Всероссийского союза увечных воинов // Там же. С. 25.

205

Голос инвалида. 1917. 15 июня. № 1. С. 3–4.

206

В провинции // Голос инвалида. 1917. 19 июля. № 4–5. С. 4.

207

Там же. С. 27.

208

Сведения, моментально распространившиеся среди заинтересованных, см.: Пенсионный вопрос // Голос инвалида. 1917. 4 июля. № 3. С. 4.

209

Там же. С. 31.

210

ГАРФ. Ф. 3333. Оп. 5. Д. 62. Л. 18.

211

Kramer A. Dynamic of Destruction. Culture and Mass Killing in the First World War. Oxford, 2007. P. 4.

212

Jahn H. Patriotic culture in Russia during World War I. Ithaca; London, 1995. P. 171.

213

Ноте J., Kramer A. German «Atrocities» and Franco-German Opinion, 1914: The Evidence of German Soldiers' Diaries // The Journal of Modern History. 1994. Vol. 66. № 1. P. 3.

214

Клионский А.Б. К изучению человеческого измерения Великой войны // Старцев В.И. (Ред.). Первая мировая война: история и психология: Мат-лы Рос. науч. конф. СПб., 1999. С. 27.

215

Беляев Ю. «Открытки с войны». Первая серия. Пг., 1915. С. 62.

216

Эгерт П. фон. Чрезвычайная следственная комиссия о преступных деяниях неприятеля в войну 1914 — … гг. Пг., 1914. С. 9.

217

Thiers E. Droit et culture de guerre 1914–1918. Le Comite d'etudes et documents sur la guerre // Mil neuf cent. Revue d'histoire intellectuelle. 2005. T. 23. № 1. P. 31.

218

Ноте J., Kramer A. German «Atrocities». P. 10.

219

Журналы заседаний Временного правительства. Т. 1: Март — апрель 1917 года. М, 2001. С. 163.

220

Наши военно-пленные в Германии и Австро-Венгрии (По дополнительным сведениям). Пг., 1917.

221

РГВИА. Ф. 13159. Оп. 1. Л. 1–2.

222

Нагорная О. С. Позитив и негатив: визуализация образов российских военнопленных Первой мировой в русской и немецкой пропаганде (1914–1917 гг.) // Нарский И.В. (Ред.). Очевидная история. Проблемы визуальной истории России XX столетия: Сб. ст. Челябинск, 2008. С. 117.

223

Биржевые ведомости. 1916. 10 авг.

224

Эгерт П. фон. Чрезвычайная следственная комиссия. С. 22.

225

РГВИА. Ф. 13159. Оп. 4. Д. 841. Л. 16.

226

Никольский Е.Л. Записки о прошлом. М., 2007. С. 198.

227

Врангель Н.Н. Дни скорби. Дневник 1914–1915 гг. СПб., 2001. С. 47.

228

Зверства противника в очерках и фотографических документах. Издание Скобелевского комитета. Пг., 1916.

229

РГВИА. Ф. 13159. Оп. 4. Д. 1182. Л. 3.

230

Русские ведомости. 1914. 23 нояб. С. 4.

231

Родионова Л.В. Историко-книговедческие аспекты изучения русского лубка Первой мировой войны: Дис…. канд. ист. наук. М., 2004. С. 99, 112.

232

Рябое О.В. Нация и тендер в визуальных репрезентациях военной пропаганды // Женщина в российском обществе. 2005. № 3/4. С. 19–28.

233

Coysh A.W. The Dictionary of Picture Postcards in Britain, 1894–1939. Woodbridge, 1984. P. 280.

234

Ibid.

235

Временное положение о военной цензуре // Собрание узаконений и распоряжений Правительства. Отдел I. 1914. 20 июля. № 192. Ст. 2057.

236

Смородина В.А. Роль фотографии в создании образа врага (на примере иллюстрированных еженедельников и специальных изданий) // Старцев В.И. (Ред.). Первая мировая война. С. 122–125.

237

РГВИА. Ф. 391. Оп. 2. Д. 230. Л. 1.

238

Картины войны. Вып. 1–3. Пг., 1917.

239

Искры. 1914. № 31, 33.

240

Летопись войны. 1914. № 4. С. 66.

241

Новое время. Иллюстрированное приложение. 1915. 23 мая. С. 11.

242

Летопись войны. 1914. № 2. С. 33; № 8. С. 126–127, 129; № 11. С. 171; № 13. С. 209.

243

Искры. 1914. № 34. С. 266.

244

Новое время. Иллюстрированное приложение. 1915. 9 мая. С. 9.

245

Искры. 1915. № 9. С. 65; № 35. С. 274.

246

Там же. 1914. № 47. С. 376.

247

Там же. 1915. № 1. С. 7.

248

Искры. 1914. № 36. С. 282; Нива. 1914. № 40. С. 763–765; № 42. С. 801.

249

Там же. 1916. № 33. С. 262. Здесь опубликованы карикатуры, которые были нарисованы на стенах храма.

250

Новое время. Иллюстрированное приложение. 1914. 15 нояб. С. 9–11.

251

Альбом фотографических снимков с мостов и других сооружений Варшавско-Венской железной дороги, разрушенных германцами в войну 1914–1915 гг. [Б.м., б.г.]; Варшавско-Венская железная дорога. Альбом снимков сооружений, разрушенных в 1914 г. М., [1915]. Всего около 80 снимков, на части из которых были помещены восстановленные в 1915 году объекты.

252

Кровавая эпопея 1914–1915 г. в Польше / Дзиковский С. (Ред.). Варшава, 1915.

253

Маковский С. Гибель Реймского собора // Великая война в образах и картинах. 1915. № 2. С. 30–31.

254

Асташов А.Б. Пропаганда на русском фронте в годы Первой мировой войны. М., 2012. С. 16–18, 38–39.

255

Там же. С. 79.

256

РГВИА. Ф. 2044. Оп. 1. Д. 23. Л. 40.

257

РГАЛИ. Ф. 738. Оп. 1. Д. 3. Л. 14, 179 об., 293–294.

258

Там же. Л. 294 об.

259

Там же. Л. 369.

260

Нарский И.В. «Я как стал средь войны жить, так и стала мне война, что дом родной…» Фронтовой опыт русских солдат в «германской» войне до 1917 г. // Нарский И.В. и др. (Ред.). Опыт мировых войн в истории России: Сб. ст. Челябинск, 2007. С. 500.

261

Norris S. A War of Images. Russian Popular Prints, Wartime Culture, and National Identity, 1812–1945. DeKalb, 2006. P. 189, 192.

262

Летопись войны 1914 года. 13 сент. № 4. С. 61; Лукоморье. 1915. 17 янв. № 3. С. 15; 21 февр. № 8. С. 14; Огонек. 1916. 13 (26) нояб. № 46.; Синий журнал. 1915. 25 июля. № 30. С. 6; Новое время. 1916. 5 нояб. Иллюстрованное приложение к № 14609.

263

Августейшие сестры милосердия / Сост. Н.К. Зверева. М., 2006. С. 20; «Великая сестра милосердия» // Летопись войны 1914–15–16 гг. 30 июля 1916 г. № 102. С. 1631–1632.

264

Августейшие сестры милосердия… С. 427.

265

Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в действующей армии (Сентябрь — октябрь 1914 г.) / Сост. ген.-майор Дубенский. Пг., 1915. С. XVII.

266

Августейшие сестры милосердия… С. 297; Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна Танеева (Вырубова) — монахиня Мария. СПб., 2005. С. 76.

267

Августейшие сестры милосердия… С. 249; Есенин С.А. Полн. собр. соч.: В 7 т. / Гл. ред. Ю.Л. Прокушев. М., 1995–2002. Т. 4: Стихотворения, не вошедшие в «Собрание стихотворений» / Науч. ред. Л.Д. Громова; сост., подгот. текстов и коммент. С.П. Кошечкина и Н.Г. Слюсова. 1996. С. 145, 391–393; Казаков А. «Приветствует мой стих младых царевен…» // Челябинский рабочий. 2005. 28 сент. (<http://www. chrab.chel.su/archive/28–09–05/3/A94775.DOC.html>, 22.01.2008).

268

Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в действующей армии (Ноябрь — декабрь 1914 г.) / Сост. ген.-майор Дубенский. Пг., 1915. С. 125.

269

Зарин А.Е. Наши Царицы и Царевны во Вторую Отечественную войну. Пг., 1916. С. 9, 10.

270

Мария Павловна. Мемуары. М., 2005. С. 462.

271

The Complete Wartime Correspondence of Tsar Nicholas II and the Empress Alexandra (April 1914 — March 1917) / Ed. by Joseph T. Fuhrmann. Westport (Conn.); London, 1999. P. 46.

272

Мосолов A.A. При дворе последнего императора (Записки начальника канцелярии министерства двора). СПб., 1992. С. 98–99; Спиридович AM. Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. Нью-Йорк, 1962. Кн. 3. С. 74.

273

Шупенбург В.Э., гр. Воспоминания об императрице Александре Федоровне. Париж, 1928. С. 34–35.

274

Ден Л., Воррес Й. Подлинная царица. Последняя великая княгиня. М., 1998. С. 85–86.

275

Спиридович А.И. Великая война и февральская революция (1914–1917). Минск, 2004. С. 52.

276

Buxhoevden S., baronesse. The Life and Tragedy of Alexandra Fedorovna, Empress of Russia: A Biography. London; New York; Toronto, 1928. P. 193–194, 200.

277

РГИА. Ф. 1470. Оп. 2. Д. 102. JI. 158 (Обзор иностранной печати).

278

The Complete Wartime Correspondence… P. 51.

279

Lieven D. Nicholas II: Twilight of Empire. New York, 1993. P. 208; Buxhoevden S., baronesse. The Life and Tragedy of Alexandra Fedorovna… P. 195, 200.

280

Цит. по: Родзянко М.В. Крушение империи. Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 185–186.

281

Buxhoevden, S., baronesse. The Life and Tragedy of Alexandra Fedorovna… P. 233; Шавельский Г., протопресвитер. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. М., 1996. Т. 2. С. 69.

282

Родзянко М.В. Крушение империи. С. 186.

283

Сорокина А. Первая мировая война и мода в России // Межвузовский центр сопоставительных историко-антропологических исследований. М., 2000. Вып. 1. С. 161–167.

284

Логофет Д.Н. Сестры милосердия (Впечатления) // Разведчик. 1914. № 1247. С. 648; Женщина и война // Новое время. 1915. 16 марта.

285

Талин В. Женщины в «батальной» беллетристике // Женское дело. 1916. 1 нояб. № 21. С. 14.

286

Д'Ор О.Л. Милосердная сестра // Солнце России. 1915. № 280 (25). С. 16.

287

Августейшие сестры милосердия… С. 261.

288

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1010. Л. 16.

289

Новое время. 1914. 13 авг.

290

Офросимова С.Я. Царская семья (Из детских воспоминаний) // Августейшие сестры милосердия… С. 289.

291

Логофет Д.Н. Сестры милосердия… С. 648.

292

Огонек. 1915. 4 (17) окт. № 40; Летопись войны 1914–15 гг. 31 окт. № 63. С. 1004.

293

Библиотека Санкт-Петербургского Института истории РАН. Первая мировая война 1914–1918 гг.: Вырезки из русских газет. Кн. 2: 1914–1915 гг. Л. 4319.

294

Новое время. 1914. 5 авг.; 1915. 1 июля; 4 авг.

295

Smith B.G. Changing Lives: Women in European History since 1700. Lexington, 1989. P. 375.

296

Искры. 1914. 21 сент. № 37. С. 296; 1915. 22 марта. № 12. С. 93; Столица и усадьба. 1915. 1 февр. № 27. С. 22; Нива. 1916. 30 июля. № 31. С. 517.

297

Солнце России. 1915. Дек. № 304 (49).

298

Санкт-Петербургский филиал Архива Российской Академии наук. Ф. 837. Оп. 1. Д. 7. Л. 325 об. Приношу благодарность О.Н. Айсберг, сообщившей мне эти сведения.

299

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 46.

300

Там же. Д. 1022. Л. 1086.

301

Лемке М.К. 250 дней в царской ставке. Минск, 2003. Т. 1. С. 112.

302

Царская армия в период мировой войны и Февральской революции. Казань, 1932. С. 166.

303

Там же.

304

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 995. Л. 1482.

305

Там же. Д. 1041. Л. 2367.

306

Общество и революция: Калужская губерния в 1917 году. Калуга, 1917. С. 237.

307

XX век: Хроника московской жизни, 1911–1920. М., 2002. С. 358.

308

Вечернее время. 1915. 1, 4 мар. О преступницах, носящих форму сестры милосердия, сообщалось и позднее — см.: Арест мнимой сестры милосердия // Новое время. 1916.4 нояб.; Под видом сестры милосердия // Петроградская газета. 1917. 12 февр.

309

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 6 мая.

310

РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 203 об.

311

Hirschfeld M. Sittengeschichte des Ersten Weltkrieges. Hanau am Main, 1965. S. 129–138.

312

Солнце России. 1916. Февр. № 314 (8). С. 13; Женское дело. 1916.1 июня. № 11.

313

Flegon A. Eroticism in Russian Art. London, 1976. P. 224–225.

314

Мельгунов С.П. Воспоминания и дневники. М., 2003. С. 269.

315

Царская армия в период мировой войны и Февральской революции. Казань, 1932. С. 36; Верховский A.M. На трудном перевале. М, 1959. С. 150.

316

РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 390.

317

Российский государственный архив Военно-морского флота. Ф. 1340. Оп. 1. Д. 762. Л. 339; Д. 763. Л. 291.

318

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1057. Л. 730.

319

Родичев Ф.И. Воспоминания и очерки о русском либерализме. Newtonville, 1983. С. 119.

320

Революционное движение в России в апреле 1917 г. Апрельский кризис: Документы и материалы. М., 1958. С. 280–281.

321

Рафапьский С. Что было и чего не было. Лондон, 1984. С. 21, 37, 48–49.

322

РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 481–481 об.

323

The Complete Wartime Correspondence… P. 422.

324

Гроза. Пг., 1917. 8 нояб.

325

См., например: Katzer N. Russlands Erster Weltkrieg. Erfahrungen, Erinnerungen, Deutungen // Nordostarchiv. 2008. Bd. XII. S. 267–292; Petrvne K. The Great War in Russian Memory. Bloomington, 2011.

326

Никонова О. Военное прошлое России и советский патриотизм: к постановке проблемы // Нарский И.В. и др. (Ред.). Век памяти, память века. Опыт обращения с прошлым в XX столетии. Челябинск, 2004. С. 496, 498.

327

Никонова О., Раева Т. Первая мировая война в праздничной коммеморации раннесоветской эпохи // Проблемы истории российского социума. Челябинск, 2011. С. 23.

328

Katzer N. Russlands Erster Weltkrieg. S. 271.

329

См., например: Малышева С.Ю. Советская праздничная культура в провинции: пространство, символы, исторические мифы (1917–1927). Казань, 2005; Царский И.В. «Я как стал средь войны жить, так и стала мне война, что дом родной…»: Фронтовой опыт русских солдат в «германской» войне до 1917 г. // Нарский И.В. и др. (Ред.). Опыт мировых войн в истории России: Сб. ст. Челябинск, 2007. С. 488–502.

330

Подробнее о разнице между пропагандистским и реальным статусом бывших военнопленных в советском обществе см.: Нагорная О. Другой военный опыт. Российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914–1922). М., 2010. С. 333–393.

331

Более подробно о государственной и групповой цензуре, а также о противоречиях индивидуальных переживаний и коллективной памяти о плене см.: Нагорная О. Плен как конструкт: пространство опыта и его представление в российской военной коммуникации // Россия и кризис современной цивилизации: Сб. тр. науч. конф. Челябинск, 2009. С. 31–50; Nagornaja О. Kriegsgefangene in Russland 1914–1922: Erfahrungen, Verdrangungen, Missverstandnisse // Haumann H. u.a. (Hrsg.). Das Jahrhundert des Gedachtnisses. Erinnern und Vergessen in der russischen und sowjetischen Geschichte im 20. Jahrhundert. Sankt Petersburg, 2010. S. 206–225.

332

Левинский Д.К. Мы из сорок первого… Воспоминания. М., 2005. С. 150–151.

333

См.: Федин К. Предисловие // Ульянский А. Война и плен. М., 1936. С. 3–4.

334

Заговор против мира. Как была развязана империалистами война в 1914 г. (факты и документы). М., 1934. С. 5.

335

Белановский В., Добржинский Л. 1 августа — международный антивоенный день. Л., 1939. С. 37.

336

Толстой А.Н. Хождение по мукам [1925]. Челябинск, 1982. Т. 1. С. 192.

337

Федин К. Города и годы [1924] // <http://lib.rus.ec/b/178592> (07.08.2012).

338

Империалистическая война (к десятой годовщине). Материалы для рабочих, красноармейских, школьных клубов. Л., 1924. С. 5.

339

Упьянский А. Война и плен. С. 59.

340

Толстой А.Н. Хождение по мукам. С. 173.

341

Там же. С. 193–194.

342

Левин К.Я. Записки из плена. М., 1930. С. 77.

343

Там же. С. 46.

344

Федин К. Города и годы.

345

Там же.

346

Шолохов М. Тихий Дон [1928–1932]. М., 1971. С. 349.

347

Там же. С. 349, 353.

348

Там же. С. 351.

349

Там же.

350

См.: Макаров И. Стальные ребра [1936]. М., 1964. С. 15–265.

351

Подробнее о деятельности ветеранских союзов и культе памяти Первой мировой войны в эмиграции см.: Cohen A.J. Oh That! Myth, Memory and the First World War in the Russian Emigration and the Soviet Union // Slavic Review. 2003. Vol. 62. P. 69–86; Авдеев В.А. Первая мировая война глазами русского зарубежья // Последняя война российской империи. М., 2006. С. 39–48; и др.

352

Краснов П.Н. Тихие подвижники. Венок на могилу солдата Императорской российской армии. М., 1992. С. 24.

353

Там же. С. 44.

354

Там же. С. 25–26.

355

Георгиевич М. Свет и тени. Первая мировая война и Добровольческая армия. Сидней, 1968. С. 11.

356

О погромах на территории европейской России см.: Книга погромов / Милякова Л.Б. (Отв. ред.). С. 751–836.

357

См.: Штиф Н.И. Погромы на Украине (период добровольческой армии). Берлин, 1922; Шехтман И.Б. Погромы Добровольческой армии на Украине (к истории антисемитизма на Украине в 1919–1920 гг.). Берлин, 1932; Abramson H. A Prayer for the Government: Ukrainians and Jews in Revolutionary Times, 1917–1920. Cambridge (Mass.), 1999.

358

О погромах, осуществленных войсками Красной армии, в особенности воспетой И.Э. Бабелем Первой конной армии, см.: Budnitskii О. The Reds and the Jews, or the Comrades in Arms of the Military Reporter Liutov // Freidin G. (Ed.). The Enigma of Isaac Babel: Biography, History, Context. Stanford, 2009. P. 65–81.

359

Наиболее последовательно эта точка зрения проводится в работах Н.И. Штифа и И.Б. Шехтмана (см. примеч. 4).

360

Шехтман И.Б. Погромы Добровольческой армии на Украине. С. 153.

361

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1920. М., 1988. С. 210, 214.

362

Петровский-Штерн Й. Евреи в русской армии. 1827–1914. М., 2003. С. 298.

363

Там же. С. 321–322, 324.

364

Из «черной книги» российского еврейства: Материалы для истории войны 1914–1915 года // Еврейская старина. Т. 10. [Пг.,] 1918. С. 269.

365

Непипович С. В поисках внутреннего врага: Депортационная политика России // Первая мировая война и участие в ней России (1914–1918): Мат-лы науч. конф. Ч. 1. М., 1997. С. 61.

366

Ansky S. The Enemy at His Pleasure: A Journey Through the Jewish Pale of Settlement During World War I. New York, 2003. P. 3–4. Здесь и далее книга С.А. Ан-ского (псевдоним Шломо-Зайнвл Рапопорта) «Разрушение Галиции», опубликованная посмертно на идише, — Khurbm Galitsye (Vilna, 1921), — цитируется нами по английскому переводу. Нами использованы также фрагменты рукописи «Разрушения Галиции» на русском языке, хранящиеся в Научной библиотеке Украины им. Вернадского в Киеве. Текст рукописи Ан-ского был мне любезно предоставлен И.А. Сергеевой и В.В. Мочаловой.

367

Эпьяшевич Д.А. Правительственная политика и еврейская печать в России, 1797–1917: Очерки истории военной цензуры. СПб.; Иерусалим, 1999. С. 500; Дубнов С.М. Книга жизни. М.; Иерусалим, 2004. С. 377.

368

Гольдин С. Русское командование и евреи во время Первой мировой войны: причины формирования негативного стереотипа // Будницкий О.В. (Отв. ред.). Мировой кризис 1914–1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства. М., 2004. С. 29–46; Кпиер Дж. Казаки и погромы. Чем отличались военные погромы? // Там же. С. 53–55.

369

Holquist P. To Count, to Extract, and to Exterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Soviet Russia // Martin T, Suny R.G. (Ed.). A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin. Oxford, 2001. P. 115.

370

Lohr E. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign Against Enemy Aliens during World War I. Cambridge (Mass.); London, 2003. P. 14.

371

Еврейские погромы в Российской империи. 1900–1916 / Аманжолова Д.А. (Сост.). М., 1998. С. 231.

372

По подсчетам М. Альтшулера, за время войны было депортировано и выселено 500–600 тысяч евреев: Altshuler M. Russia and Her Jews. The Impact of the 1914 War // The Wiener Library Bulletin. 1973. Vol. 27. № 30/31. P. 14. Дж. Френкель считает, что это число достигло миллиона уже к концу 1915 года: Studies in Contemporary Jewry: An Annual 4: The Jews and the European Crisis, 1914–1921 / Frankel J. (Ed.). Bloomington, 1988. P. 6. См. также подготовленную М.М. Винавером, Д.О. Заславским и Г.М. Эрлихом публикацию: Из «черной книги» российского еврейства. Материалы для истории войны 1914–1915 года // Еврейская старина. Т. 10. 1918. С. 195–296. Новейшие работы на эту тему см.: Lohr Е. The Russian Army and the Jews: Mass Deportation, Hostages, and Violence during World War I // Russian Review. Vol. 60. 2001. P. 404–419; Idem. Nationalizing the Russian Empire. P. 137–145; Лор Э. Новые документы о российской армии и евреях во времена первой мировой войны // Вестн. Еврейского ун-та. 2003. № 8 (26). С. 245–268; Иоффе Г.З. Выселение евреев из прифронтовой полосы в 1915 году // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 85–96.

373

Непипович С. В поисках внутреннего врага. С. 59; Lohr Е. Nationalizing the Russian Empire. P. 121–137, 150–154.

374

Непипович С. В поисках внутреннего врага. С. 60–61.

375

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. Т. 3, Кн. 1. М., 2000. С. 146.

376

Aschheim S. Brothers and Strangers: The East European Jew in German and German-Jewish Consciousness, 1800–1923. Madison, 1982. P. 143.

377

Врангель Н.Н., барон. Дни скорби: Дневник 1914–1915 годов. СПб., 2001. С. 77 (запись от 29 октября 1914 года).

378

Фрумкин Я.Г. Из истории русского еврейства (Воспоминания, материалы, документы) // Книга о русском еврействе от 1860-х годов до революции 1917 г.: Сб. ст. Иерусалим; М.; Минск, 2002 (1-е изд.: Нью-Йорк, 1960). С. 93.

379

Из «черной книги». С. 274–277.

380

Там же. С. 282–283.

381

Из «черной книги». С. 292–295; Еврейские погромы в Российской империи / Аманжолова Д.А. (Сост.). С. 233–239.

382

Из «черной книги». С. 290–291.

383

Ansky S. The Enemy at His Pleasure. P. 68–73, 78, 101, 138, 143–144, 158–159, 165–166 и др. См. также: The Jews in the Eastern War Zone, New York, 1916.

384

Пев А. Разгром галицийских евреев в кровавые годы мировой войны (Отрывок из дневника) // Еврейская летопись. Сб. 3. Л.; М., 1924. С. 174–176. См. об авторе цитированных воспоминаний: Ansky S. Enemy at His Pleasure. P. 80–81.

385

Подробнее о евреях в русской армии, их военном опыте, отношении к ним военных властей см.: Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М., 2005. С. 158–181, или в англоязычном варианте указанной книги: Budnitskij О. Russian Jews between the Reds and the Whites (1917–1920). Philadelphia, 2012. P. 123–141.

386

Ansky S. Enemy at His Pleasure. P. 68–70, 88; Анский С.А. Разрушение Галиции. Рукопись (см. примеч. 14).

387

Автор сценария и режиссер Александр Рогожкин, кинокомпания СТВ, 1998.

388

См. свод упоминаний о женщинах-снайперах, якобы действовавших в Чечне и в зонах других конфликтов на постсоветском пространстве, в статье: Белые колготки // <http://ru.wikipedia.org/wiki/%Cl%E5%EB%FB%E5_%EA%EE% EB%E3%EE%F2%EA%E8> (07.08.2012).

389

Ионович М. На красном фоне (На нынешнем Западном фронте) // Рассвет. 1918. 26 мая. № 18. Стб. 9.

390

Чериковер ИМ. Антисемитизм и погромы на Украине, 1917–1918. Берлин, 1923. С. 152–153; Агурский С. Еврейский рабочий в коммунистическом движении (1917–1921). Минск, 1926. С. 152.

391

Зверства поляков в Пинске // Хроника еврейской жизни. 1919. 9 мая. № 16. Стб. 10–13. «Пропольскую» версию событий см.: Davies N. White Eagle, Red Star: The Polish-Soviet War, 1919–20. New York, 1972. P. 47–48. Оккупация польскими войсками Вильно в апреле 1919 года также ознаменовалась убийствами евреев: Ibid. P. 240.

392

Наживин Ив. Записки о революции. Вена, 1921. С. 179, 196.

393

Поляков В.А. Жуткие дни на Украине // Еврейская летопись. Сб. 2. Пг.; М., 1923. С. 21–23.

394

Поляков В.А. Пытка страхом // Еврейская летопись. Сб. 3. Л.; М., 1924. С. 61.

395

Польско-советская война, 1919–1920 (Ранее не опубликованные документы и материалы). Ч. 1–2. М., 1994. Ч. 2. С. 5–6 (телеграмма члена РВС 16-й армии Г.Л. Пятакова о паническом отступлении частей армии в ЦК РКП(б), копии предреввоенсовета Троцкому, предсовобороны Ленину, Бельск, 28 августа 1920 года).

396

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 4–5. М., 2003. Т. 5. С. 538–539.

397

Лобач Я. Овруч — Коростень (Из погромной эпопеи на Украине) // Хроника еврейской жизни. 1919. 28 февр. № 6–7. С. 24.

398

Поляков В.А. Жуткие дни на Украине. С. 25.

399

Бабель И. Конармия // Он же. Собр. соч.: В 2 т. М., 2002. Т. 1. С. 349. Рассказ Берестечко датирован: «Берестечко, август 1920».

400

См. подробнее: Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми. С. 220–274; Budnitskii О. Russian Jews between the Reds and the Whites. P. 173–217.

401

Kenez P. Pogroms and White Ideology in the Russian Civil War // Pogroms: AntiJewish Violence in Modern Russian History. P. 310–311.

402

См., например, первые четыре статьи в: Hunczak Т. The Ukraine 1917–1921: A Study in Revolution. Cambridge (Mass.), 1977; см. также: Reshetar J. The Ukrainian Revolution, 1917–1920. A Study in Nationalism. Princeton, 1972.

403

Обзор историографии данного периода см.: Грицак Я. Чому зазнала поразку украïнська революцiя? // Грицак Я. Страстi за нацюналiзмом. Iсторичнi eceï. Киïв, 2004. С. 66–79.

404

См., в частности: Винниченко В. Вiдродження нацiï. Ч. 3. Киïв; Вiдень, 1920. С. 185, 201 и сл.

405

Кубанин М. Махновщина. Л., 1927. С. 73.

406

Типичный пример: Ревегук В. За волю Украïни. Нариси icтoрiï повстансько-партизанськоï боротьби на Полтавщинï в 1917–1923 pp. Полтава, 2007.

407

Верстюк В. Антикомунiстичний повстанський pyx i диктатура пролетарiату: iсторiя протистояння // Верстюк В. (Ред.). Студп з iстoрiï украïнськоï революцiï 1917–1921 рокiв: на пошану Руслана Яковича Пирога. 36. наукових праць. Киïв, 2011. С. 308–43.

408

См., например, посвящение в: Ковапь Р. Повернення отаманiв гайдамацького краю. Киïв, 2001. С. 2. Всего Коваль издал или выступил редактором более 40 работ на данную тему.

409

Schnell F. Raume des Schreckens. Gewalt und Gruppenmilitanz in der Ukraine 1905–1933. Hamburg, 2012.

410

Yekelchyk S. Bands of Nation Builders? Insurgency and Ideology in the Ukrainian Civil War // Gerwarth R., Home J. (Ed.). War in Peace. Paramilitary Violence in Europe after the Great War. Oxford, 2012. P. 124.

411

Sanborn J. The Genesis of Russian Warlordism. Violence and Governance during the First World War and the Civil War // Contemporary European History. 2010. Vol. 19. № 3. P. 195–213.

412

Eichenberg J., Newman J.P. Introduction: Aftershocks: Violence in Dissolving Empire after the First World War // Ibid. P. 183–194.

413

Gerwarth R., Home J. The Great War and Paramilitarism in Europe 1917–1923 // Ibid. P. 270; Eidem. Vectors of Violence: Paramilitarism in Europe after the Great War, 1917–1923 // The Journal of Modern History. 2011. Vol. 83. P. 511.

414

Schnell F. Raume des Schreckens. S. 147–154, 210–218.

415

Adams A. Bolsheviks in the Ukraine. The Second Campaign, 1918–1919. Port Washington (N.Y.); London, 1963; Горак В. Повстанцi отамана Григор'ева.

416

См. автобиографию Тютюнника, написанную для ГПУ: Божко О. Генерал-хорунжий армiï УНР. Невiдома автобiографiя Ю. Тютюнника // З архiвiв ВУЧК — ГПУ — НКВД — КГБ. 1998. № 1–2. С. 27–33.

417

Тинченко Т. Офiцерський корпус армiï Украïнськоï Народноï Республiки (1917–1921). Кн. 1. Киïв, 2007. С. 174.

418

Там же. С. 50.

419

Савченко В. Атаманы казачьего войска. М., 2006. С. 120–121.

420

Там же. С. 85.

421

Gerwarth R. The Central European Counter-Revolution: Paramilitary Violence in Germany, Austria and Hungary after the Great War // Past and Present. 2008. Vol. 200. P. 180, 189.

422

Супруненка М. Отаманщина й Украïнська штелпенцтя (1919–1920 pp.) // Hayвoвi записки Вiнницького державного педагогiчного унiверситету iм. M. Коцюбинського. Серiя: Iсторiя. 2008. № 14. Цитату из донесения советской разведки см.: Василенко В. Бiльшовицькi амнiстiï початку 1920-х pp. як засiб боротьби проти повстанського руху // З архiвiв ВУЧК — ГПУ — НКВД — КГБ. 2011. № 1. С. 104.

423

Нютий-Лютенко I. Вогонь з Холодного яру. Detroit, 1986. С. 17–18.

424

Отаман Повстанцев Iлько Струк. Зi слiв От. Струка записав М.О. [рукопись] (ГАВО. Ф. 3504. Оп. 1. Д. 2. Л. 34 об. — 35 об.).

425

Gerwarth R. Counter-Revolution. P. 185–198.

426

Рассказ Тютюнника об этом периоде см. в: Тютюнник Ю. Революцiйна стихiя. Записки генерал-хорунжого. Киев, 2008. С. 18–92. О его роли в украинизации Симферопольского полка см.: Там же. С. 20–23; о его деятельности в Центральной раде см.: Там же. С. 36 и сл.

427

Бондаренко В.Г. Iсторiя запорожцiв: Вiльнокозацький рух на пiвднi Украïни (1917–1918 pp.). Запорiжжя, 2010. С. 146, 216.

428

См. об этом в мемуарах Тютюнника: Тютюнник Ю. Революцiйна стiхiя. С. 79 и сл. О мерах, принятых для подавления восстания, см.: Dornik W., Liebe P. Die militarischen Operationen // Dornik W. et al. (Hrsg.). Die Ukraine zwischen Selbstbestimmung und Fremdherrschaft 1917–1922. Graz, 2011. S. 228–231.

429

Adams A. Bolsheviks. P. 149 et passim; Горак В. Повстанцi отамана Григор'ева. С. 15–31; Тинченко Т. Офiцерський корпус. С. 122.

430

Kasianov С. Die Ukraine zwischen Revolution, Selbstandigkeit und Fremdherrschaft // Dornik W. et al. (Hrsg.). Die Ukraine. S. 162–164.

431

Adams A. Bolsheviks. P. 157–185, 206–212.

432

Петриченко К. Симон Петлюра i Данило Терпило (Зелений): iсторiя взаемовiдносин (1918–1919 роки) // Украïнознавство. 2009. № 3. С. 101.

433

Kasianov G. Die Ukraine. S. 167–168.

434

Донесение военной разведки от 11 апреля 1919 года (ЦГАОО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 263. Л. 188–189); донесение румынской группы от 11 июля 1919 года (ЦГАОО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 154. Л. 160–161).

435

Ford С. Outline History of the Ukrainian Communist Party (Independentists): An Emancipatory Communism // Debatte. 2009. Vol. 17. № 2. P. 218–221.

436

Adams A. Bolsheviks. P. 284 et passim, 331–343, 349–358.

437

Ковальчук М. Повстансько-партизанський рух проти бiлогвардiйцiв на Киïвщинi (вересень 1919 — сiчень 1920 pp.) // Украïнський iсторичний журнал. 2009. №5. С. 110.

438

Там же. С. 113–114, 116.

439

Kasianov G. Die Ukraine. P. 170.

440

Краткий обзор бандитизма на Украине, 1–15 октября 1921 г. (ЦГАВО. Ф. 3204. Оп. 1. Д. 18. Л. 3 об.).

441

О конце атаманщины см.: Савченко В. Атаманы. С. 391 и сл.

442

Schnell F. Raume des Schreckens. S. 258.

443

Ibid. S. 364–365.

444

См., например, листовки «Брати-селяне!» и «До трудового селянсва та робiтников» (ЦГАОО. Ф. 1. Оп. 19. Д. 63. Л. 12–13).

445

Landis Е. Who Were the «Greens»? Rumor and Collective Identity in the Russian Civil War // The Russian Review. 2010. Vol. 69. P. 33, 46; цит. р. 46.

446

Landis E. Waiting for Makhno: Legitimacy and Context in a Russian Peasant War // Past and Present. 2004. Vol. 183. P. 217–219, 236, цит. р. 236.

447

Adams A. Bolsheviks. P. 299–301.

448

Abramson H. A Prayer for the Government. Ukrainians and Jews in Revolutionary Times, 1917–1920. Cambridge (Mass.), 1999. P. 116–118.

449

Листовка Универсал (ЦГАОО. Ф. 57. Оп. 2. Д. 398. Л. 2).

450

Об этих народных представлениях см.: Figes О., Kolonitskii B. Interpreting the Russian Revolution. The Language and Symbols of 1917. New Haven; London, 1999. P. 108–109; Read С. War and Revolution in Russia, 1914–1922. Basingstoke, 2013. P. 99–104, 106.

451

Донесение Шишковского, члена Золотоношского уездного исполкома (ЦГАОО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 265. Л. 200–201).

452

Другая перспектива: Schnell F. Raume des Schreckens. S. 258.

453

Тютюнник Ю. Зимовий похiд. // Тютюнник Ю. Записки генерал-хорунжого. Киïв, 2008. С. 96–210, здесь с. 191–193.

454

Середа М. Отаманщина. Отаман Божко // Лiтопис Червоноï Калини. 1930. № 1. С. 10–12; Савченко В. Атаманы. С. 145–148 (автор этой работы в значительной степени опирается на предыдущий источник).

455

Книга погромов: погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны, 1918–1922 гг.: Сб. документов / Милякова Л.Б. (Ред.). М., 2008. С. 244.

456

Савченко В. Атаманы. С. 125.

457

Yekelchyk S. Bands of Nation Builders? P. 121.

458

Yekelchyk S. The Revolution at Eighty: Reconstructing Past Identities after the «Linguistic Turn» // Journal of Ukrainian Studies. 1999. Vol. 24. № 1. P. 73–74.

459

Rudntysky I. The Fourth Universal and its Ideological Antecedents // Idem. Essays in Modern History. Edmonton, 1987. P. 389–416.

460

Бердяев Н.А. Новое средневековье. М., 1990. С. 54–55.

461

Vierhaus R. Die Rekonstruktion historischer Lebenswelten. Probleme moderner Kulturgeschichtsschreibung // Vierhaus R., Chartier R. (Hrsg.). Wege zu einer neuen Kulturgeschichte. Göttingen, 1995. S. 14.

462

Подробнее см.: Мегилл А. Историческая эпистемология. М., 2007. С. 392–437, особенно с. 405, 411, 415–416.

463

Гребенкин И., Белова И. Первая мировая: великая «забытая» война // Бордюгов Г.А. (Ред.). Исторические исследования в России III. Пятнадцать лет спустя: Сб. ст. М., 2011. С. 200.

464

Guschker S. Bilderwelt und Lebenswirklichkeit: eine soziologische Studie liber die Rolle privater Fotos für die Sinnhaftigkeit des eigenen Lebens. Frankfurt a.M. etc., 2002. S. 268. О Первой мировой войне как источнике опыта для ее российских современников, особенно большевиков, см.: Beyrau D. Der Erste Weltkrieg als Bewahrungsprobe. Bolschewistische Lernprozesse aus dem «imperialistischen» Krieg // Journal of Modern European History. 2003. Vol. 1. № 1. P. 96–123.

465

Schumann D. Europa, der Erste Weltkrieg und die Nachkriegszeit: eine Kontinuitat der Gewalt? // Journal of Modern European History. 2003. Vol. 1. № 1. P. 29.

466

Байрау Д. Понятие и опыт тотальной войны (на примере Советского Союза) // Нарский И.В. и др. (Ред.). Опыт мировых войн в истории России: Сб. ст. Челябинск, 2007. С. 28.

467

О конструировании образов отсталости населения в поздней Российской империи см.: Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России, 1861–1914. М., 2006; Narskij I. Intellectuals as Missionaries: The Liberal Opposition in Russia and their Notion of Culture // Studies in East European Thought. 2010. Vol. 62. P. 331–352.

468

По поводу отражения солдатского опыта в офицерских воспоминаниях мне приходилось писать: Narskij I. Kriegswirklichkeit und Kriegserfahrung russischer Soldaten an der russischen Westfront 1914/1915 // Grofi G.P (Hrsg.). Die vergessene Front. Der Osten 1914/1915. Paderborn etc., 2006. S. 249–261; Нарский И.В. «Я как стал средь войны жить, так и стала мне война, что дом родной…» Фронтовой опыт русских солдат в «германской» войне до 1917 г. // Нарский И.В. и др. (Ред.). Опыт мировых войн. С. 488–502.

469

См.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995.

470

Здесь я следую подходу коллективного исследовательского проекта № 437 «Военный опыт. Война и опыт в Новое время» в Тюбингенском университете. См. также: Нагорная О.С. Другой военный опыт: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914–1922). М., 2010. С. 24–25.

471

См., например: Царский И.В. Русская провинциальная партийность: Политические объединения на Урале до 1917 г. Челябинск, 1995; Он же. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001; Narskij I. Der Ural im russischen Bürgerkrieg. Gewaltformen und Uberlebensstrategien // Baberowski J. (Hrsg.). Moderne Zeiten? Krieg, Revolution und Gewalt im 20. Jahrhundert. Göttingen, 2006. S. 94–110.

472

См.: Струмшин С.Г. Избранные произведения. История черной металлургии в СССР. М., 1967; Голубцов B.C. Черная металлургия в первые годы Советской власти (1917–1923 гг.). М., 1975.

473

Подробнее о крестьянском повстанческом движении и голодной катастрофе на Урале см.: Логунов К. Хроника западно-сибирского крестьянского восстания. Свердловск, 1991; Боже B.C., Непеин И.Г. Жатва смерти. Голод в Челябинской губернии в 1921–1922 гг. Челябинск, 1994; Шибанов Н.С. «Зеленая война». Исторические очерки. Челябинск, 1997; Сафонов Д.А. Великая крестьянская война 1920–1921 гг. и Южный Урал. Оренбург, 1999; Продовольственная безопасность на Урале в XX веке. Документы и материалы. Т. 1. Екатеринбург, 2000.

474

Подробнее см.: Schumann D. Europa, der Erste Weltkrieg und die Nachkriegszeit. S. 25–26.

475

См., например: Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York, 1985; Figes O. A People's Tragedy. The Russian Revolution, 1891–1924. London, 1996; Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997 (переизд.: 2010); Карский И.В. Жизнь в катастрофе.

476

См., например: Jahn H. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca (N.Y.), 1995; Gatrell P. A Whole Empire Walking: Refugees in Russia during Word War I. Bloomington, 1999; Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War and Mass Politics 1905–1925. DeKalb, 2003; Lohr E. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign Against Enemy Aliens During World War I. Cambridge, 2003.

477

См., например: Plaggenborg S. Stalinismusforschung: Wie weiter? // Plaggenborg S. (Hrsg). Stalinismus. Neue Forschungen und Konzepte. Berlin, 1998; Holquist P. Making War, Forging Revolution. Russia's Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge (Mass.), 2002; Hoffmann D.L. Stalinist Values. The Cultural Norms of Soviet Modernity 1917–1941. Ithaca (N.Y.), 2003; Baberowski J. Der rote Terror. Die Geschichte des Stalinismus. München, 2003; Idem. Verbrannte Erde. Stalins Herrschaft und Gewalt. München, 2012.

478

См.: Пайпс P. Русская революция. Ч. 1–2. М., 1994; Malta M. Vollstreckter Wahn. Russland 1917–1991. Stuttgart, 1994; Brovkin V.N. Behind the front lines of the civil war: Political parties and social movements in Russia, 1918–1922. Princeton, 1994; и др.

479

См.: Party, State and Society in the Russian Civil War. Explorations in Social History / Koenker D.P, Rosenberg W.G., Suny R.G. (Ed.). Bloomington, 1989; Fitzpatrick S. The Russian Revolution. Oxford, 1994.

480

Холквист П. Россия в эпоху насилия, 1905–1921 гг. // Нарский И.В. и др. (Ред.). Опыт мировых войн. С. 462. Подробнее см.: Holquist P. Making War.

481

Schumann D. Europa, der Erste Weltkrieg und die Nachkriegszeit. S. 25.

482

Merridale С. Steinerne Nachte. Leiden und Sterben in Russland. Munchen, 2001. S. 27.

483

Холквист П. Россия в эпоху насилия. С. 468–469.

484

См., например: Aftershocks. Violence in Dissolving Empires after the First World War / Eichenberg J., Newman J.P (Ed.) // Journal of Contemporary European History. 2010. Vol. 19. № 3.

485

См., например: Geyer D. Die Russische Revolution. Historische Probleme und Perspektiven. Göttingen, 1967; Hildermeier M. Die russische Revolution 1905–1921. Frankfurt a.M., 1989; Bonwetsch B. Die Russische Revolution 1917: Eine Sozialgeschichte von der Bauernbefreiung bis zum Oktoberumsturz. Darmstadt, 1991.

486

О традиции создания в поздней Российской империи политическими партиями парамилитарных организаций см.: Политические партии России: история и современность. М., 2000. Об этом же на Урале см.: Карский И.В. Русская провинциальная партийность.

487

См.: Beyrau D. Militar und Gesellschaft im vorrevolutionaren Russland. Koln; Wien, 1984; Holquist P. Making War, Forging Revolution; Kusber J. Die russische Armee als innenpolitischer Ordnungsfaktor in der zweiten Halfte des 19. Jahrhunderts // Epkenhans M., Grofi G.P. (Hrsg.). Das Militar und der Aufbruch in die Moderne 1860 bis 1890: Armeen, Marinen und der Wandel von Politik, Gesellschaft und Wirtschaft in Europa, den USA sowie Japan. München, 2003. S. 151–166.

488

Холквист П. Россия в эпоху насилия. С. 475. О формировании насильственных практик в России в контексте Первой мировой и Гражданской войн см. также: Sanborn J. The Genesis of Russian Warlordism: Violence and Governance during the First World War and the Civil War // Contemporary European History. 2010. Vol. 19. № 3. P. 195–213.

489

Холквист П. Россия в эпоху насилия. С. 468.

490

Некоторые особенности Поволжья, описанные О. Файджесом, вполне распространимы и на Урал. См.: Figes О. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution. Oxford, 1985. P. 19–27.

491

См.: Sanborn]. The Genesis of Russian Warlordism; Schnell F. Der Sinn der Gewalt. Der Ataman Volynec und der Dauerpogrom von Gajsin im Russischen Bürgerkrieg (1919) // Zeithistorische Forschungen = Studies in Contemporary History: OnlineAusgabe. Vol. 5. Heft 1. 2008 (<http://www.zeithistorische-forschungen.de/16126041Schnell — 1–2008>).

492

См., например: Beyrau D. Petrograd, 25. Oktober 1917: die russische Revolution und der Aufstieg des Kommunismus. München, 2001. S. 62–67; Baberowski J. Der rote Terror. S. 34–52.

493

Подробнее о чрезвычайных органах в Советской России и на Урале см.: Бугай Н.Ф. Чрезвычайные органы Советской власти: ревкомы, 1918–1921. М., 1990; Коблов B.C., Сичинский Е.П. Государственное строительство на Урале в 1917–1921 гг. Челябинск, 1997.

494

Государственный архив новейшей истории Пермской области. Ф. 557. Оп. 1. Д. 53. Л. 16; Центр документации новейшей истории Кировской области. Ф. 1. Оп. 1. Д. 165. Л. 202, 216; Центральный государственный архив общественных организаций Республики Башкортостан. Ф. II — 22. Оп. 4. Д. 94. Л. 9, 10.

495

О милитаризации труда в тяжелой промышленности Урала наиболее подробной работой по-прежнему является: Голубцов B.C. Черная металлургия в первые годы Советской власти (1917–1923 гг.). М., 1975.

496

Подробнее о милитаризации раннего советского праздника см.: Малышева С.Ю. Советская праздничная культура в провинции: пространство, символы, исторические мифы (1917–1927). Казань, 2005; Рольф М. Советские массовые праздники. М., 2009; Карский И.В. Конструирование мифа о Гражданской войне и особенности коллективного забывания на Урале в 1917–1922 гг. // Нарский И.В. и др. (Ред.). Век памяти, память века: Опыт обращения с прошлым в XX столетии: Сб. ст. Челябинск, 2004. С. 394–412; Никонова О.Ю. Военные праздники и ритуалы как инструмент военно-политического воспитания // Нарский И.В. и др. (Ред.). Опыт мировых войн. С. 181–207.

497

Поршнева О. С. Проблемы участия России в Первой мировой войне: ментальное измерение // Нарский И.В. и др. (Ред.). Опыт мировых войн. С. 364; подробнее см.: Поршнева О.С. Крестьяне, рабочие и солдаты России накануне и в годы Первой мировой войны. М., 2004.

498

Байрау Д. Солдаты Софьи Федорченко // Нагорная О.С. и др. (Ред.). Траектория в сегодня: россыпь историко-биографических артефактов: Сб. ст. Челябинск, 2009. С. 204.

499

См.: Эпиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. М.; СПб., 2001: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение ' тюрьмы. М., 1999.

500

См.: Народное сопротивление коммунизму в России: Урал и Прикамье, ноябрь 1917 — январь 1919. Документы и материалы / Бернштам М.С. (Ред.). Париж, 1982; Попов Н.Н. Борьба большевиков Урала за солдатские массы в трех революциях. Саратов, 1983; Тепицын Л.В. Русская революция 1917 года: деревня против города, или перманентная война // Академик В.П. Волобуев. Неопубликованные работы. Воспоминания. Статьи. М., 2000.

501

См.: Beyrau D. Der Erste Weltkrieg als Bewahrungsprobe; Нарский И.В. «Как я стал средь войны жить, так и стала мне война, что дом родной…»

502

Beyrau D. Petrograd, 25. Oktober 1917. S. 72–73; Нарский И.В. Канализация хаоса и хаос в канализации: санитарно-гигиеническое состояние уральских городов в 1917–1922 гг. // Нарский И.В., Никонова О.Ю. (Ред.). Человек и война (Война как явление культуры): Сб. ст. М., 2001. С. 254.

503

См., например: Holquist P. Anti-Soviet Svodki from the Civil War: Surveillance as a Shared Feature of Russian Political Culture // Russian Review. 1997. Vol. 56. № 3. P. 445–450; Шевелев Д.Н. Осведомительная работа антибольшевистских правительств на территории Сибири в годы Гражданской войны (июнь 1918 — январь 1920 г.). Дис…. д-ра ист. наук. Томск, 2012.

504

Подробнее см.: Figes О., Kolonitski B. Interpreting the Russian Revolution: the Language and Symbols of 1917. Yale, 1998.

505

Plaggenborg S. Revolutionskultur. Menschenbilder und kulturelle Praxis in Sowjetrussland zwischen Oktoberrevolution und Stalinismus. Koln; Weimar; Wien, 1996. S. 346.

506

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 9.

507

Подробнее см.: Нарский И.В. Конструирование мифа о Гражданской войне. С. 394–412.

508

См.: Штыка А.Л. Гражданская война в Сибири в освещении белогвардейских мемуаристов. Томск, 1991; Бордюгов Г.А., Ушаков А.И., Чуриков В.Ю. Белое дело: идеология, основы, режим власти. М., 1998.

509

Об апокалипсических простонародных толкованиях Гражданской войны см.: Нарский И.В. Как коммунист черта расстрелять хотел: апокалипсические слухи на Урале в годы революции и Гражданской войны // Слухи в России XIX–XX веков: Неофициальная коммуникация и «крутые повороты» российской истории. Челябинск, 2011. С. 231–255.

510

Подробнее см.: Нарский И.В. Жизнь в катастрофе. С. 391–400.

511

См.: Там же. С. 422–423.

512

Центр документации по новейшей истории Оренбургской области. Ф. 1. Оп. 1. Д. 234. Л. 80; Д. 321. Л. 9; Объединенный государственный архив Челябинской области. Ф. 77. Оп. 1. Д. 451. Л. 151; Д. 321. Л. 53, 82; Шибанов Н.С. «Зеленая война». С. 229.

513

См.: ГАРФ. Ф. 186. Оп. 1. Д. 10. Л. 13; Объединенный государственный архив Челябинской области. Ф. 1. Оп. 1. Д. 127. Л. 29; Уральский рабочий. 1922. 13 июля.

514

См.: Никонова О.Ю. Воспитание патриотов: Осоавиахим и военная подготовка населения в уральской провинции (1927–1941 гг.). М., 2010. С. 93–105.

515

См., например: Байрау Д. Солдаты Софьи Федорченко. С. 216. Schumann D. Europa, der Erste Weltkrieg und die Nachkriegszeit. S. 32.

Content

БОЛЬШАЯ ВОЙНА РОССИИ
Социальный порядок, публичная коммуникация и насилие на рубеже царской и советской эпох
Сборник статей
ред. К. Бруиш, Н. Катцер

Катя Бруиш, Николаус Катцер ВВЕДЕНИЕ

Социальный порядок и военный опыт

Публичная коммуникация и память о войне

Насилие и местное управление

СОЦИАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК И ВОЕННЫЙ ОПЫТ

Петр Шлянта. «Братья-славяне» или «азиатские орды»?

Российская оккупационная политика

Меры по завоеванию симпатий польского населения Галиции

Двойственная оценка действий российской армии

Заключение

Франциска Дэвис. Первая мировая война как испытание для империи: мусульмане на службе в царской армии

Введение всеобщей воинской повинности в царской империи позднего периода

Первая мировая война как испытание для империи

Многоконфессиональная армия в условиях войны

Воинская повинность как политический аргумент

Александр Зумпф. Инвалидность и экспертиза во время Первой мировой войны в России

1. Медэксперты и военные нужды

2. Возникновение социальных задач

3. Испытание демобилизацией

Заключение

ПУБЛИЧНАЯ КОММУНИКАЦИЯ И ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ

Юлия Александровна Жердева. Визуализация бедствия в изобразительной культуре Первой мировой войны (1914–1918)

Борис Иванович Колоницкий. Образ сестры милосердия в российской культуре эпохи Первой мировой войны

Патриотическая мобилизация и репрезентация царской семьи

Репрезентационная ошибка?

Патриотическая мода и эволюция образа сестры милосердия

Эротизация образа сестер милосердия

Проблемы «перевода» пропагандистских посланий

Оксана Сергеевна Нагорная. Плен Первой мировой войны в советской художественной литературе: конфликт и консенсус индивидуальных переживаний

НАСИЛИЕ И МЕСТНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Олег Витальевич Будницкий. Происхождение еврейских погромов периода Гражданской войны в России

Кристофер Гилли. Украинская атаманщина: национализм и идеология в пространстве насилия после 1917 года

Первая мировая война как формативный опыт

Распад империй: невозможное становится возможным

Идеология и политические взгляды атаманов

Атаманщина в контексте украинского национализма

Атаманы: политические акторы в период революции и Гражданской войны

Игорь Владимирович Нарский. Первая мировая и Гражданская войны как учебный процесс: Военизация жизненных миров в провинциальной России (Урал в 1914–1921 годах)

Предварительные замечания

Интерпретационные модели военно-революционного опыта

Институционализация военного опыта в 1914–1921 годах

Военизация образцов толкования и поведения

Примечания

Ссылки