Эльчин Сафарли

Я хочу домой

Дочери Дениз

…Когда меня спрашивают, что бы я забрал из горящего дома, я отвечаю – огонь.

Жан Кокто

Дизайн обложки Джамиль Асланов (https://instagram.com/aslanow)

Модель на фото: Настя Гуз (https://instagram.com/nastyagoos)

Автор фото: Юлия Акименко

Фото автора на четвертой сторонке: Сергей Сараханов (http://www.sarakhanov.com)

Разве не счастье – обладать смыслом в окружении торжествующей бессмысленности?!

Казаться, будто ты здесь, а быть там. Или жить там, а казаться, будто…

Ну, ты меня понимаешь.

Но я-то тут при чем? В чем моя вина?

Ну скажи, в чем я провинилась?

Ведь, в отличие от тебя, я не могу взлететь или, точнее, погрузиться туда, куда погружаешься ты. Понимаешь?..

Я просто этого не умею. И боюсь.

Афаг Масуд

– Я хочу найти новые пути. Если не найду, ты мне поможешь.

– …Знакомые мне пути уже устарели, их знают и другие. Ты лучше сам потрудись да найди совершенно новые, никому не известные.

– …Буду думать и непременно найду.

– Думай, дружок. Это твой долг – думать и открывать новые пути.

Джафар Джаббарлы

Он

Ты нигде не побываешь по-настоящему, пока не вернешься домой.

Терри Пратчетт

…Изо дня в день он берет в руку перо и пишет ей. Бартльбум не знает ни ее имени, ни адреса, но он твердо уверен, что должен рассказать ей о своей жизни.

Ибо кому же, как не ей?

Он верит, что, когда они встретятся, он с трепетной радостью водрузит на ее лоно шкатулку красного дерева, доверху наполненную письмами, и скажет:

– Я ждал тебя.

Алессандро Барикко

1

Я вырос в домике с зеленой крышей на Абшероне. Полуостров на западном берегу Каспия, укрытый желтым одеялом соленых песков. Тут море спокойно и смиренно, как дервиш, а виноградные лозы витиеваты, как арабские буквы. Мы приезжали сюда на электричке. Июньская жара, станция Инжирная, бабушка с двумя соломенными сумками. В одной – наши с братом вещи, в другой – овечий сыр, соленый творог шор и банка катыка.

До дачи триста восемьдесят два шага через типично абшеронскую пустыню с зелеными колючками. Специально с братом замеряли. Мы спешим, иначе молочное скиснет. Бабушка Сона, крепкая женщина с короткой стрижкой и кожей цвета пересушенной кураги, нас опережает: «Финики, до счастья осталось триста два шага. Не спите!» Счастьем для нас был и есть дом. Дом, где всегда хорошо.

Сона отпирала тяжелую деревянную дверь дачи со словом «бисмиллях» и заходила первой, нашептывая молитву. Словами из священной книги очищала дом от джиннов. «Их надо добрым словом проводить восвояси, приготовить халву с дошабом в память о покойных, раздать ее нуждающимся». Дошаб, сладкий сироп, Сона варила из сока черной шелковицы с добавлением корицы.

Следом входили мы с братом, вдыхая запах прошлогоднего лета. Вон наш надувной дельфин в прихожей, чуть схуднул от тоски, надо бы снова надуть и оживить в холодной воде утреннего Каспия.

Зимнюю сырость в углах уже высушило летнее солнце. Осталось прогреть подушки, одеяла, матрасы. «Финики, а ну-ка за работу: подушки на солнечную сторону веранды. Иначе ночью будем спать в холодном море». Мы бежали за подушками, я выбирал синие. Они действительно были пропитаны зимним дыханием моря. Соленым, с липкой прохладой.

Наутро Сона перебирала сорванный в саду чабрец, аккуратно раскладывала ветки на столе, застеленном пергаментом. Сушила на зиму и лечила им, когда внуки простужались. Я внюхивался в фиолетовые соцветия, помогал срезать корни и разговаривал с бабушкой обо всем, из чего соткана жизнь.

«Финик, все мы свободны, и в этом наша уникальность. Ты будешь жить с тем, во что веришь. Если принимаешь жизнь как борьбу, готовься к постоянной борьбе. Если думаешь, что за все в жизни надо платить, будешь платить, причем двойной ценой. Каждый обладает свободой воли – мы сами определяем свою правду и отношение к ней».

Брат, пухлощекий сорванец, быстро уставал от «скучных» разговоров, убегал во двор. А меня беседы с Соной наполняли настолько, что, бывало, ночами не мог заснуть – море эмоций захлестывало скалы сознания.

С годами нашел способ усмирять волнение – стал его записывать.

* * *

В конце дачного дома была комнатка без окон. Мы ее назвали Морской. Стены в сине-голубых волнах, а светло-коричневые полы под ногами походили на дно Каспия.

Долгое время комната служила маринадной: бабушка ставила туда банки с оливковым вареньем, баклажанной икрой, маринованной мушмулой и помидорами.

Со временем о комнате позабыли, и она превратилась в хранилище домашнего хлама.

Однажды летом мы с братом подхватили краснуху. На время болезни нам запретили купаться в море, что мы тяжело переживали. Хныкали, капризничали, порывались убежать из дома в сторону берега. Но бабушка не отходила от шкодливых внуков ни на шаг.

Дедушка, некогда увлекающийся живописью, долго думал, как облегчить нашу тоску по морю, и решил преобразить маринадную. Быстро почистил, освежил полы, покрасил потолок голубой краской, нарисовал белоснежные облака, а на стенах – волны. Комната подсохла, была тщательно прибрана бабушкой и стала нашим морем на время краснухи.

Сона стелила нам коврики, мы часами валялись в Морской комнате, представляя, что нет никакой болезни и мы на берегу Каспия. Это было счастьем.

* * *

После завтрака мы с бабушкой шли провожать дедушку на работу. Повод прогуляться. Судостроительный завод находился на семнадцатой отметке берега, пятнадцать минут вдоль моря. На коричневом песке покоились старые перевернутые лодки, разукрашивая береговую линию. Вот зеленая, с дырявым дном и надписью «Мурад». Так звали сына хриплоголосого рыбака по кличке Музыкант, он заманивал в сети кефаль с помощью печальной песни нея – флейты из камыша.

На Востоке говорят, что ее звук наполнен любовью Создателя. Поэт Физули писал: «Всегда стенаю я, тростник… То страстью, то жалобой мой полон крик… Рыдать не перестану я… Будь даже срезан я для нея».

У Музыканта родился долгожданный и единственный сын. «Я научу Мурада играть на нее, и он тоже будет возвращаться с уловом». На шестом году жизни у малыша обнаружили лейкоз, спустя год он ушел из жизни.

Музыкант продолжал выходить в море, но больше ни одной рыбы не принес домой, не сдал на рынок. Весь улов отдавал бедным семьям.

* * *

Я помню время своей жизни, когда почти все ушли, а те, кто остались, меня не слышали. Со стороны эта картина, может, и выглядела отчаянно и одиноко, но я не испытывал ни отчаяния, ни одиночества.

Со мной были город и земля, подарившая мне хлеб, воду, море и понимание. Земля еще и учила. Смирению, например.

Я отчетливо ощущал, как липовые деревья вдоль Желтой улицы, кривые каменные лестницы на спуске к улице Бюльбюля, отрезок набережной недалеко от платановой рощи и медовые глаза кучерявой музы уличного музыканта наполняют меня спокойствием.

Все, что плыло навстречу, усмиряло мою раскачивающуюся на волнах лодку и превращало ее в корабль.

Земля, по которой дни напролет я двигался, казалось бы, в неизвестность, была мне другом. Каждый новый рассвет наполнял ее сиянием Вселенной, которым потом освещались души ищущих, ожидающих и благодарных. Это закон жизни: получают те, кто ждет, а другие просто проходят мимо и тоже… продолжают путь.

В период знакомства с собой я часто обращался к воспоминаниям детства. Особенно ночами, когда вокруг четыре стены, одно окно и не слышно моря. Путешествовал в дни, когда мы с братом, уставшие после моря, спешили домой, где нас ждали бабушка с сырными лепешками и прохладным компотом из фейхоа и блаженная Морская комната.

Источники силы не только вокруг, но и внутри нас. Пора перестать надеяться исключительно на разум и обратиться за помощью к душе.

Руми писал: «В тишине есть красноречие. Останови плетение смыслов – и увидишь, как улучшается понимание». Бывает, мы теряем родные звуки. Голос любимого человека, песню дорогого сердцу города или шум бескрайнего моря. Они либо утихают, либо мы перестаем их слышать. Наступает тишина, которая сначала пугает, но потом исцеляет, открывая в нас новое.

Слух становится чутким. Мы лучше слышим себя, а значит, лучше понимаем, что нам нужно.

* * *

У бабушки Соны было любимое изречение: «Все пути ведут в утро, финики». Тогда, в абшеронском детстве, ее слова казались шуткой. Сейчас осознаю их глубину.

Сона прошла нелегкую жизнь, не раз падала, но вставала и продолжала путь. Не любила об этом говорить. Многое узнал уже после ее смерти от родственников, с улыбкой называющих ее Соной-скалой.

Я тоже люблю утро. За новую надежду и шанс, за свежесть воздуха и сияние солнца после дождливой ночи. В каждом «завтра» – новое утро.

Завтра утром мы станем еще лучше, научимся не поддаваться всеобщему хаосу. Будем беречь свои миры, чаще обнимать близких, помогать тем, кто нуждается в помощи, больше путешествовать. На самом деле все просто.

Завтра утром мы поймем, что ни одно событие в жизни не случайно. Мы об этом знаем, но часто забываем, когда сталкиваемся со сложностями. Страдать, ощущать себя жертвой, жаловаться на «тяжелую долю» легче, чем подняться, поблагодарить Вселенную и двинуться вперед, дальше.

А еще завтра утром мы придем к морю, и его в нас станет еще больше.

* * *

Часто бываю на нашей даче у станции Инжирной. Пусть всего лишь мысленно. Нет уже ни того дома, ни той станции, ни тех дорог. Бабушка с дедушкой умерли. Теперь у нас с братом другие дома, но воспоминания – это то, чего ни у кого не отнимешь. Мы часто путешествуем их путями, и для этого не нужно ни виз, ни билетов, ни перелетов, ни денег.

2

Время от времени, долгие годы, а порой и всю жизнь нас не покидает ощущение, что нам чего-то не хватает. Понимающего мужчины, чуткой женщины, здорового ребенка, теплого дома, реализованного призвания, привлекательной внешности, стабильного дохода.

Даже получив желаемое, спустя время мы снова испытываем неудовлетворенность. Если раньше переживали из-за отсутствия хорошей работы, то, устроившись в престижную компанию, жалуемся на невнимание любимого человека.

Кто-то скажет, что такова человеческая природа – жить в полутонах. На самом деле это то, с чем мириться нельзя. Чувство неудовлетворенности нужно преодолевать словом «спасибо». Как писал Толстой: «У меня нет всего, что я люблю. Но я люблю все, что у меня есть».

Я любил утро на даче. Проснувшись, сразу бежал в сад. Там каждый день что-то менялось: в цвете, форме, звучании. Вот плоды инжирного дерева слегка пожелтели, еще недельки две, и их можно срывать – варить джем с корицей.

Вот будка Пялянга уже в синем цвете: два дня дедушка Асад ее строил, утеплял, шлифовал, а сегодня проснулся ранним утром и покрасил. Домик нашей собаке готов!

Сливовая пастила, развешенная на веревке веранды, наконец-то подсохла. Я не выдержал, слопал одну. Остальное пора сворачивать ковриками и складывать в сшитый бабушкой полотняный мешок. До зимы!

Когда я, сонный и неумытый, выбегал в сад, бабушка подходила ко мне и, приобняв, возвращала в комнату, где незаправленная постель, разбросанная одежда, игрушки, яблочные огрызки.

«Финик, пока не наведешь порядка на своей территории, глупо искать радости за ее пределами. Они все равно тебе наскучат, и ты вернешься в свой бедлам. Начинай с себя».

Сона голоса не повышала. Говорила тихо, но твердо. После чего выходила из комнаты, закрыв за собой дверь. Пару минут я капризничал, а потом принимался за уборку.

Чувство неудовлетворенности начинается тогда, когда мы ищем счастье снаружи, а не внутри себя. Забросив свой дом, мы отправляемся во внешний мир, где нет ничего вечного и все каждую секунду меняется.

* * *

Ночью я боялся выходить из своей комнаты. Дом погружался в тишину, крики перелетных птиц обретали зловещий отзвук, а в урчании труб слышались стоны невидимого чудовища. Если вдруг посреди ночи мне хотелось в туалет или попить воды на кухне, я, не смыкая глаз, терпел до рассвета. Будить взрослых не позволяла мальчишеская гордость, а свет, оставленный включенным в прихожей, страха не уменьшал.

Однажды, лет в восемь, я не выдержал и в полудреме намочил постель. Наутро влажный матрас обнаружила Сона и, никому ничего не сказав, заменила. Когда мы остались наедине, бабушка сказала: «Я могу поставить в комнате ведро, но это не выход. Финик, не бойся открыть дверь. Что бы за ней ни было».

Я захлюпал носом и, не пряча глаз, признался: «Но ведь когда дверь откроется, я уже не смогу забыть того, что за ней увижу». Сона улыбнулась: «Твои страхи ненастоящие. Ты сам их придумал. Перед тем как открыть дверь, создай в голове то, что тебя не пугает. Например, чаек, море и корзину с горячими симитами[1]».

На следующую ночь я попробовал. Сразу не получилось. Только с третьей попытки, нарисовав в голове чаек, пошел на ночную кухню и выпил стакан вишневого компота.

В памяти каждого есть картинки-спасатели, мы обращаемся к ним в сложные периоды. На моей картинке-спасателе не только чайки и симиты, но и пенка варенья из желтой черешни, которое варится во дворе нашей дачи в медном тазу с кривоватыми краями.

Вот Сона передает мне медную ложку-шумовку. «Пока я буду мыть банки, собирай пенку. Смотри не прогляди. Сегодня, Финик, ты отвечаешь за сбор облаков». Пенки напоминали облака, только они были сладкие и горячие. Пробуя их, я обжигал язык, но нисколько об этом не жалел. «Ну и пусть щиплет. Зато я отведал облаков».

Бабушка не переставала мечтать, создавая на кухне свой маленький космос. Она дружила с возрастом, не переживала по поводу морщин и глубоко понимала жизнь, которая была для нее прекрасным путешествием. Смерть ее не пугала. «Не думаю ни о возрасте, ни о смерти. Я все это приняла как данность и начиняю дни тем, что радует».

Жизнь состоит из ежедневных преодолений. И совершаются они не во имя райских ворот, а для улучшения слуха. Своего же. Слышать себя – только так возможно обрести, сохранить равновесие.

«Вот кто-то скажет или сделает злое, и чувствуешь, как теряешь слух. Злость захлестывает голову, в ушах закипает, так и подбивает ответить тем же. По молодости я отвечала, а потом болела. С годами научилась ценить, беречь слух. Как вижу где-то зло – либо молча помогаю обиженному, либо перехожу на противоположную сторону улицы».

3

Нужно уметь остановиться. Для того, чтобы услышать море. В себе и в мире вокруг себя. Суета никому не приносила покоя: мы так спешим жить, что не успеваем разглядеть саму жизнь.

Человек не всегда должен к чему-то стремиться. Случаются дни, месяцы, годы, когда просто живешь: выполняешь работу, гуляешь по улицам, готовишь еду, встречаешься с друзьями. И хорошо бы в этой повседневности найти баланс – слышать в себе жизнь и открывать новые миры, не похожие на твои прошлые.

Прошлое крепче любых якорей держит на месте. Причем чем ярче оно было, тем сильнее будет тянуть назад. Бабушка рассказывала, что немало времени училась жить настоящим.

«Не умела наслаждаться моментом. Он еще не стал прошлым, а я уже смотрела на него из будущего. Только ближе к сорока смогла изменить отношение настоящему».

Осенними вечерами Сона заваривала черный чай с кардамоном. Этому научилась за годы, прожитые в Городе Перевернутых Лодок. Сона привезла оттуда охапку волшебных историй, которые рассказывала нам с братом вместо сказок.

На здании мэрии Города Перевернутых Лодок выбиты два стручка кардамона – символ прощения и процветания.

Как-то спросил бабушку о связи кардамона с прощением. Она рассказала легенду о том, как много лет назад на Город Перевернутых Лодок напала армия чужеземцев. Им нужна была сильная земля, где гармонию, которой так завидовали соседние народы, находили не в борьбе, а в принятии контрастов жизни. Чужеземцы надеялись, получив землю, овладеть и этим умением.

Мужчины города двинулись на защиту. Без оружия. Сначала сердцем, словом, потом своими телами. Женщин и детей спрятали на плантациях кардамона.

Чужеземцы перебили почти всех мужчин, ворвались в город. Они приближались к убежищу, когда началось сильное землетрясение. Дома и улицы за секунды ушли под землю. Нетронутыми остались только плантации кардамона, сохранив жизнь женщинам и детям.

Спустя годы город возродился. Жены чужеземцев, похороненных землетрясением, попросились на жительство в Город Перевернутых Лодок. Их пустили, несмотря на прошлое. С тех пор кардамон был принят в городе за священную пряность, которая, как гласит легенда, смягчает самые глубокие обиды.

Город Перевернутых Лодок научил Сону «глубоко дышать». Когда живешь среди людей, которые с рождения умеют ценить каждый день, каким бы он ни был и что бы в нем ни случилось, в тебе тоже раскрывается это качество. Именно раскрывается. Любовь и благодарность заложены в каждом, но не все желают слезать с гвоздей.

Хотя даже в жизни с высокой степенью осознанности не обходится без дней, когда нужно подзарядить батарейки.

«Бывают дни, когда все блекнет. Будто светлые чувства становятся бесцветными. Не любится, не верится, не хочется. В такие дни я придумывала простую отговорку, чтобы никто не переживал, и со спокойным лицом уходила до вечера. Только бы никого не обидеть и не встревожить. Садилась в автобус, уезжала в соседний город, смотрела на дождь за окном и ни о чем не думала. Или долго шла пешком… Отпускало.

Я не делила с Асадом такие дни. Зачем? Это мои внутренние сбои, и единственный способ восстановления для меня – молчание… Чем больше человек стремится к свету, тем больше преград возникает на этом пути. Как говорят на Востоке, “демоны терзают” – один раз попадешься на удочку, и вроде уже плохой человек. Главное, всегда возвращаться к себе.

Руми говорил: “Этот мир – горы, а наши поступки – крики: эхо от нашего крика в горах всегда возвращается к нам”».

4

У меня есть тетя по имени Амина. Сестра мамы. Обе они выросли в живописной деревне Хиля. Сария, выйдя замуж за отца, переехала в город. Амина до сих пор там. У нее участок земли и маленький домик, где они с мужем Джафаром живут в тишине.

Дети выросли, обзавелись семьями, выбрали мегаполис. А Амина по-прежнему в том месте, где родилась. Гордится этим.

«Съездила в Индию и Иран, мне достаточно. Я построила мир и то, что хотела бы в нем видеть, на этом скалистом участке земли, мне незачем куда-то за чем-то ехать. Воспитала трех сыновей, двух внуков, посадила двадцать восемь хурмовых деревьев, увидела Мекку. Сейчас у меня есть друг, дом и тишина… Люди изводят себя на пути к якобы большим целям, стремятся к тому, чтобы о них узнало как можно больше народу, городов. В борьбе за это они забрасывают свой дом – тот, что в них, а не снаружи. Если хочешь быть полезным на новом месте, научись быть полезным дома».

В первый день зимних каникул мы с мамой всегда ехали в Хиля. В честь нашего приезда Амина доставала из погреба садж[2], пекла кутабы – лепешки с тыквенно-гранатовой начинкой. К чаю подавала пирог с персиковым джемом. Традиция.

У Амины смуглые крупные руки и закрашенные хной ногти. На среднем пальце правой руки золотое кольцо с гранатом, доставшееся от прабабушки. «На сердце каждой женщины – рубцы от некогда кровоточивших ран. Время и гранат их заживляют. В Хиля гранат называют камнем честности. Страшно прожить жизнь во лжи себе. Какой бы ни была правда, надо ее услышать, принять. Иначе так и будешь бегать от тишины».

* * *

Если до самой Хиля дорога пролегала просторная и удобная, то до дома тети Амины приходилось добираться пешком. Он находился на отшибе, у красного здания трансформаторного завода. В дождливую пору выручали полиэтиленовые пакеты: мы с мамой натягивали их на ботинки и чапали по хлюпающей земляной жиже.

Нам предстояло преодолеть бездорожье и свалку с обломками деревянных стендов. На них был изображен профиль лысого мужчины с бородкой. Как-то я спросил маму: «Кто он? Почему его выбросили?» Сария, перепрыгивая со мной через лужу, ответила: «Это Ленин, он правил страной. Теперь другое время. Не его, сынок». Я тогда не по-детски удивился: как такое необъятное понятие, как время, может кому-то принадлежать?..

Мы переступали порог, и усталость от нелегкой дороги испарялась в атмосфере родного дома. Тепло, уютно, много вкусного. Амина обнимала и кормила нас одновременно, а на сетования сестры по поводу недороги отшучивалась: «Рай без труда не достается… Кому еще кутабов?»

* * *

Меня укладывали спать в маленькой комнате с обоями в цветочек и несуразно большим окном. Белая рама, медные ручки, вид на заднюю часть сада, где кроны хурмовых деревьев в ночи напоминали павлинов. Вот распущенный веером хвост, вот, чуть ниже, изящный хохол, забавно задирающийся под порывами гилавара[3].

Засыпать один я тут не боялся: комната примыкала к гостиной, откуда доносились голоса мамы и тети, допоздна болтающих обо всем на свете. О мечтах, детях, воспоминаниях. О любви и ее формах.

– Сария, ты когда-нибудь забывала себя из-за мужчины?

– Было дело.

– А я нет. Всегда все через голову. Одно время печалилась по этому поводу, но с годами перестала, это же страшно – потерять себя из-за мужчины… Я люблю мир через себя: луч не преломляется через кого-то другого.

– Это и есть здоровый эгоизм, Амин.

– Скорее, выбор.

– Наверное… Я не понимаю, когда чувства просты и однозначны. Некоторая сомнительность и драматизм вызывают у меня большее уважение. Так живее.

Меня согревали зимние тетины подушки, пахнущие грецким орехом. Весь последний месяц осени орехи сушились на кухне, перед печью, пропитывая ароматом каждый уголок дома. Дядя Джафар с особым трепетом относился к двум ореховым деревьям в саду, стволы которых в сентябре обмазывал светло-желтым кардамоновым маслом, чтобы урожай был слаще, здоровее…

Наутро, проводив маму в город, мы с Аминой сидели на скамейке у дома и неспешно разговаривали. Перед нами шелестели хурмовые деревья. Их широкие темно-зеленые листья напоминали лодки, на которых можно уплыть туда, где тебя давно ждут.

«Мы посадили сад на скале. Никто не верил, что вырастет что-то, кроме колючек. Помню, как с Джафаром долбили в скале лунки, засыпали их черноземом, втыкали по саженцу. Двадцать восемь из сорока деревьев принялись. Теперь каждую осень у нас обильный урожай, который раздаю детишкам Хиля… История с садом научила меня усердию. Даже в самом закаменелом эгоизме живет любовь, надо ее в себе взрастить».

* * *

Амина с детства ценила тишину. Ей хорошо в ней. «Папа одно время переживал, водил меня к психологу, потому что я больше молчала и слушала, чем говорила. Я люблю людей, мне интересно за ними наблюдать, быть с ними, но нет ничего прекраснее уединения. Когда шум мира не нарушает во мне тишину, сажаю гортензии, гуляю вдоль реки или готовлю творожный пирог для любимых людей, и мне хорошо».

Если в такой тишине слышен гул внутренней пустоты, это не страшно.

«Без пустоты не бывает наполненности, малыш. Научись любить и такие дни, когда все останавливается. Когда не можешь быть сильным, решительным, собранным. Я называю такие дни “канска”, что с фарерского – “может быть”. Когда ни на один свой вопрос не можешь ответить определенно – просто молчишь, спишь, ешь или идешь по неприметной улице до тех пор, пока не полегчает. А полегчает обязательно. Самые суровые ливни заканчиваются солнцем».

Амина обладает умением слышать, ощущать время. Не тратить бесценные часы на беспокойство о днях минувших и грядущих. Жить здесь и сейчас, отказавшись от сожалений прошлого и иллюзий будущего. Она открыла в себе силу вневременной полноты бытия.

«Жить в настоящем меня научил пятилетний внук. С Солтаном я вдруг заметила, насколько дети свободны, спонтанны. До какого-то возраста они не выстраивают так называемые причинно-следственные связи, не копаются в том, что случилось. Полностью проживают происходящее. И самое главное – улыбаются».

5

В центре полуразрушенного двора – старая водонапорная башня, неизвестный написал на ней синей краской «Время не лечит». Около башни скамейка. На скамейке сидит отец, оглядывает то, что осталось от двора детства. В его взгляде не вижу ни грусти, ни тоски – смирение.

Сажусь рядом. Оба в коричневых плащах – мама подарила одинаковые на Новый год. Отцу сорок один, мне одиннадцать. Прижимаюсь к его руке: «Ты скучаешь по детству?» Смотрит на ржавые останки качелей: «Нет, парень. Часто о нем вспоминаю. Наши воспоминания – как дом, в который всегда можно вернуться».

Откуда-то сбоку приходит морозный воздух, заставляющий слезиться глаза. Отец запускает руку в карман плаща, достает сигареты, спички. Но не закуривает.

Еще долго сидим в полумолчании. В нем нет отчужденности. Оно выше слов.

* * *

Отец сорок лет проработал пилотом. Небо многому научило. Прежде всего, беречь свое звучание. «Человек создает вокруг себя шум, надеясь запомниться, покорить или приобрести. Пустая затея – хаос не перекричишь. Но были и будут те, кто звучанием своего сердца раскрывает в нас умение слышать себя. Это талант».

В детстве я говорил больше, чем слушал. Бесконечный поток слов, в котором терял себя. Отец с малых лет учил не молчанию, а ценности каждого сказанного слова.

«Не сотрясай попусту воздух, парень. Порою записывать мысли важнее, чем озвучивать. Так легче взвесить их пользу… В молчании – вечность, в разговоре – быстротечность времени».

Впервые красоту тишины познал летним вечером, когда в округе вдруг отключили электричество. Мне, пятилетнему болтуну, на мгновение стало страшно: вокруг все затихло, потемнело. Стал слышен малейший шорох.

Мама достала из шкафа бледно-желтые парафиновые свечки. Зажгла в комнатах и продолжила нарезать хрустящий хлеб с семенами зиры. Окрошка уже была разлита по пиалам…

После ужина мы с папой лепили фигурки из оплывшего парафина. В наш мир не врывались посторонние звуки: телевизор уснул, холодильник не гудел, музыка за стеной затихла – весь район подчинился силе вселенской тишины.

* * *

Отец говорил мало. Моего брата это не устраивало: он требовал подробных ответов на вопросы или просил почитать вслух книгу с отцовского стола. Это могла быть «История зарождения воздухоплавания» или что-то про авиамеханику – не важно. Главное, слышать голос отца, ощущать причастность к его жизни.

Я понимал молчание папы. В моей голове жило маленькое воплощение отцовской любви, беседующее со мной. И мне этого хватало.

В какой-то момент взросления мне показалось, что папину любовь я придумал. Что нет никакого маленького человечка-папы внутри меня, что нет нашей молчаливой крепкой связи. Что те дни, когда не было в мире никого, кроме нас двоих, – иллюзия. И то утро у водонапорной башни – тоже.

Переживал. Стал плохо есть, забросил уроки, и как-то вечером дома раздался телефонный звонок классной руководительницы с жалобами на мою неуспеваемость. Отец был в очередной поездке, и никто, кроме него, не мог меня излечить.

Терзания закончились в день папиного возвращения. Он крепко обнял меня на пороге и сказал на ухо: «Ты все сможешь. Я люблю тебя, парень». В ту же минуту меня отпустило.

Вернулась вера. В то, что с папой можно поговорить и в себе, если он в другой стране. Что те «наши» дни еще повторятся, пусть и неизвестно когда. «Я дождусь». И дожидался – это было лучшей наградой за веру.

С детства мне важно было верить.

В детском саду я верил в то, что стоит маме завернуть меня в полотенце после купания, как пугающие ночные звуки затихнут и мне не придется спать с одеялом на голове.

В третьем классе я верил в то, что могу управлять погодой. Беседовал с деревьями, договаривался с гилаваром о том, когда должна наступить весна.

На первом курсе института верил в то, что детство в любой момент можно вернуть. Не время, а тогдашнее мироощущение. Оно живет в нас постоянно, нужно лишь очистить его от взрослого хлама.

Этой весной я поверил в то, что, если человек подавлен правилами и ограничениями и стыдится говорить о чувствах, он вряд ли доберется до настоящей любви.

* * *

Выходим со двора, переступая через куски бетона, остатки оконных рам и выброшенные кем-то книги. Отец поднимает уцелевшие тома, те, что не разбухли под дождем и не разлетелись на страницы. Много Чехова. «Берегите в себе человека», – цитирует отец и передает мне книги, велит нести в машину.

Возвращаемся домой с двумя горами на заднем сиденье. В салоне пахнет пожелтевшей бумагой. Чихаю от пыли и гордо оглядываю наш клад: «Из них я много всего узнаю». Отец улыбается: «В тебе уже есть абсолютно все, парень. Книги помогут это раскрыть».

6

Летний сезон Фатма-хала провожала восклицанием: «На Абшероне нет зимы. Вместо нее недоразумение из слякоти, ветра… Пора в город!» Запихивала разноцветные вещи в плетеные сумки, которые, тяжело передвигаясь на толстых ногах– колбасках, закидывала в багажник мужниного «Москвича».

Мы с братом не любили Фатму-халу. На просьбы Соны помочь соседке по даче с вещами убегали к большому тутовому дереву. Сидели под ним и грустили. Лето подходило к концу, впереди зима, значит, приезжать на Абшерон будем реже.

Тутовое дерево росло в ста четырех шагах от дачной калитки и носило гордое имя Маяк. Его было видно с четырех сторон поселка. Когда приезжали гости, они ориентировались по Маяку. «Добираетесь до него, затем левой тропинкой сто четыре шага, и вы на месте», – поясняла родственникам Сона. Три раза в неделю в закатные часы она носила Маяку ведро колодезной воды, поливала корни.

О приближении холодов я узнавал не по прогнозу погоды, а по коре Маяка. Прикасался к ней: повлажнела – значит приближается зимняя разлука. С надеждой на новую встречу.

* * *

В нашей семье осязание ценилось выше слов.

Мама не отмеряла ингредиенты для шекербуры[4] ни весами, ни мерным стаканом. На десять ладошек муки пять шариков домашнего масла-нехре, которое в глиняной маслобойке сбивала тетушка Лейла.

Бабушка, поливая шербетом горячую пахлаву, определяла количество сиропа на глаз, касаясь мизинцем поверхности теста: если подушечка пальца соскальзывает, к ней ничего не пристает, значит, сиропа достаточно.

Мы с братом обожали поводить руками по голове после летней стрижки. В первый день июня папа жужжащей машинкой коротко остригал наши кудри, называя нас «шиншиллками» – ежик на голове блестел, забавно торчали уши.

Дедушка Асад любил пересыпать руками теплый ракушечный песок, пока поглядывал за нашими морскими играми. Если мы уходили далеко от берега, он издавал мастерский свист. Два коротких подряд означали «время погреться», три – «пора домой».

Бабушка познавала жизнь через прикосновения. «Слова можно подделать, поступки сыграть, а вот посмотришь в глаза или прикоснешься нечаянно к человеку – и понимаешь, твое или нет. Не делать того, что противоречит внутреннему импульсу, какую бы выгоду с этого ни имел, не терпеть общество тех, кто не делает тебя лучше, – не изменяй этому правилу, Финик. Иначе потеряешь себя, а меня не будет рядом, чтобы помочь».

Мне были ценны не только касания, но и то, что я слышал. Не слова, а звуки мира. Тишина утра, громыхание зимнего моря, ракушек под ногами, бульканье закипающего чайника, сказки маминым голосом, треск гейчайского[5] граната в руках дедушки, шипение котлеты в масле, хруст новой книги, звяканье папиных ключей во входной двери, мурлыканье кота в объятиях, стрекот цикад жаркими вечерами и гул ветра на Абшероне.

* * *

Фатма-хала заблуждалась. На Абшероне есть зима. Просто не все ее понимают – к счастью. При первой встрече она отталкивает, задувает песком с набережной, брызгается волнами – оберегает свое право тишины после месяцев летнего хаоса. Словно энергетические запасы абшеронской земли истощились и для восстановления ей нужно время.

Зимой дедушка с бабушкой навещали Абшерон раз в неделю. Нас не брали: «У вас школа, финики! На каникулах поедем». В дни их отъезда барометр моей тоски по даче настолько зашкаливал, что стоило прозвенеть звонку последнего урока, как я срывался и бежал домой. Чтобы быстрее позвонить на дачу и послушать Абшерон – бабушка высовывала трубку из окна веранды. Издали я слышал пение хазри, лай дворовой собаки, скрип калитки, проржавевшей в непогоде. Эти звуки наполняли силами, и я мог дождаться зимних каникул для встречи с Абшероном.

* * *

В первый день зимних каникул приезжаю на натопленную дедушкой дачу и сразу же несусь к морю. Сона протестует: «Ты же песка наешься, Финик». Натягиваю шапку, обвязываю лицо шарфом и бегу: «Мне достаточно его услышать, бабуль». Сона выбегает за мной – не оставит внука наедине с бушующим хазри.

Мы с Соной прячемся за перевернутой лодкой. Она кутает меня в плед. Над нами парят чайки – замерли в потоке воздуха. Сегодня нам повезло: волны уходят в море, но по берегу все равно тяжело передвигаться из-за ударов песка.

Сначала Сона бранилась за непослушание, потом крепче прижала к себе, поцеловала в макушку. «Ты прошел еще один урок, малыш. Не отказываться от того, что любишь, кто бы и что тебе ни сказал. Не испугаться сложностей – дождя, урагана, снегопада – и дойти до весны… Никогда не изменяй своим стремлениям».

Возвращаемся домой под вальс утихшего ветра. Тучи разошлись, появилось солнце. Сона встряхивает плед у перевернутой лодки: возвращает песок берегу.

* * *

В честь нашего зимнего приезда на дачу Сона готовила долму из виноградных листьев. В медном казане, доставшемся в наследство от предков. Бабушка его берегла, готовила в нем по особым датам и держала в кладовке обернутым плотной бархатистой тканью.

По мере использования казан чернел. Тогда Сона принималась за чистку: замешивала «уксусное тесто» из муки, столового уксуса и пары щепоток соли, наносила на металлическую поверхность, давала высохнуть, после чего счищала мягкой щеткой.

Летом, специально для долмы, Сона собирала в дачном саду самые нежные виноградные листья. Срезала их хвостики, сворачивала рулетами. Посыпая крупной солью, плотно складывала в стерилизованные банки и закатывала.

Зимой бабушка открывала банки, и по дому разносился аромат лета. Правда, листья успевали потемнеть. Чтобы смыть соль, Сона обливала их кипятком и вываливала передо мной на поднос: «Финик, а ну-ка услужи старой бабке. Расправляй, собирай их на край подноса, а я буду брать и начинять фаршем». От мокрых листьев подушечки пальцев сморщивались и пахли кислым.

Бабушка вымешивала фарш, добавляя в него круглый рис. Положив в центр листа фарш, Сона складывала лист конвертиком и нанизывала на толстую нитку. «Бусы» из долмы закладывались в казан, на дне которого лежали жирные кусочки мяса.

К долме бабушка подавала соус из йогурта с мятой и чесноком, маринованный кизил и горячий хлеб-тендир, кусочки которого мы обмакивали в зеленый бульон.

Разливая алычовый компот в наши стаканы, Сона улыбалась хазри, завывающему в оконных щелях. «Кто-то сейчас злится на хазри, мол, от него пыль да холод. А я с детства люблю хазри. Он учит ценить тишину и солнечную погоду. Нужно дарить миру доброе, финики. Постоянно искать возможность приносить пользу живому, избавляться от дурных привычек. Например, грызть ногти, отковыривать болячки, оставлять еду в тарелке и не верить в себя».

7

Бабушку Сону провожали в Америку почти всем поселком. Рейс в пять утра, аэропорт в десяти минутах езды от дачи, ехать из городской квартиры нет смысла. Так мы понимали желание Соны до отъезда побыть на даче. Оказывается, она не только собирала чемоданы гостинцев, но и… прощалась с родной землей.

Соседи рассказывали, что бабушка подолгу сидела под голыми инжирными деревьями на ноябрьском холоде, гуляла у моря, набирая в банки воду Каспия, а в пакеты – соленую землю абшеронских пустынь.

На Востоке при переезде в другую страну принято забирать с собой немного той земли, в которую уходят твои корни. В новом доме родную землю почтительно ставят на видное место – чтобы не забывать свое начало.

«Бабуль, ты же на две недели. Зачем брать с собой морскую воду? На таможне все равно не пропустят». Сона, насупившись, продолжала наполнять пластмассовые контейнеры инжирным вареньем. «Мне лететь через океан в страну, где самолеты врезаются в дома. На Абшероне отроду такого не случалось. Иногда только алкаш Салех колотит свою Пярвану, а наутро читает ей газели Физули. Поэтому оставьте меня в покое. Вдруг помру там, пусть рядом будет частичка Абшерона».

В Нью-Йорке бабушку ждало семейство Багырлы: муж Муса, жена Бясти, их сын Джошгун с женой-афроамериканкой. На женитьбу единственного сына на темнокожей Мэри Бясти отреагировала микроинфарктом, но со временем подруга детства Соны смирилась, правда, переименовав невестку в Марьям. Так и живут. Теперь Мэри-Марьям, согласно восточным традициям, называет свекровь мамой, слушает мугам и сняла пирсинг с правого века, отрастив широкие брови.

Вроде счастливы. Если бы не тот факт, что Мэри-Марьям не может научиться готовить долму. На подмогу вызван знаток абшеронской кухни Сона. «Приезжай, баджы[6]. Отметим твое семидесятилетие, заодно невестку долме научишь». Бабушка долго не соглашалась. Решительным доводом оказалась манипуляция Бясти: «Я скоро умру. Привези мне кусочек Абшерона, не дай мне уйти без него».

Для Соны Абшерон – тема священная. Наутро мы подавали документы на визу.

Тем временем дочь соседки Гюльназ ежедневно учила Сону английскому. «Ай эм фром Эбшерон пэнинсила», «Май фрэнд Басти из вэйтинг фор ми», «Донт вори, зис из зе уотэр оф Каспиан си». Бабуля, преодолевая восточный акцент и ругая себя за решение лететь через океан, вызубривала необходимые словосочетания. В итоге она так увлеклась заморским языком, что на мое спасибо за налитый чай ответила «вэлкам». Услышав это, я понял, что Сона, отважная женщина-Скорпион, готова к американским приключениям.

В Америку было собрано три чемодана. Помимо морской воды и абшеронского песка, Сона везла изыски национальной кулинарии: чай с чабрецом, варенье из маштагинского[7] инжира, маринованные виноградные листья и баклажаны с чесночно-травяной начинкой, пучки свежего тархуна и горной кинзы, садж-лаваш, шорг-гогалы и закваску для катыка.

Мы объясняли Соне, что американские таможенники конфискуют часть продуктов, но она не отказывалась от идеи как следует накормить семью Багырлы «настоящими, солнечными продуктами, а не картонными».

«Послушай, Финик: вера, искусство и вкусная еда могут исправить человека. Сделать его лучше. Ни одна таможня не наступит на горло моей песне». Не знаю, каким образом, но Сона действительно довезла все продукты до Нью-Йорка. «Ребята-пограничники оказались такими милыми… Но проверяли меня три часа, зелень чуть завяла».

Если бы не временная разница, бабушка звонила бы домой минимум трижды в день, чтобы спросить, здоровы и сыты ли мы, выпил ли лекарства Асад, подсохли ли каштаны на дачном чердаке и каково настроение Абшерона. Я отправлял ей на мобильный сообщения с подробными отчетами и фотографиями неба над дачей.

«Облака посерели, Финик. Хазри приближается. Закрой ставни веранды, открой окошко на крыше, чтобы голуби могли спрятаться, и положи на камень печи листочки сушеной душицы. Тогда дома будет спокойно».

В телефонном разговоре Сона рассказывает, что преодолела триста пятьдесят четыре ступени винтовой лестницы к короне статуи Свободы, что американские дети по ноябрьскому холоду разгуливают в тонких куртках и туфлях на босу ногу, а если ребенок закутан, как капуста, значит, родители – туристы либо новоприехавшие эмигранты. Что в классе шестилетнего внука Бясти, как и во всех американских школах, учатся дети с синдромом Дауна и ДЦП.

Бабушка тараторит в трубку, фоном слышны смех Бясти и тявканье их собаки. «Тут все для людей, зарплаты высокие и законы работают». Вдруг на том конце провода затягивается тишина, и бабушка тоскливым полушепотом признается: «Сынок, я здесь почти не сплю. Боюсь, закрою глаза – и умру, не приведи Господи. Хочу умереть дома. На Абшероне. Быть похороненной в Хиля, рядом с мамой».

8

Мы с дедом идем по центральной улице утреннего поселка. Мне семь лет. Я держусь за его большую руку. Мимо нас проезжают тележки торговцев зеленью, фруктами, овощами. Дедушка приветствует их: тут все друг друга знают, приезжих почти нет.

Не терпится окунуться в море. Но мы никак до него не доберемся: через каждые три-четыре шага Асад останавливается поздороваться с прохожими. Перекидываются парой фраз и с пожеланиями доброго дня расходятся. Исчезли бы они и не мешали дойти до моря!

«Деда, пошли быстрее. Ты с ними разговариваешь так, как будто они герои».

Асад не отвечает. Сняв обувь, ступаем на песок. Если закончилась асфальтированная дорога, значит, до воды сорок семь шагов. Замеряли с братом.

На пляже встречаем соседей по даче. В этот раз улыбаюсь им – цель ведь достигнута. Дедушка, взяв меня за руку, ведет к воде. «Парень, герои в толпе не выделяются. Это может быть твой сосед, врач в поликлинике или продавец хлеба в другом городе. О них мало кто знает. Но они пережили войны, смерть близких и не утратили в этих бедах человечность».

* * *

Все дальше отплываем от берега. Мои ноги потеряли дно в зелено-голубой бездне. Обнимаю дедушку за шею. Она пахнет мускатным одеколоном, пока не смытым соленой водой. Мне не страшно. «Не оглядывайся назад и сохраняй спокойствие».

В поиске спокойствия вспоминаю потолок нашей с братом комнаты в городской квартире, на который смотрел, засыпая и просыпаясь. Белое полотно с мелкими трещинами, резная лепка вокруг люстры, похожей на перевернутое блюдце. В потолке не было ничего необычного. Дороги ассоциации: ты дома, родные люди рядом, ты защищен, и вон, бабушка блинов напекла. К ним будут сливки и инжирное варенье.

До Двуличной скалы осталось немного. Жители поселка доплывают сюда на лодках. Дедушка вплавь – до пятидесяти он увлекался глубокими погружениями в мир Каспия. Обычно до ста метров, с задержкой дыхания, без ласт, не касаясь страховочного троса.

Каждое погружение было для Асада знакомством с собой. «В первый раз на глубине тридцати метров мне стало страшно от темноты, холода. Выплыл. Месяц переваривал впечатления. И тосковал – сам не понимал, по чему именно. Когда вновь погрузился, ощущая, как медленно снижается пульс, понял, что не могу без подводного мира».

Природа ценит честность. «Самое важное под водой – не бояться себя. Там ты наедине с тишиной, без людей. Какой настоящий – вот тем и будешь. А это может испугать».

Море научило деда помнить о том, что его ждут. Любимые люди и те, кто еще станет любимым. «В синей бездне нельзя забывать о времени, о том, что нужно всплывать. Потому что там, наверху, тебя ждут. Так и в жизни, пацан, легко раствориться в якобы свободе, эгоизме. Любое богатство теряет ценность, когда им не делишься».

Мы с дедом сидим на нижнем выступе Двуличной скалы и, обняв руками колени, смотрим в сердце моря. Тут не слышно людей, не видно домов Абшерона. Берег – тонкая коричневая полоска.

«Деда, у тебя ведь тоже есть в голове картинки. Что на них нарисовано?» Он бросает камешек в воду. «Абшерон… Кажется, и у тебя тоже».

9

За окном вьюжит пурга. В округе погасло электричество – суровый ветер оборвал провода. Мы с бабушкой на даче вдвоем. Завтра приедут остальные домочадцы, выходные проведем вместе, а в понедельник в школу. Зимние каникулы подошли к концу.

Отсутствие электричества не помеха: на кухне горят четыре керосиновые лампы в медных скобах. На столе юхаяйан[8] и охлов[9]. Будем раскатывать тесто для аришты, восточного супа-лапши на мясном бульоне.

Пока Сона доваривает фасоль «черный глаз» (замочила ее с ночи), я обсыпаю мукой доску и скалку, чтобы к ним не прилипало тесто. Его замешивают из холодной воды, муки, яйца и соли.

В доме натоплена печь. Мы заперли окна, но абшеронский ветер все равно проникает внутрь тревожными звуками. Слышно, как волны Каспия разбиваются о скалы, тормоша рыбацкие лодки, привязанные на берегу; как наш пес Пялянг, выглядывая из будки, облаивает скрипящую калитку; как старые номера газеты «Республика», собранные под лестницей для растопки печи, разлетаются по двору, пестря пафосными заголовками; как в погребе, распугивая мышей, позвякивают банки с вареньем.

Мне не страшно. Тот, кто любит Абшерон, любит и ветер – не отделимые друг от друга части. Я подхожу к запотевшему окну кухни. Рисую пальцем на стекле и сквозь прочерченные линии вижу встревоженный хазри двор и черный нос Пялянга, торчащий из будки.

Бабушка, покрыв голову косынкой и обвязав поясницу шерстяным платком, ловко раскатывает тесто. В конце она свернет его рулетом, нарежет тонкими полосками. Я разложу лапшу на медном подносе, присыпанном мукой, и отнесу сушиться к печи.

Завтра мы используем половину лапши, остальное соберем в мешочки, чтобы в другой холодный день приготовить согревающее зимнее блюдо.

* * *

Для жителей Абшерона тишина – голос Творца. Поэтому местные старцы всегда сопротивлялись тому, чтобы на береговой линии поселков строили рестораны. Проводят забастовки, пишут жалобы.

Утром прихожу к Маилу-киши за свежим тендиром-чореком[10]. Он печет хлеб в пекарне, которую когда-то построил его отец из абшеронских камня и глины.

Маил-киши возмущен: на соседнем участке открыли очередное заведение.

«Приезжие относятся к этой земле как к месту летних пиршеств и сезонного заработка. Если бы ими управляла любовь, они приходили бы сюда за настоящим богатством, скрытым в тишине. Вместо этого строят замки с высокими заборами, громко говорят, не умеют слышать».

После вьюги в Абшерон вернулась зимняя тишина. Я иду с горячим хлебом, завернутым в газету, встречаю по дороге бабушку. В руках у нее сумка с бутылками керосина – вдруг снова свет потухнет, надо запастись.

Улица Есенина, покрытая тонким слоем снега, и наши осторожные шаги: только бы не поскользнуться. Идем по краю дороги, где лежит песок.

Через пару часов приедут домашние, привезут ореховый рулет и желтый сыр. А мы приготовим аришту и выжмем сок из гранатов, которые с осени хранятся на деревянных полках погреба.

Мне не хочется сразу возвращаться на дачу. Прошу Сону спуститься на две улицы ниже – оттуда видно море. Жалостливо напоминаю ей о том, что каникулы почти закончились и я еще не скоро приеду на дачу.

«Так и быть, Финик. Только сначала занесем сумки».

На заборе заброшенной дачи некто написал красной краской: «Счастье – быть кому-то нужным, в ком-то чувствовать нужду». Сона останавливается и, улыбнувшись, произносит незнакомую мне фамилию: «Вагаб-заде».

В старших классах я узнаю, что это знаменитый поэт, что именно ему принадлежат слова, которые часто повторял дедушка Асад: «Люди ищут – где же выход? Говорят: с горы видней, а самой горы не видят, судят издали о ней».

* * *

Абшерон – земля смирения. Тут люди живут не «на лестнице». Это местное выражение, означающее, что человек изводит себя стремлением к материальным благам. Абшеронцы пребывают в спокойствии, наблюдая за контрастным потоком земной жизни, в которой главное – сохранять равновесие и не переставать любить.

Когда-то Абшерон был бесконечной пустыней с инжирными деревьями, редкими родниками и следами верблюжьих караванов. Тут проходили пророки и дервиши, преодолевая сложности, терпя гонения. Но они не видели в этом причин для страданий. «Бугры на дороге жизни. Без них не бывает».

Однажды к дедушке на дачу приехал его друг-геолог из Германии. По утрам Хайко, позавтракав и вскинув на плечи рюкзак, уходил в мир Абшерона. Возвращался к ночи. Его притягивала эта земля – пыльная, соленая, с низкими каменными постройками вдоль полупустых улиц.

На третий день Асад спросил Хайко о впечатлениях. «Тут хочется идти. Даже если не знаешь, куда». Дедушка, разлив чай в стаканы-армуду, пододвигает к нам пиалу с ногулом[11]. «Наслаждение заключено в самом поиске, а не в его конечной точке. Так что, друг, не так важно, куда идешь, как – с чем».

В старших классах я спорил с дедушкой на тему смирения. Мне, подгоняемому отважностью юношеского максимализма, в этом чувстве виделась некая форма бездействия.

«Деда, в твоих книгах о суфизме смирение представляют как единственную возможность для понимания смысла жизни. По-моему, это слабость. Нежелание бороться…» Асад, перебивая, спрашивает: «За что?» – «Как так за что? За справедливость, за счастье». – «Борьба, как и победа, – иллюзия, сынок. Да и зачем бороться за счастье, если оно уже в нас? У человека один и друг, и враг – он сам».

Чем глубже я узнавал Абшерон, тем больше убеждался в правоте Асада. Наблюдая за местным людом, провожая хазри, встречая гилавар, перемалывая фундук для начинки шекербуры и смешивая его с кардамоном, слушая азан под тенью широкоплечего хар-тута[12], обнимая любимую у заброшенного маяка с красной крышей, я учился ценить красоту покоя и стремиться приумножать добро – а это и есть смирение.

* * *

Я был влюблен в печаль Бессмертного переулка. Он находился выше рынка, на окраине поселка, вдали от моря. Жизнь вокруг менялась, строились новые дома, прокладывались дороги, количество фонарных столбов и проезжающих автобусов увеличивалось, но таинственным образом прогресс не касался Бессмертного переулка. Он напоминал мне призрачный дом из восточной сказки: все о нем знали, но никто не видел.

Я любил его за непохожесть на остальные переулки. Он словно не задавал вопросов жизни, меланхолично понимая, что у всех разные ответы, единых и окончательных – нет.

В Бессмертном жила Наджиба, она пекла самые вкусные шор-гогалы на Абшероне. В дровяной печи.

Сона любила завтракать сладким чаем с разогретым гогалом.

«Гогалы Наджибы такие же, как в моем детстве. Тесто не “булочное”, рассыпается на слои. И в сердцевине много начинки из специй».

За три дня до Праздника Весны мы с Соной приезжали в Бессмертный переулок за заказанной выпечкой. «Если бы не гогалы Наджибы, я бы сюда ни ногой. Тоскливо тут». Многие так отзывались о Бессмертном переулке. Но никто не мог объяснить причину тоски.

Мне тут нравилось. Кирпичные дома с крышами, покрытыми киром[13]. В августовскую жару он остро пахнет. Я называл этот аромат «съедобным» и радовался, когда южный ветер приносил его оттенки на нашу улицу.

В доме Наджибы пахло анисом, семенами фенхеля, куркумой. У нее пухлые смуглые руки, кожа блестит от постоянного контакта с топленым маслом, которым смазываются слои гогала.

Я спрашиваю Наджибу: «Почему ваш переулок такой грустный?» Она укладывает в коробку последний гогал. У него, как и у остальных, румяная корочка в россыпи семян тмина. Дома мы переложим гогалы в эмалированную кастрюлю, и я, не нарушая традицию детства, посчитаю круглые масляные пятна на внутренней стороне пустой коробки.

«Потому что бессмертие – это грустно, малыш. То, что лишено конца, теряет ценность».

10

На Пыльной улице почти не строили домов. Всего пять-шесть хижин – брошенные старики, молчаливые дервиши, обезумевшие художники.

Жилье мастера Нияза было сложено из речного камня. Одна комната, одно окно, крыша из косого шифера. Во дворике колодец с сильно йодированной водой, соломенный сарай с тремя курицами и ванная с туалетом из кирпича. Ванную для золоторукого Нияза построили соседи. Скинулись, установили печь, уста[14] топил ее лепешками коровьего помета.

«Сжигать дерево, чтобы очистить тело? Нет уж! С меня хватит того, что из-за музыки погибают деревья». Выравнивая струны, Нияз смотрел куда-то вдаль и добавлял: «…Хотя дерево, превращаясь в музыкальный инструмент, не погибает. Обретает вторую жизнь».

Сона собирала еду в кастрюльки и, загрузив в корзину велосипеда, отправляла меня к Ниязу. Пыльная улица – на другом конце поселка, ехать до пустынной возвышенности. Ее беспощадно продувал хазри, принося столпы пыли с колкими крупицами песка. Жить там было трудно.

По абшеронской легенде, когда-то на месте возвышенности сожгли суфийскую мечеть. Останки разрушили, камни разбросали по округе. В пятничную ночь они раскрошились в пыль, которая по сей день ночами осыпает улицы, не позволяя людям жить и застраиваться. А сделать это порывались многие, ведь с Пыльной улицы открывается божественной красоты вид: изумрудное море, извивающийся берег, утреннее небо в пухлых облаках, оливковые рощи в объятиях Абшерона.

У Нияза никого и ничего не было. Кроме веры, книг и музыкальных инструментов, которые он создавал. Вырос в детском доме, в семнадцать пошел в ученики к Гасыму-киши, мастеру струнных инструментов, влюбился в дело и в дочь учителя. Поженились.

На шестом году брака жена Нияза умерла от онкологии.

Боль потери привела его к звуку, который слышат все люди, но сами же затыкают себе уши и так проживают свою жизнь.

Сона спрашивает уста: «Сынок, что в этом звуке?» Выдалбливая кусок древесины, он вдруг замирает: «Любовь… Людям кажется, что ненавидеть, сторониться и запираться легче, чем любить. Когда любишь, становишься морем. Твои берега открыты миру, ты не ждешь ничего взамен. Кто-то назовет это слабостью, а в этом сила. Руми писал: “В жизни длиною в полвздоха не планируй ничего, кроме любви”».

* * *

«Еда остывает, уста. Съешь бугламу[15], пока горячая. Потом будет невкусно». Он кивает, не отрывая глаз от древесины. Нияз делает кеманчу[16]. В воскресенье привезли подходящий кусок орехового дерева – для кеманчи подходит та часть ствола, что росла на солнечной стороне. Она суше, не расслаивается.

Черные вьющиеся волосы Нияза в пружинах опилок, лоб в каплях пота, на смуглых пальцах порезы. Ноготь среднего пальца левой руки почернел от нечаянного удара.

Когда выточит нужную форму, забудет о ней на год – пока подсыхает обложенная стружками основа кеманчи. К тому времени Ниязу привезут кожу сома. Рыбаки ждут подходящий трофей – сом нужен взрослый, два метра, весом под пятьдесят килограммов. Кожа рыбины обрабатывается и натягивается на корпус кеманчи.

Через окно над рабочим столом в комнату проникает азан. Нияз откладывает инструменты, снимает передник, выходит во двор, идет в сторону ванной. Омовение перед намазом. Я остаюсь один посреди маленького царства Нияза. Подхожу к столу. Инструменты с потемневшими ручками, разбухший помазок для бритья, на ворсе которого застыла древесная пыль, влажная зеленая тряпка, связка стальных нитей – будущие струны кеманчи.

Сбоку от стола полка, на ней Насими, Руми, Юнус Эмре и одна книга в темно-зеленом бархатном чехле. Лежит отдельно. Коран. Там же на полке две фотографии. На них она. Беру ту, на которой девушка с наброшенным на волосы платком сидит у перевернутой лодки. На обороте карандашная надпись:

«О, мой Бог! Если бы я… Если бы стала я берегом дальним… И в ночной тишине поцелуем печальным увлекла бы тебя, увлекла бы тебя[17].

Зохра».

* * *

– Звук кеманчи наполнен плачем. Почему, уста?

– От любви.

– Зачем плакать, когда любишь? Надо улыбаться!

– От красоты чувств, малыш. Открываешь в себе любовь, смотришь, как из тебя красота выливается в мир, и так хорошо, что от счастья на глазах слезы. Любовь – исцеляющий родник. В нем вода легкая, чистейшая. Пьешь, набираешь в ладони, видишь в ней лучи солнца и плачешь от того, что, познав истинную красоту, больше не можешь жить, как раньше. Жизнь «после» любви – это рассвет после ночи.

– Я не очень понимаю, о чем ты говоришь, уста, но, кажется, ты нашел родник. Скажи, где?

– На дне. Где все темнее ночи, больнее самой острой боли, где под ногами холодная черная земля.

– И там волшебный родник?

– Да. Я должен был опуститься на самое дно, чтобы найти сокровище. Иногда нужно упасть, чтобы увидеть то, что под ногами и над головой. Люди обычно с тоской оборачиваются либо с нетерпением заглядывают вперед.

– Нияз, тебе не скучно тут одному?

– Я не один, малыш. У меня есть небо, дом, свет из окон и любимые люди.

– А если кто-то из них ушел навсегда?

– Те, кого мы любим, вечно живут в нас. А значит, мы вместе, чтобы ни случилось, куда бы нас ни унесло.

* * *

Cижу на краю колодца, накрытого тяжелой деревянной крышкой. По круглой стене снуют муравьи, обходя холодные островки мха. Во дворике Нияза ничего не растет, кроме сутулых виноградных лиан с шершавыми листьями. Их цвет с трудом различим под слоем пыли.

У входа в комнату Нияза желтые сугробы. Уголки оконной рамы, за которой уста сосредоточенно работает, забывая о воде, еде и порою часе молитвы, тоже занесло песком.

Нахожу за лестницей веник, совок, приступаю к уборке. Смахиваю песок с окон, дверей, выметаю за веранду и иду к колодцу. В наших краях после уборки двор принято поливать водой.

«Почему ты не любишь свой дом, уста? Он в песке, не убран». Мы сидим на вычищенной лестнице, на одной ступени, вокруг нас виноградные лозы в ярко-зеленых листьях – полил их, и к ним вернулся цвет.

На коленях Нияза плоский деревянный ящик в форме трапеции, над его поверхностью натянуты струны. Двадцать четыре, посчитал. Знаю, что это музыкальный инструмент, видел по телевизору, но забыл название.

«Это канон[18], малыш. Видишь цвет? Абрикосовое дерево, после шлифовки оно чуть темнеет. Давным-давно канон называли арабской арфой, каждый восточный музыкант должен был уметь на нем играть».

На указательных пальцах усты железные наперстки – перебирает струны. Они поют сказочными прозрачными переливами. Звук жемчужинами раскатывается по округе. Легкий хазри, подбирающий песок с сухих берегов лета, невольно замирает.

Нияз мечтает смастерить канон. «Он мне еще не открылся. Я пока не заслужил. Канон не принимает другого инструмента, во имя него я должен отказаться от всех».

Заносит канон в дом и возвращается с ножом и медным подносом. Подходит к колодцу, отодвигает крышку, вытягивает веревку, к концу которой пришита плотная авоська. В ней арбуз. Так на Абшероне охлаждают фрукты и воду в жаркие дни. Нияз протыкает ножом кожуру, арбуз с хрустом раскалывается. Первую дольку уста протягивает мне.

«Ты спросил меня про дом. Как можно его не любить, когда самые счастливые и важные дороги ведут домой? Благодарю тебя за уборку, но ночью хазри снова принесет песок, и все будет как прежде. Так тут много лет… Намного важнее то, с чем живешь внутри. Ты можешь бережно ухаживать за садом, но если в доме беспорядок, твой труд теряет ценность. “Все, что есть во Вселенной, ты найдешь в себе. Спрашивай обо всем себя”, – Руми».

* * *

С утра готовим левенги[19] сразу из четырех куриц – нам, родителям в город, одинокой соседке Ханумане и Ниязу. Сона замачивает кусочки лавашаны[20] в кипятке и ждет, пока она размякнет в пюре. Очищает красный репчатый лук, натирает на терке, выжимает в марле.

Я нарубаю грецкие орехи. «Финик, не переусердствуй. Орехи должны быть не слишком мелкими, чтобы чувствовались при еде». Лук с орехами бабушка добавляет в лавашану, солит, перчит, посыпает щепоткой сахарного песка, перемешивает. Ароматной массой начиняет курицу, обмазанную той же лавашаной и куркумой. Зашивает брюшко и отправляет на час в печь.

Пока запекается левенги, бабушка высыпает на стол мытые плоды боярышника и зеленые клубочки фейхоа. Будем варить компот из ягодной смеси. Сона стерилизует банки, я очищаю боярышник от плодоножек, у фейхоа срезаю кончики.

«Что бы я делала без тебя! Пока твои родители мотаются по душному городу, сами не понимая, зачем, ты со мной».

Раскидываем ягоды по ошпаренным банкам. Предвкушаю, как утром сяду на велосипед, загружу в переднюю корзину левенги с бутылкой компота и поеду к усте. Он покажет кеманчу, над которой работал все это время. Завтра она должна быть готова, оставалось закрепить стержень-подставку, затянуть струны.

* * *

…Дворик Нияза встретил меня странной пустотой. Дверь комнаты открыта, со скрипом покачивается на ветру. Внутри никого. Все так же, как было, только нет инструментов, книг и фотографий. На столе банка, в ней деньги и сложенный листочек бумаги. Вынимаю, разворачиваю.

«Малыш, раздай эти деньги за кеманчу нуждающимся.

Не забывай слов Руми: “Есть голос, который не использует слов. Слушай”».

11

Во время прогулок по Абшерону Сона рассказывала мне истории о жизни местных жителей, их домов, животных и деревьев. Историю про Уродца не забуду никогда.

* * *

Недалеко от нашей дачи, на краю проселочной дороги росло чахлое инжирное деревце. Люди называли его Уродцем. Кривой бесцветный ствол в коричневых проплешинах, тонкие полусухие ветки и несуразно большие редкие листья. Если бы не их сочно-зеленый цвет, можно было бы подумать, что Уродец погиб. Но он, как и все деревья, зимой засыпал, а весной пробуждался – значит, живет.

Почти все инжирные деревья нашего поселка обрели хозяев: участки раскупались, обкладывались заборами, строились дома, и деревья, радуясь поливу, больше не ждали дождей. Уродцу не повезло с местом рождения – обочина, по которой в летние месяцы носятся машины дачников, пляжные маршрутки. Никто этот кусок земли не купит – не годится под дачу.

Все лето Уродец задыхался в пыли, которую поднимал проезжающий транспорт. В тридцатый день июля пьяный сын прокурора Сабига на отцовской «Волге» влетел в Уродца. Ствол надломился, но окончательно не сломался. Три дня Уродец истекал белесой кровью из переломленного чрева. Дрожащими листьями он, собрав последние силы, смотрел на палящее солнце, молил об исцелении. Уродец хотел жить, чтобы служить людям: кормить детишек медовыми плодами и иметь так много листьев, чтобы женщины срывали их, бланшировали, начиняли мясным фаршем и готовили долму.

Мимо погибающего дерева проезжали машины с беззаботными дачниками. Уродец начинал шевелить ветками, но никто не замечал боли ближнего. Сломанное деревце на краю дороги – что такого?

Несмотря на безразличие окружающих, Уродец не переставал любить людей. Настоящая любовь бескорыстна, она не требует ничего взамен. А если требует, значит – не любовь.

На пятый день недели из города в свою железную будку с надписью «Ремонт обуви» вернулся мастер Гошгар, его уважительно называли устой. Седой горбатый старик, коренной житель соленой земли.

Отец его, Фарух-бей, был почитаемым лекарем-гомеопатом, излечил сотни детей из близлежащих деревень. Насколько отзывчивым, понимающим был Фарух-бей по отношению к пациентам, настолько же деспотично и жестко он обращался с единственным сыном. Гошгар рос тощим, чернявым, молчаливым мальчишкой – абсолютная противоположность отцу-богатырю.

Маленький Гошгар тянулся к отцу. Однажды, изучая баночки с разноцветными микстурами в отцовском кабинете, он оступился и упал, схватившись за одну из висячих полок. Фарух-бей, обедающий на кухне, на шум вбежал в кабинет и, увидев сына, лежащего среди осколок пузырьков, процедил: «Убирайся отсюда. Урод». Гошгар смутно припоминал, как прибежала мать, плакала, просила не кричать на ребенка. Но он отчетливо запомнил уничтожающий отцовский голос и то болезненное – «урод».

В погибающем инжирном дереве Гошгар-уста узнал себя. Того, кто не такой, как все. Того, которого отталкивали и не понимали, которого не били в школе только из уважения к отцу.

В своих страхах, сложностях, ожиданиях мы родом из детства. Именно там берет начало то, что мы пытаемся принять, простить и отпустить в себе сегодняшних. Гошгар смазал перелом Уродца пчелиным воском, туго перевязал куском телячьей кожи, пропитанной маслом черного тмина.

Солнце было цвета спелого инжира. Гошгар присел рядом с Уродцем, уже окрепнувшим после травмы. На голове у мастера – соломенная шляпа, на огрубевшей коже рук – кляксы обувной краски, в мыслях – воспоминания.

Он вернулся в одно утро из детства. Мама варит инжирное варенье на летней кухне – небольшом каменном сооружении с камышовой крышей в конце двора. Маленький Гошгар сидит неподалеку, на вершине кюлефиренги[21], улыбается морю и доедает лаваш с маслом и брынзой. Соленый запах моря смешался с ароматом варящегося инжира, в который мама добавляла кожуру лимона и ниточки шафрана. Отца в доме не было, он уехал к пациенту, поэтому малышу спокойно.

С тех пор, когда Гошгар в книге или в жизни встречался со словом «счастье», он вспоминал именно это утро и то божественное чувство покоя, когда море улыбается чуть пенистыми волнами, в руках вкусный лаваш и рядом мама. Вернуться из утра покоя и открыть глаза мастера заставил писклявый голос садовника прокурора Сабига. В руках у него был маленький топорик.

– Сабиг-бей приказал, чтобы я сегодня срубил это паршивое дерево. Оно расцарапало правое крыло новой «Волги» начальника. Уста, отойди в сторону, я быстро управлюсь.

Гошгар выслушал садовника, медленно встал на ноги и заслонил собой Уродца, у которого задрожали листья.

– Мехман, уходи по-доброму. Дерево никому не мешает. И передай прокурору, что Гошгар, сын врача его покойного отца, теперь сам будет растить это инжирное дерево и ухаживать за ним.

Садовник ушел и больше не возвращался. Черная «Волга» каждое утро проезжала мимо подрастающего Уродца и будки Гошгара, который впервые за семьдесят три года жизни воспользовался именем отца. Когда-то снадобья Фарух-бея оправили отца нынешнего прокурора после инсульта. «Фарух-бей, уважение к тебе спасло жизнь того, кто не такой, как все. Да пошлет Всевышний тебе покой в другом мире».

С того дня Уродца три раза хотели вырубить другие соседи, но уста вставал на защиту. «Всем в жизни нужна вторая попытка. И деревьям тоже. Не трогайте, оно вам мешает?!»

Массы подавляют слабых или тех, кто выглядит слабым. И для кого-то смыслом жизни может стать защита беспомощного. Даже если это не человек, а дерево.

До сентября не так долго. В воздухе уже пахнет осенней печалью, которая, как и любое проявление времени, учит ценить то, что осталось во вчерашнем дне.

Дачники разъехались по городским квартирам, забрав с собою летние воспоминания. То бесценное, что навсегда остается в человеке, – воспоминания. Они с нами от рождения, с нами продолжают путь, они же и провожают.

Гошгар утеплял будку, готовился к зиме. Он так привязался к Уродцу, что решил не возвращаться в город, в маленькую однушку недалеко от ювелирной фабрики. У единственной дочери своя семья, заботы. Жена перебралась к ней.

«Все мужики как мужики – покупают женам бриллианты. А ты чинишь обувь и оберегаешь какое-то дерево. Не доводи до того, чтобы я пошла и своими руками его срубила!» Гошгар ушел.

После очередной стычки с женой он возвращался к Уродцу в полупустом автобусе, держа в руках соломенную сумку, в которой лежали книга с газелями Физули, немного одежды и детские фотографии.

Он заново просматривал их, сидя на заднем сиденье. Вот отец с матерью в Кисловодске – у них на руках маленький Гошгар. Вот бабушка Аида под любимой хурмой. Она говорила, что в этом мире на каждого человека приходится одно дерево. «Нужно его непременно найти и хотя бы один раз полить. Счастье начинается с благодарности».

А вот еще один небольшой мутный снимок, на нем отец обнимает маленького, худого, невзрачного Гошгара, у которого правая рука в гипсе – упал в школе. Пока ждали приезда врача, отец наложил на опухшую руку сына тугую повязку из телячьей кожи, пропитанной маслом черного тмина…

За последние три года Уродец окреп, возмужал и перестал дрожать под порывами северного ветра. Сосед Садиг сказал, что следующим летом Уродец даст первый полноценный урожай. «Гляди, уста, как он разросся. И не скажешь, что это то самое дерево, в которое однажды влетела машина Сабига. Кстати, ты в курсе произошедшего?»

Сын прокурора разбился в той самой «Волге», врезавшись в платан на краю проспекта. Был пьян. Могучее дерево раскололось и, протаранив лобовое стекло, убило водителя.

Гошгар-уста опустил голову, помолчал, затем взглянул на Уродца и в очередной раз понял: люди сами себя наказывают – Творец тут ни при чем. Своими же поступками и результатом этих поступков.

Первый урожай оказался обильным. Сочные, душистые плоды уста собрал в два ведра и отвез в детский дом. Долгожданный день абсолютного счастья, когда сердце радостно и благодарно билось. Дерево выросло, веток стало больше, и уже рядом, из того же корня начало тянуться к солнцу еще одно деревце. Теперь Уродец не один. Отныне некогда чахлое деревце стало Счастливчиком. Прежнее имя, Уродец, затерялось в спутанных каменных даланах[22] прибрежного поселка.

День выдался на редкость жарким. Гошгар-уста с трудом вернулся из детского дома. Он дошел до Счастливчика и с хриплой одышкой присел в его тени. С моря подул легкий освежающий ветерок. Гошгар расстегнул верхние пуговицы рубашки и, откинув голову, закрыл глаза. Он снова в детстве. Сентябрьское утро, мама сажает завтракать за стол, застеленный желтой скатертью. Горячий чай, свежий хлеб с маслом, смазанный золотистым сиропом инжирного варенья.

Мама садится напротив.

«Сынок, кушай как следует, не торопись – успеем! Не бойся школы, там узнаешь много нового и найдешь друзей. Всегда помогай тем, кто слабее тебя, потому что в этой помощи и есть настоящая сила человека».

Гошгар-уста улыбнулся маме, надкусил бутерброд с инжирным маслом и навсегда заснул под любимым деревом.

12

C утра в Хиля гремела гроза, к ночи хлынул дождь. Быстрый, мощный. Затопил печи-тендиры на спуске к озеру Шор, согнул саженцы оливковых деревьев у забора Азимбалы, а на площади у лавки мясника Бахрама разлил маленький пруд. Семья белых гусей, сбившаяся с пути к дому, приютилась в стихийной луже, укутав головы влажными крылами.

Месяц Рамадан подходит к концу, два его последних дня проводим с прабабушкой Пярзад в ее доме в Хиля.

Я проснулся на рассвете. Идя на кухню, вижу, как Пярзад-нене[23] расстилает в своей комнате молитвенный коврик. На нем зелеными нитями вышита ниша, острием обращенная в сторону киблы[24].

Пярзад-нене покрылась широким белым платком, видны только лицо и ладони. Она произносит: «Аллаху акбар», соединяет руки на груди и, опустив голову, полушепотом читает суру. В первый раз вижу ее во время намаза: дверь комнаты приоткрыта, и в лучах нового дня силуэт Пярзад светится.

В доме все еще пахнет зеленью. Вчера ночью Пярзад и Сона нарезали мяту, лук-порей, щавель, петрушку, укроп и горную кинзу для довги[25]. В нашей семье в Рамадан довгу подают на вечернее разговение.

Пока прабабушка молится, сажусь на ковер, прислонившись к дверному косяку. Дождь стих. Cлышу шепот молитвы, мне хорошо и спокойно. Засыпаю.

* * *

– Я тоже должен молиться, нене?

– Каждый волен сам выбирать, Игид. Главное, люби – это самая важная молитва.

– Ею мы платим за счастье?

– Совсем нет. Молитва – это беседа. Разговариваешь со своей душой, благодаришь. За то, что слышишь и видишь, можешь бегать, играть, обнимать, грустить и кушать фисташковое мороженое.

– А если я не буду благодарить, Он обидится?

– Он будет любить тебя так же сильно.

– Нене, я с Ним встречусь, когда умру?

– Ты с Ним встречаешься каждое мгновение. Посмотри на листик инжирного дерева. Видишь, как красиво трепещет на ветру? Это и есть Он. Это ваша встреча.

* * *

Пярзад перекладывает проросшую пшеницу в деревянную миску с высокими бортами. «Игид, беги за Мярдом». Спускаюсь в погреб и, пыхтя, выношу тяжелый речной камень. Он холодный, пахнет кучерявым течением Куры и служит второму поколению нашей семьи.

Пярзад-нене называет его Мярдом, что переводится как «отважный». Им прабабушка будет выдавливать сок из едва проросших зеленоватых ростков пшеницы и варить семени-халву – сласть из специй и грецких орехов.

Пярзад-нене кладет в марлю пшеничную кашицу, выцеживает из нее сок. Темно-зеленый, сладковатый, напоминающий крахмальный раствор. У прабабушки маленькие, пухлые, но крепкие руки. Удивляюсь, откуда в них силы, чтобы измельчить, выжать столько пшеницы.

«Творец наполняет нас силами даже тогда, когда кажется, что их больше нет. Да и женщина – уникальное создание. В ней может биться два сердца».

В сок пшеницы всыпает муку грубого помола, замешивает тесто и обжаривает его в медном тазу, где накалилось топленое масло. Интенсивно мешает – чтобы тесто не прилипло, впитало все масло.

Пярзад-нене не нравится, что дочь называет правнуков Финиками. «Что за инфантилизм, Сона? Не приведи Всевышний, чтобы мои мальчики были такими же мягкотелыми и слащавыми, как финики. В них нужно воспитывать храбрость. Поэтому называю их игидами![26]» Мужчины, играющие в нарды в гостиной, прерывали женский галдеж просьбой заварить чай с чабрецом.

Когда халва начинает темнеть в масле, поливаем ее дошабом, посыпаем специями. Черный перец, тмин, кардамон, семена фенхеля, мускатный орех, гвоздика, корица. Семени-халва уже напоминает густой джем – пора снимать с огня. Она остынет, и из ароматной массы мы руками, смазанными топленым маслом, сформируем шарики и напичкаем их дроблеными грецкими орехами.

Обычно в приготовлении халвы нам помогала Сурая, младшая сестра Пярзад-нене. Тростинка с вечно мокрыми глазами. На третьем году замужества война забрала ее мужа. Десять лет она оплакивала горе, искала повод, чтобы заговорить о покойном. Пярзад-нене жалела ее, называя пленницей прошлого.

«У каждого своя история, по-своему болезненная. Это жизнь и ее уроки – все через них проходят. Прошлое прошло. Есть ты сегодняшняя и то, во что веришь. Будешь верить, что несбывшееся осуществится, – так и будет, пусть и не сразу. Будешь верить в обратное – получишь его… Не переставай благодарить и просить верного направления, покоя, дома».

* * *

Я называл Сураю привидением, обходил стороной. Не мог поверить в то, что она живая, после того как увидел ее тело, свисающее с потолка погреба. Тетя, изнуренная тоской по мужу, решила уйти вслед за ним.

Я спустился в погреб вовремя. Домашние, прибежав на крик, вынули Сураю из петли, откачали, отвезли к врачу. Открыв глаза и увидев родственников вместо духа любимого Вагифа, тетушка горько расплакалась. Молила вернуть обратно.

«Всевышний не принял тебя, сестра, в нужный час отправил нашего мальчика в погреб». На Востоке обращаться к психиатру считалось постыдным, поэтому Сураю забрали домой. Пярзад-нене положила ее в своей комнате и сорок дней читала ей суры Корана. Мама возмущалась, настаивала на врачебной помощи.

«Лекарства не помогут человеку, потерявшему свет в душе. Химия загонит ее еще глубже в чулан. Сурае нужно вернуть веру. Я буду читать ей священную книгу, говорить с ней. Оставьте нас в покое».

К комнате, где лежала Сурая, я не подходил. Мне казалось, что привидение тетушки, облачившись в ее тело, водит домочадцев за нос и скоро со мной расквитается. Я стал плохо спать, по ночам просыпался в поту. Пятничным утром мы отправились с Пярзад-нене в Маштаги на чылдаг[27] – изгоняла испуг знахарка-чылдагчы, которая, несмотря на щедрые размеры, резво бегала вокруг меня, выкрикивая слова на фарси и прижигая мои запястья, колени дымящейся трубочкой, начиненной полынью.

От знахарки возвращаемся на кряхтящем алабаше[28]. Пярзад-нене перебирает четки, кончики ее келагаи[29] трепещутся от ветерка из приоткрытого окна. Проезжаем мимо железнодорожной станции Хиля. Запах маслянистых шпал врывается в салон алабаша.

«Игид, тетя Сурая переживает нелегкие дни. Мы ее семья и должны помочь нашей девочке. Ей, как никогда, нужны дуа…[30] Пусть наши глаза видят в людях хорошее, сердца прощают худшее, а души не теряют веры».

Спустя два месяца Сурая вышла из комнаты. Ранним утром разгара осени. Мы проснулись на запах омлета с помидорами. Накрытый белой скатертью стол гостиной заставлен вкусностями: смесь меда и сливок, белые сыры с виноградом, икра из печеных овощей, треугольники пышного кюкю[31], инжирное варенье, кутабы с зеленью, чай из дровяного самовара.

Сурая в длинном белом платье, перевязав голову желтым платком, порхает по кухне, напевая «Сары гелин»[32].

«Не заплетают концы волос, не срывают цветок в росе… Златовласая невеста».

Все домашние собрались за столом, как раньше: о чем-то громко говорили, нахваливали кулинарные умения Сураи, смеялись, обсуждали планы на день. Никто не вспоминал о прошлом, не смотрел с тревогой на вновь улыбающуюся тетушку. Лишь по еле заметному шевелению губ Пярзад-нене я прочел: «Аллаха шюкюр! Аллаха шюкюр!»[33]

Сурая вернулась на работу. Вместе с женщинами поселка собирала оливки в серебристых рощах Гала[34]: вычесывала с веток темно-зеленые ягоды, заполняла мешки, отправляла на отжим.

Следующей осенью Сурая вышла замуж за фермера Сакита. У них родилась дочь. Назвали Пярзад.

* * *

Дом поглотила ночная тишина, все спят. Надев шерстяные носки, тихонько выбираюсь из комнаты, обуваюсь и выхожу на улицу. Спящая на крыльце рыжая кошка Пярзад-нене вскакивает на забор и провожает меня тревожным взглядом. Время самостоятельно прогуляться по ночному Хиля.

Горячий августовский воздух пропитан пыльцой цветов айвового дерева, кто-то в темноте противоположного квартала тихо слушает по радиоприемнику мугам, а во дворике пекарни остывает семья медных противней, хранящих следы утреннего хлеба: на рассвете их почистят сухим песком, сполоснут уксусом (чтобы ушли посторонние запахи), промоют водой и снова отправят в печь.

Цветастые чехлы матрасов тетушки Адыли, соседки напротив, сохнут на крыше ее дома и пахнут розовым маслом, по паре капель которого хилинцы добавляют в воду при стирке.

У качелей под тутовым деревом спит слоник с оторванным хоботом – с ним наигрались и выбросили. Из дырки на месте хобота торчат куски пыльной ваты. Подбираю его.

Летние ночи полны уюта и бесстрашия, в чем-то наивного и потому свободного. Не думаешь о чудищах и привидениях – летом они уходят восвояси до первого урагана зимы. Да и чего бояться, когда ты не один: с тобой слон, пусть даже без хобота.

Прохожу мимо дома художника Саттара. Он умер осенью семьдесят четвертого, похоронен на кладбище у Шора, а его жилье превратили в музей. Перекрасили калитку в абрикосовый цвет, раньше она была зеленой.

Когда мы проходили мимо дома Саттара, Пярзад-нене останавливалась, смотрела на пустые окна и произносила: «Аллах рехмет элесин»[35].

«Он видел не так, как смотрел. Гораздо глубже. Игид, души таких людей, как Саттар, выше и шире тела. Талант не может творить, будучи спокойным, – всегда раним, не понят».

По традиции прабабушки говорю: «Аллах рехмет элесин», прощаюсь с Саттаром. Останавливаюсь около высоких деревянных дверей Мухтаровской мечети. Сбоку висит застывший в безветрии зеленый флаг. Сажусь у порога мечети, смотрю на звездное небо, под боком сопит слон. Со стороны Шора веет прохладой.

Редкие фонари, взяв звезды за руки, улыбаются светом. Я словно в лодке в середине тишины ночного моря. Большой кит под водой придерживает носом мое суденышко, но так нежно, что я даже не чувствую. Засыпаю.

* * *

– Правда, что с нами разговаривают ангелы?

– Каждый день, Игид.

– Как их услышать?

– Ангелы посылают навстречу людей, устами которых передают нам важное. Или книги. Среди тысячи строк душа откликается всего на одну, и в ней ответ.

– Хотя бы разок прикоснуться к ангелу…

– Ты это часто делаешь.

– Как?!

– Когда думаешь о ком-то с любовью, ты невидимо обнимаешь этого человека. И тебе становится хорошо. Знаешь, почему?

– Хм, не-е-ет.

– В каждом из нас живет ангел. Он просто затаился, но все видит и слышит.

– Значит, обнимая маму, я обнимаю ангела?

– Да, Игид.

13

Ветер на Абшероне – полноценный житель, член семьи, жизненно важная часть единого организма, трепетное прикосновение, без которого мир утрачивает звучание. Он во мне с первого вздоха, сделанного в доме повитухи Гюльбаджи.

Дедушка говорил, что ветер живет во всех абшеронцах. «Поэтому нас бросает из стороны в сторону, как форточки, распахнутые хазри. Мы строим кюлефиренги, чтобы якобы лучше видеть море. На самом деле стремимся к ветру. Чтобы никакие стены не отгораживали нас от его власти». C приходом весны дед красил беседку в белый цвет и обвешивал ее сеткой от москитов – готовились к лету.

Здешний ветер – фон для происходящего. Невидимая рамка, в которой сменяются люди, выражения лиц, времена года. Он наполняет людей покоем и сумасшествием, грешными мыслями и заблуждениями о собственной идеальности.

Ветер разрушает иллюзии. Одна из них – что в окружающем мире можно чувствовать себя уютно. Ветер не со зла. Направляет нас в себя. «Очнитесь, все в вас. И уют, и страх, и счастье, и отчаянье. Хватит воздвигать замки, прятаться за заборами, обезболивать себя бумажками-деньгами. Живите так, чтобы все не зря. Чтобы каждый из вас не зря».

Аксакалы поселка называли ветер «дыханием Творца». У его направлений разный характер. Северный беспокоит тех, кто не принял себя; южный смягчает боль, прикасаясь теплой материнской рукой к холодному лбу; восточный стучится к тем, кто не раскрыл в себе счастье, в бездействии надеясь, что когда-нибудь оно услышит их имена; западный ветер учит тишине, в которой скрыты все драгоценности мира.

* * *

Наконец-то весна. Море стало изумрудным, облака разделились на забавные белоснежные подушечки. Пахнет лопающимися почками фруктовых деревьев и мытыми окнами.

В десятых числах марта в абшеронских домах моют окна. Мылом и газетой. Женщины, проводив на работу мужчин, повязывают головы косынками, принимаются за уборку. Детвора помогает: приносит воду в ведрах, сухие газеты из погреба и стаканчики чая. Женщины поют баяты[36], плачут за воспоминаниями прошлого и, конечно, обсуждают рецепты сластей к предстоящему празднику весны – Новрузу.

Мне восемь. Мы с мамой лежим на кровати. Она, обняв меня, заснула – устала после уборки. На тумбочке недопитый мятный чай. Мамины руки пахнут мылом, цинковой печатью, колодезной водой. Темно-каштановая волна волос выползла из-под косынки. Возле кровати распахнуто окно. Теплый гилавар поднимает тонкий занавес, бережно нас накрывая. Погода солнечная, но в ветре еще слышна зимняя прохлада – после Новруза уйдет восвояси.

Я закрываю глаза под мамино дыхание и музыку южного ветра. Снаружи слышен смех дворовых мальчишек, собирающих дрова для праздничной ночи, – по традиции будут жечь костры и перепрыгивать через них, оставляя в огне горечь уходящего года.

На Новруз Пярзад с Соной приготовят плов с поджаркой из баранины, лука, каштанов, кураги и сушеной сливы. В центре стола будет хонча[37] с семени[38] и горящими свечами, наполненная выпечкой, сухофруктами, крашеными яйцами, сластями.

Все соберутся за одним столом, дети в игре проверят на прочность те самые, сваренные в крутую крашенные яйца, а взрослые, навестив утром на кладбище близких, будут поздравлять друг друга, желая, чтобы грядущие дни принесли здоровье телу и покой душе.

* * *

В день моего рождения бушевал ветер. Он напоминал то хазри, обдувая лица прохожих легким морозом, то гилавар, разгоняя густые облака и согревая сонным солнцем черепичные крыши.

Мама была за городом, когда начались схватки, отошли воды. Доехать до больницы не успели, поэтому Сона, подхватив дочь под руки, побежала к повитухе.

«Ее деревянный домик так раскачивало ветром, что я не поняла, как ты родился. Гюльбаджи, шлепнув тебя по попе, сказала: “Это ребенок-ветер, он будет всегда искать. Не окажется у него места надолго – немного тут, немного там. Одни увидят в нем холод и суровость хазри, другие – тепло и нежность гилавара. Не смей останавливать его. Не все, кто ищет, потеряны”».

Мама рассказывала мне эту историю, смеясь и называя слова повитухи сказкой. А я молчал, не осмеливаясь открыть тайну о том, что слышу в себе ветер – он наполняет меня историями, заставляет идти за неизведанным, но очень важным.

О голосе ветра я поведал Ниязу. Он слушал меня и, щуря один глаз от солнца, улыбался. «Малыш, тебе обязательно скажут, что песню ветра ты придумал, что ее не существует. Все плохое начнется, если ты заставишь себя поверить в чужие слова. Найдутся и те, кто возненавидит тебя за умение слышать. Не бросайся камнями в ответ. Промолчи. Они злятся на тебя за то, что хотят быть на тебя похожими, но не могут.

Знаешь, кого ты мне напоминаешь? На древней улице Стамбула есть необычная лестница по имени Камондо, построенная в форме двух восьмерок. Ее волшебство в том, что на ней можно упасть, но скатиться до конца – нет. А еще, как бы ни плутал в ступенях лестницы, Камондо выведет к ровной светлой улице. Парень, тебе не раз будет казаться, что ты запутался, что если упадешь, то окажешься в темной яме. Не бойся, продолжай идти. Руми писал: “Вглубь иди, но туда не ходи, куда нас гонят страх и печаль”».

* * *

– Сегодня так устал, пока сюда шел. Ноги гудят, как дедушкин трансформатор. Это проделки хазри. А ты в пути не устаешь, Нияз?

– Бывает. Иногда думаю: все, конец, сил нет, смысла идти – тоже.

– И что тогда?

– Ложусь спать. Наутро силы возвращаются. Воды в колодце прибывает.

– Еще можно купить себе автомобиль, как у Керима-киши, и быстрее добраться до нужного места.

– Малыш, невозможно рисовать одним цветом на черном и белом, как и идти по двум дорогам одновременно. Черный путь соблазняет легкостью, но в нем просто завязнуть, утонуть. Белый – открытый, непростой, но бесценный.

– Чем он ценен?

– На белом листе бумаги ты можешь нарисовать свое счастье. На черном – нет. Его в темноте не видно.

– Нияз, вчера я выбрал черный цвет. Обманул бабушку, забыл накормить Пялянга, не открыл заданную на каникулы книгу, не почистил зубы перед сном и тайком съел кусок пирога, который мама отложила брату Чингизу. Я виноват.

– Прости себя, сделай выводы и постарайся сегодня быть лучше, чем вчера. Ты можешь стать лучше, но не пытайся стать другим, малыш. И твои ошибки, и твои удачи – это ты. Такого, как ты, больше нет.

– На всем Абшероне?

– На всей земле. Относись к себе бережно, не твори зла, не жди награды и позволяй себе промахи. Без них неинтересно.

* * *

В ветреный день я, перевязав шею шарфом (как бы не продуло!), на цыпочках, чтобы не услышали бабушки, выходил со двора, спускался к морю по улице Толстого. Местами асфальт, в остальном – сплошные ямы, которые слесарь-автоколлекционер Керим-киши, проезжая на своей раритетной «Волге», обругивал на чем свет стоит. Его возмущение выплескивалось из открытых окон машины, заставляя проходящих мимо женщин охать. «Совсем голову потерял, старый шайтан! За языком не следит! Да пошлет ему Аллах благоразумия».

Я мог часами идти по Абшерону, не ощущая одиночества. Ветер обдувал меня со всех сторон: ерошил волосы, подгонял в спину пыльной волной, заигрывал с концами шарфа. Он приносил истории дальних стран, где вечно светят маяки, дружба преодолевает немыслимые препятствия, снег вкусом напоминает сахарную пудру, пухлощекие бобры строят путешествующие во времени плотины, а мороженое никогда не тает.

Меня не покидала мысль о том, что где-то там, в десятках километрах от Абшерона, в безликой многоэтажке живет другой Эльчин, у которого другая жизнь, без моря. Он ежедневно ходит в школу по одной и той же дороге, учит нудные уроки, вылавливает кусочки лука из маминого супа, старается быть прилежным и таким, как все. И мне, Эльчину, живущему у моря, было его жаль.

Однажды я спросил себя: «Что делать, чтобы оставаться настоящим?» И получил ответ: «Построить такой же мир – с ветрами, мечетями, морями, инжирными деревьями и маяками – внутри себя и использовать все его возможности, чтобы любить».

14

Не люблю слово «должен». Это некая форма насильственного действия. Но есть единственное, что каждый из нас должен себе, миру в себе, своей душе в конце концов. Встретить себя – это и есть цель того самого поиска, которому каждый из нас должен посвятить жизнь.

Почему именно «должен»? Потому что, только встретив себя, возможно понять, обрести счастье, которое перестанет быть мгновением, вспышкой и будет постоянным чувством. А счастливыми хотят стать все семь миллиардов человек на Земле.

Я живу в маленьком городе южного предгорья Большого Кавказа, где тоже обретают, теряют, расстаются, встречают, плачут и радуются – так же, как и везде, где человеческая жизнь. На этой планете бессмысленно искать место абсолютного покоя, где материальное не важно, а все люди, сидя в позе лотоса, спокойны и не излучают ничего, кроме любви.

Жизнь – это непременно контрасты, и, не будь их, мы не ценили бы добро и радость. Мы все воспринимали бы как должное.

Не назову имени города, чтобы никто его с моих строк не идеализировал, иначе, приехав, неизбежно разочаруется.

У каждого из нас свой дом. И пока мы не построим его внутри себя, глупо искать его снаружи.

Я лущу стручки кардамона, следом буду перемалывать зерна для кукурузных лепешек. В восемь утра их надо доставить в кондитерскую Махмуда, он с небольшой наценкой продает мои лепешки вместе со своей халвой. Они сразу стали востребованы, особенно у учеников медресе[39].

Обжариваю лепешки на топленом масле, непременно промокаю бумажной салфеткой, чтобы снять лишний жир, посыпаю пудрой из коричневого сахара и складываю на медный поднос (так еда дольше сохраняет вкус и полезные свойства).

По субботам мы с Махмудом печем лепешки и халву, отвозим в детский дом и все вместе завтракаем.

Шесть лет назад Махмуд потерял единственного сына. Лейкоз. Годы борьбы в больничных стенах не дали результата.

«Я видел, как сын, измученный химией, терял себя. Врачи не говорили о выздоровлении, но обещали продлить жизнь. Но жизнь ли это?! Мы с женой забрали сына и привезли домой. По утрам втроем гуляли у реки Киш, кормили птиц, любовались цветением липовых деревьев, рассматривали облака, когда по округе разливались звуки азана… Сын без лекарств и больниц прожил полтора года. Долгое время после потери мы с женой прожили в горах, вдали от людей, расспросов, соболезнований. А потом одним утром вернулись в город с единственным желанием – делиться любовью с окружающим миром. Помнишь строки Руми? “Не будь влюбленным. Будь любовью”».

Путь к счастью проходит через боль. И душевную, и физическую. Иначе не получается, такова человеческая природа: только потеряв, мы открываем в себе новое, непривычное для себя прежних. Одни воспринимают боль как наказание, препятствие, другие с ней дружат. Боль – это не только сигнал о неполадках внутри нас, но и бесценный шанс подняться на новый уровень.

В этот город я приехал хромым, обессиленным, опустошенным. За спиной были расставание, банкротство, болезнь. Тогда я называл протекающую полосу жизни черной. На самом деле она была взлетной. На то, чтобы это осознать, понадобилось время, полное отчаяния, обид и страха начать все сначала.

Часто желание начать жизнь заново мы связываем с переездом в другую страну. Да, новое место помогает лучше слышать себя, но намного важнее, что ты услышишь, твое содержание. С него и надо начинать, а для этого необязательно, паковать чемоданы и переезжать в Тибет.

Встретить себя и стать счастливым в своем городе, а потом (так сказать, для закрепления материала) переехать в маленький городок в южном предгорье и печь кукурузные лепешки – один из вариантов. Но каждая история, каждый случай индивидуален, и то, что помогло Ксении или Эльчину, может не помочь Софико. Главное, отбросить страхи и сделать шаг навстречу своему пониманию счастья.

15

Все начинается в нас. Внешнее отражается от внутреннего, а не наоборот. Мы часто сетуем на беспощадное время, подлое правительство, магнитные бури, период Великой Невежественности и даже на глобальное потепление – ищем причину хандры в окружающем мире. Нам так легче: сбросил ответственность на полнолуние и пошел заедать страхи эклерами. Но мы сами создаем как свое счастье, так и несчастье.

Счастье приходит тогда, когда берешь на себя ответственность за свою жизнь и не ждешь влюбленного спасателя, солнечной погоды или завершения полосы темного цвета. Навсегда запомнил слова Махатмы Ганди: «Стань тем изменением, которое хочешь увидеть в мире».

У нас тут льет летний дождь. Пухлые капли живописно замирают на листьях оливкового дерева, под которым я читаю о жизни Руми. Еще раз убеждаюсь в том, что в мироустройстве ничего не меняется. То, что тревожило людей восемьсот лет назад, беспокоит и сейчас – любовь, одиночество, страхи, поиск счастья, конец света.

Людям свойственно думать, что все вокруг становится хуже и хуже. Ученые выяснили, что так нас заставляет думать эффект негативности, природой заложенный в подсознание человека. Мы воспринимаем негативное и тревожное как более важное. Самое забавное то, что такие мысли не имеют ничего общего с реальной картиной.

Были и будут те, кто напишет, скажет, что миру конец, что люди превратятся в прозрачные субстанции, а землю накроет громадной волной. Это частичка хаоса, который был и будет. Повлиять на него нельзя. Возможно отбросить дурные мысли и познакомиться с собой, чтобы стать лучше.

Бессмысленно ждать наступления «идеального времени», его не существует. Пришел срок полюбить мир в себе и оберегать его, принять свою уникальность, простить неидеальность (а безупречность невозможна!) и двинуться навстречу своей жизни. Такой, какой мы сами ее видим, а не наши родители или соседи.

Я открываю следующую страницу книги Руми, и первые же строки – как ответ на важный вопрос: «Не надо искать любовь, она повсюду. Надо искать завесы в себе, которые ты сам повесил, чтобы ее не видеть».

Сидеть под деревом в летний моросящий дождь с томиком Руми – чем не медитация? В мире десятки методов бесед со Вселенной: одни совершают намаз, другие читают мантры в ашраме, а кто-то напевает колыбельную засыпающему ребенку и таким образом приближается к Высшему.

Когда ты любишь и совершаешь что-то с любовью, ты намного ближе к небу, чем думаешь.

Перебираем кизил с Сураей, супругой кондитера Махмуда. Ее руки с возрастом утратили подвижность, поэтому часто помогаю ей на кухне. Нарвали в саду целое ведро кизила, теперь нужно его очистить от листьев и мусора, а потом вымыть в холодной воде. Из сочно-красных плодов Сурая сварит кизиловое варенье (самое оно при гриппе) для детишек из местного приюта и терпкий соус для нас. Мы с Махмудом поливаем им запеканки и домашнюю лапшу – вкус потрясающий.

«Боль либо возвышает человека, либо ожесточает. Опять-таки вопрос выбора, сынок. Я встречала немало людей, которые после перенесенной потери стали светлее, сострадательнее. Видела и тех, кого боль уничтожила. Одно знаю точно: трудности надо принимать мужественно. Когда мы потеряли сына, я думала, что утратила чувство любви ко всему. Но я не подавляла в себе отчаяние, позволила себе переболеть. И прошло».

Вдоль нашего маленького города течет река Гурджана. Быстротечная, переменчивая. То шумная, то тихая. Гурджана никогда не бывает такой, какой была минуту назад. По дороге домой останавливаюсь у ее берега и бросаю камешки в воду. Интересно, получится ли у меня хоть на пару секунд замедлить поток? Пробую несколько раз, тщетно. Так и в жизни: бесполезно пытаться повлиять на ее ход, но зато мы можем изменить себя в ней.

16

Суфии говорят: «Ты можешь быть один, но одинок – никогда». Мы можем встречать и провожать, принимать и отдавать, но у каждого из нас есть тот, с кем мы навсегда, – мы сами.

В юности я быстро привязывался к людям. Когда они уходили, переживал, а Сона, обнимая меня, поясняла: «Море, пока тебе не станет интересно с собой, ты не встретишь того, кто разделит с тобой себя».

Бабушка называла детей морем. «Вы – море, любви. Но с годами оно либо сужается до маленькой речки, либо раскрывается до океанов. Все в жизни вопрос выбора».

Я летел в этот город у южного предгорья без себя. Не слышал в себе ничего, кроме сомнений, агрессии, страхов. Боялся оставаться с собой наедине – мой внутренний потенциал сузился до размера не то что реки – мутного канала.

Помню переполненный аэропорт. До рейса два часа. Душно, шумно. Вдруг в зал ожидания ворвался черноголовый стриж, громко чирикая, сделал два круга над пассажирами и улетел дальше. Все на мгновение отключились от земных мыслей, наблюдая за вихрем птицы, свободной, открытой ветрам перемен и не опасающейся быть не такой, как все.

В этом стриже увидел знак: не бойся неизведанного, непривычного, сделай шаг навстречу изменениям. Они ждут тебя. Руми писал: «То, что ты ищешь, тоже ищет тебя».

Сегодня пять лет, как я живу здесь. Живу. Мы часто употребляем это слово, не вникая в его суть. «У меня столько забот и проблем, что некогда задумываться о жизни» – частая отговорка.

У каждого свое отношение к жизни, да и невозможно изменить человека, пока он сам не решится на изменения. Но приходит день, когда мы сталкиваемся со сложностью, потерей, и только тогда начинаем жалеть, что все это время… не любили себя.

Проявление любви к себе – это не покупка дорогой одежды, французской косметики или нового автомобиля. Любовь к себе начинается со стремления к тому, чтобы в твоем внутреннем доме царил мир. Когда там покой, ты не просто проживаешь дни, а живешь в каждом из них.

Очищаю абрикосы от косточек, желтый сок течет по рукам. В детстве, делая это в помощь бабушке, я называл полоски льющегося фруктового сока реками солнца. «Бабуль, смотри, солнце течет по рукам! Оказывается, оно абрикосовое на вкус!» Сона улыбалась, посыпая абрикосовое пюре молотой корицей. Из него мы готовили пастилу.

Каждое лето на веревке в саду бабушкиного дома сушились разноцветные фруктовые «коврики» – пастила из яблок, груш, слив, кизила, абрикосов. Мы ее ели вместо конфет вплоть до весны.

Бабушка превращала фрукты в пюре специальной ступкой из орехового дерева. Незадолго до смерти она мне ее подарила. Теперь пастилу я готовлю сам и сдаю в кондитерскую Махмуда.

Ко мне пришел Нури, он живет в соседнем доме, воспитывает пятилетнего внука, пока сын и невестка работают в шумном мегаполисе. У Эмилио легкая форма астмы, поэтому родители часто привозят его к деду.

Нури – переводчик. Благодаря ему на немецком зазвучали Руми, Физули, Насими.

Пока у Эмилио дневной сон, Нури забегает ко мне на чай, рассказывает что-нибудь интересное. Например, о том, как жизнь с внуком открыла в нем новое.

Я разливаю чай в армуду[40] и угощаю соседа абрикосовым вареньем, сваренным накануне. У Нури седая борода и крупные аккуратные руки. Он до сих пор пишет чернильным пером, готовит кашу из сушеных слив и говорит, что каждый из нас ищет свое отражение.

«Нам кажется, что мы живем насыщенной и полной жизнью до тех пор, пока не встречаем того, в ком, словно отражение, видим то, что до этого не замечали в себе. Это может быть возлюбленный, учитель, друг, ребенок – не важно. Важно то, что раскрывает в тебе этот человек.

В первый раз взяв Эмилио на руки, я нырнул глубоко в океан. Бескрайний, наполненный предрассветной свежестью. Мне было шестьдесят два года, и казалось – испытано, прочувствовано все. Своим светом Эмилио будто обнулил то, что было. Все воспоминания, выводы прошлого. И этому бесполезно было сопротивляться.

Такая встреча случается лишь раз в жизни. У меня она произошла в шестьдесят два – теперь живу другой жизнью. Более чистых оттенков. Я встречал красивых женщин, преданных друзей, великих учителей. Но к океану света пришел благодаря внуку».

Багровый закат пробивается сквозь ветки гранатового дерева. Алые лепестки его соцветий осыпаются под вальсом ласкового гилавара.

Нури сидит на скамейке рядом со мной. Сегодня вечером округа наполнена чарующим молчанием. Слышны лишь редкие вздохи ветра и воркование горлиц.

Тишина – лучшее из всего, что мы слышим.

Эмилио проснулся, накормлен и играет неподалеку с белым щенком Беязом. «Недавно переводил Бориса Леонидовича, и у него были очень важные слова: “Не волнуйся, не плачь, не труди сил, иссякши, и сердца не мучай. Ты жива, ты во мне, ты в груди, как опора, как друг и как случай”.

Почему-то многие адресуют эти слова женщине. По-моему, речь в них о вере, жизнь которой человек продлевает каждым своим вздохом».

17

Любой кризис – возможность стать лучше, крепче, счастливее. Это доказано и учеными.

Американские антропологи обнаружили, что эпидемия бубонной чумы, уничтожавшая в XIV веке миллионы жителей Европы, в итоге положительно повлияла на здоровье и продолжительность жизни следующих поколений. После эпидемии европейцы стали следить за питанием, строить более светлые, просторные дома и элементарно чаще проветривать помещения.

Кризисы – наши лучшие учителя. Важно в них не замыкаться, а попытаться подняться на новый уровень.

Именно кризис в личной жизни научил меня любить. Обычно к последнему глаголу добавляют «по-настоящему», но это звучит странно. Ты либо любишь, либо нет – все остальное пустые слова.

То, что я тяжело переживал как несчастную любовь, на самом деле было болезненной привязанностью. Мы часто принимаем эгоизм за самое бескорыстное чувство на Земле и, вместо того чтобы начинать с себя, обвиняем ближнего.

Руми писал: «Если хочешь построить новое, ты должен расстаться со старым. Если пшеница не обмолочена, как выпечь из нее хлеб?»

* * *

В городе у южного предгорья часто используют слово «зенин». В переводе с местного наречия оно означает «уметь быть между небом и землей». В этих краях важность создания и сохранения внутреннего баланса считают главным аспектом счастья.

У Садыка на базаре самая яркая лавка, зеленого цвета. Это не только цвет ислама, но и символ гармонии, плодородия.

Прихожу к Садыку за овощами. Сегодня за прилавком ему помогает младший сын Эмир. У него такая же, как у отца, ямочка на подбородке и большой открытый лоб.

Садык угощает меня прохладным айраном, предлагает попробовать свежий базилик с козьим сыром.

«Какое же счастье найти свое место в жизни и не быть там, где ты вынужден быть другим». Недавно Садык вернулся из шумной столицы, где, казалось бы, есть и возможности, и достаток. «Но там нет хузура[41], сынок».

«Страшно, когда чего-то слишком много, – в этом изобилии легко потерять баланс. От деда нам достался большой участок щедрого чернозема. Помню, дед часть каждого урожая раздавал бедным семьям и перед посевом посыпал поле сахаром. Так в наших краях выражали благодарность земле. Если тебя чем-то наградили, то первым делом для того, чтобы этим делиться.

В прошлом году мы с сыновьями решили отвозить фрукты, овощи и зелень в столицу и сдавать там в гранд-маркет. Поехали, договорились, нам хороший процент предложили. Начали работать.

Как-то в воскресенье, приехав в маркет, я увидел, как небрежно люди перебирают клубнику, топчут выпавшую из ящиков черешню, а кто-то даже не поднимает вывалившиеся из его пакета пучки укропа.

Для многих из них это то, что можно легко купить в ближайшем магазине и, не успев использовать дома, выбросить в мусорное ведро. А для нашей семьи это труд, часть любви, которой людей награждает Вселенная.

Я попытался объяснить это администратору маркета. Он засмеялся: “Старик, нам утром пришлось выбросить три ящика скисшего крыжовника, его не успели купить. И что нам теперь, поминки устраивать? Хорош драматизировать!” Я забрал свою черешню, расторг договор, вернулся домой.

Люди потребляют мир, выкачивают из него больше возможного. Люди относятся ко всему, как к должному – новому дню, пешей прогулке, теплому солнцу, созревшей клубнике и даже к хорошим людям. Хотя всегда есть и будут те, кто мечтает о свежем хлебе или возможности прогуляться по берегу моря.

Важно ко всему относиться с благодарностью и ценить, казалось бы, привычное. Из этих самых простых деталей состоит счастье, поисками которого мы себя изводим. У человека природа такая – привыкли искать, а не находить».

* * *

Вернувшись с рынка, нарезаю кольцами баклажаны, сладкий перец, репчатый лук, помидоры и молодой картофель, закладываю слоями в глубокую чугунную сковороду. Сверху немного воды, оливкового масла, пару щепоток соли, черного перца. Тушу на маленьком огне сорок минут.

Пока готовится ужин, выхожу за свежим йогуртом. Забыл купить на рынке. Нужно слегка взбить йогурт венчиком, добавить сушеной мяты, нерафинированного подсолнечного масла – и вкусный соус к тушеным овощам готов.

По дороге в ближайшую лавку вижу, как портной Кенан аккуратно обходит спящего пса, который лег посреди тротуара. На войне Кенан потерял правую ногу, но продолжает любить жизнь, жену и двух дочерей.

Приписывать себе статус жертвы и винить все силы мира в своем сложном положении легко. А продолжать путь даже с одной ногой и любить мир вокруг себя – истинный героизм.

18

Вдоль верхней части города пролегает длинная улица. Местный народ обходит ее стороной и называет Болтливой. На ней построили дома жители мегаполиса, которые в теплые месяцы прячутся тут от столичной суеты. Казалось бы, они приезжают сюда на отдых, но все равно продолжают шумно, много болтать.

Нури говорит, что воздух Болтливой пропитан безумием. «Оно есть в каждом из нас, но его нужно контролировать… Знаешь, почему они так много говорят? Боятся услышать себя истинных».

В летние сумерки прогуливаюсь по Болтливой улице. В темноте видимость ухудшается, поэтому люди раскрываются больше обычного – страх быть настоящими ослабевает.

Иду вдоль домов, жители которых наслаждаются вечерней прохладой на верандах.

Прохожу мимо белого дома с синими лестницами. Отец с маленьким сыном смотрят футбольный матч. Старший заботливо накрывает ноги малыша желтым пледом (комары ведь), и тот, положив голову на отцовский живот, сонно затихает.

Вот одноэтажный дом с соломенной мебелью на веранде. Свет приглушен, но тени и крики выдают происходящее внутри: мужчина спорит с женщиной, потом толкает ее и выходит во двор. Закуривает. К женщине подбегает плачущая девочка.

А в скромном домике из красного кирпича тихо звучит вечерний азан. Старец, убавив звук радиоприемника, садится за стол, читает короткую молитву и приступает к ужину. Судя по темным окнам дома, живет он один.

Жизнь не бывает всецело счастливой или несчастливой. В ней есть и утро, и ночь, и светлое, и темное.

Нури как-то сказал мне: «Продолжай свой путь, что бы ни случилось. “Счастье – это петь свою песню, как птицы, не обращая внимания, кто слушает и что они об этом думают”. Это Руми, сынок».

На Болтливой улице встречаю Гамзе. Маленькими шажками пришла она сюда за овечьей шерстью: летом жители города вытаскивают ее из зимних одеял, отдают на чистку. Рядом с Гамзе мальчишка лет шестнадцати, помогает донести мешки до дома.

У нее своя песня – сложная, болезненная, но честная.

Пять лет назад Гамзе переходила дорогу со своей собакой. Их сбила машина, не остановившаяся на красный свет. Собака умерла на месте, Гамзе потеряла левую руку. Муж ушел на пятый день после ампутации. Ничего не сказал – собрал вещи и исчез.

Спустя два месяца Гамзе выписали. Она вернулась домой. Теперь живет одна, подкармливая бездомных собак округи и подрабатывая мытьем шерсти.

«У меня нет претензий к миру. Не стучусь ни в чьи двери, не прошу помощи и не жду понимания. Я просто живу. По утрам кормлю своих ребят мясной кашей, выкуриваю полпачки “Мальборо” за день, закапываю осенние листья и ругаюсь с дворником за то, что он, подлец, их сжигает! Кто мы такие, чтобы решать за природу?

Мне важно быть честной с собой. У меня не получается полюбить весь мир. Я не умею не привязываться к людям или благодарить человека за то, что он бросил меня в больнице. Не испытываю к нему ненависти, но и посылать ему лучики любви не собираюсь. Хрена с два!

Я не соблюдаю посты, не молюсь, но вижу, как много развелось лжеучителей, которые любуются собою в своей “миссии”, а потерянные, обездоленные ими восхищаются. Я испытываю ненависть к тем, кто бросает камни в животных, а потом совершает намаз, да еще и называет тех, кто другой, заблудшими душами. Разве истинная вера не безмолвна?..

Нет правильной и неправильной жизни, есть честная и нечестная. Я была и буду честна с собою, даже если в чьих-то глазах буду выглядеть несчастной женщиной-инвалидом. У меня в жизни есть цель – успеть сделать что-то хорошее. Хотя бы для бездомных животных».

Бывают дни, месяцы, когда тебе вроде все понятно, и вещи аккуратно разложены по полочкам. А бывает время, когда болит, и ничего с этим не поделаешь. Важно выбирать не отчаяние, а смирение. Смирение – это не опустившиеся руки или бездействие, а тихая вера в то, что непременно наступит утро, когда проснешься и поймешь, что больше не болит. Отпустило.

В ожидании этого утра нужно просто жить. Дышать, молчать и сидеть на скамейке, наблюдая за тем, как вальсирует снег в морозном воздухе или осыпаются цветы миндаля.

19

В юности я часто жаловался на несправедливое к себе отношение – жизни, родителей, друзей. Однажды после очередной обиды я задалcя вопросом: не пытаюсь ли я таким образом избавиться от ответственности за свою жизнь?

Помню, в тот день я пошел в канцелярский магазин, купил блокнот и начал записывать в него то, что за день вызвало у меня чувство благодарности. Таким образом, стал внимательным к счастливым событиям своей жизни, и ощущение глобальной несправедливости мира прошло.

Обычно, пытаясь что-либо изменить, мы начинаем сопротивляться, бороться и, еще хуже, подавлять. Эти попытки будут бесполезны до тех пор, пока мы не посмотрим на проблему как на нечто, живущее вне нас истинных. Как на предмет, лишь связанный с нашей жизнью, который хорошо бы подчистить, исправить, улучшить.

Осознать, что проблема существует, увидеть, откуда она прорастает, и понять, что она не вечна, – вот путь к принятию.

Мама Сария приехала в город у южного предгорья. Навестить меня, познакомиться с Беязом, о котором рассказывал ей в письмах, и, конечно же, накормить. К примеру, своей запеканкой из шпината. К ней непременно подается соус из смеси мятного йогурта и мягкого козьего сыра.

Шпинатную запеканку Сария готовит в дровяной печи. В ней еда получается вкуснее, ароматнее.

Беяз помогает маме перетаскивать дрова из сада на кухню, уверенно захватывая их клыками. Некогда неуклюжий щенок подрос, превратился в крепыша с грозной внешностью, но мягким сердцем.

Сария называет Беяза Зефиром. За его белоснежную шерсть. Пес уже откликается на новое имя вилянием хвоста. Надо бы угостить его зефиром.

Между мной и мамой светлая тишина. К ней мы вместе, а бывало, и по отдельности шли через непонимания, конфликты. Связь между нами была настолько сильной, что нас выбивало. Меня болезненнее, особенно в период взросления, когда знакомился с собой и мой выбор разнился с выбором родителей. Преодолели.

В современном мире традиционный образ матери особенно важен. Внутри людей хаоса стало больше, многие утратили привычные ориентиры и теперь ищут что-то стабильное, прошедшее испытание, так сказать, вечностью. Образы Всевышнего и матери – две святыни в жизни, которые могут стать источником силы.

В моих отношениях с родителями был период сплошных противостояний. Разрешить их удалось после того, как я осознал, что перевоспитывать отца и мать бесполезно – они никогда не станут такими, какими я хочу их видеть. А обиды, внутренние диалоги совсем не страшны – это значит, что мы ищем тропинку к спокойному морю.

«Увижу в магазине игрушечный самолет и думаю: ой, надо бы Эльчину купить, ему понравится. А следом вспомню, что тебе уже за тридцать, и смеюсь!

Знаю, я слишком мама, и меня бывает многовато. Ну, природа у меня такая, что поделаешь! Живет во мне твердое убеждение, что только я могу понять тебя по-настоящему. Вот и стараюсь свой эгоизм контролировать и любить. Без любви ничего не изменишь.

Я много лет считала себя какой-то… незавершенной. Во мне чего-то либо чересчур много, либо слишком мало. И от этого постоянное беспокойство внутри, будто хожу по натянутому канату, который вот-вот оборвется.

Когда встретила твоего отца, не раскрывалась полностью. Боялась показаться необычной. От постоянного подавления заболела.

А потом позволила себе быть несовершенной, и мне мгновенно полегчало. С отцом отношения стали лучше. Нужно уметь в своих, казалось бы, странностях увидеть уникальность, полюбить себя в себе. Очень хочу, чтобы это получилось и у тебя».

Мама вытаскивает из печи медные миски с кюнефе[42] – десерт готов! Поливает шербетом, посыпает молотыми фисташками. Сверху чайную ложку сливок высокой жирности.

После десерта мы пойдем в лес, где вовсю цветет дикий кизил. Скоро в горах его сладкими плодами будут лакомиться медведи.

20

За полтора года до переезда сюда все то, что я выстраивал годами, стало рушиться. Потерял работу, жилье, любимый человек ушел на полуслове, с друзьями начались конфликты.

Переживал, искал причины в себе. Задавался вопросом: «Может, со мной что-то не так?» Да, не обошлось без моих ошибок, но была еще и некая сила, отдаляющая меня от привычного.

Наступает утро, когда понимаешь, что очередной этап пройден. Нужно двигаться дальше. Мы пришли в этот мир не только для того, чтобы наслаждаться достижениями, но и чтобы непрестанно совершенствовать душу.

В детстве со мной много времени проводил брат отца, дядя Ровшан. Многому у него научился. Незадолго до переезда спросил его: «Почему я не могу обрести спокойствие?»

Он улыбнулся, взял лист бумаги, смял его, потом разгладил и ответил: «Все тревоги, сомнения, дискомфорт – знак того, что ты находишься не в своей колее. Как только попадешь в свою, полегчает».

Тогда я спросил, как найти эту самую колею. «Рано или поздно, через кнут или пряник, окажешься там, где должен быть. Страдания приведут в то место, где обретешь покой, радость. Только не сопротивляйся делам Вселенной, не хватайся за старую любимую игрушку…

Сила человека в принятии. Ты не упрекаешь розу за шипы, потому что видишь в ней красоту бутона. Помнишь древнее суфийское изречение? “Не жалуйся на силу течения. Сам стань течением”».

В городе у южного предгорья Большого Кавказа сегодня 32 июля. Летнее солнце, которое обычно утомляет полуденным жаром, смягчилось, ушло за облака. Много лет метеорологи не могут объяснить это явление.

Утром 32 июля на Щедрой поляне расставляют деревянные столы, накрывают желтыми скатертями. Каждая семья города приносит лакомства. В этот день в городе отмечают День детской улыбки. Поэтому за столами Щедрой поляны сидят только дети – из ближайших деревень, детских школ, приютов. А тех, кто родился именно 32 июля, называют Санис, что переводится как «луч надежды».

Нури нахлобучивает на рыжую голову Эмилио панаму, и мы поднимаемся к Щедрой поляне. Рядом с нами Беяз, его несуразно большие уши забавно спадают на каштановые глазищи. В ветреную погоду мой пес, бывает, сослепу влетает в куст сирени. Местный ветеринар предложил купировать уши, я отказался.

Для праздника запек пять килограммов зеленых яблок, начиненных протертым творогом, акациевым медом, молотой корицей. Нури приготовил лимонад из смеси малины, шелковицы и шербета.

Раскладываем угощения на одном из столов, нам помогают сестры-близняшки. Видно, как тщательно они готовились к празднику: в русые волосы вплетены желтые карликовые розы, на запястьях браслеты из голубых фиалок. Нури знакомит девочек с Эмилио. Сначала тот смущается, спустя пару минут начинает улыбаться и приглашает их поиграть с Беязом.

Нури разливает лимонад, мы садимся под гранатовым деревом, наблюдая за ребятней, бегущей по Щедрой поляне.

«Все проходит, остается только любовь. Это великое чувство – как корень могучего платана, который переживает сотни листопадов, ураганов, морозов, но своей природы не теряет.

Было время, когда я воевал с собой и окружающим миром. Упрекал, мстил и даже дрался. На тот момент мне казалось, что иначе никак: вдруг все все получат, а я останусь ни с чем. Истязал душу агрессией, обидами.

В тридцать шесть лет у меня случился инфаркт. Я лежал в больничной палате, с трудом дышал и на мгновение представил, что умер. Из глубины смерти все эти войны, требования эго выглядели настолько бессмысленными… Единственная правота в жизни – любовь».

Дети уже за столом, звуки аккордеона, лиловые ленты на ветках деревьев, аромат выпечки и кизилового морса. Я ложусь на траву и вспоминаю строчку из колыбельной, которую пела мне мама.

«…Ты закроешь глаза и окажешься там, где не нужны слова. Там важнее любовь».

21

Обычно рыбаки не рыбачат в шторм, дожидаясь штиля. Но не все. Есть те, кто идет навстречу страхам: они не борются с волнами (как с внешними, так и с внутренними), а учатся жить, дружить с ними. Волны – такая же часть природы, как и тишь.

В детстве я ждал дня, когда свет окончательно победит тьму, драконов, чудовищ, и они больше не будут мучить любимых сказочных героев. Взрослея, осознал необходимость всего отрицательного – оно учит понимать, сохранять в себе положительное.

Без белого нет черного. И наоборот.

Мы останавливаемся передохнуть. Я поддерживаю Барыша за плечи, помогаю ему присесть на камень. Сажусь рядом. Тростью он пытается подправить штанину. С первого раза не получается, пробует еще раз. Побеждает.

Перед нами гора Постижения, накрытая летним покрывалом зелени и издалека похожая на хохолок попугая.

Барышу сорок четыре года, некогда популярный режиссер. Отрастил волосы, бороду – теперь его не узнать. Другой человек, и не только внешне.

Он носит белые рубашки навыпуск, красиво улыбается глазами. Говорит тихо, четкими раздельными фразами. Живет недалеко от моего дома.

Мы познакомились при не самых приятных обстоятельствах. На выходе из мечети у Барыша неожиданно отказали ноги. Я проходил рядом, успел подхватить падающего мужчину. Такие приступы при диагнозе Барыша не редкость.

Сегодня вопреки всему, мы решили подняться на гору Постижения. Дождались прохладной погоды – находиться под палящим солнцем Барышу противопоказано. «Так хотел увидеть ее поближе… Не собираюсь сдаваться болезни. Разве хвори даны не для того, чтобы мы их преодолевали?»

Одни говорят, что болезнь – это процесс перехода организма от нецелого к целому, другие утверждают, что Вселенная посылает недуги, чтобы мы, отбросив гордыню, отработали положенное.

«Все это, друг, звучит как-то странно. По-моему, мы приходим сюда абсолютно целыми и не для того, чтобы отрабатывать. Мы здесь, чтобы любить, несмотря на все сложности и болезни. Любовь – лучший союзник, лекарь. Болезнь научила меня любить не только себя и “своих” людей. Я полюбил противоречия, странности окружающего мира, с которыми раньше почему-то воевал. И, представляешь, количество приступов уменьшилось».

Барыш достает из кармана брюк черничные леденцы. Протягивает мне. Врач запретил ему продукты, содержащие рафинированный сахар. Теперь он угощает ими детвору. Когда делишься, жить гораздо вкуснее.

«В жизни часто происходит то, что изменить невозможно. Прошлое не перепишешь. Но каждый из нас в силах изменить отношение к случившемуся. Когда мне поставили диагноз “рассеянный склероз”, я был успешен, востребован. Обо мне писали газеты и журналы Турции, президент вручил звание Почетного гражданина.

В один день все это утратило важность. Теперь мой иммунитет воюет с мозгом, уничтожая миелиновую оболочку нервных волокон.

Я стал забывать элементарные слова, походка деформировалась, зрение рухнуло. Вижу кадр, но не могу его передать. Тяжело, когда хочешь создать, но не можешь физически.

Не стал никому ничего рассказывать, отменил все проекты. Уехал. Поддерживаю связь только с лечащим врачом. С Дуйгу расстался. Ей всего двадцать два, вся жизнь впереди, не хочу быть обузой.

Теперь живу тут. Счастлив. Не так, как раньше. По-другому. До болезни творчество для меня было в жизни главным. Теперь сполна проживаю каждый новый день, научился замечать то, чего не видел раньше. Впечатления записываю в своем интернет-блоге. Под псевдонимом. Уже собрался немаленький круг читателей, и мне этого достаточно. Оставшуюся в Стамбуле квартиру сдаю, денег на жизнь хватает».

Врач запретил Барышу долгие физические нагрузки. Но он не останавливается и, опираясь на трость, продолжает шагать.

«Верю в то, что, если продолжать движение, мозг проложит дорожку к исцелению, и я смогу нормально перемещаться в пространстве».

Временами наш путь проходит во мраке: когда не знаешь, что ждет впереди, и сомневаешься в ценности того, что осталось за плечами. Все словно утрачивает красоту – ты ее вроде помнишь, но больше не видишь. Будто на любимые картинки набросили плотную ткань, как мы делали это перед отъездом с дачи. Сил сбросить эту драпировку нет, да и желания тоже.

Нури называет эти дни «когда душа болеет»: «Их надо переживать, даже если они станут неделями, месяцами». В такие времена нужно просто быть. Не подавлять, не играть, не идти, не двигаться вообще. Просто быть. Дышать. Ждать дня, когда почувствуешь, что воздух, который вдыхаешь, вдруг наполнился свежестью весны и ароматом маминого пирога с одной из тех картинок, с которой ткань просто-напросто сползла под тяжестью пыли.

И все краски ожили. И все внутри улыбается. Как прежде.

22

В какой-то момент мне стало тесно в городе, в котором родился и вырос. Все вроде было хорошо – любил места своих первых открытий. Но меня не покидало ощущение того, что я нахожусь в комнате – родной, светлой и просторной – и в ней задыхаюсь. Будто окна не открываются, и лишь cквозь узкие щели рамы задувает ветерок.

Тогда я отправился в путешествие. Целый год колесил по миру в поисках места, где полегчает. Вымотался. Не от путешествий, а от зацикленности на неизвестном. Ведь, по сути, не знал, что ищу.

Я вернулся домой из очередной страны. Дверь открыла мама. Мы обнялись, помолчали. А потом она сказала, что до тех пор, пока я не раскрою в себе главное, искать место покоя бесполезно.

Нужно выпить воды из своего родника и только потом отправиться навстречу океанам.

«Ты непременно построишь дом, который станет отражением твоего внутреннего дома. А еще встретишь “своего” человека. В нем узнаешь, найдешь все города, горы, сады, моря мира. И тогда твой поиск превратится в тихое наслаждение теплом дома и любимых людей».

Спустя годы я встретил ту, благодаря которой узнал себя настоящего. Она привела меня к берегу моего дома. И не важно, что наши дороги разошлись. Главное то, чему мы научили друг друга.

Два сливовых дерева в саду одарили щедрым урожаем. Часть раздал, оставшееся быстренько замариную, пока сливы не обмякли. Нури вызвался помочь. Закончил перевод двух глав, уложил внука и пришел на подмогу.

К середине осени Махмуд отвезет мои заготовки на продажу в большой город. Вот подкоплю денег, и мы с Беязом купим маленькую машину для путешествий. Новые места, люди, мысли…

На дно пастеризованных банок закидываю гвоздику, горошковый перец, чеснок и палочки корицы. Доверху заполняю банки сливами, заливаю горячим маринадом из смеси воды, уксуса, сахара, соли. Обычно бабушка мариновала осенние сорта: у них кожура твердая и не сползает с плодов после засола. Я не дождался сентября, о чем не жалею: в августовских сливах больше солнца.

Нури закатывает банки, переворачивает вниз крышками и, укутав пледом, оставляет остывать.

«Хоть вы и расстались, но ты говоришь о ней с благодарностью. Это прекрасно. Благодарность – синоним любви.

Бывает, что между людьми, которые любили друг друга, не остается ничего, кроме ненависти. Это уничтожает. Особенно того, кто ненавидит. Носителю этого безумно вредного чувства нужно принять то, что все живое не идеально и не должно соответствовать нашим представлениям об идеальности. Суфии писали, что любить недосягаемого Творца легко, а вот полюбить его неидеальных созданий – непростая задача».

Четырнадцать банок остывают на веранде. Ух, управились! Теперь можно перекусить. Нарезаю арбуз треугольничками, выкладываю на блюдо вместе с кусочками овечьего сыра и рукколой. Сверху посыпаю обжаренными кедровыми орешками. Вкусно, освежающе. Я вдруг вспомнил, как чайки любят арбуз. Не раз угощал их сочными кусочками…

В детстве мы с бабушкой часто приходили к чайкам. Она встречала меня на коричневых ступеньках входа в школу, и мы шли слушать волны. В этой картинке я запомнил Сону, одетую в пальто горчичного цвета и с бежевым шарфом на шее. «Чайки ждут твоих мизинцев, малыш!» – шутила Сона, крепко держа меня за руку. Перебегали дорогу и спешили к птицам. Зимой они подлетали так близко, что их можно было погладить.

Я прятал руки в карманы, боялся махать чайкам, но не опасался их самих. Мы стояли у береговой линии, запрокинув головы, наши шарфы разлетались на ветру. «Море, твоя жизнь намного шире, выше и глубже, чем ты себе представляешь. Не обматывай крылья ограничениями, будь легким, как ветер, и таким же свободным, как чайки. Благодари за каждый вдох, научись делиться и постарайся услышать как можно больше океанов».

В те встречи с чайками я решил, что буду свободным. Мое понятие свободы время от времени менялось, рассыпалось, заново рождалось и укреплялось.

Сейчас я пришел бы снова вместе с Соной на тот самый берег и сказал: «Бабуль, свобода – это любить. Себя, людей, завтра, время, трудности и мир, который у каждого свой. Ты ведь об этом говорила?»

23

«Чувство вины долго меня изводило. Мне советовали, мол, отпусти прошлое, иначе уничтожишь свое будущее. Отчасти они были правы. Но прощение надо заслужить. Переосмыслением. А оно проходит через боль, терзания, бессонные ночи… Освобождение от вины в переосмыслении».

Саму развешивает на веревках белоснежные простыни. Закалывает прищепками. Деревянными, с чуть ржавыми пружинами.

Перед ее домиком на окраине – большая лысая территория, огороженная забором из бесцветных досок. Тут растет всего одно дерево, усталая шелковица. Остальная часть завешана простынями, наволочками, пододеяльниками.

Руки Саму пахнут стиральным порошком. Кожа шелушится. «Сколько кремом ни смазывай, бессмысленно. Химия сильнее». Отложить деньги на стиральную машину пока не получается.

Саму и ее муж Орхан открыли в городе центр развития для детей-аутистов. Пока на восемнадцать человек: на больше нет возможности. Им помогают три педагога и ученицы старших классов медресе.

«Арендовали дом у Золотистого пруда. С восьми утра до вечера работаем с детьми, пока их родители на службе. Официальной регистрации у нас нет. Если честно, вся эта бюрократия пугает. Мы просто любим этих детей: общаемся с ними, слушаем музыку, вместе рисуем, гуляем, читаем».

Семь лет назад Саму с пятилетней дочерью, возвращаясь ночью из гостей, попала в аварию. Машина закружилась на гололеде, слетела в овраг. Саму повредила позвоночник, дочь умерла.

«Я была за рулем. Не справилась с управлением. Не была внимательной. Не была хорошей матерью…»

Три года Саму не вставала с постели. На фоне стресса парализовало левую часть тела.

«Ни один психотерапевт не поднимет тебя, пока не решишь подняться сама. Целый год училась заново ходить… Однажды утром, я встала и решила, что теперь все будет иначе. Мы с мужем продали имущество, на вырученные деньги арендовали дом под центр, нашли единомышленников и приняли первую группу. В большинстве своем дети-аутисты живут в заточении, им не хватает обычных прогулок».

Мы познакомились с Саму благодаря черешне. Сочным фруктам цвета солнца. И в моем, и в саду Нури в этом году выдался обильный урожай, часть которого отвезли в центр.

Перестать винить себя за сделанные ошибки и прекратить бояться еще не совершенных вполне возможно. Для этого мир, в котором мы исправляем ошибку, должен отличаться от мира, в котором ее сделали.

«Когда открывали центр, мне важно было понять, что я делаю это не из чувства вины. В день аварии я умерла вместе со своим ребенком и спустя три года родилась заново. Ничего не требую у жизни. Самое необходимое у меня есть: целый океан любви, который хочу подарить детям. Ты читал Руми? “Выйди из круга времени и войди в круг любви”».

Помогаю Саму выжимать белье. Детям центра сложно контролировать себя, во время дневного сна, бывает, писают под себя. Поэтому стирать постельное белье приходится буквально через день. «Машинку сможем купить к следующему месяцу, ждем зарплату Орхана… Стирать я люблю. Успокаивает. Это благородное дело – превращать запачканное в чистое».

Она улыбается и говорит, что теперь называет себя – Ариэль. Cпустя секунду сурово добавляет: «Это в честь Русалочки, а не стирального порошка».

* * *

У счастья нет стандартов и категорий. Его достойны все, но не все по-настоящему понимают.

Выбрать не такого, как все, и подарить ему любовь – намного ценнее, чем протянуть руку тому, кого часто обнимают, лучше слышат. К тем, кто выбрал нелегкий, но интересный путь, любовь возвращается вдвойне, с самого неожиданного берега.

По дороге домой захожу в магазин. Подхожу к полке с зелеными кружками из толстой керамики, с широкими ручками. Кружки, тем более зеленые, – моя слабость.

Беру одну из первого ряда и уже собираюсь отходить, как замечаю на полке такую же, но с плотной белой царапиной на правом боку. Скорее всего, ее никто не купит.

Отставляю, казалось бы, идеальную на вид и выбираю ту, что не такая, как все. Не из жалости. Она мне напоминает меня.

Выходя из магазина, вспоминаю, как Сона покупала для сада саженцы, которые выделялись своей слабостью, у которых были не такие сочные и зеленые листья, как у остальных. Значит, в разы уменьшались их шансы обрести дом и теплые руки. «Финик, всем нужен дом».

А однажды у мусорных баков на заднем дворе магазина «Флора» мы с бабушкой подобрали черенки оливковых деревьев. Местами голые и высохшие, они еще дышали. Вместе с землей их вытолкнули из горшков и отправили умирать. Видимо, не выдержали транспортировки или не оправдали надежд большинства, которое выбирает то, что покрасивее, пожизнерадостнее.

Сона, обняв полуживые деревца, тяжелой перекатистой походкой спешила домой, к земле, вслух бранясь на торговцев.

«У этих гадов нет сердца. Знаешь, почему, Финик? Они не дают шанса тем, кто слабее. Скажешь им это, а они покачают мордами, мол, естественный отбор, природу не обманешь. Неужели они не понимают, что оправдывают собственную низость?! Природа ни при чем, она всех любит».

24

Больше всего Гонча любит море. Не озера, реки и океаны. Именно море. Чувство родом из детства, когда они с отцом жили в Баку, где ветер с набережной пах нефтью, солью, перьями чаек.

Раз в два месяца она садится в автобус и двое суток едет к ближайшему морскому берегу. За новым дыханием, свежестью мыслей и воспоминаниями из детства, которые оживают, стоит ей ступить на ракушечный песок. Гончу не останавливают никакие погодные условия.

«Море – мой преданный друг. Как все понимающий, молчаливый пес. Море не раз возвращало меня к жизни».

В восемь лет Гонча потеряла маму. Онкология. Ни химиотерапия, ни операция не помогли. Врачи сказали: «Метастазы увеличились… Лучше заберите пациентку домой». Отец снял домик на бакинском берегу Каспия, и они переехали туда. По утрам Гонча с мамой медленным шагом приходили к морю. Улыбались волнам, кутались в один плед на двоих, кормили чаек овсяным печеньем.

А потом наступили дни, когда маму пришлось привозить на морской берег в коляске. Они прощались…

«Мамы уже не было, а я продолжала приходить к морю. Сидела на берегу, гуляла, плакала и улыбалась. Тем дням с мамой, когда нам было так хорошо. Тосковала, думала, что рана никогда не перестанет кровоточить.

Знаешь, почти все в этом мире от наших мыслей и чаяний. При желании твердый болящий рубец может стать слегка выделяющейся полоской. Очень многое в наших силах».

Мы едем вместе в автобусе, сидим рядом. Разговорились за длинной дорогой. С первой минуты все открылось между нами, будто знаем друг друга не одну жизнь, не одно воплощение. Порою в компании человека, с которым знаком не больше часа, лучше слышишь себя, чем в обществе того, который прошел с тобой много лет.

Руки Гончи пахнут пожелтевшими письмами. При первой же возможности она достает листки из рюкзака, перебирает, чтобы на пальцах появился аромат воспоминаний. Пачка с отцовскими письмами, он писал их до последнего дня жизни и передал дочери. «Когда тебе будет недоставать тепла, приходи домой».

Спрашиваю у Гончи: «Тебе не кажется, что так ты живешь воспоминаниями?» Вынимает из конверта одно из писем. Дата – 12 марта 1993 года. Поздравление с днем рождения. Протягивает мне, я читаю улетающие вверх строки.

«Доченька, не смотри назад, не заглядывай вперед, не жалей, не вини себя, а радуй. Настолько, насколько можешь. Дыши, улыбайся, грусти, отдавай и не отдавай, люби и не люби, мечтай и не мечтай. Будь свободна в своих проявлениях, научись гордиться ими, но старайся быть лучше. Твое счастье – это ты. Ищи его в себе, а не снаружи. У тебя получится. Если можешь, если есть силы, продолжай делать мир лучше. Люблю тебя».

Гонча не боится застрять в воспоминаниях. Лечит ими грусть, которая, прикинувшись безобидным кротом, роет в душе ямки. «Воспоминания помогают мне двигаться дальше, верить людям, как в детстве. Поэтому ношу их с собой. У кого-то шоколад, у кого-то талисман, а у меня письма с теплым прошлым… Важно, чтобы во всем была любовь».

Два года назад она уехала из Баку. Долго не могла оторваться от привычного, насиженного места. Много месяцев была не в состоянии прекратить отношения, в которых вроде бы четко слышно друг друга, но нет руки в руке. Это когда идешь одной дорогой, в одном темпе, близко, но без прикосновений. Один руку протягивает, другой свою прячет в карман.

Если бы не расставание, Гонча так бы и не двинулась дальше. Когда мы сопротивляемся потоку жизни, нас сбивает сильной волной. Чтобы мы не стояли на месте, упали и вынуждены были плыть.

«Я познакомилась с ним спустя месяц после смерти папы. Мы встретились, чтобы друг друга спасти. От тоски по прошлому. Он был чужой собственной жене, я – себе. Бывает же так, когда подобное притягивает подобное. Я согрелась в его объятиях. Меня замучили перепады как внутренних, так и внешних температур… Я полюбила его тепло. Осознанно. И старалась отдать ему больше себя. От благодарности, прежде всего. Потом он ушел. Сказал: “Возвращаюсь к жене” – и вернулся. Я закрыла за ним дверь, поставила на газ чайник.

Четыре года прожила с его именем на кончике языка. Первое время, признаюсь, ждала возвращения. Мне хотелось этого ради мести. Чтобы отвергнуть. Но обида быстро проходила, а желание отомстить сменялось стыдом… Я заболела. Довела себя. Теперь, когда вылечилась и кормлю по утрам чаек в городе на другом полушарии, я благодарна ему за те чувства, за тепло. Ведь, по сути, я любила не его, а свою к нему любовь».

«Вот глянь, что я написала после расставания с ним». Протягивает мне мятый лист бумаги. Читаю.

«Вы когда-нибудь умирали в человеке? Я умерла в том, кого любила больше себя. Умерла и воскресла в другой жизни – без него. Никто не заметил перерождения. И не надо. Моя история.

Тогдашняя я упокоена в мужчине, без которого не могла, а он без меня – мог. Не пыталась удержать, не бросалась с истериками. Просто в один вечер, когда он ушел, я умерла в его отдаляющихся объятиях, прикосновениях, глазах. Он этого не заметил. И не надо.

Теперь он ходит по могиле меня тогдашней, роняет на нее пепел крепких сигарет и, присев на корточки, обнимает своих детей. От другой. Не от меня.

Я наблюдаю за этим из своей новой жизни, и так хочется тихой безлюдной ночью принести на могилу той себя синие тюльпаны. Он их часто дарил. Принести, разложить по затоптанной земле, сказать: “Это тебе, милая. Весна наступила”. Жаль, но никак. Ее могила – в нем, а это значит, придется приблизиться к нему. Не хочу.

Пусть живет бестревожно, пусть будет счастлив, а я редкими ночами, вспоминая покойную, буду молиться за ее сон. Под его ногами.

Говорят, такая отчаянная любовь, похожая на смерть, совсем не любовь – уязвленный эгоизм, приступ страсти и что угодно еще. Чушь. Она самая что ни на есть настоящая, без эгоизма – в ней все не о себе, а о том, кого любишь. И нет в ней слов, только бескорыстное желание счастья ушедшему.

Каждая женщина умирает раз в жизни в мужчине. Не каждая говорит об этом вслух. Не каждая называет место своей могилы».

* * *

– «Сколько еще ты будешь стучаться в открытую дверь?» Как ты понимаешь эти слова Руми?

– Точно сказать не могу, Гонча. Мысли сумбурные.

– А если не точно?

– Посвяти свою жизнь главному – любви…

– Интересно. Значит, внутри тебя сейчас все об этом. А я вижу в них другое.

– Что?

– Мы сами ставим себе преграды. Даже когда их нет.

– Да, Гонча, мы строим стены, а потом сами же их разрушаем. Знаешь, для чего?

–..?

– Чтобы прийти к тому, что из камней нужно строить не стены, а ступени. Чтобы подняться выше и перестать тащить за собой мешки с прошлым.

* * *

За окном автобуса – пустынная желтизна с чистым небом. Вчерашний хазри загнал облака выше видимого. В этой картине вижу освобождение. От всего, что надумал, но оставил на полуслове. Если ты подумал, но не сделал, – это пустота. Надо набраться смелости и нырнуть с головой. Дна всего моря все равно не узнаешь.

Мне нужно увидеться с морем. Эти годы в предгорьях Большого Кавказа, покровительство которых подарило тишину для знакомства с собой, многому научили. Теперь настало время моря.

Главное зовет меня.

Гонча заснула, скучаю по Беязу. За ним присматривает Нури. Скоро мы снова будем вместе.

25

Октябрьский берег выглядит освобожденным. Больше нет изнуряющего летнего потока людей, большинство которых предпочитают получать, но не отдавать. Берег пуст: редкие чайки и волны с раскинутыми объятиями.

«Финик, если волны не оставляют на песке пены, значит в их заводи спокойствие. Море не понимает длинных рук и пустого шума людей, но продолжает нас любить». Помню, как бабушка убирала с берега бутылки, пакеты, коробки, сдерживая возмущение и повторяя цитату Руми: «Любовь – это сад, и если ты не чувствуешь аромата, не входи в него».

Попрощались с Гончей. Она сошла на первой остановке. Я доехал до конечной, окраины. Час пешком, и я на берегу моря. Заброшенная полоса без туристической инфраструктуры. Этот берег называют Пустыми Надеждами. Потому что его песок «слеп» – слишком мягкий, быстро превращается в жижу, непригоден для масштабного строительства. В этой особенности заключается спасение Пустых Надежд от людей, которые давно понастроили бы тут станков – качалок денег.

Чтобы спуститься к Пустым Надеждам, прохожу через Сонную деревню, где живут старики. Местная молодежь уехала на другой берег моря, где песок не слеп, надежды пропитаны алчностью, а жизнь не интерпретируется вечностью, поэтому «в ней надо успеть побольше урвать». Местные аксакалы переживают за новое поколение: приходят по пятницам в Белую мечеть помолиться за его благоразумие.

На калитке одного из домов деревни встречаю выцветшее объявление: «Сдаю жилье у моря. Одна комната. Кому интересно – стучите в дверь». Стучу. Появляется большой мужчина. Он на костылях, без ноги. Рядом с ним черная собака с оранжевой родинкой под левым глазом. Мужчину зовут Салех, бывший рыбак. Когда-то из кирпичей и досок он построил себе у Пустых Надежд маленькую комнатку. Там пережидал отливы и отдыхал после рыбалки, когда не было сил подниматься в деревню.

Пять лет назад Салеху ампутировали ногу: повредил крючком, не обратил внимания, попала инфекция, перешедшая в обширную гангрену. Теперь Салех живет на деньги за инвалидность и сезонную прибыль от сдачи жилья.

Плачу за один месяц, беру ключи, спускаюсь к берегу.

Напоследок Салех предупреждает, что недалеко от его домика стоит такой же, друга-рыбака. «В нем второй год живет странный тип. Он почти не разговаривает и молится волнам. Не пугайся, он безвредный, как креветка. Звать его Лиман».

* * *

Под моими ботинками что-то хрустит. Присматриваюсь. По деревянному полу домика рассыпаны блестящие кристаллы соли. Повсюду. Будто кто-то намеренно усыпал ими комнату.

Открываю входную дверь, большое окно. Впускаю дыхание моря. Матрас выношу на солнце. Нахожу веник, выметаю соль.

Мне тут нравится. В комнате одна узкая койка, стол со стулом и картина на стене – «Морской пейзаж» Айвазовского.

«Это соль, принесенная ветром. Зимой она попадает в дома через щели и оседает на стенах. К весне подсыхает, осыпается на пол».

Оборачиваюсь на хриплый голос. У входной двери стоит высокий мужчина. Лысый. Только густые седые брови и борода. Протягивает мне широкую ладонь с горстью кориандра.

«Каждый зимний вечер подогревай кориандр на маленьком огне. Соленый ветер боится этой специи».

Беру кориандр, благодарю. Мужчина уходит. Видимо, это Лиман. Его седая борода напомнила мне пену морских волн. Значит, внутри Лимана тревога, и он приехал к Пустым Надеждам за спокойствием?..

Без людей все бессмысленно. Жизнь теряет краски, когда некого любить и некому отдавать. Какие бы высокие стены ни возводил человек вокруг себя, все равно где-то он оставляет место для входной двери. Чтобы встречать, провожать, а порою и самому отправляться на поиски.

Построить дом внутри себя важно, но он теряет значимость, если не делиться тем, что рождается в его очаге. Не переставать любить людей, верить им и не обобщать всех одним определением. Это нелегко. Но когда ты находишь тех, кто отражает твою душу, трудности забываются.

26

Просыпаюсь на рассвете. Выхожу поприветствовать море. Сосед сидит на скамейке перед своим домиком, смотрит вдаль. Ничто не отвлекает Лимана от горизонта, а горизонт – от него. Словно между ними нет синего моря, еще мгновение – и они сольются в сизое облако, которое к концу дня растворится в небе. И жизнь продолжится, и никто не узнает об этой любви. Да и не надо. Все самое настоящее незаметно на первый взгляд, молчаливо на слух.

Я осмеливаюсь подойти. Приветственно киваю. Лиман кивает в ответ, отодвигается, мол, не стой, присаживайся.

Молчим. Не знаю, как долго. Рассвет сменился утром, из верхней части деревни доносятся азан и голоса спешащих в школу детей.

Взгляд Лимана безмятежен. Иногда он улыбается, наблюдая за полетом чаек, неуклюжими рывками клюющих рыбу.

Просидев несколько часов в тишине с Лиманом, я ощущаю вкус абсолютного начала. Полного присутствия в текущем. Когда отдаляешься от прошлого и будущего, всем собой проживая настоящее. Когда можешь начать все сначала, не раскраивая то, что было, не раскрашивая то, что будет.

Сосед приглашает меня в дом. На чай с финиками. Жилье его такое же маленькое, непримечательное, как мое. Пахнет кардамоном. На подоконнике томик Мухаммеда Физули. Пролистываю его. Лиман подходит ближе и цитирует:

– «Путник, если ты идешь верною дорогой… Будет верный друг тебе в том пути подмогой».

* * *

– Ты сюда убежал? От кого?

– Когда ехал сюда, я действительно бежал. Не от людей и мира. От себя бежал. Вот кто меня здорово пугал.

– Как можно себя бояться, Лиман?

– Когда понимаешь, что ты сам себе и святой, и дьявол, и трусишь быть тем, кем являешься на самом деле, – вот тогда и приходит страх. Но он полезен. Потому что ведет к изменениям, исцелению. Становишься со страхами лицом к лицу – преодолевай или сдайся! Все что угодно, только не борись. Бесполезное дело.

– Но ты ведь поборол себя ненастоящего?

– Я с ним познакомился и… разошелся. Это как сойти с автобуса, на который сел ошибочно, в спешке. Какое-то время едешь себе спокойно, потом понимаешь, что маршрут-то не твой, тебе не в ту сторону. Выходишь на остановке, стоишь на незнакомой улице, ругаешь себя за невнимательность, как вдруг, оглянувшись, знакомишься с новым местом. И оно раскрывает в тебе нечто важное. Или как минимум понимаешь красоту и ценность пути к своему истинному дому, на который жаловался…

– Простил себя за это?

– Пришлось. Иначе никак: каждое обвинение – разрушение себя. Давно известно: мы приходим в этот мир учиться. Тут нет отличников и двоечников, но есть хорошисты. Когда знакомишься с их опытом, понимаешь, что можно стать лучше.

– Для чего и для кого? Я вот не хочу ни с кем соревноваться, кому-то что-то доказывать…

– И не надо. Стремиться стать лучше нужно для себя. Чтобы легче дышалось, крепче спалось, трепетнее любилось. Сильнее верилось. Став чище сам, ты сделаешь светлее то, что окружает тебя.

– Да, Лиман, мы все отражатели…

– Еще какие. Пока я был не на своем месте, вокруг меня была разруха. Человек может всему научиться, многое в себе воспитать. Для этого, видимо, и дана нам жизнь.

– Лучше много об этом не думать. Если воспринимать жизнь как учебу, можно в этой вечной работе над собой превратиться в робота. Перестаешь позволять себе слабости. Я выбираю просто быть и…

– …стараться делать себя и этот мир чуточку лучше.

– Да, Лиман. Человек нуждается в свободе и…

– …в возможности быть в чем-то слабым?

– Именно.

– Однажды суфия спросили: «Почему в этом мире все настолько хрупко?» Он ответил: «Чтобы люди раскрыли в себе силу духа».

27

Не сплю тут более четырех часов. Засыпаю к полуночи и просыпаюсь, когда ночь светлеет. Еще блеклые лучи солнца призывают: «Вставай, пора в дорогу». Теплый душ, стакан воды, пара фиников – и в путь. Мне предстоит услышать, увидеть то, что приблизит меня к человеку, с которым время наших жизней объединится. И мы продолжим путь вместе.

В дороге будем улыбаться тому, как, оказывается, проходили мимо одних и тех же мест с небольшой разницей во времени.

«Ты помнишь тот дом под платаном с красной калиткой? Перед ним по вторникам на большом камне старушка продает сладкие тыквенные семечки…»

«Я их купила как-то. Но не успела отойти, как полил ливень, и семечки в кармане отсырели».

«Кажется, мы покупали их в один и тот же день. Только я после дождя. Странно, но я так к ним и не притронулся. Значит, они предназначались тебе».

Она тоже приезжала в эту деревню, спускалась к Пустым Надеждам и кормила рыжего кота у заброшенного маяка. Но мы разминулись – видимо, не были готовы друг к другу. Значит, нам предстояло найти в себе то, что в итоге нас объединит. У каждой встречи свое время – опоздания исключены.

В дороге еще раз убедимся в том, что ошибок не бывает. Каждая из них – шаг к месту, куда мы должны прийти. А те, с кем разошлись, научили нас любить и не изменять голосу сердца. Важно, чтобы это понимание процедилось сквозь горечь, обиду, желание мести.

«Ты тоже думал, что никого не встретишь, и готовился прожить остаток лет в пустой комнате? Я пробовала стать той, кем не являюсь. Циничной или этакой женщиной-праздником. Выбивало. Мы порою наносим себе большой, но в чем-то и полезный вред».

«А я думал, что, отказавшись от земного, постигну какой-то великий смысл жизни. На самом деле все просто – прожить достойно. С любовью. С пользой… Любить телесную часть мира так же, как невидимую».

* * *

Возвращаюсь домой к десяти вечера. Пешком или на автобусе, зависит от того, насколько далеко ушел. Вчера Лиман спросил меня: «Ты уходишь, чтобы вернуться? Ищи новые отражения. Не зацикливайся на привычном, сосед». Я ответил: «Мне нужно еще немного тут побыть, Лиман». Он похлопал меня по плечу: «Молодчина. Слушай сердце, а потом ближнего».

По ночам меня будят чайки, они засыпают на крыше дома, спросонья поклевывая черепицу. В первое время чудилось, что кто-то стучится в дверь: вскакивал, отпирал ее, а там никого, кроме волн Синего моря. Со временем узнал чаек. Дружелюбные, чуткие и беспокойные птицы.

По утрам, какая бы погода ни была ночью, в карманах брюк хрустит песок Пустых Надежд. Каким образом он проникает в мою одежду даже сквозь шкаф, неизвестно.

В жизни должно быть то, что человеку не раскроется, – так он учится верить в чудеса.

Когда я был маленьким, в моих карманах всегда можно было найти яблочные косточки. Съедая яблоко, я аккуратно вынимал их из сердцевины, складывал в укромное место.

А все началось с фразы, как-то услышанной из уст взрослых. «Жизнь в семенах яблок, а не в кожуре». Смысл слов был другой, но я воспринял их по-своему: «Чем больше у меня будет семян, тем больше жизней я смогу продлить. Маме, папе, дедушке, бабушке…» Я собирал семена жизни до дня дедушкиной смерти.

Когда Асада, страдающего циррозом печени, уложили в больницу, я примчался туда с банкой семян. «Бабуль, я успел, успел! Вот семена, деда спасен!»

Сона взяла банку, обняла меня, тихо заплакала. Дедушки наутро не стало. Семена закопали в саду нашего дома. Со временем там проросла яблоня.

Скучая по дедушке, я подолгу сидел под ней.

* * *

– Лиман, почему люди боятся любить? Хотят и одновременно убегают от своего желания. Говорят, что уберегают себя от боли.

– Не важно, кого и что любишь, это чувство делает тебя лучше. А если вдруг хуже и циничнее, значит, не любовь была, а эгоистичное желание, чтобы кто-то пришел и заполнил твою пустоту. Выполнил за тебя работу.

– Никуда от положенного не денешься.

– Да, сосед. Узнать себя и стать лучше. Вот после этого встретишь того, кто дополнит тебя своей любовью.

– А бывает, двое встречаются и расстаются…

– Значит, кто-то из них не завершил работу. Не до конца узнал, простил или отпустил. Высшая сила, месяц ли спустя или десять лет, возвращает на то место, где что-то было недоделано.

– Открыть любовь в себе, чтобы любовь открылась нам?

– Да, сосед. И никто этого не избежит.

28

– Лиман, я сегодня утром вышел на пробежку вокруг маяка и вдруг ощутил, что настоящего в моей жизни стало больше, чем прошлого.

– Научился владеть временем.

– Не думаю, что настолько серьезно.

– Почему же, сосед? Ты наконец-то обладаешь своим временем. Никуда не спешишь. Ни от себя, ни за чем-то.

– Нелегко сойти с этого круга. Носишься по одной траектории и уже настолько привыкаешь, что и голова не кружится, и ничего другого не хочется.

– Знаю такое. Кажется, что тогда было самое сильное и красивое. И, сам того не замечая, не даешь настоящему стать таким же.

– Именно.

– Прошлым болеет половина человечества. Я сам долго лечился. Универсального метода нет, у каждого свой.

– Как ты лечился, Лиман?

– Для начала остановился. Потихоньку менял отношение к тому, что было. Для этого достаточно переместиться в себя. Каждый подбирает подходящие ему реактивы и расщепляет привязанности. Главное, никакой паники…

– …и не винить себя.

– А это вообще дело бессмысленное! Вместо этого надо бы перестать мучить счастье, которое догоняет нас, пока мы куда-то или за чем-то несемся, и позволить ему стать с нами единым целым в настоящем…

– …а не в прошлом. Привыкли называть счастьем то, что осталось позади, а надо бы то, что происходит сейчас.

* * *

Ничего не знаю о нем. Откуда он родом, где живет, есть ли у него семья. Лиман меня тоже ни о чем не расспрашивает.

Достаточно того, что есть: наших бесед, молчаний, прогулок. Мы все учителя друг для друга, и каждый несет знание, которое кому-то предназначается.

Третий день дует холодный ветер, льет дождь. В утренние часы непогода утихает. Выходим с Лиманом к берегу Синего моря. Часа два пройдемся, потом снова начинается дождь.

Из-за непогоды не покидаю Пустых Надежд. Приходится ждать, пока тучи рассеются, дороги расчистятся, а море вернется к берегу.

В детстве меня пугали отливы. В дни зимних ветров море уходило в себя, отдаляясь от привычной линии берега. Боялся, что оно уйдет навсегда, куда-то далеко, и не будет больше в моей жизни моря.

Отливы в человеческой жизни Лиман называет «делом привычным» – с годами они учащаются, хотя, казалось бы, все про себя понято.

«Опрометчиво ждать от мира только радости, тепла, красок. Надо быть готовым к тому, что они могут исчезать, и не впадать в отчаяние. Мир разный: холодный, теплый, жестокий, добрый. Так было и будет. Наше восприятие изменчиво, как и сам мир. Если сегодня отлив и холодно, то завтра будет прилив и солнце».

Мы вместе пьем кофе. Лиман заваривает его с чайной ложкой коричневого сахара и зернами кардамона, снижающими действие кофеина. Бледно-коричневая пенка, гуща на полстакана.

Он сравнивает жизнь с кофе – сладким и одновременно горьким. «В жизни, как в чашечке кофе, есть и сладость сахара, и горечь гущи. Как ни фильтруй, ни процеживай, без них кофе не кофе».

Снимая с плиты шипящую турку, Лиман говорит, что жизнь протекает в ежедневном стремлении. «К счастью?» – спрашиваю. Он, разливая вторую порцию кофе, произносит: «Стремиться создать, спасти от зла и сохранить что-то хорошее в себе, вокруг себя, – может, это и есть настоящее счастье?»

* * *

– Долго тут будешь, Лиман? Я скоро уезжаю, но когда-нибудь вернусь.

– Не могу сказать, сосед. Либо год, либо месяц. Или на днях уеду.

– Далеко?

– Дальше.

– Докуда?

– Сосед, можно ответить, что дороги жизни бесконечны. Но каждый из нас в силах определить то место, где он слышит себя лучше. Там построить дом, туда возвращаться из путешествий. Любить это место, делать его лучше…

– …и не привязываться. Что так нелегко.

– Научись не думать о сложном, и оно станет простым. Люби, наслаждайся. Сними часы с руки. Ты свободен.

– Ты о свободе воли?

– Именно. Эта свобода открывается тем, кто любит каждый новый день вне зависимости от того, какой он. Пасмурный, солнечный, загруженный или выходной. Уметь любить не дни в своей жизни, а жизнь в своих днях. Это невозможно объяснить, основано на ощущениях…

– Как четвертый уровень понимания Корана?

– Да. Все, что наполнено любовью, часто необъяснимо.

– Мне будет не хватать наших разговоров, Лиман… Может, нам по пути?

– Если это так, то мы еще встретимся.

* * *

Утром я проснулся с мыслью о человеке, который где-то живет и не знает меня, и я его не знаю, с которым мы непроизвольно идем навстречу друг другу. И скоро встретимся.

Она

Вы когда-нибудь думали, что вот сейчас, в эту самую минуту,

в эту самую сию минуточку,

где-то, в портовом городе, может быть, на каком-нибудь острове,

всходит на корабль – тот, кого вы могли бы любить?

Марина Цветаева

Я утыкалась носом в его затылок и могла пролежать так вечность. В эти минуты всей собою проживала настоящее. Границы рушились, и одно объятие становилось всем: городами, встречами, солнцем, сутью, вкусом и океаном. Никуда больше не то чтобы не хотелось, а не было необходимости – все тут, между нами.

Не пугало то, что это могло прерваться. Мы ведь к вечности прикоснулись, души в ней растворились – пусть и иллюзия того, что наш отрезок времени вне земных законов.

Как в детстве, когда заходишь предновогодним утром на кухню и на пороге встаешь на цыпочки, чтобы через окно увидеть, лежит снег или нет. Если взору открывается белоснежная поляна, ты застываешь перед вечной красотой природы и проживаешь мгновение каждой клеточкой.

Не знаю, кто и что решил, но спустя время меня этого объятия лишили. И я умерла. В тот день, когда умер мой сын. Ему было пять лет, миелоидный лейкоз.

Темнота. Я из нее не выбиралась. И не хотелось. Меня вытолкнули. Кто или что – не знаю.

У беды нет слов. Они бесполезны. Поэтому о ней не говорю.

«Умереть и родиться заново – все в одной жизни». Я прочла эти слова тут, в Конье, в одной из книг Руми. У меня так и случилось.

1

На Конью опускается вечер. Как бы тепло ни было днем, с закатом город дрогнет в горной прохладе. Остывают низкие постройки из камня песочного цвета. Дома тут не окрашивают в яркие цвета. Исключительно естественные оттенки.

«Для местных жителей это не важно. Конья – земля дервишей, смиренных путников, живущих тем, что внутри, а не снаружи. Внешнее зыбко, переменчиво. То, что построишь в сердце, останется с тобой навечно».

Хандан уходит в комнату на заключительную пятую молитву. Она присоединится ко мне чуть позже. Перевязываю голову желтым платком, накидываю шерстяной жакет, беру корзину и спускаюсь в сад. Пора собирать фисташки с Рузу.

Я появилась в этом доме на двадцать четвертом километре пригорода Коньи три года назад, в погожие апрельские дни, когда Рузу цвела красно-бордовыми метелками. Я их заметила сразу, как вошла во двор Хандан – остро выделялись на фоне общей каменной желтизны.

С тех пор прожито тысяча девяносто восемь дней. Веду им счет непроизвольно – как срок новой жизни. В последнее время все чаще стала сбиваться, забываю вырывать листы календаря. Значит, срослась с новым, оно больше не настораживает своей непохожестью на прошлое.

Рузу 37 лет, Арзу – 38. Два фисташковых дерева, посаженных Фуатом, мужем Хандан. Ничего больше в саду не прижилось. Может, потому что каменистый горный склон, а может, из-за того, что в Рузу и Арзу – вся жизнь этой земли.

Хандан рассказывала, что фисташковые деревья разделяют на мужчин и женщин. Одно мужское дерево способно оплодотворить своей пыльцой в среднем десять женских.

«Фуат, да упокоит его душу Аллах, пробовал сажать около Рузу еще несколько фисташек. Сгнивали на второй месяц. Рузу страстная, сильная и ревнивая. Мне кажется, эти деревья – наши с Фуатом отражения».

О том, что плоды созрели, Рузу объявила три дня назад. Окна моей комнаты смотрят на могучую красавицу сада, и с первыми лучами солнца из гущи ее кроны стали доноситься короткие щелчки – так трескается скорлупа созревших орешков.

Утром я еле дождалась появления тетушки Хандан, чтобы сообщить приятную весть. Полы в доме заскрипели на рассвете: Хандан, как всегда, пошла готовиться к утренней молитве, после которой начнет делать завтрак. Варить кофе в турке, подогревать слоеный пирог со шпинатом, зажаривать яйца в маленькой медной сковороде. Как все будет на столе, она тихонько приоткроет мою дверь – посмотреть, проснулась ли я, чтобы накормить меня перед уходом на фабрику. Обычно к ее появлению я уже одета.

Хандан входит в комнату. Открываю окно, вдыхаю еще не прогревшийся воздух нового дня. «Тетушка, сегодня я проснулась на треск Рузу. Фисташки созрели!» Она улыбается: «Пусть денек подсушатся на солнце. Думаю, завтра и Арзу затрещит. В пятницу вечером пойдем собирать урожай». В полдень находиться вблизи фисташкового дерева опасно: под прямыми лучами солнца листья выделяют ядовитые эфирные масла.

…Корзина наполовину заполнена. Вот-вот придет тетушка и начнет собирать плоды Арзу. «Рузу подпустила тебя к себе. Как-то мне со сбором урожая помогала Гюльбахар из Синего тупика. Листья, несмотря на ночь, стали так сильно пахнуть, что у девчушки разболелась голова. Ты полюбила Рузу. А когда любишь то, что делаешь, оно идет тебе навстречу».

Сажусь передохнуть под густыми шаровидными кронами Рузу. По Конье эхом разливается азан. Закрываю глаза. Влажный ветер слегка обветривает губы. Мне хорошо, я тут, в этой минуте настоящего.

Я долго шла, чтобы обрести спокойствие, исцелиться от боли прошлого. Обошла много городов, священных мест, узнала сотни людей. Но все оказалось просто: чтобы получить желаемое, нужно было остановиться. Обратиться в себя и увидеть то, что так рьяно искала. Я забросила сад внутри себя, перестала заботиться о цветах, суматошно гоняясь за бабочками.

Все в нас, надо только это увидеть. Тогда для чего мы продолжаем путь? Чтобы делиться друг с другом тем, что возвышает нас, а не уничижает.

В книге Руми вычитала: «Когда бы доверяли не словам, а истине, что сердцем познается, да сердцу, что от истины зажжется, то не было б предела чудесам».

2

Яхмур рассматривает мои руки. На них мелкие царапины, подушечки пальцев покраснели. Она не удивляется: «Фисташки созрели!» Моя девочка знает, что после сбора урожая на руках остаются ссадины от веток и розовый оттенок сорванных плодов, зеленеющих после сушки.

Сегодня утром мы с Хандан выложили урожай на большой стол двора, уповая на небо: только бы не дождь…

Ждем автобус на остановке. Солнце трепетно греет день. Подставляю лицо теплым лучам. Яхмур тоже смотрит на небо и что-то про себя шепчет. У нее черные ресницы с кокетливым изгибом, смуглая кожа, длинные косы с оранжевыми заколками-герберами.

«Яхмур, ты разговариваешь с солнцем?» Она оборачивается, зажмурив правый глаз: «С небом. Прошу у него, чтобы не было дождей и урожай фисташек не промок. Дедушка говорит, что о своих желаниях надо рассказывать небу, и, когда придет время, они сбудутся. А еще мое имя значит “дождь” – тучи меня слышат».

Легкий ветерок приносит аромат чечевичного супа. Мы садимся в автобус, проезжаем мимо Северной мечети. Белоснежный камень, величественные минареты, желтые розы вдоль ограды.

Во дворике мечети течет родник Прощения. Не один век к нему съезжаются люди с жаждой себя простить. По сказанию, если сорок дней перед утренним намазом умываться его водой, боль души утихнет.

Не раз я приходила к роднику Прощения, сидела на скамейке неподалеку.

Почему не умывалась водой родника? Мне было важно заслужить прощение. Переосмыслить, отпустить и построить новую жизнь. Внутри были тугие узлы, никакой пустоты – до горла сомнений, страхов, чувства вины.

Я слушала шум родниковой воды и всеми силами искала такой же источник в себе.

* * *

Помню свой первый снег в Конье. Я тогда только приехала. Жила в ветхом пансионе недалеко от Верхних ворот, где обычно останавливались паломницы из арабских стран. Крошечные комнаты с тремя койками, одна душевая на весь пансион. Но тепло и, главное, меня никто не знает.

Пришла во двор Северной мечети на рассвете. Села на скамейку напротив родника Прощения. С туманного неба сыпалась снежная пыль, влажной россыпью оседающая на моем зеленом платке. Я надвинула его до бровей, побелевшие от холода руки спрятала в карманах пальто.

«Возьми чай, горячий, осторожно. На заднем дворе столовая. Пошли, погреемся». Я не поняла, как рядом оказалась высокая женщина в белом хиджабе, протягивающая мне пластмассовый стакан. Спустя пару минут мы были в шумном помещении, набитом женщинами, ели суп из оранжевой чечевицы. На столах лежали куски хлеба с пышной белой мякотью, напоминающей весенние облака.

Я сказала спасибо и больше не смогла произнести ни слова. Ее звали Джейла. Она изъяснялась на ломаном английском. То звучно хохотала, то говорила с тихой сосредоточенностью. У Джейлы не было одной руки.

«Человеку нужно верить. Во что или в кого – не важно. Это может быть родник в маленьком городе, крем от морщин или дедушка, которого видела лишь на старых фотографиях. Важно то, что ты идешь на свет. А что осталось за тобой… Дорогая, пойми, прими прошлое. Пока этого не произойдет, ты будешь переживать его снова и снова… Еще супа принести?»

До недавнего времени я избегала зеркал. Видела в них свою оболочку, изменения в лице и взгляде, а себя не ощущала. Внутреннее отделилось от внешнего, хотя вроде бы со стороны – единое целое.

Я смотрела на себя: убирала за ухо выпавшую прядь, смахивала ресничку из-под левого глаза, растягивала губы в фальшивой улыбке – и вода отражения с каждым разом мутнела. В порыве страха завесила домашние зеркала, собрала вещи и уехала. За собой.

Оказалась в Конье. Сидела перед Джейлой и без слов, про себя, рассказывала ей об отчаяние, потерянных следах и мутной воде. Она, словно прочтя мысли, крепко сжала мою руку: «Хватит бежать, суетиться, дорогая. Оставь мутную воду в покое, и со временем она станет чистой и прозрачной – вот увидишь!»

Мы прощались с Джейлой, когда солнце скрылось за линией горизонта. Она держала путь на юг, а я шла на автобус до пансиона. Больше мы не встречались. Часто вижу Джейлу во снах. В них мы беседуем в том дворике Северной мечети.

3

Дождь сорвался к вечеру. Весь день небо грохотало, но сдерживалось.

«Небеса пожалели труд тех, кто сушил фисташки. Предупредили грозой». Тетушка Хандан растопила печь в комнате, застелила пол простынями, и мы разложили на них орехи.

Завариваю чай с кожурой айвы и вспоминаю, как в детстве радовалась лужам после дождя. Они восполняли тоску по морю.

Я замирала в восхищении, видя перед собой лужу. Оглянувшись, чтобы мама не видела, прыгала в нее с размаху. Воду разбрызгивало в стороны, на ботинках оставались мокрые следы.

Зимой лужи замерзали, и на них можно было скользить.

В Конье нет моря, и мне его не хватает. Скоро у Яхмур начнутся школьные каникулы, съездим.

Я выросла в шумном городе долгих снегопадов – там в белесом воздухе избыток напряжения. Куда-то спешишь, пытаешься за чем-то успеть. Непроизвольно и неосознанно. Когда вдруг останавливаешься, затрудняешься ответить, за чем или за кем годами, а порою и всю жизнь гналась.

Страх смерти рождает не неизвестность, а непрожитая жизнь.

На зимние каникулы меня отправляли к дедушке Эду в Сонную деревню на побережье Синего моря. Там у него был маленький домик, в который он переехал после бабушкиной смерти. Когда-то они строили его вместе, на старость. Судьба распорядилась так, что дедушка Эд остался жить один, в компании низкорослого рыжего пса Скрипки.

«Мне здесь тихо, и воздух чище. Не буду вам мешать в городе, живите спокойно». Мы с мамой ездили за Эдом, уговаривали вернуться. «Ты нам нужен. Нечего тебе доживать свой век в одиночестве…» Он обижался: «Я там не один. Есть Офа. Она внутри, во мне. И я не доживаю, а живу. Просто не так, как раньше».

Я называла его домик Молчаливым. Какой бы сильный ветер ни дул с моря, в доме сохранялась абсолютная тишина, редкими ночами прерываемая сопением замерзших чаек.

Полюбила зимнее море за его отрешенность и волнение, наполненное усталостью от летних месяцев. Если во время ураганов округа запирала ставни, то дедушка, наоборот, выходил к морю. Надевал дождевик, резиновые сапоги и помогал растерянным тюленятам, которых выбрасывало на берег, возвращаться в море.

Я наблюдала из окна за волнами, перехлестывающими через волнорез, за бесстрашными действиями Эда на их фоне и вспоминала его слова: «Бушующее море – как плачущий ребенок. От него не прятаться надо – обнять. Любое возмущение лечится любовью. Чем сильнее возмущение, тем больше любви нужно ребенку, женщине или… морю».

На скромную жизнь в Доме Молчания дедушка зарабатывал пошивом дождевиков. Раз в месяц садился на велосипед, сажал в переднюю корзину тявкающего карлика Скрипку и ехал на городской рынок за партией полиэтилена, желтого и прозрачного. Когда-то в армии дедушка работал в цехе по пошиву военной одежды. Там овладел мастерством и теперь шил плащи-дождевики с капюшоном, продавая их местным жителям и туристам.

«Когда укрепляю боковые швы косой бейкой, будто избавляюсь от сомнений. Прошлое не просится на замену настоящему. Застежки пришивая, убеждаюсь: имеет значение только то, что ты делаешь и с каким чувством. Остальное – пена ушедших в море волн».

…Это было в старших классах, когда я в первый раз приехала к дедушке без мамы, самостоятельно, на автобусе. Зашла в дом, сняла дождевик (подаренный Эдом на день рождения), переоделась и легла в кровать. Побыстрее уснуть – лишь бы не слышать уязвленного нелюбовью самолюбия. Проспала трое суток. Открыла глаза: у кровати сидел Эд с железной кружкой горячего молока.

«Деда, куда мне убежать от себя?» Он встал, распахнул окно – в комнату хлынул запах полета чаек. «Только к самой себе, моя девочка».

…Яхмур никогда не видела моря. Спрашивает о нем. «Какое оно? На что похоже?» Я подбираю подходящую метафору и в конце спонтанно предлагаю: «На людей. Такое же разное». Сначала сравнение показалось мне глупым, но спустя минуту осознаю его точность.

Море бывает красивым и жутким, убаюкивающим и опасным, спокойным и бушующим, словно отражает контрасты человека.

Мы плывем по морю, самостоятельно определяя направление. Хотя так легко списать все на шторм, сетуя на безнадежность положения.

4

Ближе к обеду забираю Яхмур из школы. До вечера она со мной. Тетушка Хандан рада малышке: «Когда в доме звучит детский голос, все вокруг наполняется любовью».

Семья Яхмур занята бизнесом: весь день муж, жена и дедушка проводят на своих ткацких фабриках. На малышку времени нет.

С пеленок ее растили няни. Воскресенье, когда у меня выходной, Яхмур проводит дома – прячется под кроватью, пока родители устраивают званые ужины своим друзьям, среди которых модно нанимать в няни русских женщин, владеющих иностранными языками.

К семи часам за девочкой заедет водитель. За четыре часа планируем дочитать «Каштанку» и испечь имбирные пряники.

Чеховскую историю о безусловной любви Яхмур слушает завороженно, не шевелясь. В глазах то улыбка, то волнение.

«Вспоминала она комнатку с грязными обоями, гуся, Федора Тимофеича, вкусные обеды, ученье, цирк, но все это представлялось ей теперь как длинный, перепутанный, тяжелый сон…» На этой строчке прерываемся – Яхмур убегает в прихожую, к портфелю. Приносит бумагу, карандаши.

«Нарисуй их, пожалуйста».

Вспоминая школьные уроки рисования, пытаюсь изобразить каморку столяра, Каштанку в огнях вечерней улицы и таинственного циркового слона. Получается криво, смазанно. Но это лучше серой книги без иллюстраций – на местном языке «Каштанка» издана блекло.

Отслеживая линии нарисованных образов, переношусь в детство, в нашу с Эдом поездку на умирающее побережье Аральского моря. Дед ездил туда по работе, связанной со снижением уровня воды в Арале, – проектировал дамбу и плотину с затвором. Если выпадало на каникулы, брал и меня с собой.

Море покидало свои берега, обнажая жадность людей и выбрасывая на сушу корабли. Покоясь на остатках соли с пестицидами, они унизительно ржавели в своей ненужности.

Я тогда впервые увидела кладбище кораблей. Открытые могилы навещали верблюды, прячась в тени покинутых от палящего солнца.

Моряки, уехав на заработки в соседние страны, забыли о своих судах. Лишь на одном из них неизвестный написал синей краской «Прости, Арал!».

Нас с дедушкой селили в побеленном домике с зелеными рамами. Воду и продукты сюда привозили из ближайшего города. С аппетитом у меня было неважно и, чтобы не расстраивать Эда, я прятала несъеденную еду, скармливая ее верблюдам. Стоило мне появиться в пустыне, как они томно ходили за мной, пока я просила прощения у кораблей. За тех, кто их бросил.

Обнимала проржавевшие бока безмолвных статуй, повторяя «Простите»… На коже рук и майке оставались коричневые разводы. Мне наивно казалось, что, услышав эти слова, души кораблей обретут покой. Перестанут ждать возвращения моря и капитана.

Кто-то из соседей сообщил Эду о моих одиноких прогулках. Он не разозлился, а взял меня за руку и отвел к тому самому кораблю с синими словами. Сели под его носом. Перед нами расстилалась пустыня с серыми крышами домов.

«Они настолько сильные, Фейга, что смогли простить тех, кто оказался слабее. Не волнуйся, их души вернулись в море. Им хорошо… Прощение обладает волшебством, оно награждает второй жизнью».

Спустя три дня мы вернулись в город. Все оставшееся лето я рисовала корабли с надписью «Прости, Арал!».

* * *

В просеянную муку добавляю молотые кардамон, корицу, имбирь. Перемешиваю. «Яхмур, неси мед!» Моя девочка подносит миску, в которой взбила яйца, мед и сахар. Аккуратно вливает массу в муку, а я осторожно помешиваю венчиком. Выпечка не любит спешки.

Осталось добавить растопленное масло, еще раз перемешать до однородности и подержать тесто в холодильнике. Должно схватиться. Потом можно раскатывать.

Яхмур достает из шкафа металлические формы, будет вырезать фигурки из теста. Елка, сердце, заяц и домик. Последнюю Яхмур крепко сжимает в руке, с грустью посматривая на настенные часы. Скоро приедет водитель.

«Фейга, а дома всем должно быть хорошо?» Она называет меня так же, как дедушка. Фейга – «птица» на идише. В детстве я любила рассказывать о своих мечтах. Эд говорил, что наши мечты – это птицы. «Сохрани веру в их полет и свободу».

Так у меня оказалось два имени. Как говорят на Востоке, две жизни.

Раскатываю охладившееся тесто толщиной в сантиметр. «Пора вырезать фигурки!» Первой Яхмур выбирает формочку-сердце. «Твой настоящий дом в нем, девочка моя. Там твои родители, друзья, пряники и все, что ты любишь».

Она перекладывает фигурки на противень, смазывает взбитым яйцом, посыпает сахаром. Оставшееся тесто раскатываю заново.

Яхмур нечаянно опрокидывает стакан с сахарным песком, он рассыпается по столешнице. Белоснежные крупицы сверкают в лучах солнца. Рядом голубая пиала с взбитыми яйцами – чем не летнее небо? На правом запястье Яхмур – янтарное родимое пятно, формой напоминающее воробушка. Из приоткрытой форточки доносится азан, смешанный с пением скворцов на ветках платанов. Приоткрытая печь делится жаром, ласково согревающим мою спину.

Люди жалуются на однообразие, забурившись в свои земные противостояния и не желая поднимать головы. На небе солнце восходит и заходит, облака живописно растягиваются в движении, звезды прячутся и появляются – там жизнь всегда продолжается. Герои вечных драм, мы не замечаем истинной красоты в ожидании чего-то более яркого. А что может быть ярче рассвета? Разве что закат.

Чтобы найти покой, достаточно осмотреться. Все главное рядом.

5

В медную миску с теплым чаем Хандан всыпает хну. Перемешивает до консистенции каши, накрывает крышкой и оставляет настаиваться на печи. Если нужен оттенок светлее, в хну добавляют лимонный сок.

Обычно восьми часов для заваривания достаточно.

По дому разносится травяной запах, который тетушка перебивает ароматом разогретых семян кардамона. «В этот раз Самуил привез хорошую хну, видишь, запах нежный. Значит, перемололи именно нижние листья лавсонии[43], а не верхние, которые пахнут приторнее и больше подходят для росписи тела».

Хандан расчесывает мои волосы деревянным гребнем. За последние два года они отросли, вернулся блеск. Может, оттого, что я покрываю их платком?

Затем она пропитывает кончики маслом черного тмина. Используем его в холодные месяцы, поэтому глиняный кувшин с маслом уже вынесли из погреба. На нем надпись арабскими буквами. Провожу пальцами по шершавым линиям, спрашиваю у Хандан их значение.

«Каждый человек – как кувшин. Потряси, и из него начнет выплескиваться то, чем он наполнен».

* * *

Выше нашего дома есть улица Спящего слона. Она пролегает по безлесой вершине, издали похожей на слона, погрузившегося в долгий сон. Вокруг шиповниковые сады – летом цветут бордовыми цветами, зимой отсвечивают красными плодами на голых ветках.

Там много лет жили грузины. Тетушка Хандан, будучи школьницей, бегала к ним за сулугуни, который ее мама вперемешку с зеленью добавляла в «конверты» гезлеме[44]. Соседям семьи Каракартал это казалось странным.

«Делать вам нечего, покупать сыр у христиан. Своего, что ли, нет?!»

Отец Хандан, преподаватель-суфий, объяснял им, что все религии – это реки, впадающие в одно море под названием любовь. «Доченька, эти люди тоже часть Творца. В них живет любовь, но они ее не слышат».

Яхмур любит гулять по улице Спящего слона. Приходим сюда посидеть на веранде разрушенного дома, с которого открывается вид на всю Конью. Поговаривают, что земля дома выкуплена, скоро тут построят особняк.

«Хочу, чтобы об этом месте забыли все, кроме нас с тобой».

Яхмур убегает вперед, приближаясь к разрушенному дому. В нем живет согревающая тишина, хоть он без крыши и окон. Сидящие на перилах веранды голуби разлетаются от наших шагов.

Она так же, как и я, быстро привязывается к тому, что любит. Если раньше я болезненно переживала эти зависимости, теперь отношусь к ним проще. Нет, я не перестала привязываться, зато учусь отпускать, если кто-то или что-то покидает мою жизнь.

Мы с дедушкой часто говорили о прошлом, с которым он не воевал, а учился жить.

«В доме внутри себя я выделил светлую теплую комнату тем ушедшим, которых продолжаю любить. Это комната без иллюзий и желания уйти вслед за ее жителями. Временами заглядываю к ним, совершаю маленькие путешествия в то хорошее, что было, но дверь комнаты оставляю открытой. Потому что за ней меня ждут настоящее время и его жители, которым я нужен и за которых ответственен. Мне с ними не лучше и не хуже, чем с теми, кто ушел. С ними по-другому. Это разные комнаты, разные люди».

Сейчас я ни в комнате, ни за ее пределами – где-то между, посередине.

Пытаюсь найти единство, договориться с собой тогдашней.

* * *

До дневного намаза еще три часа, поэтому в мечети пусто. Я сижу на зеленом ковре зала перед арочным окном. Сквозь стекла в пространство морем вливается солнечный свет, ласково закрывающий мои глаза. Тепло, легко.

Суета за пределами этого света кажется настолько бессмысленной, что не хочется к ней возвращаться. Но там есть те, с которыми время останавливается и друг друга хорошо слышно. От этой почти идеальной слышимости обогащаешься, становишься сильнее.

По воскресеньям традиционно выхожу из дома около восьми утра, иду пешком до Северной мечети. Какая бы погода ни была: жара, ветер или снег. Пока живешь, любое время прекрасно, в нем дышит надежда; плохая пора – когда тебя больше нет.

Эд научил преодолевать смешанные чувства движением. «Если затрудняешься с решением или ответом, не сиди на месте. Иди, пока мысли не прояснятся. Бывало, я сутками шел, прерываясь лишь на ночь. Важно не лениться. В детстве за каждым поворотом новое, интересное. А теперь приходится искать в завалах лишних вещей, звуков, отношений».

Дорога от нашего пригорода до Северной мечети проходит через три возвышенности – надо пройти два села, дойти до центральной трассы, и оттуда сорок минут по прямой.

По дороге встречаю немало людей: пастухов, ведущих скот на пастбища: детвору, пускающую воздушных змеев, мужчин, вспахивающих землю, и их женщин, несущих с родников воду в кувшинах. Почти не останавливаюсь, ни с кем не заговариваю. Иду навстречу новому дню и берегу в себе тишину.

Мы сами выбираем, что делать каждый день: жить или понемногу умирать.

* * *

Наступит день, и наши пути сойдутся на линии осеннего берега. Увидим друг друга издали и сразу узнаем: ты тот, к которому я так долго шла, я та, до которой ты добрался. У нас уставшие походки и одно желание – обняться, помолчать вместе, наблюдая за тем, как в багровом закате море меняет цвет.

Я не буду рассказывать тебе о том, как было до тебя, о тех, кто научил и ушел, кого отпустила сама. Не спрошу и тебя об оставшемся за плечами. Все это – хорошее и не очень, страстное или пустое – привело тебя ко мне. Благодарна.

Мы прочтем друг друга по глазам, прикосновениям – в них все истории, утро и ночь. Обнулим прошлое, срастемся единой субстанцией. Обнулить – не значит забыть. Никогда ничего не забывается. Иногда мы будем заглядывать в то, что было. Буквально на пару минут: убедиться, что раны не кровоточат, зажили. Рубцы посветлели, почти слились с кожей – они память, опыт, шаги навстречу и капли печали вместо нашатыря на вате.

Построим домик у моря. С синими рамами. Ты тоже любишь синий, знаю. Дом мы полюбим так же, как друг друга, – он будет нашим отражением.

Однажды наши следы на линии осеннего берега смоет безмятежной волной, но нам не станет грустно. Важно, что наши пути сошлись, что мы дождались друг друга.

6

В день моей первой встречи с Синим морем сыпал сухой снег. Ветра не было. Дедушка разрешил развязать шарф. Мы приближались к морю – быстрее бы ощутить его дыхание, сохранить в памяти.

Первое прикосновение не забывается.

В снежную погоду море бледнеет, теряет сочность цвета – уходит в себя, накрывается одеялом.

«В глубине моря вечная тишина. Ураганы бушуют на поверхности, там и проходят. Люди могут многому научиться у моря. Сохранять покой внутри, что бы ни происходило снаружи».

Эд поднимает капюшон моей синей куртки. «Деда, мы с морем одеты в одинаковые цвета». Он садится рядом со мной на корточки: «А ты и есть море, Фейга».

Торопит домой, время обедать. Приготовил аришту – суп из нарезанной лапши, покупает ее в подсушенном виде у кондитера Чимназ. «Она готовит отменный рисовый пудинг “фирни”. Пальчики оближешь. Завтра отвезу тебя, попробуешь… А сейчас бегом домой, не то простудишься».

Выпрашиваю у Эда еще немного погулять у моря. Разрешает, оставляя со мной Скрипку. Пес облаивает чаек, подлетающих близко ко мне, суетится, не спускает глаз с хозяйской внучки.

Вдали возвышается маяк из белого камня с верхушкой красного цвета. В потоке снежинок он размыт. Эд рассказывал, что маяк лет десять как заброшен – береговая линия подобралась к нему слишком близко. Да и электронные системы навигации сделали свое дело.

«Много лет служил людям. Дарил свет тем, кто потерял горизонт. Теперь море подарило маяку покой».

Жители Сонной деревни называли этот маяк Моцартом: в новолуние из его круглых стен доносилась Шестнадцатая соната до мажор. Каким образом, никто выяснить не смог. Стоило человеку подойти к Моцарту, как музыка умолкала.

Прохожу несколько метров в сторону Моцарта, но останавливаюсь. Скрипка, заметив, что я отдаляюсь, тревожно лает. Возвращаюсь, иду к Молчаливому дому. Вязаный шарф покрылся льдинками, коричневая шерсть Скрипки промокла.

Открываю дверь. Нас встречает аромат горячего обеда. Мы дома.

* * *

Она переехала сюда на свое тридцатилетие.

Чимназ впервые увидела Синее море тоже в снежную погоду. Сыпали снежинки, волны замерли в тишине – она снова почувствовала себя ребенком.

«Помню, еле добралась. Дороги замело, автобус застрял, пешком чапала. Новое дается нелегко. Там, наверху, проверяют, насколько ты готов к изменениям».

В свой город она вернулась спустя семь лет. «Нужно было навестить сестру. Приехала на три дня, почти не выходила из дома. Не хотела встречаться с прошлым – с человеком, нелюбовь которого вытолкнула меня из зоны комфорта… Он мне дорог такой, каким был тогда. К чему видеть его изменившимся? Это отняло бы мои воспоминания».

Мы с Эдом через день заглядывали в кондитерскую Чимназ. Она усаживала меня на высокий стул за круглый белый столик, угощала сладким. Дедушка уходил по делам – или на рынок, или за смесителем, или за новыми историями, и широкоплечая иранка с пухлыми губами рассказывала мне то, что тогда казалось странным, а спустя годы – близким.

По воскресеньям Чимназ приглашала в кондитерскую детей-сирот. Дедушка дарил им дождевики из разноцветного полиэтилена, а я помогала готовить для малышей фирни.

«Когда люди помогают друг другу, они становятся добрее. Сейчас все жалуются на кризис. По-моему, это полезное время – оно учит нас состраданию. А те, кто станет злее? Они… сделали выбор».

Для фирни Чимназ брала рисовую муку с мельницы старика Бурито. Идеально промолотая, не влажная, белоснежного цвета.

Приготовление Чимназ начинала с того, что добавляла в муку сахарный песок и полстакана гюлаба[45]. Я у плиты сторожила молоко. Оно закипало, и Чимназ всыпала в него рисово-розовую смесь. Важно не переставать помешивать – в фирни не должно быть комочков. Варили шесть минут. Выключив под кастрюлей огонь, я продолжала мешать, чтобы фирни не свернулся. Готовый десерт разливали по плоским тарелочкам.

На белой глади десерта рисую линии молотой корицей. Осталось расписать еще две тарелки. Чимназ снимает фартук, ставит греться чайник, садится рядом. «Белый – цвет спокойствия, чистого листа… Жизнь человека – как тарелочка фирни. Кто бы что ни говорил, белого в ней все равно больше. А темные полосы – временное. Без них было бы неинтересно».

7

Эд до последнего года жизни ездил по утрам на улицу Жардо за свежим выпуском «Каспия», что-то доделывал в Молчаливом доме, возил в двадцать девятый день каждого месяца швейную машинку на промасливание, шил дождевики, а субботними вечерами тушил каштаны в чугунной сковороде, чуть надрезав их с макушки и сбрызнув соленой водой.

По пятницам, в любимый день покойной бабушки, он просыпался на рассвете и уходил к морю. С маленькой черно-белой фотографией Офы в нагрудном кармане зеленого пиджака, который надевал в пятый день недели. И пиджак, и фотографию подарила ему бабушка. На обороте написано: «И в следующей жизни мы будем в обнимку. Люблю».

С годами дедушке стало тяжело передвигаться, и мы с мамой поочередно приезжали с ним пожить. Отказывался возвращаться в город – не мог без Молчаливого дома, ослепшего на один глаз от старости Скрипки, Синего моря, Моцарта и воспоминаний.

По пятницам, пока я дремала на раскладушке, Эд порывался встать, одеться и выйти из дома – не нарушая традиции. Силы покидали его у двери. Он падал у порога. Прятал глаза рукой. Плакал.

Чимназ привезла коляску, и теперь мы гуляли вместе – я, Эд и его капельница.

Я поворачивала коляску по направлению к Моцарту, накрывала дедушку коричневым пледом, и мы слушали – друг друга, волны и ту самую шестнадцатую сонату.

«Для меня страшным было прожить жизнь “как получится”. Отказаться от мечты, встречать и провожать дни впустую. Пустая жизнь – это быть так, как большинство. Бояться свернуть на улицу, которую все обходят стороной. Отложить мечту подальше после первой неудачной попытки… Фейга, судьба – это твои мысли, намерения, шаги. Ты сама себе и талисман, и плохая примета».

После прогулки возвращались домой, я пекла Эду печенье на апельсиновом соке (по рецепту бабушки Офы), читала Туве Янссон, причесывала Скрипку или дошивала дождевики. Дедушка следил с кровати за моей работой, давал советы, указывал на недочеты.

По воскресеньям я вместо него отвозила дождевики на утренники Чимназ.

* * *

В миску с размягченным маслом добавляю яйцо, сахар, полстакана апельсинового сока и цедру. Перемешиваю, закидываю просеянную муку с щепоткой соли и разрыхлителя. Замешиваю мягкое тесто, формирую шарики, обмакиваю их в смесь корицы и сахара, выкладываю на противень. Через пятнадцать минут печенье для Эда готово.

Врач разрешил ему не больше одной в день, и то – до полудня. Утренний чай Эд пил с апельсиновым печеньем по рецепту жены, которое она пекла все годы совместной жизни и которое после ее смерти он научился печь сам.

Ей было восемнадцать, ему двадцать. Познакомились на апельсиновой плантации в юго-восточном городе Ленкорань, где оба подрабатывали в студенчестве. Корзина с апельсинами перевесила хрупкое тело Офы: она начала падать со стремянки, но в последний момент ее подхватил смуглый парнишка. Упали вместе.

Спустя неделю Эд сделал предложение. Офа согласилась. На годовщину свадьбы дедушке с бабушкой всегда дарили подарки, связанные с апельсинами.

Я дарила открытки с изображением цитрусов и на оборотной стороне неизменно выписывала цитату из любимого рассказа Янссон. Правда, с небольшими изменениями. «Где-то на юге он ест апельсины. Если бы я была уверена, что он знает, как я ради него собираюсь перевалить через горы, я бы решилась на такой шаг».

Крошки печенья осыпались на белую салфетку, расстеленную на его груди. Я кормила дедушку, а он рассказывал мне о них двоих. Спешил поделиться воспоминаниями, чтобы они не ушли навсегда с ним.

«Я встретил Офу и понял: где бы я ни жил, лучше не будет, если не приложить труда, чтобы что-то изменилось к лучшему. Отношения не будут работой, если человек “твой”. Вы слышите друг друга, вам вместе хорошо, есть общие интересы – достаточно. Не надо искать сложное там, где может быть просто.

Любовь к Офе научила меня управлять эмоциями. Не бояться их и не зацикливаться на негативном. Кому-то это легче дается, кому-то труднее – чувствительность и опыт у всех разные. Но когда ты чего-то хочешь и вкладываешь в желание любовь, возможно многое».

Как бы больно ему ни было, Эд не жаловался. Он мог улыбнуться и сказать: «А ну-ка погляди, что у меня там с давлением. Повысилось вроде. Наверное, хазри приближается». Я заваривала деду кожуру красной сливы, раздвигала шторы, и мы смотрели на волны. Скрипка храпел под столом. Печь остывала после апельсинового печенья, наполняя дом ароматным теплом.

«Мы с Офой доверяли миру, как бы о нем ни отзывались окружающие. Для кого-то взгляд, обращенный на него, подозрителен, а для кого-то – откровение. Ты сама выбираешь: счастье вопреки всему или отчаянье несмотря ни на что, простить себя или проклинать до конца дней, верить людям или ждать от них подвоха. Если не получается отвлечься от болезненного, вспомни, что у тебя мало времени и тратить его на самоистязания глупо. Только в детстве кажется, что время движется медленно и все успеется».

8

В пятнадцать лет у меня обнаружили опухоль между позвонками. Я лежала в палате в ожидании сцинтиграфии: выяснить характер новообразования. В коридоре мама тревожно шепталась с врачом, а я готовилась. К смерти. Фантазия отчаяньем рисовала, как опухоль разрастется до гигантских размеров и сожрет меня. Остатки тела закинут в яму и забросают песком.

Боялась смерти. Ее неизвестности.

В палату вошел Эд, срочно приехавший из Сонной деревни. В руках – тарелка фирни и банка с водой. «Вот десерт. Вот волна Синего моря, Фейга. Умывайся ею, все пройдет». Обняв дедушку, я плакала на его плече. Тревога сменялась тишиной, и смерть больше не напоминала бездонную яму в зимней жиже.

«Одной волны на два дня хватит. Иди умойся, пойдем на обследование».

Пока меня готовили к сцинтиграфии, дедушка стоял за толстым стеклом, не сводя с меня глаз.

Проспала весь следующий день. Проснулась – рядом сидел Эд, положив ладонь мне на лоб. Попросила еды. Он кормил меня кашей и рассказывал, что Скрипка тоскует, спит на моем пледе; что в кондитерской Чимназ новинка – печенье из кукурузной крупы с кусочками белого шоколада – «тебе понравится»; что у Романа, продавца газет на улице Жардо, родился сын с короткими, густыми, как вермишель, волосами.

«Ты взрослая девочка, Фейга, выйди из своих страхов, посмотри на них со стороны. Они туман перед дождем, который вот-вот рассеется. Сложные дни нужны, мысли о смерти тоже. Открывают в нас новое…»

Эд учил меня крепко держаться за жизнь. Что бы ни случилось.

«Рептилии часто играют в смерть, притворяются мертвыми, чтобы защититься от врагов. Не шевелятся, не дышат. Уходит угроза – животное начинает двигаться и живет активнее, чем раньше. Скоро тебя выпишут, малыш, и ты полюбишь жизнь сильнее, чем прежде».

На следующий день Эд увез меня к Синему морю. Врачи противились. Дедушка собрал вещи, взял меня на руки и вынес из больничных стен. Мама возмущалась, бежала за нами. «Оставь нас в покое, дочь! Моя внучка здорова».

Мы сели в такси. Мама, швырнув нам вслед бумаги с направлением врача, что-то прокричала. Ветер унес ее слова.

Машина ехала в сторону железнодорожного вокзала. Эд крепко держал меня за руку. «Люди с ума посходили. Тебе выбирать: быть участником этого дурдома или нет. Мы ищем коллапс где угодно, кроме себя. А ведь все там, внутри. Руми века назад написал, что человек создан из настолько отвергающих друг друга поступков, что иногда его чистоте завидует Ангел, а иной раз его подлости поражается Дьявол».

В Сонной деревне нас встретило пасмурное море. Где-то на горизонте бродил туман. Порывы ветра стучали в окно Молчаливого дома скрученной в толстенный жгут одеждой, сушившейся на веранде. На выходки хазри Скрипка отвечал отважным лаем.

Я провела у Эда две недели. Боли прошли, стала нормально ходить, с каждой прогулкой увеличивая расстояние. Забыла о больницах, анализах и не ждала ответа врачей. Вдыхала полной грудью новый день. Ожидания теряют смысл, когда живешь в настоящем, не истязая себя сожалениями о вчерашнем или предвкушением долгожданного.

По утрам Эд заваривал овсянку, поливал ее каштановым медом и делал бутерброды из овечьего сыра и помидоров черри. Я подогревала хлеб, а он, вытаскивая свежие помидорины из бумажного пакета, протягивал мне парочку. «Потрогай их, почувствуй, что будешь есть. Останавливайся на том, что кажется незначительным».

Ночами, когда я спала на боку, Скрипка запрыгивал на постель и грел мою спину горячим тельцем. И мне снился теплый дождь из детства. Акварельное небо, капли текут по лбу, щекам. Зонта у меня нет, выбежала из дома без него, хотя мама предупреждала. Так не хочется походить на угрюмых взрослых, панически прячущихся от дождя. Они испуганно убегают, а я одна со счастливой улыбкой шагаю по лужам.

Как-то утром позвонила мама. Опухоль оказалась доброкачественной.

9

Шестнадцатого февраля мама на работу не выходила. Оставалась в комнате и смотрела в окно, сидя на венском стуле. Могущественный тополь, вытянувшийся до четвертого этажа, набухал почками; сыпал мелкий снег или весенний дождь – год на год не приходился; детвора копалась в песочнице под навесом-мухомором; мужчины ждали женщин у подъездов – кто-то курил у заведенной машины, пряча за спиной тюльпаны, кто-то нервно поглядывал на часы, а потом наверх.

Я заглядывала к маме. Она оборачивалась, улыбалась уголками губ. Чтобы дочь не переживала. Шестнадцатого февраля отец нас оставил – собрал вещи и ушел. Мне было четыре, маме – двадцать девять.

Временами он c другом присылал конверт с деньгами. Мама возвращала. Единственной весточкой от отца были белые конверты, которые со временем приходить перестали.

Мать ни разу о нем не заговорила. Ни слова – ни хорошего, ни плохого. Если я спрашивала, она что-то рассказывала о его отъезде в другую страну, по работе. И я ждала, в беззаботности детства не задумываясь о том, что папина командировка затянулась.

Настроение мамы шестнадцатого февраля виделось мне игрой, правила которой известны только взрослым. Будучи ребенком любопытным, я бы расспросила, если бы не страх. Чувствовала, за этой игрой скрыто болезненное, вроде прививки от кори.

На второй день моего двенадцатилетия мы с мамой выходили из подъезда, к нам подбежал мужчина, попытался заговорить. Высокий, с волнистыми каштановыми волосами и глазами такого же цвета, как у меня. Он что-то маме говорил, она продолжала идти к остановке, сжимая мою ладонь. Мужчина шел рядом, дергал маму за руку, перетягивая к себе.

«Мила, вернись ко мне. Ей нужен отец». Он говорил громко, преграждая нам путь. Мама отмалчивалась, обходила его стороной. Неожиданно он схватил меня со спины и вырвал из маминых рук. Я сжалась от страха. Мама обернулась, набросилась на него. Плача, била его по лицу, шее, отбирая меня. «Пошел вон. Слышишь? Вон! Где ты был?! Где?! Уходи, оставь нас!»

Мама долго плакала в заснеженном сквере, прижимая меня к себе. Мужчина ушел, вороны на голых ветках глумливо каркали, со стороны метро доносился аккордеон.

В этот день в школу я не пошла. К нам приехала тетя Зина. Накормив меня куриным супом и уложив в постель, они ушли на кухню. Я прокралась в прихожую, подслушивала их разговор.

Подглядывала на кухню сквозь щель от приоткрытой двери. Мама с тетей Зиной сидели за столом у окна. В открытую форточку вихрем уносился сигаретный дым. Тетя Зина налила в стакан горячего крепкого чая, размешала три ложки сахара, протянула маме. «Выпей, Мила, ты замерзла, вон как дрожишь». Мама, худая и бледная, сидела неподвижно, сложив кулаки под подбородком. Смотрела в одну точку.

«Зина, как я его ждала. Ты бы знала. Я ждала его, но ничего не ждала от него. Просто чтобы он был с нами, рядом с ребенком… Он не хотел ее видеть, говорил “она ты, а не я”, отделывался деньгами. Не держала на него зла. Любила. Потом смирилась с тем, что он есть, но живет другой жизнью. Желала ему счастья, но рядом больше видеть не хотела. Потому что боль оживала, а я пыталась начать все сначала. И вот он появляется спустя столько лет, хватает за руку и возвращает в прошлое…»

Мама затихла, по ее щеке текли слезы. Отвернулась к окну. За ним сыпали снежинки. «Детка, внутри мужиков что-то сломалось, и кругом больше полумужчин, а не героев. Теперь герои среди женщин – она и швец, и жнец, и в горящую избу, и все на плечи, часто и мужа. Я уверена, что ты встретишь своего человека, если поглядишь вокруг. Ты уже давно никого не ищешь глазами, смотришь летом себе под нос, зимой – в шарф. Пока ты зрячая и сильная, надо верить, ждать». Мама, вытерев слезы руками, отпивала чаю. «Я верю, Зин. Верю».

Я пошла в гостиную, достала из шкафа альбом с семейными фотографиями. Некоторые снимки запечатлели рядом с нами мужчину с каштановыми волосами. Лицо было вырезано. Теперь поняла, чье.

Отец больше не появлялся. Мама так и не вышла замуж. Со временем шестнадцатое февраля стало для нее обычным днем – выходила на работу и больше не смотрела подолгу в окно. Венский стул забрала тетя Зина.

Отец, точнее, его образ не отзывался во мне болью или радостью, воспоминанием или надеждой. Одна пустота, ничего больше. Пустота рождается там, где погибает надежда.

Как-то я спросила бабушку Офу о том, что нужно женщине. Она, наглаживая дедушкины вельветовые брюки, ответила: «Женщине важно, чтобы ее слышали. Даже если она капризничает. Именно такое внимание ей важнее любого подарка. Женщина – чуткое, противоречивое создание. Если мужчина перестает ее замечать, слышать, она погибает рядом с ним или… уходит».

10

До приезда в Конью я отправилась туда, где была счастлива. Искала источник покоя, у которого выплачусь, выдохну, окунусь в те эмоции, что испытывала тогда. Возвращалась в домик Эда. Не была там лет десять.

На третий год смерти Эда парализовало маму, выезжать не получалось. За домиком присматривала Чимназ: созванивались по праздникам, она звала в гости, приглашая то на печенье с кинзой, то на куриную запеканку в шпинатном тесте.

Состояние мамы ухудшалось, денег не хватало, пришлось переезжать на другую квартиру. Связь с Сонной деревней прервалась.

И вот спустя, казалось бы, целую жизнь, похоронив трех близких, я ехала в Сонную деревню. За спасением. Оказалось, искать нужно не там. В другом доме – в том, что внутри.

Автобус высадил меня в незнакомом месте. «Это точно Сонная деревня? Вы не перепутали?» Недовольно посмотрев на меня, водитель прокряхтел: «Выходите. Это во время моей молодости она была Сонной, сейчас этот городок называется Габ…» Не договорив, он закурил.

Все изменилось. Из прежнего остались оливковые деревья вдоль дороги. Теперь они росли не на желтом бугристом песке с колючками, а в аккуратных грядках, обложенных газоном. Я спускалась по ведущей к берегу дороге, ощущая себя той самой девчушкой рядом с мудрым дедушкой.

Эд говорил со мной о важном. Приближалась к Синему морю и понимала, что наставлениями деда так сполна и не воспользовалась. Не потому, что не знала, как. В растерянности и смятении казалось, что к моей жизни это все неприменимо.

Сейчас улыбаюсь отговоркам прошлого. Сложно сказать, что из переданного мне Эдом я использовала. Его слова перемешались в голове с моим опытом, стали чем-то единым, вылились в некую формулу моего движения.

Быть готовой нести ответственность за то, чем наполняю себя, свою жизнь. Видеть там, где темно, и слышать там, где тихо, принимая то, что не могу изменить. Не настаивать ни на одном своем слове, напоминая себе, что качество мира – постоянные изменения. Не делать ничего в жизни из-за страха или по инерции, только из любви. Не потеряться в том, чего нет, и не жить так, будто впереди сто лет.

На том месте, где был Молчаливый домик, построили гостиницу. Территория огорожена. Словно не было тут нас, наших историй, дома. Зато жив Моцарт, стоит на том же месте. Облик маяка изменился: покрыт розовой плиткой. Подхожу к охраннику отеля. «Этот маяк по-прежнему играет музыку? Я тут когда-то жила». – «Нет, девушка, маяк молчит. Люди слишком близко к нему подошли, даже одели в дорогую одежду. Спрятался в себя».

Смотрю на Синее море. Вдоль берега яркие шезлонги, деревянные кафешки, шумные толпы отдыхающих. Разворачиваюсь, ухожу. Надо разыскать Чимназ.

* * *

– Ты не изменилась…

– Не льсти, девочка. Я постарела. И печенье подгорает.

– Оно такое же вкусное.

– Фейга, старость для меня не трагедия. Мне хорошо, не считая гипертонии. Устала от суеты молодости. Набегалась! Что может быть лучше спокойного заката? По утрам гуляю у моря, пеку пироги, к обеду их раскупают; копаюсь в саду, сажаю гортензии; кошки носятся за голубями, цветет вишня; заходит подруга Роми, завариваем липовый чай с белым медом и вспоминаем своих мужчин…

– Скажи, а ты была счастлива?

– Я и сейчас счастлива. Причин быть несчастливой у меня с лихвой: я тоже теряла, терпела, расставалась, хоронила, как и миллионы женщин. Не хочу говорить об этом. Метод «выскажись – полегчает» не помогает, глубже ухожу в сожаления. Слова имеют огромную силу: скажешь «мне плохо» – станет еще хуже.

– Чимназ, что ты делала, когда напарывалась на стены?

– Превращала их в двери. Все усиленно разыскивают ключи от счастья. Пустая трата времени. У счастья открытые двери. Фейга, перестань искать ответ на вопрос, в чем смысл жизни.

– Почему?

– Как его получишь, жизнь утратит всякий смысл.

– Что тогда остается?

– Любить.

– Ага, привязываешься к месту или к человеку, и спустя какое-то время его забирают – обстоятельства, причины, чужие люди. Знаю, что привязываться нельзя. Но все равно сердце тянется туда, где было хорошо, к тем, с кем было еще лучше.

– Это нормально. Просто пусть оно тянется к тому, что внутри, а не снаружи. И этот дом, и этот человек, и это место живут в тебе.

– Да, но…

– Помнишь Железного Дровосека из «Страны Оз»?

– Смутно…

– Когда Злая Волшебница разрушила Дровосека, пришел Кузнец и собрал его по-новому. Но любящее сердце Кузнец сделать не смог. И Дровосек, гордившийся блестящим телом, понял, что самое страшное в жизни – остаться без сердца. «Когда я любил, не было в мире человека счастливей меня. Но тот, у кого нет сердца, любить не способен».

– Это ты к чему, Чимназ?

– К тому, что все люди, страны имеют значение до тех пор, пока живут в доме внутри себя. Страшно, если бы они жили снаружи, а в сердце было бы пусто.

– Да… Как могли разрушить дом Эда?

– Государственный проект. Завтра сходим в муниципалитет, получим компенсацию. Ее выплатили всем, у кого были дома на этом отрезке побережья Синего моря. Я тогда до вас не дозвонилась… Дом Эда без него был не такой теплый. Приходила туда со Скрипкой, у пса в последние годы обострилась астма. На кровати Эда ему легче дышалось. Там Скрипка и умер. Ночью, когда звучал Моцарт и был полный штиль.

– Надеюсь, он вместе с Эдом.

– Когда наши собаки и кошки умирают, они превращаются в шарики света и фонариками поднимаются в небо. Там они светящими облаками плывут к свету, покою и счастью…

– Хочу в это верить.

– Верь.

* * *

Чимназ угощает меня кятой[46]. Любимая с детства. К ней обычно заваривали турецкий кофе. Чимназ научила меня его готовить.

Встряхивая скатерть после обеда, указывает мне на банку с арабикой и старинную джезву. «Рецепт не забыла? Сегодня кофе с тебя!»

Завариваю на двоих – вливаю в джезву два кофейных стаканчика холодной воды. Две чайные ложки сахарного песка и четыре с горкой ложки молотого кофе. Слегка перемешиваю. Ставлю джезву на слабый огонь. Нагреваясь, кофе выносит на свою поверхность пенку – аккуратно снимаю ее ложкой и распределяю по чашечкам.

Возвращаю джезву на огонь. Снова снимаю пенку – и по чашкам. В третий раз нагреваю кофе и, как только он начинает подниматься, разливаю.

К турецкой арабике подаю кусочки виноградного локума и стакан холодной воды, глоток которой, по османской традиции делают до кофе, а не после.

Вторую чашку для меня заваривает Чимназ. Без сахара. «На сладком кофе не гадают, Фейга. Пей маленькими глотками, со спокойными мыслями». Допиваю, оставляя жидкую гущу, беру чашку в левую руку: несколько круговых движений по часовой стрелке, взбалтывая содержимое, и переворачиваю.

Через несколько минут Чимназ берет чашку, молча ее рассматривает. Поднимает глаза, протягивает руку, показывая растекшуюся по дну гущу.

«Видишь, сколько в чашке темноты? Ты пережила боль, но о ней молчишь. Это хорошо и не очень. Надо уметь просить людей о помощи… Вот темень прерывается белыми узорами, они прямо у кромки. Фейга, скоро, ну очень скоро, все поменяется. К свету идешь.

Вижу минареты мечетей. Восточный город. Но без моря. Вот правее ветряная мельница – смотри, какая четкая. Ты исцелишься от боли, девочка, но благодаря труду. Когда раскроешь себя новую, тогда и страхи, и сомнения пройдут…

Смотри-ка, тебе навстречу лошадь скачет. Человек, которого полюбишь. Вокруг этой лошади горы, но встретитесь вы там, где ты и он уже бывали».

* * *

Мы с Чимназ забрали денежную компенсацию. Разделили сумму между тремя детскими домами. Эд и Офа одобрили бы это решение. Надо ехать дальше.

– Почему я не могу остаться тут, Чимназ?

– Не сойдя со старой дороги, не ступишь на новый путь. Тебе надо идти, Фейга. Может, покажусь тебе жесткой, но через какое-то время скажешь спасибо. Тот, кто не отпускает тебя от себя, пусть даже рядом с ним тепло и спокойно, – проявляет больше эгоизма, нежели любви.

– Долго идти придется?

– Всегда. Будут меняться направление, темп, люди и стремления, но путь продолжится. Случатся такие месяцы и годы, когда покажется, что застыла на месте, цель потеряна, сил нет – в такие мгновения, Фейга, движешься вперед.

– Все идут, да?

– Абсолютно. Просто не все осознают, куда и зачем.

– Толку-то от этого осознавания? Шаги тяжелеют, легкость теряешь.

– Наоборот. Когда ты присутствуешь в каждом своем шаге и не суетишься, не мечешься по сторонам, дорога тебе раскрывается. Человек живет в пути, у него до последнего вздоха рюкзак за спиной. С воспоминаниями, сожалениями, стремлениями.

– А передышки будут?

– Конечно. Например, сварить кофе.

– Тогда мне пора?

– В добрый путь, Фейга.

11

Я вижу его на берегу Синего моря. Стоит ко мне спиной у кромки волн – они приветствуют его, приближаются к светло-коричневым туфлям, но в последний момент покорно отходят, чтобы не забрызгать. Теплый ветер, пронизанный ароматом цветущей айвы, взъерошивает его волосы. Помню их до каждой волосинки – он засыпал, и я долго перебирала каштановые волны, целовала прикосновениями.

На нем рубашка морского цвета, с деревянными пуговицами – его любимая, потому что в ней море, а море «всегда друг».

Я вижу его отчетливо, до деталей, хотя между нами немалое расстояние, которое не могу преодолеть – ноги тяжелыми оковами зарыты в раскаленный песок. Мне надо к нему – в его объятиях спасение. Кричу, зову: ну обернись же и дождись, не уходи без меня! Не слышит. Шум моря поглощает голос. «Море, ты же друг, помоги! Мы должны быть с ним вместе». В ответ – шум ветра.

Я не сдаюсь, пытаюсь вытащить ноги из песка, выкопать руками. Пальцы покрываются розовыми ожогами. Падаю от бессилия. Лежу на песке, не свожу с него глаз. Он собирает ракушки в карманы, улыбается. Волны, нагоняемые ветром, обрушиваются на берег, обходя стороной то место, где стоит он. Море его бережет.

Вдруг его силуэт покрывается туманом, блекнет. Но я уже не переживаю, наблюдаю спокойно, некая сила говорит мне: «Не волнуйся, вы будете вместе». Закрываю глаза, положив голову на горячий песок. Возвращаюсь в один из дней, когда лежу рядом с ним, ворошу его мягкие волосы, пахнущие айвовым шампунем. Сынок, малыш мой, я по тебе скучала!

…Стук в дверь. Громкий, настойчивый. Вскакиваю. На часах 4:25 утра. Накидываю халат и платок, выбегаю из комнаты. Тетушка Хандан тоже проснулась. Смотрю в глазок. Водитель семьи Яхмур. Открываю. У него на руках укутанная одеялом малышка. «Дома случилась беда. Хозяйка сказала, чтобы Яхмур побыла у вас». Беру девочку, на ее щеках следы слез, видимо, испугалась, расплакалась. Заношу в дом, укладываю в свою кровать. Ложусь рядом. Осторожно перебираю ее волнистые каштановые волосы, пахнущие цветущей айвой.

12

Здравствуй, дорогой Э.!

Из такой безграничной субстанции, как время, мы выкроили для себя двадцать дней. Не так и много. Держим путь к Синему морю, туда, где я училась слышать мир. Со мной Яхмур. Хочу поделиться с ней красотой тех мест. Перед встречей с Синим морем заедем в другие города. Уверена, они откроют в нас новое.

Сегодняшняя ночь проходит в поезде. Малышка заснула, как и остальные пассажиры. Я включила тусклую лампочку над полкой, временами посматриваю на бегущую за окном вагона ночь и пишу тебе. Хотя перекладывать чувства в слова – лишнее. Отнимает у картинки и ощущений важное. Но желание говорить с тобой сильнее. Говорить о том, что вокруг нас, – это и есть мы.

Э., скажи, ты когда-нибудь видел, как цветет кизиловое дерево? Зонтиками золотисто-желтых соцветий, пахнущих тревожным морем. В саду Чимназ росло пять кизиловых деревьев, посаженных плотным кругом. Она говорила, что, если провести три утра под цветущими кизилами, страхи человека проходят. Помню, я уговорила Эда оставить меня на три дня у Чимназ, чтобы произошло чудо.

Чего я боялась? Потерять маму и Эда, больше не увидеть Синего моря, рано умереть, не встретить любовь. Три утра пролетели быстро, благо, апрель выдался теплым, без дождей. Я чувствовала необычайную легкость, страхи улетучивались. Сила веры.

Сегодня вспомнила эти ощущения и невольно, с тем же подростковым упрямством, поверила в то, что поезд приближает меня к совершенному новому, счастливому, и опасения, что боль из прошлого повторится, показались такими… лишними.

Вера делает человека счастливым настолько, насколько он хочет им быть. Жаль, что со взрослостью наша способность верить уменьшается. Мы сами себя ограничиваем, оправдываясь опытом, циничностью, потерями. Ты согласен, Э., что мы многое можем напридумывать, чаще не очень хорошее, и поверить в это? Нет ничего безжалостнее тюрьмы в голове человека.

Мы постоянно от чего-то уходим или стремимся уйти, разрисовываем надеждами то место, в котором окажемся. На самом деле нам некуда спешить и некуда возвращаться, кроме дома внутри нас. Поэтому глупо пытаться быть совершенными или совершенствовать то, что вокруг. Лучше навести порядок в себе – тогда и начинаешь жить, а не существовать между «в то время» и «сейчас».

Дорогой Э., не сочти мои слова за нравоучения. В этих письмах я наблюдатель, слушатель и немного рассказчик. Добрых тебе дней.

13

Здравствуй, дорогой Э.!

На рассвете наш поезд прибыл на туманную станцию города Хаг. Я разбудила Яхмур, накормила зеленым яблоком и овсяным печеньем, надела на нее желтый жакет, и мы вышли из вагона в белую густоту воздуха, пропитанного ароматом оживающих липовых деревьев. Они тут повсюду, Э., представляешь, какая красота!

Где-то вдали тускло мерцали огни деревушки. Направились к ним. «Фейга, мы идем на свет!» По дороге зашли в храм. Как сказала Яхмур, поблагодарить наших дорожных ангелов. В церкви тишина, горят свечи. Вспомнилось детство, как с бабушкой Офой ходили в храм. Она не подходила к иконам, не зажигала свечей, садилась на скамейку в углу, что-то шептала. В покое священного места я быстро засыпала, облокотившись на бабушкину руку.

На обратной дороге Офа покупала мне печеную кукурузу в парке широкоплечих сосен. «Фейга, и дерево, и море, и ветер, и дождь – это храм. Не обязательно благодарить в священных местах. Остановись, закрой глаза, прислушайся к ветру и улыбнись».

Священник Дмитрий помог нам найти в деревне жилье. Спасибо ему. Теперь у нас маленький домик в тени липовых деревьев. Вокруг все зеленое, где-то поет незаметная река, я просеиваю муку для блинов, Яхмур играет с белым щенком – ну чем не сказка, Э.? Мне больше не страшно, что она закончится или окажется иллюзией. Выбор наш: если мы перестаем верить в сказку, она отходит в сторону, и жизнь становится не хуже и не лучше – просто жизнью.

Красота природы наполняет светом, дорогой Э. И этот свет помогает справляться с болью. Можно физически этого не ощущать и даже сопротивляться – как было со мной, когда я потеряла сына. Свет не отворачивается от тебя, продолжает исцелять. От тебя требуется лишь одно – дышать.

Отец Яхмур повесился в кабинете своего офиса вечером, отправив сотрудников по домам. Причина – банкротство фабрик. Испуганную Яхмур привезли ко мне, она не поняла, что произошло… Дед малышки разрешил забрать ее в маленькое путешествие.

Дорогой Э., мы не заметили, как пролетел первый день в Хаге. Сначала прибирались дома: Яхмур отбивала матрасы, просушивая их на солнце; я носила воду из колодца, мыла полы, поливала ирисы в горшках. Потом нажарили блинов с творогом, потушили булгур с морковкой и красным перцем. У нас маленький деревянный стол в голубом цвете и три таких же стула. Сервируя стол, непроизвольно положила приборы на троих.

Мы были бы рады тебе, дорогой Э.

За окном пылала полная луна, после ужина Яхмур заснула. Я мыла посуду во дворе в заводи вечерней тишины. Было хорошо, ни о чем не думалось. Наши мысли – зерна, мы сеем их и часто забываем об этом, а они вдруг прорастают, воплощаются.

Я стала внимательно прислушиваться к себе, на время приняв ту форму жизни, когда нет ответов ни на один вопрос – потому что нет вопросов.

Береги себя.

14

Жители Хага называют ее Неверой. Она носит черное, не смотрит в небо, живет на южном отшибе деревни. В деревянной комнатке недалеко от сгоревшего дома, в котором жила с семьей – матерью и сыновьями-близнецами.

Невера не посещает пятничные молитвы, мало с кем общается, люди обходят ее стороной, провожая жалостливыми взглядами. Редко спускается в деревню, не чаще раза в месяц, – за мукой, кофе, сигаретами и парой бутылочек красного вина. Ходит тенью, быстрой походкой, не поднимая глаз.

Два года назад пятничным днем семья Неверы сгорела в доме. Когда на кухне произошла утечка газа и прогремел взрыв, близнецы с бабушкой спали. Невера в этот момент возвращалась домой с работы. Ни маму, ни детей спасти не удалось. Невера потеряла все – дом, семью, счастье и себя.

С того дня она ни с кем не разговаривала. Да и бесед с ней не заводили. В религиозном Хаге Невера была единственной, кто отвернулся от Творца. «Бедняжка, отдалась Дьяволу», – причитали жители. Только священник Дмитрий навещал Неверу. Они молча сидели на скамейке, смотрели на сгоревший дом. Невера отдавала Дмитрию бутылки с молоком от двух своих коров. Тот раздавал его бедным семьям, не рассказывая, от кого помощь.

Как-то утром мы с Яхмур постучались в дверь Неверы. Думали, не откроет. Громко откашлявшись, она сняла крючок, распахнула дверь. Перед нами стояла одетая в черное сгорбившаяся женщина с красивым белым лицом. «Слышала от Дмитрия о вас. Проходите».

В комнатке уютно, хоть под ногами земляной пол, пахнет сыростью и кислым молоком. На стене – фотографии детей и пожилой женщины с родимым пятном на правой щеке. На столе корзинка с ржаным хлебом, тархун, белый сыр и глиняная бутылка. Невера вытягивает зубами пробку, наливает в стакан розовую жидкость, протягивает Яхмур. «Угощайся, девочка. Кизиловый компот. Вчера сварила. Мои мальчики его любили».

Мы сели за стол. Сквозь окно видны черные остатки сгоревшего дома. Сгоревшего счастья. Невера задвигает занавесь, будто вид из окна – ее и ничей больше. Улыбнувшись, протягивает руку – сначала мне, потом Яхмур. Голос у нее хриплый, но теплый, обволакивающий. «Меня зовут Марьям, а не Невера, как называют меня эти идиоты. Рада знакомству! Пойдемте прогуляемся, покажу своих телочек».

Мы вышли, разговаривая обо всем на свете. Будто знаем друг друга десятки лет. Марьям бегала с Яхмур наперегонки, учила ее лазить по сутулым ивам, кормить белок фундуком. Рядом с детьми она воскресала.

«Все думают, я ненавижу мир. А я просто изменила к нему отношение».

* * *

– Они видят во мне свои отражения. Жалея меня, жалеют себя. Столкнувшись со мной, переходят на другую сторону улицы – сторонятся своей истинной сущности.

– А что ты в них видишь, Марьям?

– Страх. Изменить, начать заново… Знаю, куда клонишь, подруга.

– Это логично: каждый видит в другом свое. В чем твой страх?

– Давай поменяем тему…

– Ты не хочешь жить? Как я, когда умер мой сын.

– У тебя тоже?

– Да, Марьям. Думала, нового больше не будет, да и не нужно было. Но жизнь вытолкнула на следующую дорогу. Я поначалу противилась, рвалась обратно, в горе, но ноги не слушались, шли вперед.

– И что тебе открылось?

– Встретила себя. Другую или, скорее, настоящую. Нашла дорогу к дому, который не в каком-то городе, а внутри меня.

– Бессмысленно. Придет тот, кто его сожжет.

– Дом, что внутри человека, не боится ни огня, ни воды, ни людей.

– Ага, слышала уже от Димы: дом внутри вечен, сестра, ибо душа вечна!

– Да, Марьям.

– Хорошо, хорошо. И что ты предлагаешь?

– Ничего! Все, что тебе необходимо, само найдет тебя, кто бы что ни советовал.

– Подумываю очистить двор от остатков сгоревшего дома.

– Те, кого ты потеряла, живут не снаружи. Они внутри, в том доме, который давно в тебе. Ты знаешь к нему дорогу, но сама себя запугиваешь.

– Для чего это все, Фейга? Для чего?!

– Не смогу ответить, но обещаю, что ты обязательно узнаешь это в дороге.

– Слушай… Неужели ты тоже мое отражение?

– Что ты во мне видишь?

– Сильную женщину, которая смогла начать жить заново.

– Значит, это ты и есть.

* * *

Марьям рассказывает о реке Гурджане и маленьком городе южного предгорья Большого Кавказа, где провела детство. Там она испекла свою первую овму – сладкий шафрановый хлеб. Фариде, мама Марьям, путешествовала по городам, пекла на заказ – так и растила дочь.

Постоянного местожительства у них не было. Дом Фариде и Марьям умещался в два чемодана с одеждой и мешок с кухонной утварью – ситом, скалкой, липовой доской для раскатывания теста, щипчиками для узоров, настойками и сушеными травами.

Фариде верила в знаки. «Через выпечку со мной говорит Вселенная». Если тесто овмы не поднималось, это был знак: пришел час двигаться дальше.

«В доме у Гурджаны мы прожили шесть лет. Однажды утром замешанное мамой тесто не поднялось ни на сантиметр. Через три часа мы стояли на вокзале. Не выспавшаяся и голодная, я прокричала маме: “Почему ты веришь тесту?! Сколько мы будем мотаться по миру? Ведь все было хорошо. У нас были дом, горы, река!”

Фариде положила чемодан на землю, усадила меня на него и сказала: “Движение и есть жизнь, Корица. Чтобы принц с принцессой встретились, они должны идти друг другу навстречу. Если ты дошла до лучшей картинки жизни, значит, ты начала двигаться в обратную сторону”. Я, вытирая слезы, настаивала: “Но ведь надо и останавливаться”. Она нежно обхватила мое лицо руками: “Да, Корица. Но только чтобы спустя время продолжить путь”».

* * *

– Фейга, по-твоему, человек может быть свободен?

– Да. Хотя мы все от чего-то зависим. Вот дервиши, отказываясь от мирского, обретали свободу.

– Во имя любви к Всевышнему, верно? Тоже своего рода зависимость.

– Ты потеряла близких, дом. От чего ты зависишь, Марьям? Если нас сюда послали, то для того, чтобы мы прожили тут жизнь, со всем ее хорошим и не очень.

– Кто-то зависит от мужчины или женщины, денег или карьеры, обстоятельств. А кто-то – от того, что с ним случилось.

– Должен же быть выход к свободе.

– Фейга, если бы я знала, где он, тебя бы не спрашивала. Яхмур уложила?

– Спит, как сурок, устала после прогулки… Я тут подумала… свобода возможна! Мне кажется, она наступает, когда человек принимает свои зависимости как часть свободы.

– Интересно. Быть может, это выход…

– Марьям, у тебя красивая улыбка. Чаще улыбайся.

– Не получается. Видишь, что вытворяют люди? Тошно становится. Недавно впервые за много лет включила телевизор, попала на новости – такую жуть показывают.

– Не надо относиться слишком серьезно к тому, что нас окружает.

– Тогда, Фейга, остается только смотреть и смеяться. Чем больше наблюдаешь, тем смешнее.

– Это и есть второй спасательный круг. Первый – любовь.

* * *

Яхмур за столом, взобравшись на табуретку, просеивает муку. Снежную горку в медной миске называет айсбергом. «И не надо ехать на Антарктиду, ура!» Чихает, и белоснежные крупицы распыляются в воздухе, оседают на каштановых ресницах, бровях.

Я завариваю шафран в чашке теплой воды.

Марьям называет шафран королевой специй. «Бабушка настаивала его после пятничной молитвы, когда женщины собирались дома, поминали Творца, читали вслух Коран. Шафран помогает услышать то, что не было сказано, и развязывает узлы боли. Когда прячешь рану, болит сильнее».

В муку вливаем половину шафранной настойки, опару, растопленное масло, всыпаем сахар и семена кардамона. Чуть подогрев кардамон, Марьям растирает его в кованой ступке. «Настоящую овму сейчас мало кто готовит, люди спешат, не хотят возиться с дрожжевым тестом, разводят соду в молоке – и сразу в тесто. Это уже не овма. Людям подавай легкие победы, которые не приносят пользы».

Вымешиваем тесто, пока оно не перестает липнуть к рукам, даем выстояться. В оставшуюся часть шафранной настойки добавляем желток, взбиваем. Перед тем как отправить в печь овму, разрисуем ее поверхность узорами, смажем яичной смесью, посыплем черным тмином.

* * *

– Смотри, как она управляется с тестом. Из Яхмур получится хороший кондитер. Бойкая девчонка, схватывает на лету… Ты торопишься жить, Фейга?

– По-разному. Бывает, захватывает, земля из-под ног уходит, понимаю, сколько интересного мы не знаем, спешу успеть. А бывает, остановлюсь, посмотрю вокруг, загляну в себя, и никуда не хочется – все тут, во мне. И приходит покой – чувствую, слышу, ощущаю. Что еще надо? Но это на время. Потом зовет новое.

– Хм, новое? Мне совершенно не хочется никуда идти, я будто остыла жить. Вижу красоту, понимаю: вот она, лови мгновение, вдыхай полной грудью – а внутри ничего не происходит. Как губка, которую подносишь к пролитой на стол воде, а она не впитывает. Не то чтобы отторгает. Просто не вбирает.

– Значит, сейчас так.

– Что делать?

– Жить. Продолжать печь овму, не доверять миру, не смотреть в небо и не хотеть никуда идти. Отболей.

– Мама, да найдет ее душа покой, любила повторять: «Мы на этой земле с коротким визитом. Поэтому не тревожьтесь, не волнуйтесь. Лучше улыбайтесь, гуляйте, пеките пироги».

* * *

С утра наготовили с Яхмур котлет из булгура и картофельного пюре со сливками. Пока еда горячая, отложили для Марьям и поспешили отнести, пока не остыло. Накинули дождевики, которые когда-то сшил Эд, двинулись к южному отшибу. Лил дождь, теплый, грибной, из сплетений каштановых крон доносилось пение синиц, в храме звонили колокола. Дома никого не было. Открытая дверь раскачивалась под легким ветерком, под потолком голодно жужжали мухи. В углу двора паслись коровы. Яхмур положила еду на стол, под салфетку, и мы отправились искать Марьям.

Она оказалась около сгоревшего дома, рядом – двое мужчин, неподалеку – трактор. Расчищали истлевшие обломки. «Ребята, простите, немного занята. Хорошо, дождь прошел, никакой пыли. Вы дома подождете или поможете?» Я посадила Яхмур в трактор и принялась за работу, переодевшись в старую одежду Марьям и натянув рабочие перчатки.

До вечера расчистили завалы, на завтра осталось вывезти мусор. Чтобы будущее наступило, нужно отпустить прошлое.

15

Здравствуй, дорогой Э.!

У Яхмур появился маленький друг по имени Буби. На первый взгляд тряпичная кукла, набитая ватой, с волосами из желтых шерстяных нитей. Но мы-то – я, Яхмур, Марьям и Дмитрий – знаем, что Буби волшебная. В ней живет веселый ангел, любящий пироги с мандариновым джемом и оберегающий детей с каштановыми волосами.

Буби родилась в руках Дмитрия. О его умении шить кукол мало кто знает – вряд ли в Хаге это поймут. Поэтому свои творения Дмитрий раздает детям-сиротам, а взрослые думают, что он покупает их в магазине.

Буби называют белых птиц с желтым хохолком, обитающих в лесу Пьерос в пятидесяти километрах от Хага. Они раз в жизни выводят потомство. После живут тем, что облетают гнезда других птиц, принося их детенышам добытую пищу. Буби – символ бескорыстной любви.

Дорогой друг, все же детское счастье такое бессмысленное. Оно не ищет никаких значений – вот в чем его прелесть. Когда нам по три-четыре года, нас воспринимают как маленьких. Но, по-моему, именно в этом возрасте мы самые что ни на есть взрослые. Настоящие. С годами наступает забвение. Вынужденное – приспосабливаемся к миру.

Важно вернуться к этой чистоте, к счастью без великого смысла, умысла. Ты спросишь, для чего? Чтобы сделать место, где находимся, чуточку лучше, светлее, уютнее. Для наших детей и тех, кто придет после нас.

Перед отъездом из домика, в котором жили в Хаге, мы покрасили оконные рамы и две внутренние стены в салатовый цвет. Стало веселее. Белый домик с салатовыми рамами в окружении зеленых деревьев. Ну чем не сказка? Марьям подарила дому желтую скатерть, а тракторист Мэк повесил над обеденным столом фотокартину с надписью «Счастье – это выбор и труд».

Мы снова в пути – я, Яхмур и Буби. Пишу из автобуса, в котором пахнет арахисовыми хлопьями. Видимо, грызет кто-то из пассажиров. Захватили с собой кунжутные пряники, перекусываем ими. Предложили Буби, отказался, хочет поспать.

Марьям начинает строить новый дом, больше не носит черное и снова печет, продолжая дело мамы. Взяла с нас слово к концу лета приехать на новоселье. Ты хотел бы с нами, дорогой Э.?

Впереди девять часов ночной дороги. Люблю тишину ночи, огоньки домов в бегущих картинках за окном, еле слышный разговор водителя с кондуктором о чем-то обычном, скрежет ручки по белой бумаге. Дорога вдохновляет, помогает взглянуть на происходящее со стороны.

В школьные годы я мечтала о ковре-самолете, который в мгновение перенесет меня в необходимое место.

Ближайшая к дому школа находилась в сорока минутах езды – каждое утро из года в год мне с бабушкой Офой приходилось преодолевать это расстояние. Сонная и утомленная давкой в метро, я искала в толпе чихающих, кашляющих и подбиралась к ним ближе, надеясь заразиться гриппом. Только бы не идти в школу.

На мои хныканья Офа отвечала: «Фейга, если тяжело идти, значит идешь в гору». Дергая ее за рукав пальто, я добавляла: «…Или не туда!» В пятом классе мы переехали в пятиэтажку, в двадцати двух шагах от которой школа. Просыпаться с рассветом больше было не нужно, но в этой легкости я часто вспоминала утренние поездки на метро, скучала по ним.

Все же человек, дорогой Э., удивительное создание. Мы играем, бежим наперегонки с жизнью и вроде опережаем обстоятельства, но потом все равно тоскуем по тому, что оставили позади. И самое забавное: никто тебе не скажет, про что твоя история. Ты сам это поймешь по ходу жизни или… не поймешь.

Береги себя.

16

Здравствуй, дорогой Э.!

Через два дня прибываем к Синему морю. Не терпится. Соскучилась. Но сначала остановка в городе Лерисе, где варят лучшее оливковое варенье (захвачу для тебя баночку!), дома строят в кронах многолетних дубов, а пожелания пишут на бумаге, никак не вслух, и отправляют письмом.

Ох, как же я люблю письма! Долгое время у меня была традиция, дорогой Э., по утрам заглядывать в почтовый ящик, надеясь получить весточку из далекой страны. Чаще всего находила рекламные проспекты и счета.

Меня подмывало написать письмо самой себе с текстом, мол, здравствуй, пишу тебе из заснеженного города у подножия Эвереста (ну предположим!), чтобы сказать, что люблю тебя, скучаю и принимаю тебя со всеми твоими слабостями. Хотела послать его какой-нибудь кружной почтой, чтобы, когда уже забуду, вынуть из почтового ящика и с удивлением, нежностью прочитать.

Время научило не ждать чудес, а самой создавать их, обогащаться и, конечно же, делиться. Если не делишься, жить неинтересно. Как в мультфильме про золотую антилопу, помнишь? Когда все себе и для себя, золото – и внутреннее, и внешнее – сгнивает, превращается в черную землю, которой сам себя засыпаешь.

Сегодня Яхмур спросила, откуда я знаю, что твое имя начинается на «Э», если «вы не смотрели вместе на море». Не нашлась, что ответить. Ты, твое имя, беседы с тобой – все это на уровне чувств, которые порою не объяснить. Но от этого они не становятся менее вероятными или уже реальными.

Чувства – это вера. Дорогой Э., скажи, а что для тебя вера? Для меня – покой и тишина. То, что сложно описать, поскольку каждый ощущает невидимую часть мира по-своему. Главное, чтобы в вере жила любовь, а не страх, агрессия, подавление.

В арабском языке есть слово «хузур», у которого два значения – «покой» и «внутренняя связь человека с Творцом». Улавливаешь связь? То, что соприкасается с Высшим, – спокойное, полное любви. Остальное – земная суета.

«Фейга, до тех пор, пока твой день будет начинаться с претензий, ничего путного в жизни не произойдет. Почему у него есть, а у меня нет? Отчего у меня такая тяжелая жизнь? Когда же получу то, что так жду? Отбрось вопросы и обрати внимание на то, чем уже награждена. Возможностью видеть, передвигаться, слышать, готовить вкусную еду».

Скучаю по Хандан. Мудрый, чуткий человек, излучающий свет. Звоню ей при первой же возможности. Она просит нас улыбаться и продолжать путь. «Об остальном позаботится Творец. Жду вас, милые».

Всегда мысленно разговариваю с дорогими мне людьми – делюсь тем, что вижу, чувствую, слышу. Мы родственные души, такая связь выше расстояний, преград, обстоятельств.

Хандан призывает никогда не сдаваться, как бы ни было трудно. «Люби небо над головой, свой дом и своих людей. Когда тебе будет очень хорошо или очень страшно, скажи спасибо, а потом попроси о помощи. Запомни: в жизни никогда не поздно что-то начать».

Хотела бы, чтобы ты с ней познакомился, Э. Верю, что ваша встреча состоится.

Береги себя.

17

Здравствуй, дорогой Э.!

Вчера увидела в газете статью о начале очередной войны и смерти сотни невинных людей. Отчаяние охватило меня. Столько снято, написано, показано о прошлых войнах и их страшных последствиях – мир об этом вспоминает, но не делает выводов.

Научились бы мы жить мирно, благоразумно. Но понимаю, что этого не будет. Одна война закончится, начнется другая. Тогда в чем надежда, дорогой Э.? Тех, кто стремится к свету, больше, чем заблудившихся в темноте! Древние индийцы представляли Землю в виде полусферы, которую держат четыре слона. Люди света и есть те самые слоны.

В моем рюкзаке пожелтевшая страница, вырванная из «Идиота». Храню ее и перечитываю. Для меня эти слова – напоминание о том, что так нетрудно забыть в хаосе, кружащемся вокруг нас мощным потоком. Не борюсь с ним. Я разделяю: это я, а это хаос. У нас разное направление, нам не по пути.

Переписываю строки Достоевского сюда. Может, в них то, что тебе хотелось услышать.

«…И неужели в самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его! О, я только не умею высказать… а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят».

Научиться принимать мир таким, какой он есть, нелегко. Иногда кажется, что с заданием справился, баланс достигнут. Но вдруг случается то, что выбивает из колеи, ни во что больше не верится. Когда-то я приехала в Конью именно в таком состоянии. Встретила тетушку Хандан. Она посоветовала не противиться боли. Прислушалась к ее словам и поняла, что борьба с собой – дело бесполезное. Это равносильно тому, как если бы моя правая рука боролась с левой.

Достаточно слышать себя.

Кто нам обещал, что все получится при первой же попытке, а баланс не будет нарушаться? Отчаяние – часть дороги человека. Внутри каждого из нас много разных частей. Если вдруг одна расстроилась, не надо отвергать ее, запрещать проявляться. Лучше пройти с ней до конца, узнать получше, договориться о хорошем.

Дорогой Э., второй день меня переполняет чувство приближения нашей встречи. Будто я почти добралась до того берега, где мы увидим друг друга. Так не терпится посмотреть в твои глаза и остановиться. Помолчать вместе с тобой, подарить письма и… Дальше будь как будет.

Яхмур хочет познакомить тебя с Буби. Говорит, я знаю, они с дядей Э. подружатся. Не перестаю удивляться малышке – она родилась, словно зная самое важное. И теперь делится этим с нами, взрослыми и, казалось бы, опытными.

Делиться тем, что у тебя есть, бескорыстно, не надеясь на ответ, любить людей, несмотря на их пороки, видеть в них хорошее – это то, что надо бы в себе воспитывать. Задача не из легких, согласна, порою кажущаяся невозможной. Это ежедневная, ежеминутная работа, дорогой Э. Но именно ее плоды приносят покой, которого так не хватает в мире.

Береги себя и до встречи.

18

У Геральда крепкие длинные руки с выпуклыми венами. Правое запястье протатуировано темно-синей надписью: Ab altero expectes, alteri quod feceris[47]. Густая седая борода, усы пожелтели от табака. Кепка с козырьком и медным маленьким якорем сбоку.

Геральд бережно раздвигает виноградные кусты, опирающиеся на стволы ореховых деревьев. Срезает ножницами верхние листья, непременно с плодоножкой, закидывает в тряпичный мешок, фартуком свисающий с пояса.

«Долма любит листья белых сортов винограда. Они должны быть тонкие, величиной с женскую ладонь, не волосистые, без грубых жилок. Сейчас на рынки везут всякую ерунду, замаринованную до такого состояния, что не определишь, этой весны или позапрошлой».

Геральд, как и его отец, посвятил себя виноградным листьям: собирает их весной по всему Лерису, очищает влажной ватой каждый листик и замораживает в полиэтиленовых пакетах. Так они сохраняют нежно-зеленый цвет, форму, природную кислинку.

«У собирателей всего девять суток, когда виноградники щедры, если ты именно в этот период собрал листья, уже утром на их месте появляются новые. Природа сама делится с человеком. Сейчас фабрики не соблюдают эти правила, обдирают лозы в любой день, с мая до первой недели июня. Поэтому половина виноградников Лериса встречает лето голыми, и плоды сгорают на солнце».

Людские пороки Геральда не удивляют, он прошел войну, видел, что раскрывает страх в человеке: бывает, отвагу, чаще – низость. «Есть только то, во что мы верим. Остальное нас не касается. Люди чаще проигрывают себе, а не миру, как они думают».

Геральд долгое время стыдился прошлого. «Я после войны запил. Жена устала, ушла. Без подавления и кодирований смог преодолеть алкоголизм. В один день понял, что ни к чему хорошему он не привел. Дал себе слово не пить, выкинул бутылки, сходил на могилу к отцу и решил продолжать его дело. Не боюсь вспоминать об ошибках. Смотрю в глаза тому, от чего когда-то отводил взгляд».

Мешочек заполнен листьями. Возвращаемся к роднику, к Яхмур и Борису.

* * *

Лерис окружен невысокими горами, защищающими город от ветров. Сюда не проникает безжалостный хазри, оживляющий в памяти то, с чем вроде бы разобрался. Поэтому в Лерисе построили большую психиатрическую лечебницу.

По воскресеньям Геральд и Борис со своим маленьким театром пластики рук навещают пациентов. Играют небольшие спектакли, из реквизита – лишь белые перчатки, черная ширма и листы бумаги. «Руки могут подарить тепло, рассмешить, оттолкнуть, убить и вернуть к жизни. Душа человека обитает в его руках. Доброта делает из них крылья».

По утрам Геральд везет Бориса на Светящуюся гору, с нее видно зеленое одеяло деревьев, которым покрыт Лерис. Если приглядеться, можно увидеть кусочек Синего моря. До него часов пять на автобусе.

Борису пятнадцать лет, у него церебральный паралич, передвигается в инвалидной коляске. Борис живет морем. Они ездят к нему пару раз в год, но этого не хватает. «Пока у меня есть силы, буду возить парня на Светящуюся гору, чтобы он видел море. Соседи-мужики, спасибо им, помогли проложить дорогу к вершине».

Болезнь тела не притронулась к душе и мыслям мальчика. Он помогает дяде протирать виноградные листья перед заморозкой, готовить еду, пишет истории для театральных постановок.

«Наступит день, и мой парень вылезет из этой железяки, поднимется на все горы Лериса, дойдет до всех морей, увидит все страны. Когда смотришь на солнечный свет, все тени остаются за плечами».

Геральд воспитывает Бориса с его пяти лет. Старшая сестра с мужем погибли в аварии, их сына отправили в детский дом. «Целых два года я доказывал государству, что, несмотря на возраст, могу вырастить и обеспечить ребенка, даже если своих у меня нет».

Из первых виноградных листьев этой весны все вместе готовим долму. Геральд занялся фаршем: в смесь говядины, баранины и репчатого лука добавляет промытый круглый рис, мелко нарезанную зелень, соль, перец, перемешивает руками. Яхмур с Борисом, вымочив свежие листья в подсоленном кипятке и выжав их, раскрывают по одному, обвешивают ими края миски.

Геральд показывает, как заворачивать долму, не так уж это и сложно. Приступаю.

Кладу фарш в виноградные листья, сворачиваю каждый конвертиком и плотно укладываю в кастрюлю, на дне которой – мясные кости, чтобы не подгорало. Когда вся долма уложена, поверх ставим перевернутую тарелку, заливаем водой. Варим час на медленном огне под крышкой. Осталось смешать соус из йогурта с сушеной мятой и давленым чесноком – обед готов!

* * *

– Как ты смог отпустить прошлое, Геральд?

– Для начала забыл все прежние представления о себе. Сам их создал, сам же и стер.

– Не слишком ли категорично?

– Иначе никак, Фейга. Да и зачем носить в себе то, что, по сути, листья на ветру? Наши мысли крутятся, вертятся в голове, появляются и исчезают. За какие-то, часто ложные, мы цепляемся, и они остаются с нами надолго, иногда на всю жизнь.

– Поэтому мысли нужно тщательно выбирать?

– Мысли – как море, ими наслаждаешься, но в них можно и утонуть.

– Геральд, а что делать с желаниями, которыми, бывает, занята голова?

– Иногда я говорю Борису: «Сынок, если что не так сложится, мы смоемся с тобой из Лериса в жаркую страну и будем разводить светлячков!»

– Если что, присоединюсь к вам. Возьмете?

– Конечно! Ты когда-нибудь видела, как светлячки исполняют ночной танец в лесу? Впечатляющее зрелище! Желания часто иллюзорны. Когда они сбываются, понимаешь, что не надо было все это время себя изводить. Что мог бы прожить и так.

– Что же, ничего не желать? Так неинтересно!

– Конечно, желать. Только внимательнее и спокойнее. Не зацикливаться. Делать то, что можешь сделать сегодня, и продолжать идти туда, куда считаешь нужным.

– А еще уметь говорить спасибо, да, Геральд? За случившееся и не случившееся, за радостное и не очень. Пока в нас живут недовольство и сравнение с жизнью тех, кому якобы повезло больше, хорошего не дождешься.

– Обязательно… Слушай, хорош философствовать. Давай лучше мы с Борисом покажем вам Светящуюся гору.

* * *

Нередко вокруг Светящейся горы кружат чайки. Ненадолго прилетают с берегов Синего моря. Их видят всего пару часов, потом они исчезают. Местные жители говорят, что чайки появляются у Светящейся горы в глубокой старости – попрощаться с землей, чтобы навсегда уйти в море.

Чайки до последнего вздоха верны морям, океанам, и неважно, куда волны вынесут их тела.

В Лерисе есть легенда, что в чайках живут души умерших моряков, рыбаков. Поэтому птиц не обижают и подкармливают сухим хлебом, который пастухи оставляют на вершине Светящейся горы.

«Для меня они символ свободы, которой нам, людям, хорошо бы у них поучиться. Той свободы, когда даешь миру возможность соглашаться и не соглашаться с тобой, смотреть на вещи не так, как ты. Освободившись от требований к тому, что тебя окружает, освобождаешься сам».

Поднимаемся на Светящуюся гору. Геральд управляет коляской, я несу корзину с припасами: бутерброды с сыром кашар и бутылка абрикосового компота. Яхмур, уложив Буби на коленях Бориса, бежит впереди с пакетом нарезанного черного хлеба. Временами останавливается, смотрит на нас, машет рукой, мол, поторопитесь. Спешит накормить чаек.

«Пожалуйста, дядя Геральд, Фейга, быстрее. Мы пообедали, а чайки могут остаться голодными. Скоро вечер, стемнеет, и птицы не увидят еду». Ускоряем шаг. Борис крепко обнимает Буби, чтобы тот не выпал. Геральд опережает меня и на ходу оборачивается: «Фейга, не надо ставить задачу быть лучше других. Соревнуйся только с собой».

Добрались до вершины, когда небо окрасилось оранжевым. Замерев, смотрели на кусочек Синего моря, сверкающий между горами. Вокруг тишина. Яхмур, разложив хлеб на земле, ждала появления чаек. Никого не было.

«Они обиделись и улетели голодными. Фейга, мы не успели». Яхмур обняла меня, пряча слезы. Начало темнеть, нужно было возвращаться, пока хоть что-то видно. Мы двинулись в сторону тропинки, когда послышался чаячий крик. Обернулись. Птицы летели в нашу сторону сквозь рыжие облака.

Борис с Яхмур приветственно замахали руками. Покружившись над нами, птицы подлетели к земле, хватая хлебные кусочки. «Все же чем меньше ждешь, тем больше получаешь сюрпризов». Я достала бутерброды, разлила по пластмассовым стаканчикам компот. Перекусим и пойдем домой.

19

Здравствуй, дорогой Э.!

Мы тут, ура! Час как приехали к Синему морю. Зашли в ближайшее кафе позавтракать, потом пойдем заселяться. Представляешь, не успели мы сойти с автобуса, как тут же нашли жилье. Чудеса! Давай по порядку.

Я крепко спала, когда буквально вздрогнула от родного аромата, бьющего из открытого окна автобуса. Пахло Синим морем. Его дыхание ни с чем не спутаю. Открыла глаза. Мы въезжали в Сонную деревню. Пять утра, светает, чайки слетают с крыш домов к воде. По глади моря будто разлили оранжевую гуашь.

Вспомнила, как приезжала к Эду по тогда еще каменистой дороге, как он встречал меня зелеными яблоками или теплым яблочным пирогом.

Поцеловала Яхмур. Она сонно потянулась: «Мы приехали?» – «Да. Мы дома». Я начала собирать вещи, поглядывая на остановку. Там стоял лысый мужчина с седой бородой, лет шестидесяти. Помимо нас, сходили две женщины, но я почему-то была уверена: он ожидал нас. Так и оказалось.

Мужчина медленно подошел. Опрятно одет, со свертком в руках. «Меня зовут Лиман. Ждал вас». Дорогой Э., ты бы видел его необыкновенные глаза – в них спокойное море. Он посмотрел на Яхмур, улыбнулся, протянул нам сверток.

«Ваше жилье на берегу, у красных перевернутых лодок. Легко найдете». Сказав эти слова, он почтительно кивнул, перешел на противоположную сторону дороги и скрылся в лабиринте переулков. В растерянности я прокричала вслед спасибо, но он, кажется, не услышал.

Чудеса на этом не кончились. Развернула сверток. Ключи, семена кардамона и… три куска теплого яблочного пирога. Кто он? Как он узнал про Эда и нашу маленькую традицию? И почему три куска?..

Может, один из них твой, дорогой Э.?

Мы сидим на веранде маленького домашнего кафе, ветер с моря носит по воздуху тополиный пух, по улице гуляют коровы, звеня колокольчиками. Несмотря на ранний час, тут кипит жизнь.

Намазываю на горячую лепешку сливки, перемешанные с медом. Яхмур занята, прикармливает сидящего под столом рыжего кота. Буби – на соседнем стуле, греется на солнышке.

Я там, где мне всегда хорошо. Ехала сюда с океаном любви внутри, дорогой Э., и получаю ее в ответ от окружающего мира. «Фейга, куда бы ты ни пришла, найдешь там то, что принесла с собой». Деда, как же ты был прав!

Недалеко от остановки должно быть водохранилище. Мы с Эдом не раз мимо него проходили. Водохранилище огораживала бетонная стена, на которой красной краской было написано: «Если ты живешь настоящим, значит живешь вечно».

Дорогой Э., ты чувствуешь энергию этой земли? С юности именно здесь, например, играя с липкими медузами на берегу или покупая на рынке черешню, я выпадала из всех временных отрезков, кроме настоящего. Всей собой находилась в текущем мгновении. Обычно такую возможность упускала и только потом, вспоминая и распихивая время по кладовке памяти, понимала, как была счастлива. Конечно, многое зависит от человека, но и энергию земли никто не отменял. Тут она далеко не сонная…

Чувствую, что скоро услышу твой голос, увижу море в твоих глазах. Интересно, оно такое же спокойное, как у Лимана, или же волнующееся, как в осенние ночи? Где ты сейчас? Может, проходишь по соседней улице, и мы вот-вот столкнемся. А может, ты далеко, в горах, думаешь о чем-то своем.

Ладно, нам пора, Яхмур и Буби не терпится увидеть море вблизи.

Береги себя и до встречи.

20

Здравствуй, дорогой Э.!

Не отпускает меня тревога. Будто нечто важное в нескольких шагах от меня и вот-вот постучится в двери. И начнется новое, не похожее на прежнее. Не могу сомкнуть глаз. То ли от неизвестности предстоящего, то ли от его приближения. Но тревога счастливая, дышащая свободно.

Каменный забор из «не могу», «не сейчас», «не получится», который сама же построила, разрушился. Открылось целое море возможностей быть счастливее, чем вчера.

В деревянном домике на берегу Синего моря уютно, вещей почти нет, поэтому не определить, как жил тут волшебник Лиман. Одна кровать, стол со стулом и запах кардамона. Электричества нет. Хорошо, из крана вода идет. Будем греть ее на дровах или на солнце.

Пока мы тут. Куда дальше – покажет время.

Недалеко от нас – такой же домик, из приоткрытого окна которого выглядывает занавесь из голубой ткани. Значит, там живут.

Весь день мы с Яхмур убирались. Странно, повсюду в домике крупицы соли. Будто их ветром задувает с моря. Пока я подметала, Яхмур вынесла матрас с подушками на солнце, бросила сушиться на одну из перевернутых лодок. Потом малышка кормила булками чаек, обитающих на крыше, а я мыла окна. Не заметили, как наступила ночь. К счастью, в доме оказались коробка свечей и спички. Завтра схожу на рынок за керосиновой лампой и дровами.

Пока прибирались, я не сводила глаз с соседнего дома. Кто там живет? На секунду предположила, что ты, дорогой Э. Не зря всю дорогу меня не покидало чувство, что мы приближаемся друг к другу. Ладно, не обращай внимания, опять фантазия разыгралась.

Сегодня высокая влажность, штиль. Моя кожа пахнет солью. Яхмур заснула. Я открыла окно, пишу тебе под песню моря и крики чаек. В доме напротив горит свеча, окно все еще приоткрыто, и я отчетливо слышу стук пишущей машинки. Неужели наш сосед – писатель? А может, журналист? Завтра мы прогуляемся по берегу и наверняка его встретим.

Дорогой Э., скажи, ты веришь в судьбу? Что она для тебя? По мне – выбор и его следствие. Судьба часто зависит от принятых нами решений. Мы никогда до конца не знаем, кого встретим на соседней улице, чему нас научит этот человек; какие пути откроются, какой из них выберем.

Безусловно, есть вещи, которых не изменить. Но странно, когда люди, столкнувшись с трудностями, отказываются от цели. «Значит, не судьба!» Чаще за этой фразой – страх выйти из зоны комфорта. Если у тебя есть цель и в ней любовь, ты достигнешь того места, куда идешь.

Невозможно обрести счастье на диване в обнимку с коробкой пирожных. Счастье внутри нас, но чтобы его постичь, нужно двигаться, слышать, видеть и иногда сравнивать. Всегда есть те, кому сложнее, – стараюсь напоминать себе об этом каждый день. Обычно мы считаем, что наш крест тяжелее креста ближнего.

Попробую заснуть. Пусть твое утро будет добрым, где бы ты ни был.

Береги себя и до встречи.

21

Здравствуй, дорогой Э.!

Это ты. Тот самый сосед из дома напротив, ночами усердно что-то отстукивающий на печатной машинке. Я тебя увидела, ты меня вроде нет. Не решилась подойти. Что скажу? Здравствуй, меня звать Фейга, а тебя, кажется, на букву «Э», рада видеть на берегу Синего моря, вот, держи письма, что писала тебе.

Чтобы сказать все это (мягко говоря, странное), мне нужно было выбежать из дома с руками, испачканными томатной пастой, – я готовила котлеты из булгура, когда увидела тебя в окно. У меня были взъерошены волосы (не успела уложить после душа), а на лице – маска из жирного йогурта. Ты точно потерял бы дар речи.

Сомнения перебивают голос сердца. «Это не он, Фейга! Опять напридумывала! Имя его начинается на “В”, навстречу к тебе он не шел и твоих писем прочесть не сможет, он владеет только, предположим, португальским».

Сердце не отходит в сторону, парирует. «Фейга, не слушай сомнения! Хватит! Наверняка и он не решается подойти. Но обязательно сделает это, если не завтра, так послезавтра. Сила притяжения не даст ему покоя. Так зачем же откладывать встречу? Открой двери, выйди на берег».

Я жарила котлеты, дорогой Э., и улыбалась, слушая, как сражаются два голоса – сознания и сердца.

Внутреннюю дискуссию прервала Яхмур, подбежавшая к плите с книгой. «Фейга, послушай, какие красивые слова я вычитала: “Счастье найдет тебя, где бы ты ни была…”» Она продолжала читать, но я уже ничего не слышала. Эти строки пришли ко мне неспроста.

Сомнения вновь заверещали. «Очередное совпадение, детка, хватит наводить на все философию. Выдохни и займись котлетами!» Сердце улыбалось: «Ты же знаешь, что случайностей не существует, да и совпадений тоже. Они закономерны. У всего, что происходит, в том числе и сейчас, есть причина. Пришло время ее узнать. Пусть путь к новому счастью начинается с маленьких шагов – ничего страшного, малые достижения со временем перерастают в большие». Не успеваю я принять решение, как… Его принимают за меня.

Не верю своим ушам, дорогой Э. Что я слышу! Шестнадцатая соната до мажор! Доносится со стороны маяка, нашего любимого Моцарта, хранившего молчание. Он снова звучит. Он вернулся.

Мы рядом, Э.

Они

Чтобы быть счастливым, нужно постоянно стремиться к этому счастью и понимать его. Оно зависит не от обстоятельств, а от себя.

Лев Толстой

В то, что в мире существует нечто большее, чем мы, и это придает ему смысл, дает нам силы к чему-то стремиться и смирение, для того чтобы начинать все сначала?

Да, в это я верю.

В этом кроется источник красоты, искусства, любви и добра. Это для меня и есть Бог.

Это для меня и есть жизнь. Это то, во что я верю.

Сара Уинман

Когда-то, во времена острой нехватки надежды, я собиралась отправить самой себе письмо с историей о счастье. Так этого и не сделала. Но мне хочется, чтобы похожее письмо было написано и отправлено – пусть его получит тот, кто в нем нуждается.

Если отчаявшийся человек сам не захочет встать на ноги, никто его не поднимет. Но я убеждена, что доброе слово может дать силы, вдохновить. Положу письмо в прозрачную бутылку, крепко закупорю, брошу в Синее море. Рано или поздно его прочтут – море всегда возвращает то, что ему не принадлежит, берегу.

Лучшего способа доставки я не вижу – на почте без адреса получателя не примут, в загруженном потоке Интернета затеряется, да и тепла в нем не будет. Слово должно прикоснуться к читателю – почерком, чернилами, запахом бумаги.

В грусти человек ищет встречи с морем. Когда письмо принесет к берегу, его найдет и прочтет тот, кому оно нужнее. Поэтому пишу на английском, им владеет большинство людей на планете.

Мы встретились. Я встретилась с мужчиной, к которому так долго шла. И он шел мне навстречу. Два разных пути слились в один на берегу Синего моря. Встретились и пятый год продолжаем путь вместе. Растим Дениз. Назвали дочь в честь моря, ведь оно нас соединило.

Верила в нашу встречу с того дня, когда все потеряла. Верила, что на каком-то отрезке нового пути меня ждет человек, в котором увижу себя. Но встреча произойдет не сразу – сначала нужно пройти через чувства одиночества, брошенности, ощущение конца. Чтобы повстречаться с собой.

Тихий голос говорил мне: «Фейга, тебя ждет место, куда стоит наконец дойти». Он поднимал меня и показывал дорогу к дому, в котором я должна была навести порядок.

Обычно мы ищем дом снаружи, в городах, странах. И на самом деле, чтобы добраться до него, нужно отправиться в путешествие. В себя. Поиск приведет туда, где всегда хорошо. Если во внутреннем доме спокойно, светло, уютно, тогда и во внешнем мире наступает гармония.

Однажды Яхмур спросила меня: «Что главное в жизни?» Я непроизвольно ответила: «Верить». Вера – это человеческая сила. Движение возможно и без нее, но оно будет лишено смысла.

Вера живет одновременно во мне и как бы отдельно, будто не умещается в границах физического тела. Может, вера и есть душа человека?

Были дни, когда я ни во что не верила, все мои стремления казались мне нелепыми фантазиями, не имеющими связи с действительностью. Мне советовали спуститься на землю, жить реальностью. Пробовала. Не получалось идти дорогой, которая мне чужда. Но даже в эти дни во мне не угасала вера в то, что достигну мечты.

В каждом из нас есть частичка моря, у каждого из нас – свой кусочек берега, который непременно найдем. К сожалению или к счастью, карты с отметкой не существует, и нужный берег можно отыскать только по собственным ощущениям. На пути встретится немало людей, которые осмеют наш поиск. Важно продолжать идти вопреки всему.

Я верила, что наступит день, когда встречу человека, с которым мы вместе будем делать мир лучше, ухаживать за садом, вырастим детей.

У Руми есть слова: «Где-то между добром и злом есть сад. Я жду тебя там». Впервые прочитав их, я решила, что речь о неземном, которое откроется после жизни. Ошибалась. Внутри каждого из нас, между добром и злом, – дом с красивым садом, где живем мы, и живут те, кто нам близок. Там мы бессмертны.

Человек находится в постоянном процессе самопознания, работы над собой. Колодец, который, сколько ни заполняй, все равно будет наполовину. Главное – любить. Самое важное умение, без которого остальное теряет ценность.

Я люблю по утрам раздвигать шторы на кухне, впускать побольше солнца, и готовить завтрак семье. Я люблю гулять с Дениз по линии Синего моря, временами оглядываясь на дорогу, – вот-вот вернется домой наш папа. Я люблю, когда мы вместе преодолеваем сложности, каждый день учимся быть семьей, уступать, слышать друг друга, идти на компромиссы. Я люблю, когда мы ездим в нашу кондитерскую «Чимназ», названную в честь дорогого нам человека.

Я люблю, когда мы с Э. проводим дни в разных городах, а потом, встречаясь, жадно делимся маленькими открытиями. Я люблю, когда мы втроем сидим на лавке перед домом, рассматривая лунную дорожку на ночной глади Синего моря и ни о чем не думая. Не мучимся мыслями о прошлом или будущем – мы есть в этом мгновении, и нам хорошо.

Я люблю встречаться с любимыми людьми. Ездим в Конью, где Хандан учит Яхмур собирать фисташки, читаем с Нури новый перевод Руми, гуляем с подросшим псом Беязом вокруг платанов, пьем чай с Барышем за просмотром его нового короткометражного фильма, наведываемся в магазин кукол Марьям, подолгу обнимаемся с ней и ее мужем Дмитрием. Эти люди – часть нас.

Человеку нужен человек. Можно бесконечно долго говорить о том, как красиво, возвышенно и наполнено уединение, но оно бессмысленно, если из него некуда вернуться. Без людей жизнь теряет краски.

Наше бессмертие в том, что мы оставляем после себя. Кто-то оставляет музыку, вдохновляющую людей, кто-то – отважного сына, спасшего детей на войне, кто-то – добрую книгу, побуждающую не отчаиваться, кто-то – чуткую дочь, помогающую бездомным животным, а кто-то – письмо в бутылке. «Не ищите после смерти могилу в земле, ищите ее в сердцах просвещенных людей», – все тот же Руми.

Жизнь ведет к тому, что сделает нас лучше, крепче, счастливее. Ведет порою странными, болезненными путями, но, пройдя их, понимаешь, что ничего просто так не бывает. Каждое мгновение имеет силу, приближая нас к той самой картинке счастья, которую мы выбрали.

Человек живет в вечном выборе и, бывает, может предпочесть то, что приведет не туда или не к тому. Важно не изменять голосу сердца. Верный путь тот, где есть любовь.

С давних времен люди гадают о дне наступления конца света, боятся, что землю накроет горячей волной, а солнце потухнет. Но намного страшнее, когда конец света наступает внутри человека. Когда любовь покидает мысли, чувства, поступки. Вместо нее приходят эгоизм, страхи, недовольство.

На последнем вздохе человека единственное, что будет иметь значение, – любовь, которой он поделился.

Примечания

1

Симит – бублик в кунжутной обсыпке.

2

Садж – вогнутая сковорода без бортов.

3

Гилавар – южный ветер.

4

Шекербура – восточная выпечка из теста, орехов и сахара.

5

Гейчай – азербайджанский город, знаменитый сладким сортом граната.

6

Баджы – сестра (азерб.).

7

Маштаги – поселок Абшеронского полуострова.

8

Юхаяйан – деревянная круглая доска на невысоких ножках для раскатывания теста.

9

Охлов – обоюдоострая скалка.

10

Тендир-чорек – вид тонкого хлеба, приготовленного в печи-тендире.

11

Ногул – аморфный сахар c пряностями в форме бугристых комков.

12

Хар-тут – сорт шелковицы с плодами крупного размера, более сочными, темно-красного цвета.

13

Кир – растопленный асфальт.

14

Уста (турец.) – мастер.

15

Буглама – блюдо восточной кухни из баранины, овощей, зелени и небольшого количества жидкости.

16

Кеманча – струнный смычковый музыкальный инструмент Востока.

17

Стихи иранской поэтессы Форуг Фаррохзад в переводе Н. Ворнель.

18

Канон – многострунный щипковый инструмент.

19

Левенги – азербайджанская начинка для курицы и рыбы из грецких орехов, репчатого лука и специй. Часто так называют все блюдо, в состав которого входит эта начинка.

20

Лавашана – тонкая пастила из алычи или кизила.

21

Кюлефиренги – высокая железная беседка с видом на море.

22

Далан – переулок (азерб.).

23

Нене – бабушка (азерб.).

24

Кибла – направление в сторону священной Каабы в г. Мекке в Аравии, соблюдаемое мусульманами во время совершения молитв.

25

Довга – азербайджанский кисломолочный суп из зелени, риса, йогурта и нута.

26

Игид – храбрый (азерб.).

27

Чылдыг – легкое прижигание активных точек на теле для снятия испуга.

28

Алабаш – так на Абшероне называли «ПАЗ-672», автобус малого класса, производившийся Павловским автобусным заводом.

29

Келагаи – азербайджанский шелковый платок.

30

Дуа – молитва (араб.).

31

Кюкю – запеканка из яиц и зелени.

32

«Златовласая невеста» – народная азербайджанская песня (азерб.).

33

«Слава Аллаху» (араб.).

34

Гала – древний поселок Абшеронского полуострова.

35

«Да упокоит Аллах его душу!» (азерб.).

36

Баяты – лирический жанр устного народного творчества.

37

Хонча – атрибут праздника Новруз, украшенный поднос с угощениями.

38

Семени – атрибут праздника Новруз в виде проросшей пшеницы, олицетворяющей зарождение жизни.

39

Медресе – мусульманское учебное заведение, выполняющее роль средней школы и духовной семинарии.

40

Армуду – грушевидный стаканчик для чая.

41

Хузур – покой (араб.).

42

Кюнефе – десерт родом из южной области Турции. В составе – кадаиф (тесто в виде вермишели), творожный сыр, сливочное масло и сахар.

43

Лавсония – высокий кустарник. Когда лавсония зацветает, собирают ее листья, высушивают и изготавливают из них хну.

44

Гезлеме – восточная лепешка с начинкой.

45

Гюлаб – розовая вода, продукт дистилляции розовых лепестков.

46

Кята – восточная выпечка с начинкой из сливочного масла, сахара и муки.

47

Жди от другого того, что сам сделал другому (лат.).

Content

Эльчин Сафарли
Я хочу домой

Он

Она

Они

Примечания